# Хранитель пограничной крепости

Ольга Голотвина

О чем должен думать беглый раб и разбойник, если его приняли за знатного господина из Клана Сокола и торжественно преподнесли ему власть над пограничной крепостью?

Правильно. О том, куда бы удрать, пока не раскрылась ошибка.

Но как бежать, если под стенами уже встала вражеская армия, а защитники крепости смотрят на тебя как на единственную надежду? Хочешь не хочешь, приходится иметь дело и с вражеским войском, и с чудовищными Подгорными Тварями, и с могущественным чародейством… и с законами, придуманными людьми…

> Посвящается Юле Холодковой, у которой Айрунги Журавлиный Крик обучался основам алхимии, а также моему сыну Андрею, который недолгое время был военным советником при дворе Нуртора Черной Скалы.

## (290 год Железных Времен)

> «Из всех преступлений, которые знает Великий Грайан, самыми мерзостными, тяжкими и непростительными закон называет государственную измену и самовольное причисление себя к Детям Клана. Преступник, чья вина доказана, должен быть либо заживо сварен в котле с кипящей водой, либо брошен в яму с голодными псами. Тело казненного не предается честному погребальному костру».

> Кодекс законов Великого Грайана, свиток третий.

> Составил Санфир Ясная Память из Клана Лебедя, Ветвь Белого Пера.

> 11-й год от начала Железных Времен.

### 1

Животные более чутки к опасности, чем люди. Человека может обмануть покой жаркого солнечного дня, полного запаха разогретой на солнце сосновой коры и хвои. Человека может заворожить ровное гудение ветра в вершинах сосен. Человеку может отвести глаза картина безобидного песчаного обрыва, изрытого небольшими пещерками и прошитого наверху корнями сосен.

Но зверя не проведешь. И пусть широкая полоса влажного песка призывно стелется к реке от подножия обрыва – на полосе этой, просто созданной для водопоя, нет ни одного отпечатка копыта, ни одного следа волчьей или рысьей лапы.

И не потому, что острый нюх лесных жителей уловил бы запах впитавшейся в песок крови. Жизнь леса полна мелких трагедий, все время кто-нибудь гибнет, чтобы жили другие. Нет, не поэтому разбежалось прочь зверье из приречной полосы. И не потому птицы не вплетают свои голоса в песню сосновых ветвей. И не потому смолкли, затаились кузнечики – хотя им-то, крохотным, чего бояться?

Лес замер, замкнулся, ощутив присутствие чего-то опасного и очень чужого, что по-хозяйски расположилось неподалеку от берега. Не просто смерть поджидала здесь добычу – смерть незнакомая, непонятная, появившаяся неизвестно откуда и от этого вдвойне страшная.

Над обрывом незримой волчицей уселась тревога, подняла к небу острую морду, надрывно завыла.

Но не всем людям дано слышать этот беззвучный вой. Поэтому двое из троих спутников, бредущих по песчаной полосе вдоль воды, испытывали лишь усталость и раздражение.

Но идущий впереди коренастый бородач со шрамом на лбу держался более настороженно, чем его спутники. Бородачу довелось крепко хлебнуть лесной жизни, жизни затравленного зверя, это сделало его более восприимчивым к неслышному голосу близкой беды. И теперь он хмуро озирался по сторонам, сам не понимая, что именно не дает ему покоя.

– Места тут… нехорошие… – осторожно сказал он наконец. – Недобрые места… Чего-то здесь не хватает…

– Здесь что-то лишнее, – уныло поправил его идущий следом парень с густыми каштановыми волосами. – Мы здесь лишние… Нет, правда, Коряга, чего мы здесь таскаемся, муравья в густой траве отлавливаем? Может, махнуть в Анмир, а? По кабакам пошляемся, послушаем, что там люди болтают… Вдруг да повезет – что-нибудь узнаем!

– Не лезь в шибко умные, Орешек! – прикрикнул на него бородач. – В Анмир Матерый тоже людей отправил, а наше дело – здешние места проверить. А места здесь скверные. Пусто, тревожно… белок – и тех нет.

– И хорошо, что нет, – вздохнул Орешек. – А то бы они передохли со смеху, на нас глядя. Топаем как дураки, сами не зная куда, отдохнуть и то не присядем.

– Ладно, привал, – неохотно кивнул бородач и уселся под песчаным обрывом. Орешек с наслаждением плюхнулся рядом.

Третий путник – темный, мрачный, жилистый – опустился на песок с видом человека, которому все равно, отдыхать или идти дальше. Он обхватил колени руками и устремил взгляд на противоположный берег, глубоко уйдя в какую-то безрадостную думу.

Орешек с ленивым интересом сощурил глаза на серую гладь воды.

– И с чего такую смирную реку назвали Бешеной?

– А ты бы на нее ниже по течению посмотрел, за Анмиром, – снисходительно объяснил Коряга. – Она от притоков силы набирается, а русло там узкое, каменное. Вот река и скачет…

– А что это мы все берегом да берегом плетемся? Может, эти душегубы где-нибудь в чаще лагерем стоят?

– Сразу видно, что ты в городе рос… В лесу любая тварь к воде тянется. Проверим для начала речные берега.

– Ясно… А что мы с ними делать будем, с душегубами, когда отыщем?

– Постараемся, чтобы они с нами ничего не сделали. Ты видел, во что они превращают трупы тех, кто к ним в руки попадает? Топорами, гады, работают! Правильно, что Матерый не хочет таких соседей под боком терпеть.

– Да откуда они взялись? Беглые рабы?

– Вряд ли, – низким, хриплым голосом вступил в разговор третий путник. Коряга и Орешек тут же замолчали и уважительно к нему обернулись. – Я видел тела жертв. Действовала не только невероятно сильная, но и очень умелая, точная рука. Рабу так не наловчиться, разве что лесорубу на лесосеке. Впрочем, тут есть загадки и посложнее…

Мрачный человек замолчал, внезапно утратив интерес к разговору. Его собеседники почтительно ожидали продолжения, затем самый молодой из них не выдержал:

– Какие загадки, Аунк?

Аунк, оторвавшись от своих мыслей, поднял на него ледяные серые глаза.

– Ну, например: зачем убийцам крошить тело человека, который убит с первого удара? А я ручаюсь, что с первого…

Ручательство было принято с полным доверием: Аунк знал о колющем и рубящем оружии решительно все и немножко сверх того.

– Это что же, – потрясенно спросил Коряга, – они так озверели, что рассудок потеряли и по мертвецу топорами молотили?

– Не похоже, – покачал головой Аунк. – Удары точные, расчетливые. Кто-то разделывал тело, как мясник – свиную тушу. – Аунк на миг замялся. – Да, мне показалось, что кто-то разрубал мясо для еды. Тем более что некоторых кусков не хватало.

Орешка замутило, а Коряга непонимающе спросил:

– Это зверь, что ли?

– Вот именно, медведь с топором! – насмешливо отозвался Аунк.

Никому другому Коряга не простил бы издевки. Но с Аунком опасался спорить даже Матерый, свирепый главарь разбойничьей шайки. Поэтому Коряга позволил себе лишь злой выпад, спрятанный под завесой почтительности:

– Ну, какое бы там ни было страшилище, тебе бояться нечего. Тебе ведь еще долго жить, аж два месяца, сам говорил…

– Семьдесят четыре дня, – невозмутимо поправил его Аунк.

– А тошно, небось, знать, когда помрешь! – с притворным сочувствием вздохнул Коряга, стараясь побольнее уколоть противника.

Но он имел дело с опытным фехтовальщиком. Аунк и бровью не повел.

– Нет, почему же? – спокойно отпарировал он. – По-моему, куда хуже не знать дня своей смерти. Бродишь себе по земле, посапываешь в две дырки… а может, тебе не суждено дожить до завтрашнего утра.

– Хватит рассиживаться! – обиделся Коряга. – А ну, вставайте оба, пошли дальше!

И поднялся первым, отряхивая с одежды песок.

Тут-то и оборвалась туго натянутая ниточка злого ожидания, тут-то и показала себя недобрая чужая сила, в страхе перед которой замер лес.

В одной из вырытых в обрыве пещерок коротко прошуршал песок, из отверстия прянуло что-то длинное, гибкое, упруго и резко взметнулось над жертвой, с тупым хряском обрушилось наискось вниз…

Тело Коряги беспомощно осело, заливая песок сильной струей крови. Отрубленная бородатая голова покатилась к воде Аунк и Орешек вскочили, выхватили мечи одинаковым движением – точным, быстрым, красивым. Два человека, такие разные, стали вдруг похожи: та же боевая стойка, тот же зоркий взгляд без тени страха…

Из пещерки высовывалась, как сначала показалось людям, змея с непропорционально большой головой. На голове серо тускнел острый гребень, который сбегал с затылка на лоб и выдавался вперед и вниз длинным клином. Вокруг гребня поблескивали маленькие глазки – издали было и не сосчитать, сколько их.

Чудище подалось вперед, и стало ясно, что это не змея, а тварь с невероятно длинной – локтя в три – и очень гибкой шеей. За шеей на свет показалось длинное членистое тело на четырех парах лап.

Гигантская грязно-бурая «гусеница» соскользнула вниз головой по склону на песок и застыла, не понимая, почему жертва не бросается наутек. Тварь любила догонять и бить в спину.

На этот раз никто не собирался доставлять ей такое удовольствие.

– Какой гребень-то острый! – хладнокровно сказал Аунк, словно разглядывая чудовище сквозь решетку клетки. – Вот это и есть топор, который мы искали.

– Вижу, – отозвался Орешек, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Поздравляю с находочкой, можешь взять ее себе. Там еще две выглядывают…

– Где?.. А, вижу! Молодец, ученик! И четвертая высовывается…

Сердито фыркнув, первая «гусеница» ринулась в бой. Остальные уже спешили ей на помощь.

– Та, что ближе, – моя! – бросил Аунк и встретил метнувшееся к нему лезвие гребня точным, аккуратным выпадом. Меч встретился с шеей, но не обрубил ее. Гибкая «змея» лишь прогнулась, крутанула головой, огибая клинок, и вновь взмыла для удара.

– На шее – прочная чешуя! – громко предупредил ученика Аунк. – Попробуй бить по глазам!

– А на лапах – когти! – крикнул в ответ Орешек, которого теснило к реке чудовище, шагавшее на трех парах лап и угрожающе поднявшее в воздух четвертую, переднюю, с широкими, как лопаты, ступнями.

Аунк уже рубился с тремя противниками одновременно. Это был красивый бой! Ловкое тренированное тело легко уклонялось от ударов смертоносных гребней, а стремительный клинок создал между своим хозяином и хищниками непробиваемую завесу.

Гребни-топоры мельтешили, мешая друг другу, и это подсказало бойцу дерзкую мысль. Улучив момент, когда чудовища сгрудились, стараясь добраться до человека, Аунк оттолкнулся от земли и кувырком перелетел через шею крайней твари. Такой прыжок привел бы в восторг любого бродячего циркача. Глухо фыркая, две «гусеницы» ринулись на врага прямо через тело своей третьей товарки, в спешке опрокинули, повалили ее. Аунк упал на землю, чтобы избежать рубящих ударов, перекатился вплотную к третьей твари, которая еще не успела подняться, и всадил клинок в ее светло-желтое тугое брюхо. Из раны выступила густая белая жидкость. Раненая «гусеница» издала резкое предсмертное шипение, которое привело в замешательство остальных хищников. Аунк, успевший вскочить на ноги, почувствовал, что враг дрогнул, и перешел в бешеную контратаку.

Тем временем Орешек не без успеха следовал совету учителя: ему удалось повредить «гусенице» три глаза.

Тварь злобно шипела, мотала длинной шеей, но не отступала. Однако молодой боец заметил, что удары врага становятся неточными, и рискнул на смелый маневр. Пригнувшись, Орешек скользнул вперед, прямо под угрожающе вскинутую пару лап. Вслед ему устремился гребень-топор, задел спину, разрезал куртку, но Орешек не получил ни царапины. Монстр тяжело рухнул на передние лапы, чтобы раздавить наглеца. Но Орешек и не собирался сидеть у врага под брюхом. Вывернувшись сбоку, он задом наперед вскочил на спину твари и беспорядочно, как попало, стал вонзать меч в упругую шкуру. Он колол и колол, не поняв даже, какой из ударов оказался смертельным для «гусеницы».

Поняв, что тратит время на мертвого противника, Орешек спрыгнул с обмякшей твари и ринулся на помощь Аунку, который выбивал грозную щелкающую мелодию на гребнях двух оставшихся в живых монстров.

Под удвоенным напором хищники отступили к песчаному берегу. Люди не стали их преследовать, пользуясь короткой передышкой. Но и чудовища не обратились в бегство – замерев, следили они за добычей.

– Может, в реку уйдем? – предложил Орешек, не сводя глаз с «гусениц». – Я умею плавать.

– А если они тоже умеют? В воде мечом не помашешь. Твоя гадина тебя как раз к реке и теснила…

Договорить Аунк не успел. Из пещерок в склоне вынырнули еще две твари и заспешили к полю боя. Они были гораздо мельче своих собратьев, с более короткой шеей и тупым коротким гребнем.

Люди вскинули мечи, ожидая атаки. Мелкие твари юрко заскользили вокруг, держась на безопасном расстоянии и наклонив к противнику головы с тупыми гребнями, которые, как теперь можно было разглядеть, были усеяны небольшими дырочками. Из этих дырочек ударили тонкие сильные струйки зеленой вонючей жидкости. Попадая на одежду и кожу, струйки застывали, превращаясь в нити очень прочной паутины.

Аунк и Орешек яростно сдирали с себя клочья паутины, рубили их мечами. Отвращение перешло в отчаяние, когда люди поняли, что освободиться не удастся. Шустрые мелкие «гусеницы» продолжали обстрел, снуя вокруг, и вскоре люди бессильно валялись на песке, надежно спутанные по рукам и ногам.

Приободрившиеся крупные твари вскинули свои «топоры» и не спеша, трусцой двинулись к беспомощной добыче.

– Что, учитель, – непослушными губами шепнул Орешек, – нас, похоже, сейчас жрать будут?

Аунк не ответил. Кажется, он даже не услышал вопроса. Лицо его посерело, глаза стали жесткими и сосредоточенными. Негромко, но четко произнес он короткую фразу на языке, которого Орешек ни разу не слышал.

И тут Орешку стало еще страшнее. Ни черточки не изменилось в лице учителя, но парень был готов поклясться, что рядом на песке лежит не Аунк, а кто-то другой, более опасный, чем приближающиеся твари.

Аунк резко напряг мышцы, разорвал зеленую паутину и вскочил на ноги. Нет, не вскочил – взлетел, еще в полете нанеся первый удар ближайшей «гусенице». Удар был так тяжел и ужасен, что перерубил прочную шею, но и сталь не выдержала – меч переломился. Не помедлив ни мгновения, Аунк отшвырнул обломок клинка, подхватил с песка голову «гусеницы» с острым гребнем и с этим «оружием» ринулся на второго врага.

Орешек забыл о стискивающих его тенетах – настолько невероятное и захватывающее зрелище мелькало перед ним. Именно мелькало – глаз с трудом успевал следить за стремительными движениями Аунка. Орешек понял лишь, что его учитель опрокинул «гусеницу», выдрав ей при этом лапу, перевернул чудовище на спину и острым краем гребня рассек живот. Бросив издыхающего врага, он накинулся на мелких тварей и буквально размазал, растер их по песку.

Это была не схватка, это было жестокое, беспощадное избиение, и все здесь было слишком, все чересчур: быстрота, с которой Аунк настиг жертву, мощь, с которой повалил он чудище, ярость, с которой расправлялся он с «гусеницами».

Боги положили предел человеческой силе и ловкости, но тот, кто называл себя Аунком, только что на глазах Орешка шагнул за этот предел!

Схватка закончилась молниеносно. Над Орешком склонилось неузнаваемое лицо – серое, измученное, покрытое бисеринками пота.

Человек, который только что ураганом смел стаю чудовищ, дрожащими руками поднял обломок меча и неуклюже стал резать им паутину. Не сразу удалось ему освободить руки Орешка.

– Дальше ты сам, – пробормотал Аунк и рухнул на песок.

Орешек отдирал со своего меча клочья паутины, опасливо посматривая на Аунка. На языке нетерпеливо приплясывало не меньше десятка вопросов, но парень усилием воли приказал себе заткнуться.

– Проверь пещеры! – донесся до него хриплый, затрудненный, но властный голос. Орешек негромко выругался и послушно полез по склону наверх.

Пещерки, хвала богам, оказались неглубокими, без разветвлений. Парень с отвращением обнаружил, что они были выстланы осколками крупных полупереваренных костей – возможно, и человеческих…

Спустившись к реке, он увидел, что Аунк спит. Лицо учителя было таким усталым и обескровленным, что Орешек не стал его будить и со вздохом поплелся собирать валежник, чтобы сложить погребальный костер для злосчастного Коряги.

Позже, когда был отдан печальный долг погибшему, учитель и ученик сидели у воды и спорили, взять ли с собой для доказательства голову одной из тварей или хватит гребня-топора.

А доказательство было необходимо – на слово им вряд ли кто-нибудь поверил бы (хотя, возможно, Аунка и не осмелились бы в глаза обвинить во лжи). Ведь существа, с которыми только что шел бой, не принадлежали к Миру Людей, а были чужаками, заявившимися из загадочного Подгорного Мира. Даже Подгорные Охотники – немногочисленные лихие парни, знающие дорогу в те опасные края, – не могли похвастаться, что им известны все обитающие там твари.

Аунк пытался запихать гребень-топор в свой дорожный мешок, когда Орешек набрался смелости заговорить о последних мгновениях боя.

Голос Аунка стал суровым:

– Я открыл тебе много тайн, но эту, самую опасную, хотел приберечь до последних дней моей жизни… ты знаешь, мне осталось жить семьдесят четыре дня.

Орешек искоса бросил взгляд на осунувшееся, землисто-серое лицо учителя. Тонкая кожа так обтянула острые скулы, что, казалось, вот-вот порвется.

– Но я знаю, что ты будешь мучиться неизвестностью, ты ведь любопытен, как сорока. Что ж, слушай: ты сам не знаешь, какое тайное умение носишь в себе…

Душа Орешка сладко заныла в предчувствии чего-то необычного, жутковатого, но невероятно притягательного.

– Человек – ленивое животное, – серьезно и строго продолжил Аунк. – Он понемногу пользуется тем, что дали ему боги. А я научу тебя сразу выплескивать то, что скрыто в тебе. Силу, ловкость, зоркость…

– Ты забыл про ум.

– Про твой-то ум не грех и забыть… Молчи и слушай. Прошлым летом я заставлял тебя подолгу смотреть на лезвие меча, сверкающее на солнце. Ты еще скулил: мол, голова кружится… Так вот: я вводил тебя в особое состояние между сном, бодрствованием и смертью… Молчи, я сказал! Ты этого не помнишь и помнить не можешь. В этом колдовском сне ты заучил одну фразу… нет, не ту, что сегодня услышал от меня. Этот набор слов у каждого свой, неповторимый. Вот эта фраза, прочти ее – только, во имя Хозяйки Зла, не вслух!

Взгляд юноши заскользил за тонкой палочкой, которая выводила на песке буквы.

– Аунк, но это же бред!

– Конечно, бред! Эту фразу ты никогда не скажешь случайно. И никто не произнесет ее при тебе. К тому же бессмыслица легче запоминается. – Аунк тщательно взрыхлил палочкой песок, уничтожая надпись. – Эти слова – ключ. Они откроют в твоей душе потайную дверку и выпустят наружу демона. Ты станешь смертью. Ненадолго, ведь боги дают такие подарки лишь на краткий срок. Но за это время ты успеешь выстелить землю вокруг себя трупами. Потом тебе будет очень плохо – за все приходится расплачиваться…

Голос Аунка зазвенел, как клинок в бою:

– Ученик, заклинаю тебя Последним Костром: произноси эти страшные слова лишь тогда, когда выхода нет и смерть вот-вот догонит и прыгнет на плечи… нет, когда она уже сидит на плечах! И никогда – слышишь, никогда! – не пользуйся этим даром в честном поединке, даже если враг явно сильнее, а на кон поставлена жизнь. Иначе я тебя из Бездны прокляну.

Помолчав, учитель взвесил на руке гребень-топор и уточнил:

– Ну… во всяком случае, если твоим противником будет человек.

### 2

За раскрытой настежь дверью враждебно дышала ледяная темнота.

Плечистый чернобородый человек, набычившись, глядел через порог во тьму. Он не верил своим глазам. Происходящее казалось тягостным и нелепым сном. Не такой встречи он вправе был ожидать!

Не поднялась в замке суматоха, не забегали слуги с факелами, не придержал стремя сам Хранитель замка, чтобы помочь сойти с седла дорогому гостю, окруженному свитой.

Нет, ворота распахнулись быстро, а узкий подъемный мостик был даже заранее опущен, как будто ночной приезд не был неожиданностью. Услужливые проворные тени приняли и увели лошадей – но тихо, без радостной суеты, словно в замок стягивались заговорщики, а не пожаловал Нуртор Черная Скала, король Силурана.

И эта башня с черным проемом распахнутой настежь двери!

И этот согнувшийся в поклоне седой слуга вместо Хранителя замка!

– Где Айрунги? – рявкнул король. – Почему не разбудили своего господина, ленивые твари? Почему не сказали ему, что прибыл государь?!

Казалось, даже голова вепря, вышитая на его камзоле, ощерилась грознее, чем обычно.

– Хозяин не спит, – очень почтительно, но без тени страха ответил слуга. – Почти каждую ночь у него бывают гости – и порой даже более могущественные, чем король… ужасные гости… – Голос слуги дрогнул. – Впрочем, мой господин готов к встрече с любым, кто прибудет в замок. Но если прибывший хочет, чтобы от его разговора с магом была польза, он должен сам войти к моему хозяину – и обязательно один!

Из-за спины опешившего короля возник статный белокурый человек в нарядном камзоле.

– Не слишком ли много чести для твоего хозяина? – насмешливо и гневно спросил он. – Ох, распустил колдун слуг, раз они в присутствии короля смеют так языком махать!

– Я говорю то, что мне приказано говорить, – спокойно поклонился старик. – И пусть государь не беспокоится о свите: о ней позаботятся…

Король хмуро и сосредоточенно размышлял, поглядывая на темный дверной проем. Створки дверей были похожи на челюсти капкана.

Белокурый спутник короля украдкой бросил на Нуртора удивленный взгляд. Зная нрав своего повелителя, он ожидал куда более бурного развития событий. Король давно уже должен был рассвирепеть и приказать, чтобы дерзкого колдуна вытащили за бороду во двор. Да и для языкастого слуги нашлось бы подходящее наказание.

А государь стоит и раздумывает – занятие не совсем привычное для любого из Вепрей, а уж для Нуртора и подавно…

– Ладно, – сказал вдруг король мирным голосом. – Попробую играть по правилам, которые предлагает этот маг. Но горе ему, если все окажется глупой комедией!

– Государь! – встревожился белокурый щеголь. – Ты не можешь пойти один в это проклятое логово!..

– Это не логово, Аудан, – отозвался король чуть потеплевшим голосом. – Это замок, где мы с тобой частенько бывали в юности.

– Тогда он был в руках благородного, честного и надежного Хранителя! – вздохнул Аудан. – Человека, смерть которого была для меня таким же горем, как и для моего государя! И мне больно думать, что в замок этот вполз подозрительный и опасный колдун, который явился неизвестно откуда и заморочил всех при дворе своим длинным грайанским языком… ничего, кстати, еще не сделав. И теперь это – логово!

– Выходит, я по глупости позволяю разным проходимцам селиться в замках, принадлежащих короне? – рявкнул, багровея, Нуртор. – Здесь кто-то смеет поучать короля?! Не забывайся, Аудан! Ты, конечно, Правая Рука, но запомни: чтобы указывать мне, сначала тебе придется спихнуть меня с трона и плюхнуть на этот трон свою собственную задницу!

Белокурый придворный склонил голову в знак покорности, но вообще-то принял выволочку невозмутимо: ему было не привыкать. Тяжелый нрав Нуртора Черной Скалы вошел в поговорку. И лишь один человек в Силуране мог сохранять хладнокровие рядом с разгневанным государем. Более того, Аудан Гибкий Лук из Рода Риавар был единственным, кто осмеливался высказывать свое мнение и даже спорить с королем, упрямым и своенравным, как и любой Сын Клана Вепря. Воспитанный вместе с Нуртором, игравший и дравшийся с ним в детстве, Аудан мог бы, пожалуй, считаться даже другом короля, если допустить, что Нуртор вообще мог бы быть кому-нибудь другом…

Выждав, когда утихнет гневный рев, Аудан спросил вкрадчиво:

– Могу ли я хотя бы нести факел, чтобы осветить дорогу моему повелителю?

– Путь государю, – почтительно вмешался слуга, – озарит иной свет. Не жалкий факел в человеческих руках… пусть даже в руках столь достойных, – поспешил он поклониться возмущенному Аудану, – а огни, что загораются лишь для тех, кто не таит в душе страха… а отвага Вепрей известна всем!

Это были именно те слова, которые могли подтолкнуть колеблющегося короля.

– Ждите меня здесь! – властно бросил он и перешагнул черный порог.

И тут же по обе стороны длинного коридора сами собой вспыхнули свечи в высоких бронзовых шандалах.

За спиной раздались изумленные и испуганные голоса. Свита тревожилась за государя, но никто, даже Аудан, не рискнул нарушить прямой приказ Вепря. Это означало бы подписать самому себе смертный приговор.

На миг король остановился, свирепо засопел – и решительно двинулся по коридору.

* * *

С раздражением и недоверием оглядел Нуртор сводчатый зал, освещенный лишь пламенем большого очага. По стенам, задрапированным тяжелыми тканями, ползали бесформенные тени. Кое-где из драпировок, как из засады, выглядывали полки, с которых на короля пялились траченные молью звериные чучела. На широком столе тихо светились странной формы стеклянные сосуды и тускло поблескивали непонятные железяки, похожие на орудия пыток.

Мертвые черные светильники, на цепочках спускавшиеся с потолка, походили на злобных птиц, парящих в полумраке. Нуртору хотелось взмахом руки отогнать их прочь.

Король помнил этот зал иным. Помнил веселую пляску факельных огней, стол, уставленный яствами, суетящихся слуг; помнил ленивых и ласковых собак, развалившихся под ногами гостей; голоса бродячих певцов, тонущие в хохоте и криках пирующих.

Хорошо было здесь при жизни прежнего Хранителя замка. Весело, тепло… да, именно тепло! Не пробирал вошедшего ледяной холод вдоль позвоночника, не глядели недобро узкие окна, как враждебно сощуренные глаза… огонь в очаге не напоминал о погребальном костре… не заползал во все углы странный, едкий, ни на что не похожий запах, мерзость какая-то…

Единственное, что осталось в зале от прежнего убранства, – это пышные драпировки по стенам. Но сейчас даже эти тряпки топорщились такими безобразными складками, что наводили на мысли о скрывающихся за ними убийцах и тайных соглядатаях.

Виновником перемен был высокий старик в темном балахоне, что стоял сейчас у очага спиной к королю и грел руки над пламенем, точно был один в комнате и вообще на свете. Седые волосы, прядями рассыпавшиеся по плечам, казались розовато-серыми в отблесках огня.

В глазах Нуртора этот старец был столь же мирным, благостным и добродушным, как клубок змей на солнцепеке.

Досада короля росла, сменяясь гневом. Как смеет этот человек – будь он хоть трижды чародей – так бесцеремонно держаться в присутствии государя Силурана, потомка Первого Вепря?

Еще немного – и ярость Нуртора прорвала бы плотину благоразумия. Но тут старик, словно прочитав его мысли, обернулся.

– Приветствую моего повелителя! – сказал Айрунги Журавлиный Крик радушно, хотя и без тени подобострастия. – Я рад видеть государя под этой убогой кровлей.

Короля передернуло. «Убогая кровля», надо же сказать такое! Силуран позволил этому старикашке поселиться в замке, от которого не отказался бы Мудрейший любого Клана… Впрочем, колдун, кажется, стоил того, что на него затрачено. Надо быть с ним поприветливее…

Правитель Силурана ненавидел сдерживать свои чувства. Это причиняло ему почти физическую боль. Король стиснул зубы, словно стараясь прикусить рвущуюся наружу злобу, и приблизился к очагу, в котором ровным пламенем горели куски каменного угля. Чародей не сводил с Нуртора цепких, колючих глаз, в которых извивались отблески огня.

– И пусть мне не говорят, – продолжал Айрунги бархатным голосом, – что государь прибыл ко мне за приворотным зельем. Такому мужчине не отказала бы ни одна красавица, даже если бы на его камзоле не была вышита морда вепря!

– Довольно, почтенный Айрунги! – прервал король эту дерзкую болтовню. – Никто не считает тебя деревенским знахарем, торгующим приворотными зельями. А зачем я сюда прибыл… Ты же мудрец, сам догадайся!

– Государь, мы не дети, чтобы играть в «угадки». Я спрошу огонь, он ответит…

Чародей железной лопаточкой осторожно поправил угли, чтобы пламя сделалось еще ровнее, и устремил в очаг пристальный взгляд, точно пытался разобрать полустертые знаки на старом пергаменте.

– Грайан… – произнес он медленно, пробуя это слово на вкус, как драгоценное вино. – Грайан… твои мысли там, государь, на родине твоих предков.

– Это и белке в лесу понятно! – желчно отозвался король. – Перебери все Ветви Изгнания и найди мне такого недоумка, которому не снился бы Великий Грайан!

Внезапно в глазах короля, как тень рыбы в глубине реки, мелькнуло недоверие, голос чуть дрогнул:

– Но к чему говорить о глупых снах и бесполезных мечтах? Скоро будет три столетия, как наши предки были изгнаны за северную границу Грайана. Пора бы признать Силуран своим единственным домом – особенно мне, правителю этой страны. Боги ясно выразили свою волю, как же могут люди противиться ей?

Колдун протестующе вскинул желтую, словно пергаментную руку со следами старых ожогов:

– Это не твои речи, Вепрь! Пусть трусы и лентяи говорят о нерушимой воле богов, а великому государю такие слова не к лицу! Любой жрец подтвердит: Безымянные всегда на стороне героя, который прокладывает свой путь сквозь бури, вражьи клинки и сети подлых интриг!

– Ты говоришь об одиночках, старик. Мне же приходится думать о благе государства…

Нуртор и сам почувствовал фальшивую нотку в своих словах. Он гневно вгляделся в лицо Айрунги – не мелькнет ли в темных глазах насмешка?

Колдун твердо выдержал взор Вепря – взор, заставлявший бледнеть самых отважных воинов из королевской свиты.

– Достойные слова, господин мой! Вот и подумай о благе государства, сейчас самое время! И, во имя Безликих, сделай хоть что-нибудь!

– Да как ты смеешь!.. – рявкнул было король, но его остановил удивленный взгляд Айрунги. Не испуганный, а именно удивленный. Взяв себя в руки, Нуртор продолжил тоном ниже: – Ты дерзок, старик. Не забывай, что говоришь со своим повелителем – и с Сыном Клана Вепря!

– Государь, – ответил колдун с нотками разочарования в голосе, – ты захлопываешь дверь перед моей неучтивостью, но оставь хоть щелку для моего искреннего желания помочь, для моих редких познаний, для моего опыта… – Айрунги огорченно повел узким плечом. – Впрочем, ты – король. Как прикажешь… Так тебе нужна лесть? Ты ради этого скакал в такую даль? Во дворце, видно, этого добра мало…

Нуртор почему-то почувствовал себя виноватым и из-за этого заговорил еще более раздраженным тоном:

– Что мне нужно? Мне нужно, чтобы ты вспомнил, за что Силуран платит тебе деньги. И немалые, кстати, деньги! И мне совершенно ни к чему твои кивки в сторону южной границы. Могу напомнить: во время последней войны с Грайаном, – Нуртор сглотнул ругательство, как застрявший в горле комок, – по загривку получил совсем не Грайан! Мы отдали Черную Пустошь, уступили земли вдоль реки Дикой… ладно, не жаль, земли заброшенные, люди на них почти не селятся. Война там крепко поработала, нечисть разная гуляет… А вот Яргимир, Богатый Город! Он же преспокойно перешел на сторону врага, сам открыл ворота, признал Бранлара своим королем! Яргимир, украшение моей короны! Это ли не удар?

– Удар! – серьезно и сочувственно откликнулся старец. – Но если у крестьянина град выбивает всходы – разве закатывает он глаза к небесам и произносит речи о воле Безымянных? Нет, он тяжело вздыхает и готовится к следующему посеву. Так может ли потомок Первого Вепря быть менее мудрым и стойким, чем жалкий землепашец?

– Ну, если это и есть советы, за которые я так щедро плачу…

– Мудрость не может оплачиваться слишком щедро. Но мой государь хотел говорить не об этом, верно?

– Не нужно быть колдуном, чтобы догадаться… Я приехал из-за Морских Кланов. Они вконец обнаглели – не пропускают к нам торговые суда. И я уверен, что за пиратскими рейдами, которые лишили меня четырех прекрасных кораблей, скрываются все те же хищные твари – Спрут, Акула и Альбатрос!

– «Соленая пена», «Бурун», «Крик чайки», «Летящий», – тихо и серьезно произнес седой чародей, вновь устремив взор в огонь. И при каждом слове в груди Нуртора тупо колыхалась боль утраты.

– Ты неплохо осведомлен, почтенный Айрунги, – недобро прервал он старца. – Вижу, у тебя есть уши при дворе.

– К чему мне платить шпионам? – кротко отозвался бархатный голос. – Огонь – это книга, хранящая множество тайн, дивных и страшных. Тайны эти открываются бесплатно, сумей лишь прочесть. Ибо сказано мудрыми: «Для тех, кто хочет видеть, боги создали свет, для тех же, кто не хочет, – мрак…» Вглядись в пламя, государь, в самую глубину его, в самую душу…

Король отшатнулся, словно огненные языки выплеснулись из очага ему в лицо.

– В самую душу? Что… что ты знаешь о Душе Пламени, старик?!

Лицо Айрунги мгновенно стало замкнутым, отстраненным.

– Государь, мы должны довольствоваться тем, что открывают нам Безымянные… или та, что имеет слишком много имен, ни одно из которых я не хочу называть. Оставь богам их тайны, не пытайся узнать больше того, что начертано пред тобой пылающими буквами… – Внезапно голос колдуна стал резким и повелительным: – Да взгляни же!

Властным движением Айрунги простер руки над очагом. В пламени зазмеилась длинная фиолетовая полоса.

– Море, – выдохнул старик. Нуртору почудилось, будто в зале повеяло соленым ветром. А чародей повторил плавно и протяжно: – Мо-оре!.. Не вижу эскадр моего короля, громящих корабли Морских Кланов. Не вижу крови его врагов на волнах. Не вижу, как ликуют, встречая победителей, толпы на пристанях силуранских портов…

Рядом с фиолетовой полосой заплясала еще одна, такого же цвета, но шире, ярче.

– Нет! – сурово изрек колдун. – Не будет Силурану успеха на море!

– Да ну? – с хмурой издевкой бросил Вепрь. – Вот удивил! Да ты шутник, почтенный Айрунги! «Эскадры, громящие врага»… да их просто нет! А «ликующие портовые города»… после предательства Яргимира их всего два осталось! А Грайан как раз на море особенно силен. Как ни сопротивлялись Проклятые острова, а он в прошлом году их… того… принял в отеческие объятия.

Помолчав, король добавил мрачно:

– Может, это и наша судьба? Может, Силуран когда-нибудь станет провинцией Великого Грайана? Да не допустят боги, чтобы я до этого дожил!

– Ну, почему же? – усмехнулся Айрунги. – Конечно, я мог бы согласиться с тобой, государь, и напророчить Силурану ужасную участь. И ты ушел бы отсюда, преисполненный уважения к моей мудрости и прозорливости. Таковы люди: они охотнее верят мрачным предсказаниям, чем светлым… и лишь Безымянные знают, почему это так. Но я скажу тебе правду: Силуран достаточно силен для великих свершений под рукой умного и решительного правителя. И пламя… – Айрунги вгляделся в очаг и уверенно закончил: – Пламя сулит тебе надежду! Твои предки, государь, ушли из Грайана изгнанниками, а ты вернешься туда победителем!

В дымоходе коротко и зло провыл ветер.

С возрастающим страхом глядел Нуртор, как в огненной стене заметались вовсе уж невиданные языки – зеленые! От очага плыла жара, обнимала, обволакивала, кружила голову крепче наррабанского вина. Мерзкий запах усилился, стал почти невыносимым. Почудилось, что кто-то подкрадывается сзади на мягких лапах. Не выдержав, король обернулся. Звериные чучела мрачно глядели на него стеклянными глазами.

– В огонь! – настойчиво повторил колдун. – В огонь смотри! Увидишь ступени, что ведут к высокому престолу Грайана!

– Я завоюю Грайан? – хрипло переспросил Нуртор, вцепившись короткими толстыми пальцами в свою черную бороду. – Завоюю… но что же… но как же… Что я должен сделать, с чего начать?

– Начать, начать… – рассеянно пропел Айрунги, нависнув над очагом и не отводя глаз от разноцветного пламени. – Когда закончишь – узнаешь, с чего надо было начать… О, вот оно! Вот первая ступень твоей великой лестницы! Смотри, государь! Смотри! Неужели не видишь стен и башен Ваасмира? Вглядись же! Вот Клыкастая башня, которую повелел воздвигнуть твой предок, Первый Вепрь!

До боли, до рези в глазах таращился Нуртор на немыслимое пламя, на извивающиеся цветные полосы. В голосе чародея звенела такая убежденность, что королю и в самом деле померещилась на миг приземистая башня с двумя вытянутыми каменными «клыками», прикрывающими подъемный мост. Мелькнула – и пропала.

– Ваасмир? Широкий Город? – растерянно бормотал Нуртор. Перед глазами плыли яркие пятна, нарастал гул в ушах, страх стискивал горло, мешая дышать.

Но вместе со страхом, как всегда, пришел гнев.

Король пошире расставил свои толстые, крепкие ноги, с усилием поднял отяжелевшую голову.

– Та спятил, старик! Вспомни, кому ты осмелился морочить голову!.. Там же… это… от ближайшей пристани… посчитай, сколько там дней пути!

– Кто говорит о пристанях! – Айрунги не отворачивался от огня; его худое лицо еще больше заострилось и стало хищным, как у щуки. – Я же сказал – забудь о море! Удача ждет тебя не там!

– А где? Может, я должен тащить армию напрямик, через Лунные горы? Там всего три перевала, каждый наглухо заперт крепостью – этого твой огонь не показывает? Сам понимаю. Ваасмир – богатый торговый город… но сколько воинов я положу на перевалах? Или ты своими чарами перебросишь армию к Ваасмиру? Через горы, а? С обозами и осадными орудиями? Такого и Двенадцать Великих не сумели бы! Ну, что ты можешь предложить, кроме пустой болтовни?

Кроваво-красный язык пламени вырвался из камина, змеей взметнулся у лица короля. Поперхнувшись, Нуртор замолчал.

– Я могу дать тебе союзников, – негромко, почти равнодушно бросил колдун.

Было в этих простых словах нечто такое, что заставило короля содрогнуться. Чтобы скрыть испуг, он отрывисто хохотнул:

– Союзников?! Во имя всех ликов Хозяйки Зла, каких еще союзников?

И тут случилось страшное. В ответ на слова короля пламя взметнулось ввысь, разлетелось клочьями, словно его размела невидимая рука… и опало, погасло. Только недобро тлели раскаленные угли.

– Спасайся! – взвыл Айрунги, без всяких церемоний ухватив короля за рукав. – Прочь отсюда! Скорее!

Он почти выволок своего гостя за дверь. Нуртор не сопротивлялся, он даже не заметил непочтительности колдуна.

Оба оказались в длинном коридоре, вдоль которого выстроился ряд высоких шандалов. Свечи все еще горели.

Айрунги захлопнул дверь и привалился к ней спиной.

– Ох, государь! Я знаю, ты не ведаешь страха… а все же не стоило там поминать Тысячеликую!

Вепрь отер лицо рукавом, шумно и тяжело продышался, пока не унялось стучащее о ребра сердце. С отвращением отбросил мысль о пережитом ужасе – и тут же вернулся к главному:

– Ты хотел что-то сказать о союзниках!

– Я хотел? – вскинул и без того высокую бровь Айрунги. – Это ты изъявляешь такое желание, государь… О, свечка погасла!

Чародей достал из шандала огарок.

– Начал – так говори! – набычился король. – Что за союзники? Предатели у трона Джангилара? Или ты уговоришь Ксуранг заключить со мной союз?

– Спросим у огня, – с еле заметной иронией ответил колдун и сунул в руки Нуртору свечной огарок, который не успел зажечь.

Нуртор в недоумении взглянул на синевато-белый, конусообразной формы кусок воска, обезображенный наплывами. Хотел было рявкнуть на обнаглевшего старикашку, но вдруг замер, всмотрелся внимательнее…

Потеки расплавленного воска превратили свечу в подобие человеческой фигурки с крохотной головой, покатыми плечами и непомерно длинными руками.

– Это же… это… – выдохнул, не веря своим глазам, король. Он швырнул свечу на пол и брезгливо вытер руки о камзол. – Да как ты посмел предложить мне… Неужели ты решил…

– Нет, государь, – холодно отозвался чародей. – Это ты решил.

Король вцепился в плечо Айрунги, отбросил колдуна к стене. Гнев Нуртора рвался наружу, как кабан, проламывающийся сквозь речные камыши.

– Чтоб я связался с нечистью? С Подгорными Людоедами?.. Конечно, ты можешь так думать, раз я спутался с тобой! Ведь знаю же я, что истинной, чистой магией владеют лишь избранные потомки Двенадцати Великих! А прочие… – Нуртор задохнулся и шепотом закончил: – Сила их – от Хозяйки Зла!

Айрунги невозмутимо глядел королю в глаза. Ничего не подтверждал. Ничего не отрицал. Просто молчал.

Нуртор ослабил хватку. Во взгляде его – небывалое дело! – мелькнуло что-то вроде мольбы.

– Старик, ты всегда называешь лишь свое имя. А я никогда не спрашивал о твоем происхождении… даже когда сделал тебя Хранителем этого замка… Знаешь – почему?

– Знаю, государь. – Айрунги не отводил твердого взгляда от раскрасневшегося лица короля. – Это позволяло тебе надеяться, что я – один из высокородных, но по какой-то причине не ношу на одежде знаки Клана.

– Верно! Но сейчас я хочу знать правду. Отвечай: откуда ты? Из Рода? Из Семейства? Или… или все же из Клана?

– Может – из Рода, – спокойно отозвался чародей. – Может – из Семейства. А может, просто раскрылась скала – и я вышел из нее…

– Просто раскрылась… Тьфу! – Нуртор потерял дар речи от подобной наглости.

– Государь, к чему тебе гадать об истоках моей силы? Главное – ты можешь использовать ее, как тебе заблагорассудится. Когда путник находит на дороге золотую монету, он не раздумывает о том, кто обронил ее – разбойник или праведник. Просто тратит золото, вот и все…

Мощным усилием воли Нуртор заставил себя успокоиться.

– Это… это слишком серьезно. Я должен все обдумать. Позже извещу тебя о своем решении.

– Как будет угодно моему повелителю, – согнулся чародей в низком поклоне.

### 3

Стоя меж зубцами стены, Айрунги смотрел, как удаляются король и его свита, как рвет кавалькада факелами ночной мрак. Лес притих, остро благоухали ночные травы, вдали лениво прокатился гром: к замку подступала гроза.

Айрунги усмехнулся с недобрым торжеством: даже близкая непогода не смогла задержать короля в обители черного колдовства!

Неслышно подошел старый раб с плащом в руках. Айрунги молча отстранил плащ и стал медленно спускаться, не слушая бормотания слуги о горячем ужине и теплой постели.

Хранитель замка возвращался в сводчатый зал. Если бы король мог увидеть его сейчас, он заметил бы происшедшую в чародее перемену. Сутулая спина распрямилась, походка, оставшись неспешной, стала легче и увереннее. Айрунги выглядел куда моложе, чем ползвона назад.

Чтобы сократить путь, он пошел по открытой галерее вдоль стены. Меж столбами, поддерживающими деревянную кровлю галереи, протянулись ажурные решетки. Лунный свет, пробиваясь сквозь пелену туч, свивал металлическое кружево в легкую изящную паутину. Но Айрунги знал, что красоту решеток в полной мере оценить можно было лишь днем, когда железные полосы сплетались в необычные рисунки. Взгляд выхватывал из хаоса изогнутых линий то лисью морду, то голову лося с широкими рогами, то коршуна, снижающегося над зайцем. В каждой решетке было «спрятано» несколько картинок, которые глаз воспринимал отдельно. Айрунги давно разобрался в сути фокуса. Плоские железные ленты соединялись друг с другом под разными углами. Человек, проходя по галерее, видел одну картинку, через несколько шагов – другую, третью… Это было чудо, которое могли сотворить лишь ремесленники Джангаша – столицы Силурана. И лишь очень богатые люди могли украсить этим чудом свой дом.

Еще недавно Айрунги, проходя галереей, испытывал прилив восторга. Все, что говорило о власти и богатстве, тешило его гордость победителя, захватчика: ведь ему, человеку низкого происхождения, все в этой жизни приходилось брать с боя – только не оружием, а хитростью. Замок был самым крупным куском, какой ему пока довелось откусить.

Увы, подобные чувства волновали его недолго. Уж таким уродился Айрунги: полученное быстро теряло для него цену. Его интересовало лишь то, до чего он еще не дотянулся…

От сосредоточенных раздумий Хранитель замка отвлекся лишь на миг – когда услышал возню и писк в темном углу. Он подумал, что завтра надо приготовить яд для грызунов, и легкая улыбка скользнула по его губам. Радость, осветившая лицо, не имела никакого отношения к травле крыс. Просто Айрунги любил возиться с разными порошками и жидкостями – смешивать, растирать, сжигать, растворять, улавливать газ в стеклянные сосуды…

Она была опасна, эта дивная игра, лучшая из игр, придуманных людьми назло богам. Айрунги расплачивался за нее пятнами ожогов на коже, расплачивался сильнейшими отравлениями, которые чуть не унесли его в Бездну, расплачивался болью в легких, опаленных каким-то газом, которому он даже не дал названия, потому что так и не сумел получить вторично.

Но игра стоила того! Стоила риска, сил, времени, здоровья! Она давала Айрунги возможность хотя бы по крохам утолить неуёмное любопытство, отчаянное желание сунуть свой острый нос во все секреты Безликих. Почему они устроили мир именно так, а не иначе? И как, собственно, они его устроили? А главное (это уже шепотом, про себя, меж двумя ударами сердца) – можно ли этот мир изменить?

Получая из одних веществ другие, Айрунги чувствовал себя всесильным творцом… чувствовал себя магом – хотя бы на этот краткий срок!..

Войдя через маленькую дверцу в коридор, где недавно он поставил короля перед ужасным выбором, Айрунги замедлил шаг, задувая свечи и вспоминая все подробности удачного вечера. Пожалуй, он немного затянул время, когда не сразу приветствовал короля. Он мог разъярить Вепря… впрочем, ничего: полезно дать почувствовать свою силу и независимость.

Но все же две ошибки он допустил. И главная из них – глупая оговорка, случайное упоминание о душе Пламени. Нуртор этого не забудет.

А может быть, это даже к лучшему? Не воспользоваться ли фразой, случайно слетевшей с языка? Рискнуть… внушить королю, что он, Айрунги, знает не меньше, чем великий Шадридаг Небесный Путь, равных которому среди потомков Двенадцати Магов не было и нет?..

Ни в коем случае! Это слишком опасно! Нуртор станет требовать от него великих магических свершений…

Глупо, между прочим! Если бы Айрунги подчинил себе Душу Пламени, он бы не торчал в захолустном замке, а восседал на троне Силурана – для начала. А Нуртора Черную Скалу назначил бы сотником дворцовой гвардии – самое подходящее место для храброго идиота…

Сводчатый зал встретил своего господина душной тишиной и полумраком. В очаге тлели угли. Айрунги разбросал их ударами лопатки. Открылся узкогорлый железный сосуд, потемневший от огня. Айрунги нагнулся, рассматривая следы медного припоя на горлышке.

Вот она, вторая серьезная промашка! Вот где могли провалиться в Бездну все планы! Медь расплавилась медленнее, чем он ожидал. Газ, рожденный из смеси мела с уксусом, не сразу смог сорвать крышку и погасить огонь. Пришлось тянуть время, незаметно сыпать в очаг соль, поташ, гашеную известь и прочие вещества, меняющие цвет пламени… Зато как повезло, что король помянул Хозяйку Зла именно в тот момент, когда крышка сорвалась! И со свечой получилось отлично – не зря Айрунги все утро возился с огарком, поливал со всех сторон воском, чтобы достичь нужного впечатления.

Смешно! Потомок Первого Вепря, в чьих жилах течет кровь великих магов, дрожит от страха при виде грошового фокуса!

Усмешка мелькнула на тонких губах Айрунги – и умерла. С коротким стоном отчаяния он швырнул железную лопатку прямо в очаг, на угли.

Король прав! Магией владеют лишь потомки Двенадцати, да и то немногие!

Когда-то Айрунги с жадной надеждой собирал по крупицам все, что можно было узнать о загадочных и страшных Ночных Магах. Откуда их сила, от Хозяйки Зла? Да он, не раздумывая, заключил бы договор с Серой Старухой, посулил бы ей любую вещь… пусть бы душа его дотла сгорела в Бездне и никогда больше не возродилась в человеческом теле…

Увы, таинственные Ночные Маги, как правило, оказывались незаконными отпрысками кого-нибудь из высокородных. Значит, им тоже давала волшебную силу кровь Двенадцати…

От недавнего довольства собой не осталось и следа. Во рту появился мерзкий привкус – вроде полыни или желчи. Как знал он этот вкус позора, вкус унижения! Шарлатан! Можно умело морочить простаков, можно добиться славы, богатства… но как заставить самого себя забыть про детство в повозке бродячих циркачей?

Был балаганным шутом, шутом и остался! Только рискует головой… Самому противно, к каким жалким трюкам приходится прибегать! Даже волосы обесцвечивает, чтобы выглядеть седым старцем – для солидности… А ведь ему лишь тридцать два года!

Если он сделает неверный шаг и сорвется со своего каната, с каким презрением отшатнутся от него люди! «Проходимец, потянувшийся за золотом и властью!» – вот что скажут о нем. Ну да, золото, ну конечно, власть, кто же от этого откажется? Но как выскажешь им всем главное, то, что пронзительно, мучительно поет в душе, не дает забыться в уюте и довольстве…

Зависть! Проклятая зависть! И к кому – страшно вымолвить…

Протянув руку, Айрунги пошарил на полке с рукописями. За стопкой фолиантов, переплетенных в кожу и дерево, притаился свернутый в трубку лист плотной серой бумаги. В темноте, которую лишь слегка рассеивали тлеющие угли, нельзя было прочесть ни буквы, но Айрунги и без того помнил каждую из них. Крупные, аккуратно выведенные знаки для тех, кто учится читать. Много таких листов продается по дешевке на ярмарках – отрывки из летописи, составленной великим историком и законоведом по имени Санфир Ясная Память из Клана Лебедя.

Сколько раз приходилось Айрунги срываться с места, бежать, бросив все имущество, в том числе и бесценные древние манускрипты. А с этим грошовым свитком не расставался в самых опасных передрягах.

Первое, что он прочел в своей жизни. Чудесная история, ударившая в сердце, навсегда покорившая мысли, воспламенившая воображение.

И сейчас, бережно поглаживая кончиками пальцев шероховатую бумагу, Айрунги повторял наизусть слова древней легенды. Перед глазами его оживала страна, которая не была еще Великим Грайаном, вообще не была страной – так, каша из мелких владений, где каждый глава Рода считал себя правителем, где не прекращались междоусобные войны, где бойцы не знали, кого они убивают и за что погибают. Пылали деревни, мычали угоняемые стада, стонали в огне поля, с которых некому было снять урожай. Люди уходили в леса и жили там, как дикие звери.

И брели по горному ущелью, спасаясь от погони, те, кому Айрунги завидовал до пожара в сердце: двенадцать оборванных, измученных, голодных воинов из разбитого отряда.

Айрунги самозабвенно шептал:

«Край, что зовется сейчас Лунными горами, укрыл беглецов. И нашли они среди скал источник, что цветом воды и запахом не походил на прочие источники. Сказал один из воинов: «Нельзя пить эту воду, это грозит нам смертью». Но другой ответил: «Все грозит нам смертью, и замучила нас жажда». И пили они воду, все двенадцать, и объял их сон, и дважды восходила над ними луна, и дважды – солнце, а они все спали и не было на земле сна, подобного этому, и не будет впредь без воли Безымянных богов.

И видел первый из воинов, что стал он могучим драконом. Крылья его подобны были грозовым тучам, и мог он, пав с небес на лесную поляну, подхватить и разорвать лося.

Второй во сне был лебедем и навсегда запомнил красоту своего отражения в осенней воде, темной и неподвижной, усеянной звездами золотых листьев.

Третий рыскал под луной в волчьем обличье, и откликалась стая на зов его.

Четвертый могучим вепрем ломился сквозь чащу, и все живое уступало ему дорогу.

Пятый желтоглазой рысью, беспощадной тенью охотился в листве деревьев, и точен был его прыжок, и неумолимы были когти.

Рев шестого заставлял лесные дебри содрогаться, ибо был он медведем, и сила бугрилась мышцами под шкурой его.

Когда в третий раз встало над ущельем солнце, проснулись все двенадцать и заговорили о снах своих. Тот, кто был драконом, хотел рассказать о полете, но перебили его те, кто был соколом, орлом, альбатросом и вороном, ибо помнили и они, что такое ветер под крылом и земля далеко внизу.

Говорили все, кроме двоих, глядевших друг на друга так, словно они впервые встретились.

Наконец молвил один из них: «Я узнал тебя! Ты был спрутом, большим, как корабль! Своими щупальцами ты раздавил в щепки рыбачью лодку!»

И услышал он в ответ: «И я узнал тебя! Огромной акулой кружил ты вокруг той лодки, вокруг рыбаков, что цеплялись за обломки!»

«Тише!» – заглушил всех окрик Медведя. И вслушались они, и познали голос гор, голос камней. И поняли, что оставаться у источника нельзя, ибо должны рухнуть утесы и сомкнуться ущелье…»

Айрунги тщательно скатал свиток. Он не мог заставить себя читать дальше. Это было слишком больно.

Ну почему, почему эти двенадцать битых вояк получили от богов такой немыслимый подарок? Чем они это заслужили? Выпили воды из горного родника, который потом завалило землетрясением? Узнать бы, где находился этот источник! Он, Айрунги, голыми руками расшвырял бы камни, насквозь процарапал бы скалы!..

Что они умели, эти Двенадцать, отринувшие свои прежние имена и принявшие новые? Они могли летать, могли менять свой облик, становиться невидимыми, могли грозным гласом обращать в панический ужас войска… могли заставить своих смертельных врагов покорно повиноваться своим приказам… взглядом возжигали огонь, умели создавать волшебные предметы, переливая в них свою силу… Даже Санфир, при всей его дотошности и научной добросовестности, пишет: «И не перечислить всего, чем одарили их Безликие». Хотя мог бы, конечно, расстараться и перечислить…

Теперь-то Истинных Магов мало. В Силуране, например, их двое. Хвала Безымянным, оба не интересуются политикой и не отбивают хлеб у таких, как Айрунги.

У тщеславных шарлатанов. У бездарных завистников.

Айрунги надменно вскинул голову.

Что ж, пусть высокородные кичатся своей истинной силой. А такие, как он, не станут брезговать и краденым могуществом! В его руки попал волшебный предмет. Настоящий, созданный великим чародеем, до краев наполненный магической силой! Теперь можно спустить с цепи бурю, которая всколыхнет мир и поднимет Айрунги на сияющие вершины власти!

Правда, сам он всегда будет помнить, что его великий путь начался с заурядной кражи…

– Ну и пусть! – негромко сказал Айрунги вслух. – Зато теперь балаганный шут столкнет в смертельной битве два великих королевства!

И тут случилось нечто непонятное и жуткое. Зарябила перед Айрунги полоса серебряного света. На фоне этой полосы возникло лицо – бледное, обрамленное узкой черной бородой. Густые брови приподнялись, дрогнул тонкий рот под полоской усов. И Айрунги не то услышал, не то прочел по губам: «Глупец!»

И все исчезло.

Айрунги судорожно протер глаза. Что за морок наводит на него Хозяйка Зла? Нет, он просто устал… такая рискованная игра! Но теперь главное позади. Надо выбросить все из головы, успокоиться, поскорее лечь и уснуть.

### 4

– Глупец! – пробормотал чернобородый высокий мужчина, откидываясь в кресле.

В зеркале перед ним медленно исчезало изображение сводчатого зала, багровых углей в очаге, мерцающих стеклянных сосудов на столе… Наконец зеркало превратилось в серебристую полосу, по которой пробегала мелкая рябь, точно по озерной глади под легким ветерком.

Человек сделал небрежный жест, словно отпуская слугу. На сияющей глади вновь начало проступать изображение. Но теперь в зеркале отражалась другая комната – небольшая, богато убранная, освещенная восковыми свечами. В углу на серебряной жаровне курились благовония из Ксуранга. Мерно журчала розовая жидкость в старинных водяных часах, перетекая по узорному сплетению тонких трубок из одной хрустальной чаши в другую. Хозяин любил этот звук – уютный, знакомый с детства.

Лениво повернув голову, человек нашел взглядом на стене деревянный диск размером с ладонь, покрытый спиральным узором. Холеная рука не спеша сдвинула диск. За ним открылось черное отверстие. Приподнявшись, хозяин комнаты приблизил лицо к отверстию и громко, четко произнес:

– Пусть ко мне придет Шайса. Сейчас же.

Вернув на место диск, он опустился в кресло. Была в этом человеке ленца, легкое отвращение к любому движению, которое приходилось делать. Его длинное тело казалось бескостным. Но любой, кто посмел бы взять его под руку, удивился бы, почувствовав под нежной тканью рубашки железные мышцы.

Человек знал, что слова его прозвучали по всему замку. И повсюду на миг замерли над работой невольники, хотя страшный голос звал не их. Но тут же вновь принялись за дело – еще проворнее, еще усерднее.

Много было в Великом Грайане господ, чьи рабы трепетали при мысли о хозяйском гневе. Но, пожалуй, ни один из них – и свирепо-жестоких, и расчетливо-беспощадных, и просто скупых, изнуряющих прислугу голодом и непосильной работой, – не мог сравниться в умении наводить на слуг страх с человеком, что сидел сейчас перед зеркалом. Потому что стояла за этим человеком сила – беспощадная, ледяная, непроглядно-черная, как вода на дне пропасти.

Но исходящая от него угроза, как хитрый старый зверь, редко выползала из своей берлоги – из древнего замка, затерянного в непролазных дебрях Недоброго леса.

Спроси в Грайане любого Сына Клана, кто такой Джилинер Холодный Блеск. Высокородный господин пороется в памяти и ответит неуверенно:

«Есть такой в Клане Ворона… в Ветви Черного Пера. Живет отшельником, в столицу не выбирается… кажется, последний в своей Ветви… Да не помню я, узнай у кого-нибудь из Воронов!»

Вот и все. Даже лес Недобрым назван не из-за темной славы замка, а из-за того, что лет двести назад там разбойники пошаливали, да теперь и они почти что все вывелись.

И мало кто знает, что живет в этом замке маг, равного которому нет ни в Грайане, ни в Силуране, ни в Наррабане… вот за Ксуранг поручиться нельзя, да за земли дальние, новооткрытые, за морями лежащие…

Джилинер надменно улыбнулся своему изображению, провел пальцами по массивной резной раме.

Хорошее зеркало! Не отшлифованная серебряная пластина, какими пользовались в старину и какие по сей день украшают большинство богатых домов. Нет, дорогое, стеклянное, покрытое составом, секрет которого пуще жизни своей хранят ремесленники Ваасмира.

Странная доля выпала этому зеркалу. Никогда ни одна женщина не поправляла перед ним кружева у лифа, не возвращала в прическу выбившуюся прядь волос, спокойно-оценивающим взглядом измеряя свою красоту. Никогда не вплывали в него краешком поцелуи и объятия в глубине комнаты, никогда не прыгали перед ним детишки, стараясь скорчить рожицу посмешнее и счастливо визжа…

Зато видело оно много такого, чего обычно зеркалам отражать не приходится: бушующие морские волны, сходящиеся в сражении корабли, тайные переговоры королей, убийства из-за угла, казни на площадях, битвы среди зеленых холмов, пытки в темных казематах… А еще показывало зеркало много вещей и событий столь страшных и непонятных, что, будь у него душа, съежилась бы эта душа от ужаса, легкими бликами затрепетала бы на светлой поверхности стекла.

А сейчас прикидывалось оно обычным зеркалом и благонравно отражало впалые щеки, широко поставленные светлые глаза, прямой нос, поднятую к виску руку с агатовым перстнем, бархатный камзол, черный с белой вышивкой…

Скрипнула дверь. Джилинер не обернулся, не оторвал глаз от зеркальной глуби, где возник низенький человечек в холщовых штанах и рубахе с небрежно завязанным воротом. Засученные по локоть рукава открывали руки – длинные, тощие, перевитые тугими веревками жил, с узловатыми пальцами. Страшные руки. Люди невольно отводили от них взгляд.

В остальном же вошедший был весьма невзрачным человечком, белесым, как комок паутины.

Тщательно прикрыв за собой дверь, прошел он через комнату и опустился на колени перед хозяином.

– Господин приказал мне явиться…

Если в первый миг знакомства людям казалось, что прозвище Шайса – Змея – совсем не подходит коротышке, то с первым же его словом их недоумение исчезало. У человечка было что-то неладно с горлом, слова стелились по полу и с шипением расползались по темным углам.

Джилинер отвел взгляд от зеркала.

– Встань. Будешь вести записи… Нет, пергамент не трогай, бумагу тоже. Ты в спешке сажаешь много ошибок. Возьми восковую дощечку, потом не спеша перепишешь.

Шайса возился у полки с письменными принадлежностями. Хозяин настороженно смотрел ему в спину: Ворону показалось, что взгляд слуги был ускользающим, смущенным, не было в нем привычной ясности.

Шайса положил на резной столик навощенную деревянную дощечку, острую палочку, подвинул низкий табурет так, чтобы видеть и хозяина, и зеркало.

– Подожди, – мягко остановил его Джилинер. – Сначала хочу убедиться, что ты предан мне по-прежнему. Недоверие – это сорняк, который надо выпалывать сразу, иначе он пустит длинные и прочные корни.

Наемник коротким тревожным движением обернулся к хозяину, хотел что-то сказать, но передумал, плотно стиснул губы и, подойдя к креслу, вновь опустился на колени.

Джилинер приложил ладони к его вискам и прикрыл глаза. Зажмурился и Шайса, резко побледнев и опершись ладонями о ковер, чтобы не рухнуть на пол. Испытание верности было мучительным и для хозяина, и для его слуги.

Ворон крепко закусил губу, когда в его сознание хлынуло то, что скопилось в темной и грязной душе Шайсы.

К своему огромному сожалению, маг не умел читать чужие мысли, хотя этим даром обладал Первый Ворон, его предок. Зато Джилинер безошибочно воспринимал эмоции собеседника, а иногда и улавливал возникающие в чужом сознании образы.

Вот и сейчас… Утомленно откинувшись на спинку кресла, Ворон с брезгливым сочувствием взглянул на покрытое бисеринками пота, искаженное гримасой лицо слуги.

– Что, опять? – негромко спросил он.

Шайса открыл глаза и облегченно, со свистом вздохнул. Пытка кончилась. Осталось лишь легкое чувство вины перед хозяином, которого доверенный слуга боялся куда меньше, чем все другие обитатели замка.

– Пусть господин простит меня. Конечно, я заплачу за эту девку. Или куплю вместо нее другую рабыню.

– Дело не в ней, Шайса. Ведь это будет продолжаться и дальше…

– Я… я сдерживался как мог, господин. У меня не было женщины с конца Хмурого месяца.

– Да? Про ту, осеннюю, ты мне не рассказывал.

– Не хотел отвлекать хозяина своими мелкими заботами, ведь Ворон тогда создавал Малый Шар. Разве стал бы он слушать про какую-то бродячую певичку, что забрела в замок?

– Ты прав, я тебя и на глаза бы тогда не допустил. Значит, вчерашняя рабыня уже… шестая, да?

– Седьмая, господин… И за что мне такое наказание? – В сиплом голосе слышалась неподдельная боль. – Почему я, именно я, из всех мужчин на свете, приглянулся Хозяйке Зла? Почему она так хочет спать со мной? Ведь я не лучше других, а вот поди ж ты… Преследует меня, в разных обличьях предстает, подлая такая! А вчерашняя рабыня… я ж ее каждый день на кухне видел! Думаю, девка как девка… ну, взял ее в постель. Сначала-то все хорошо было, а потом гляжу – лежит подо мной Серая Старуха, беззубым ртом ухмыляется! Опять, гадина, провела меня! От злобы глаза кровью заволокло, стиснул я ее горло…

Шайса замолчал, свистящими толчками вдыхая и выдыхая воздух.

Хозяин наклонился к нему, испытывая жалость и искреннее желание помочь – а эти чувства были в душе Ворона случайными и редкими гостями.

– Шайса, змей ты мой ручной… ты же болен, понимаешь? И воздержание не идет тебе на пользу. Чем дольше живешь без женщины, тем сильнее в тебе болезнь. Однажды не выдержишь, снова свернешь шею безобидной девке, приняв ее за Тысячеликую. Послушай меня, возьми себе послушную и ласковую бабенку.

Шайса яростно замотал головой и оскалился.

– Нет, господин! Хозяйка Зла – она коварная. Опять меня обманет… Я уж лучше совсем без баб.

– Ну, как хочешь, – бросил Джилинер привычно скучающим голосом. Мимолетный проблеск доброты умер, в сердце Ворона вернулось презрительное равнодушие ко всему, что не связано было с магией и с его собственными великими планами. – Ты все приготовил для записи?

– Да, господин, – откликнулся Шайса тоном ребенка, прощенного за шалость.

– Принеси Большой Шар. Покрывало не снимай, я сам…

Перед хозяином встал серебряный треножник, накрытый тяжелой черной тканью. Ворон снял ткань бережно и нежно, словно одеяло со спящей возлюбленной, – и комната озарилась серебряным блеском.

Свет сочился из большого, с человеческую голову, стеклянного шара. Мерцание колыхалось и переливалось, то угасая, то ярко вспыхивая.

Джилинер положил руки на шар – и сияние померкло, словно ладони мага впитали в себя свет. Шар стал мутно-сиреневым, точно наполненным густой жидкостью.

Поверх шара Ворон взглянул в зеркало, с которого таинственная сила уже смывала изображение комнаты, освещенной свечами, водяных часов, резного столика… Последними исчезли, утонули в зеркальной глуби два сосредоточенных лица с жесткими глазами.

– Записывай: деревня на берегу Моря Туманов… Нет, зачеркни «деревня». Пиши «временная рыбачья стоянка». Они там летом живут, некоторые с семьями, а на зиму в село перебираются… Называется – Старый Невод. Шесть домов, один общий сарай… Успеваешь записывать? Мужчины ушли в ночь на промысел – какие-то острова, это не важно, не пиши. Осталось восемь человек: три женщины, старик, четверо детей разного возраста…

В зеркале вставали из светло-серой пелены крыши домов, окруженных деревьями.

– Туман, – озабоченно просипел Шайса. – Может, подождем, пока солнце встанет? А то не увидим ничего…

Джилинер помедлил, вглядываясь в изображение, затем с облегчением ответил:

– Ветер размечет туман. Видишь, как ходят вершины деревьев! А ждать не хотелось бы. Я его уже веду…

Теперь Ворон говорил чуть напряженно, как человек, который несет тяжелый груз – впрочем, груз для него вполне посильный.

– Пиши: Подгорная Жаба, самец, молодой, здоровый. Приказ уловил сразу, слушается прекрасно. Впервые у меня так удачно получается с новой тварью. С Черными Прыгунами как пришлось помучиться, помнишь?.. О, смотри, туман расходится! И так рано светает…

Теперь седая пелена держалась лишь над самой водой озера, которое за гигантские размеры называли морем.

В одном из домов отворилась дверь. Две женщины шагнули на росистую траву и направились меж деревьями к берегу, держа за концы палку, на которую были нанизаны за дужки три деревянных ведра. На пороге появился старик, что-то крикнул им вслед.

– А почему ничего не слышно? – удивился Шайса.

– Мне трудно одновременно держать картину деревни и вести Подгорную Жабу, поэтому о звуках я решил не беспокоиться… А что? Думаешь, там говорят о чем-нибудь важном?

– Да вряд ли… это я так спросил…

Молодая женщина, цепляясь за ветви прибрежной ракиты, спустилась по крутому, почти в человеческий рост, берегу к воде. Пожилая, зябко закутавшись в платок, приготовилась подать ей ведро.

– Я только что повидал Айрунги, – не отрываясь от зеркала, сказал Джилинер. – Он времени зря не теряет. Так и бурлит от великих планов. Уже переговорил с королем.

– Не нравится мне этот Айрунги, – откликнулся Шайса. – На словах молодец, а до дела дойдет – струсит.

– Ну, почему же? Малый Шар он украл у меня весьма решительно. Трясся от ужаса, но украл. Очень, очень предприимчивый человек.

– Украсть сумел, – признал Шайса, – а твердости настоящей в нем нет. Шумит про великие войны, а своими руками и котенка не утопит. – Шайса с удовлетворением бросил взгляд на собственные чудовищные руки.

– Не преувеличивай. Ему нравится эта мысль – использовать в битвах Подгорных Людоедов.

– Мысль-то нравится. А показать ему человека, которому Подгорный Людоед выдирает клыками горло, так наш колдун в обморок брякнется!

Слово «колдун» было произнесено с непередаваемым презрением.

Женщина тем временем наполнила и передала наверх ведро и теперь осторожно, чтобы не зачерпнуть прибрежную муть, погружала в воду второе.

Из лачуги выскочил мальчишка лет десяти, босой, в холщовых штанах с развязанным поясом. Ежась от утреннего холода, он отошел от дома, помочился в кусты и затянул пояс. Затем огляделся, заметил женщин и стал по-разбойничьи к ним подкрадываться.

– Может быть, ты и прав, – протянул Джилинер, глядя на вершины деревьев, клонящиеся под ветром. – Но от Айрунги великих свершений и не требуется. Пошумит, погрозит странам и народам, объявит себя владыкой Подгорного Мира, посулит кровавые ужасы тем, кто не подчинится его власти…

– Ну, представления устраивать он мастер… Я не говорил господину – он же из семьи бродячих циркачей, Айрунги этот, сам в юности фокусником был…

– Да? – озабоченно откликнулся Ворон. – Это плохо. Нельзя, чтобы об этом стало известно. Может, уничтожить тех, кто знал его в юности? Айрунги Журавлиный Крик должен остаться в веках фигурой загадочной и жуткой. Таинственное происхождение… бесчеловечные деяния… весь мир возрадуется, когда я сокрушу это чудовище!..

Мальчишка, вынырнув из прибрежных кустов, тряхнул тяжелую от росы ветку ракиты над склонившейся молодой женщиной. Та резко выпрямилась, чуть не уронив ведро. Наверное, завизжала, когда холодная влага щедро брызнула ей на шею и плечи.

Мужчины в комнате перебрасывались короткими фразами, стараясь скрыть нарастающее напряжение. Ладони мага казались черными на сиреневом фоне шара.

– Скоро ли, господин?

– Уже в озере. Порог между Мирами прошел легко… Сейчас, сейчас… Во-от!

Даже волны в отвращении и ужасе шарахнулись прочь от взметнувшейся над водой громадной плоской хари, похожей на жабью, но гладкой, без бородавок, с выпученными глазищами и широкой, растянутой в вечной жуткой ухмылке пастью, по краям приоткрывавшей кривые клыки.

Тварь рванулась к берегу и выбросила перед собой длинную лапу. Младшая из женщин забилась в беспощадной хватке и осела на мокрую глину у кромки воды. Чудовище, бросив умирающую добычу, бросилось в кусты, круша и ломая ветви.

Ни звука не донеслось сквозь зеркало в комнату, но мужчины кожей, телом почувствовали, как взвился над кустами и оборвался крик мальчишки.

Пожилая женщина бросилась бежать, но споткнулась и упала.

Тварь вскинула круглую плоскую башку и прислушалась. Она походила на жабу размером с корову – но жабу, стоящую на мощных задних лапах. Передние были сложены перед грудью и уже не казались такими длинными. Тяжелый чешуйчатый хвост помогал хищнику удерживать равновесие.

Женщина отчаянно ползла к хижине. Наверное, она кричала.

Монстр задрал голову так, что она откинулась на спину, и распахнул чудовищную пасть. Даже сквозь зеркало до мага и его подручного долетел отголосок хриплого боевого клича Подгорной Жабы. Всюду, куда доносился этот рев, все живое в ужасе спешило забиться в дупла, в норы, уносилось прочь. Древний непобедимый убийца заявил о своем появлении в лесу.

Выпуклые мышцы под бледно-коричневой кожей сократились, ноги мощным прыжком вынесли монстра на поляну. Вторым прыжком он обрушился на несчастную старуху, круша и ломая ей кости. Нелепая и жуткая голова вновь откинулась на спину, второй клич огласил лес – теперь в нем звучало ликование победителя.

– Красавец мой! – растроганно шепнул Джилинер, когда вопль этот пробился сквозь зеркало в комнату.

Ощерив клыки, хищник склонился над жертвой и одним движением вырвал у женщины руку.

– Жрать он тут устроился! – возмутился маг. – Дело не сделано, а он – жрать! А ну, вперед!

Монстр оставил добычу и затряс головой, не понимая, что происходит: чужая воля настойчиво стучалась в тупой мозг животного.

Впрочем, его внимание тут же отвлек выскочивший из хижины старик. В каждой руке человек держал по горящей головне.

– Чего это он? – удивился Шайса. – А-а, от детей уводит. Хочет разозлить и заманить в лес… Смелый!

Может быть, несколько лет назад мужчине и удалась бы его отчаянная попытка, но сейчас старческие мускулы не могли состязаться с великолепной реакцией и силой Подгорной Жабы. Прыжок, лапа вылетела вперед – и отважный старик рухнул с переломленным позвоночником.

Возможно, он умер не сразу и успел увидеть, как за порог выбрался малыш лет пяти. Увидев чудовище, ребенок со всех ножек пустился бежать по поляне. Личико исказилось от плача.

– Был бы постарше – попробовал бы в хижине отсидеться, – сказал Шайса. – А так – конец пискуну.

Монстр не спешил, понимая, что беспомощный детеныш никуда от него не денется. Жабья морда медленно поворачивалась, следя за добычей. Видно было, какая гибкая у твари шея.

И тут из соседней хижины выбежала еще одна женщина. Тяжелое полено, брошенное сильной и меткой рукой, ударило чудовище меж выпуклых глаз. От неожиданности монстр присел на хвост, а затем, развернувшись, прыгнул в сторону обидчицы. Но женщина, молодая и проворная, завертелась меж деревьев, уворачиваясь от длинных цепких лап, подхватила малыша, проскользнула перед самой пастью страшилища, юркнула в дом и захлопнула дверь.

– Ну, баба! – ошарашенно просипел Шайса. – Не баба, а мастер карраджу!

– У нее там двое сопляков, – негромко сказал Джилинер. – Да теперь третий, чужой… Что ж, будем ломать дом.

Переваливаясь на задних лапах, монстр подошел к сосновому срубу и вцепился клыками в бревно.

– Дурак! – гневно крикнул маг. – Дверь! Бей по двери!

– А он не знает, что такое дверь.

– Знает. Я рисую ему образ… Ага, понял!

Дверь содрогнулась под ударом тяжелого хвоста, но выдержала.

– Здесь медведи бродят, поэтому дома крепкие… и окна маленькие, – прицельно оглядел Джилинер рыбачью избу.

– Крыша! – азартно подсказал Шайса.

– А верно! – хмыкнул Ворон.

Монстр взвился в воздух и своей грузной тушей обрушился на крышу, которая беззвучно проломилась под ним. Хищник исчез внутри дома.

Комнату огласил дружный вопль. Мужчины на миг забыли о разнице в положении меж ними. Еще немного – и они бы кинулись хлопать друг друга по плечам.

Джилинер отбросил обычную ленивую невозмутимость, глаза его сверкали.

– Видел? – кричал он. – Видел! Как он прыгнул!

– Сиганул что надо! – восторженно сипел в ответ Шайса. Усилием воли Ворон заставил себя успокоиться и убрать руки с шара.

– Отдохну, он пока сам управится. И пусть поест, заслужил. А потом уведу его, пока мужчины не вернулись.

– А зачем уводить? Пускай порезвится!

– Там девятеро крепких мужиков. Увидят, что он натворил, рассвирепеют. В другой ситуации разбежались бы, а тут… Вдруг захотят отомстить да всей ватагой забьют зверя?

– Подумаешь, беда какая! Он что, последний в Подгорном Мире?

– Все-таки, Шайса, ты глуп. Девять победителей Подгорной Жабы! Как ты думаешь, много им понадобится времени, чтобы вообразить себя героями? И каждый будет врать, что он чуть ли не в одиночку… не ведая страха… И родится из этого вранья девять самостоятельных легенд, друг на дружку не похожих. И бродячие певцы начнут голосить об этих подвигах по всем кабакам Грайана и Силурана… Ну, нет! Народ должен считать Подгорных Тварей непобедимыми. Всех! И Людоедов, и Жаб, и Ежей-Визгунов, и драконов…

Джилинер поднялся и, разминая занемевшие от напряжения мускулы, медленно прошелся по комнате. Шайса провожал его взглядом. Наемнику вспомнилось, каким он видел хозяина в фехтовальном зале. Там этот вялый, с ленивыми движениями человек превращался в опасного бойца – быстрого, сильного, точного… Впрочем, Шайса тут же с удовольствием напомнил себе, что всеми видами оружия – от меча до удавки – сам он владеет лучше хозяина. Так и надо, каждому – свое.

– С драконами у меня хуже всего получается, – задумчиво сказал маг. – Такие непослушные! А они мне просто необходимы. Жабы хороши на открытой местности, но при осаде города от них толку мало. А вот десяток драконов, пикирующих с небес…

– Трудно, небось, стаей управлять? – посочувствовал слуга.

– Трудно научиться приказывать одному. К каждому виду тварей нужен свой подход. А как его нащупаешь – дальше уже не имеет значения, десяток или сотня… Правда, Большой Шар стал слабеть, пора снова напитать его Силой. Придется навестить Подгорный Мир… что, кстати, и мне на пользу пойдет. Отправишься со мной, а?

Шайса промолчал.

Джилинер улыбнулся краешками губ, глядя на позеленевшее лицо слуги. Ворон любил чужой страх – особенно страх действительно смелых людей.

– Шучу, шучу… – Маг вернулся в кресло и положил ладони на шар. – Давай, красавчик, выбирайся из сруба… Я кому сказал, скотина ты наглая, прыгай!.. Запиши, Шайса: сытая Подгорная Жаба слушается хуже. Потому что хочет спать. – Маг подавил зевок. – А из-за этой твари и я спать хочу.

– А в прошлый раз гроза все дело испортила, – озабоченно откликнулся Шайса.

– Да, гроза очень мешает. И сильный ливень… Ага, выпрыгнул, мой хороший! Ну, пойдем к озеру, пойдем…

Вдруг Джилинер замолчал и выпрямился в кресле.

По зеркалу пробежала рябь. Когда она исчезла, маг увидел яростную горную реку. Беззвучный водопад кружил потоки меж большими валунами, взбивал над ними высокую шапку пены. Казалось, сумасшедшая немая вода сейчас плеснет через резную раму прямо на колени чародею.

За спиной шумно вздохнул Шайса.

– Господин… это… это еще что такое?

– Не знаю, – бросил маг, не сводя глаз с зеркала. – Оно зачастую само выбирает, что показать. И ничего не делает зря, поэтому гляди в оба.

Водопад отодвинулся, ушел вниз. С высоты птичьего полета смотрели господин и слуга, как на обрывистом берегу, в зарослях орешника, метались человеческие фигурки.

– Река Бешеная, – определил Джилинер. – Такое течение только у нее да у Дикой…

– Но Дикая поуже будет, – подхватил Шайса. – А что за люди-то?

Зеркало будто услышало его вопрос. Земля придвинулась ближе, мелькнул и исчез бородатый воин с красно-белой перевязью на груди.

– Цвета Клана Орла, – ответил чародей.

– Стало быть, это где-то возле Анмира творится, – прикинул Шайса. – Хранитель Анмира – Сын Клана Орла… Ну, ясно: стража разбойников ловит!

Зеркало тем временем показало одного из тех, кого преследовали стражники. Молодой парень с шапкой растрепанных каштановых волос метался, как заяц, среди кустов. На бегу он скинул кожаную куртку, сбросил перевязь с ножнами, но меч не выронил – и держал его не как что-то чуждое, мешающее бежать, а как привычную вещь, ставшую почти частью тела.

– И чего наше зеркальце к этому щенку привязалось? – сипел голос за спиной мага.

– В стекле – моя волшебная сила, – негромко объяснил Джилинер. – Раз зеркало что-то показывает – не сомневайся: это «что-то» имеет отношение ко мне… Ты когда-нибудь видел этого юношу?

В это мгновение парень вылетел из расступившихся зарослей – и замер на вытянутой над водой голой вершине утеса. Внизу плясала смертельный танец река Бешеная.

Зеркало крупно, во все стекло, показало красивое молодое лицо, искаженное отчаянием. Влажные каштановые волосы сбились над высоким лбом, густые брови были страдальчески сведены.

– Нет, – отказался Шайса от подобного знакомства, – сроду его не видел.

– Я тоже. И тем не менее…

На утес выплеснулась погоня – десяток уставших, обозленных стражников.

Тут же из карих глаз разбойника ушел страх. Юноша легко и привычно вскинул перед собой меч.

Двое преследователей с разбега налетели на парня, как псы на волка. Беззвучная схватка длилась несколько мгновений. Джилинер увидел только, как оба стражника, обливаясь кровью, рухнули к ногам молодого разбойника. Шайса успел разглядеть больше – и тихо зашипел от восторга:

– Мастер, какой мастер!.. Это старый прием, «радуга над лугом»…

Ободренный победой, разбойник ринулся вперед – и оборвал атаку: прямо на него смотрело несколько арбалетов. Тяжелые стрелы готовы были сорваться с тетивы, свистнуть по прицельной канавке и впиться в добычу.

Парень отступил к самому краю утеса и бросил короткий взгляд в хищную реку. Похоже, одного взгляда ему вполне хватило…

– Почему они не стреляют? – поднял бровь Джилинер.

– Правильно делают, – объяснил Шайса. – Мертвого – только на костер, а живого можно продать.

Один из стражников начал что-то примирительно говорить парню.

– Сдаться предлагает, – перевел Шайса, хотя все и так было ясно.

Высокие скулы разбойника напряглись, твердо очерченные губы сжались в злой, презрительной усмешке. Левой рукой он сделал непристойный жест.

Стражник продолжал говорить. Заинтересовавшись, Джилинер положил ладонь на сиреневый шар. В комнату ворвался рев водопада, в который был вплетен рассудительный басок:

– …И мы, приятель, прямо удивляемся: ну чего ты из себя героя корчишь?

– Правда? – перебил его дерзкий звонкий голос. – Ты ожидал, что я закачу глаза и рухну в обморок?

– А мальчик не из крестьян! – удивился Джилинер. – Если судить по его речи…

Стражник начал терять терпение.

– Не зли меня, гаденыш! Мне рукой махнуть – и в твоей шкуре шесть новых дырок будет!

– А что ее беречь, шкуру-то мою? Не соболь, не куница…

– Не дури, – посоветовал стражник, с трудом сдерживаясь. – Молод еще помирать. Сдавайся по-хорошему…

– По-хорошему? – В глазах парня плеснулось горькое отчаяние. – Чтоб на всю жизнь в рудник, под землю? Нет, собака ты гончая, живым ты меня не возьмешь, лучше попробуй себя за ухо укусить…

– Ну все, – тяжело выдохнул стражник. – Шутки кончились. Или клади меч на землю, или стреляем!

Лицо разбойника вдруг стало серьезным, словно он вспомнил что-то важное.

– А раз шутки кончились, – изменившимся голосом сказал он, – попробую сказать кое-что всерьез. Показал мне как-то учитель одну штуку…

Договорить парень не успел.

Шайса охнул. Его зоркие глаза первым заметили расширяющуюся у ног юноши черную змейку трещины.

Крупный обломок скалы с грохотом съехал в водопад. Разбойник извернулся, как кошка, перепрыгнул было на уцелевший край утеса, но под ногой осыпались камни, и юноша, взмахнув руками, сорвался в клокочущую воду. Потрясенные стражники на безопасном расстоянии вытягивали шеи, стараясь заглянуть в кипящую бездну.

– Смелый парень, – уважительно сказал Шайса.

– Смелый дурак, – уточнил Джилинер. – Заработал смерть без погребального костра.

Шайса зябко передернул лопатками.

– Однако, – задумчиво сказал маг, – пора заставить зеркало вспомнить, кто его хозяин.

Он ласково и легко провел пальцами по деревянной раме, приложил ладони к стеклу. Вокруг зеркала вспыхнуло белое сияние. Изображение исчезло, словно стекло залило молоком.

Джилинер повернул к слуге потрясенное лицо:

– Шайса! Змей ты мой ручной! Знаешь, что это было? Будущее! Мы заглянули в будущее!

– То есть… это как? Разве такое бывает?

Джилинер отвел ладони от стекла и заставил себя успокоиться.

– У моего прадеда было зеркало, которое показывало будущее. Перед смертью он это зеркало разбил. И я его понимаю… Но ты видишь, как возросла моя мощь? Много ли на свете осталось такого, что мне не под силу?

– Мастерство господина потрясает меня. Но… если знать все наперед, нельзя ли изменить будущее?

– Шайса, ты смотришь в самую суть. Прадед утверждал, что можно. Но ему самому это ни разу не удалось.

– А этот разбойник… Почему зеркало показало нам его смерть?

– Хотел бы я это знать… То, что мы увидели, произойдет где-то… где-то в начале Звездопадного месяца.

– Меньше чем через два месяца, – прикинул Шайса. – Может, мне найти это место, отбить парня у стражи и дознаться, с чего он так понравился нашей стекляшке?

Ворон немного подумал.

– Пожалуй, не стоит. У нас большие планы и мало времени. Конечно, любопытно было бы узнать, как судьба этого мальчишки связана с моей судьбой… – Тонкие губы тронула усмешка. – Может быть, этот щенок – мой незаконный сын? И зеркало решило, что я ринусь его спасать?

Шайса фыркнул при мысли, что кто-то – хотя бы и безмозглое стекло – может заподозрить его хозяина в подобной чувствительности.

– Нет, – принял решение Джилинер. – Все равно мальчишка погибнет, не успев ни помочь, ни помешать мне. Мы не можем ставить под угрозу великие замыслы, пытаясь изменить будущее ради сомнительной цели. – Узкая кисть сделала небрежный жест, словно смахнула на пол что-то нестоящее. – Кем бы ни был этот парень – о нем можно забыть.

У Шайсы было на этот счет свое мнение, но он не посмел его высказать.

### 5

Колокол на Драконьей башне королевского дворца гулко ударил три раза. Третий светлый звон – полдень.

Тайверан, столица Великого Грайана, жил привычной жизнью, чопорной и размеренной.

Впрочем, в эти дни столица слегка изменила обычной своей степенности и солидности. Цветущий месяц веселым завоевателем ворвался в тесные, кривые улочки и тут же посрывал с горожан теплые плащи. Солнце высушило последние лужи и разлилось по плоским крышам домов, где в деревянных ящиках рвались вверх перья лука, курчавилась морковь, весело вилась вокруг высоких палочек фасоль. Хозяйки с удовольствием отложили домашние дела, которые все равно до конца никогда не переделаешь, и выбрались наверх (якобы для того, чтобы прополоть и полить рассаду, а на самом деле – позубоскалить и посплетничать, перекликаясь от крыши к крыше).

Даже у старух в эти дни голоса помолодели и летели над городом, как птичий щебет. И веселым чириканьем отвечали им стайки ребятишек, снующих по всем улочкам и залезающих в каждую щель.

Пританцовывая, весна шла по Тайверану – но робко обошла стороной ворота, преграждающие путь к большому каменному дому, что грозной крепостью встал на одной из улиц, выходящих к дворцовой площади.

Казалось, мрачная зима еще простирает над этим домом свою руку. Ни один лучик не смог бы пробиться в окна, наглухо как в Лютом месяце, закрытые ставнями. На каждом из этих тяжелых дубовых щитов был вырезан сокол со сложенными крыльями.

Никто с улицы не видел ослепшие окна – высокий забор укрывал дом от любопытных взглядов. Но редкие прохожие, боязливо ускорявшие шаг, и так знали о траурных ставнях.

Ни один торговец с лотком не смел заорать здесь, нахваливая свой товар. И не только потому, что на улицах, ведущих к дворцовой площади, разносчикам торговать было запрещено (запрет этот часто нарушался), а потому, что сегодня на барыши тут рассчитывать не приходилось.

И бродячие певцы не затягивали здесь баллад о героях Огненных Времен в надежде получить пару медяков (если не за песню, так хотя бы за то, чтоб певец заткнулся и убрался прочь). В любой миг в доме могли начаться события пострашнее тех, о которых сложены баллады.

И не крутились у ворот нищие, которых обычно здесь было что комаров на болоте, поскольку Мудрейший Клана Сокола славился щедростью. Даже у нищих не хватило наглости сунуться туда, куда властно вошла смерть – причем смерть неотомщенная, кричащая о крови, стали и огне…

Двое стражников, препоясанных зелено-красными кушаками, тоже не собирались задерживаться у ворот, над которыми была прибита громадная еловая лапа (хотя десятник строго-настрого приказал почаще наведываться именно к этому дому и быть при этом настороже).

– Лишь бы при нас заварушка не началась, – опасливо бормотнул один.

А второй хмыкнул:

– Клянусь патлами Серой Старухи, не хотел бы я сейчас быть на месте здешнего хозяина!

И если бы Мудрейший Клана Сокола слышал эти слова, он бы хмуро усмехнулся. Все правильно. Его место было сейчас не из уютных.

* * *

Худой, с глубоко запавшими глазами старик в тяжелой, шитой золотом одежде тронул высохшими пальцами приколотую на груди маленькую еловую веточку, поправил на лбу серебряный обруч с чеканным изображением сокола, удобно устроил руки на резных подлокотниках кресла, вздохнул и тяжело взглянул на людей, ожидавших его слова.

Четверо крепких, рослых мужчин угрюмо стояли перед ним. Они были одеты в бархат и шелк, на камзоле у каждого была вышита оскаленная волчья морда. Прямая осанка, спокойные, отрешенные лица… а ведь эти люди знали, что могут больше никогда не увидеть дневного света!

Пятый опустился перед креслом на колени. Голова низко склонилась, скрещенные в запястьях руки были вскинуты ко лбу, длинные волосы скрыли лицо. Эта унизительная поза раба совсем не подходила сильному, плечистому, едва начавшему седеть человеку в дорогом плаще, скрепленном на плече застежкой в виде волчьей пасти.

– Говори, Волк! – сдержанно разрешил старец. – Я, Даугур Глубокое Озеро из Клана Сокола, Ветвь Клюва, слушаю тебя.

В ответ зазвучал хриплый голос, с усилием выговаривающий каждое слово:

– Я, Каррао Смертоносный Ураган из Клана Волка, Ветвь Серой Лапы, молю тебя: не дай вспыхнуть смертной вражде! Да, по вине одного из наших погиб Сокол, и погиб не в честном поединке. Но ты же знаешь, Мудрейший, как было дело! Санльен Ясный Луч – пятнадцатилетний мальчик, впервые оказавшийся один в пути, да еще ночью! Любой придорожный куст казался ему разбойником! Волей Хозяйки Зла он принял случайного путника за грабителя – и от страха нанес удар первым… Я знаю, Клан Сокола может взять жизнь за жизнь. Тогда мы вынуждены будем ответить… польются реки благородной крови… Вспомни, что произошло некогда между Вепрями и Орлами! А ведь мы живем не в Огненные Времена, наши законы начертаны железом и кровью. Король не потерпит резни в Кланах, он обрушится на нас, не щадя ни правых, ни виноватых…

Каррао продолжал говорить, но Мудрейший уже не слушал его, обводя тоскливым взглядом комнату, освещенную коптящими факелами. Вдоль стен стояли воины с каменными лицами, их арбалеты были направлены на Волков…

На Волков? Ну нет! Даугур до боли почувствовал, как глядит ему в сердце стрела. Он тоже сейчас на прицеле! Какое бы решение он ни принял – ему не сохранить на голове обруч Мудрейшего. Объявить кровную месть? В глазах короля он будет виновником бойни, которую учинят Соколы. Примириться с Волками? Его не поддержит собственный Клан. Все скажут «Даугур выжил из ума, подарил Волкам жизнь родного внука! Может ли старикашка, равнодушный к жизни и чести своих родичей, быть Главой Клана?»

О, какая же это шаткая лестница – власть! Как трудно удержаться на верхних ступеньках, что раскачиваются и пляшут под ногами!

Совершить преступление против короля – или против своего Клана? Приятный выбор!

И все же в первую очередь он – Сокол. Он не имеет права делать Волкам такие подарки.

Стоп… Почему – «подарки»? Почему не заключить сделку, приемлемую как для Волков, так и для Соколов? Уж тогда он, Даугур, сумеет заткнуть рты недовольным!

Лицо старика на миг просветлело.

– Довольно. Не продолжай, Волк. Я принял решение.

Проситель тут же замолчал и легко поднялся на ноги. Раз Глава Соколов говорит, что принял решение, значит, изменить уже ничего нельзя, а Каррао не собирался унижаться больше, чем это было необходимо.

Даугур не без зависти взглянул на ладную, крепкую фигуру Волчьего Вожака. «А ведь мы однолетки! Конечно, это говорит в нем кровь Магов… жаль, не всем нам достается в наследство дар долгой молодости. Говорят, Каррао – такой грозный воин, что даже старость боится приблизиться к нему. Глупо делать этого человека своим врагом».

– Подать стул Главе Волков! – возвысил он голос.

Из полумрака возник слуга с низким деревянным стулом. Каррао сел, взглядом поблагодарив за разговор на равных. Четверо его родичей быстро переглянулись, оценив благоприятный знак.

– Все, что ты сказал, правда, – вздохнул Даугур. – И законы крепки, и власть короля сильна… и ваш Санльен – сопливый мальчишка. Он хотя бы понимает, что натворил?

– Казнит себя, покоя не находит!

– Поделом… Не забывайте, Волки, кого лишился наш Клан. Шайшер Быстрое Крыло был отважным воином, отцом маленькой дочери и… и моим внуком. Что ж, мы возьмем за него выкуп – и выкуп дорогой!

– Скажи – сколько, а золото мы достанем! – отозвался повеселевший Каррао.

Даугур усмехнулся, вспомнив слухи о том, что Волки не расстались со старой, идущей из Огненных Времен привычкой разбойничать на ночных дорогах.

– То, что мы возьмем за жизнь Шайшера, будет стоить дороже, чем все золото, которое вы могли бы наскрести в своих лесных замках… – Сокол помолчал немного. – Скажи, Волчий Вожак, ты слышал о нашем позоре, нашем мучении… об этом молодом негодяе, что каждый день, с утра и до вечера, порочит доброе имя Клана развратом и жестокостью?

– Ты говоришь, Мудрейший, о Ралидже Разящем Взоре из Ветви Левого Крыла, – с легким недоумением отозвался Каррао. – Я уверен в этом, потому что больше ни об одном молодом Соколе я не слышал ничего дурного.

– Спасибо за попытку утешения… Этот мерзавец – проклятие моей старости. В моем доме его стыдится даже дверь! Я долго не хотел верить отвратительным слухам. Говорили, что он способен потехи ради замучить человека, что устраивает для всякого сброда многодневные пьянки, на которые его слуги силой затаскивают девушек. Я думал… заставлял себя думать, что речь идет о простых, хотя и буйных, забавах молодости. А что не любил я этого наглого щеголя – ну, мало ли кого я не люблю! Но последний случай… это невозможно! Наш подлец изнасиловал девушку из Рода. Не из Семейства, не из Отребья – из Рода! Я надеялся, что Ралидж как-то оправдается, объяснит эту ужасную историю… Знаешь, что он сказал мне? Повторяю слово в слово: «А если она из знати, почему ходит по улицам без слуг?»

– Вот тварь… Это же может дойти до короля!

– Уже дошло… Волк, ты только что стоял передо мной на коленях. Вот так и я два дня назад ползал перед Джангиларом, умолял пощадить этого гаденыша, которого мне бы лучше удавить своими руками! Конечно, король замял скандал, уладил все с Родом девушки… Ты слышал последний указ?

– Нет еще… не до того было.

– Джангилар послал нашу радость в Лунные горы – Хранителем маленькой крепости. А негласно запретил возвращаться в Тайверан и вообще высовываться из своей глухомани… Вот змееныш себя покажет без присмотра старших! Воля, власть… что хочешь, то и вытворяй!

– Прости, Мудрейший, ты сказал – в Лунных горах? Но это же на границе с Силураном?

– Ничего. Нуртор ведет себя тихо. А если начнутся неприятности, то не в горах же!

– Да, верно… Значит – почетная ссылка?

– Нельзя же с потомком Первого Сокола расправиться как с преступником из Отребья… Но горе не в этом, Волк! Наш негодяй – последний в своей Ветви! Кроме него, в Левом Крыле остался лишь двоюродный дед Ралиджа. Увы, Безликие не послали ему дара долгой молодости. Если Ралидж во время какого-нибудь шального похождения свернет себе шею – Ветвь оборвется.

Каррао сочувственно цокнул языком. Оборвавшаяся Ветвь – трагедия для всего Грайана. Даже в неистовые Огненные Времена, когда Сыновья Кланов в безумной сваре истребляли друг друга, известие о смерти последнего в Ветви заставляло враждующих на время опомниться. Бывшие враги закрывали ставнями окна своих домов, прикалывали к одежде еловые веточки и печалились о том, что исчезла еще одна нить, соединяющая их с Двенадцатью Великими…

Каррао стряхнул невеселые мысли и от души посоветовал:

– Так женить его скорее! Пойдут дети – укрепится Ветвь. А наследники могут вырасти хорошими Сыновьями Клана, если их с детства воспитывать как следует.

– Полгода ищу для него невесту. Дурная слава обгоняет Ралиджа на три полета стрелы. Вот ты, Волчий Вожак, отдал бы за такого внучку?.. Молчишь? Мы уже согласны на хорошую девушку из достойного Рода… намекнули даже одному почтенному отцу. Представь себе, он сделал вид, что не понял нас!

– А эта… которую изнасиловал Ралидж… может быть, она?..

– С ее родителями говорил король, обещал девушке хорошее приданое. Но ее отец поклялся, что скорее убьет дочь своими руками, чем навсегда отдаст негодяю.

Каррао вновь цокнул языком – на этот раз неодобрительно.

– Да, иные Роды в гордости не уступают Кланам. Я так полагаю, очень уж они занеслись…

– Это верно… Однако вернемся к нашим бедам. Ты, наверное, уже понял, чего я от тебя потребую.

Каррао закусил губу и шевельнул носком сапога разбросанную по полу хвою.

Глава Клана Сокола возвысил голос:

– Это мое последнее слово, Волки. Я согласен взять жизнь за жизнь, человека за человека. Нам нужна Волчица, достаточно молодая и здоровая, чтобы рожать сыновей. Красота не так уж важна. Лишь бы подарила Ветви Левого Крыла наследника, а там пусть Ралиджа хоть Подгорные Твари сожрут, я и слезинки не оброню. Если ты найдешь такую девушку, я объявлю в своем Клане, что мой внук погиб в честном поединке, и волей Мудрейшего запрещу месть. Если откажешься – пусть говорят мечи и стрелы.

Каррао приподнял ладонь. Повинуясь этому жесту, Волки обступили своего вожака и начали что-то тихо обсуждать. Наконец Мудрейший опустил ладонь. Волки тут же замолкли и почтительно отошли в сторону.

И вновь Даугур почувствовал укол зависти, на этот раз при виде послушания и сдержанности молодых Волков. «Мои Соколы, – подумал он с досадой, – начали бы орать друг на друга, доказывая свою правоту, мне пришлось бы на них рявкнуть…»

Каррао помолчал, размышляя, затем медленно произнес:

– Арлина Золотой Цветок из Ветви Логова. Она осиротела, не получив наследства. Ей девятнадцать лет. Насколько мне известно, она вполне здорова и хороша собой.

– Но согласится ли она? Дочь Клана – не рабыня…

– Я все ей объясню. Она истинная Дочь Клана и, безусловно, согласится. Но как быть со Сроком Помолвки? Невеста должна не меньше месяца прожить с женихом под одной крышей. А ведь ему скоро в путь…

– Не так уж и скоро. Ралидж тянет с отъездом – ссылается на нездоровье, но я думаю, у него в столице остались какие-то делишки… Словом, он думает быть в Лунных горах в начале Звездопадного месяца. Девушка может поехать вместе с ним.

– Ну уж нет! Он не прислужницу в дом везет! Волчица прибудет в крепость сама, как и подобает высокородной госпоже. Я дам ей охрану… В начале Звездопадного месяца? Ладно, так тому и быть. Завтра же выезжаю в Барсучий Дол, где девушка живет в замке своего дяди. Поговорю с родственниками, соберем невесту в дорогу… – Помолчав, Каррао добавил неохотно: – Клан мог бы дать ей небольшое приданое…

– Незачем, – великодушно отозвался Даугур. – Еще и приданое ему, ублюдку! Он ее и так с радостью возьмет, пусть у меня только попробует не взять!

Главы Кланов без смущения глядели друг другу в глаза. Двое Мудрейших порядком подзабыли, что значат слова «совесть» и «жалость», зато слова «благо Клана» звучали для них громче молитвы и повелительнее боевых рогов.

Оба Вожака одновременно поднялись на ноги. Самый юный из Волков сунул в руку Каррао серебряный обруч с изображением волчьей морды. Мудрейший возложил его себе на голову в знак того, что он больше не проситель.

– Задержитесь, Волки, вы – мои гости, – радушно сказал Даугур. – Сейчас нам подадут вина. И, во имя Безымянных, пусть уберут наконец эти проклятые арбалеты!

### 6

Вей-о-о! И зачем, спрашивается, Безымянные сотворили эти дебри? Кому нужна дурная каша из стволов, листвы, коряг, валунов, обломков скал, веток, противно хлещущих по спине… Ладно, по спине – пусть, все равно спина такая, что черепаха от зависти сдохнет. Рубец на рубце, не то что ветка – плеть не возьмет… Но ведь эта зеленая дрянь и в глаза лезть норовит!

О Хозяйка Зла, куда же затащила его проклятая река? Далеко ли позади осталась погоня?

В ушах еще гремит водопад, перед глазами вертится бешеная пена. Не выплыть бы, ни за что не выплыть, если бы не ствол дерева, игрушкой плясавший в неистовой воде. Какое счастье, что рука не соскользнула с сука, надежно сомкнулась на мертвой ветке… Ох и лупило его по камням! Никогда в жизни ему так не доставалось… впрочем, нет: один-то раз пришлось побывать и в худшей передряге…

Но и сейчас ему весьма неплохо. Избитое тело пытается взбунтоваться, изрезанные в кровь босые ноги не согласны брести по острым камням, а в животе бултыхается столько воды, что хватило бы на небольшое лесное озерко. При каждом резком движении вода рвется наружу так бурно, словно до сих пор остается частью водопада.

А холодно-то как! Сапоги пришлось сбросить – тянули ко дну. Штаны уплыли по течению вместе со спасительным бревном – не удалось отцепить их от настырной ветки. А жалкие клочья рубахи наотрез отказались держаться на плечах и потому остались на берегу…

Подкошенный сильным головокружением, молодой бродяга опустился на четвереньки и помотал головой.

Перед глазами плавали разноцветные пятна. Вставать на ноги не хотелось. Жить тоже не хотелось.

И тут подоспела помощь из прошлого: вспомнились бесконечные, мучительные часы обучения карраджу – искусству владеть мечом. Тогда тоже невыносимо ныли мускулы, жгло легкие, и только железная воля – учителя, а не своя собственная – приказывала двигаться дальше.

Это было так свежо в памяти! Но Аунка рядом уже не будет никогда. Пришлось самому скомандовать себе: «А ну, Орешек, вставай! Вперед!»

С коротким стоном измученный человек выпрямился, тряхнул мокрыми каштановыми волосами и зашагал по мшистым валунам. Не сразу Орешек поймал себя на том, что не просто тащится вперед, но еще и делает на ходу заученные некогда движения – руками, плечами, шеей… Тело само, без приказа, вспомнило уроки Аунка! Это было тяжело, зато кровь быстрее побежала по жилам, ровное тепло пришло на смену ознобу, а вскоре притупилась боль в мышцах, умолк гул в ушах, прояснились мысли…

Ну и рожи, наверное, были у стражников! Решили скорее всего, что он героически прыгнул в водопад, лишь бы не попасть к ним в лапы. Скоро в тавернах Анмира начнет сплетаться легенда об отважном разбойнике, что предпочел смерть плену.

И никто не узнает правды о недотепе, у которого над обрывом из-под ног посыпались камни. И который сумел выбраться из воды, поскольку кое-что не тонет.

Знать бы, как там его дружки? Погибли? Схвачены?.. А-а, ладно, дружки – не друзья! Вот Аунка жаль, но ему уже ничем не поможешь.

Важнее сообразить, куда его занесло потоком. Может быть, ночью, по звездам… впрочем, нет, плохо разбирается он в звездах. Хотя и учили дурака…

От этой мысли на миг стало теплее. Когда-то о нем заботились, его учили…

Поеживаясь, беглец огляделся. Мысль о ночлеге под открытым небом была неприятной и пугающей. В разбойничьей ватаге Орешек знавал людей, для которых лес был живым, добрым и уютным, как обжитой дом. Для него же это нагромождение незнакомых деревьев, трав и кустов было лишь декорацией – причем декорацией пьесы, играть в которой ему совсем не хотелось. Ну не знает он этой роли, и все! Однако выбора нет: спектакль идет, актер уже на сцене, из зрительного зала без особого интереса глядят боги. Прикидывают со скуки: выживет ли в дремучей чаще герой пьесы, этот безнадежный горожанин?..

Да, горожанин! И он не намерен провести остаток дней своих в этом мерзком месте!

Можно, конечно, построить здесь хижину (кстати, как это делается?), собирать себе в пищу травы и коренья (кстати, как отличить съедобные от всякой ядовитой погани?), ловить силками птиц и зайцев (а это уж и вовсе дело немыслимое, скорее какая-нибудь зверюга его самого изловит)…

Но даже если поднапрячь воображение… Вот сидит он у порога этой самой хижины, благостный, как раскормленная свинья, грызет какой-то стебелек и умиленно слушает птичек. Сегодня, завтра, всю жизнь…

Вей-о-о! Ну уж нет! Он культурный человек! Начитанный! Городской! Он к людям хочет!

Хотя люди скорее всего наденут на него ошейник, а также устроят множество других крупных и мелких неприятностей…

Орешек остановился. Губы тронула невеселая усмешка.

«Что ж, приятель, раз ты такое стадное животное – думай, как отсюда выбраться! Ну-ка, вспомни, куда впадает река Бешеная, с которой ты только что обнимался? Пра-авильно, в Море Туманов, которое по сути своей не море, а гигантское пресноводное озеро, как о том сообщает в „Описаниях земель“ мудрый Алзур Полевой Кузнечик из не-помню-какого-Рода. По пути река проходит сквозь Черную Пустошь… нет, Пустошь должна остаться позади, а это должно быть… Вей-о! Это Лунные горы! Дебри, дикость, зверье со скверными манерами и… и Подгорные Твари. Самые разные. Ох и любит же меня Хозяйка Зла, любит, стерва старая!»

Сначала Орешек пытался брести берегом, рассчитывая рано или поздно добраться до Моря Туманов и отыскать рыбачью деревушку. Но путь то и дело преграждали скалы, рухнувшие деревья, непролазный кустарник, коряги жуткого вида. И все это надо было обходить. Река пропала из виду и ревела где-то вдали. А вскоре бродяга заметил, что этот окаянный ландшафт нависает над ним слева и справа, и сделал справедливое заключение, что попал в ущелье. Спрашивается, зачем он туда залез? Вот уж истинно говорят: «Боги ведут, а Хозяйка Зла водит».

Вечерело. Небо затягивали скверного вида облака. Только бы не хлынул ливень! Чего-чего, а воды ему на сегодня хватит!

Орешек вспомнил, как карабкался из реки, цепляясь за склонившиеся над потоком ветви, как потом рвало его на прибрежных валунах…

Нет, хватит над собой издеваться! Все равно в темноте он далеко не уйдет, а уже начинает темнеть. Надо куда-нибудь забиться до утра. Ливень так ливень, звери так звери, Подгорные Твари так… ох нет, не надо про них на ночь глядя!

Вот тут он и устроится, под елочкой. Кстати, место подходящее: траурное, похоронное дерево…

Орешек втиснулся меж большим замшелым валуном и древесным стволом, устало прислонился щекой к зеленой моховой подушке – и вдруг с воплем вскочил на ноги.

Из камня глядел на него огромный глаз и тянулась когтистая лапа.

Бродяга коротко хохотнул. С ним сыграли злую шутку усталость и нервное напряжение. Он протянул руку и сорвал с валуна пласт мха, обнажив второй глаз изваянного из гранита чудовища.

– Ну, морда! – сказал парень вслух. – И кто же тебя, такого раскрасивого, здесь водрузил, среди леса?.. Вей-о! Клянусь всеми обликами Хозяйки Зла, это же меня занесло в Храм Крови!

И тут же хлопнул себя ладонью по губам и вытянул руки в жесте, отвращающем беду. Не стоило поминать Тысячеликую в месте, где она царила многие века.

Та-ак, что писал о Храмах Крови мудрый Ваасгир Широкий Ручей из опять-не-помню-какого-Рода? (Стыдно, кстати, забывать имена больших ученых!) Воздвигались эти храмы в чащах, вдали от людских поселений (это сходится). Не было у храмов ни стен, ни крыш – лишь чудовищные статуи и жертвенники. (Насчет крыш – это жаль: дождь все-таки начинает накрапывать.) Жрецы не жили здесь, как при обычных храмах, а по известным только им тропам приводили в это страшное место тех, кому суждено было стать жертвой, – связанных, или обманутых, или одурманенных колдовскими зельями. А кто-то шел на смерть добровольно. И лилась кровь во славу хищных древних богов, которым люди поклонялись еще в Темные Времена…

Покончил с этим варварством Авибран Светлая Секира, дед нынешнего короля. Вызнал, где находятся святилища, поверг наземь статуи и казнил жрецов. И правильно сделал. Богам статуи воздвигать, дурь какая! Даже малому ребенку известно, что Безымянные никакого облика не имеют. Это незримые силы, господствующие над миром. А в плотских обличьях является только эта… которую на ночь и в лесу лучше не поминать…

Но осмотреться все же не мешает. Может, удастся устроиться поуютнее.

Вот за статуей и щель подходящая. Пра-авильно – вход в пещеру.

Пещера – это хорошо. Ее, надо полагать, боги специально для него в скале вырубили. Они мудрые, прозорливые, вот и разглядели сквозь века, что придет в эти края бездомный, голый, продрогший человек. И позаботились, спасибо им… Вот только не засела ли в пещере какая-нибудь четвероногая или ползучая пакость?

Орешек осторожно заглянул в щель, просунул туда руку и плечо. Никто не прыгнул и не вцепился – уже приятно. Мелькнула запоздалая мысль: надо было выломать в кустах палку да пошуровать в щели, прежде чем самому лезть туда! Впрочем, трудно ожидать сообразительности от человека, которого било головой о речные валуны…

Шаг… еще шаг… Тьма нависла, окутала, взяла в плен… Во имя Серой Старухи, что за мерзкие мысли лезут в голову! Сроду он темноты не боялся! Нет, дело не в темноте, а в каменных стенах, что окружили, стиснули, вот-вот опрокинутся и задавят… Вспомнились слышанные в детстве жуткие рассказы о рабах, заживо засыпанных обвалом в рудниках и шахтах. Брр, страшнее ничего и не придумаешь! Впрочем, ему ведь не надо лезть вглубь до самого сердца горы! Вот пройдет еще немножко, убедится, что нет опасности, потом вернется к выходу, нарвет травы на подстилку…

Но тут босая нога поехала по плесени, каменный пол вздыбился, превратился в наклонную стену – и бродяга заскользил вниз.

Спуск оборвался так быстро, что Орешек не успел испугаться. Впрочем, страх взял свое, когда парень понял, что очутился на дне узкой каменной «кишки» со скользкими крутыми стенами.

«Спокойно! Не паниковать! Возьми себя в руки, ты, ничтожество! Хочешь – повизжи немного от ужаса, все равно никто не услышит… Ах не хочешь? Тогда думай, как отсюда выбраться. Что говорил Аунк про страх? Он полезен, когда придает силы и заставляет мускулы двигаться быстрее, но нельзя допускать его в голову и позволять ему путать мысли».

Пахло сыростью и плесенью – тоскливый, безнадежный запах. Гладкий камень, пятна мха, никаких трещин, не за что зацепиться. Склон хотя и не отвесный, но все же слишком крутой, чтобы выкарабкаться…

Но колодец узкий, верно? Может, удастся вылезти, упираясь руками в противоположную стену?

Орешек обернулся – и отпрянул, больно ударившись лопатками о холодный камень.

– Вей-о! – вырвался у него вопль изумления и эхом укатился вверх.

Перед глазами недвижно парили в темноте мелкие, но четкие зеленовато-белые буквы:

«Возмечтавший стать жрецом Храма Крови, знай: путь к святыне стерегут две змеи. Первая таится во мраке, в чреве второй найдет свою смерть недостойный. Сколько одна змея выплюнет, столько другая проглотит. Достойный омоется кровью земной и воспарит без крыльев, недостойный будет страдать весь жалкий остаток жизни своей».

Парень протянул руку, но не дотянулся до невесомых букв.

Вей-о-о! Да не возмечтал он стать жрецом Храма Крови! И сроду он об этом не мечтал, чтоб тому храму провалиться! Змеи тут какие-то… людей жрут… плюются…

Что это за молот бухает поблизости? А-а, это стучит его собственное сердце…

Ерунда какая! Было бы из-за чего сердцу в горле колотиться! Нас пугают, а нам не страшно! Подумаешь, буквы светятся! Обыкновенная светящаяся краска, он в аршмирском театре и не такие чудеса видел! Ему самому такой краской балахон вымазали, когда он привидение играл.

А змеи… тоже незачем вопить, пока тебя есть не начали! В тину под кочку эти древние угрозы! Может, раньше здешние святыни и охранялись змеюками, но это ж было лет сорок назад… или поменьше? Все равно змеюки давно одичали, расползлись на поиски еды, а то и вовсе передохли.

Очень хочется думать, что передохли! Не для того же боги вытащили его за уши из водопада, чтобы скормить первой встречной ползучей гадине. К тому же змея, способная целиком слопать человека, сюда может и не протиснуться. Ловушка слишком узкая. Можно сказать, одна змея его уже проглотила, только каменная…

Бродяга зябко переступил босыми ногами по сырому каменному полу.

А ведь это мысль! Его проглотила каменная змея! Та-ак! А если надпись – не угроза, а описание ритуала? Наверное, все на свете жрецы любят выражаться красиво и загадочно.

Но тогда… тогда рядом должен быть еще один колодец! «Вторая змея таится во мраке…» И там должен оказаться выход, лестница какая-нибудь…

А чего эти покойные мучители, чтоб им в Бездне крепко горелось, дальше-то написали? «Сколько одна змея выплюнет, столько другая проглотит…» Ладно, будем считать, что речь идет о нем самом, о его драгоценной особе. Один колодец его «выплюнет», другой «проглотит». Теперь главное – найти проход, соединяющий колодцы. Тогда ему удастся провести «жалкий остаток жизни своей» – годочков этак семьдесят-восемьдесят – где-нибудь на солнышке, подальше отсюда…

Орешек ощупал каждый камень. Лихорадочное возбуждение начало уже сменяться разочарованием, когда наконец внизу, у самого пола, парень обнаружил в стене заросшее мхом металлическое кольцо!

Отлично! Пальцы быстро расчистили плиту, в которую было вделано кольцо. Но какая же она маленькая, эта плита! Если ее вытащить, откроется какой-то крысиный лаз. Голова туда пролезет, а вот плечи – вряд ли… Ладно, выдернем плиту, а там видно будет!

Расставив пошире ноги, парень напрягся и изо всей силы рванул кольцо. Плита подалась неожиданно легко. Орешек едва устоял на ногах.

Под босыми ступнями захлюпала ледяная жижа. Протянув во тьме руку, бродяга обнаружил, что из открывшегося отверстия хлещет вода.

Этого еще не хватало! Второе купание за день! Да и вода какая противная: вонючая, гнилая, будто годами застаивалась…

Вей-о! «Сколько одна змея выплюнет…» Вот она, гадюка, и плюется! Вода уже выше колен… и если у жрецов все правильно рассчитано, то и выше поднимется! Всплыть наверх – вот он, полет без крыльев!

Вода подступила под грудь. Запрокинув лицо, бродяга гордо улыбнулся.

«Ну, чем я не жрец? Сподобился, омылся кровью земной… ну и запах же у нее!»

Вода продолжала подниматься. Парень уже не стоял на полу, а короткими гребками удерживал себя на поверхности.

«Барахтаюсь, как щенок в канаве! Скорее бы подтащило к выходу…»

Но ему не суждено было вернуться прежним путем: подъем воды внезапно прекратился. Однако причин для паники не было: парень нашарил в наклонном своде нечто вроде ниши, втиснулся туда и обнаружил узкий лаз, который почти сразу стал расширяться и превратился в коридор.

А вскоре по глазам ударил свет, он показался бродяге ослепительным, хотя это были всего лишь лучи низкого вечернего солнца. Бедняга остро почувствовал, как иззяб в сыром подземелье, и бросился на свет, словно ребенок в объятия матери, но споткнулся и чуть не упал. А разглядев, обо что споткнулся, забыл даже про близкое освобождение из пещеры.

Дорогу ему преграждал разбитый сундук. Одна из боковых стенок валялась на камнях, крышка перекосилась на петлях.

Разумеется, сундук был пуст.

Орешек склонился над обломками. В разгоревшемся воображении проплывали картины – одна ярче другой.

Вот жрецы Храма Крови, спасаясь от воинов Авибрана, из последних сил волокут к потайному выходу сундук с драгоценностями, некогда снятыми с принесенных в жертву людей. Сундук разбивается… жрецы сгребают с пола сокровища, в смятении и спешке цепляют на себя ожерелья, кольца, браслеты, чтобы унести как можно больше… набирают полные руки драгоценных камней, насыпают в подолы рубах золотые монеты… В таком виде – сверкающие, ослепительные – выбегают они из пещеры… и градом стрел встречают их лучники короля, которые уже знали о потайном выходе и поджидали преступных жрецов!..

Нет, не так… В разоренный, заброшенный Храм Крови пробирается шайка разбойников. Они случайно обнаруживают лаз в пещеру, который не нашли королевские воины. О счастье – там сундук с сокровищами! Слышны веселые голоса: «Волоки его, ребята!.. Тяжелый, гад!» – «Да ну его в трясину, тащить-то зачем? Разбить – и все дела!» – «Верно, а добычу – в мешки… нести сподручнее будет…»

Орешек мечтательно улыбнулся.

– Кому – добыча, – сказал он вслух, – а кому – синяки да ссадины! Что ж Тысячеликая обо мне не позаботилась? Хоть бы колечко дешевенькое припрятала для неудачника! Уж я бы ей спасибо сказал!

И ведь правду говорят люди: до богов не докричишься, а Серой Старухе только шепни…

Что это было? Лопнула где-то рядом невидимая струна – или сердце на миг дало сбой от свершившегося чуда?

Расширившимися глазами смотрел парень, как в закатных лучах на затянутом мхом камне тускло блестел металл.

Но ведь здесь только что ничего не было! Или просто он невнимательно глядел?

Не прикасаясь к находке, парень опустился рядом с ней на корточки. Веселое возбуждение разом схлынуло, душой завладела тоскливая тревога.

Слышал, слышал он о том, как Хозяйка Зла подбрасывает людям деньги, драгоценности или что-нибудь столь же приманчивое. Но расплачиваться за это приходилось немалыми бедами, а порой и гибелью.

– Да в болото эти сказки! – злобно сказал молодой разбойник, протягивая руку к добыче. – В кои-то веки что-то найти удалось… Да и что она придумает, Серая Старуха, хуже того, что было со мной сегодня?

И тут же хлопнул себя ладонью по губам. Зря он это сказал, зря. Воображение у Хозяйки Зла богатое… и не любит она, когда ей бросают вызов…

Стараясь отогнать дурные мысли, Орешек перенес находку ближе к свету.

Пояс. Серебряный пояс из плоских колец. Работа грубая, наверное, очень древняя. Пряжка широкая, массивная, украшена пятью крупными камнями. Ничего подобного парню видеть не приходилось… впрочем, он же не ювелир…

Четыре квадратных камня располагались на серебряном кольце – желто-красные, непрозрачные. Пятый камень – круглый, черный – был укреплен в центре кольца. Впрочем, черным он казался лишь на первый взгляд. Присмотревшись, можно было заметить в глубине его алую искру – словно огонек разгорался во мраке.

Парень на всякий случай вытянул руку в жесте, отвращающем беду, а затем решительно защелкнул пояс на талии. И тут же фыркнул, представив себе, как нелепо выглядит голый человек с этакой шишкой на пузе.

Последние мрачные мысли вылетели из бесшабашной головы. Орешек выглянул из пещеры.

Узкая заросшая тропинка сбегала в окруженную лесом крохотную – чуть больше обычной поляны – долину, где среди кустов и высокой травы были разбросаны обломки чудовищных статуй.

Вот он, Храм Крови, Храм-Без-Крыши!

Как ни странно, Орешек не испытал страха, оказавшись в урочище черного колдовства. Куда тревожнее было бы ему в глухомани, где деревья никогда не слышали человеческого голоса. Жутковатые статуи были созданы людьми, и среди них – даже поваленных, заросших травой – парень чувствовал себя спокойнее и увереннее. Он даже начал напевать портовую песенку о контрабандистских шхунах, которые шторм прижал к берегу и разбил о скалы.

Не сумела судьба одолеть лишь одну,
Урагана лихую подружку.
В развороте ложилась она на волну,
Как красотка – щекой на подушку…

Песня оборвалась: из-под ног бродяги с шумом вспорхнула птица. Крупная и, надо полагать, вкусная. Устраивалась, видно, в траве на ночь… А ему-то, бедняге, где приткнуться?

Тут как раз он и вышел к распахнутой клыкастой пасти. И даже присвистнул от восхищения. Зверь был огромен… да его же высекли из целой скалы! Потому статуя и не повалена. Кажется, это дракон со сложенными крыльями. Пасть вытянута, как у щуки, а зубищи-то, зубищи!.. А что с верхней челюстью? Похоже, она раньше двигалась… Вей-о! Вот в чем дело! На нижнюю челюсть клали человека… а здесь был рычаг… верхняя челюсть падала и перешибала жертву пополам. Теперь рычаг выломан, на его место в выемку вбит камень, и страшная пасть застыла, полуоткрывшись. Мерзкая штука, но… но может защитить от дождя.

Орешек проверил, надежно ли держится камень в выемке, и с опаской заглянул в драконью глотку. Места хватит, можно прекрасно выспаться, но что, если этот ротик все-таки закроется?.. А-а, замечательно: за узкой глоткой, в драконьем пузе, есть щель для стока крови, довольно широкая, через нее можно выскользнуть наружу…

Так за чем дело встало? Он что, дожидается, пока здесь построят постоялый двор? Ночлег в чреве дракона – о таком не мечтали и древние герои! Долго ли наломать зеленых веток… И вот уже Орешек с наслаждением растянулся на ароматной подстилке. Он так устал, что даже не расстегнул неудобный серебряный пояс. В теле ныла каждая жилочка, но даже эта боль казалась сладкой.

Впрочем, блаженное состояние длилось недолго. Теперь, когда опасность отступила, на бродягу навалился голод. Вей-о-о, кишки в узел завязываются! Ладно, не привыкать, не в первый и наверняка не в последний раз ложится он спать с пустым брюхом. Есть проверенный способ – вспомнить перед сном что-нибудь приятное. Лучше всего детство…

Мягко улыбаясь, парень закрыл глаза. Солнечные пятна на каменном подоконнике, крики ласточек под крышей, запах пыли и старой кожи от книг, навощенная дощечка в руках и ласковый голос хозяина: «Ну-ка, Орешек, покажи, что ты там успел изобразить?..»

### 7

– Ну-ка, Орешек, покажи, что ты там успел изобразить?

Восковая дощечка покрыта неуклюже нацарапанными знаками. Читает мальчик уже хорошо – на подоконнике лежит лист серой бумаги с отрывком из легенды о Двенадцати Магах, который он только что без запинки отбарабанил вслух. А вот переписать этот отрывок куда сложнее. А еще труднее потом самому разобраться в буквах, которые разбрелись по дощечке. Надо быстро отвлечь хозяина, иначе заставит переделать все с самого начала.

– Господин, а почему здесь сказано: «И взял каждый из них себе жен»? Переписчик ошибся, да? Надо было – «жену»?

– Нет, все верно. Была в Огненные Времена такая дурь – многоженство. Мужчина сажал себе на шею целый курятник. Хвала Безымянным, обычай этот канул в Бездну… А у Великих были гаремы. Потому Дети Кланов и добавляют к своему имени слова «Ветвь такая-то». Разные Ветви Клана – это наследники мага от разных его жен… Ох, да ты же меня нарочно отвлекаешь! Покажи дощечку, покажи… Та-ак! Не пойму: воробей, что ли, тут прыгал, лапками наследил? Ты сам-то можешь прочесть?.. А здесь… говорил же я тебе: названия Кланов нужно обводить во-от такой рамочкой!

Тонкие, длинные пальцы старика чертят изящный овал вокруг слова «вепрь».

– Во-от так! Иначе получается, что ты пишешь про дикую свинью! Ох, Орешек, Орешек, горе ты мое!..

Хозяин называет его так из-за цвета волос – как скорлупа лесного ореха. Мальчик предпочел бы что-нибудь более звучное и героическое, но не рабу выбирать себе прозвище…

– Нет, малыш, так не пойдет. Придется это безобразие стереть и еще разок, как следует…

Вей-о! Надо действовать быстро!

– Господин, а в чужих землях тоже есть Кланы?

– Конечно. В Силуране. Когда к власти пришел Первый Король… а ну, как его звали?

– Лаогран Полночный Гром из Клана Дракона!

– Пра-авильно, только надо добавлять: «Ветвь Гребня». Итак, когда к власти пришел Лаогран, объединивший разрозненные владения вокруг королевства Алых Скал и давший новой стране имя Грайан, некоторые Дети Кланов подняли мятеж, который был решительно и жестоко подавлен. Уцелевшие мятежники ушли за Лунные горы, в Силуран. В память об этом их потомки, к какому бы Клану они ни принадлежали, добавляют к имени слова «Ветвь Изгнания». Впоследствии один из них, Гайгир Снежный Ручей из Клана Вепря, женился на дочери короля Силурана, унаследовал трон тестя и положил начало нынешней правящей династии…

Хозяин умнее всех на свете. Нет вопроса, на который он не смог бы ответить. И про Орешка тоже все знает.

– Опять мне глаза отводишь, поросенок! Устал писать, да? Ладно, погуляй. В твоем возрасте дома сидеть – хуже порки…

Было бы с чем сравнивать! Орешка сроду не пороли. Во всяком случае – за то время, что он принадлежит мудрому Илларни Звездному Голосу из Рода Ульфер. А что было до этого… Илларни купил у торговца больного, истощенного мальчишку лет шести, выходил, поставил на ноги, но после болезни мальчик начисто забыл все, что было с ним раньше…

Ладно, отпустили – бежим гулять! Вихрем, ураганом, водопадом – вниз по винтовой лестнице! Такого дома нет ни у кого по соседству. И не сравнить с приземистыми деревянными строениями, где на плоских крышах хозяйки выращивают в ящиках овощи и цветы. Орешек живет в настоящей сторожевой башне! Некогда Тайверан был совсем маленьким городом, и с верхушки башни стражники вглядывались вдаль – не приближается ли враг? Теперь столица Великого Грайана разрослась, окраины отодвинулись далеко на все четыре стороны света, а башня стала не нужна. Какой-то купец арендовал ее под склад товаров, да разорился. А потом король Бранлар Секира Судьбы отдал ее в пожизненное владение мудрому Илларни. Не так уж удобна башня для жилья – зимой холодно, дров не напасешься… Зато она выше почти всех зданий в городе, а наверху есть смотровая площадка, с которой Илларни великий астролог, наблюдает движение небесных светил. Давно пора было старому Илларни обзавестись собственным углом. Бурную, полную приключений жизнь вел знаменитый ученый: скитался из страны в страну, беседовал с великими мыслителями, впутывался в придворные интриги, выбирался из авантюрных передряг, чудом выживал в пожарах войн, совершил побег из печально знаменитого Крысятника – темницы в Джангаше. Наррабан до сих пор требует у Великого Грайана выдачи «богомерзкого звездочета». Союз Семи Островов – тоже. Но король, да вознаградят его Безликие, позволил астрологу обосноваться в Тайверане, предоставил дом – эту самую башню – и даже велел дважды в год выдавать ученому немного денег. Богатые горожане иногда заказывали гороскопы, так что жить было можно.

Конечно, при таких скудных средствах неразумно было держать раба. Вся округа осуждала почтенного Илларни за расточительность. Работы у мальчишки – пол подмести да пыль смахнуть, а лопает небось как взрослый. Вон как вытянулся, а был заморыш заморышем. И одежки на такого не напасешься. Другие рабы от снега до снега ходят в набедренных повязках, а этого лодыря хозяин одевает, как любимого сынишку…

Целыми днями мотался Орешек по улицам в компании таких же озорников, как он сам. Окрестности «сторожевой башни» населяли ремесленники и мелкие лавочники. Были это люди степенные, семейные: почти в каждом крохотном дворике, обнесенном деревянным заборчиком, визжала и барахталась орава сорванцов, так что в товарищах у Орешка нехватки не было.

Вся столица была перед ними и для них. И он был красив, этот город, чье имя означало «главная гордость».

Больше всего нравился Орешку дворец, обнесенный стеной с двенадцатью изящными башенками. Внутрь мальчишкам проникнуть не удалось ни разу: стража не дремала, любой сопливый «нарушитель» немедленно перехватывался и за ухо выдворялся на площадь. Но и снаружи было на что поглядеть. Стена снизу доверху была выложена красочными изразцами, привезенными из Ксуранга. Со слов Илларни Орешек знал, что украсить стену дорогими и хрупкими изразцами приказал Лаогран Полночный Гром. Тем самым король выразил уверенность в том, что никогда вражеские воины не ворвутся на эту площадь, никогда таран не ударит по дворцовой стене. Король не воздвигал для себя крепость – он строил хрупкое, легкое, прекрасное жилище. «Моя защита – это мое войско!» – гордо говорил Лаогран (что не помешало ему, между прочим, возвести мощные и грозные внешние стены города).

Хороши были и башенки, каждую из которых на свои средства строил один из Кланов. Они так и назывались: Соколиная, Рысья, Лебединая, Медвежья… Самой красивой мальчишки без спора признавали Драконью башню: ее обвивал каменный дракон, а в разинутой пасти чудовища раскачивался колокол. Двенадцать раз в сутки отбивал он время: шесть раз днем и шесть раз ночью. Горожане знали: третий светлый звон – полдень, третий темный звон – полночь. Но до жилища Илларни голос дворцового колокола не долетал. Звездочету возвещал полночь тройной удар другого колокола – того, что висел на судебной площади. А всего колоколов в городе было восемь, и звучали они каждый по-своему: один – звонко и весело, другой – гневно и резко, третий – властно и протяжно…

В те счастливые дни мальчишки твердо знали, что Тайверан Великолепный воздвигнут для их развлечения. Можно было выбраться к королевскому дворцу и из толпы смотреть, как торжественно въезжают на площадь иноземные послы со свитой: смуглые до черноты наррабанцы в ярких одеждах; надменные силуранцы, увешанные драгоценностями и враждебно поглядывающие по сторонам; молчаливые, загадочные пришельцы из Ксуранга, о которых ходят невероятные истории…

Можно было покрутиться на Судебной площади, поглазеть, как почтенные судьи разбирают тяжбы между горожанами. Зачастую и казнь удавалось увидеть – ну, потом у мальчишек было о чем поговорить: как держался смертник, как ловко орудовал удавкой голорукий палач…

Полна соблазнов и чудес была и Ярмарочная площадь, шумная, разноязыкая. Кружили голову запахи пряностей с далеких островов, ласкали взор пушистые наррабанские ковры и переливы шелковых и атласных тканей, забавляла разноголосая брань и отчаянная торговля, когда со стороны казалось, что покупатель выкладывает последнюю монету, а торговца только вещь, которую он сейчас продает, может спасти от разорения… Особенно привлекали мальчишек солидные, тихие ювелирные лавки. Нет, не из-за драгоценностей, ведь ни один ювелир не стал бы раскладывать свой товар перед уличными ребятишками. Детей притягивало другое: за порогом каждой лавки, у распахнутых дверей дремал вывезенный из Ксуранга пес удивительной породы. Громадные мощные звери, черные с рыжими подпалинами, лежали, положив на лапы тяжелую квадратную морду с отвисшими складками губ, казалось, спали… но это только казалось!.. Манил ребятишек и Сытный ряд, особенно тот его конец, где продавались сласти. Тут счет шел на медяки, тут и ребятишки были желанными покупателями. Торговцы здесь были веселыми, приветливыми, сыпали прибаутками. За мелкую монетку они отхватывали ножом большую плитку загустевшей смеси меда, ягодного сока, муки и лесных орехов. Или обмакивали свежую лепешку в золотистый кленовый сироп. Или высыпали в подставленные грязные ладошки пригоршню сушеных кусочков фруктов, что растут на островах.

Кое-кто из подростков подворовывал в рядах по мелочи, но Орешек ни разу не тронул кошелька на чужом поясе… да что там – даже лепешки не цапнул на бегу. Любой мальчишка из их ватаги, попадись он в первый раз, получил бы от стражников без судебного разбирательства хорошую трепку, да и дело с концом. Ну, отволокли бы домой, там еще родители бы добавили. Серьезные неприятности начинались, когда воришку ловили вторично. Другое дело – он, Орешек. За преступление раба отвечает хозяин, а беды для Илларни мальчик не хотел.

Больше ничем не выделялся он среди сверстников. Щенята, барахтающиеся в общей куче, не разбираются, кто из них какой породы. Орешек рос крепким, смелым парнишкой, не рвался командовать, но и в обиду себя не давал.

Так текли год за годом – грязные, зеленые, долгожданные весны, жаркие до звона в воздухе летние месяцы, щедрая и добрая осенняя пора, зимы, загонявшие ребят в дома, к теплым очагам… и самый любимый, сказочный, волшебный месяц Осколок, в котором было не сорок дней, как в любом другом месяце, а всего пять. Осколок будоражил опасностью, скрытой недоброй тайной: в эти дни сильнее всего были слуги Хозяйки Зла, и горожане, даже знатные, надевали плащи наизнанку и мазали сажей лица, чтобы нечисть не узнала их. Завершался Осколок самой длинной ночью в году, и до рассвета на улицах горели костры, и никто не сидел под крышей, а наутро горожане облегченно вздыхали: все, начался новый год…

А как любил Орешек долгие вечера, когда в башне собирались гости и вели мудрые беседы! Вино гости приносили с собой, хозяин не обижался. Мудрость помогала старому ученому возвыситься над житейскими мелочами… Заботой Орешка было менять свечи, когда они догорали (обычно хозяин пользовался жестяным светильником, но для гостей водружал на стол два подсвечника). Мальчик тихо сидел в углу и вслушивался в разговор. Гости были людьми самого разного происхождения; больше нигде они не смогли бы так, на равных, собраться и поговорить. Приходил, например, высокородный Гранташ Грозовое Облако из Клана Лебедя, Ветвь Белого Пера; рядом с ним сидел книготорговец Юншайгир Медленный Ручей из Рода Фергур. И тут же без всякого стеснения пристраивался у огня простой десятник городской стражи, чье имя, кажется, ни разу не прозвучало в этой компании, но которого все любили слушать, так как он был человеком, много повидавшим и пережившим. Десятник сиплым голосом рассказывал о битвах, в которых ему довелось участвовать (и которые без него не были бы выиграны), о великих людях, которых он знал лично (и которые щедро награждали его за отвагу), о прекрасных женщинах (чьи имена он назвать не мог, дабы не дошли эти разговоры до их мужей), о далеких землях (где осталась о нем неизгладимая память). Сын Клана охотно пил за здоровье вояки, Илларни норовил подловить рассказчика на какой-нибудь исторической или географической несообразности, а книготорговец, сгибаясь от смеха пополам, умолял десятника продиктовать все это писцу, потому что такое складное вранье можно выгодно продать…

Когда Орешек подрос, он пристрастился к книгам, которых много было у мудрого Илларни. К огорчению хозяина, Орешек остался равнодушен к тайнам звездного неба. Зато запоем читал про сражения, осады крепостей, подвиги великих воинов. Сладко кружилась голова, в воздухе витал отчетливый запах гари, где-то рядом пели стрелы. Орешек из окна, как из бойницы, смотрел вниз, туда, где у подножия стены копошились, ставя лестницы, воины в уродливых шлемах. Но он, отважный командир, сейчас повелительно взмахнет рукой – и на головы врагов обрушится лавина кипящей смолы…

Чтение, особенно такого рода, – не самое подходящее занятие для раба, это сказал бы любой в округе. Но Илларни души не чаял в смышленом парнишке и поощрял его тягу к книгам.

Так жил Орешек – и не поменялся бы своей участью даже с наследником престола… ну, положим, с наследником престола все-таки поменялся бы, но в таком случае не оставил бы хозяина своими высочайшими милостями…

И текли день за днем – до одного случая, который многое изменил.

Неподалеку от «сторожевой башни» держал лавку торговец тканями. По меркам округи он мог считаться богачом, а вредным и противным человеком он мог считаться по любым меркам. Дверь лавки всегда была распахнута настежь, широкий прилавок завален отрезами материи всех сортов и расцветок, на резном стуле восседал толстый краснолицый хозяин, а на стене напротив входа, на самом видном месте, красовалось изображение бравого воина в шлеме и кожаной боевой куртке. Одной рукой вояка вздымал над собой окровавленный меч, а другой держал под уздцы коня, навьюченного мешками (как подразумевалось, с военной добычей). Воин имел отдаленное сходство с почтенным торговцем, что было отнюдь не удивительно, ибо лавочник сам позировал художнику из Цветного ряда (где торгуют красками и подряжают мастеров на малярные работы).

Хозяин лавки с гордостью объяснял каждому покупателю, что портрет изображает его отважного деда, который участвовал в одной из войн с Силураном. Важно поднимая палец, торговец произносил заученную фразу: «Своими боевыми трофеями сей доблестный воин заложил основы благополучия моего Семейства!» (Илларни перевел эту фразу на нормальный человеческий язык так: «Награбил больше, чем смог пропить, кое-что и детишкам его перепало».)

Ребята терпеть не могли торговца за жадность и сварливость. Неприязнь к лавочнику они перенесли и на блистательную картину: говорили, что у вояки физиономия, как у объевшегося кота, что меч он держит неправильно… А Орешек как-то заметил, что конь в поводу у героя очень уж смахивает на козла. Ему бы рога да бороду – вылитый был бы козел из Скотного ряда.

Идея понравилась. Конь был обречен. Ему предстояло превратиться в козла.

Преступление было тщательно спланировано: заранее добыли и развели черную краску, распределили роли, дождались, пока торговец останется один в лавке. Маленькая дочка сапожника подкатилась на своих толстеньких ножках к порогу и противно запищала: «Господин, господин, а кузнецовы близнецы сидят на твоей яблоне!»

Торговец весьма гордился яблоней, растущей в маленьком дворике за лавкой, и прилагал огромные усилия, чтобы уберечь яблоки от малолетних разбойников. Вот и сейчас – с воплем вскочил он на ноги, схватил метлу и, не тратя времени на то, чтобы запереть лавку, ринулся вон.

Тут же из-за угла выскользнули Орешек и восьмилетний сынишка медника. Они действовали быстро и слаженно. Орешек прислонился к стене и нагнул спину, а младший мальчик ловко вскарабкался ему на плечи. Горшочек с краской болтался у пояса малыша, кисть была зажата в зубах.

Увы, злоумышленники плохо рассчитали время. В самый разгар работы юного живописца нагрянул хозяин. Рев разъяренного толстяка потряс улицу. Испуганный малыш потерял равновесие, замахал руками. Брызги черной краски разлетелись по всей лавке, жирными пятнами застыли на рулонах серебристого бархата, розовой кисеи, желтого атласа… и на багровой морде торговца. При виде такого кощунства он на миг окаменел – и только это спасло ребятам жизнь, иначе не выйти бы им за порог. Как перепуганные мыши, метнулись они к выходу мимо хозяина, тот завертелся на месте, пытаясь схватить мальчишек… но те уже мчались по улице, и Орешек на бегу твердил себе, что все обойдется, что толстяк не узнал их…

Зря бедолага себя успокаивал. В тот же вечер лавочник притащил свою с трудом отмытую рожу в «сторожевую башню». Илларни принял гостя в нижней комнате, а провинившийся парнишка затаился на винтовой лестнице и слышал каждое слово ужасного разговора. Торговец исходил праведным гневом, Илларни отвечал тихо и односложно, а Орешек сжимался в комок и гадал: выдерут – не выдерут? Наконец толстяк, вволю наоравшись, беспощадно бросил окончательную цифру ущерба – круглую, звонкую, увесистую. Орешек чуть не взвыл, все сомнения исчезли. Таких денег в «сторожевой башне» никогда не водилось, а значит, его ждала первая в жизни настоящая трепка.

Злобно хлопнула дверь – это удалился торговец. Орешек собрался с духом, сполз с лестницы и с несчастной физиономией поплелся просить прощения. Но едва он поднял глаза на хозяина, как покаянные слова застряли в горле.

Перед мальчиком сидел смертельно усталый, измотанный ударами судьбы старик. Худые руки бессильно лежали на коленях, взгляд был прикован к плитам пола. Орешек пытался что-то сказать, но не мог вытолкнуть ни слова из пересохшей глотки.

Старик встал и, шаркая, побрел к лестнице. На первой ступеньке он обернулся.

– Продам я тебя, – сказал Илларни бесцветным голосом и начал медленно подниматься, опираясь о стену.

Орешек стоял, широко распахнув глаза, медленно осознавая весь кошмар того, что произошло. Вокруг рушился мир, замедляло ход время, земля уходила из-под ног…

Наверху тяжело упала крышка люка смотровой площадки. Этот звук разрушил чары. Мальчик прыжками взлетел по лестнице он скребся снизу в люк, скулил, захлебываясь слезами, что больше никогда, никогда… просил Безымянных, чтобы они сотворили чудо и оставили все по-старому…

Боги вняли мольбе. Все осталось по-старому. Только несколько редчайших старинных рукописей покинули на следующий день свои места на полках. На прощание старик погладил каждую из них ладонью, как ребенка. Орешек нес фолианты к книготорговцу и чувствовал себя предателем и негодяем.

А вечером, лежа на широком сундуке, служившем ему постелью, и прислушиваясь к неровному дыханию спящего за тонкой перегородкой хозяина, мальчик впервые всерьез задумался над своим положением. Как сложилась бы его судьба, не купи его Илларни? И – что еще важнее – как она сложится, если хозяин умрет? Да хранят его Безликие, конечно… но ведь он так стар!

Перед взором встал, как наяву, скрюченный хромой человек с лицом, изрезанным глубокими морщинами, – истопник одной из городских бань для бедноты. (Илларни не любил грязи и часто выдавал мальчишке медяк на дешевую баню.) Орешек, любознательный и общительный, познакомился с истопником и, как страшную сказку, слушал рассказ этого жуткого существа о жизни, которая почти целиком прошла под землей, в угольной шахте, на цепи. После того как бедняга попал под обвал и был искалечен, его расковали и подняли наверх. С трудом ворочая непослушным языком, получеловек-полузверь пытался объяснить мальчику, как невыносимо било по глазам солнце. Сколько времени он его не видел?.. Истопник передергивал плечом: откуда ему знать, как сочтешь годы в освещенном факелами подземном поселке?.. То словами, то счастливым мычанием говорил истопник о своей удаче: могли прикончить калеку, а нет, живой, и работа здесь легче, чем в шахте; кормят, правда, хуже, зато почти не бьют, а по утрам, когда в бане никого нет, можно полежать во дворике на настоящей зеленой травке…

Десятки других историй, одна страшнее другой, припомнились мальчику. Как же мог он не ценить того, что выпало на его долю? Да, конечно, хозяин обедал первым, а Орешек добирал остатки, как же иначе? Но ведь несъеденными хозяин всегда оставлял лучшие куски! Или взять хотя бы куртку, что на днях купил ему Илларни. Хозяину давно нужны новые башмаки, а он – эту куртку…

А ведь этот добрый старый человек – единственная защита Орешка от холодного, безжалостного мира. Мира, где он – всего лишь домашняя скотина, вроде лошади. Наследников у старика нет, и если, страшно подумать… если что-нибудь… Вей-о! Он же будет продан в пользу казны!

Мальчик представил себя на рыночном помосте, в окружении брезгливо-заинтересованных покупателей, – и коротко, со стоном вздохнул. Куда он попадет? В шахту? В каменоломни? На мельницу, жернова вертеть?

И его будут бить! Конечно, будут! Илларни его ни разу пальцем не тронул, а новые хозяева… за каждую промашку, как собаку…

Орешек задыхался, будто горло уже стиснул ошейник из жесткой кожи.

Сон пришел лишь под утро – тяжелый, мучительный. А проснулся Орешек повзрослевшим. Или, как вскоре отметили соседи, поумневшим.

Он резко бросил проказы. Впрочем, ватага и так начинала распадаться. Мальчишки подрастали, теперь они поглядывали свысока на приятеля по детским играм. Если Орешек и чувствовал досаду, то ничем этого не показывал, был со всеми приветлив и учтив. От лишнего поклона спина не переломится.

Теперь подросток во все глаза высматривал работу: то пекарю мешки с мукой с телеги сгрузить, то присмотреть за товаром, если зеленщик отлучится из лавки, то сбегать куда-нибудь с поручением. Подобревшие соседи охотно давали заработать симпатичному парнишке, веселому и расторопному. Каждый медяк он нес в дом. Изменилось и его отношение к хозяину: Орешек ворчливо и заботливо, как старая нянька, следил, чтобы Илларни не забывал поесть вовремя, чтобы не выходил в холод легко одетым…

Тем не менее Илларни однажды высказался напрямик:

– Ох, Орешек, горе ты мое! Не верится мне, что ты раз и навсегда взялся за ум. Боги дали тебе много хороших черточек, но в твоей неглупой голове вовсю гуляет ветер. Встряска уняла на время твое легкомыслие, но жизнь еще будет трясти и трясти тебя, пока не очистит от шелухи, которой в тебе предостаточно. И произойдет это не скоро, ибо ты гибок, как молодая ветка орешника. Помяни мои слова: ты будешь, как росу, стряхивать со своей души переживания, которые другому человеку навсегда отравили бы жизнь. Но все же ты начал взрослеть. Пора всерьез подумать о твоем будущем…

Но старик не успел прийти ни к какому решению. Когда Орешку было лет этак семнадцать-восемнадцать, грянула беда.

Незадолго до этого умер король Бранлар, на трон взошел его сын Джангилар Меч Судьбы. Некий богатый землевладелец живущий в усадьбе неподалеку от Тайверана, пожелал узнать, что сулит ему смена правителя, и заказал Илларни гороскоп. Двое суток астролог трудился над вычислениями, а затем аккуратно записал результаты – для солидности не на бумагу даже, а на пергамент. И Орешек отправился за деньгами.

Полдня пути по лесной дороге были для подростка приятной прогулкой. Орешек вспугивал лягушек в придорожных канавах, полез купаться в небольшую речушку, вылетел оттуда, как утка, заметившая выдру (вода в начале Цветущего месяца была еще ледяной), повалялся на песке, скинув рубаху и подставив пузо горячим лучам, затем, насвистывая, двинулся дальше. Когда кончился лес и вдоль дороги раскинулись поля, Орешек подразнил как следует ребятишек в придорожной деревеньке (взрослых дома не было, самое время сеять овес, но мальчишки дали достойный отпор прохожему наглецу, чуть собак на него не спустили), поболтал с возчиками, которые на двух телегах возвращались порожняком из столицы (и проехался на одной из телег), безуспешно поохотился на грача и в прекрасном настроении прибыл к дверям помещичьего дома.

Он не знал, что заканчивается последний день его детства, что завтра привычная и такая уютная жизнь расползется в клочья, как ветхая ткань…

Хозяин усадьбы принял гороскоп и заранее приготовленную расписку Илларни, отсчитал серебро и добавил мальчишке пару медяков за труды. Солнце уже склонялось к закату. Помещик распорядился, чтобы Орешка накормили со слугами и устроили где-нибудь переночевать. С первыми лучами солнца паренек не спеша побрел назад и к четвертому светлому звону добрался до городских ворот.

Никаких дурных предчувствий у него не было. Увидев отворенную калитку, он лишь удивился. Но распахнутая настежь дверь «сторожевой башни» заставила его встрепенуться. А потом уже кружилась голова и подкашивались ноги при виде опустевшей, разоренной нижней комнаты, где уцелели только карты дальних земель на стенах – никто на них не позарился…

Сосед-пекарь, к которому влетел за объяснениями потрясенный юноша, рассказал, что старого астролога увели стражники. Пекарь не добавил, что дом разграбили почтенные и добрые соседи, но парнишка догадался об этом и сам, увидев у пекаря на полке знакомый жестяной светильник. Дело обычное, мальчик и сам однажды принял участие в растаскивании имущества из опустевшего дома, когда скончалась вдова уличного писца… Значит, вся округа уже считает хозяина мертвым. Это могло означать лишь одно: кому-то знакомый стражник шепнул, что звездочет уже не вернется…

Орешек обегал весь огромный город, ставший вдруг враждебным, расспросил нищих, сидевших у ворот городской тюрьмы и на Судебной площади, но не узнал ничего. Отчаяние душило его, но проблеском во мраке сверкнуло воспоминание о мальчишке из его прежней компании, сыне мясника. Когда-то этот туповатый толстячок, чуть старше Орешка, терпеливо носил нелестное прозвище Свин Мордастый. Теперь, разумеется, к нему так уже не обратишься – большой человек, городской стражник! Но детские игры бывший Свин не забыл, снисходительно выслушал просьбу, сопровожденную бесчисленными поклонами, и быстро и бесплатно все выяснил.

Орешек узнал, что хозяина не помещали ни в городскую тюрьму, ни в дворцовое подземелье, а вывезли за Малые Торговые ворота и сдали с рук на руки предводителю отряда всадников. Кто такие – неизвестно. Предводитель отряда показал десятнику стражников перстень с печаткой, на том дело и кончилось. По какой дороге двинулся отряд? По дороге Старых Вязов, что к морю ведет…

Лишь затемно вернулся Орешек к разоренной башне. Он сам не знал, зачем пришел сюда. Молча плелся к калитке, молча обернулся на оклик соседа-пекаря, молча свернул к нему во двор. Жена пекаря вынесла мальчику миску похлебки, он съел все, не понимая, что делает. Хозяйка постелила в сарае, на сене, чистую рогожку. Парнишка послушно лег, слушая, как в темноте всхрапывает старая лошадь.

Понемногу Орешек успокоился. Взвесив свое невеселое положение, мальчик встал и толкнул дверь. Она была заперта снаружи, но парнишку это не смутило: щеколда помешала бы выйти разве что лошадке пекаря. Орешек взял в углу помело, вытащил прутик, просунул в широкую щель меж косяком и дверью и аккуратно приподнял щеколду. Выйдя, он не забыл запереть сарай.

Обогнув бочку с дождевой водой, мальчик оказался под окном дома. Одна из первых ночей Цветущего месяца была теплой, окно закрывала лишь пестрая занавесочка. Услышав над собой разговор, Орешек затаился. Голос пекаря долетал до парнишки невнятным бормотанием, зато каждое слово женщины было слышно отчетливо:

– Да, конечно, дура-баба! Как что присоветую, так дура-баба! А ты умный очень – даровым добром швыряешься! Или так богато живем? Ты который год вместо Одуванчика молодую лошадь купить не можешь, не по кошельку нам! А раб, крепкий да здоровый – прикинь, сколько он стоит? Нет, ты послушай, я дело говорю! Ты же стареешь, трудно со всем управляться, а детей у нас нет… Что-о?! Племянники? Паршивцы сестричкины тебе помогут? Они в два счета хозяйство растащат да по кабакам промотают на радость Тысячеликой! А этот парнишка… на глазах ведь рос! Умница, старательный, шустрый… грамоту, счет знает! Поставил бы его в лавку, а сам бы у печей крутился… Опять же и мальчика пожалеть надо: кто знает, в какие руки угодит, а паренек-то хороший… – Женщина помолчала, прислушиваясь к бормотанию мужа. – А что «закон»? При чем здесь закон? Может, от тебя кусок отвалится, если присягнешь, что Илларни продал тебе раба?.. Ах, свидетели? Тоже мне беда! Мой брат все, что хочешь, подтвердит… два свидетеля? Ну… тогда второй Прешлина будет… Какая-какая, Серый Цветок, вдова плотника! Я ж говорю – стареешь, покупателей стал забывать! Она нам столько задолжала…

Женщина отошла от окна, голос ее стал неразборчивым.

Орешек в задумчивости пересек двор. У ограды кто-то толкнул его под колени. Мальчик обернулся и обнял за шею крупного рыжего пса, с которым давно был в приятельских отношениях.

– А что, Рыжий, – шепнул он, гладя лохматый загривок, – здесь можно жить да жить! Они оба добрые люди, хозяин и хозяйка… ты ведь это знаешь, правда?

Рыжий зверь дышал в лицо мальчику, не понимая, почему голос друга дрожит.

– Здесь спокойно, сытно… а только вот что я скажу, Рыжий: если бы тебя с хозяином разлучили, ты б не остался в теплой будке, возле полной миски, верно? Ты б за ним на край света бежал, в кровь лапы сбил бы, а бежал, да?

Юноша поднял к звездам внезапно повзрослевшее лицо.

– Я, конечно, только раб, – сказал он с горькой гордостью, – но никто не скажет, что я хуже пса!

Сильным и гибким движением перемахнув ограду, он исчез во мраке…

Как же хранили его боги во время погони по дороге Старых Вязов! От деревни к деревне, от одного постоялого двора другому лежал его путь. И все это время – почти весь Цветущий месяц – Орешек, жадно собирая каждый слух, каждое вскользь брошенное слово об отряде, увозившем хозяина, не понимал, какой опасности подвергался сам. Он знал, конечно что дороги кишат разбойниками, что любой бродяга зарежет человека за медяк, а не то что за полный кошель серебра. Слышал он и про страшных охотников за людьми, что хитростью или силой захватывают одиноких путников и продают в рабство. Но ему и в голову не приходило, что все это могло произойти с ним, он вообще о себе ни на миг не задумывался.

След оборвался в Новом порту Аршмира, Города Волн. Оборвался окончательно и безнадежно. Удалось лишь узнать, что командир отряда сговаривался в таверне «Каракатица» с капитаном какого-то судна. В порту ежедневно становилось на якорь около десятка больших и малых кораблей, столько же ежедневно отчаливало: горячая пора, торговый сезон! Морские пути незримой паутиной связывали Аршмир с десятками портов доброй дюжины стран.

Орешек почувствовал себя отчаянно одиноким.

И – к своему удивлению – свободным.

До него не сразу дошло, что здесь никто не сможет объявить его своей собственностью. Никто не сообщал его приметы страже и не выкликал их на Судебной площади. Клейма на спине нет… да что там клейма – рубца от бича не найти. Обычный парнишка из Отребья, который барахтается в житейском болоте, стараясь не пропасть…

Теперь приходилось самому думать о своей судьбе, самому принимать решения. Это озадачивало и пугало юношу, но выбора не было. Что ж, свобода так свобода…

Ну и куда же его забросила судьба?

Вей-о-о! Веселый город Аршмир!..

### 8

Орешек рывком попытался сесть и выругался, ударившись головой о низкий каменный свод. Рой сновидений испуганно разлетелся.

Надо же быть таким болваном – забыть, что ночуешь в чреве дракона! Но что его разбудило? Пра-авильно – комары. Им-то наплевать на всех драконов на свете. Дорвались до голого человека и пируют, сволочи!

Нет, комары комарами, а разбудило что-то еще…

Орешек поежился. Откуда взялось это острое, сторожкое чувство, заставляющее ловить каждый звук, каждый запах? Все жилочки в теле звенели, пели как струны: «Враг близко!»

Какой враг? Отряд стражников? Или… Нет уж, не надо никаких «или»! Вообще никого не надо!

Орешек выполз из каменной туши и огляделся. Луна канула за вершины деревьев, небо на востоке – насколько можно было видеть сквозь спутанные кроны – бледнело, светлело. Ниже все застилал тяжелый туман.

Хрустнула ветка. Не раздумывая, разбойник плюхнулся на живот, утонув в белесой пелене, и напряженно прислушался. Было тихо, лишь шумели вверху ветви – поднимался ветер.

Память услужливо (и совершенно неуместно) подбросила начитанному юноше трепетные строки поэмы «Рассвет в лесу» лирика, писавшего под псевдонимом Джаши Странник. Орешек чуть не выругался вслух. Этот Странник, восторгавшийся первыми голосами птиц и ранним ветерком, порхающим в листве, в то утро наверняка был одет и обут. Ему не приходилось елозить голым пузом на чем-то сыром, жестком и колючем…

Туман, скрадывавший все вокруг, не позволял видеть даже древесные стволы вокруг поляны. Пришлось встать. Теперь Орешку казалось, что он бредет по пояс в молочно-мутном озере. Наугад сделал он шаг, напоролся на что-то острое, зашипел по-змеиному и еще раз помянул недобрым словом ни в чем не повинного поэта Джаши.

Белесые полосы таяли под ветром. Лес выходил из тумана, как враг из засады.

Тревога не унималась. В горле пересохло, волоски на коже приподнялись, по позвоночнику пробежал озноб. Чтобы успокоиться, Орешек провел ладонями по обнаженному телу, стряхивая капли росы. При этом он задел пряжку пояса – и вздрогнул. Находка, к которой парень успел привыкнуть, неуловимо изменилась. Серебряные звенья остались прежними, а вот камни…

Орешек еще раз положил на пряжку ладонь – и тут же отдернул. Камни стали колкими. Не горячими, не леденящими, а именно колкими, словно усыпанными мелкими иголочками.

Встревоженный Орешек снял пояс. Четыре квадратных камня на вид не изменились, но круглый… вей-о!

Искра, что вчера едва светилась в его черной глубине, стала ярче, крупнее и, что удивительнее всего, слегка подрагивала, словно билось живое сердце.

Спрашивается, за каким болотным демоном нужны нормальному человеку колдовские штучки, что десятилетия валялись там, где не только земля, но даже камни пропитались кровью?..

Орешек размахнулся, чтобы забросить в кусты непонятную и опасную вещь. Но что-то его остановило. Упрямство? Любопытство? Или нелепая, детская обида: судьба подарила невероятно интересную игрушку, а теперь… своими руками…

Еще раз взвесив серебряный пояс на ладони, молодой разбойник злым и решительным движением застегнул его на талии и замер, прислушиваясь к вновь нахлынувшей тревоге. Теперь он ощущал, что источник опасности находился где-то впереди… Орешек, кажется, мог даже определить, где именно.

Парень сосредоточился, полностью открывшись и доверившись странной силе, что овладела его душой. Медленный поворот на месте… глаза расширены… тело чутко ловит невидимую ледяную волну…

Наконец осторожно, точно опасаясь развеять эту волну, Орешек перешагнул поваленный ствол и тихо двинулся под черную арку из двух деревьев, склонившихся друг к другу. За последние годы он усвоил урок: никогда не оставлять опасность за спиной. Какой бы она ни была, ее лучше встречать лицом к лицу. «Убегать опаснее, чем драться», – учил его Аунк.

Сразу исчез измученный, изголодавшийся бедолага, то вслух, то про себя сетовавший на горькую судьбу. Рысьей походкой по лесу шел воин. Да, воин, хотя в руках у него и не было оружия! Хозяин не узнал бы его в этот миг. У Орешка была хорошая школа.

Вчера он брел по лесу напролом, сейчас старался не шуметь. К счастью, подлесок здесь не был таким непролазным, как вдоль реки.

Парень раздвинул перед собой ветви – и замер, не в силах пошевелиться, не в состоянии выдохнуть воздух, не слыша, как лупит о ребра сердце.

Перед ним серела небольшая лощинка меж скал. Тьма пятилась, отступала, неохотно позволяя разглядеть все, что происходило на траве меж валунов. Но Орешек предпочел бы кромешный мрак. Во имя Хозяйки Зла, да он в этот миг согласился бы ослепнуть!

В лощинке пировали Подгорные Людоеды.

Их было четверо. Четыре длинные голые фигуры, немного похожие на людей, но с маленькой головой и почти без шеи. Серовато-белесая шкура издали казалась кожей трупа, и вообще эти существа были похожи на мертвецов, удравших с погребального костра.

Время остановилось, воздух сгустился, звуки исчезли. В жуткой, вязкой тишине смотрел Орешек, как длинные лапы подносили к пастям куски окровавленной плоти. Челюсти Людоедов двигались не так, как у людей: верхняя была неподвижна, а нижняя ходила вправо-влево, как пила…

Что чувствовал Орешек в эти черные мгновения? Отвращение, ярость… но почему-то не было страха. Увиденное было слишком нереальным. Этот кошмар просто не мог иметь отношения к нему, Орешку. Юноша смотрел на откатившуюся к краю поляны человеческую голову с вырванной щекой и до боли сожалел, что у него нет меча…

Насытившись, чудовища разом поднялись с травы. Они были гораздо выше человека, двигались легко и бесшумно. Собрав остатки отвратительного пиршества в сетки, сплетенные из коры, они молча заскользили прочь – к счастью, не в ту сторону, где стоял Орешек.

Последняя серая спина исчезла в кустах. Тут-то и накатил страх. Ноги стали непослушными. Орешек мешком опустился в траву.

«О Безымянные, какой там меч! Подгорные Охотники говорят – эту шкуру клинок не пробивает… и сильные они, как силуранские медведи! Вот и был бы я сейчас в этих сетках, во всех четырех сразу… Гады, гады болотные, ублюдки Серой Старухи!..»

Черная брань беззвучно клокотала в горле, пустой желудок выворачивало наизнанку. Орешек заставил себя подняться на ноги. Через некоторое время он с удивлением обнаружил, что идет куда-то.

Орешек потряс головой, огляделся и понял, что опять притащился на поляну с драконом. Зачем притащился – неясно. Прибрел, как лошадь в стойло.

– Что ж, – сказал он негромко. – У меня здесь еще осталось дело. Надо попрощаться с гостеприимной рептилией, поблагодарить за кров, за ласку, за…

Фраза оборвалась, улыбка примерзла к лицу.

Из-за каменного чудовища появилось чудовище живое. Серый конусообразный силуэт возник из полурастаявших клочьев тумана.

К сожалению, Людоед не собирался исчезать, как туман. Был ли он из той проклятой четверки или бродил сам по себе – кушать ему явно хотелось.

А у Орешка сразу прошел шок, мускулы налились силой, голова начала ясно соображать. Хвала Безликим, он никогда не падал в обморок перед лицом врага… ну, в данном случае перед мордой врага.

Парень метнулся за большой валун, лежавший посреди поляны. Серый Людоед плавно скользнул к валуну и замер. Человек и чудовище молча смотрели друг на друга, взгляд в взгляд. Глаза у Людоеда были круглые, темные, без белка, время от времени на них опускалось прозрачное веко и тут же поднималось. На короткой шее, под маленькими ушами, виднелись две полосы. Орешек знал по рассказам, что это жаберные крышки, ведь эти твари живут в болотах… хотя одна Многоликая знает, где эта мразь нашла болота среди гор!

И все же насчет болота – это явно была правда. От серой твари расползался запах тины. Это был запах смерти, запах ненависти, чего-то нечеловеческого, чужого…

Казалось, прошла вечность, вихрь мыслей успел пронестись в голове замершего человека. Наконец хищник небрежно бросил вперед длинную лапу. Орешек успел заметить на ней перепонки, как у лягушки… И тут на пальцах вдруг выросли когти, увеличившие ладонь чуть ли не вдвое. Орешек шарахнулся в сторону, промахнувшаяся лапа лязгнула по камню, именно лязгнула, как нож или кастет. И вновь метнулась вперед. Орешек опять увернулся.

И начался смертельный танец среди обломков статуй. Хищник двигался молча, соплеменников на помощь не звал. То ли презирал жалкое человеческое существо, то ли не хотел, скотина голодная, ни с кем делиться добычей.

Поверженные, изуродованные идолы тупо таращились на разворачивающуюся трагедию. Не впервой им было видеть, как обрывается человеческая жизнь, как льется на траву кровь. Но на этот раз жертва оказалась шустрой и не собиралась покорно идти на заклание.

Людоед быстро и ловко бросал свое несуразное тело то вправо, то влево. Но Орешек не зря осваивал благородное древнее искусство, которое называлось карраджу – «смертоносное железо». Такая пляска с противником не была для него внове. Эх, еще бы меч сюда! Проверить, не врут ли Подгорные Охотники насчет этой мерзкой белесой шкуры!

Бросок влево… бросок вправо… и внезапно Людоед жабьим прыжком перемахнул через гранитную глыбу. Теперь между ним и человеком не было никакого препятствия.

Подхватив увесистый гранитный обломок, Орешек метнул его в ненавистную харю с плоским, точно раздавленным носом. Людоед уклонился от брошенного камня, на несколько мгновений замешкался, и Орешек успел, как лиса в нору, нырнуть в драконью пасть. Он рассадил колено о нижний клык, но даже не заметил этого, ужом скользя внутрь статуи.

«Не влезет, не протиснется, он крупнее меня…» – не то вслух, не то про себя шептал Орешек, как молитву.

Снаружи доносилось лишь легкое царапанье. Но запах, ненавистный гнилой запах становился все сильнее.

Каменная гортань понемногу расширялась. Сложившись почти вдвое, Орешек ухитрился развернуться головой к драконьим клыкам, чтобы враг не достал его сзади. И прямо перед собой увидел серую морду, на которой пятнами выделялись огромные зрачки. Как смог Орешек разглядеть это во тьме – просто непостижимо. Должно быть, от ужаса обострилось зрение.

Людоед медленно, но уверенно втискивался в пасть дракона, вытягиваясь, будто крыса, которой достаточно всунуть в щель голову, а уж тело как-нибудь пролезет…

Но если этот гад, притащившийся из трясины, надеялся, что человек оцепенеет от ужаса и покорно даст себя сожрать, то он сильно ошибался. Не знал он Орешка!

Не размышляя, словно действуя по заранее обдуманному плану, парень скользнул в щель для стока крови, кошкой выскользнул из-под драконьего брюха и метнулся к нише, где когда-то был рычаг. С силой, которой он раньше в себе не подозревал, разбойник вырвал камень из ниши.

Челюсть дракона мгновение помедлила, затем упала с глухим чавкающим звуком. Клыки длиной в полтора локтя пробили насквозь Людоеда, который уже наполовину протиснулся в пасть.

Впервые Людоед издал какой-то звук – нечто среднее между вздохом и стоном. Нелепые серые ноги дернулись и замерли.

Орешек уронил в траву тяжелый камень и обессиленно прислонился к раскоряченной лапе статуи. Над его головой мрачно смотрел на мир круглый драконий глаз. Парень поднял руку и нежно погладил ощеренную морду, стирая с нее росу.

– Ну, дружище, – сказал он негромко, – ты получил свою последнюю жертву, правда?

Он тряхнул головой и стал прежним жизнерадостным Орешком. Сказалась аршмирская выучка: «Тоска хуже смерти! Держи выше голову в любую погоду!»

– А что, – продолжил он, обращаясь к статуе, – я ведь, пожалуй, уже рассчитался с Хозяйкой Зла за находку? Она мне – поясок, а я в передрягу вляпался, чуть не погиб! Вроде все честно – а, красавчик зубастенький?

Каменный монстр не поддался на лесть. Он глядел непримиримо и хмуро, словно хотел сказать: «Плохо ты знаешь Серую Старуху, человечишка! Она ни с кем не рассчитывается честно!»

Однако в тот миг трудно было испортить настроение гордому истребителю Подгорных Людоедов.

– Я пошел, – сообщил он дракону. – А то еще набежит толпа скорбящих родственников, придется мне им слезы утирать да валежник для погребального костра собирать… Или у них другие обычаи? Может, тут принято кушать дорогого покойника, чтобы добро зря не пропадало? Не знаешь? Я тоже. И знать не хочу!..

### 9

Когда солнце поднялось над лесом, Орешек был уже далеко от недоброй поляны. Чем дальше он уходил, тем нереальнее казалось пережитое. Если сначала лучи солнца, играя в росе, напоминали ему о кровавых пятнах на траве в той проклятой ложбинке, то вскоре он уже думал лишь о том, как отыскать в этой глуши еду и воду. И когда подлесок расступился, а журчанье ручья музыкой отозвалось в сердце, Орешек с радостным криком упал на колени и зачерпнул пригоршней воду. Солнце сверкало и дробилось в потоке, но вода оказалась такой ледяной, что перехватило дыхание.

Утолив жажду, Орешек почувствовал, как устал и замерз. Он вышел на маленькую прогалину, подставил тело, покрытое ссадинами и синяками, под горячие лучи и чуть не замурлыкал от удовольствия.

«Подумаешь, Подгорные Твари! – бодро и нахально размышлял он. – Жаль, меча не было, а то бы я ему… А можно было сказать ту фразу… волшебную».

Память послушно откликнулась: речной берег, торчащая из дорожного мешка голова «гусеницы» с гребнем-топором и тонкая палочка, выводящая на песке слова – с виду бессмысленные, но исполненные тайной силы…

«А, правда, почему не сказал?.. Да как-то и не подумал об том! Ну и ладно, все равно Аунк предупреждал: только в самом крайнем случае! А здесь какой же крайний случай? Поплясал немного, как в Поединке Мастерства. У меня в жизни было и похуже кое-что. Два раза…»

Улыбка сползла с лица. Орешек закусил губу. Много всяческих передряг он пережил и выбросил из головы, а от этих воспоминаний никак не мог избавиться.

В детстве хозяин пригрозил его продать. До сих пор больно, когда встает в памяти потрясенный мальчишка, вокруг которого рушится мир. Хозяина давно рядом нет, да и понимаешь теперь, что никому бы он тебя не продал, просто припугнул под горячую руку. А память о пережитом ужасе жжет, как незаживший шрам на душе.

Зато второй случай… тут уж не только на душе шрамы остались. И не в том дело, что в Бездну заглянуть пришлось, это бы ничего: выжил – и хвала богам! Нет, все вместе сплелось: и страх смерти, и унижение, и лютая боль, и полная беспомощность, бессилие перед чужой волей. За всю жизнь он ни разу так не чувствовал себя рабом, как в тот проклятый аршмирский полдень…

Вей-о-о! Хватит над собой издеваться! Два года с тех пор прошло, а он все пережевывает свое страдание, как корова жвачку…

Кстати, о жвачке – пожрать бы чего-нибудь! Ну-ка, пороемся в памяти: что в этом неприятном лесу можно найти такого, чем точно не отравишься? Про грибы лучше забыть, ветки глодать неинтересно… тогда что? Пра-авильно, щавель! Известно, как он выглядит и каков на вкус. Остается мелочь – найти его. Кажется, растет на открытых полянах, под солнышком… или это говорилось про дикий лук?

Бродяга сделал несколько шагов по прогалине – и остановился. Мысли о еде вылетели из головы. За деревьями виднелось нечто большое, фиолетовое – цвет для лесной чащи совершенно неожиданный.

Осторожно, с тревогой в сердце двинулся Орешек меж стволами. Подлеска тут почти не было, и парень издали сумел рассмотреть стену большого шатра.

«Вот ты и вышел к людям, приятель. Прими поздравления. Дальше что?»

Орешек залег под берегом ручья и стал выжидать. Тишина. Листва, конечно, шуршит, но ни звука голосов, ни ржания лошадей, ни звяканья котелков и прочей дорожной утвари… даже дымом не тянет, хотя ветерок как раз в его сторону…

Наконец парень не выдержал, осторожно двинулся к загадочной стоянке. И сразу понял, что произошло здесь ночью. Да и что ж тут не понять? Фиолетовый шатер, принадлежавший, видимо, богатому купцу, остался цел, но навес из ветвей, под которым, вероятно, ночевала охрана, опрокинут и смят. Поляна истоптана сапогами и копытами, у входа в шатер земля побурела от крови, а на холодной золе кострища – Орешка даже передернуло от омерзения – четко отпечатался след огромной босой ступни с перепонками меж пальцев.

Уже не таясь, разбойник обошел стоянку. Ну ладно, лошади разбежались… а где тюки с товарами? Тоже разбежались? Говорят, что Подгорных Людоедов вещи не интересуют, только жратва… Может, потом сюда заглянули люди… ну… вроде него, Орешка… и помогли товару разбежаться? А может быть (при этой мысли парень просиял), купец вез что-то небольшое, но ценное – скажем, золото и камешки? Что, если сокровище отдыхает в шатре и дожидается заботливых рук Орешка?

Солнце скрылось в набежавших облаках, верхушки деревьев запели очень неприятную песню. Парень поежился и нырнул в шатер.

Хорошо путешествовал купец! С удобствами! Ложе из шкуры черного медведя, два светильника, тонкой работы плетеный дорожный сундучок, даже небольшое серебряное зеркало. Заглянув в него, Орешек узрел заросшую щетиной, искусанную комарами морду. М-да, в таком гриме хорошо играть пирата, злодея-мятежника… или разбойника, каковым он, кстати, и является. А ведь в театре его приучили следить за своей внешностью!

Вздохнув, парень продолжил осмотр. Рядом с ложем – аккуратно сложенная одежда. Господин уже изволил отойти ко сну, когда эти невоспитанные Людоеды его побеспокоили.

Шевельнулось сомнение: а купец ли то был? Торговцы – народ тертый, привыкший к неожиданностям. Они на ночь не раздеваются. И зеркала с собой не таскают.

Додумывал Орешек эту мысль, уже расстегивая свой пояс и ныряя в рубаху. Нежная, светлая, из льняного полотна, она тонко благоухала ландышами. Ой, не торговец ее носил! Может, владелец ближайшего замка решил развлечься охотой? Ну да, с двумя-то светильниками, с зеркалом?.. Нет, все-таки купец, изнеженный мальчик из богатого Рода, впервые отправившийся в дальнюю дорогу, не успевший набраться опыта – теперь уже и не наберется, бедняга. Но рубаха – это здорово! Даже солнцу и ветру Орешек стыдился показывать свою исполосованную спину.

Насвистывая, молодой разбойник натянул штаны, застегнул поверх рубахи серебряный пояс и с удовольствием взялся за сапоги – мягкие, высокие, с серебряными пряжками на подколенных ремнях.

Хорошая обувь была его слабостью. Орешек тщательно затянул ремни на икрах и притопнул, радуясь, что обувка пришлась впору.

– Там, где я воспитывался, – высокомерно сказал он, обращаясь к зеркалу, – босиком не ходили даже рабы!

Отражение ответило неприятной гримасой. Ну и рожа! Хорошо бы найти бритву…

Бритва отыскалась в плетеном сундучке с дорожными вещами. Там обнаружилась также серебряная фляжка с ароматным настоем трав, который освежил кожу и унял зуд от комариных укусов. Водя бритвой по щеке, Орешек весело прикидывал, что за все эти мелкие предметы роскоши можно в ближайшем городе – как бы он ни назывался – выручить неплохие деньги. А пропавшие товары – ну их к Хозяйке Зла! Возись с ними, ищи, кому сбыть… влипнешь, как в трясину. Не стоит зарываться. Одет он вполне прилично, еще бы меч добыть, а там можно осуществить давнюю мечту – податься в наемники. Боец он хороший, такого примет любой бродячий отряд…

Бритье подходило к концу, когда по шатру забарабанил частый крупный дождь. Вытерев бритву и бросив ее в сундучок, Орешек прямо в сапогах растянулся на роскошной черной шкуре. Надо было, конечно, перерыть шатер в поисках чего-нибудь съестного, но усталость навалилась, одурманила… Сейчас, сейчас, он только немножечко полежит…

Как вовремя подвернулась крыша над головой! Правильно говорят в Аршмире: «Даже невезение устает таскаться за человеком по пятам».

Говорят в Аршмире… в Аршмире…

Дремота склеила ресницы. Шум дождя превратился в шорох прибоя, в него вплелись крики чаек. Орешка окликнуло море – такое, каким его впервые увидел семнадцатилетний парнишка…

* * *

Вей-о-о! Веселый город Аршмир!

Орешек был потрясен и оглушен, словно крестьянин, впервые выбравшийся в город. А ведь он вырос в столице! Жизнь в Тайверане Великолепном казалась такой размеренной по сравнению с этим ураганом из ругани стражников, зазывных криков купцов, причитания нищих, протяжных воплей водоносов, перебранки бродяг, визга проституток, веселой переклички портовых грузчиков… А над всем этим – резкие голоса чаек, дерзких, жадных, вырывающих у людей еду из рук, растаскивающих улов из рыбачьих лодок. И запах – неистребимый, пропитывающий все запах рыбьей требухи, морской воды, гниющих водорослей…

Новый порт был сердцем и душой Города Волн, он дружески принял юношу в свои объятия. В горячую пору ни одна пара рук не была лишней. Пристань походила на развороченный муравейник. Товары сгружались с кораблей и переправлялись на склады, обступившие порт; там они вьючились на телеги и готовились к дороге в десятки городов и сотни деревень Великого Грайана и дальше – в сопредельные страны. Живыми ручьями бежали по сходням на берег люди с тюками на плечах. Работа находилась для каждого. Правда, платили за нее медяки, а подчас случалось трудиться и за кормежку. Но глубокая миска каши с густой мясной подливой и горячая, тут же, на пристани испеченная лепешка вполне позволяли весело смотреть на жизнь. А здесь это было главным! Именно в Аршмире родилась пословица: «Удача бежит от кислой рожи». Любой аршмирец с детства привык загонять тоску в самые глухие уголки души и крест-накрест заколачивать ее там досками. Что бы ни стряслось, улыбайся! Подыхай, но смейся! Пропадай, но пой!..

Неожиданно Орешек понял, что ему нравится этот водоворот, кружащий торговцев, жуликов, грузчиков, нищих, матросов, ремесленников, шлюх, скупщиков краденого, бродячих актеров, шулеров, уличных гадальщиков… Самый легкомысленный, беспечный и жизнерадостный город Великого Грайана усыновил легкомысленного, беспечного и жизнерадостного паренька. Город Волн лепил душу юноши на свой образец, лепил грубовато и любовно…

Деньги, правда, у Орешка исчезли в день прибытия в город. Помимо прочего, Аршмир считался столицей воров…

Работа была не в тягость здоровому семнадцатилетнему парню. Он окреп, раздался в плечах, походка стала упругой и уверенной (побегай-ка по мокрым пружинящим сходням с грузом на плечах!). Ночевал он вместе с другими грузчиками в порту, в бараке. Народ в ватаге подобрался буйный, часто вспыхивали потасовки. Пришлось научиться драться, а заодно и нож в руках держать. Один новый приятель, человек тертый и бывалый, обучил Орешка бросать нож в цель, а заметив у парнишки меткий глаз и твердую руку, показал, как перехватывать в воздухе летящий в лицо нож, – фокус, который мог удивить даже аршмирца. Орешек был в восторге, упражнялся, как сумасшедший, чуть не потерял ухо, но освоил трюк.

Тогда же встретил Орешек и первую свою любовь – смешливую, голосистую девчонку из Отребья. Она твердо знала, что замуж ей не идти (для брака нужно имя, а не кличка портовая!), а потому разбрасывала свою молодость горстями, как золотые монеты. Ее кожа, прохладная даже в жару, пахла морем, рыжие волосы вечно лезли ей в глаза, она отбрасывала их веселым дерзким жестом. Она терпеть не могла разговоров о любви, ее жадные, требовательные губы обрывали разглагольствования Орешка, а молодое, гибкое тело раскачивало парня в шальном любовном прибое, возносило к небесам…

Однажды она не пришла на свидание – исчезла, растворилась в кипящем котле Аршмира. Бедный юноша решил, что отныне всю жизнь будет безутешен. И он действительно грустил – дня два. А на третий сделал потрясающее открытие: оказывается, Рыжая – не единственная девчонка на свете!..

Так прошел Поворотный месяц, пробежал Звездопадный, прокатился Щедрый. А Серый месяц притащился с тяжелой ношей: он принес туманы и дожди, на подходе были зимние шторма. Лишь самые отчаянные капитаны рисковали еще выходить в море. Рейд опустел. Новый порт затих. Присмирели даже чайки, тоскливо бродили вдоль полосы прибоя, не обращая внимания на людей.

Скоропортящиеся товары давно были отправлены в дорогу, а прочие лежали на складах, ожидая установления санного пути. Тут-то и выяснилось, кто в Новом порту хозяин. Семейства портовых рабочих, передающие ремесло от отца к сыну, быстро и умело выжили всех чужаков. Как растолковали Орешку, делалось это каждую осень, а тот, кто пытался протестовать, рисковал не дожить до следующего торгового сезона.

Говорят, что в Городе Волн умирают от голода только дураки. Орешек принял это к сведению и повнимательнее огляделся по сторонам.

В Аршмире был и Старый порт, но умные люди отсоветовали парню туда соваться. Там прочно обосновались полсотни рыбачьих Семейств, известных своим недоверием к чужакам. Любой, кто забредал в эти места (хотя бы из чистого любопытства), вполне мог покинуть порт в бочке с рыбьей требухой и чешуей.

Широкая полоса складов – город в городе – не принесла парню удачи: опытные люди заранее позаботились о работе для себя, а лишние руки (и лишние рты) купцам не требовались. За складами теснились лачуги – ну, там и вовсе искать было нечего, там все и сами каждое утро крепко думали, что будут кушать на обед… Дальше, дальше! В Аршмире это называлось «двигаться от чаек к воронам». Сердитые, крикливые чайки хозяйничали в припортовой полосе, но чем дальше от моря, тем прочнее становилась власть ворон – наглых, сильных, злющих. Любая птица, отбившаяся от стаи и залетевшая на чужую территорию, могла быть насмерть забита крепкими беспощадными клювами.

И Орешек направился «к воронам». В Аршмире действовало правило: чем дальше от порта расположен дом, тем он дороже и тем богаче живущие там господа. Вот где можно поживиться, знай не зевай!

Спросили некоего мудреца: «Почему король не сделал Аршмир столицей Великого Грайана?» И ответил мудрец: «Потому что аршмирцы растащили бы по камешкам королевский дворец».

Злые языки утверждают, что нет такого аршмирца – от Хранителя города до последнего раба, – который хоть раз в жизни не украл бы. Люди более снисходительные готовы признать, что и в Аршмире можно встретить честных горожан. Скажем, двоих или даже троих.

Пытался воровать и Орешек. И ничего, удачно. Может, и привык бы к этому занятию, да увидел однажды, как купцы на рынке без стражников и судей разобрались с пойманным за руку воришкой. Полученного урока Орешку хватило надолго. А тут как раз подвернулся честный способ заработать.

Хранитель Аршмира, высокородный Ульфанш Серебряный Корабль из Клана Спрута, Ветвь Щупальца, слыл покровителем искусств. Следуя наррабанской моде, подхваченной в столице, он завел в Аршмире театр: просторное каменное здание, где постоянная труппа разворачивала перед зрителями торжественное, красочное зрелище – ожившие легенды бурных Огненных Времен. К этой труппе и прибился Орешек. Сначала был на побегушках у актеров, переписывал для них роли, затем стал появляться на сцене в толпе воинов, рабов, разбойников, мятежников.

Симпатичного юношу с хорошей памятью заметил великий артист Раушарни Огненный Голос, который гордо именовал себя Хранителем театра и был вечно окружен толпой подхалимствующих мелких актеров. Он повелел своей свите:

– Эй вы, лицедеи! Возьмите это украшение пристани, вытряхните у него из волос чешую и научите приличным манерам! Возможно, из парня выйдет толк… когда выветрится запах тухлой рыбы!

Чутье не подвело Раушарни: новичок и впрямь оказался способным. Вскоре он дебютировал в небольшой роли пирата Грангара, захваченного в плен отважным Оммукатом Медным Копьем. По этому поводу труппа закатила пирушку, а Раушарни торжественно заявил:

– Если актер шагнул на сцену, убрать его оттуда уже невозможно – проще разрушить театр!

Как выяснилось через два года, это он напророчил на свою голову. Но в тот день Орешек беззаботно пил вино, тискал сидящую у него на коленях кудрявую артисточку и не подозревал о беде, что однажды обрушится на него, выхватит из веселой и безалаберной актерской жизни, вихрем унесет из Аршмира и забросит в разбойничью шайку…

* * *

В лесу неподалеку заржала лошадь. Орешек вскинул голову, насторожился. Одна из тех, что отвязались и убежали? Или…

Вей-о! Совсем рядом перекликались голоса! Парень вскочил на ноги, схватил сложенный плащ и ящерицей юркнул из шатра.

Ударил холодный ветер, дождь заморосил сильнее, вдали медленно, словно нехотя, раскатился гром. Не сводя взгляда со стены деревьев вокруг шатра, Орешек расправил плащ, набросил его на плечи и на ощупь застегнул застежку, вшитую в плотную материю. В тот миг ему и в голову не пришло, что этим движением он подписывает себе смертный приговор – самый жестокий в Кодексе законов Великого Грайана.

Затрещали ветки – сквозь чащу вдоль ручья ломились всадники.

Аунк учил встречать опасность лицом к лицу? Не-ет уж, хватит с Орешка на сегодня! Навстречался! Нигде не записано, что он обязан вечно следовать чужим советам!

Не давал он такой присяги! У него своя голова есть! И эта голова хочет оказаться как можно дальше отсюда – желательно вместе с руками, ногами, задницей и прочими частями тела, привычными и родными!

Ходу отсюда, ходу! А тот, кто захочет назвать Орешка трусом, должен будет сначала его догнать!

Обо всем этом парень думал уже на бегу. Он скатился с берега к воде, вброд перешел ручей и поспешил укрыться в зарослях чего-то колючего и непролазного. Плащ теперь мешал, цеплялся за шипы, но Орешек не терял времени на то чтобы возиться с застежкой, а брел напролом. На пути встала высокая голая скала, кустарник разбивался об нее, как морские волны об утес. Парень заметался, пытаясь обойти преграду, непонятным для себя образом вновь оказался у ручья, перемахнул его одним прыжком. Страх заячьими лапами барабанил в груди.

Берег разворотили корни упавшей сосны. Может, она укроет от погони?

Разбойник обогнул гигантскую глыбу земли, корней и мха… и обомлел.

Прямо в лицо ему смотрела лошадиная морда.

Молодой, звонкий, ликующий крик огласил лес:

– Он здесь! Он жив, все сюда!

Соскользнув с седла, всадник упал на колени прямо на сырой от дождя мох, подхватил край мокрого плаща Орешка и поднес ко лбу.

А Орешек не мог шагнуть прочь, не мог даже отшатнуться от счастливого юнца. Взгляд разбойника был прикован к поле плаща, которую сжимал этот сумасшедший. На темной от влаги материи красовался вышитый разноцветными нитками сокол со сложенными крыльями и надменно повернутой головой.

Вей-о-о-о-о!

Шатер принадлежал высокородному Сыну Клана! Только они, гордые потомки Двенадцати, имели право носить на одежде изображения священных животных и птиц, дабы отличаться от низкого сброда.

Плащ, наброшенный на плечи, делал Орешка государственным преступником. Самозванцем и оскорбителем святыни. И не было ему оправдания. Да и что он смог бы сказать в свою защиту? Что не знал, чей шатер грабил?

Но в этот страшный миг Орешек не думал о каре, которая ему угрожала. Он был слишком потрясен – потрясен так, словно боги заговорили с ним, обвиняя в святотатстве. В голове сталкивались обрывки молитв и проклятий. А ведь еще недавно он хладнокровно и мужественно отражал нападение Подгорного Людоеда! Но сейчас сознание своей неискупимой вины раздавило, уничтожило парня.

А из чащи выныривали и спешивались все новые всадники, вспыхивали и гасли негромкие слова:

– И впрямь уцелел! Хранили же боги…

– Ты глянь – глаза мертвые, лицо серое…

– А ты, дурень, какого цвета был бы, кабы в такую передрягу угодил?

– А остальные? Так всех и сожрали?

– Заткнись, дубина, услышит…

– Я – Сайвасти Осенний День из Семейства Саджата, десятник гарнизона крепости Найлигрим. Приветствую высокородного господина, счастлив видеть его невредимым. Сейчас Сыну Клана подадут коня, чтобы Сокол мог отправиться в крепость, где нового Хранителя ждут с надеждой и тревогой. Мои люди свернут шатер, соберут вещи и… Господин! Ты слышишь меня, господин?!

Господин слышал десятника. Во всяком случае, лицо на голос повернул. А когда один из воинов подвел лошадь, ему не пришлось объяснять Сыну Клана, что на этом животном ездят. В седло Сокол взгромоздился почти без посторонней помощи.

Гнедая заплясала, почуяв неумелого всадника. Седоку пришлось натянуть поводья. Это движение помогло Орешку выйти из шока. Вылепилась из хаоса первая связная мысль: «Лошадь – это хорошо! Рвануть во весь опор вдоль ручья – и пусть ловят!» Но тотчас в мозгу зазвучало холодно и насмешливо: «Умница, сообразил! Здесь десяток солдатских морд, у всех арбалеты на взводе – они же ожидают нападения Подгорных Тварей! Решат, что гнедая под господином понесла, пристрелят бедную лошадь – вот и весь побег!»

Ни на миг у Орешка не возникло желания рассказать всю правду. И даже не потому, что был он беглым разбойником, обобравшим чужой шатер. Просто сказанное не смогло бы послужить ему оправданием. Он совершил – плевать, что по неведению, – одно из самых мерзких преступлений. Знаки Кланов – святыня для всех, от короля до последнего раба. Однажды в жизни Орешек проявил неуважение к этим знакам – всего лишь неуважение – и чудом остался жив…

Как ни странно, воспоминание о прошлом кошмаре помогло победить кошмар нынешний. Голова прояснилась. С кристальной четкостью стало ясно: чтобы остаться живых, придется увязнуть в этой истории еще глубже. По самые уши.

Мелькнуло спасительное: ведь и раньше Орешку доводилось выдавать себя за других людей, в том числе и за высокородных господ: на сцене! Правда, даже в роли Сына Клана он, конечно, не надевал одежды со священными знаками…

И все-таки это лишь спектакль, очередной спектакль… хотя в случае провала актер погибает.

Да, но кто говорит о провале?!

Орешек приосанился, чуть откинулся в седле. Страх почти исчез. Играть роль – любую – дело привычное! Этим болванам нужен Сын Клана? Они его получат! Конечно, лишь до тех пор, пока не подвернется случай удрать…

Но до чего изобретательна Хозяйка Зла! Ух, что она для него измыслила… ух, сунула мордой в трясину! Ни о чем подобном в Грайане давно никто не слыхал…

Никто и не услышит! Уж об этом-то он, Орешек, позаботится!

Дорогая цена за поясок, дорогая… Кстати, если пояс предупредил о Подгорных Людоедах, почему на этот раз сплоховал? Не потому ли, что всадники приближались без злых намерений?

Орешку вспомнилось, как легкомысленно брякнул он в той проклятой пещере: «Что же Многоликая обо мне не позаботилась? Я б ей спасибо сказал…»

– Ну, спасибо! – негромко промолвил Орешек. – Ой, спасибо!

Десятник Сайвасти вскинул голову, принял слова господина на свой счет и польщенно заулыбался.

Вскоре русло ручья отклонилось к югу, а перед всадниками вынырнула из кустарника узкая горная тропа. Неровная и каменистая, она заняла все внимание верховых и отвлекла Орешка, весьма скверного наездника, от лишних мыслей. Он совсем успокоился к тому времени, когда тропа, вильнув, влилась в широкую дорогу, на которой вполне могли бы разминуться две телеги. По обеим сторонам дороги вгрызлись в камень могучие темные ели. Дождь прекратился. Орешек откинул капюшон, поднял голову.

Горная гряда, пересекавшая впереди дорогу, плавно перерастала в грозную зубчатую стену. Это впечатляло: вековая мощь скал, помноженная на мощь укреплений, возведенных человеческими руками. Четыре башни четко вырисовывались в небе, а над ними аркой стояла такая большая, такая яркая радуга, что Орешек тихо воскликнул: «Вей-о-о!»

– Добрая примета, – тихо сказал кто-то из солдат, а другой отозвался:

– Это здесь часто бывает…

Так открылась перед новым Хранителем крепость Найлигрим – Ворота Радуги.

### 10

Комната, некогда уютная, была беспощадно разгромлена. Пышные драпировки, исполосованные кинжалом, свисали лохмотьями, жалкими, как рубище нищего. Словно ураган размел по углам пергаментные и бумажные свитки, а полка красного дерева, на которой они еще недавно красовались, была разнесена в щепки, и щепки эти разлетелись по светлому ковру. В углу грудой лежали обломки кресла. Похоже, оно было брошено в старинные водяные часы, но пролетело мимо и разбилось о стену. По чудом уцелевшему сплетению стеклянных трубочек продолжала бежать розовая жидкость, почти наполнив нижнюю чашу.

И еще один предмет уцелел от разгрома. Великолепное зеркало продолжало сиять, отражая комнату, в которой только что бушевала разъяренная стихия… а также саму «разъяренную стихию» – высокого статного человека с растрепавшимися черными волосами, свирепо озирающегося в поисках еще чего-нибудь, что можно расколошматить.

И самым краешком зеркало отразило длиннорукого коротышку, который в ужасе прислонился к дверному косяку, стараясь не подавать признаков жизни.

Шайса никогда не видел таким господина, которому служил восемь лет.

«Безымянные, что могло случиться… что случилось? Да он ли это? Шерсть на загривке дыбом и все клыки в пене!..»

Словно прочтя его мысли, Джилинер оглянулся. Тонкие черты лица были искажены гримасой, губы подергивались, но из взгляда постепенно уплывало безумие, оставляя после себя боль и горечь.

– Ты опоздал, – сказал маг севшим голосом, – опоздал к началу представления. Много потерял.

Он обернулся в поисках кресла, наткнулся взглядом на кучу обломков и криво усмехнулся.

Шайса рухнул на колени, вскинул ко лбу скрещенные запястья.

– Чем могу я служить своему господину?

– Встань, – устало отозвался Джилинер. Он быстро становился прежним. – У меня выдался скверный день… вернее скверные четверть звона.

– Кого я должен убить за это?!

– Если и убьешь, то не сейчас… О, часы уцелели! Это хорошо. Они живут в моей семье второе столетие, жаль было бы разбить их в припадке злобы. И зеркало я не тронул – тоже хорошо.

Мозг Шайсы раскаленной иглой пронзила страшная догадка.

– Шар… Большой Шар… Что с ним?! Он…

– Думай, что говоришь! – напряженно откликнулся чародей. – Да я скорее глаза себе вырву, чем причиню ему вред. Вон он, в углу, под покрывалом…

Шайса протяжно вздохнул – как смертник, узнавший об отмене приговора.

Джилинер повернулся к зеркалу и всмотрелся в собственное лицо, точно пытаясь разглядеть за ним что-то иное, ускользающее, враждебное.

– Я попытался поработать с драконом, – заговорил он холодно и отстраненно. – Сильный старый ящер, послушался меня с первой попытки. Я вытащил его через врата в Соленых скалах – это неподалеку от Ашшурдага – и вел над побережьем. Хотел перехватить купцов, но на ходу изменил задание. Уж очень удачный случай подвернулся…

Он круто обернулся к Шайсе. Голос его стал напористым и азартным:

– Вдоль берега полоса рифов, называется – Акульи Зубы. Ветер и течение прижали к ним корабль. Понимаешь, все сошло бы за обычное крушение, а я установил бы, сколько свободы можно оставить животному, с какой силой нужно давить на его мозг… ведь жертва все равно никуда бы не делась… Нет, словами не передать!.. Поди сюда!

Шайса без колебаний шагнул к хозяину. Он терпеть не мог испытывать чары на себе, но господину возражать всегда было опасно, а уж сейчас-то…

Тонкие холодные пальцы легли на виски, Шайса почувствовал легкое головокружение – и в его мозг ворвался рокот.

Это было странное ощущение: Шайса раздвоился. Он видел серую кожистую тварь с распластанными перепончатыми крыльями, парящую над злобной темной водой (причем между ним и драконом сверкало зыбкое, едва уловимое марево – поверхность зеркала). И в то же время он сам был драконом: ловил воздушные потоки, чуть покачивался на холодных, упругих невидимых струях и прикидывал, как удобнее ринуться вниз – туда, где на обреченной палубе суетились матросы. Зрение у чудища было скверное, человеческие фигурки расплывались в дрожащем тумане (к тому же были серыми – глаз дракона не различал цветов). Но все же чудовище углядело матроса, в панике кинувшегося за борт. Остальные, кажется, тоже побросали снасти… а корабль тащит на рифы… вот сейчас и обрушится сверху…

Нет, все-таки драконом Шайса не стал, хоть и взглянул на мир глазами крылатой рептилии. Он думал и чувствовал как человек, у которого в руках страшная, смертоносная игрушка, лучшая игрушка в мире, послушная приказу, не знающая сомнений и жалости, и вот сейчас, сейчас…

И вдруг все кончилось, оборвалось резко и грубо. Чья-то мощная воля выхватила у него «игрушку». Шайса на миг задохнулся, точно его ударили… нет, отшвырнули прочь, как котенка. Серебристый блеск зеркала стал нестерпимым, резал глаза. Шайса с трудом мог разглядеть, как дракон, нелепо взмахивая одним крылом, заваливается на левый бок и падает в свирепую пучину, как бьют его о скалы волны… а затем все исчезает, остается только горькая обида, и боль, и желание разнести в пыль все вокруг, столкнуть в Бездну мир, так подло обманувший и унизивший… Руки сами, без приказа мозга, накрывают Шар тканью и убирают в угол, это делает словно другой человек, а злоба подступает к горлу и душит, ищет выхода…

Шайса опомнился. Он вновь стоял на пушистом ковре. На него сверху вниз глядел хозяин, лоб которого прорезала длинная морщина.

– Я нашел его, – с отвращением выплевывал слова Джилинер. – Сопляк пятнадцатилетний… верховая прогулка вдоль берега… Представляешь, он сознание потерял от такого усилия!

– Кто – «он»? – робко просипел Шайса.

В ответ услышал негромкое, раздельное:

– Архан Золотой Пояс… Из Клана Медведя… Ветвь Берлоги…

И вновь – вспышка гнева:

– Шайса, змей ты мой ручной, ты понимаешь, что происходит? Я развивал и оттачивал свою Силу, свой великий Дар посвятил этому всю жизнь! Я создал Большой Шар, многократно увеличивающий мое могущество! Я знал, что я самый сильный чародей в мире! Ни среди Истинных, ни среди Ночных Магов нет мне равного! Мы же с тобой столько лет следили за всеми потомками Двенадцати в Грайане и Силуране… ты нанимал шпионов, подкупал прислугу, я часами не отходил от зеркала… мы знали о каждом, кто может хотя бы пустой бокал по столу взглядом передвинуть… хотя бы приказать свече погаснуть… И вдруг какой-то гаденыш, мальчишка… одним усилием воли перехватывает у меня власть над драконом! Как будто не было ни моих походов в Подгорный Мир, ни Большого Шара! Мысленно дотянулся, пожелал – и все! Ты соображаешь, кто из него со временем вырастет? Второй Шадридаг Небесный Путь? Не позволю!.. Не дам!..

Тут Шайса наконец все понял – и молча проклял свою слепоту и тупость.

Впервые перед ним приоткрылась вечно запертая дверца в душу господина. Первый и, вероятно, последний раз ему предоставилась возможность узнать, что составляло суть этой грозной, недоброй души.

Джилинер Холодный Блеск из Клана Ворона, Ветвь Черного Пера, был равнодушен к женщинам, к еде, к вину, к золоту, к славе. Власть манила его, но не была целью жизни. Тяга к знаниям, полностью поглощавшая многих ученых и магов, была для него лишь инструментом в точных, аккуратных руках.

Важнее всего для него была сама Сила. Джилинер должен был твердо знать, что он – самый могущественный чародей на свете. Магия была его единственной любовью, и терпеть соперников было невыносимо. Когда Ворон в припадке ярости громил свой кабинет, в нем бушевала самая обычная ревность, неразумная ревность юнца, заставшего возлюбленную в постели с другим…

Все это Шайса осознал в мгновение ока. И еще он понял, что хозяина нужно срочно успокоить и утешить.

При необходимости Шайса мог говорить хоть и сипло, но гладко и цветисто:

– Пусть мой господин вспомнит, что юный Сын Клана потерял сознание от напряжения, а мой хозяин не только не рухнул в обморок, но нашел в себе достаточно сил, чтобы переломать всю мебель.

– Что ты понимаешь в магии! – хмыкнул Джилинер.

– Только то, что знаю со слов моего хозяина. Мальчишка наверняка до смерти перепугался, увидев живого дракона. А мой господин говорил как-то, что сильные чувства, особенно страх, усиливают мысленные приказы.

– Да, это так… – задумчиво протянул Ворон. Шайса, заметив свою крошечную победу, поспешил ее закрепить:

– Да будь этот Медвежонок и впрямь силен, как сам Шадридаг… Сколько ему лет? Пятнадцать? Ну что в этом возрасте можно знать о колдовстве?.. А пока он подрастет, мой хозяин уже станет спасителем мира, грозным и любимым повелителем. И такие, как Архан, будут служить ему… Да, господин, а корабль уцелел? – Шайса сменил тему, чтобы отвлечь мага от опасных мыслей.

– Корабль? – непонимающе переспросил Джилинер. – Ах корабль… а знаешь, я о нем совсем забыл. Обязательно надо выяснить, остались ли в живых матросы, будут ли они распускать слухи.

Хозяин стал почти прежним. Он скользнул по разгромленной комнате насмешливым взглядом.

– Ох и намусорил же я… Впрочем, я звал тебя не для того, чтобы плакать на твоем плече. Помнишь белокурого красавчика из свиты Нуртора? Аудан Гибкий Лук, Правая Рука короля Силурана… Он начал всерьез мешать мне: советует королю не доверять Ночному Магу, не развязывать войну… Короче, если с Ауданом в ближайшее время случится несчастье, я не сойду с ума от горя. Этот человек мне совсем не нужен… Что ты молчишь?

– Подсчитываю, сколько дней мне понадобится, чтобы переправиться через Лунные горы и добраться до…

– Нет! Этой ночью Айрунги хочет показать королю свое умение и окончательно решить вопрос о войне. Раз уж я не могу начать действовать в Грайане… раз уж меня держит клятва, принесенная королю и скрепленная могучими чарами… так хотя бы в Силуране никто ни на волос не должен помешать моим планам!

– Но как же я…

– Я тебе помогу. Я, конечно, не Архан, – зло усмехнулся маг, – но перебросить тебя через Лунные горы сумею. А уж обратно ты сам как-нибудь…

Шайса постарался унять дрожь в руках. Накатило томительное воспоминание: хозяин вскидывает перед собой руки – и над землей, почти касаясь травы, вспыхивает желтое кольцо Он, Шайса, собирается с духом и шагает в это кольцо. В глазах вспыхивает желтое зарево, тело наливается пульсирующей болью, кажется, что крохотные острые щипчики рвут его на мелкие кусочки… и все исчезает. Когда Шайса решается открыть глаза, то сквозь расплывающиеся радужные пятна видит голые скалы, в трещинах которых угнездился колючий дрок. Внизу глухо шумит море, а вдали, меж утесов, виден край зубчатой стены. Там лежит город, до которого надо было бы добираться не менее шести дней…

Ну не любит, не любит Шайса эти колдовские штучки! Но сейчас, ясное дело, не до капризов…

Хозяин сдвинул деревянный диск, украшенный спиральным узором, и повелительно произнес в открывшееся отверстие:

– Пусть кто-нибудь немедленно наведет порядок в комнате с зеркалом.

Вернув диск на место, Джилинер кивнул Шайсе и направился к двери, но на пороге замешкался. Глаза его сузились, брови сдвинулись: неожиданная мысль поразила мага.

– Если бы этот паршивец Архан был старше, я решил бы, что та давняя история – его рук дело.

– Какая история, господин?

– Ты не помнишь? Неужели… ах да! Это же было за год до того, как я приблизил тебя к себе… правильно, девять лет назад. Ты и не мог знать об этом случае. А мне он не дает покоя!

Джилинер шагнул было назад в комнату, но вид раскатившихся по полу свитков привел его в уныние.

– Ладно, потом найдешь и почитаешь, а пока скажу главное. Есть у меня запись, в хорошую сумму мне обошлась. Рассказывает Вьяшис Юркий Уж из Рода Хорчар, сотник дворцовой охраны короля Бранлара.

Шайса понимающе покрутил головой. Свидетельство такого человека и впрямь должно было стоить недешево.

– Начало у истории не совсем понятное. Якобы какие-то преступники похитили одну из королевских дочерей и в ожидании выкупа спрятали в заброшенной шахте неподалеку от Тайверана. Сам сотник в это не верит, но не может объяснить, как иначе принцесса могла в этой шахте оказаться… Ладно, важнее другое: случился обвал. По приказу Бранлара к шахте были согнаны крестьяне из ближнего села, со строившейся неподалеку дороги доставили рабов, даже стражники обломки камня растаскивали. Вьяшис как раз и наблюдал за ходом работ. Шахтный ствол оказался завален на всю высоту, приходилось поднимать наверх большие глыбы, дело двигалось медленно. Становилось ясно, что принцесса обречена. И тут в дело вмешался некто, оставшийся неизвестным. Он выпустил на волю Душу Пламени.

– Душу Пла… что-о-о?!

– Ты не ослышался! То, что в стародавние времена умел делать лишь Шадридаг Небесный Путь, повторил некий загадочный незнакомец. На противоположном от места работ склоне горы послышался чудовищный грохот, содрогнулась земля, люди видели взлетающие ввысь громадные камни… видели еще многое, но сотник не перечислял все, что померещилось насмерть перепуганным рабам, он излагал лишь то, чему сам был свидетелем. Как вскоре обнаружилось, часть горного склона сползла в реку и запрудила ее. Вскрылась старая штольня, по которой, когда улеглась паника, люди смогли добраться до принцессы. Девушка была без сознания, но жива.

– И не нашли того, кто…

– Бранлар, дабы пресечь слухи, объявил, что все происшедшее сотворено совместной магией Клана Дракона. Жалкая ложь! Они сами всем Кланом пытались доискаться, кто это повторяет подвиги Шадридага… А меня эта история просто измучила! Кто-то разнес гору вдребезги, как я – свою комнату. И у этого «кого-то» хватает ума не бахвалиться могуществом. Он скрывается, выжидает… Не успокоюсь, пока не раскопаю нору этого гада и не вытащу его оттуда за хвост!

Джилинер знал, что Шайса не тупой исполнитель приказов, а самостоятельно мыслящий помощник, не раз подававший хозяину дельные советы. Вот и сейчас – прищурился, свел белесые брови, помассировал поврежденное горло…

– А не могла ли сама высокородная госпожа призвать на помощь чары?

– Нет, – презрительно ответил Джилинер. – Во-первых, я невысокого мнения о женщинах-чародейках. Во-вторых, это всего лишь незаконная дочь короля от одной из дворцовых рабынь. Бранлар дал ей имя и воспитал при дворе, а не то чистить бы ей котлы на кухне.

– Ну и что? – рассудительно просипел Шайса. – Из таких незаконных детей вырастают сильные Ночные Маги… Ох, да как я сразу не сообразил! Дочь дворцовой рабыни, которой Бранлар дал имя… Но разве это не Нурайна?

– Она, она самая! Я тоже слышал, что молодой король прислушивается к советам своей так называемой сестрицы… даже в государственных вопросах, хоть это и вовсе не бабьего ума дело. Но она не колдунья, иначе мои шпионы пронюхали бы об этом.

– Если мой господин и прав, в чем я по тупости своей сомневаюсь, то девушка все же играет в деле немалую роль. Что это за история с похищением, в которое не верит сотник дворцовой стражи? И потом… этот маг, кем бы он ни был, разорвал гору не там, где шли спасательные работы, а со стороны реки – вскрыл старую штольню – значит, знал там все ходы-выходы… а много ли народу шляется по заброшенным шахтам?

Джилинер остановил на своем подручном пристальный взгляд.

– Ты умен, Шайса. В новом мире, который я выстрою по воле своей, ты будешь не последним человеком. Вернешься из Силурана – попробуй разгадать эту загадку. А сейчас спустимся во двор. Ты и ахнуть не успеешь, как очутишься за Лунными горами!

Он двинулся нешироким темным коридорчиком, продолжая говорить:

– И шпионов к Архану, это обязательно! Ни единого шага его без надзора не оставлять!

Коридорчик вывел их в круглый зал с большим очагом в стене. Несмотря на летнее время, очаг недавно топился, и теперь старый раб выгребал золу в берестяной короб. Заметив господина, он на миг застыл, не разгибая спины, а затем еще старательнее заработал широким деревянным совком.

А у Ворона воспоминание о сопернике вызвало последнюю вспышку раздражения – угасающий отзвук отбушевавшего гнева.

– Архан, Архан! – воскликнул он неприятным голосом. – А так ваш Архан может?!

Джилинер всем корпусом повернулся к старику и вытянул перед собой руки ладонями вперед. Глаза его вспыхнули пронзительным белым огнем.

Страшная судорога встряхнула старого раба, перевернула, швырнула на пол. Несчастный попытался закричать, но паралич свел легкие, из горла вылетел лишь придушенный писк.

Шайса завороженно глядел, как на неестественно вывернутых руках старика, на худых обнаженных плечах лопается кожа, как рваными лохмотьями отходят от костей клочья мяса, как кровь хлещет из разорванных жил и тут же сворачивается, засыхает бурой коркой. Зал наполнился запахом разлагающейся плоти.

Невероятно, но эта груда обнажившихся костей и ошметков мяса в последний раз пошевелилась, дернулась и навсегда замерла. Только с того, что недавно было лицом, бессмысленно глядел выкатившийся глаз под обрывком века. Шайса сипло выдохнул воздух.

– Впечатляет! – искренне сказал он и запоздало обиделся: – Только почему это «наш Архан»? С какой стати он «наш»? И чей это – «наш»?

Не отвечая, господин пересек зал и нырнул в следующий коридор. Эта вспышка разрядила гнев, и маг стал прежним Джилинером, стоящим выше досадных мелочей.

Шайса последовал за Вороном. В коридоре им встретились две рабыни, старая и молодая, спешившие навести порядок в комнате с зеркалом. Завидев хозяина, обе прижались к стене. Джилинер прошел мимо, не взглянув на служанок, а Шайса бросил на ходу:

– И возле очага прибрать нужно…

Служанки вошли в круглый зал – и оцепенели, примороженные к полу лютым ужасом. Молодая толчками набрала полную грудь воздуха, чтобы выплеснуть его в отчаянном вопле. Старая поспешно зажала ей рот рукой. Они стояли, поддерживая друг друга, чтобы не рухнуть в обморок, белые и неподвижные, как мраморные статуи, и только громадные распахнутые глаза жили на их мертвых лицах…

### 11

Было время – шли из Великого Грайана в Силуран и обратно купеческие обозы с товарами, и не миновать им было одного из трех перевалов, закрытых крепостями еще в Огненные Времена. Возьмешь западнее – выйдешь к крепости Нургрим, что на Древнем языке означает Черные Ворота. Свернешь на восток – заночуешь в крепости Чаргрим, или Звериные Ворота, прозванной так за то, что лежит она в местах, изобильных дичью.

А меж ними стережет дорогу крепость Найлигрим, самая древняя из трех гранитных сестер.

Когда-то жизнь здесь кипела ключом: купцы останавливались на ночлег, выкладывали на местном рынке часть своих товаров, рассказывали новости, а главное – платили пошлину которую принимали и тщательно пересчитывали холеные белые пальцы Аджунеса Железной Изгороди из Рода Аршеджи. Ибо был почтенный Аджунес шайвигаром крепости – Левой Рукой Хранителя.

Прежний Хранитель, уважаемый всеми Вайатар Высокий Дом из Рода Саджадаг, не вмешивался в дела Левой Руки. Он больше следил за тем, чтобы солдаты были хорошо вооружены чтобы каждый умело владел мечом, метко бил из лука и арбалета. С недоверием глядел Хранитель на север, ждал оттуда беды.

И оправдались его опасения. Между Силураном и Грайаном нависло страшное предгрозовое затишье. Купцы почти перестали посещать крепость. Единственным источником дохода осталась дань, которой крестьяне были обложены в пользу крепости.

Собирал дань, конечно, шайвигар, но, во имя Бездны, какой же это был тяжкий, неблагодарный труд! Что с них возьмешь, с крестьян-то? Дрова? Дичь из окрестных лесов? Рыбу? Все это солдаты, триста бездельников, могли бы и сами заготовить, если бы дарнигар, Правая Рука Хранителя, не гонял их постоянно по плацу с мечами, а почаще заставлял заниматься хозяйственными делами. Зерна было мало – горы же вокруг! Скудного урожая крестьянам самим едва хватало, а от сборщиков дани хлеб прятали. Бывало, нагрянет почтенный Аджунес в сопровождении десятка верховых в деревню, так крестьяне в голос воют, валяются в ногах у его коня, предлагают вместо денег и зерна своих детей в рабство… Хитрые мерзавцы! Знают: раб уж точно с голоду не умрет, а работать в крепости не тяжелее, чем горбатиться на каменистом горном наделе. Но рабов в Найлигриме и без того почти полторы сотни, и каждого нужно кормить. А заботиться об этом должен кто? Шайвигар!

Плохие пришли времена, плохие! Одно было хорошо: почтенный Вайатар, человек пожилой и удрученный болезнями, по-прежнему не углублялся в дела шайвигара, не пытался дознаться, что из доходов крепости идет королю, что – на прокорм воинам и рабам, а что исчезает неведомо куда…

Аджунес оскорбился бы, если бы его посмели назвать вором. Кто вор? Он? Да разве не на нем держится вся жизнь Найлигрима? Разбуди его среди ночи – он ответит сколько в крепости лопат, сколько метел, сколько рабынь трудится в прачечной, сколько голов скота ржет, мычит и хрюкает на скотном дворе, сколько соли потрачено за месяц на кухне, сколько вязанок хвороста доставили мошенники-крестьяне. Он знал в лицо каждого раба, знал, сколько молока дает каждая корова, сколько вина и масла отпущено лекарю для больных и сколько этих самых больных в Доме Исцеления. Аджунес знал крепость так же хорошо, как крестьянин знает свое хозяйство. И так же вольно пользовался доходами. В конце концов, кому от этого плохо? Король и не ожидает прибыли от захолустной крепости, лежащей в стороне от торговых путей. Солдаты хорошо накормлены… да и попробуй их не накорми! Дарнигар, скотина грубая, тебя самого в котел засунет, он за солдат переживает не меньше, чем Хранитель: сам, морда крестьянская, из простых наемников выслужился…

Жизнь худо-бедно шла своим чередом, как вдруг грянул гром. Кончина Вайатара! Назначение нового Хранителя! Да еще Сына Клана!..

Шайвигар затосковал, как лиса, что глядит вслед улетающим на юг гусиным стаям.

Впрочем, гонец, доставивший королевский указ, так расписал молодого Сокола, что у Аджунеса немного отлегло от сердца. Избалованный молокосос, погрязший в самых мерзких пороках и по требованию потерявшей терпение родни сосланный в захолустье – естественно, на почетную должность…

Ну, это еще полбеды! Конечно, хлопот с мальчишкой будет много, особенно на первых порах. Наверняка примется из кожи лезть, чтобы показать себя единственным хозяином крепости. Главное – не спорить с ним. Рано или поздно Соколу надоест игра в Хранителя, он вернется к прежним забавам: заведет гарем из рабынь посмазливее, окружит себя сворой прихвостней, начнет закатывать пьянки, охотиться по всей округе за крестьянскими девками… ну и на здоровье!

А может быть (при этой мысли шайвигар сладко сощурился), новому Хранителю чем-нибудь не потрафит Харнат Дубовый Корень, дарнигар крепости. Тогда наглого мужика сбросят с должности, которая ему отнюдь не по рылу…

От приятных раздумий Аджунеса отвлекли крики у Южных ворот. Вернулся отряд, высланный для встречи Хранителя.

* * *

Подъезжая к крепости, Орешек ломал голову: как бы вызнать свое новое имя? Но мудрить не пришлось. Когда кавалькада остановилась под крепостной стеной, возле опущенного через ров моста, десятник Сайвасти, явно желая выслужиться, выехал вперед и провозгласил не хуже королевского герольда:

– Отворяйте! Прибыл высокородный Ралидж Разящий Взор из Клана Сокола, Ветвь Левого Крыла, новый Хранитель крепости Найлигрим!

Хорошо рявкнул. Внушительно. Будь у Орешка под рукой кошелек – ловить бы десятнику на лету серебряную монетку.

Ворота распахнулись очень быстро, кони простучали копытами по мосту. Всадники нырнули в узкий, полутемный, перекрытый гранитным сводом проезд сквозь башню. Орешек заметил в своде черные пятна бойниц. Пра-авильно: непрошеных гостей, что сумеют проломиться в ворота, встречают арбалетчики и забрасывают стрелами в каменной мышеловке… По правую руку дремал громадный барабан с намотанными на него цепями и с толстыми, отполированными от времени дубовыми ручками. Возле барабана вытянулся детина с зелено-красной перевязью через плечо. Торчит он здесь, похоже, лишь при воротах: вряд ли такой мост в одиночку поднимают. И обе решетки – внешнюю и внутреннюю – тоже.

Орешек изо всех сил старался с достоинством держаться в седле (или хотя бы просто – держаться) и одновременно зубрил свое гордое имя.

Вынырнув из-под каменного свода на солнечный свет, Хранитель обнаружил, что ему готова торжественная встреча.

Вей-о! Держись, актер, не выдай себя, даже уголком губ не дрогни, даже бровью не поведи! Да они, похоже, собрали к воротам весь гарнизон! Громадная толпа, сплошь плечистые верзилы, одетые кто как, но у каждого через плечо зелено-красная перевязь – королевские цвета.

Ближе всех к коню высокого гостя стоят двое: толстячок с льстивыми глазами и рыжебородый великан. Оба богато одеты – явно здешние крупные птички.

Орешек хотел было спешиться, но, хвала Безымянным, не успел этого сделать. «Крупные птички» шагнули вперед и с двух сторон взяли гнедую под уздцы. Пра-авильно, он же почетный гость, ему не пристало топать пешком от самых ворот, как простому страннику…

Расслабься, Сын Клана, откинься в седле, расправь плечи. И не зыркай по сторонам, как волк, загнанный в ловчую яму, а взирай на толпу благожелательно и с легким интересом.

Ну и что мы видим? Прежде всего – огромную четырехугольную башню посреди площади. Ну и громадина! Такая сама за хорошую крепость сойдет! По сравнению с ней незабвенная «сторожевая», где прошло детство Орешка, – все равно что новорожденный теленок рядом с быком. Орешек читал, что такие башни именовались «последняя надежда» – шаутей. Когда враг врывался в крепость, уцелевшие ее защитники запирались в центральной башне и держали оборону, пока не подходила помощь…

Спешившийся позади десятник нагнал бородача, вышагивающего справа от гнедой, и зашептал ему что-то. Орешек напрягся было, но уловил слово «Подгорные…» и успокоился. Зато верзила встревожился. Забыв про торжественность встречи, он пригнулся под лошадиной мордой и бросил несколько слов своему напарнику. На лице толстяка мелькнуло раздражение, он брезгливо взмахнул пухлой белой ручкой. Жест этот явно означал: «Ну что ты в такой момент с пустяками, потом, потом…»

Толпа почтительно расступалась перед всадником, тут же смыкаясь позади. Справа обнаружился поселок: деревянные хибары. На крышах стояли женщины и дети и с восторгом глазели на торжественный въезд. Вероятно, никогда не видели Сына Клана. Ну-ну, любуйтесь, раз вам выпало такое счастье…

Слева чернела мощная стена башни-шаутея, в некотором отдалении от нее стоял маленький храм с покрытыми росписью стенами и разноцветной крышей. Краски облупились от непогоды, вообще храм выглядел порядком запущенным. Двое пожилых жрецов стояли на пороге. Орешек почтительно склонил голову. В ответ жрецы вскинули руки в жесте благословения.

«О боги, сколько вокруг восхищенных морд! Ввек бы с вами со всеми не встречаться!»

Орешек с улыбкой светлой радости одарил толпу приветственным жестом. Толпа взревела.

Процессия свернула за угол центральной башни и остановилась перед арочным входом в шаутей. Вряд ли лошадь будет приглашена внутрь, а стало быть, пора сползать с седла. Как сказал бы Илларни, простая логика подсказывает… Так, главное – не наступить себе на плащ…

Подоспевший слуга увел гнедую. Толстяк изящно взмахнул ручкой, чтобы заставить толпу замолчать.

– Безымянные добры и щедры к нам за наше смирение пред их высокой волей! Счастливый день подарили они нам! Вновь в крепости Найлигрим появился Хранитель, и воспрянули мы духом, исчезло уныние из глаз наших и тревога из сердец! – Голос толстяка сочился медом. – Пусть Сокол поглядит по сторонам – он увидит вокруг людей, с восторгом и гордостью готовых исполнить любое повеление господина! И первыми среди них будем мы: достойный Харнат Дубовый Корень из Семейства Прешта, дарнигар крепости, – толстяк указал на рыжебородого воина, который неловко поклонился, – а также я, Аджунес Железная Изгородь из Рода Аршеджи, скромный здешний шайвигар.

Орешек сдержал ухмылку, услышав имя дарнигара. Неужели есть такое Семейство – Прешта? «Серая земля», иначе – «бесплодная земля»… так ведь бедноту деревенскую дразнят что от урожая до урожая впроголодь живет…

Но шайвигар уже смолк, и все уставились на него, Орешка. Это что же, он должен изобразить ответную речь? После этого говоруна? Нет уж, не дождутся. Они имеют дело с Сыном Клана, а он устал и жрать хочет…

– Благодарю за сердечный прием. Сегодня я отдохну от тягот и опасностей долгого пути, а завтра приступлю к обязанностям Хранителя во имя короля и во славу Безымянных.

Вот так! Коротко, холодно и по делу. Пусть не думают, что Сокол намерен упасть к ним в объятия.

У входа в шаутей застыли двое часовых с дурацкими ритуальными алебардами, совершенно непригодными для боя, но на вид весьма грозными. Один из часовых так засмотрелся, что чуть не выронил свое парадное оружие. Сделаем недотепе на ходу замечание – и внутрь, в башню…

За первой дверью – вторая… пра-авильно, это же север, стараются зимой не выстуживать жилье. Между первой и второй дверью – несколько высоких ступенек. Значит, внизу полуподвал – кладовая или кухня…

Входим в зал… ух ты, просто лесная поляна! Пол устлан свежей травой, стены украшены зелеными ветвями и цветами. И все это свеженькое, ничуть не завядшее. Наверное, каждый день меняли праздничное убранство, ждали приезда Хранителя. Дождались, можно вас всех поздравить!

Зал просторный, но с низким потолком, в стену вделан очаг с массивной решеткой, зола из очага аккуратно выметена. Вдоль стен – длинные дубовые столы и лавки. В центре – винтовая лестница.

– Прошу, господин мой, – суетится толстяк, – прошу наверх, умыться с дороги!

Интересно, кормить дорогого гостя они собираются? Ладно, наверх так наверх. Второй этаж – жилой, двери комнат выходят к винтовой лестнице. В одной из стен – проем, в котором видны ступеньки. Черный ход? Очень, очень интересно!

Наверху гулко грохнул колокол. Четыре раза. При первом ударе Орешек чуть не подскочил от неожиданности. Да как они тут спят-то, под часами? Двенадцать раз в сутки так получать по мозгам… Привыкли, наверное.

Четвертый светлый звон, надо же! А казалось, только что был полдень. Есть хочется нестерпимо. А толстяк продолжает петь:

– Этот ярус занимает Хранитель, а также мы с дарнигаром. Семьи сотников выше. Вот это – комната высокородного господина…

Смелей, парень! Не чувствуй себя дворовой собакой, которая забежала ненароком в господские покои и не знает, с какой стороны ждать пинка!..

А что, вполне уютная комната! Большая кровать с пологом и двумя подушками покрыта золотистым парчовым покрывалом. На полу – ковер наррабанской работы… или хорошая подделка, тут уж Орешек не знаток. Два тяжелых, украшенных резьбой сундука для одежды, между ними на стене – зеркало, небольшая резная полочка и две железные подставки для факелов. Они пустуют, и понятно почему: на полу возвышается ветвистый, похожий на куст или на оленьи рога канделябр с восковыми свечами – новенькими, нарядными. Вдоль стен – две скамьи, сиденья обтянуты заячьими шкурками. В углу на изящном треножнике – серебряный таз для умывания, а рядом уже дожидается симпатичная востроглазая девица с кувшином и полотенцем, готовая услужить новому господину.

С девицей разговор будет четкий и ясный:

– Брысь!

Изумилась, но сразу исчезла. Шайвигар тоже удивлен, но старается этого не показывать.

– Если Соколу угодно, здесь сейчас же будет другая служанка. Конечно, тут не столица, но мы приложим все усилия, чтобы наш господин чувствовал себя так же уютно, как в своем родовом замке, и сделаем все возможное и невозможное, чтобы эта скромная крепость…

И так далее, и так далее… Замолкни, зануда, без тебя тошно! Девчонка-то и впрямь ладненькая, все при ней… а судя по разочарованному взгляду, она совсем не боится играть в одну старую добрую игру…

Орешек, между прочим, тоже не вчера из скорлупы проклюнулся, сам любую красотку может кое-чему научить, но умываться-то все равно придется, хоть до забавы, хоть после. Снять рубаху, склониться над тазом… м-да, такой спиной еще ни один Сын Клана не мог похвастаться!

Орешек замер. Только сейчас до него дошло, как он был несправедлив к судьбе. Он скулил, что жизнь с чудовищной жестокостью подшутила над ним, сделав государственным преступником и святотатцем. А судьба его спасла! Этот конный разъезд мог наткнуться не на Сокола со знаком Клана на плаще, а на голого бродягу с исполосованной спиной… или на хорошо одетого, но весьма подозрительного незнакомца, которого здесь, на границе, обязательно сочли бы силуранским лазутчиком. В первом случае он сразу отправился бы в шахту, во втором – сначала на допрос, а потом уже в шахту. Очень большая разница…

Орешек вспомнил истопника из тайверанской бани, его рассказ об ужасах угольной шахты, и ощутил озноб.

Впрочем, в этих краях, кажется, не добывают уголь… С ума сойти, чем он себя успокаивает? Нет шахт, зато есть каменоломни. Поди-ка подолби гранит, пока не сдохнешь! Или вот еще соль каменная. Ее, говорят, еще веселее ломать: глаза жжет, кожу разъедает, дышать больно…

Аджунес оборвал фразу на полуслове, заметив, что глаза Хранителя странно остекленели, а лицо побледнело и застыло.

– Господину плохо? Не послать ли за лекарем? Это последствия тяжелой ночи, ужасных происшествий…

Орешек отогнал от себя видение жутких подземных лабиринтов и с досадой посмотрел на угодливого болтуна. Захотелось озадачить шайвигара, сказать что-нибудь загадочное, непонятное, чтобы он над этим призадумался и хоть на время заткнулся.

– Я думал о соли, – сказал парень многозначительно. – И о камне.

Результат превзошел все ожидания. Толстяк отшатнулся, глаза его выпучились, как у рака, к лицу прилила кровь… Похоже, Орешек брякнул что-то совсем уж не то… Надо срочно исправлять положение.

– На ближайшую четверть звона хочу остаться один. Надеюсь, за это время будет готов обед. Больше я не задерживаю Левую Руку!..

* * *

Аджунес сделал несколько шагов на непослушных ногах и прислонился к стене возле винтовой лестницы. Спуститься сейчас он бы не смог.

Соль и камень!

Именно соль почтенный шайвигар разворовывал особенно лихо. Только что в покоях Хранителя он сыпал пустыми, как мякина, словами, а сам прикидывал: полезет ли этот надменный Сын Клана в подвал, чтобы лично пересчитать припасы? Вряд ли, но на всякий случай надо поставить там несколько мешков с битым камнем, а сверху присыпать крупными осколками соли…

Новый Хранитель читает мысли!

Невероятно. Чушь какая-то. Не может быть.

Почему не может быть? Разве он не потомок одного из Двенадцати? Разве в нем не течет кровь Истинных Магов?

Аджунес лихорадочно вспоминал, кто именно из Двенадцати получил дар читать мысли. Впервые в жизни он корил себя за то, что плохо учил в детстве историю. Впрочем, какая разница! Кланы столько веков роднились меж собой, так смешали свою кровь, что в любом высокородном мог проснуться любой дар.

Хранитель, умеющий читать мысли… это катастрофа! О Безликие, спасите своего верного почитателя! Завтра же начнется ремонт храма, стены будут расписаны заново, крыша починена…

Шайвигар в смятении напрягал свою память: о чем, о чем еще он думал в присутствии этого ужасного человека? Белый лоб покрылся бисеринками пота, пухлые ручки теребили серебряную кисточку пояса.

В таком состоянии его и обнаружил Харнат, поднявшийся, чтобы выяснить, что задержало Левую Руку.

В другое время Аджунес, человек осмотрительный и осторожный, к тому же крепко не любивший дарнигара, утаил бы свое открытие. Но сейчас, будучи потрясен до глубины души, бухнул все как есть. Дарнигар, с его крестьянским здравомыслием, услышанному не поверил, тем более что шайвигар упорно не соглашался сказать, какую именно из его мыслей прочел Сокол. Однако спор помог Аджунесу прийти в себя. Оба помощника Хранителя спустились по винтовой лестнице, не прекращая тревожного разговора.

Во дворе их внимание привлекла толпа, собравшаяся вокруг часового, который только что сменился с поста. Дарнигар и шайвигар подошли ближе. Никто не заметил их появления: все глядели в рот детине с красной мордой и толстым загривком. Детина – явно не в первый раз – потрясенно повторял:

– …И говорит он мне: «Как алебарду держишь, бычара деревенский?..» Ну откуда, откуда Хранитель мог узнать, что меня зовут Тагихашар Большой Бык?

Аджунес и Харнат в ужасе переглянулись.

### 12

Орешек с трудом дождался, пока удалятся невнятно бубнящие голоса. Когда все стихло, он приоткрыл дверь, осторожно высунул нос, как лис из норы, и, не обнаружив опасности, выскользнул в коридор.

Черный ход! Прежде всего выясним, куда он ведет!

Нет, Орешек не был намерен удирать прямо сейчас, когда вся крепость пляшет на ушах из-за приезда Хранителя. Не стоит, как говорится, переходить мост раньше, чем он будет построен.

Крутая лесенка бежит вверх и вниз в толще стены. Ладно, наверх пока не надо. Там, кажется, сотники с семьями живут? Вот и пусть себе живут на здоровье… Вниз, вниз…

Откуда-то донеслись мужские голоса. Парень пригнулся, почти расстилаясь на ступеньках. Теперь он мог разглядеть полутемную каморку, куда вбегала лестница. Каморка была завалена пыльным хламом: метлы, лопаты, бочонки какие-то… Среди этого барахла двое наемников устроились возле перевернутой бочки – пустой, судя по звуку, который она издавала каждый раз, когда в нее врезалась тяжелая солдатская пятерня.

– Две розы и кинжал! Скажешь, не моя взяла?

– Посмотрим… Роза, кинжал, дракон!

– Чтоб тебя самого дракон схряпал… Дашь отыграться?

– Валяй, но тебе ж сегодня не везет.

– Эх, с размаху да не глядя… Роза, алмаз и морская звезда! Что, слопал?

– Да, похоже, ты отыгрался… А ну-ка, я брошу… Ого! Алмаз и два дракона!

– Ох, жизнь пошла! Одни меня подбрасывают, другие не ловят…

– Это тебя Серая Старуха под руку пихает.

Орешек с завистью усмехнулся. Играть в «радугу» он любил, при случае мог и смошенничать, хотя это было сложно: пластинки выбрасывались по три сразу из специальных коробочек.

«Меня бы к этим парням, я бы их так ободрал… Мне в последнее время как раз исключительно везет. Во всем».

Взвизгнула дверь. Орешек напрягся, готовясь отступить, но вновь расслабился, услышав тонкий голосок:

– Привет, вояки! Можно у вас укрыться, грозу переждать?

– Валяй, Перепелочка! – рявкнул один из наемников. – Заходи, на бочку садись! Погоди, тут грязь, я тебе плащ подстелю…

– Во-во, – с досадой отозвался второй, – ему не впервой тебе плащ подстилать!

– А ты завидуешь? – беззлобно фыркнула девчонка.

– Лучше скажи, что за грозу пережидаешь? – перебил первый.

– Да тут все испрыгались, чтобы Соколу угодить. Работы полно, не знаю, за что взяться. И ни за что не берусь.

– Ну и правильно, посиди здесь. Мы и сами от дарнигара прячемся. Злой с утра, как собака, а мы с Кипраном как раз под руку попались. Знаешь ведь, он два дня как запретил в кабаке все крепче пива, чтоб к приезду Хранителя ни одной пьяной рожи не было. А что нам это пиво – да, Кипран? Зашли в кабак, позвенели не медью, а серебром. Кабатчик на серебро кинулся, как лиса на мышь. Нацедил нам настоящего наррабанского. Только пригубили – а тут Харнат, прямо за ручку его Хозяйка Зла привела…

– Надо же! – огорчилась Перепелка.

– Кабатчику он собственноручно начистил морду, а нас поставил от звона до звона с шестами…

Орешек сочувственно покрутил головой. Он сам, обучаясь фехтованию, узнал, какая это пытка – подолгу держать в вытянутой руке тяжелый гладкий шест, развивая силу кисти и запястья. А стоять так от звона до звона… вей-о!

Наемник хохотнул:

– Ему сейчас недосуг проверять, как мы наказание отбываем, а десятнику Кипран пару монет сунул. Вот здесь и несем заслуженную кару!

Наемник тряхнул коробкой, костяные пластинки весело загремели.

– А мы думали – ты наверху, высокому гостю прислуживаешь… – протянул тот, кого называли Кипраном.

– Высокий гость изволил сказать «брысь!».

– И твое сердце из-за этого разбито?

– Ясное дело, в осколочки да в мелкий порошок! – изобразила девица голосом душевное терзание.

– Он там, в столице, не к таким небось привык…

– А я знаю, к каким он привык! – многозначительно и веско заявила Перепелка.

– Да ну? И откуда знаешь? Он что, кроме «брысь», еще что-то сказал?

– А помните гонец был из столицы, указ привез?

– Гонца помню. Мрачный такой, слова из него не вытянешь…

– Это ты не вытянешь. А я даже мраморную статую смогу выспросить, в честь какого события она воздвигнута.

– Ишь ты! Это что, секрет у тебя какой есть?

– А как же! Возьми ушат с водой, посмотри в него на свою рожу. А потом на мое лицо погляди. Коли заметишь разницу – поймешь, в чем мои секреты!

– Кончай неводом тину ловить, – вмешался второй наемник. – Знаешь что про Хранителя, так расскажи.

Орешек навострил уши. Очень ему хотелось узнать что-нибудь о своем загадочном прошлом. Что за человек был этот Ралидж из Клана Сокола?

Словно отвечая на его вопрос, девушка важно произнесла:

– Ралидж Разящий Взор – самый большой мерзавец во всем Грайане. Все так говорят. Прямо хором.

И служанка не спеша повела рассказ. Орешек слушал с недоумением и растущей тревогой. А Перепелка, опьяненная вниманием собеседников, перечисляла имена замученных для потехи людей, опозоренных девушек, перебирала мерзкие подробности пьяных выходок, граничащих с преступлением… а иной раз и просто преступлений.

Ошеломленные наемники не перебивали Перепелку. Когда она закончила, Кипран грязно выругался, а его дружок твердо сказал:

– Вранье!

– Если и вранье, то не мое! – оскорбилась девица. – Как гонец говорил, так и пересказываю!

– Про храм Того, Кто Движет Светилами… ну, это точно вранье! Уж жрецов-то оскорблять, в храме бесчинствовать – это и высокородному с рук бы не сошло. И про ту подлость в Поединке Чести… ну, про отравленный клинок… тоже, надо полагать, брехня.

– Может, и брехня, – рассудил Кипран. – Но даже если тот гонец половину приврал – все равно крепости нашей крупно повезло.

Все вздохнули, соглашаясь с этими словами.

– Я вот чего не понимаю, – мечтательно протянула служанка, – зачем ему девиц насиловать? Такому любая на шею кинется. Краси-ивый! Высокий такой, ладный, плечи широченные, глаза карие, горячие. А двигается… – На миг Перепелка замолкла, подбирая слова: – Легко так… как рысь! Уж вы мне поверьте, – авторитетно закончила она, – такие знают, чем и как бабу порадовать!

– А мы что, хуже знаем? – хором изумились наемники.

Что ответила дерзкая девчонка, Орешек уже не слышал. Он бесшумно (как рысь!) крался наверх, вспомнив, что вот-вот может вернуться шайвигар.

Вей-о-о! Ну и гад был этот Ралидж Разящий Взор, хоть и Сокол! Будь на свете побольше таких, как он, никто бесплатно не согласился бы жить!

Может, оно и к лучшему, что его сожрали Подгорные Людоеды…

Но тут Орешек вспомнил круглые, без белков, глаза и жуткие челюсти, которые двигались вправо-влево, как пила. Его замутило. Ну уж нет! Любой человек заслуживает честного погребального костра!..

К тому моменту, когда шайвигар робко поскребся в дверь спальни, Орешек успел на скорую руку помыться, растереться полотенцем и натянуть рубаху.

Шайвигар был чем-то встревожен, очень бледен, тараторил еще больше обычного. Орешек не вслушивался в болтовню – прикидывал, что ему надо изменить в своей роли. До сих пор он играл молодого высокородного бездельника, каких знавал по их визитам за кулисы театра. А что ему делать теперь, чтобы поддержать черную славу Ралиджа? Закатить по случаю приезда грандиозный пир, заставляя пить всех – от Правой и Левой Руки до часовых на посту и рабов? Затащить к себе в постель жену шайвигара (если, конечно, он женат)? Набить морду дарнигару?..

Тут фантазия Орешка дала сбой. Парень вспомнил могучую, похожую на осадную башню, фигуру Харната – и поежился. Конечно, тот не посмеет дать сдачи Хранителю, но все же… все же вполне достаточно держаться с надменным спокойствием…

За раздумьями Орешек не заметил, как оказался в большом зале. Зеленое убранство благоухало еще сильнее, трава на полу чуть привяла.

Взгляд Орешка вцепился в стол, уставленный блюдами и кувшинами.

– Обычно обитатели шаутея вкушают пищу в этом зале, – объяснил шайвигар. – Но сегодня еда всем будет подана в комнаты. Никто не потревожит вас, даже слуги не посмеют войти без зова…

«Кого это – „вас“?» – встревожился Орешек. Только сейчас он сообразил, что стол накрыт на двоих. Сначала-то он не обратил на это внимания, потому что готов был расстараться и за троих, лишь бы скорее пустили к этой вкуснотище.

– Все мы понимаем, – проникновенно пел шайвигар, – как важна для Хранителя и его прекрасной невесты эта первая совместная трапеза, как много они должны сказать друг другу. Все четыре дня после прибытия юной Волчицы в Найлигрим она воссылала к Безымянным горячие мольбы о скорейшем воссоединении с женихом. И теперь, когда Боги услышали…

Шайвигар на миг умолк и взглянул в лицо странно молчащему Хранителю. То, что он на этом лице прочел, заставило его скомкать речь, засуетиться и поспешно подняться по винтовой лестнице.

Тревога Орешка переросла в панику. Вей-о! Он погиб! Невеста! Всяких подарочков ждал он от Хозяйки Зла, но чтоб этакую подлость устроить… Так, куда прячемся, в очаг или под стол?..

Но прятаться было поздно. По лестнице шуршал стремительный шелковый вихрь. Перед самым лицом остолбеневшего парня метнулась грозовая туча черных волос, вспыхнули гневные зеленые глаза и засверкало лезвие кинжала.

### 13

Молодой, пылающий от ненависти голос зазвенел по залу:

– Не смей, слышишь! Не смей даже думать, что… раз меня привезли сюда… так ты и стал мне хозяином! Если ты Сокол, то я Волчица… я не рабыня! Мне про тебя рассказали… я знаю, что ты за человек!.. Но если посмеешь хоть чем-то меня оскорбить – увидишь, что я умею обращаться с кинжалом!

Орешек был бы плохим фехтовальщиком, если бы терялся при виде обнаженного клинка. И долго раздумывать в неожиданной ситуации он себе не позволял. Молниеносно сделал он из услышанного три вывода. Во-первых, девица не знает жениха в лицо, а значит, бояться ему нечего. Во-вторых, она сама его боится. В-третьих, эта зеленоглазая загораживает путь к столу – а такое безобразие терпеть нельзя!

Он улыбнулся и произнес тоном мягкого упрека:

– Да, светлая госпожа. Я тоже счастлив тебя видеть. Я тоже благодарю богов за то, что они благополучно привели тебя в крепость. Может быть, ты позволишь продолжить нашу приятную беседу за столом?

Девушка резко вздернула подбородок, как лошадка, на полном скаку почувствовавшая рывок поводьев. Рука с кинжалом опустилась. Впрочем, Волчица тут же пришла в себя и ответила тоном ниже, но весьма ядовито:

– О, разумеется, разумеется! Кто смеет спорить с Хранителем крепости! Уж конечно, не Арлина, его смиренная служанка! Что еще угодно высокородному Сыну Клана?

Орешек не выдержал:

– Высокородному Сыну Клана смертельно угодно жрать!

– Ну и манеры! – торжествующе воскликнула Арлина.

Но Орешек уже взял себя в руки.

– Есть я хотел два-три звона назад. Сейчас я уже хочу жрать, – вежливо объяснил он и добавил почти умоляюще: – Красавица, не надо так сердиться. Это вредно для здоровья… моего.

И бросил через ее плечо такой умильный взгляд, что девушка подавила невольный смешок и сделала шаг в сторону.

Нет, Орешек не набросился на еду, как Подгорная Тварь на добычу. Не зря чуть ли не вся труппа аршмирского театра шлифовала его манеры. И сидеть за одним столом с высокородными ему уже приходилось: аршмирская «золотая молодежь» не раз закатывала пирушки для актеров. Он не плюхнулся на лавку – подождал, пока усядется, расправив подол платья, девушка, и лишь затем занял место рядом.

– Не будем звать слуг, – сказал он весело. – Госпожа позволит налить ей вина? М-м-м, наррабанское! А тут что, тушеная зайчатина с грибами? Или положить госпоже рябчика? Тоже хорошо под наррабанское… О-о, не лепешки, а настоящий хлеб! Умеют выпекать… не совсем, значит, глухомань.

* * *

Арлина не могла заставить себя проглотить ни куска. Она была сбита с толку, обескуражена. Волчица ожидала чего угодно, но не такой приветливой, дружеской беседы. И этот человек – Ралидж Разящий Взор, на первое свидание с которым она взяла кинжал!

Девушка готовилась к встрече с наглым, высокомерным животным со следами всех пороков на лице. Долгими бессонными ночами она пыталась представить себе жениха, и каждый раз образ, всплывавший перед ее взором, был по-новому отвратителен, не менялись лишь глаза: холодные, безжалостные. Глаза человека, который сознает свою власть над людьми и не намерен щадить тех, над кем ему хочется позабавиться. Про забавы молодого Сокола Арлина наслушалась предостаточно.

Но этот красивый, веселый юноша ведет себя так, словно встретил подругу детства!

Украдкой поднимая глаза от блюда с зайчатиной, девушка удивлялась: почему разгульная жизнь, которую вел этот негодяй, не состарила его прежде времени? Он и на свои двадцать шесть не выглядел… года двадцать два, двадцать три, не больше… и так красив!

Арлина зябко повела плечами, представив, какой увидел Хранитель свою невесту: тощая, долговязая, загорелая, как рабыня… и это ужасное платье, бабушкино наследство… а главное – волосы, жесткая черная грива, которую не то что красиво уложить – причесать толком не удается.

Она снова украдкой бросила взгляд на Сокола, который увлеченно обрабатывал белыми зубами куриную ножку. Вот уж у кого прекрасные волосы! Такие пышные, что и женщина позавидовала бы… наверное, очень мягкие… цвета каштана… нет, другой оттенок, скорее скорлупа лесного ореха… Высокий лоб, твердые скулы… очень густые, почти сросшиеся брови темнее волос… чуть портит лицо курносый нос… нет, не портит, а придает ему задорное и очень симпатичное выражение. А глаза-то какие – большие, карие, выразительные! И когда она успела их разглядеть? В глаза Ралиджу она осмелилась взглянуть лишь раз – когда налетела на него с кинжалом…

Краска прилила к щекам Арлины. Выходка с кинжалом показалась ей детской и нелепой. Боги, какой же дурой он ее считает!

Ладно, хватит изображать нескладеху из глухой чащобы. Пора показать, что она не хуже любой городской дамы может поддержать вежливую застольную беседу. Как учила ее тетушка Авилла: проглотить то, что во рту, запить глотком вина и сказать что-нибудь милое и любезное…

– Вероятно, моему господину сегодня не удалось позавтракать? Да и вчера, судя по аппетиту…

Так. Молодец. Брякнула. Мило и любезно. Теперь Сокол окончательно убедится, что берет в жены идиотку!

Но Ралидж не обиделся. Он с готовностью обернулся к девушке:

– Мне было не до еды, ясная госпожа. Ночью меня самого чуть не съели.

* * *

Роль оказалась сложнее, чем ожидал Орешек. Одно дело – морочить гарнизонную солдатню, это пожалуйста, хоть с утра до поздней ночи. Но смотреть в лицо Волчице… Парень знал: тот, кто нагло пялится на Дочерей Клана, рискует потерять глаза (а то и вместе с головой). Это относилось не только к рабам и Отребью.

Но сейчас летели в Бездну все правила, законы и порядки. С этой госпожой надо было вести себя так же свободно, как с девчонкой из трактира, разве что немного полюбезнее.

Орешек заставил себя поднять глаза.

А что, очень даже симпатичная девушка, стройная, высокая. Больше всего красят юную госпожу волосы – великолепная черная грива, буйная и неукротимая. И еще хороши глазищи в пол-лица. Платье на ней старомодное, но цвет подчеркивает ясную зелень глаз. Лиф сколот серебряной брошью: свернувшаяся в кольцо волчица. Эта брошь больше всего смущала Орешка: напоминала, с кем он имеет дело, заставляла отводить взгляд.

Парень обрадовался, когда Дочь Клана нарушила враждебное молчание. Язык у него от рождения был прицеплен исключительно удачно, а тут еще подвернулась такая благодарная тема… Орешек уже успевший утолить голод, отодвинул блюдо и начал красиво, с подробностями расписывать свои недавние похождения. Начало рассказа было наглым, но убедительным враньем, а конец – чистой правдой, изложенной в самом выгодном для Орешка свете. Про серебряный пояс он не сказал ни слова, сам не зная, что заставило его выкинуть из рассказа столь живописную деталь…

Оказалось, что девушка почти ничего не слышала о Храмах Крови. Орешек, прервав повествование, пустился в исторический экскурс, подражая голосу Илларни и ссылаясь на древних авторов (большинство из которых он никогда не читал). За это он был вознагражден почтительным вниманием Арлины. А когда возобновленный рассказ дошел до поединка возле каменного дракона, зеленые глаза потрясенно распахнулись.

Раздавшиеся сверху пять ударов колокола помогли девушке стряхнуть чары. Арлина неуверенно, почти жалобно произнесла:

– Наверное, все это неправда…

– В чем дело, госпожа? – охотно отозвался Орешек. – Прикажем оседлать коней, возьмем отряд для охраны и съездим поглядеть. Думаю, что смогу найти эту поляну, если двигаться по ручью от места, где был мой лагерь.

Поверила. Лицо, как у ребенка, на глазах которого оживает жутковатая, но потрясающе интересная сказка.

– А слуги… все погибли?

– Все, ясная госпожа.

– Очень… очень страшно было?

– Не страшнее, чем в поединке на мечах! – нахально и хвастливо заявил Орешек.

– В поединке на мечах… – протянула девушка. Внезапно она очнулась, взгляд вновь стал дерзким и вызывающим. – Когда двоюродные братья везли меня сюда, я спросила: могут ли они сказать о моем женихе хоть что-нибудь хорошее? Прежде чем ответить, братья долго думали. Очень долго, господин мой! Наконец Эйгидан Надежный Арбалет вспомнил: «Ралидж много времени посвятил благородному искусству карраджу и владеет мечом с поистине удивительной ловкостью…»

Девчонка напрашивалась на ссору, но Орешек даже не заметил этого – так напугало его упоминание о двоюродных братьях.

– Где же эти уважаемые Волки? – осторожно поинтересовался он. – Почему мы до сих пор не поприветствовали друг друга?

– Уехали! – горько ответила девушка. – Уехали сразу, как только привезли меня сюда! Отказались даже заночевать в крепости!

– Но отчего же?.. – спросил Орешек, с трудом скрыв облегчение.

Арлина вскочила, черные волосы взметнулись, словно подхваченные ветром.

– Не делай вид, будто не понимаешь! – гневно крикнула она. – Этот брак оскорбителен не только для тебя, но и для меня… для всех Волков! Чтоб Волчицу… как рабыню… в обмен на мир между Кланами… – Голос ее прервался, она села, опустила голову и продолжила негромко: – Да, конечно… Пусть лучше будет плохо мне, чем всем Соколам и Волкам. Но это так тяжело!

Как бы девчонка не вздумала разреветься… Орешек наполнил кубок.

– Прошу тебя, светлая госпожа, выпей вина и успокойся. Я понимаю твои благородные чувства и надеюсь сделать твою ношу хоть немного легче.

Девушка подняла голову. В уголках глаз дрожали слезинки, но взгляд снова стал колючим.

– Какая галантность! Интересно, мой господин вел бы себя так же, если бы вместо меня на этой скамье сидела Авизана Чистая Вода?

Новая загадка? Что прикажете отвечать?

Девушка заметила недоумение собеседника.

– Только пусть Сокол не притворяется, будто забыл женщину, благодаря которой стал Хранителем этой крепости!

Что ж, кажется, Орешек догадался, как надо себя вести.

– Конечно, помню! – бодро откликнулся он и поднял кубок, который все еще держал в руке. – С благодарностью выпью за ее здоровье!..

И тут же понял, что допустил ошибку, – таким презрением сверкнули зеленые глаза.

– Вот теперь ты настоящий, господин мой! Вот она, истинная цена твоей любезности и хорошим манерам! Насмехаться над несчастной женщиной, чью жизнь ты сломал!

Орешка точно дубиной по голове шарахнули. Надо ж быть таким горелым пнем, такой дубовой бадьей – забыть рассказ языкастой служаночки о том, что Ралидж изнасиловал Дочь Рода, за что и был изгнан в эту глушь!

Но Волчицу надо срочно усмирить. У него хватает трудностей и без этой разъяренной зверушки…

Дальнейшее стоило Орешку огромного внутреннего усилия: пришлось заставить себя прикоснуться к высокородной госпоже. Парень сказал себе, что все это – лишь сцена из спектакля, а девушка – его партнерша-актриса.

И сцену эту способный ученик великого Раушарни провел отлично.

Он положил руки на плечи девушки и встряхнул ее. От неожиданности Арлина сжалась. Лицо этого странного мужчины исказилось в усмешке, похожей на гримасу боли.

– Что? – негромко сказал он новым, страшным голосом. – Трудно выйти замуж за распутника, убийцу, негодяя? Ничего, не стесняйся, я и не к таким кличкам привык! А ты подумала о том, каково приходится человеку, который почти мальчишкой наделал глупостей, а потом всю жизнь расплачивался за них? Человеку, которому приписывают чуть ли не все мерзости, совершенные в Грайане? И не оправдаешься, не отмоешься… и чем дальше, тем длиннее и тяжелее хвост грехов, который тащится за тобой, как цепь за рабом… и хочется махнуть на все рукой падать все ниже и ниже… все равно для всех ты подонок и мразь, даже для своего Клана…

Он шагнул прочь, рухнул на скамью и спрятал лицо в ладонях.

Арлина беспомощно потерла виски.

– Приписывают? – в смятении спросила она. – Значит, мой господин не делал того… того… что…

Ее собеседник убрал руки от лица и с достоинством встретил недоверчивый взгляд девушки.

– Кое-что сделал, не отрицаю, – сухо сказал он. – Кое-что домыслила молва. А бывало, я брал на себя вину приятелей. Ведь то, что для Сына Клана – скверная шалость, для прочих – преступление. И расплата разная. Как же было не выручить тех, с кем пил и веселился?

– Но Авизана…

– Что – Авизана? Неужели она рассказала бы отцу, как сама прибегала ко мне? А я… даже если бы я унизился до оправданий, кто поверил бы человеку с моей репутацией?

– Значит… значит, на тебя наговаривают… ну, например…

Щеки девушки густо покраснели, и Орешек догадался: она перебирает в памяти слышанные о Ралидже сплетни, ищет самую пристойную, чтобы говорить о ней без смущения. Парню стало весело. «А румянец ей идет! Арлина… Стало быть, Золотой Цветок… Нет, имя для нее слишком пышное. Больше подошло бы Ферлина Лесной Цветок. Славная дикарочка…»

И тут «славная дикарочка», собравшись с мыслями, сказала нечто такое, что выбило у Орешка землю из-под ног:

– Среди прочего мне рассказали о таком случае… Не то в Аршмире, не то в Ашшурдаге… словом, в каком-то портовом городе… Ралидж Разящий Взор в сопровождении слуг проезжал верхом по улице. Бродяга, чуть не угодивший под копыта, крикнул вслед всаднику что-то дерзкое. Ралидж остановил коня, велел слугам схватить бродягу и тут же, у себя на глазах, насмерть забить плетьми. Никто не посмел вмешаться – ни прохожие, ни стража. Я хочу знать, что в этой истории правда, а что…

Арлина осеклась, увидев, как разом осунулось, посерело лицо ее собеседника. Взгляд стал тусклым и мертвым, руки вцепились в край столешницы. Девушке показалось, что перед ней совсем другой человек… или что он резко сбросил маску. Нависло тяжелое молчание.

– Да, госпожа, – нарушил тишину хриплый голос, – такой случай действительно был. Жалкий уличный оборванец поплатился за неуважение к Клану. Впрочем, если судьба этого бродяги волнует тебя, можешь успокоиться: он остался жив!

Молодой человек вышел из-за стола и, не сказав больше ни слова, покинул комнату.

На лестнице он почти столкнулся с шайвигаром. Почтенный Аджунес не находил себе места от волнения, он решил под благовидным предлогом войти в зал или хотя бы подслушать – все ли в порядке, всем ли доволен господин… Чуть не налетев на ступеньках на Ралиджа, шайвигар начал бормотать извинения. Но Хранитель прошел мимо и захлопнул за собой дверь своей комнаты.

Аджунес замер в ужасе. Ему уже были знакомы и этот остановившийся взгляд, и эта резкая бледность…

«А я-то сказал, дурак, что невеста воссылала за него молитвы в храме! Конечно, Сокол прочел то, что она думает о нем на самом деле! То-то вылетел, как ошпаренный… Хранитель видит нас всех насквозь! О Безымянные, как же теперь жить?..»

### 14

Орешек в одежде и сапогах повалился на парчовое покрывало и закинул руки за голову.

Хватит терзать себя воспоминаниями! Когда идешь вперед, глупо все время оглядываться через плечо – споткнуться можно!

Но как же не оглянуться, если прошлое плетется за тобой след в след, горячо дышит в затылок?

Орешек напряженно глядел в потолок, но видел не массивные балки, меж которыми тянул пряжу паук. Он позволил своему сознанию скользнуть назад по невидимому лучу времени туда, где шумел на тысячи голосов портовый город Аршмир…

* * *

Как радовался тогда Орешек первым весенним дням! Вовсю орали вороны и чайки, сильнее разносился в воздухе запах рыбьей чешуи и требухи, на рынках и в порту чаще вспыхивали драки: в людей вселились веселые и злые весенние демоны, которые не давали ни мгновения покоя, не позволяли стоять на месте, разгоняли сонную зимнюю одурь.

Орешку казалось, что вместе с грязным стаявшим снегом уйдут, исчезнут все неприятности зимы.

А зима и впрямь выдалась неудачная.

В начале Хмурого месяца на крыльях первых штормов в опустевший порт влетела эскадра – вернулся с Проклятых островов, с проигранной войны молодой король Джангилар.

Блестящие замыслы разлетелись в клочья, флот отступил, король был ранен стрелой в колено. Вполне понятно, что в душе у государя не цвели фиалки и не пели нежные струны.

Через полтора года Джангилар повторил попытку – и присоединил Проклятые острова к Великому Грайану. Но это произошло позже, а в те мрачные слякотные дни Дракон зверел при любом упоминании о недавних битвах, а о своей ране вообще слышать не мог.

И конечно же, Тысячеликая расстаралась, чтобы до королевского слуха дошла ехидная песенка, сочиненная одним из аршмирских актеров. Весьма непочтительно песенка излагала обстоятельства, при которых был ранен Джангилар, причем местом ранения называлось отнюдь не колено…

Прежний король приказал бы залить поэту глотку расплавленным оловом, а прочим актерам труппы вырезать языки – просто так, за компанию. К счастью, нынешний государь был хоть и вспыльчив, но отходчив: сперва разгневался, потом посмеялся и на год запретил всей труппе выступления.

Что ж, не трагедия, все могло быть и хуже. Актрисы весело упорхнули к состоятельным поклонникам. У Раушарни и других знаменитостей было кое-что прикоплено на черный день. А мелочь вроде Орешка кинулась искать работу.

Будь это летом, парень вернулся бы в порт. Но и Хмурый месяц оказался не слишком суров к безработному артисту. Несколько небогатых Семейств в складчину наняли его учителем к своим детишкам. Всю зиму Орешек возился с двумя десятками маленьких разбойников: обучал их грамоте и счету, а также повествовал о богах, имена которых людям ведать не дано. Узнаются они лишь по деяниям. Тот, Кто Гасит и Зажигает Огни Человеческих Жизней, Тот, Кто Повелевает Ветрами, Тот, Кто Колеблет Морские Волны… и многие, многие другие. Их часто именуют просторечными прозвищами вроде Бог Моря, Бог Ветра… но этого делать не следует! Боги – не Отребье, кличек не терпят!

Распахнув доверчивые глаза, малыши слушали о Бездне, которая ждет каждого после смерти. Бездна находится вне нашего мира, она полна неугасимого огня, который не имеет ничего общего с обычным пламенем. Огонь этот выжигает в душе умершего все грешное, злое, преступное. Если человек вел добрую и честную жизнь, пытка будет недолгой, душа останется почти целой. Такую душу, большую и чистую, страшный Повелитель Бездны извлечет из огня и даст для нового рождения младенцу благородной крови – Сыну Рода или даже Клана. Если в душе скопилось много зла, мука длится неимоверно долго, а выгоревшие остатки души получит при рождении Сын Семейства, а то и вовсе отродье бездомной нищенки или маленький раб. Но человек не должен отчаиваться, даже если низкое рождение дало ему ошметки вместо души. Надо жить достойно и хорошо, тогда душа снова станет большой и светлой, а новое рождение будет высоким. Души же самых черных злодеев сгорают без следа.

Бездна беспощадна ко всем – и к женщинам, и к детям… а потому лучше сидеть смирно, не вертеться и с почтением слушать учителя!

Сначала малышам все было в новинку, учение казалось игрой. Но к концу Лютого месяца ребятишки заскучали, а весь Вьюжный месяц развлекались тем, что подстраивали учителю всякие каверзы. Два десятка детских головенок были очень изобретательны, а у Орешка не поднималась рука врезать малышам как следует, не говоря уже о солидной порке. Поэтому он ждал Первотравного месяца, как узник ждет освобождения. Скорее бы вернуться в порт! Лучше тюки на спине, чем возня с этим мелким отродьем Серой Старухи!

И в тот солнечный день, второй день Первотравного месяца, Орешек бодро шагал по лужам на разведку в порт. Интересно, застанет ли он кого-нибудь из прежней ватаги? Приятно будет рассказать парням про актерскую жизнь, посмеяться над тяжкой долей учителя…

Орешек представил себе, как на потеху дружкам сделает до омерзения нудную физиономию и тупо забубнит:

«Буква „о“, добавленная в конце слова, означает или середину чего-либо… кто приведет пример? Да проснитесь, бездельники!.. „Ла“ – ночь, „лао“ – полночь… или высшую степень… „ра“ – ветер, „рао“ – ураган… а это что такое? Откуда у меня в капюшоне плаща тухлая рыбина? Ну, мальки сопливые погодите! Я еще с вами за вчерашнее не разобрался! Кто вчера на спине моей куртки углем нацарапал „Бей стражу“, а? Научил вас грамоте на свою голову! Вам „хи-хи“, а у меня глаз не открывается и в левом ухе звон стоит! Стражники, оказывается, тоже читать умеют… вот уж кто бы мог подумать…»

Орешек свернул на Кошачью улицу и, размечтавшись, не заметил, как оказался на пути у всадника. Нога в высоком сапоге с силой ударила парня в грудь. Извернувшись, как кошка, Орешек устоял на ногах.

В крупных городах запрещалось ездить верхом, всадник должен был спешиться и вести коня в поводу. Но тот, кто неспешно удалялся сейчас по людной улице, был выше всех правил и запретов.

На всаднике был светло-серый плащ с вышитым соколом.

Не случилось ничего особенного. Подумаешь, пинок! Но обида и злость вдруг прихлынули к горлу Орешка. Метнув яростный взгляд вслед Сыну Клана, он сказал громко:

– У-ух, Сокол ощипанный… прямо из родного курятника!..

Бывают такие мгновения – Хозяйка Зла собирает их и копит, как драгоценные камни. Мгновения, ломающие человеку жизнь.

Только что улица звенела гомоном толпы – а тут вдруг стало почти тихо, и в тишине отчетливо прозвучали кощунственные слова. Все лица обернулись к парню. Всадник остановил коня и тоже обернулся.

Орешек кинулся было прочь, но в него вцепились сильные руки, повалили наземь, скрутили… Как же он не углядел, что Сына Клана сопровождали пешие слуги!

Сойдя с седла, Сокол сквозь расступившуюся толпу приблизился к парню. Господские холуи силой поставили бродягу на колени и пригнули ему голову так, что он видел лишь высокие сапоги и полу длинного серого плаща, который почти касался его лица.

Раздался голос – негромкий, равнодушный, безжалостный:

– Прикрутите его к чему-нибудь… ну вот, к коновязи…

Почему Орешек не сопротивлялся? Почему не попытался расшвырять державших его верзил? Сколько их было – двое, трое? Но ведь когда-то в портовых тавернах он весело и азартно бросался в драки с рыбаками из Старого порта, с грузчиками из Нового, с ворами, что хозяйничали на Малом рынке. И не считал противников. А тут покорно дал привязать себя к дубовой коновязи и лишь затравленно сжался, когда цепкие лапы разорвали на нем рубаху, а перед лицом закачалась страшная двухвостка с железными шипами.

– Сколько, господин? – деловито спросил один из слуг.

В ответ послышалось:

– До смерти.

Если бы людям дано было услышать Того, Кто Зажигает и Гасит Огни Человеческих Жизней, в их жалких смертных ушах прозвучал бы именно такой голос. В нем была усталая брезгливость, в нем была скука, в нем была привычная уверенность в своей власти над чужой жизнью. Такому нельзя научиться, это веками передается в крови от отца к сыну. Голос господина, хозяина – в нем были жуткие чары, и все существо Орешка с болью и трепетом отозвалось на них, душа съежилась и заскулила, как раненый щенок. Орешек даже не умолял о пощаде, как-то сразу поняв, что это бесполезно, да и не смог бы он вымолвить ни слова, язык не подчинился бы ему. Собственное тело предало парня, весь мир бросил его на погибель.

Аршмирский люд своеволен и своенравен. Был случай, когда Левую Руку Хранителя города забросали камнями за излишне строгое распоряжение. Но никогда нельзя угадать, куда качнется чаша весов, какое решение примет сброд, глазеющий на происшествие. Дерзкие аршмирцы могли бы оттеснить господскую прислугу от коновязи, разрезать веревку на руках бродяги, дать ему возможность ускользнуть… Но, хотя из толпы и доносились неодобрительные возгласы, большинство зевак предпочло пялиться на происходящее и делать ставки – сколько ударов выдержит парень, прежде чем отдаст душу Бездне.

Вей-о-о! Веселый город Аршмир!

Здесь нельзя умереть от голода. Зато есть сотни других способов проститься с жизнью…

А Орешек так и не узнал, сколько ударов выдержал, пока не обвис на веревках. Помнит лишь, что боль от первого удара, разрубившего кожу, разрушила наваждение, он стал кричать, пытался освободить руки… а потом была сплошная стена боли, сквозь которую не могло пробиться ничто извне, и эта пытка длилась вечность, и не осталось больше крика в горле… а потом – темнота, крутой черный обрыв, стремительное скольжение в Бездну…

Позже Орешек узнал, что слуги высокородного господина сочли его мертвым и бросили на веревках у коновязи – стражники подберут!

И пропасть бы парню, гореть бы среди прибрежных скал в Безнадежном ущелье, на одном костре с телами нищих, бродяг и казненных преступников, если бы не Вьямра Юркая Кошка да благословят ее Безымянные…

Пожалуй, Орешек – единственный человек на свете, призывающий благословение богов на эту маленькую, сухонькую старушонку со свисающими на лицо седыми космами, из-под которых пронзительно светились желтые глаза. Во всех припортовых переулках знали Вьямру – королеву скупщиков краденого. И все были уверены, что это даже не одна из прислужниц Хозяйки Зла, а сама Многоликая крутится меж людей, вынюхивает и высматривает, как получше им напакостить.

Орешек услышал про Вьямру чуть ли не в день своего прибытия в Аршмир, но не встречал ее до той памятной ночи, когда, возвращаясь по причалу с позднего свидания, заметил в воде человека, который молча и упорно пытался вскарабкаться по скользкой, поросшей водорослями причальной стенке. Орешек принял тонущего за ребенка и убедился в ошибке лишь тогда, когда вытащил легонькое тельце, пахнущее тиной, на берег. А когда узнал, кого спас, на миг испытал желание швырнуть старуху обратно в холодные вонючие волны.

Конечно, он не ожидал от Вьямры объяснений – что она делала ночью на пирсе, сама ли свалилась в воду или кто-то ей помог… Орешек не имел ни малейшего желания влезать в грязные старухины дела. Но хотя бы поблагодарить его она могла… не говоря уже о более ощутимом, полновесном и звонком выражении благодарности.

Нет, зыркнула из-под мокрых седых прядей жуткими желтыми глазищами и сказала чуть ли не с угрозой:

– Я тебя запомню…

И ведь запомнила!

Это подручные Вьямры перерезали веревки на сведенных предсмертной судорогой руках парня, заботливо и бережно перенесли его в укромный дом, позаботились о лучшем лекаре, какого можно было найти в городе. Сам Фазар Далекий Берег сидел у постели полумертвого бродяги, хотя уже год как объявил всему Аршмиру, что отправляется на покой и больше не пойдет ни к одному больному, даже если его позовут к Хранителю города.

Да, если Вьямра удосуживалась платить долги, она делала это с королевским размахом!

Вряд ли великий лекарь польстился на деньги. Видимо, мерзкая торговка краденым знала нечто такое, что давало ей власть над стариком. Так или иначе, мудрый Фазар свершил чудо – вернул Орешку не только жизнь, но и здоровье. Когда парень переступил порог хибары, в которой отлеживался, и вгляделся в затянутый тучами небосвод, его пошатывало от слабости. Но лекарь клялся своим добрым именем, что скоро к молодому человеку вернутся прежняя сила и ловкость. Вот только шрамы со спины не сойдут никогда: двухвостка с шипами не рассекает, а рвет кожу…

Еще несколько дней Орешек отдыхал и отъедался, а затем на пороге возникла Вьямра и заявила:

– Мы в расчете, я тебе ничего не должна. Но в подарок прими совет: уходи из Аршмира. Здесь удача отвернулась от тебя.

Это Орешек понял и сам. К тому же, шляясь по аршмирским улицам, он рисковал нарваться если не на Сокола, чей гнев он имел наглость вызвать, то на его слуг – а уж те парня наверняка запомнили.

– Ты провалялся почти три месяца, – продолжала старуха. – На дворе уже конец Поворотного. В храме Того, Кто Одевает Землю Травой, объявили, что осень будет ранней и дождливой. Купцы торопятся собрать обозы, вербуют наемников для охраны. Пойдешь с одним из отрядов.

– Я бы с радостью, да кто меня возьмет? Я ж меча в руках не держал, разве что нож…

– Ничего, замолвлю за тебя слово. Прощай и постарайся больше со мной не встречаться!..

И знал же, знал, дурень, что Вьямру считают воплощением Хозяйки Зла! Ну, кому она могла замолвить за него словечко? Честным наемникам? Как бы не так! Стали бы они слушать торговку краденым!

Вот об этом бы Орешку и поразмыслить… Нет, развесил доверчивые уши так, что по плечам болтались, чуть по заднице не хлопали! И не увидел ничего подозрительного в новых товарищах. Наоборот, восхищался про себя: ах, какие они сильные, грубые да неразговорчивые! Видать, все мыслимые и немыслимые передряги прошли!..

И верно, все они прошли, один эшафот остался! Разбойники это были. Завели обоз в лесную глухомань, деловито перерезали купцов, а Орешку предоставили выбор: или он присоединится к ним, или останется лежать в кустах на радость голодному зверью.

И пусть Безликие попробуют с трех попыток угадать, что он выбрал!

### 15

Орешек вскинулся: наверху загремел колокол. Шесть ударов, шестой и последний светлый звон. Вечер на дворе. Крепко он увлекся воспоминаниями! А кто там сопит под дверью? Не иначе как толстяк шайвигар с ума сходит: что с Хранителем, почему уединился и приказов не отдает?..

Парень оказался прав лишь отчасти. За дверью поджидала целая толпа: и шайвигар, и дарнигар, и три сотника. А поодаль, на ступеньках, скромно стояли жены сотников. Оказывается, высокий гость забыл про торжественный ужин с обитателями шаутея.

Пришлось вернуться в зал, где ждал накрытый заново стол. Орешек не успел проголодаться и теперь отчаянно скучал. Шайвигар, быстро перечислив имена сотников, начал медовым голосом представлять их супруг. Стало еще скучнее, хотя дамы явно расстарались принарядиться и нацепили на себя весь скромный запас драгоценностей, но были они, все три, какие-то тусклые, все на одно лицо и, похоже, не блистали умом. Слегка позабавил парня ужас, проступивший на физиономиях этих дурех. Да, сплетни в крепости распространялись со скоростью свиста! Но что они о себе вообразили, куры домашние? Даже ради поддержания своей черной репутации высокородный Ралидж Разящий Взор не обернется лишний раз в их сторону!

Арлина к ужину не вышла. Орешек не мог понять, почему-то это его разочаровало. Радоваться надо, что Дочь Клана избавила его от своего присутствия! И все же время от времени он бросал взгляды на винтовую лестницу, но видел лишь торчащие над перилами мордашки: детвора сотников не была допущена к торжественной трапезе, а пропустить такое зрелище было для малышей, конечно, немыслимо…

После ужина сотники с семьями удалились, а дарнигар и шайвигар предложили было Хранителю пройтись по крепости.

Но как раз начал накрапывать дождь, поэтому решено было ограничиться осмотром шаутея.

Орешек повеселел. Ему было интересно все, начиная от часового механизма под самым куполом – огромные зубчатые колеса, могучий колокол, большой круг со стрелкой, показывающей, сколько времени осталось до следующего звона.

Ниже располагалось книгохранилище. Орешек так и прикипел к рукописям. Их было немного, в основном записи прежних Хранителей, хотя удалось обнаружить также несколько списков с летописей, труды по географии, два-три сборника поэм и даже пухлую книгу сказок. Дарнигар начал было объяснять, что здесь хранятся еще записи по закупкам провизии, оружия и рабов. Но Левая Рука пригвоздил Харната к полу убийственным взором и заявил, что незачем Хранителю заниматься всякой утомительной ерундой – в день прибытия, да еще после ужасных встреч с Подгорными Тварями, да еще на ночь глядя, после первого темного звона…

Орешек уже заметил, что немигающий взгляд заставляет Аджунеса сбиваться, путаться и нервничать. Парень не отказал себе в удовольствии немного помучить толстяка, после чего мягко заметил, что сейчас, конечно, он проверкой заниматься не станет, всему свое время… После чего вся компания двинулась вниз, причем шайвигар был так бледен, что Орешек даже почувствовал укол совести.

Его не заинтересовали комнаты сотников, покои Правой и Левой Руки. Зал он прошел, не задерживаясь. А вот то, что лежало ниже, оказалось для Орешка неисследованной страной, и он тут же начал прикидывать, как можно использовать увиденное для побега.

От кухни толку будет мало, это он сразу сообразил. Даже не стал спускаться по невысокой, с широкими ступенями, лесенке – с порога оглядел большое полуподвальное помещение, битком набитое людьми, тонущее в клубах пара, источающее заманчивые запахи, которые перебивались чадом паленых перьев. В каждую стену было встроено по очагу, пламя пылало во всех сразу. Жарища – как в Бездне. Здесь работали полуголыми не только рабы-подручные, но даже важного вида главный повар, подошедший поприветствовать Хранителя.

Орешек был удивлен порядком и относительной тишиной – при таком скоплении народа! Шайвигар, лучась от гордости, сообщил, что кухня является предметом его особой заботы и внимания. (Взглянув на кругленький животик Аджунеса, парень охотно шайвигару поверил.) Главного повара Левая Рука привез из Ваасмира; он свободный человек, получает жалованье втрое большее, чем десятник, и сполна отрабатывает эти деньги. Ведь он не только руководит приготовлением пищи для обитателей шаутея, но и присматривает за подручными, которые стряпают для трех сотен солдат. (Для рабов есть своя кухня – в поселке за частоколом.)

Хранитель заверил повара, что даже в самых богатых домах столицы он так вкусно не обедал. (Что правда, то правда, в самых богатых домах Орешек так вкусно не обедал, он вообще там не обедал…)

Шайвигар обратил внимание Хранителя на то, как толково устроены дымоходы: они пролегают в толще стен и обогревают верхние ярусы, что в зимнее время позволяет экономить топливо. Сокол кивнул: он представил себе, как уютно будет в середине Лютого месяца, под вой ветра за ставнями, спать у теплой стены…

И тут Орешек опомнился. Что за чушь лезет в голову? Какой еще Лютый месяц? Да он здесь и двух дней не задержится!

Парню стало страшно. Неужели маска начинает прирастать к лицу? Не-ет, бежать отсюда, бежать немедленно!..

С этими мыслями он спустился вслед за Правой и Левой Рукой по узкой лесенке на подземный ярус – и тут был просто потрясен.

Дарнигар объяснил, что в толще скал издревле были гигантские пустоты. Строители опасались возводить над ними крепость, полагая, что постройки могут провалиться в земные недра. Но сам Шадридаг Небесный Путь из Клана Дракона – да не погаснет в веках свет его имени! – сделал все необходимые расчеты и доказал, что перевал можно закрыть для врагов.

– Шадридаг? – изумился Орешек. – Это такая древняя крепость?

– Стоит с Огненных Времен! – подхватил шайвигар, не желая остаться в стороне от разговора. – Настолько древняя, что при постройке использовалась Душа Пламени.

Хранитель недоверчиво усмехнулся:

– Так уж и Душа Пламени! Может, еще скажете, что у шаутея фундамент из алмазов – для прочности, а? А на скотном дворе, случайно, у вас не единороги стоят? А река возле стен, чем по праздникам течет – вином, молоком или медом?

Тут Харнат взвился, как пришпоренный конь:

– Над правдой как ни насмехайся, она правдой останется! Не пожалел здесь Шадридаг Души Пламени! Да-да, той самой, которая чуть Наррабан с лица земли не стерла… которая разрушила Кровавую крепость, оплот Восьми Ночных Магов… которая изгнала из нашего мира драконов, Железнорогих Черепах и Клыкастых Жаб… Это ж наша гордость, Найлигрим этим от прочих крепостей отличается! Вот на западе Нургрим – там рабы скалы дробили, что верно, то верно. Много жизней постройка унесла, на костях крепость встала, за то Черной и прозвана. А наша чистым колдовством строилась, магией Клана Дракона! За Северными воротами есть утес, снизу доверху расколот… мхом, правда, зарос, кустами, а все ж видно, что людям так не расколоть…

Наконец Харнат внял отчаянным знакам, которые делал ему шайвигар из-за спины Хранителя, и замолк.

Орешка он не убедил. Подумаешь, утес! Землетрясения и не такие горы разламывали! Однако спорить парень не стал. Ему понравился порыв дарнигара, который ринулся отстаивать необычность, неповторимость крепости, где он служил. Орешек просто перевел разговор на другую тему: заинтересовался обнесенным решеткой колодцем в центре подземного яруса. И узнал, что колодец соединен с подземной рекой, поэтому враг не сможет отравить его. Обычно им не пользуются, воду берут из четырех колодцев наверху, а этот – сердце башни, спасение на случай осады, как и запасы зерна, вяленого мяса и сушеных фруктов в подземных пещерах.

Пещеры-кладовые впечатление производили весьма солидное. Солонина в бочках была аккуратно залита жиром, зерно не пахло плесенью (по словам Аджунеса, его время от времени поднимали наверх и провеивали), свиные, оленьи и медвежьи окорока выглядели великолепно, а низки сушеных фруктов не были подпорчены сыростью. В отдельном закутке стояли ящики со свечами (собственной выделки, из воска с местных пасек) и висели связки сушеной и вяленой рыбы. Шайвигар объяснил, что небольшое количество рыбы добывается в реке и лесных озерах и сразу идет на кухню. Но основной запас, предназначенный для хранения, прибывает с берегов Моря Туманов.

Левая Рука был не настолько глуп, чтобы подчистую разворовать припасы. Он понимал: окажись крепость в осаде – и ему придется лично выдавать защитникам продукты. А если пищи окажется мало, обозленные, изголодавшиеся люди вполне могут съесть самого шайвигара. Шутки шутками, а был, говорят, в Огненные Времена такой случай.

Очень бегло, не задерживаясь на лишний миг, Хранитель осмотрел несколько тесных казематов с вделанными в стены кольцами, от которых змеями отползали тяжелые цепи, и с массивными решетками вместо дверей (сейчас, как и почти всегда, казематы пустовали). Высокородный господин не заинтересовался также пыточной камерой, даже порога переступить не соизволил. Причем заметно было, что вид этой части подземелья привел его в такое же состояние, в какое вгонял шайвигара малейший намек на проверку расходных записей.

Оказавшись в арсенале, Хранитель быстро сбросил плохое настроение. Его явно порадовало зрелище десятков мечей, алебард, боевых палиц, щитов, кожаных курток с нашитыми на груди и плечах стальными кольцами, луков со спущенными тетивами, провощенных полотняных свертков со стрелами.

Дарнигар сиял. Здесь хозяином был он, это было царство Правой Руки.

– Отлично! – от всего сердца заявил Орешек. – Из каких оружейных мастерских? Из Ваасмира?

– Многое, но не все, – со сдержанной гордостью ответил Харнат. – У нас и свои кузнецы неплохие! Старшим над ними Оммухан Медный Пояс из Семейства Тагилат. Конечно, таких клинков, какие делают, скажем, в Яргимире, ему с подручными не выковать, а вот боевые топоры у него подходящие: тяжелые, хорошей закалки, в умелых руках дубовый щит сверху донизу разваливают, железные шлемы проламывают. Жаль добро портить, а то бы я показал… А впрочем… сейчас, сейчас…

Дарнигар скрылся за стойкой с топорами и тут же вынырнул обратно, держа в руках тяжелый шлем с шишаком и налобником, явно силуранской работы.

– Вот! – повернул он шлем так, чтобы видна была солидная вмятина. – Надо было, конечно, отдать его кузнецам, чтоб выправили, да уж очень хотелось оставить память о крепкой заварушке и неплохом ударе. Это я силуранского сотника палицей приласкал… давняя история…

Орешек восхищенно покрутил головой, переводя взгляд с вмятины на мощные плечи Харната.

– Ну да ладно! – весело продолжил дарнигар. – Моя добыча, что хочу, то и делаю! Уж доломаю до конца, покажу, на что годится наше оружие.

Харнат скинул куртку, поставил шлем на каменную плиту и схватил со стойки громадный топор, который был бы по руке разве что Первому Королю Лаограну.

Орешек не любил массивного, тяжелого оружия, он предпочитал в бою полагаться не столько на силу, сколько на ловкость, гибкость и отточенное мастерство. Но сейчас парень потрясенно глядел, как чудовищный топор описал над головой дарнигара широкую дугу и мощно устремился вниз.

Тяжелый шлем был сокрушен, как яичная скорлупа.

– Вей-о-о! – весело воскликнул Орешек. – Хорошо, что эта штука была не у меня на голове!

– Стоило ли портить вещь? – ревниво отозвался из-за его спины Аджунес. – Мы и так знаем, что почтенный Харнат выучился владеть оружием еще в те времена, когда был всего лишь рядовым наемником. Эти навыки сохранились у него и теперь, хотя от дарнигара требуется отнюдь не только умение рубить сплеча…

Харнат покосился на шайвигара, мрачно посопел, размышляя над его словами, но не нашел, к чему придраться. Это больше всего бесило его в речах Аджунеса: много меда, много яда, много острых шипов, но не за что ухватиться, чтобы нагрубить в ответ. Поэтому дарнигар решил сменить тему разговора.

– Раз уж мы здесь, в арсенале, – почтительно обратился он к Соколу, – будет ли мне дозволено исполнить последний наказ прежнего Хранителя крепости, благородного и отважного Вайатара?

– Но это же смешно! – с жаром перебил его Аджунес. – Хранитель не знал, что на его место король соизволит прислать Сына Клана! Неужели бы он оставил Соколу такое убогое наследство? Уважаемый Харнат, давай не будем ставить себя в неловкое положение и оскорблять память покойного, который и в самом деле был достойным человеком! Позже, позже, не в такой торжественный день…

– Убогое или нет, – упрямо и жестко перебил дарнигар, – это наследство честного человека! Воля Вайатара должна быть исполнена! Может быть, я и сам не хочу передавать памятную для меня вещь в руки…

Тут Харнат резко замолчал, точно фразу обрубили у самых губ. Лицо его побагровело, глаза выкатились из орбит: он понял, что в запале чуть не брякнул чудовищные слова.

– Ну же, Правая Рука, продолжай, – мягко, почти ласково произнес Хранитель. – Ты хотел сказать – в руки столь недостойные, не так ли?

Дарнигар в ужасе рухнул на колени. При виде этого Аджунес просто расцвел, а Орешек отступил на шаг. Впервые в жизни кто-то стоял перед ним на коленях. Зрелище было не из приятных.

Впрочем, Орешек, опытный актер, быстрее всех опомнился и овладел ситуацией.

– Встань, Харнат Дубовый Корень, – сказал он весело. – Я не в обиде. Знаю, что думают обо мне все знакомые и незнакомые, старые и молодые, двуногие и четвероногие. Мол, хуже всех на свете Хозяйка Зла, а второй после нее – Ралидж из Клана Сокола… Я сказал – встать! – прикрикнул он строже. – Ты что-то говорил о наследстве?

Поднявшись на ноги и собравшись с мыслями, дарнигар ответил:

– Почтенный Вайатар Высокий Дом из Рода Саджадаг неустанно пекся о крепости, забывая даже о своем здоровье… и уж подавно не думая о том, чтобы набивать свой кошель. – Харнат хмуро глянул в сторону шайвигара. – Перед смертью Хранитель приказал продать то немногое добро, что после него останется, а деньги разделить между воинами. Все продать, кроме меча. Его он завещал новому Хранителю. Конечно, наследство небогатое, но мы надеялись, что память о честном и преданном долгу человеке… – Харнат смешался и замолчал.

– Где этот меч?

– Здесь. Мы к нему не прикасались. Как Хранитель его меж двух щитов повесил, так и висит.

Орешек соскучился по оружию и теперь с удовольствием, оценивающе взглянул на меч в потрепанных ножнах (нимало не смущаясь тем, что предназначался этот подарок не ему). Небольшой – локтя полтора, слегка изогнутый… отлично! Орешек не любил тяжелые двуручные железяки Огненных Времен. А с такой легкой игрушкой можно славно потанцевать, если она, конечно, хорошей закалки и не подведет в драке. Рукоять простая, деревянная, но как хорошо, как удобно смыкаются на ней пальцы!..

Парень улыбнулся и легко потянул клинок из ножен.

И тут улыбка исчезла с его лица.

В неровном свете факела перед ним заструилась чистая вода волнистой стали. Орешек кончиками пальцев коснулся холодной поверхности, покрытой перевивающимися узорами. Узоры эти не были выбиты на клинке – они сами были клинком, их рисовала сталь… С благоговейным ужасом Орешек повернул меч так, чтобы свет падал на клеймо оружейника. Отблески огня заметались по лезвию, точно с меча стекала кровь.

– Вы когда-нибудь держали его в руках? – обернулся Хранитель к своим спутникам.

– Нет, – обеспокоенно отозвался дарнигар. – Мы его даже не видели без ножен.

– Не видели! – поспешно подтвердил Аджунес. – А в чем дело? Клинок сломан?

– Да вы хоть понимаете, что даете мне в руки? – рявкнул Хранитель. – Ближе подойдите! Вот… Это что, по-вашему?

– Клеймо, – в недоумении ответил Харнат. – Круг, а в нем овал… глаз, наверное. Никогда такого не видел.

– И я не видел. Зато слышал. Это не глаз. Круг означает луну, овал – рыбу… Это клинок из Юнтагимира.

– Юнтагимир? Маленький Город? – подал голос встревоженный Аджунес. – Но это же детские сказки!

– Нет, – сказал Харнат. Глаза его расширились – он начал понимать. – Когда я служил в столице… давно, почти мальчишкой… Говорили, что у короля Авибрана – меч и кинжал юнтагимирской работы. И у высокородного Орчара Хищного Зверя, тогдашнего Хранителя Тайверана, кинжал и щит. Щит я сам видел издали… А пожалуй, и в лесных замках, если поискать, сыщется оружие такой выделки. Хозяева иной раз и сами не подозревают, чем владеют.

Заметив ошарашенное лицо шайвигара, Хранитель снизошел до объяснений:

– Этот клинок, почтенный Аджунес, стоит не дешевле, чем наша крепость со всеми припасами и рабами!

Орешек преувеличивал, но в этот миг меч был для него дороже всего приграничного края.

Он отстегнул пряжку у горла, и плащ со знаками Клана, как простая тряпка, упал к его ногам. Затем он выдохнул воздух, собрался, взгляд его стал отрешенным – и меч взмыл над головой.

Все замерли, завороженно глядя на легкие, медленные, полные грации движения фехтовальщика. Даже шайвигар, не очень смысливший в искусстве карраджу, да к тому же не пришедший в себя от последних слов Хранителя, залюбовался тонким узором, который рисовал в воздухе клинок. Стойка, удар, блок, отход, стойка…

А дарнигар шептал пересохшими губами:

– «Крыло орла»… «дождь над ручьем»… «бабочка»… «двойная бабочка»…

Темп убыстрялся. Клинок метался, рвал воздух, посверкивал в полумраке, гибкое тело переливалось из одной позиции в другую – быстрее, быстрее, еще быстрее… И вот потрясенные зрители увидели, как между ними и фехтовальщиком засветилась белесая стена стали.

– «Серый вихрь»! – почти простонал дарнигар. – Непробиваемая оборона! Не думал, что еще когда-нибудь увижу… я как-то попробовал – чуть сам себя не покалечил…

Внезапно сталь перестала сверкать, наваждение исчезло. Сокол неподвижно замер с мечом в вытянутой руке. Затем глубоко, с удовольствием вздохнул, весело подмигнул зрителям и со всего маху хватил мечом по краю каменной плиты.

Дружный вопль вырвался из двух глоток. Харнат метнулся к плите, ощупал глубокую зарубку. Аджунес в ужасе шагнул к Хранителю:

– Клинок… цел?!

– Ни зазубринки, – нежно сказал Хранитель. – Звенит так тоненько… поет, хорошая моя… сердится, что я дурака валяю, камень рублю… – Сокол поднял глаза на своих спутников. – Есть ли у этого меча имя?

– Если и есть – мы его не знаем, – развел руками дарнигар.

– Рыбка моя лунная, – вновь заворковал Орешек. – Так тебя и буду звать – Сайминга, Лунная Рыбка…

* * *

Весь вечер Орешек был возбужден, как ребенок, которому в руки попала великолепная игрушка. Поэтому он не заметил волнения, овладевшего дарнигаром. Тот был неразговорчив, старался не встречаться с Хранителем взглядом, яростно теребил свою рыжую бороду.

Когда Аджунес отлучился проверить, все ли в порядке в опочивальне Хранителя, Харнат наконец бухнул напрямик:

– Скажет ли господин, когда и кому я должен передать должность дарнигара?

Орешек, чьи упоительные мечты спугнул неожиданный вопрос, изумленно вскинул густые брови:

– Передать? Кому, почему? Разве случилось что-нибудь…

Он замялся, не зная, как закончить.

Харнат объяснил ледяным голосом:

– Сотники – все трое – знатнее меня. Пристало ли Сыну Семейства приказывать Сыновьям Рода?

Орешек посмотрел на дарнигара так, словно увидел впервые. Медленно скользнул взглядом по красному от волнения широкому лицу с крупным носом, с кустистыми бровями над серо-стальными глазами. Квадратную, выступающую вперед нижнюю челюсть не могла скрыть даже густая борода. Загорелый лоб был прорезан глубокими морщинами.

Лицо человека волевого, решительного. Человека, не пожелавшего принять судьбу, навязанную ему низким рождением. Человека, пробившего себе путь наверх (в прямом смысле слова пробившего – мечом). Этот плечистый крестьянский сын умудрился дослужиться даже не до сотника – он стал Правой Рукой Хранителя крепости.

Как же ему было трудно! Ведь даже имя его звучит злой насмешкой: Прешта. Деревенская беднота…

«Да, – с уважением подумал Орешек, – про таких говорят: в нем больше корки, чем мякиша!»

– Почтенный Харнат, – сказал он значительно, – один мудрец, Илларни Звездный Голос, некогда сказал: «Великий Грайан преклоняется перед Кланом, уважает Род, но держится он на Семействе…» Если Вайатар – да будет милостива Бездна к его душе! – возвысил тебя и сделал дарнигаром, почему я должен считать тебя недостойным?

Харнат просиял, как юнец, выигравший первый Поединок Мастерства. На миг Орешек почувствовал острую досаду: ведь этот разговор был обманом! Настоящий Хранитель, который рано или поздно прибудет сюда, сделает с этим славным воякой все, что захочет. Не то что в сотники – в рядовые сможет разжаловать…

Но Орешек не привык долго мучить себя неприятными мыслями.

### 16

Хранитель выставил из комнаты двух служанок, навязчиво предлагавших свои услуги. Заперев дверь на засов, разделся и лег, положив рядом с собой на подушку драгоценный клинок в кожаных ножнах.

– Да, – счастливо бормотал он, – правильно люди говорят: «Наглец голодным не останется». Ради такой добычи стоило…

И верно, ради такой добычи стоило стать преступником, ходить по краю пропасти, рисковать не только жизнью, но и спасением души из Бездны.

Даже не верится, что было время, когда Орешек не понимал, какое это счастье – слияние руки и разума с клинком. А ведь не так давно это было…

* * *

Лагерь не лагерь – так, наскоро разбитая на лесной поляне стоянка. Навес из ветвей, зола потухшего кострища, мокрая от росы трава. Орешек, продрогший, голодный и злой, возится с доставшимися в добычу сапогами. Подколенный ремень никак не желает затягиваться, торчит, как заячье ухо. Обрезать бы край, да нож где-то обронил. И попросить не у кого: парни дрыхнут под навесом. Не спит лишь один – сидит, обхватив колени руками, пристально смотрит перед собой. Но как раз к нему обращаться не хочется.

Все называют этого мрачного, замкнутого типа Аунк – «клинок». Никто ничего не знает о его прошлом, но это как раз дело обычное: в разбойничьем отряде не принято задавать лишних вопросов. Любознательный человек может доболтаться до скромного погребального костра. Непонятно другое: все в шайке, включая атамана, явно побаиваются Аунка и стараются его не задевать. Причины этого Орешек узнать не успел, но при одном взгляде на Аунка пропадает желание с ним беседовать.

Хмурый, молчаливый, всегда держится в одиночку. Долговязый, худой. Взять скелет, обвить сухожилиями, обтянуть потуже смуглой кожей – вот это Аунк и будет. Похож на наррабанца. Но у человека, в котором течет хоть капля наррабанской крови, не может быть таких серо-стальных бесстрастных глаз, один взгляд которых способен убить веселье в самой буйной компании.

Но надо же что-то делать с этими проклятыми сапогами!

– Эй, приятель, не одолжишь нож? Мне ремень подрезать…

Узкое, длинное лицо повернулось на голос, серые глаза глянули с холодной неприязнью, кисть сделала едва заметное движение – и прямо в физиономию Орешку полетел тяжелый метательный нож.

Позже выяснилось, что это была одна из милых шуточек Аунка. Лезвие должно было пройти мимо щеки юноши и вонзиться в ствол дуба, под которым он сидел. Но в тот миг Орешек не размышлял. Рука сама вскинулась наперехват, пальцы четко сомкнулись на рукояти, кисть слегка рвануло… получилось! А ведь все лето не тренировался, после порки отлеживался… Орешек кивком поблагодарил Аунка. Говорить ничего не стал: побоялся, что дрогнувший голос выдаст его испуг. И склонился над своей работой, будто ничего не произошло.

Что-то заслонило жиденький утренний свет, на траву упала тень. Вскинув голову, Орешек увидел, что над ним стоит Аунк. Когда только успел пересечь поляну? До чего мерзкая, бесшумная походка, как у лисы возле курятника!

– Аршмирская выучка, да? – полюбопытствовал Аунк. За четыре дня, проведенных в отряде, Орешек впервые услышал его голос – низкий, хрипловатый. – Очень интересно. А ну, встань…

Юноша неохотно поднялся. Разбойник провел рукой по его плечам, спине, животу. Орешек хотел сказать, что они не на рынке и что Аунк его не покупает. Но промолчал: в темном лице Аунка было нечто такое, что заставляло его собеседников быть предельно осторожными.

– Мускулы хороши, но в последнее время ты явно не занимался тяжелой работой – болел, похоже… – задумчиво сказал разбойник. – Зато прекрасно двигаешься и быстро соображаешь… Мечом владеешь?

– Сроду в руках не держал! – заверил его Орешек, надеясь, что теперь эта мрачная жердь от него отвяжется.

– Это хорошо, а то пришлось бы переучиваться… Сколько тебе лет?

– Найди мою мамашу и спроси у нее!

– Ладно, и так ясно, что начинать уже поздно. Однако выбора у меня нет. Мне нужен ученик. Очень нужен.

Аунк легким, незаметным движением вырвал из ножен свой меч… нет, не вырвал, меч сам расцвел в его руке, как цветок на стебле. В другой руке тоже сам собой возник кинжал. Лицо Аунка стало отрешенным, даже загадочным, и Орешек замер в предвкушении чего-то необычного, как ребенок возле повозки бродячих циркачей.

Предчувствие его не обмануло. Два клинка, короткий и длинный, зажили в руках Аунка самостоятельной жизнью, серой пеленой оградили своего хозяина от Орешка, от рассветного леса, от холодного и опасного мира…

– «Двойной вихрь», – сообщил Аунк из-за полупрозрачной завесы. – А теперь смотри внимательно…

Узор стального танца не нарушился, но сквозь сеть вращающихся клинков на миг рванулась, как змея, левая рука Аунка. Острие кинжала коснулось живота Орешка – и тут же отдернулось.

– Вей-о! – воскликнул Орешек. – У тебя как будто третья рука выросла!..

– Это так и называется – «третья рука», – отозвался Аунк, красиво отправив меч и кинжал в ножны. – Карраджу, великое боевое искусство. Не те убогие выжимки, что преподносят так называемые мастера в залах фехтования; настоящее, древнее «смертоносное железо»… Но ты, парень, меня удивил. Так ловить нож умеют в Аршмире, а свой вопль «вей-о!» ты мог подцепить только в столице. Побродил, стало быть, по свету?

– Ага, я еще бывал в королевском дворце, на Проклятых островах и в болоте у Серой Старухи! – окрысился Орешек, не стерпев такого нарушения разбойничьей этики. – Тебе-то что до того, где я был раньше? Неужели не видно, что я – наследный принц, а здесь развлекаюсь, приключений ищу?

Аунк оставил его выходку без внимания.

– Конечно, не такой ученик мне нужен, – вздохнул он. – Мне бы мальчишку взять. И не какого попало, а из сотни выбрать. Да не спеша начать, как полагается. Я бы его два-три года учил правильно дышать, правильно двигаться, и лишь потом позволил бы взяться за меч – деревянный, конечно…

Орешек и не подозревал, что Аунк может быть таким разговорчивым.

– Ага, – с энтузиазмом подхватил он, – и годам к девяноста стал бы твой ученик великим воином!

– Любое познание требует времени. Но у меня нет в запасе и двух лет. Чтобы уложиться в этот срок, ты будешь трудиться так, что позавидуешь рабам в каменоломнях.

– Звучит заманчиво. Прямо подыхаю от нетерпения… Ты, мастер, имей в виду: прежде чем меня обучать, тебе придется меня поймать!

– Если понадобится – поймаю! – без тени улыбки пообещал Аунк.

– А почему два года? Уходишь из этих краев? – с надеждой спросил Орешек.

– Нет, – сказал Аунк спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся. – Столько мне осталось жить. Я буду убит через одно лето, в десятый день Звездопадного месяца… А ну, покажи, как ты бросаешь нож!

Ошарашенный Орешек не глядя метнул нож в дерево. Аунк одобрительно кивнул.

– Вся эта шайка – крестьяне, которым надоело копать землю или ходить за стадом. Одно слово – прешта, голытьба! Да, они умеют махать дубинами и топорами, у некоторых это даже неплохо получается, но, как говорится, из соломы меча не выкуешь. Ты тоже не подарок, перевязанный ленточкой, но все же не так безнадежен, как прочая домашняя скотина. Учти, ты должен визжать от радости. Я сделаю твои руки быстрыми и опасными, как лапы рыси, ноги – уверенными и проворными, как волчьи, позвоночник – гибким, как у змеи, глаза – острыми, как у орла…

– …а уши – длинными, как у зайца, – безнадежно закончил за него Орешек. – Ладно, я согласен. С сумасшедшими не спорят.

Аунк и бровью не повел.

– Тогда начинаем.

– Что, прямо сейчас?

– Нет, дождемся гонца с королевским указом… Снимай рубаху.

– Это за каким еще болотным демоном?

– Снимай, снимай. Будешь учиться правильно дышать.

– Мне и в рубахе неплохо дышится…

Глаза Аунка посуровели, и Орешек как-то сразу понял, почему этого человека боятся в шайке. Руки его уже сами развязывали тесемки у ворота.

Скинул рубаху – и замер, глядя в землю, кожей чувствуя напряженную тишину, повисшую меж ними двоими. Наконец заставил себя поднять глаза…

Первый и последний раз увидел он Аунка растерянным.

– Во имя Хозяйки Зла, как же мне не везет! Нарваться на беглого раба! И что теперь делать? Учить парня, который все равно выше своей болотной кочки не прыгнет и ничего в жизни не добьется? Выбрасывать мое умение в мусорную яму?

Вместо облегчения Орешек почувствовал себя задетым и разочарованным. В глубине души он все же мечтал стать со временем великим воином.

– А я, между прочим, и не навязывался! – яростно выдохнул он и наклонился к лежащей на траве рубахе.

Аунк наступил на рубаху ногой. К нему вернулась невозмутимость.

– Ладно, на все воля Безликих. Будешь наемником, сам учеников вырастишь, вот цепочка и не оборвется… Слушай и запоминай! Дышать – это не значит сопеть в две дырки. Дыхание прибавляет сил и лечит, делает душу спокойной и радостной… Смотри на меня! Вдох через нос. Плечи и грудь в покое. Животом дыши, животом! Воздух должен глубже, ниже опускаться! При выдохе живот втягивается…

Орешек не столько слушал, сколько удивлялся: неужели этот оживленный, многословный человек – тот самый Аунк, которого старается обойти стороной даже старый душегуб-атаман?

* * *

И началась каторжная жизнь, полная тренировок. Аунк словно поставил своей целью замучить парня. Дни слились в полосу сверкающей стали. Орешек ел, не чувствуя вкуса еды, спал тяжелым сном без сновидений. К счастью, у него был опыт работы в порту. А жизнь грузчика – совсем не пляски на лужайке: нужны выносливость, упрямство, умение не обращать внимания на ноющие мышцы. Впрочем, они вскоре перестали ныть, налились прежней силой. Учение превратилось из пытки в тяжелую ежедневную работу.

Мастер не называл юношу более теплыми словами, чем «пень горелый» и «колода для рубки мяса», и клялся почтенными сединами Серой Старухи, что проще колодезный ворот обучить пению, чем такого тупого, неуклюжего увальня – благородному искусству карраджу. Орешек готов был отчаяться и сбежать. Но все изменил подслушанный им разговор между Аунком и атаманом шайки, кряжистым стариком по кличке Матерый.

Был конец Серого месяца. Холодный ветер загнал разбойников в сарай, уцелевший на разоренном и заброшенном крестьянском подворье. Разбойники на скорую руку починили крышу, развели на земляном полу костер – получилось сносное убежище от непогоды. Дюжина парней, сбившись в кучу, храпела у догорающего костра. Орешек, закутавшись в плащ, лежал у дверей сарая. Услышав за порогом голоса, он вскинулся было, но успокоился и затих, узнав атамана.

– А я сказал – пойдет! – долетело до парня. – Лопает из общего котла, а проку от него, как от телеги без колес. Завтра скажу Барсуку и Коренастому, чтоб взяли его с собой.

– Нет, – мрачно бросил в ответ Аунк.

Орешек уже понимал, почему учитель был так замкнут и немногословен с разбойниками: он презирал их всей душой. А заодно и себя – за то, что якшается с подобным сбродом.

– Как это – нет? – оскорбился Матерый. – Кто здесь атаман? Может, я?

– Ты, – равнодушно согласился Аунк. – Но мой ученик никуда не пойдет.

– Да что ты с ним нянчишься, сожри его Бездна? Он что, с головы до ног из золота, гаденыш этот?

На этот раз Аунк снизошел до объяснений:

– Во-первых, у мальчишки нет времени на вашу грязную и грошовую работенку. Знаешь ведь, что я умру через полтора года, предсказано мне так. За это время он должен научиться тому, что другой постигает лет за семь-восемь. Во-вторых, его могут убить. Случайная стрела – и все мои труды к Хозяйке Зла в болото. В-третьих, это не простой мальчишка. Это великий талант, встречу с которым подарили мне боги. Я просто показываю ему то, что другие берут ценой многомесячных изматывающих упражнений. А он это легко повторяет и быстро усваивает. Вижу, ему суждено во всем превзойти меня. То, что я добывал потом и кровью, он запоминает, чуть ли не играя. Уверен – в прошлой жизни он был прославленным воином… только, наверное, большим злодеем, раз то, что уцелело от его души, досталось рабу. А теперь он вспоминает все, что знал когда-то…

Орешек высунул нос из-под плаща. Слова учителя поразили его, хотя, по чести говоря, согласиться с ними он не мог. Ничего себе «играя»! От этих тренировок волком выть хочется!

Атаман молчал – видимо, не ожидал от неразговорчивого Аунка такой тирады.

– Ладно, – прежним, презрительным тоном бросил Аунк. – Никуда он не пойдет. Ни завтра, ни послезавтра. А вздумаешь нам грозить… Ты, Матерый, сам знаешь, что если я захочу уложить весь твой отряд на погребальный костер, остановка будет за одним: где я столько дров возьму?

– Да что ты сразу обижаться! – вскинулся атаман. – Не хочешь – не надо, пусть парень обучается мечу. В горячий денек, когда стражники прижмут, нам не вредно будет иметь рядом такого бойца, как ты!..

* * *

Над головой трижды бухнул колокол. Полночь. Орешек очнулся от мучительной дремоты, сотканной из воспоминаний, и остановил взгляд на черной потолочной балке. Нет, не принесло пользы Матерому и его шайке великое искусство Аунка во время облавы двое суток назад…

Крики, лай собак, топот копыт, ржание… оседающий на траву Аунк с двумя стрелами в животе… и он, Орешек, пытается оттащить учителя поглубже в заросли, укрыть от погони…

Не было меж учеником и учителем особой теплоты. Орешек понимал, что для Аунка он – лишь глина, из которой тот хотел вылепить лучшее свое произведение. И все же в тот миг дороже всего на свете была для него жизнь наставника, бившаяся слабой жилкой на виске.

Аунк умирал тяжело, бредил, говорил о прекрасном городе у моря, который ждет своего короля… а потом открыл глаза и твердо, четко произнес:

– Черная птица!

И такая была в его голосе тоска, что Орешек невольно вскинул взгляд в небо – не кружится ли там что-то черное, мрачное, крылатое…

Когда он опустил глаза, Аунк Клинок был уже мертв…

Нет, Орешек не кинулся бежать, хотя голоса врагов приближались. На такую подлость по отношению к учителю он не был способен. Заставил себя дождаться момента, когда первый стражник вынырнул из зарослей, и лишь тогда метнулся прочь, заметив краем глаза, что преследователь задержался над мертвым телом.

Хвала богам! Аунк не останется в кустах на поживу птицам и мелкому зверью. Великий Грайан никому не отказывает в последнем обряде. Раб, нищий, преступник – каждый завершает свой путь среди языков пламени, под молитвы жрецов, под ритуальную фразу: «Спасибо за то, что ты жил!»

Ужасна участь того, чье тело не принял честный погребальный огонь: душа не найдет дорогу в Бездну. Незримой голодной крысой будет она шнырять меж мирами, не находя нового воплощения, но и не исчезая, страдая так, как ни один живой человек никогда не страдал, мучаясь так, как не мучаются души в Бездне, и пытка эта будет длиться до тех пор, пока стоит мир и правят им боги…

Вей-о-о! Но разве именно это не грозит ему, Орешку?

Парень вскинулся на кровати, безумным взглядом всматриваясь во тьму.

Есть два преступления, за которые грозит беспощадная кара – и тело злодея не предается огню.

И одно из этих преступлений он, Орешек, как раз сейчас совершает!

Нет, об этом и думать жутко… «Чего не можешь изменить, о том не скули!» – учил когда-то юнца веселый город Аршмир.

Орешек вновь опустил голову на подушку. Лучше вспомнить что-нибудь хорошее, вселяющее в сердце бодрость. Например, свой первый Поединок Мастерства…

* * *

Это было в последний, сороковой день Первотравного месяца. Аунк сказал, что Орешка уже можно выставить против неплохого противника и что сам он, Аунк, рискнет поставить на ученика пару медяков. В устах скупого на похвалу учителя это было высокой оценкой, тем более что Орешек стороной узнал: поставил на него Аунк не «пару медяков», а пятнадцать золотых – сумму весьма и весьма солидную.

Поединки были разрешены только лицам благородной крови и только для выяснения вопросов чести. Но ни один из законов Великого Грайана не нарушался так часто и повсеместно, как этот. Рядом с Поединками Чести нагло, почти не таясь, существовали Поединки Мастерства. В дни схваток, особенно если бились известные мастера, большие деньги переходили из рук в руки. И когда толпа собралась на заднем дворе трактира «Рыжий пес», Орешек был уверен – стражники не заявятся туда, чтобы прервать бой. Анмир, Спокойный Город, не любил неприятностей, а если они все же случались – старался их не замечать.

«Задний двор» – это, конечно, звучало слишком скромно. Хозяин таверны специально купил и снес несколько бедняцких хибар возле «Рыжего пса», и теперь в его распоряжении было огороженное забором поле, которое, даже за вычетом налогов и поборов, приносило своему владельцу больший доход, чем такой же клочок земли – какому-нибудь бедолаге-крестьянину.

Орешку по жребию достался опытный противник – плечистый, длиннорукий Нурдек Черный Дятел из разорившегося Рода Саринес, бывалый наемник. В городе у Нурдека было много друзей и почитателей, поэтому воина встретили восторженными воплями, которые слышны были, вероятно, даже во дворце Хранителя Анмира. Под рев толпы боец сбросил рубаху, бугры мышц заходили под смуглой кожей.

Орешек по вполне понятным причинам рубаху не снял, хотя солнце жарило не по-весеннему. Его не приветствовал никто из горожан, пришедших поглазеть на очередной триумф своего любимца и сожалевших, что жребий поставил его в пару с зеленым юнцом.

Зато вокруг Орешка стеной встали разбойники. Кто предлагал ему глотнуть вина из фляги, кто сообщал подслушанные сведения о противнике, кто просто ободряюще хлопал по спине. Орешек понимал, что парни по совету Аунка поставили на него и теперь волнуются за свои деньги, но все же приятно было чувствовать себя персоной важной и уважаемой…

Обнажив клинки, бойцы заскользили по утоптанной земле. Зрители смолкли, боясь упустить хоть звук. Начало поединка называлось «юнтивар» – «ненанесенный удар». По традиции противники осыпали друг друга насмешками и оскорблениями. Обряд преследовал две цели: во-первых, вывести соперника из равновесия (злость – плохой советчик в бою); во-вторых, отвлечь его мысли от предстоящего поединка. Во время юнтивара принято было сохранять хладнокровие, избегать площадной брани и не опускаться до отрицания того, в чем обвинил тебя противник.

Словесный поединок начал Нурдек. Он кружил, стараясь повернуться спиной к солнцу, и беседовал со зрителями. Орешка он игнорировал.

– Дожил! – жаловался он. – Докатился! Жребий жребием, но согласиться на драку с учеником, которому только-только растолковали, как приветствовать противника!.. А ведь я участвовал в двух кампаниях на Проклятых островах, моя выучка не имеет цены!..

– Точно! – подтвердил Орешек. – Не имеет. Никакой.

Нурдек и взгляда в его сторону не бросил. Но когда Орешек пробы ради сделал выпад, на пути его меча встал клинок противника в безупречной оборонительной позиции «левый щит». Орешек без огорчения отступил: спешить некуда, это еще не бой, а так, взаимное развлечение.

– Мальчишка! – сетовал Нурдек. – Сосунок, которому неудачник-наемник показал, где у меча клинок, а где – эфес! О Безликие, зачем я согласился на этот бой? Надо было отказаться, не позорить себя…

– А еще не поздно, – подсказал Орешек. – Бросай меч и беги. Я догонять не буду.

– Как низко я пал! – сокрушался наемник, все еще не желая видеть и слышать своего противника. – А ведь я обучался в столице, в Большом Зале Карраджу, и многое вынес оттуда…

– Я слышал, – уважительно отозвался Орешек. – Ты вынес оттуда два серебряных подсвечника и кошелек наставника.

Наконец-то Нурдек соизволил его заметить.

– Слышал? Вот как? Неужели слух обо мне дошел до той мусорной ямы, откуда ты родом?

– Нет, это я слышал на проезжей дороге от одного торговца. Он еще рассказывал, как ты согрешил с Подгорной Жабой.

Последняя фраза была грубовата для юнтивара. Орешек бросил ее, чтобы скрыть раздражение: противник теснил его к ограде, да еще против солнца.

– Торговец, торговец… – задумчиво пропел Нурдек. – Не тот ли, случайно, работорговец, от которого ты сбежал? Не потому ли ты в рубахе пляшешь? Не хочешь, чтобы люди клеймо видели?

Случайный выстрел угодил в цель: Орешек до зубовного скрежета стыдился своей исхлестанной спины.

Злой, как собака, получившая пинок, парень кинулся вперед, распластавшись в низком колющем ударе «мост через ручей». Но красивый удар ушел в пустоту, а Нурдек, смуглый и ухмыляющийся, возник совсем рядом, и пришлось уходить от рубящего удара, упав на левое бедро, перекатившись и вновь вскочив на ноги.

Наемник, почувствовав слабину, продолжал бить в ту же точку:

– Большая тебе, щенок, честь оказана, что в руках у меня меч, а не плетка! Ты бьешься с воином из Рода Саринес! Это древний, гордый и честный Род, в котором мужчины прямым взором и клинком встречали врага, а женщины всегда точно знали, от кого рожали детей!

Но Орешек уже взял себя в руки и простодушно поддакнул:

– Конечно, они знали! Только мужьям не говорили…

Теперь уже бешено зарычал Нурдек. Меч словно сам собой заплясал в его руках. Сталь ударила о сталь, воздух наполнился лязгом. Бойцы замолчали, а зрители завыли.

С трудом отведя меч Нурдека, Орешек закружился перед противником. Вылетели из головы красивые названия приемов, не звучал в памяти занудный голос Аунка: «Горизонтальный удар с шагом вперед, захват меча обеими руками, большие пальцы обращены друг к другу…» Нет, он просто уходил от сверкающего клинка, а тело само делало все как надо, и прошел недолгий страх от мысли, что бой не учебный, а настоящий. Да и чего бояться – не до смерти схватка, до первой крови! В какой-то миг в сердце ворвалось отчаянное боевое веселье, и Орешек, в очередной раз отбив клинок, сам азартно ринулся в атаку. Неожиданно парень понял, что этот хваленый боец движется медленнее, чем он, Орешек, вчерашний ученик, да и приемы его просты и однообразны: на силе выехать хочет, на длинных своих лапищах… Подходило, подкатывало странное, чуть пугающее состояние, когда время замедляет ход, движения окружающих становятся вязкими, плавными… вон как тащит вверх меч, словно воздух сгустился вокруг клинка… сверху рубануть хочет, дуром, без хитростей… не успеет, уйдем, пусть рубит нашу тень… и клинок уже идет к земле, этот увалень пытается погасить замах… поздно, мы его сбоку, по эфесу, с зацепом… выбьем меч…

Толпа издала такой вопль, что в домах по соседству чуть не рухнули стены. Наемник застыл, уронив меч и стиснув левой рукой правое запястье. Меж пальцев сочилась кровь: Орешек, обезоружив противника, вскользь задел его руку.

К Нурдеку бросились дружки, кто-то уже стягивал рану тряпкой. Орешек стоял, держа меч на изготовку и не зная, что делать дальше. Над толпой, над крышами, над Анмиром пронесся, переорав все голоса, бас Матерого:

– Наша взяла-а!!!

Разбойники подхватили своего бойца на руки, с торжеством потащили в трактир – праздновать победу. Расшвыряв всех на пути, рядом с Орешком встал Аунк, менее мрачный, чем обычно.

– Неплохо! – бросил он. – На эту драку смотреть было не противно… Ты ничего не забыл?

Орешек хлопнул себя по лбу:

– Пра-авильно! Я сейчас!..

Выскользнув из дружеских лап, он нырнул в толпу. За спиной услышал недоуменный возглас кого-то из разбойников:

– Куда это он?

И высокомерный ответ Аунка:

– Деревня! Прешта! Порядка не знаешь! Победитель должен предложить побежденному вместе выпить и не таить друг на друга зла…

Вернулся Орешек быстро. На вопросительный взгляд Аунка ответил весело:

– Не идет он. Говорит, что я тварь поганая и чей-то там сын, я не разобрал, чей именно. А жаль, меня всегда это интересовало…

– Не умеет проигрывать! – фыркнул Аунк. – Слабак!.. Ладно, парни, захватываем трактир и гуляем!

Обернувшись к Орешку, он добавил негромко:

– С утра – опять за работу. У нас осталось восемьдесят девять дней…

* * *

Повернувшись в постели, Орешек задел щекой кожаные ножны. Открыв глаза, печально улыбнулся.

Аунк был – как этот клинок…

Мысль о клинке немного развеяла грусть. Подумать только – меч с клеймом Маленького Города!

Про Юнтагимир ему тоже Аунк рассказывал…

Снова нахлынули воспоминания. Вот сидит он, прислонившись к стволу вяза, и, как это называется, отдыхает от тренировки… Ничего себе отдых! Хозяйке Зла бы всю жизнь так отдыхать! Левая рука мнет, мучает правую – выламывает, чтобы гибкой была, подвижной… Вей-о! Больно!

А этот изверг, этот зверь устроился рядом: присматривает, чтоб ученик от пытки не увиливал, а заодно ведет, гад, милую беседу. Разумеется, о мечах, о чем же еще! Этот ненормальный не интересуется ни выпивкой, ни женщинами, ни лихими разбойничьими приключениями… ничем, кроме железа, должным образом закаленного и заточенного!

– Хорошую сталь умеют варить в Наррабане, но я никогда не одобрял их мечи. Конечно, для конников легкие изогнутые клиночки годятся… ты слышал, конечно, про наррабанскую конницу. А сними такого вояку с седла да поставь его на своих на двоих против нашего воина с настоящим, увесистым мечом – тогда и увидишь, чего она стоит, гнутая игрушечка! Грайанские оружейники стальных мечей почти не куют, сплошь железо. Воину высокой выучки такое оружие не с руки, но рядовому наемнику, которому стальной клинок не по карману, недорогой мечишко подойдет. Проверь любой большой отряд: на полсотни железных мечей – один стальной. Хорошее оружие делают в Ваасмире, но имей в виду: купцы под видом ваасмирских клинков норовят сбыть всякую дрянь. Хочешь обзавестись настоящим мечом – не поленись съездить в Широкий Город. Или в Яргимир – там тоже есть две мастерские, до железного барахла не опускаются. Я нарисую тебе их клейма.

Стараясь скрыть гримасу боли, Орешек спрашивает:

– А где делают самые лучшие мечи? Не в Грайане, а во всем мире?

– Уже не делают – с тех пор, как погиб Юнтагимир.

От изумления Орешек прекращает издеваться над своей кистью.

– Ты что мне сказки рассказываешь? Это малые ребятишки верят в четвероруких мастеров из Юнтагимира!

– Почему – четвероруких? Люди как люди были, только мастера очень хорошие… Эй-эй, отдыхать вздумал? Мышцы остынут, потом опять разогревать… А ну – мягко, нежно, бережно… Не морщись, от этого еще никто не умер.

– Не хочу стать первой жертвой.

– Не ной, работай! О чем мы… ах да, Маленький Город… Был он где-то в Черных горах, жили в нем умелые и умные люди – нам лет сто учиться надо, чтобы такими стать. У них был обычай: когда мальчишке исполнялось пятнадцать, он уходил из города – в Грайан, Силуран, Наррабан, Гурлиан… словом, куда хотел. Устраивался учеником к ремесленнику, слугой к ученому, подручным к торговцу, помощником к переписчику книг: искал место, где можно побольше узнать. Лет через пять-десять возвращался домой и рассказывал, что полезного выведал. Только не понимаю, зачем это было надо, они сами весь мир могли научить уму-разуму. Где находился город – держали в строгом секрете, торговлю вели через доверенных лиц. Покупали зерно, вино, масло, а что продавали – словами не описать! Любые изделия из металла, украшения, изумительные драгоценные камни – до сих пор не найдены копи, откуда они взяты. Ткани сами не делали, но покупную материю так расшивали золотом и серебром, что глаз не оторвать! Но главное – оружие. Они его делали мало, зато такое, что могло рубить камень, пушинку на лету рассекало. Жили, говорят, дружно, не старались разбогатеть за счет соседа. Рабства у них не было…

Такого наглого вранья Орешек стерпеть не может.

– Кто-то чушь нес, а ты повторяешь! Раз они металлы варили, стало быть, руду добывали. А где рудники, там и рабы. По доброй воле никто под землю не полезет!

– Говорю тебе, они были умнее нас лет на сто. Умели так работать, что труд был не в тягость, даже в рудниках.

– Ну и откуда все это известно? – фыркает ничуть не убежденный Орешек.

– Забрел к ним один Подгорный Охотник. Они его приняли, приветили, но из города не выпустили, чтоб никому не раскрыл их тайны. Только через несколько лет ему удалось бежать. До самой смерти рассказывал о чудесах, которые видел в Маленьком Городе.

– Это не про него сложили поговорку: «Врет, как Подгорный Охотник»?

На губах Аунка мелькает тень улыбки.

– Оставь кисть, хватит пока… Может, и про него. Знаешь, до чего он доврался? Говорил, что самую тяжелую работу за горожан делал пар.

– Что-о? Какой пар?

– Обыкновенный, от кипящей воды. Разводили, говорит, огонь под котлом таким особенным, он закипал и работал за людей…

Орешек хохочет – так понравилась ему эта картина: волшебный котелок с ручками и ножками соскакивает с огня и хватает кузнечный молот.

– Нашлись грамотные люди, – продолжает Аунк, – записали его рассказы, эта книга известна в нескольких списках.

– И не жаль было пергамента… Я слышал, город разорил один из королей Силурана?

– Нурчар Черный Зверь из Клана Вепря. Его люди проследили, куда торговцы доставляли зерно для Юнтагимира… Горожане сражались до последнего удара сердца, а когда враги ворвались в город, мужчины убивали своих жен и детей, чтобы те не попали в плен, а потом сами обрывали свою жизнь. Те немногие, кого силуранцы взяли живыми, умерли под пыткой, не выдав тайн своего мастерства. Город лег в руинах, мастерские превратились в груды битого камня. Об этом есть в силуранских летописях. Правда, я не читал, с чужих слов говорю.

– Ну и дурак был этот Нурчар, хоть и Вепрь. Какая ему была выгода уничтожить такой город?

– Боялся, что его опередит король Грайана. Обычная логика правителей: если что-то не мое, пусть оно будет уничтожено. Вот более свежий пример: ты слыхал про Эстамир?

– Нет, никогда. А красивое название – Жемчужный Город…

– Правильнее – Город Жемчуга, там были жемчужные отмели, но из года в год добыча падала… Да, красивое название. И сам он был красив – широкими террасами сходил к морю… В Эстамире ткали отличную материю, плели кружева, нежные и прозрачные, как морская пена, красиво расшивали бисером кожу. У королей Грайана из поколения в поколение передается нагрудник с вышитым драконом – старинная эстамирская работа, еще из Огненных Времен…

Голос Аунка посуровел.

– Эстамир был вольным городом, подчинялся лишь собственному королю. Эстамирцы говорили о себе: «Вольны, как рыба в море!» Но рыба свободна до тех пор, пока ее не втащит на борт лодки рыбачья сеть… Грайан рос, захватывал земли за морем. Посуди сам, мог ли он стерпеть существование вольного города на самой своей границе? Случилось то, что случится и с другими городами, которые до поры до времени кичатся своей независимостью. Авибран Светлая Секира привел к берегам Эстамира эскадру, а к его стенам – войско. Он говорил горожанам о низких налогах, о сохранении некоторых древних вольностей, об уважении к законам, обычаям и религии города… даже обещал сделать короля Эстамира, Аджугара Железнорукого, Хранителем города. Но Эстамир и слышать ничего не хотел. Тогда Авибран взял город штурмом. Старые стены были плохо подготовлены для отражения атаки, но люди оказались крепче стен. Сражение кипело в каждом переулке, дрались женщины, дети, старики. Был серьезно ранен сын Авибрана, двенадцатилетний Бранлар, впервые отправившийся с отцом в поход. Король-отец так разгневался, что отдал город на разграбление солдатам, а уцелевших жителей обратил в рабство. Деревянные дома сожрал пожар, каменные строения зарастают бурьяном и разрушаются от времени. Никто не селится в этом проклятом месте, кроме филинов, змей и летучих мышей. Город погиб. Скажи, какая выгода была от этого Грайану?

Непривычная горечь в голосе Аунка пугает Орешка, он робко спрашивает:

– Ты… был там?

– Нет. Это было за семнадцать лет до моего рождения. И сейчас речь о другом городе.

Немного помолчав, Аунк неохотно говорит:

– Когда-то у меня был меч юнтагимирской работы.

– Что-о?

Орешек еще ни разу не ловил учителя на лжи, но такое заявление кого угодно ошарашит.

– Не было на свете меча лучше моего, – говорит Аунк с такой нежностью, что Орешек еще шире распахивает глаза. – Имя ему было – Альджильен Солнечный Луч. Как жадно пил он кровь в бою! Из ножен выпархивал сам, стоило дотронуться. Мог оставить глубокую зарубку на камне, мог рассечь волос на лету. Длиной в два локтя, шириной в три пальца – настоящий лучик! Прямой, узкий, никаких желобков-кровостоков, простой зацеп у эфеса. По клинку – волнистый узор, по нему с первого взгляда узнается юнтагимирская работа. Там сталь многослойная, кузнецы сминали вместе много металлических полос, месили металл, как тесто… не знаю, секрет ушел в Бездну… еще закалка была особая… Не встречал и не встречу больше такой упругости и прочности. Затачивать себя позволял так, что хоть брейся… И вот чего я не мог понять: в руке и в ножнах он был легким, а в ударе – тяжелым. Клинок великолепно сбалансирован, рукоять – словно делали по моей ладони, на заказ… Один наррабанский властитель предлагал мне за Солнечный Луч караван с товарами и рабами-погонщиками.

– Продал? – ахает Орешек. Он уже верит каждому слову, да и нельзя сомневаться, когда слышишь такую боль в человеческом голосе.

– Да что ты? – обижается Аунк. – Нет, конечно!

– А как этот меч к тебе попал?

– Много будешь знать – голова треснет.

– И где он сейчас, твой Альджильен?

– Я его подарил, – не сразу отзывается Аунк. – Подарил на прощание… одному человеку.

Все доверие, которое чувствовал Орешек к рассказу учителя, немедленно разлетается вдребезги.

– Да? – цедит он сквозь зубы. – Понятно! Скромный, но милый подарочек! Так сказать, носи и помни обо мне!

Аунк поднимает на него серые глаза, затуманенные страданием.

– Это было что-то вроде жертвы. Богам, судьбе, Хозяйке Зла – сам не знаю. У меня были воспоминания, от которых необходимо было избавиться. Я не знал, как с ними жить… и подумал, что если отдам самую дорогую вещь… нет, не вещь – часть себя самого…

Орешку становится стыдно за свои сомнения.

– И как… избавился? – спрашивает он шепотом.

– Нет, – горько отвечает Аунк. – Видно, их в моей душе и Бездна не выжжет.

Тряхнув головой, наставник преображается. Перед Орешком прежний Аунк – жестокий, насмешливый.

– Словом, меч в хороших руках. А насчет воспоминаний и Бездны – это я в Звездопадном месяце проверю. А ты, я вижу, отдохнул? А ну, встать! Для разминки – полсотни наклонов назад, да как следует, не жалей своей нежной спинки!.. Что ты там бормочешь? Имей в виду, я все слышу! За «палача» – еще десять наклонов! Давай, не ленись!..

* * *

Орешек погладил ножны и закутался в одеяло. Его Сайминга наверняка не хуже Солнечного Луча. С таким мечом он не пропадет… если сумеет унести ноги из крепости.

Но куда, собственно, спешить? Плохо здесь, что ли? Не выдал себя в первый день – не выдаст и на второй… или третий… Надо как следует обдумать свой уход, не улепетывать, как воришка от лотка торговца. А пока он с удовольствием побудет Хранителем крепости… и женихом зеленоглазой злючки…

Засыпая, Орешек улыбался счастливой детской улыбкой.

* * *

Вряд ли сон самозванца был бы так спокоен, если бы парень знал, что этой ночью конный силуранский разъезд наткнулся на измученного, исцарапанного в кровь, исхлестанного ветвями нагого человека. Человек без страха, в упор взглянул на старшего из всадников и сказал надменно и повелительно:

– Пусть мне сейчас же дадут одежду и коня. И проводите меня к вашему командиру. Я – Ралидж Разящий Взор из Клана Сокола, Ветвь Левого Крыла, новый Хранитель крепости Найлигрим!

### 17

Недобрая ночь взяла лес в свои холодные черные ладони. Деревья шушукались, как заговорщики. Большая полная луна стояла высоко над верхушками деревьев, время от времени ее закрывали наползающие клокастые облака. Лунный свет не развеивал жуть, наполняя лес странными, бесшумно скользящими призраками.

Глухо перекликались ночные птицы. Меж деревьев поплыл волчий вой, в котором слились тоска одиночества и смертельная угроза. Вой поднялся на высокой ноте – и оборвался: зверь почуял более страшного хищника, чем он сам.

Сливаясь с прихотливыми серебристыми тенями, ныряя в черные провалы мрака, по лесу бесшумно двигались три длинные серые фигуры. Они были безобразны – с маленькими головами, покатыми плечами, непомерно длинными руками. Но сейчас, когда они, склонившись к самой земле, без хруста и треска пронзая подлесок, стремительно и легко бежали сквозь ночь, их уродство было незаметно, оно почти превратилось в грозную красоту.

Подгорные Людоеды шли по свежему следу, и не было в чаще зверя, который посмел бы встать у них на пути. Они гнали жертву к горным отрогам, отрезая от ближайшей деревни, гнали беспощадно и неумолимо.

Там, впереди, задыхаясь и приволакивая ногу, ломился сквозь кусты человек с обезумевшими глазами. Воздух толчками, с хрипом вырывался из горла, сердце колотилось о ребра, в ушах бился тонкий звон.

Иногда человек останавливался и, прислонившись к стволу дерева, мучительно пытался перевести дыхание. Но короткие передышки не приносили облегчения, и ноющие мышцы вновь тащили измученное тело вперед.

А там, куда гнали добычу безмолвные убийцы, там, за двумя ручьями и цепкими зарослями шиповника, возле замшелой скалы, чернеющей среди искривленных стволов, разрывало ночь пламя костра.

Огонь метался, извивался, освещая небольшую поляну у подножия скалы и выбитые в камне полукруглые аккуратные ступеньки. Лестница вела к плоской вершине, на которой темнело сложенное из массивных бревен приземистое строение, похожее на маленькую крепость. Это был охотничий домик, его приказал построить для ловчей потехи еще Нурваш Черный Туман, отец нынешнего короля Силурана. Домик выглядел нежилым. Ни единого звука не доносилось из распахнутой настежь двери, ни единого проблеска света не мелькало сквозь щели закрытых наглухо ставней.

У костра на свернутых плащах сидели двое. Один из них положил руки на колени, склонил голову и замер в тяжком раздумье. Второй – высокий, белокурый – запрокинул ввысь красивое, с тонкими чертами лицо.

– Какая высокая луна! – вздохнул он. – Какая далекая! Точно небо отшатнулось от земли… отпрянуло с отвращением и презрением, видя, какие злодейские дела творятся внизу…

Темная фигура зашевелилась, обернулась к костру. Багровый свет заплясал на мрачном лице Нуртора Черной Скалы.

– Ты что? – хмуро поинтересовался король. – Опять кропаешь свои стишки? Только вслух не читай, от них мыши дохнут.

Собеседник короля поменял позу, чтобы роса не замочила узорчатый рукав. Даже здесь, в ночном лесу, он был нарядно одет.

– Мыши от них, может, и дохнут, – парировал он хладнокровно, – зато люди остаются живы. Губить людей – привилегия тех, кто повыше меня.

Король вскинулся, как от удара.

– Аудан! Ты… Да как ты посмел… – Ярость задушила слова в его горле.

Аудан не двинулся с места. Поза его казалась безмятежной, но краешком глаза он следил за разгневанным Вепрем. Вельможа очень рисковал, сознательно оскорбив короля. Однако вызвать вспышку было необходимо. Король затеял мерзкое и опасное дело – опасное для него самого и для его страны! Долгом Правой Руки было помешать Вепрю совершить то, за что он сам потом может проклясть себя.

– Государь гневается? – мягким, певучим голосом спросил Аудан. – Меч под рукой, в траве. Но после того как мои господин убьет меня, пусть он задумается: пристало ли королю великой страны, потомку Гайгира Снежного Ручья, охотиться с такой сворой, как та, что рыщет сейчас по лесу?

Нуртор яростно хватил своей лапищей по земле.

– Скажи уж напрямик, что трусишь!

Аудан взял из груды хвороста ветку, аккуратно поправил угли. Он почувствовал облегчение. Гнев не ослепил государя. А ведь мог и убить за дерзость, бывали случаи… хотя, возможно, потом жалел бы о друге детства.

– Скажу, что считаю неразумным для государя остаться в лесу без охраны… особенно если поблизости бродят Подгорные Людоеды, как утверждает этот старый колдун, которому я, впрочем, ни на медяк не верю.

– Чего нам бояться? – буркнул король. Ярость прошла, но он продолжал хмуриться. – Подгорных Людоедов? Ты же слышал – почтенный Айрунги обещал показать нам свое мастерство в укрощении этих тварей.

– Мастерство? А каково приходится человеку, который сейчас пытается спастись от этого ужаса?

– Подумаешь! Всего-навсего преступник, осужденный на казнь. Я не печалюсь о солдатах, идущих ради меня на смерть, так неужто буду переживать из-за такой мрази? Зато мы увидим то, чего еще не видел ни один смертный, кроме Айрунги… если, конечно, он смертный. По его приказу чудища пригонят добычу сюда, а затем чародей усмирит Людоедов и обратит в бегство.

– А если колдун… как бы помягче сказать… переоценил свои силы?

– Отсидимся в охотничьем домике. Вон он какой – осаду может выдержать! А утром телохранители подоспеют.

«Храбрость и глупость часто ходят в одной упряжке», – вспомнилась придворному старая пословица.

– А старого хрыча, если он опозорится, – продолжал король с недобрым блеском в глазах, – я попросту за дверь вышвырну, пусть его съедят. Так что можешь не опасаться ни за себя, ни за меня.

– Я говорю не о страхе, – улыбнулся Аудан. – Мне почему-то кажется, что моя смерть по лесу в стае не бегает и клыками не сверкает!

И он был прав. Его смерть не бегала в стае по лесу и не скалила клыки. Его смерть стояла в нескольких шагах от костра, прильнув к шершавому древесному стволу. Языки пламени не могли добросить туда свои слабеющие отсветы, а лунное сияние, просачиваясь меж ветвей, лишь надежнее укрывало невысокую человеческую фигуру, превращая ее в причудливой формы лесную корягу.

Услышав слова Аудана, Шайса усмехнулся. Он-то знал точно, что Правой Руке короля Силурана не суждено дожить до рассвета.

– Я говорил не о страхе, – повторил Аудан, – а о достоинстве. Пристало ли королю связываться с подозрительным старикашкой, который в лучшем случае шарлатан и проходимец, а в худшем – Ночной Маг?

– В худшем? Почему – в худшем? Ведь если он не врет… ты понимаешь, какое оружие он дает мне в руки?

– Грязное и недостойное оружие, способное подвести в любой миг. Ночные чары – от Хозяйки Зла! Пусть мой король вспомнит пословицу: «Серая Старуха честно не платит». Неужели я должен напоминать это потомку Истинного Мага?

– Я потомок изгнанников! – заорал король. – Ты не знаешь, что это такое – мечтать о земле, откуда пришли твои предки! Твои корни здесь, в Силуране! А я… какие только кары не призывал я на Великий Грайан! Чуму, ураганы, землетрясения… Бездну молил разверзнуться! А теперь могу не во сне, а наяву бросить на своих врагов Подгорных Тварей! Тебе не понять этого, Сын Рода!

– Не понять, – охотно согласился Аудан. – Я, хвала Безликим, всего лишь Сын Рода. Не надо думать о том, что обо мне летописцы напишут… что обо мне века спустя люди говорить будут…

Что ответил бы рассвирепевший король – осталось неизвестным. В глубине ночного леса раздался хруст ветвей – и вой, похожий на волчий. Но это сходство не обмануло двух опытных охотников.

Мужчины вскочили на ноги, подхватив из травы мечи.

Из окружавших поляну лунных полотнищ и смутных теней вывалилось существо, еще недавно бывшее человеком. На подгибающихся ногах беглец доковылял до костра и рухнул, теряя последние силы. Он не сказал ни слова, лишь лежал и глядел в огонь. Что видел в это миг затравленный безумец? Спасение, жизнь? Или пламя Бездны?..

Двое мужчин у костра – и третий, скрытый в древесной тени, – не смотрели на беднягу. Они не сводили глаз с длинных серых фигур, вынырнувших, подобно щукам, из лунного потока.

Людоеды замерли на краю поляны, безмолвные и неподвижные. Тени скользили по голым телам, которые издали казались мокрыми.

И король, и вельможа почувствовали, как хрупка преграда, удерживающая Подгорных Тварей. Еще миг – и ринутся на поляну, и не остановить их будет ни мечом, ни огнем.

Король испытал не столько страх – он был храбр, к тому же ему было куда отступать, – сколько отвращение. Существа, что выбрели на поляну из кошмарного сна, были настолько чужды всему человеческому, что Нуртор содрогнулся и впервые усомнился в своих великих планах.

И тут в дверях охотничьего домика появился человек в черном плаще. Держался он прямо и свободно и сейчас не выглядел стариком. Лица его не видно было под черным капюшоном, но тот, кто сумел бы взглянуть ему глаза, понял бы, что Айрунги остро наслаждается каждым мгновением этого действа.

Ступая уверенно и легко, чародей стал спускаться по каменной лестнице. Перед собой он поднял, как скипетр, тонкий посох, навершие которого было украшено сиреневым стеклянным шаром размером с яблоко.

Не дрогнув, без тени страха приблизился он почти вплотную к застывшей стае.

– Убирайтесь прочь! – вознесся над поляной повелительный голос.

Людоеды не шелохнулись. Чародей тоже замер. Страшное молчание затягивалось, как петля на шее. Король почувствовал, как вспотела ладонь, стиснувшая рукоять меча. Глаз луны пристально и жутко глядел из облака на землю.

– Прочь! – упали слова, как удары бича. – Идите к Вратам и не оглядывайтесь! Не смейте останавливаться, пока не вернетесь к себе в болото!

Беззвучно и плавно повернувшись, Подгорные Людоеды заскользили меж деревьев. Лунная река смыла их.

Люди перевели дух. Король почувствовал, что ноги его не слушаются. Стараясь скрыть слабость, он заставил себя сделать несколько шагов к костру и встал над лежащим у огня человеком. Тот вздрогнул, но не поднял головы, хотя сапоги Нуртора остановились у самого его лица.

– Много знаешь, – озабоченно бормотнул Нуртор и коротким движением всадил клинок в спину беглецу. По телу, распростертому на траве, прошла тягучая судорога. Айрунги и Аудан одновременно шагнули вперед, чтобы остановить короля, но поняли, что уже поздно, и замерли, враждебно меряя друг друга взглядами.

Нуртор воткнул клинок в землю, чтобы стереть кровь.

– Ты не разочаровал меня, маг. Вернемся в дом. Нам есть что обсудить за кувшином вина.

Айрунги кивнул и начал подниматься по ступенькам. Он вспомнил о своем «преклонном возрасте» и шел медленно, тяжело опираясь на волшебный жезл, как на обычный посох. Убийство, совершенное королем, отравило его радость.

Король тоже двинулся к лестнице, бросив через плечо.

– Погаси костер!

Аудан, полный невеселых мыслей, принялся затаптывать догорающие угли. Все увиденное укрепило его решение – любой ценой остановить Нуртора!

Но благородный силуранец уже не был хозяином своей жизни. За спиной его возникла тень с длинными, как у Подгорного Людоеда, руками. Эти страшные руки метнулись вперед, стиснули виски и затылок жертвы. Аудан не успел ни вскрикнуть, ни защититься. Одно сильное, резкое движение – и шея придворного была сломана.

Отяжелевшая груда костей и мышц, несколько мгновений назад бывшая самым блестящим из силуранских вельмож, осела на черно-багровое кострище, а убийца уже скрылся в чаще, двигаясь ловко и тихо, не хуже Подгорного Людоеда.

Шайса был охвачен кровожадной радостью, которая вспыхивала в нем всякий раз, когда под его руками чья-то жизнь уходила из тела. Опытный убийца знал много способов отправить душу в Бездну при помощи самого разного оружия и даже безобиднейших предметов. Но больше всего любил он чувствовать, как под пальцами – кожа в кожу – человек перестает быть человеком.

Затем радость улеглась, уступив место спокойной гордости мастера, хорошо сделавшего свое дело. Интересно, видел ли это хозяин в своем зеркале? Наверное, видел. Знает уже, что Правая Рука короля Силурана больше не помешает осуществлению мудрых планов мага Джилинера.

Шайса мрачно ухмыльнулся. Так и надо! Так и будет! Много душ еще примет Бездна, пока люди не узнают своего истинного владыку. В грозном величии поднимется он над миром, имя ему будет – Холодный Блеск!..

* * *

На вершине скалы отворилась дверь охотничьего домика. Над поляной, ставшей местом двух убийств и черного колдовства, пронесся веселый и нетерпеливый крик Нуртора:

– Эй, дружище, что ты там застрял? Поднимайся к нам скорее!

Но Аудан Гибкий Лук из Рода Риавар впервые не смог выполнить приказ своего государя.

### 18

Орешек вскочил с постели до шестого темного звона. Спасибо Безликим, никто из слуг не притащился помогать Сыну Клана с облачением в рубаху, никто не сунулся натягивать ему сапоги. Не думали, что он в такую рань выползет из-под теплого одеяла. На будущее надо что-то придумать, отвадить их раз и навсегда от спальни. Могут, в конце концов, у Сокола быть свои причуды?

На миг кольнула мысль: о каком будущем речь? Он здесь на день-другой! Но мысль тут же уплыла, он упустил ее, как из пальцев рыбу в ручей, подбежал к окну и распахнул ставни. Окно было узким, с железной решеткой, и выходило на восток. Внизу выступал край крыши маленького храма, виднелась выложенная камнем дорога, огибающая шаутей. За дорогой – ряд низких дощатых прилавков, над ними голые деревянные рамы… ага, рынок! В такую рань там было пусто, но Орешек представил себе натянутые на рамы полотнища, которые защищают от солнца и ветра заезжих торговцев, разложивших свои товары, и крестьян, пришедших в крепость, чтобы продать рыбу, овощи, дичь…

За рынком – приземистое широкое строение с крошечными окнами, к нему от колодца тянется вереница рабов с ведрами… это куда ж столько воды нужно? Кухня не здесь… стало быть, это… пра-авильно, баня. Или прачечная. А скорее всего то и другое под одной крышей. За баней… вей-о, что-то непонятное! Открытое пространство, огороженное такими же деревянными рамами для навесов, как и на рынке, только куда большими. Рамы пусты… ладно, выясним, что это такое. Но почему там толпа? Что происходит?

Слева к загадочному «заднему двору» примыкала угловая башня. С верхней площадки рискованно свесился часовой. Позабыв о своих обязанностях, он старался разглядеть нечто внизу.

Орешка разобрало любопытство. Ухватившись за решетку, он подтянулся повыше. Теперь стал виден свободный от толпы круг, по которому двигались два человека. Поблескивали обнаженные клинки.

«Пра-авильно. Поединок Мастерства! Ну, сейчас я им задам! Хранитель я или не Хранитель?!»

Меч уже был у пояса (Орешек не одобрял силуранской манеры носить ножны за плечом). Молодой человек набросил плащ, на ходу остановился у зеркала и подмигнул самому себе:

– Ишь ты! Наш медяк в золотые лезет!

Затем напустил на себя серьезность и солидно представился своему отражению:

– Ралидж Разящий Взор из Клана Сокола, Ветвь Левого Крыла. Так прошу и величать… А ты, собственно, кто такой? Мы с тобой раньше встречались, парень?

Не дождавшись ответа, откинул засов и по винтовой лестнице помчался вниз, прыгая через две ступеньки. Ему не терпелось поиграть в важную особу.

У входа, как и вчера, несли караул стражники. Не обратив внимания на вскинутые в приветствии алебарды, Хранитель пересек дорогу, миновал прилавки, на которых редкие продавцы, по виду крестьяне, раскладывали свои нехитрые товары. Высокородного господина крестьяне встретили низкими поклонами и долго кланялись вслед, когда он уже прошел мимо.

Меж баней и колодцем сновали рабы. Они шли по двое, держа за концы длинную жердь, на которую были нанизаны три-четыре деревянных ведра. Поставив ношу на землю, они повалились на колени, вскинув ко лбу скрещенные руки. Хранитель даже не замедлил шаг – его цель была совсем рядом.

Конечно, поединок! Наемники сгрудились вокруг противников, в азарте забыв обо всем на свете. Возможно, они и догадались выставить охрану, чтобы следить, не приближается ли начальство… но даже если это было так – охрана увлеклась потехой не меньше прочих. Хранитель беспрепятственно подошел к толпе и кое-как сумел рассмотреть происходящее в круге.

Сражалась уже не та пара, которую он видел из окна. По утоптанной земле кружили обнаженный до пояса бородатый великан и высокая женщина в мешковатых холщовых штанах и короткой подпоясанной рубахе.

Орешек и раньше встречал женщин-наемниц, но ни разу не видел их в поединке. А эта коротко остриженная веснушчатая деваха, в которой чувствовалась крестьянская косточка, выглядела, несмотря на худобу, выносливой и крепкой.

Хранитель успел к началу зрелища, к церемонии «ненанесенного удара». Верзила сочно и со вкусом напоминал девице, что он с ней на днях проделывал за пару серебряных монет. Как и требовали традиции юнтивара, девица проигнорировала суть оскорбительных речей и хрипловато ответила:

– О-ох, «пара монет»! Айфер, бедняжка, ты когда-нибудь серебро в руках держал? Хоть слыхал, как оно звенит? Когда в детстве по дорогам побирался, тебе и медяков не подавали – только объедки недогрызенные…

Толпа весело поддержала наемницу – похоже, здесь у нее было много сторонников.

Айфер, явно не блиставший умом и остротой языка, яростно огрызнулся:

– Ты, уродина стриженая! Шла бы в болото, откуда вылезла, к своей хозяюшке!..

«Грубо, – отметил про себя Орешек. – Сейчас девчонка его оттреплет».

– К хозяюшке? – почти пропела наемница. – Что прикажешь ей передать? Что ты готов для нее на все услуги – от уборки навоза до постельных утех?

Айферу было все труднее сдерживать злость. Ему не терпелось перейти к драке, но, не желая уступить последнее слово, он сказал с наигранной снисходительностью:

– Ох, Аранша, зря в мужские игры играешь! Никто тебя замуж не берет, вот и забыла, кто ты такая. А я как-никак мужчина!

Его противница обидно расхохоталась:

– Вот именно, «как-никак»! И подружка твоя мне жаловалась, что «как-никак»… и все больше никак!

Оскорбленный, Айфер рванулся вперед. Наемница легко ушла от его бычьей, слепой атаки.

«Молодец! – усмехнулся Орешек. – Уже ясно, чем драка закончится!»

Стоявший впереди рыжий наемник обернулся и азартно предложил:

– Ставлю золотой на Араншу, идет?.. Ох!..

С удовольствием глядя в его перекошенную от смятения физиономию, Хранитель ответил:

– Дураков нет, я бы на нее и сам поставил!

Кто-то оглянулся на эти слова… раздался свист… по толпе прокатился говорок – и смолк. Противники опустили мечи и замерли. Зеваки расступились перед Хранителем, и он не спеша вошел в круг.

– Имена! – потребовал он.

– Аранша Золотое Лето из Семейства Мидхар, – глядя себе под ноги, ответила женщина.

– Айфер Белый Лес из Семейства Тагиал, – мрачно откликнулся наемник.

– Понятно… И вы тут, стало быть, тренируетесь?

– Тренируемся, – в один голос ответили бывшие противники.

– Приятно слышать! – обрадовался Хранитель. – А то мне показалось, что здесь Поединок Мастерства. Говорят, они везде запрещены, а в пограничных крепостях и подавно… Скажите-ка мне, как за них наказывают?

– Бичеванием, – хором отозвались Айфер и Аранша. Но уже не так дружно, немного вразнобой.

– Так, – кивнул Сокол и повернулся к толпе. – А кто на них глазеет и деньги ставит, тем что полагается?

Толпа угрюмо молчала.

– Не слышу ответа! – возвысил голос Хранитель.

– За полмесяца плату срезают, – хмуро отозвался кто-то.

– А лучше б наоборот, – тоскливо вздохнул другой голос. – Бойцов бы штрафовать, а зрителей пороть…

Все зафыркали. Улыбнулся и Орешек, ища взглядом скупердяя, которому кошелек дороже спины.

– Да, – сказал он. – Хорошо, что здесь тренировка, никого наказывать не надо. Я, пожалуй, и сам не прочь слегка размяться.

Подняв руку к застежке, он небрежно сбросил наземь плащ со знаками Клана. Кто-то поспешно поднял его и бережно отряхнул.

– Размяться? – побелевшими губами шепнул Айфер. – Господину угодно… но с кем?..

– С двоими сразу, – небрежно ответил Сокол. – Один на один мне с вами возиться не интересно.

Айфер и Аранша в отчаянии переглянулись. Сейчас они были испуганы куда больше, чем при мысли о бичевании.

– Но мы не можем… – начала наемница.

– Если мы раним господина… – одновременно с ней заговорил Айфер.

Взглянув друг на друга, они беспомощно умолкли.

– Это гарнизон или курятник? – рявкнул Хранитель. – Вы что, у каждого противника родословную проверяете? Беритесь за оружие, это приказ! Хочу убедиться, что вы отличаете меч от метлы. Болтовни не будет: это разминка, а не поединок. И не вздумайте меня щадить, потому что я намерен задать вам трепку… Хэй!

Да, они были умелыми фехтовальщиками, руки их сами откликнулись на крик, с которого на тренировках начинались схватки. С двух сторон наемники бросились на Орешка. Но в их действиях не было согласованности. Орешек нырком ушел в сторону, они оказались лицом к лицу и едва не зацепили друг друга.

Затягивать поединок и показывать зевакам красивый бой Орешек не собирался. Возникнув сбоку от Аранши, он сверкнул клинком у ее горла. Толпа ахнула: всем показалось, что голова девушки сейчас покатится по земле.

– Исчезни, ты убита! – звонко и азартно, как мальчишка, крикнул Орешек, перенеся внимание на Айфера, закружив его в отчаянной пляске под градом ударов.

Девушка ошеломленно поднесла левую руку к разрубленным завязкам рубахи, к тонкой царапине у ключицы, на которой набухали крошечные брусничные капельки.

Наемники одобрительно загалдели:

– Верно, убита!

– Уйди из круга, Аранша!

– Руби дрова на свой костер!

С Айфером Орешек тоже возиться не стал. Ошарашив наемника яростной атакой, он обрушил на его клинок мощный и эффектный косой удар Сайминги. Прием этот назывался «летняя молния». Запястье противника просто не могло выдержать тяжести удара, ладонь должна была разжаться и выронить меч.

Как ни странно, запястье выдержало, хотя Айфер и крякнул от боли. Зато не выдержал клинок. Юнтагимирская сталь срубила его у самой рукояти, словно на пути Сайминги встретился деревянный учебный меч.

Верзила тупо смотрел на зажатый в лапище эфес с обломком клинка.

Зрители заорали, но все голоса перекрыл могучий бас:

– Во имя Тысячеликой, что здесь творится?!

Все обернулись. Дарнигар, небрежно одетый, с растрепанной бородой, гневно взирал на происходящее. Хранитель поспешил вмешаться:

– Тренировка, почтенный Харнат, тренировка. Я решил взглянуть, что умеют твои воины. И остался доволен. Эта красавица вертится, словно уж, а у доблестного Айфера совершенно потрясающая хватка. Не лапа, а кузнечные клещи… Ну, раз мой дарнигар наконец-то выспался, можно и крепость осмотреть. Только сначала зайду в храм, закажу молитвы. Да, и пусть пошлют за Аджунесом, у меня и к нему вопросы будут.

Хранитель взял из чьих-то рук свой плащ и, не оборачиваясь, ушел.

Когда он скрылся за углом, Харнат повернулся к виновато молчащей толпе и горестно возопил:

– Что, мерзавцы, добились своего? Погубили дарнигара? Это вы хорошо затеяли – Поединок Мастерства под окном у Хранителя! Правда, немножко не продумали: а если бы он в окно не выглянул? Вам бы в трапезной расположиться, а то и в покои с мечами ввалиться, чтоб он наверняка такое зрелище не пропустил! Но у вас и так неплохо получилось. Теперь меня попрут обратно в сотники, а то и вовсе до десятника скачусь!

Обведя зрителей цепким, запоминающим взглядом, он перенес гнев на Айфера и Араншу:

– Но вам, парочке негодяев, моему горю радоваться не придется. Я уж расстараюсь, чтоб вы в мой десяток угодили. И такую вам службу устрою – скучно не покажется! Это ж надо – вдвоем с одним бойцом не справиться! Поз-зорище! Так ведь это воин, а не… судомой кухонный! Ладно, Айфер – что с него возьмешь? Его бы в родную деревню вернуть да вместо вола в плуг запрячь – тогда была бы польза. Но ты, Аранша-атаманша!.. От тебя я такого не ожидал! Зря, выходит, бросила прялку да веретено! Тьфу!

И Харнат ринулся вслед за Хранителем.

Солдаты подавленно молчали: дарнигара они уважали.

Айфер обиженно забубнил:

– Я Сокола ранить боялся… а то б я ему показал…

– Заткнись! – оборвала его Аранша и обвела взглядом толпу. – Эй, вояки! Вы все учились владеть мечом. Ну-ка, вспомните: когда были сосунками молочными да с наставниками рубились… было у вас чувство, что учитель исчезает, а ты его не видишь и наугад мечом отмахиваешься?

Все поняли, о чем она говорила. Даже Айфер нехотя признал:

– Вообще-то оно так, за ним не уследишь…

– Помяните мое слово, парни, – веско сказала Аранша, – вчера в нашу крепость прибыл лучший фехтовальщик Великого Грайана. Чтоб мне сдохнуть в портовом борделе, если это не так!

* * *

А в это время на втором ярусе шаутея другая женщина тоже говорила о молодом Соколе.

Арлина сидела перед зеркалом, а рабыня, высокая и тощая девица с длинным востроносым лицом, пыталась привести в порядок непокорные волосы юной госпожи и при этом сообщала загадочным голосом:

– …Ушел к себе в комнату, ни с кем не разговаривает, никого к себе не допускает. Тут заявляется эта… потаскуха здешняя, Перепелка… с полотенцем и тазиком для умывания. А я, не будь дура, полотенце у нахалки выхватываю и говорю: «Тебя молодой господин вчера из комнаты выставил – стало быть, ты ему нехороша, ступай на кухню миски мыть». А она мне так дерзко отвечает…

– Ваши свары меня не интересуют, Иголочка, – слишком уж равнодушно отозвалась Арлина. – Ты можешь хоть раз причесать меня молча?

– Могу, светлая госпожа, могу… Так вот, дверь распахивается, Сокол спрашивает: по какому, дескать, поводу вопли и драка? Если, мол, силуранские войска уже штурмуют шаутей, то почему ему о том не доложили?.. Мы друг дружку выпустили, заулыбались… ну и улыбочка у этой шлюхи кривозубой! Она с пола таз подхватывает… как воду-то не расплескала, дурында безрукая! И с придыханием так, с намеком говорит, мол, вода для вечернего омовения. А господин ей этак головой кивнул: поставь, мол, таз, а сама исчезни. А Перепелка эта самая – нет, чтобы сделать, как ей сказано! – начинает услуги свои предлагать. Дескать, помогу умыться, помогу раздеться… И дышит так, что грудь вверх-вниз прыгает. А молодой господин…

Тут рабыня на время умолкла, взяв гребень в зубы и двумя руками заплетая черные жесткие волосы.

– Понимаю, – негромко сказала Арлина. – Он приказал ей остаться.

Служанка от возмущения даже гребень изо рта выронила.

– Приказал?! Таким приказание не требуется! Такая сама себе прикажет! Нет, Хранитель взял у нее из рук таз и дверь захлопнул. Слышно было – засов изнутри заложил. Понял, стало быть, с кем дело имеет. Такую Перепелку только засовом и остановишь!

– Странно, – сдвинула густые брови Арлина. – Я совершенно иначе представляла себе этого человека. Ходит столько слухов о его неуемном сладострастии, буйном нраве, тяжелом характере…

– Н-да, сейчас-то он тихий, – мрачно откликнулась рабыня. – А только помяни мое слово, госпожа: ненадолго это! Я про него тоже кой-что слыхала, как в столице жила! Вот пообживется немножко, так себя во всей красе и покажет!

– Этого я и боюсь, – негромко призналась Арлина. – Хуже всего – ожидание бури, а не сама буря. Кажется, начни он орать, оскорблять меня – все легче было бы…

– Ой, чего там легче! – испугалась Иголочка. – Не обижает – и ладно!

– Нет, – тихо, но твердо сказала Волчица. – Это ожидание измучило меня. Если Ралидж не желает снять маску, я сама ее с него сорву! Подтолкну его на ссору… заставлю разозлиться…

Служанка потрясенно выпустила недоплетенную косу. Упрямые волосы сразу же вернули себе свободу.

– Ой, не надо! – запричитала Иголочка. – Чего его злить, зверюгу такую? Ты, ясная госпожа, и так в Бездну глядела, когда с ножом на него кидалась!

Арлина, не обращая на нее внимания, сосредоточенно размышляла вслух:

– Ревность… нет, не годится… Я не могу дать ему повод для ревности, потому что его гнев обрушится не только на меня. Тогда вот что… Мужчины не любят, когда женщины вмешиваются в их дела и учат, как им поступать. А Сокол сегодня осматривает крепость… Отлично!

### 19

Орешек задумчиво прислонился к стене храма. Только что он беседовал с пожилым жрецом, очень внимательным и приветливым, как и подобает служителю Дома Безымянных. Старик не лебезил перед Хранителем: для того, кто говорит с богами, все люди равны. Если к порогу храма подъехал король, а жрец в это время беседует со старой нищенкой, то король должен спешиться и ждать, пока старуха не кончит изливать свои горести. В Доме Безликих ни один человек не выше другого.

Ни один человек… Но Орешек в глазах богов и людей человеком не был!

Раба в Великом Грайане опутывали десятки и сотни запретов. В каждом городе действовал свой устав, деревенские общины твердо держались своих правил, к тому же законом для невольника становился любой приказ хозяина.

Но были три запрета, тянущиеся из глубокой древности, как цепи из мрака темницы. Запреты, которые свято чтились всюду, где один человек называл другого своей собственностью.

Нельзя рабу брать в руки оружие.

Нельзя рабу садиться на коня.

Нельзя рабу переступать порог храма.

Насчет оружия – это понятно и младенцу. Разумный запрет. Насчет коня – немного сложнее. Мудрый Тагиурш Большой Рубин из Рода Прешадри объясняет это в одной из своих книг тем, что восседающий в седле взирает сверху вниз на идущих пешими, а рабу не на пользу даже иногда чувствовать свое возвышение над кем бы то ни было. (Впрочем, Илларни как-то назвал более простую причину: конь мог бы послужить хорошим средством для побега.)

Третий запрет никем из толкователей законов даже не обсуждался. И так ясно: раб – домашняя скотина, а скотине не место там, где люди говорят с богами.

Молиться, впрочем, рабам не возбранялось. Более того, разрешалось платить жрецам за беседу с Безликими. Но – через порог храма!

Лет девять-десять назад, когда Илларни простудился и бредил в жару, перепуганный мальчишка выгреб немного серебра из тайника в стене «сторожевой башни» (выздоровеет хозяин – пусть ругается!) и помчался в храм Того, Кто Зажигает и Гасит Огни Человеческих Жизней. Навсегда запомнилось Орешку умное, сочувственное лицо вышедшего к нему жреца, его прохладная старческая рука на плече и то, как внимательно и ласково выслушал этот тихий человек его бессвязные слова. Жрец пообещал просить Безликих за Илларни, но на всякий случай посоветовал обратиться к лекарю, а до его прихода – растереть больного смесью крепкого вина и уксуса. И серебро из детской ладошки жрец взял не все, оставил половину для лекаря.

Позже, когда хозяин встал с постели и сидел, исхудавший и бледный, у очага, Орешек задал каверзный вопрос: что же помогло – молитвы или вино с уксусом? Илларни весело приподнял бровь: «А разве одно мешает другому?»

Когда Орешек очутился в Аршмире, первую же заработанную монету он понес в Дом Безликих. Во-первых, беспокоился за судьбу хозяина. Во-вторых, хотел доказать людям, богам и самому себе, что он больше не раб.

Юноша выбрал храм Того, Кто Движет Светилами, потому что хозяин был астрологом. Орешек долго слонялся по площади перед храмом, а потом собрался с духом и осквернил святое место своим присутствием. И ничего, обошлось. Не грянул гром, не рухнули стены, светила эти самые не съехали со своих орбит. Жрец согласился молиться за здоровье и удачу мудрого Илларни из Рода Ульфер, причем согласился с особым удовольствием, поскольку читал и перечитывал его труды…

Конечно, смешно сравнивать тот аршмирский храм с Домом Безликих, стену которого подпирал сейчас плечом Орешек. Все равно что сравнивать столичный особняк с крестьянской лачугой. Здесь нет ни витых колонн, ни сводчатого потолка, расписанного под звездное небо, ни свисающих на цепочках серебряных светильников, каждый из которых – произведение искусства. И жертвенников тут сразу два – стало быть, двое Безымянных мирно уживаются под рассохшейся деревянной крышей. Правда, совсем убого маленький храм не выглядит: стены кто-то разрисовал травами и цветами – может, и не очень умело, зато красочно и с явной любовью.

Жрец объяснил, что один из жертвенников – каменная плита с углублением, в котором дрожал над углями огонек, – принадлежит Тому, Кто Одевает Землю Травой, в его честь и стены так расписаны. На краю плиты – глиняный кувшин с вином и медная чаша с пшеничными зернами. Каждый мог, заплатив жрецу, совершить возлияние и бросить в огонь несколько зерен. Жертвы здесь приносили окрестные землевладельцы, молитвы они заказывали только об одном – об урожае. Все прочие проблемы крестьяне предпочитали решать без помощи богов, сберегая свои медяки.

Второй жертвенник был посвящен Тому, Кто Зажигает и Гасит Огни Человеческих Жизней. Он пользовался особым уважением наемников, которые были щедрее землепашцев. Однако и этих воздаяний еле хватало, чтобы двое жрецов могли вести сносную жизнь.

Орешек с удовольствием похлопал по висящему у пояса кошельку, из которого недавно вынул золотую монету для жреца. Кошелек этот, по завязку набитый золотом и серебром – целое состояние! – парень случайно обнаружил вчера вечером в потайном отделении дорожного сундучка. Такой изящный плетеный сундучок – и не заподозришь, что у него двойное дно…

«Нет, – усмехнулся парень, – разбойник из меня, как из цыпленка фехтовальщик. Никакого чутья на добычу…»

Наконец Сокол, оторвавшись от высоких раздумий, соизволил заметить, что за ним робко наблюдают оба помощника, не решаясь прервать его благочестивые размышления. Он милостиво кивнул им – и началось торжественное действо: осмотр крепости новым Хранителем.

Сначала ему показали то, что находилось рядом (и что он уже видел): рынок, где торговцы растянули на рамах навесы из грубого полотна, а редкие покупатели приценивались к немудреным предметам домашней утвари: глиняным мискам, кувшинам, корчагам, железным котелкам, косам, крюкам для очагов, деревянным гребням, веретенам, вязальным крючкам…

– Убожество, – горько сказал шайвигар. – Дребедень здешней работы! И ни одного заезжего купца! А уж когда Подгорные Охотники к нам наведывались – сразу и не вспомню…

– Дураков нет – в Силуран сейчас ездить, да еще с товаром, – мрачно откликнулся Харнат.

– Разбойники? – поинтересовался Орешек.

– Что им делать там, где купцы не ходят… Нет, запахло грозой, господин мой. Силуран в последнее время очень нас не любит.

– А раньше он исходил нежными чувствами к нам, да?

– Нет, но… Ходят слухи о черном колдовстве, чаще стали появляться Подгорные Твари. А ведь во времена моего детства они были чем-то таким… из сказок для детишек. Лазутчики рассказывают, что в Силуране по городам и селам бродят безумцы, кричат, что Подгорные Твари скоро завоюют наш мир…

– Армия Подгорных Тварей! – легкомысленно воскликнул Хранитель. – А впереди – Хозяйка Зла верхом на Клыкастой Жабе!

Дарнигар отвел взгляд, шайвигар поджал губы, но ни тот, ни другой не посмели сделать замечание беспечному молокососу. Орешек сам почувствовал что-то неладное и поспешил сменить тему:

– А что это за рынком? Баня?

– Вечером – баня, господин мой, – отозвался шайвигар. – А с утра и до пятого светлого звона там прачки белье стирают. Хорошее, просторное помещение, тридцать человек сразу моется. Для воинов – бесплатно, для прочих – по медяку с носа. Два дня подряд моются мужчины, на третий – женщины, их в крепости меньше. В бане можно купить мыло и настои трав…

– Как часто посещают баню наемники? – деловито спросил Орешек, вновь с удовольствием входя в роль Хранителя.

– Не реже двух раз в месяц, десятники следят! – гордо ответил дарнигар. – А кто хочет, тот чаще… Я же знаю, что от тяжелого духа в казармах люди болеют.

Орешку вдруг вспомнилась мысль, высказанная как-то хозяином:

«Почему я считаю Великий Грайан самой культурной из всех виденных мною стран? По двум признакам: всеобщая грамотность и дешевые бани на каждом шагу. Ни один народ так не любит мыться, как мы, грайанцы…»

– Да, – весело припомнил Хранитель, – место за баней, где солдаты утром… э-э… тренировались… оно для чего предназначено?

От напоминания об утреннем происшествии дарнигар побагровел и потерял дар речи. Пришлось Аджунесу объяснить, что на пустыре во время осады размещаются крестьяне, ищущие в крепости спасение от врага. Скотина, которую пригоняют крестьяне, отправляется на скотный двор и получает там корм. Но если осада затянется и возникнет нехватка продовольствия, шайвигар прикажет забить крестьянский скот вместе с коровами и свиньями, принадлежащими Найлигриму… А крестьяне с женами, детишками и самым ценным скарбом (точнее с тем, что сами они считают ценным) устраиваются под навесами, на дощатых топчанах, которые сейчас убраны. Неуютно, что говорить, особенно зимой, но выбирать не приходится. Крестьянам дают еду, а в зимнюю пору – дрова для костров. Ну а в мирное время на том пустыре прачки белье сушат.

Все это Орешек дослушивал, дойдя уже до середины «городка» – так называли скопление домов в восточной части крепости. Жили здесь в основном ремесленники, причем Орешек заметил, что самые крепкие и прочные дома стоят вдали от крепостных стен. Шайвигар подтвердил, что зажиточные хозяева строились в самых безопасных местах, куда не долетают ни камни из катапульт, ни зажигательные стрелы. Между городком и рынком раскорячилось двухэтажное бревенчатое строение, размерами не уступающее бане.

– А здесь что? – хозяйски поинтересовался Хранитель.

– Кабак, – хором ответили его помощники и, не сговариваясь, прибавили шагу, явно уводя Сокола от места возможных неприятностей. Шайвигар при этом занял такую позицию, чтобы собственным пухлым телом закрыть от Сокола сомнительное заведение, а дарнигар начал громко, размахивая рукам рассказывать о Поясе Найлигрима.

С запада и востока крепость оберегали скалы, и защищали они ее надежнее, чем воздвигнутые человеческими руками стены. Место для Найлигрима было избрано воистину гениальным зодчим. (Харнат еще раз упрямо заявил, что это был сам Шадридаг!)

От крепости расходились гладкие, крутые откосы. У подножия восточных склонов плясала вырвавшаяся из подземного русла река, а у западных громоздилось такое крошево валунов, что невольно вспоминались легенды о Душе Пламени. Не она ли, загадочная колдовская сила, прогулялась здесь некогда, превратив западный склон в кашу, по которой не смог бы проехать верховой?

– Атаки можно опасаться только с севера, – объяснил дарнигар. – С юга – своя страна, оттуда просто некому напасть. А запад и восток… господин может о них забыть! Осадные башни там не подведешь, катапульту не поставишь, а если какой-то дурковатый командир прикажет своим бойцам вести штурм с веревками и крючьями, так дюжина лучников эту атаку без потерь отобьет!

– А приходилось отбивать?

– Конечно, господин мой, еще при старом Авибране Светлой Секире, в аккурат за год до его смерти. Осаду мы выстояли недолгую, но грозную, а потом подоспел на выручку принц Бранлар с войском. Меня тогда в сотники произвели, а Вайатар Высокий Дом, наш дарнигар, стал Хранителем вместо Фаривеша Зеленого Плаща из Рода Аджубет… того силуранцы стрелой достали, да будет милостива Бездна к его душе. Много тогда полегло наших парней, три дня в Недобром урочище костры горели, весь ельник в округе мы обломали. Потом другие стычки были, но это уже так… налетят, разобьются о стены да и отступят.

В разговор ревниво встрял шайвигар, который не мог допустить, чтобы Хранитель слишком долго слушал рассказы о геройском прошлом Харната. Он поспешил обратить внимание Сокола на поселок рабов, примкнувший к южной стене с восточной стороны. (Примкнувший, разумеется, не вплотную: ни одно строение в крепости не стояло у самой стены. Все здания почтительно отодвинулись от каменной громады, оставив широкую полосу на случай военных действий.) Поселок обнесен был высоким, крепким частоколом, на ночь ворота запирались на засов и охранялись двумя часовыми (еще двое несли караул на башне и тоже приглядывали сверху за поселком).

К великому огорчению Левой Руки, Хранитель не уделил поселку должного внимания. Не поинтересовался ни добротными бараками (сколоченными прочнее, чем иные лачуги ремесленников по другую сторону частокола), ни хижинами для самых ценных рабов, тех, кому разрешалось жить отдельно от «стада». На колодки и столб для бичевания Сокол лишь хмуро покосился, зябко повел лопатками под тонкой рубашкой – и заспешил к воротам.

Шайвигар обиделся. Ведь ему здесь было чем похвастать. Порядок – не хуже, чем у Харната в арсенале! Крутишься тут, бьешься, блюдешь казенное имущество, а начальство на твои старания плевать хотело. Идет себе с дарнигаром, про башни разговаривает…

А что о них говорить? Башни как башни. Четыре на северной стороне, четыре – на южной. А Харнат, негодяй, рад выслужиться: рассказывает, что самую восточную башню, ту, что возле поселка рабов, прозвали Ленивкой, потому что во время боя это самое безопасное место на стенах. Во-первых, с юга некому нападать, а во-вторых, ее защищает река Дикая – приток Бешеной…

Тут окончился частокол поселка рабов, и шайвигар вмешался в разговор:

– А вот эта башня так и называется – Южные ворота. Через нее мой господин вчера въехал в ожидавшую высокого гостя крепость…

– Помню, – кивнул Сокол, коротко взглянув на открывшийся перед ним внутренний дворик башни, на выбегающую из него дорогу, на край поворотного колеса, поднимавшего мост. У ворот откровенно скучали двое наемников. При виде начальства они подтянулись и теперь всем своим обликом выражали бдительность, дисциплинированность и верность воинскому долгу.

Шайвигар только-только начал объяснять, почему третья башня называется Купеческой (в ней разрешали складывать товары купцам, которые останавливались в крепости… были, были такие хорошие времена!), как вдруг со стороны шаутея донеслись возбужденные голоса.

Хранитель обернулся к стремительно приближавшейся девушке в зеленом шелковом платье. За ней поспешал высокий, тощий старик с изжелта-бледным лицом. Он что-то пытался говорить, но девушка не слушала его.

«Волчица опять пошла в атаку! – отметил про себя Орешек. – Лицо так и пылает… Сейчас будет меня убивать. Интересно, на этот раз за что?»

Арлина остановилась перед Хранителем и твердо взглянула ему в глаза. На спутников Сокола она не обратила ни малейшего внимания.

– Господин изволит осматривать крепость? – звонко поинтересовалась она. – Конечно, арсенал да казармы? До всяких житейских мелочей Хранитель снисходить не будет, у него помощники есть!..

– Какой взгляд! – восхитился Орешек. – К такому взгляду еще арбалет полагается – и чтоб стрела мне в лоб глядела!.. И кто ж это посмел разгневать мою невесту?

– Ты был в Доме Исцеления? – спросила девушка, яростно мотнув головой в сторону каменного дома под деревянной крышей, что стоял западнее шаутея. От резкого движения зеленая лента выскользнула из волос, освобожденная черная грива разлетелась по плечам.

– Да я вроде бы здоров?! – шутливо испугался Орешек.

– А в чем дело, светлая госпожа? – встревоженно возник перед Дочерью Клана шайвигар. – Дом Исцеления сейчас пуст, больных нет. У нас хороший лекарь, в помощь ему даны двое рабов, один из которых грамотен. В Доме всегда чистота и порядок…

Арлина соизволила заметить Левую Руку:

– А наверх ты когда-нибудь поднимался, почтенный Аджунес? На чердак, где хранятся целебные растения? Мешочки с сухими травами погрызены мышами, ценные лекарства превращены в труху и валяются под ногами! Сеновал какой-то!

Шайвигар быстро взглянул на Хранителя: как тот отнесется к вмешательству невесты в жизнь крепости? Не даст ли понять зарвавшейся девчонке, что ей следует удалиться к себе в покои и заняться вышиванием? У Аджунеса язык чесался разъяснить нахалке разницу между мужскими и женскими делами… но перед ним была Дочь Клана! Поэтому он скромно помалкивал, предоставив Хранителю самому разбираться со своей нареченной.

А Сокол, приподняв бровь, слушал яростную речь Арлины:

– Вы надписи на мешках почитайте! Не поленитесь, вскарабкайтесь наверх да почитайте! Эти травы собраны еще при жизни короля Бранлара! А свежие запасы не делаются! На дворе Звездопадный месяц, земляника отошла – не собраны ни ягоды, ни листья! Ландыш не собран, мать-и-мачеха, череда… почему никто не позаботился? А сейчас самая пора кипрей сушить, ведьмин лишайник, коровяк…

– Что-что? – ошарашенно переспросил Орешек.

– Ко-ро-вяк! – с убийственным презрением пропела Арлина. – Его еще лесным скипетром называют. И кто-нибудь о нем вспомнил?!

– Ну, зачем сердиться? – рассудительно сказал Хранитель. – Пошлем пару рабов, пусть скосят этой самый коровяк…

– Скосят?! – взвилась Арлина. – Да ты хоть что-нибудь понимаешь в травах? С него только цветки берут, да руками, да осторожно, да с утра, чтоб роса уже сошла, а солнце еще не пекло… да чтоб дождя не было, а если венчики дождем сбрызнет, то рвать уже нельзя! И в корзинку цветы, рядками, чтоб не смять… И так сушат, чтоб золотыми были, не бурыми…

Задохнувшись от волнения, девушка умолкла. Хранитель воспользовался паузой:

– Ну и зачем нужна вся эта возня?

– А вот начнет тебя зимой бить кашель – тогда узнаешь зачем, – зловеще пообещала Волчица.

– Вижу, моя госпожа хорошо разбирается в травах…

– Меня обучала Расвинна Добрая Сказка из Клана Волка, Ветвь Логова, – гордо отчеканила девушка. – Она была лучшей травницей Великого Грайана – и моей бабушкой!

– Ясно, – кивнул Хранитель и обернулся к желтолицему старику, который не решался вставить слово в разговор высокородных особ. – Ты – лекарь?

– Да, господин мой. Я – Зиннитин Стеклянная Чаша из Семейства Гайлок. Моим учителем был сам Фазар Далекий Берег! Двадцать шесть лет врачую я людей, из них девять лет – в этой крепости. И еще ни разу мне не давали понять, что я…

– Довольно! – прервал его Хранитель. – Слушай меня, Зиннитин! Отныне и впредь Арлина из Клана Волка имеет право отдавать приказы во всем, что касается лекарственных трав. Приказы эти должны выполняться всеми в крепости – от последнего раба до… – Хранитель резко обернулся к своим помощникам, – до Правой и Левой Руки!

Дарнигар попытался возразить, но был остановлен грозным взглядом Сокола. Глядя Харнату в лицо, Хранитель закончил:

– Даже если она прикажет вам обоим лично отправиться в лес собирать этот… как его… коровяк! И ведьмин лишайник! Все, хватит об этом!.. Светлая госпожа, мы увидимся за трапезой. А теперь пусть мне покажут скотный двор и четвертую южную башню!

«Отличная мысль, – думал Орешек, удаляясь в сопровождении своей свиты. – Для этой свирепой малышки нашлось дело, она будет реже ко мне приставать!.. А все-таки, забери меня Многоликая, приятно быть высокородным господином! Ты приказываешь – тебя слушаются!..»

* * *

Арлина смотрела вслед Соколу – смотрела так, словно видела его впервые.

Что-то произошло в мире, окружающем юную госпожу. Все вокруг словно сдвинулось, покачнулось и вновь замерло – но уже в ином, единственно правильном порядке. Арлине стало спокойно и хорошо: она поняла, зачем жила до этой минуты и в чем отныне смысл ее жизни.

Верная Иголочка, робко державшаяся поодаль, бочком приблизилась к хозяйке, подняла упавшую на землю зеленую ленту.

– Пойдем, ясная госпожа! Страх-то какой… Я боялась, что этот зверь убьет тебя.

Арлина непонимающе взглянула на служанку. Затем ее зеленые глаза возмущенно расширились.

– Зве-ерь?! – гневно переспросила она. – Чтоб я такого больше не слышала! Мало ли на человека напраслины наговорят, а ты, дуреха, рада повторять!..

### 20

В то утро Хранителю не удалось осмотреть скотный двор, с двух сторон углом примыкавший к западной башне. Он лишь успел узнать, что башню эту по вполне понятным причинам называют Вонючкой и что наемники очень не любят нести там караул. Как только Сокол получил эту ценную информацию, примчался слуга с известием, что уже накрыт стол и что в крепость явились двое Подгорных Охотников.

Хранитель оживился, велел звать Охотников к трапезе. Сразу засуетился, потерял интерес к скотному двору и огороду и поспешил к шаутею.

– Мальчишка! – бормотнул дарнигар ему вслед. И Аджунес согласно кивнул.

Но думали они в этот миг о разном. Левой Руке казалось мальчишеством прервать осмотр крепости, не убедившись в образцовом порядке на скотном дворе и не вознаградив похвалой неутомимого шайвигара. Харнат же имел в виду, что опытный Хранитель начал бы осмотр с казарм… впрочем, что взять с юнца! Разумеется, ему интереснее слушать рассказы Подгорных Охотников!

Дарнигар не признавался себе в том, что и сам с нетерпением ждет трапезы. Как, впрочем, и все обитатели шаутея. Появление Охотников было желанным развлечением для них.

За столами было полным-полно народу, из-за мисок торчали и детские мордашки. Не только ребята, но и взрослые не сводили любопытных глаз с дальнего, у самого входа, конца стола, где невозмутимо уплетали оленину гости.

О, эти двое знали себе цену! Не пригласи их Хранитель разделить трапезу, они не сели бы есть с прислугой. Пожалуй, и вовсе в крепости не задержались бы! А сейчас обрабатывали зубами куски жареного мяса, привычно снося назойливое внимание сотрапезников. Они просто не ожидали ничего иного. Даже в самом захудалом кабаке Подгорный Охотник не может мирно посидеть в одиночестве – обязательно кто-нибудь плюхнется рядом на скамью, закажет выпивку и начнет выспрашивать о Подгорном Мире.

Старшего из Охотников звали Эрвар Двойной Удар из Рода Тагиторш. Присутствующие не удивлялись тому, что Сын Рода стал Подгорным Охотником: это ремесло, как и ремесло наемника, было открыто для всех, кроме рабов.

Многих манило это прибыльное дело – и многих убивало. Не зря сказано: «Подгорный Охотник бывает или богатым, или мертвым».

Эрвар явно не относился ко второй категории. Он с удовольствием ел, с удовольствием пил и снисходительно поглядывал по сторонам, прекрасно понимая, что сотрапезники сгорают от нетерпения засыпать его вопросами (и давно бы засыпали, если бы не сдерживало их присутствие Хранителя).

Загорелый, белозубый, голубоглазый Охотник был одет богато и броско: алая рубаха, шитый золотом пояс с кистями, высокие сапоги из мягкой кожи, подколенные пряжки золотые, с рубинами. Поверх рубахи дерзко позвякивает ожерелье, вид которого свел бы с ума любого вора; на сильных запястьях – литые золотые браслеты. К поясу прицеплена связка мелких побрякушек – насколько мог рассмотреть со своего места Хранитель, тоже золотых. Мало кто из Подгорных Охотников имеет дом, поэтому они предпочитают носить все свое достояние на себе. Ни разбойников, ни воров они не боятся: о Подгорных Охотниках идет грозная слава.

Орешек вспомнил, как атаман Матерый поучал новичков: «Слушайте, сосунки, и запоминайте на всю жизнь! Можете, если повезет, ограбить торговца. Можете, если не повезет, ограбить Сына Клана. Можете, если совсем дураки, даже короля ограбить – беду потом разгребайте сами, шайку не впутывайте. Но никогда не тяните лапы к кошельку Подгорного Охотника!.. Были у нас в лесу два брата-близнеца, которым при рождении досталось на двоих столько мозгов, что и курице маловато было бы. Вздумали остановить на тропе Подгорного Охотника. Крепкие были парни, с дубинами… да он с ними не дрался, Охотник-то. Вынул какую-то стекляшку блестящую да в пальцах повертел… Ну-ка, спросите меня: где теперь эта парочка придурков? Отвечу: в Ваасмире, у Западных ворот. Милостыню просят, ослепли оба…»

И среди аршмирских воров ходили разговоры: прихватишь, мол, у Подгорного Охотника побрякушку какую, а потом у тебя рука от пальцев до локтя почернеет и высохнет…

Некоторые трезвые головы, правда, считали, что эти жутковатые слухи распускают сами Охотники. Но проверять на своей шкуре, что здесь правда, а что – сказки, не хотели даже самые недоверчивые.

Еще слышал Орешек, что Подгорные Охотники, уходя на свою опасную работу, снимают все это великолепие, надевают простые холщовые штаны и рубахи, а роскошные одеяния и дорогие украшения прячут в первое попавшееся дупло, а то и просто камнями заваливают. А сверху кладут крест-накрест две лучинки. Все, этого достаточно. Пастух, разбойник или сбившийся с дороги путник, обнаружив «клад», не посмеет даже прикоснуться к своей находке…

Хранитель перевел взгляд на второго Охотника. В парнишке виден новичок. Одежда на нем попроще, из украшений – лишь золотой браслет на левой руке… а главное, не так привык к всеобщему вниманию. Старается держаться независимо, но, похоже, просто подражает старшему другу. А как смутился парнишка, когда они с Эрваром представлялись Хранителю! Имя свое – Керумик Сломанная Подкова – он еще сумел произнести четко, а вот как называлось его Семейство – не разобрал никто… Позже, правда, паренек осмелел, но и сейчас его мальчишескую развязность нельзя сравнить с беспечно-непринужденными манерами Эрвара.

С аппетитом уплетая жареные грибы, Хранитель краем глаза наблюдал за присутствующими. Присутствующие маялись. Их сжигало любопытство, но никто не смел начать разговор прежде Сокола. Жены сотников то краснели, то бледнели, их мужья перебрасывались короткими взглядами, дарнигар отодвинул миску и свирепо уставился перед собой. Лишь шайвигар с приятным выражением лица смаковал куриное крылышко. Этот человек обладал терпением кота у мышиной норки.

Орешек чуть повернул голову, чтобы лучше видеть лицо Арлины, сидящей по правую руку от него. Девушка покусывала губу и вертела в длинных тонких пальцах нож, которым только что резала мясо.

Что ж, забава затянулась. Хватит мучить людей. Сейчас он доест свои грибы и…

И тут Арлина, швырнув нож на стол, провела кончиками пальцев по броши-волчице и заговорила с веселым вызовом:

– Для всех нас честь и удовольствие видеть за столом отважных Охотников. Мы с радостью услышим ваши рассказы о чудесах Подгорного Мира. О себе скажу, что меня больше всего интересуют лекарственные травы, что встречаются лишь за Порогом Миров.

Говоря это, она смотрела не на гостей, а прямо в лицо опешившему Хранителю. Смотрела дерзко и неустрашимо.

За столом взметнулся шепоток – и замер, умер. Даже шайвигар не двигался, держа у засаленных губ куриную косточку.

Ну и что ему, Орешку, делать с бессовестной девчонкой? Право начать застольную беседу принадлежит главному из пирующих. В данном случае – Хранителю! И что же мы видим? Мы видим грубейшее нарушение всех правил и порядков! Нахалку надо поставить на место!.. Пра-авильно, а как?

Орешек никогда не был в подобной ситуации.

Все ждали от растерявшегося Сокола каких-то действий. Неловкое молчание расползалось, как грязное пятно на скатерти.

И тут вновь заговорила девушка. Она старалась казаться невозмутимой, но звенящие нотки в голосе выдавали волнение.

– Утром мой господин сделал мне драгоценный подарок: повелел, чтобы все в крепости подчинялись моим приказам, если речь идет о лекарственных травах. Конечно, мне не терпится воспользоваться своим новым правом. Но если подчиняться должны все… то и гости крепости… и даже сам Хранитель…

Голос девушки сорвался, но в зеленых глазах сияло отчаянное озорство, как у маленькой девочки, которая на глазах у строгой матери тянет со стола пирожок.

Орешек подался вперед и расхохотался. Навалившись грудью на край столешницы, он звонко, по-мальчишески смеялся, и вслед за ним все застолье разразилось облегченным смехом. Кудахтали жены сотников, раскатисто хохотал, запрокинув голову, Харнат, рассыпал льстивые смешки шайвигар…

Арлина опустила глаза и улыбнулась чуть виновато, но радостно. Она затеяла эту проказу, чтобы еще раз убедиться в том, что ее жених – самый лучший, самый замечательный человек на свете. Ведь за такую дерзость не то что грозный Каррао, но даже воспитавший ее спокойный, мягкий дядя влепил бы нарушительнице этикета затрещину.

А этот человек с ужасной репутацией – смеется!

Что ж, все ясно. Молва жестоко и несправедливо оболгала Ралиджа. Но она, невеста, которая скоро станет женой, поможет ему забыть о злоязычных людях, создавших ему черную славу…

Арлина не сразу заметила, что Эрвар покинул свое место в дальнем конце пиршественного зала и теперь стоит перед ней, разделяет их только стол.

– Высокородной госпоже угодно поговорить о лекарственных растениях Подгорного Мира, – заговорил он весьма учтиво, хотя в глазах подрагивали веселые огоньки (он оценил и одобрил дерзкую выходку юной Волчицы). – Доводилось ли ей слышать о «соломенной змейке»?

– Да, – оживилась Арлина, – мне рассказывали, но ни разу я не видела… Ой!

Она вскрикнула от неожиданности, потому что Эрвар жестом фокусника извлек откуда-то широкую, плотную цепочку из золотистой соломы и растянул перед девушкой:

– Это для высокородной госпожи, для прекрасной Волчицы, для владычицы крепости Найлигрим…

– Но… я… – смутилась Арлина. – Это, наверное, очень дорогая вещь…

Она беспомощно оглянулась на жениха.

Орешек, с недоумением наблюдавший за этой сценой, хотел вмешаться и сказать, что ни одна вещь не может быть слишком дорогой для девушки из Клана Волка, которая готовится войти в Клан Сокола, и хотя он не понимает, какой прок от соломенной плетенки, но пусть ему только скажут, сколько она стоит…

Однако Эрвар опередил Хранителя:

– Ни одна вещь не может быть слишком дорогой для девушки из Клана Волка, которая готовится войти в Клан Сокола, – сказал он, дословно перехватив реплику Ралиджа. – Но кто говорит о деньгах? Я буду счастлив подарить цепочку ясной госпоже, если ее жених позволит мне самому надеть на прекрасную ручку Дочери Клана то, что я добыл с риском для жизни.

Орешек неохотно кивнул. Все Подгорные Охотники держали себя так, точно были истинными владыками Великого Грайана. Говорят, такими дерзкими делал их Подгорный Мир. С этим принято было мириться всегда и всюду – по слухам, даже в королевском дворце.

Поймав взглядом кивок жениха, Арлина просияла, подобрала широкий рукав платья и величественно протянула над столом тонкую загорелую ручку. Эрвар, подавшись вперед, обвил плетенкой запястье девушки и ловко, несколькими движениями пальцев, соединил концы цепочки. Теперь на руке Волчицы оказался соломенный браслет, издали похожий на золотой.

– Благодарю Подгорного Охотника за редкий и ценный подарок, – тоном королевы произнесла девушка.

– Благодарю и я, – чуть раздраженно откликнулся Хранитель. – Но был бы еще больше благодарен, если бы кто-нибудь потрудился объяснить, с каких это пор солома стала так высоко цениться?

Эрвар с улыбкой поклонился Соколу.

– Вероятно, госпожа оценила тонкую работу. Я сам сплел эту цепочку и, видят Безликие, очень старался… – Эрвар уловил растущее недовольство господина и продолжил серьезнее и учтивее: – Цепочка на несколько месяцев убережет госпожу от любой болезни, даже раны будут заживать быстрее, хотя, конечно, упаси нас Безликие проверить это. Я недавно вымочил солому в соке подлунников – есть в Подгорном Мире такие цветы. Высокие, человеку до плеча… – Охотник теперь обращался к Арлине, вспомнив про ее интерес к лекарственным растениям. – Стебли толстые, мясистые, венчики белые, плотные, как чаши, лепесток к лепестку туго ложится. А внутри всегда влага – сок, стало быть. Он-то и дорог – но только в живом цветке, во флягу не соберешь…

Не прерывая рассказа, Эрвар медленно пошел вдоль стола к своему месту. Теперь его слова были обращены ко всем присутствующим. Он держался, как опытный актер, знающий, что публика его любит и ценит.

– Цветы днем закрыты, раскрываются под лунным светом. Потому и название им такое дано. Я положил цепочку в цветок на рассвете, когда он готов был сомкнуть лепестки в твердый шар, а достал вечером…

– Лунный свет? – пискнула одна из сотничьих жен (Орешек так и не запомнил, кого из этих куриц как зовут). – Но откуда в Подгорном Мире лунный свет? Как он под землю-то попадает?

Эрвар снисходительно улыбнулся:

– Это общее заблуждение, почтенная. Все считают Подгорный Мир глубокой пещерой, где царит вечный мрак… Нет, там есть и небо, и солнце, и ветер. В погожие дни эти края выглядят весьма привлекательно. А что до луны, то их там даже две… Да, две! – возвысил голос Охотник, перекрывая недоверчивый ропот. – Одна почти как наша, только побольше и вроде как к земле поближе. А вторая – маленькая, красная, от нее и света почти нет. Она появляется в небе чуть позже большой, но движется быстрее, обгоняет свою подружку и первой прячется за горизонт. А солнце там похоже на наше…

– Почему же этот мир называется Подгорным? – полюбопытствовал шайвигар.

– Пороги Миров – их еще называют Вратами – находятся чаще всего в горах: пещеры, расселины, жерла потухших вулканов… Но это не обязательно: я знаю один на берегу моря, в подводном гроте. Есть, говорят, и в Недобром лесу, но я там не бывал. Мне ведомы семь Порогов, одному моему приятелю – десять…

– Правда ли, что между мирами – ворота из чистого золота? – не удержался Орешек, вспомнив слышанные в детстве сказки.

– Увы, нет, господин мой! – развел руками Эрвар. – А жаль. Тогда нашему брату Охотнику далеко ходить бы не пришлось. Нам бы и ворот хватило…

Керумик хихикнул, подлизывая стекающий по запястью жир.

– Самое подлое в этих Порогах, – помрачнев, продолжал Охотник, – то, что они редко выводят на одно и то же место. Взять хоть дверь из этого зала. – Эрвар покосился через плечо, словно проверяя, на месте ли упомянутый предмет. – Это славная, честная дверь. Когда ни открой – на дворе очутишься. А какая-нибудь сквозная пещера, которую находишь по воле Безликих и скрываешь, как душу свою, от других Охотников, сегодня приведет тебя в болото, завтра – на карниз над пропастью, послезавтра – в заросли крапивняка… кусты такие, жгут хуже кипятка, на всю жизнь следы остаются.

– Хорошо еще – далеко не раскидывает, – азартно вмешался Керумик, – можно сообразить, где находишься. Там скалы везде, да чудные, будто их нарочно кто вырезал… на зверей похожи, на птиц, на людей. Даже посреди болота скалы понатыканы. А в одной скале есть трещина – узкая, глубокая… Она ведет в Бездну, туда можно спуститься, я пробовал…

Все умолкли, неловко переглядываясь и не зная, как реагировать на столь явную нелепость. И тут сквозь смущенное похмыкивание и фырканье прорвался простодушно-недоуменный голос одного из сотников:

– А на кой туда лезть было раньше времени, в Бездну-то? Что ты там забыл?

Дружный хохот взлетел под потолок трапезной, отразился в каменных сводах и эхом рухнул вниз.

– Ах, – картинно огорчился Эрвар, – неужели и я когда-то таким дураком был?!

Керумик уткнулся в недоеденный кусок оленины.

Эрвар подхватил разговор умело и гладко, как искусная пряха соединяет оборванные концы нити:

– Воистину скалы Подгорного Мира хранят много тайн – чаще всего недобрых. Взять хотя бы место, где мы с Керумиком нашли подлунники. Не очень высокий – в три человеческих роста – утес с плоской вершиной и отвесными склонами. Склоны эти пористые, легко поддаются ножу. Если с небольшого расстояния выстрелить в утес из арбалета, стрела наполовину уйдет в склон. Так и взбираемся наверх: всаживаем несколько стрел, получается лестница… Но самое интересное, что лестница там уже есть. Прекрасные, глубокие ступеньки, аккуратно выдолбленные в крутом откосе. Только никто ею не пользуется. Нельзя по этой лестнице подняться наверх. Человек доходит до середины, превращается в облачко тумана и рассеивается по ветру. Мой учитель так потерял напарника.

– Вранье небось… – ошеломленно протянул дарнигар.

– Может, и вранье, – охотно откликнулся Эрвар. – Но на себе я это проверять не стану, и Керумику не позволю… И на Черный Кряж не сунусь… – Охотник внезапно посерьезнел, голос его дрогнул. – Во всяком случае, еще не скоро…

– Что это за Черный Кряж? – поинтересовался Аджунес.

– Там мало кто бывал, – сдержанно, без улыбки ответил Эрвар. – Невысокий горный хребет… издали кажется, что он вырезан из плотной черной ткани и натянут на горизонт. Когда наступает ночь, он весь усыпан огненными точками. Там пещеры, много пещер, и те, кто в них живет, разводят костры…

– А кто в них живет? – замирая от сладкого страха, спросила одна из сотничьих жен.

Эрвар печально взглянул на женщину.

– Там живут такие, как я, – мягко ответил он. – Когда-нибудь и я окончу там свои дни.

Он обвел взглядом сидящих за столом.

– Мое ремесло считается самым опасным на свете, но почему? Разве воин и зверолов не рискуют своими жизнями? Разве моряк, сражающийся со штормом, не ближе к Бездне, чем мы с Керумиком? Нет, смерть – это не самое страшное…

Эрвар опустил голову. Никто не посмел встрять с вопросом.

– В Подгорном Мире много ловушек, но самая страшная ловушка – это он сам, – медленно продолжал Охотник. – Благосклонны боги к тому, кто, сходив туда два-три раза и оставшись в живых, сумеют остановиться, продать добычу и заняться чем-нибудь другим. Завести трактир, лавку или, скажем, мастерскую… Говорят, такие счастливчики бывали, хотя сам я не встречал ни одного. Мне ли не знать, какой ласковой пиявкой присасывается к человеку Подгорный Мир, если сразу не убьет. Ни женщины, ни игра, ни вино не заглушат в ушах его проклятый беззвучный призыв. И однажды понимаешь, что край, где ты родился и рос, чужой для тебя, начинаешь им тяготиться, все чаще уходишь за Порог, возвращаясь лишь для того, чтобы сбыть добычу… хотя деньги тебе уже не нужны, нет от них ни радости, ни пользы, а Подгорный Мир понемногу делает свое дело: изменяет тебя так, что в конце концов перестаешь быть человеком… и сам знаешь, что среди людей тебе уже не место… и навсегда уходишь туда, в пещеры Черного Кряжа. Так ушел когда-то мой учитель, так уйду и я. И если мы с ним там встретимся, один из нас убьет другого… даже если мы сумеем друг друга узнать…

И закончил словами негромкими и страшными:

– Знаю, некому будет сложить для меня погребальный костер… но, наверное, это уже и не понадобится той новой, изменившейся душе.

Эрвар замолчал, горькая складка легла у его губ. Напряженная тишина свела над столом широкие рукава своей мантии. Потерянно молчали люди, с детства твердо знающие, что высшая ценность во всех мирах есть человеческая душа. Керумик сидел бледный и серьезный, устремив перед собой суровый, упрямый взгляд.

И тут заквохтала одна из сотничих:

– Значит, Подгорные Людоеды – это бывшие Охотники?

Нелепый вопрос разрушил строгое очарование этого мгновения. Эрвар оскорбленно вскинул голову и с трудом удержался от резкости.

– Что ты, что ты, почтенная, храни тебя Безликие! – воскликнул он с преувеличенной любезностью, которая была хуже пощечины. – Людоеды – это дикое племя, которое испокон веков живет в Подгорном Мире!

И, подчеркнуто отвернувшись от дурехи, объяснил Хранителю:

– Подгорный Мир меняет душу людей, а внешность – далеко не всегда. А что до Людоедов, так был у меня приятель, который нарочно за ними следил: хотел узнать о них побольше, сдружиться и наладить меновую торговлю. Но отступился, когда узнал, что в неудачные для охоты месяцы матери съедают своих детенышей. Понял мой дружок, что мы с Людоедами очень разные и дела с ними вести не стоит. Впрочем, его потом все равно сожрали, того приятеля.

– Я вчера убил Людоеда, – не удержался Орешек. Сказал он это небрежно, словно Людоедов убивал по две-три морды в месяц, а этот попался особо крупный, только потому о нем и стоит рассказывать…

Эрвар тут же забыл о слушателях, напрягся, взгляд сделался цепким:

– Умоляю высокородного господина удостоить нас рассказом! Где? Когда? Как?..

И высокородный господин удостоил его рассказом, еще как удостоил! Ни один актер аршмирского театра не уступал Охотникам в умении держать публику в трепете и восторге. Слушатели оцепенели, задыхаясь под властью его чар. Даже слуги, которые собирались заменить опустевшие кувшины на полные, застыли в дверях с разинутыми ртами.

Эрвар подался вперед, серьезный и сосредоточенный. Когда Хранитель замолчал, Охотник выразительно переглянулся с напарником.

– Мой господин говорит, что это было на рассвете?

– Небо только начало светлеть.

– Все сходится. Я знаю даже, какими Вратами воспользовались эти гады. Ах, паршиво, до чего паршиво! – Эрвар замотал головой, словно у него болели зубы.

– Конечно, паршиво! – лопаясь от преданности, встрял шайвигар. – Я бы даже сказал – чудовищно! Наш Хранитель мог погибнуть ужасной смертью!

– Ох, да это бы еще ладно… – думая о своем, махнул рукой Охотник, но тут же спохватился: – Да простят мою невежливость высокородный господин, светлая госпожа и все почтенное собрание! Я задумался о том, что этот случай, каким бы страшным он ни был, – лишь звено кровавой цепочки, что сплелась за последние полтора года.

– Таких случаев было много? – заинтересовался Орешек.

– Если говорить только о здешних краях… Гибель семьи пасечника на Вересковом склоне. Уничтожение небольшого отряда наемников – шестеро парней шли в крепость Нургрим. Два пропавших купеческих каравана с неплохой охраной… ну, тут могли поработать и разбойники.

– Нет, – вмешался дарнигар. – Разбойники сами из наших краев на юг подались. Никто ж не считал, сколько их брата без вести пропало.

– Это так, – кивнул Эрвар. – Могу продолжить. Истребление деревеньки на берегу Моря Туманов – недавно, в конце Первотравного месяца. Рыбаки ушли на промысел, оставив в деревне женщин и детей, а когда вернулись… Ладно, дальше. Еще один свежий случай, и месяца не прошло. Трое странствующих актеров шли из Анмира в Ваасмир. Уцелела одна женщина – догадалась залезть на дерево. Клянется, что ее товарищей прикончили Бродячие Кусты.

– Бродячие Кусты? – удивился дарнигар. – Это еще что за пакость? Такого в наших краях сроду не водилось.

– Это было выше по течению Бешеной, почти у самого Анмира. Женщина, между прочим, тоже о Бродячих Кустах прежде не слышала, но описывает их точно… ну, настолько точно, насколько можно ожидать от насмерть перепуганной бабы…

– Мельница еще, – подсказал Керумик. – На Кукушачьей речке.

– Да, верно. Мельник, двое подручных и трое приехавших с зерном крестьян… На силуранской стороне то же самое… – Эрвар виновато взглянул на дарнигара и хмыкнул. – Нам приходится шастать здесь и там: Врата не признают границ и королевских раздоров.

Харнат снисходительно кивнул. Он был человеком опытным и давно отучился видеть лазутчика в каждом человеке, часто бывающем на территории Силурана.

– Мы с Керумиком в этом году сквозь Врата больше не сунемся, – продолжал Эрвар. – Проходишь Порог – и сразу чувствуешь… – Охотник впервые запнулся, подбирая слова, – шкурой чувствуешь перемену… недобрую перемену… словно Подгорный Мир перекосился, накренился и готов выплеснуться людям на головы. Жаль, сейчас самая пора для охоты, но раз такое творится…

Он осекся, оглядел встревоженные лица сотрапезников, ухмыльнулся и ударил по столу ладонью:

– Будем отдыхать да товар сбывать! Эй, воины! Есть восемь игл Ежей-Визгунов! Уступлю по серебряной монете за иглу, чтоб до столицы не тащить!

Заинтересованное шушуканье сотников перекрыл рев дарнигара:

– Я беру! Все восемь!

Сотники сдержанно захихикали, но умолкли под свирепым взглядом Харната.

– А что за иглы-то? – поинтересовался Хранитель.

Харнат испугался, не оскорбил ли он своей несдержанностью высокородного господина, но Орешек махнул рукой. Дарнигар приободрился и объяснил, что из игл делают наконечники для стрел, тонких и легких, как на мелкую дичь. Такая стрела, чуть царапнув противника, надолго его парализует, очень удобно брать пленных и снимать часовых. Но главная ценность игл в другом. Сжечь иглу, пепел смешать с вином и выпить – на два-три звона станешь другим человеком. Быстрее соображаешь, быстрее двигаешься, силища прибавляется неимоверная. Перед боем – отличное дело.

– Правда, – добавил дарнигар, смущенно почесывая рыжую бороду, – после приходится спать почти сутки, так что «ведьмин пепел» – штука опасная. Я по молодости свалял дурака, перед первым своим боем хватил такого винца. Ну, чувствовал себя – словами не объяснишь… – Харнат сладко зажмурился и причмокнул, словно вспоминая любовное свидание. – Хоть под команду к Первому Королю меня ставь! Отбивали мы тогда у силуранцев Вайастур, Высокую Крепость, да не отбили. К противнику подошли свежие силы, смяли нас и обратили в бегство. Надо ноги уносить, а меня сон одолел. Так в придорожной канаве я дрыхнуть и устроился. Через меня наступающая силуранская армия перекатывается, а я свернулся, как ежик, да и сплю себе. Хорошо, за убитого меня приняли. А то бы клеймо на спину – и это самое… в пользу казны… Говорю же – совсем молодой был, не успел скопить деньжат, чтобы в случае плена откупиться.

Сотники с уважением смотрели на бывалого вояку. Шайвигар ревниво морщился, но не решался встрять с насмешливой репликой.

– Так что «ведьмин пепел», – Харнат грозно взглянул на сотников, – не для молодых. Им и своей силы должно хватать. Поживете с мое, тогда…

Он смешался, крякнул и замолчал.

– Иглы за почтенным дарнигаром, – приветливо отозвался Эрвар. – А теперь пусть дамы взглянут на эти шкурки. В каких лесах их можно добыть, а?

Сотничихи чуть не затоптали друг дружку, рванувшись к мешку. Арлина из приличия помедлила, но любопытство взяло верх. Девушка бросила виноватый взгляд на жениха и тоже направилась в тот конец зала, где Керумик раскладывал на столе невиданные меха всех оттенков зеленого цвета – от яркого, как молодая листва, до зеленовато-бурого.

Ребятишки суетились вокруг сгрудившихся у стола женщин, залезали с ногами на скамью, чтобы хоть что-то увидеть.

– Когда вырасту, – хмуро и завистливо сказал восьмилетний искатель приключений, – стану Подгорным Охотником. Вот уж у кого жизнь так жизнь!

Заботливая мамаша оторвалась от созерцания дивных мехов, чтобы крепкой затрещиной разъяснить юному герою всю пагубность его заблуждения…

* * *

А за порогом шаутея прислуга уже пустила из уст в уста рассказ о древних тайнах Храма Крови и о битве безоружного Сокола с Подгорным Людоедом.

Так – из шепотков и недоверчивых пересудов – рождалась на свет первая легенда о Хранителе Найлигрима.

### 21

После трапезы Хранитель посетил казармы (хотя шайвигар и сделал попытку увлечь его на скотный двор).

Харнат нервничал, суетился, как девушка перед смотринами, и во всем, на что падал взгляд, находил жуткие, непростительные недостатки, за которые его, конечно же, разжалуют в сотники.

В каждом из просторных каменных бараков его поджидали новые ужасные сюрпризы. На полу не настелена свежая солома, старая валяется! Солдаты недостаточно быстро вскакивают, приветствуя Сокола! На деревянных, в два яруса, нарах разбросано всякое тряпье и даже… о боги, даже щит с оторванным ремнем! Какой-то недотепа повредил его на учениях и взял в казарму, чтобы втихаря починить… Узнать, узнать имя недотепы и устроить ему веселую, разнообразную жизнь!

Похолодев от ужаса, дарнигар встал так, чтобы загородить злополучный щит, и наступил при этом на лапу вылезшей из-под нар собачонке Мародерке, любимице гарнизона. Проклятая шавка завизжала… еще не легче! Харнат лихорадочно вспоминал, разрешается ли держать в казармах животных, а если не разрешается, то какое наказание грозит за это Правой Руке… А запах-то, запах! Как Сокол эту вонь выдерживает?.. Но как же тут в конце концов проветривать, если окошки маленькие и под самой крышей?..

Хранитель, как ни странно, держался благодушно, обиженную Мародерку соизволил почесать за ухом, не заводил разговора о том, что крепости нужен другой дарнигар, и даже от запаха не морщился…

Харнат не подозревал, что Орешку казармы показались даже уютными. Он помнил бараки для грузчиков в аршмирском порту – тоже каменные, с маленькими окошками… но на этом сходство и заканчивалось. Орешек не мог забыть прохудившуюся крышу; заросшие грязью и копотью стены, по которым ползали гигантские мокрицы; трухлявые, разваливающиеся нары; устойчивый, густой смрад немытых тел и блевотины.

А здесь… Каждая казарма словно хотела доказать своим видом, что она не ночлежка, а дом – пусть без женских голосов и детского смеха. Чистота, порядок, соломка везде постелена, дышать вполне можно. Видно, правду говорил Харнат, что каждый солдат хотя бы два раза в месяц моется в бане.

Шайвигар упорно крутился возле начальства, стараясь не упустить ни одного промаха Правой Руки. Он был напряжен, как кошка, которая ловит в ручье рыбу. Вот – увидел, вскинулся, наябедничал:

– Белый день, а солдаты факел жгут!

– Да ладно, – мирно отозвался Орешек. – Ребята в «радугу» играют, а света маловато. Не разорится крепость с этого факела. Лишь бы пожара не устроили.

– Слыхали? – рявкнул Харнат на застывших наемников. – Чтоб мне пожара не было!

И поспешил вслед за Соколом, сам не веря, что так легко отделался.

– Да, – вздохнул один из солдат. – А мы-то собирались все тут спалить…

– Кончай! – одернул его приятель. – Не поставили тебя с шестом – и скажи спасибо… Хороший у нас Хранитель, не цепляется, как репейник.

– А как мечом орудует, вы утром видели? – восторженно подхватил третий наемник…

А Хранитель, о котором сейчас по-доброму говорили в казарме, подходил уже к последнему, девятому бараку.

– Это женский, – пояснил дарнигар. – Там наемницы живут, их семнадцать.

Хранитель остановился:

– Погоди, почтенный Харнат, не сходится… На сколько человек рассчитан барак?

– На три десятка.

– Тесноты я там не заметил…

– Какая теснота! Там человек по двадцать пять живет.

– В этом – семнадцать. А бараков – девять. Никак три сотни солдат не наберется, если подсчитать.

Харнат напряженно думал. В устном счете почтенный дарнигар явно не мог блеснуть мастерством.

– А! – сообразил он наконец. – Так ведь не все живут в бараках! Многие семьями обзавелись, дома поставили… Это вроде не запрещено? – добавил он встревоженно.

– Не запрещено, – авторитетно подтвердил Орешек, который не имел ни малейшего представления о правилах проживания солдат в крепости. – Сколько всего воинов в гарнизоне?

– Двести девяносто шесть, – молниеносно ответил дарнигар.

В женском бараке все было так же, как и в мужских, но Орешку показалось, что здесь чище и прибраннее, – может быть, потому, что мужчина бессознательно ожидает от женщины тепла, уюта и чистоты, даже если эта женщина таскает на поясе тяжелый меч и с утра до вечера упражняется на плацу в стрельбе из арбалета…

Барак был пуст: наемницы были в бане. Лишь одна крепкая, плечистая, как мужик, деваха со схваченными в узел черными волосами сидела на нарах и ставила заплату на холщовую рубаху. Заметив вошедших, она отшвырнула шитье, вскочила, вытянулась, замерла. Даже при тусклом свете, падавшем из оконца, видно было, что под левым глазом девахи лиловеет громадный свежий синяк.

– Ферчиза Лесная Яблоня, – сердито буркнул дарнигар. – Из Семейства Тагипаш… Не рискуешь на улицу нос высунуть, а? С такой-то распрекрасной физиономией…

Девица молчала, упрямо глядя перед собой.

– Уж конечно, это ты с лестницы брякнулась? – насмешливо продолжал Харнат.

– С лестницы, мой господин! – твердо и дерзко ответила девушка.

– Ну-ну… Впредь поосторожнее на ступеньках, они у нас крутые… – внушительно произнес Харнат.

Выйдя из барака, Орешек фыркнул:

– Любопытно, кто эту малютку так разрисовал?

– Они думают, я не знаю! – усмехнулся дарнигар. – Они думают, старый пень Харнат не видит, что творится от него за три шага! А Харнат, между прочим, на драконий скок все замечает…

Он осекся, вспомнив, что говорит с Хранителем.

– И что же видит старый пень Харнат? – поторопил Сокол. – На драконий скок, а?

Дарнигар молчал, все сильнее багровея. Но делать было нечего: Хранитель ждал продолжения. Он вроде не сердился, хотя одна Хозяйка Зла знает, каким в следующий миг будет настроение высокородного господина…

– Эта корова бестолковая, Ферчиза, – неохотно начал дарнигар, – несла вчера караул в Купеческой башне. В паре с наемником из третьей сотни. Ну, они и того… – Харнат замялся, подбирая слова, чтобы не оскорбить благородный слух Сына Клана. – Отвлеклись от караульной службы. Безобразие, конечно, у нас такое редко бывает! – добавил он поспешно. – А тут пришла их сменять Аранша… может быть, господин помнит… сегодня утром…

Тут дарнигар окончательно смешался и замолчал.

– Поединок Мастерства под самым окном Хранителя, – услужливо подсказал шайвигар.

Орешек с удовольствием припомнил веснушчатую стриженую девушку, которая красиво уходила от атаки своего тяжеловесного противника.

– Отлично сражается! Молодец! – похвалил он искренне.

– Наемницы, – веско сказал дарнигар, – они, конечно, не барышни на выданье. Живут с кем хотят и когда хотят. Но они не потаскухи. У них есть гордость, есть свои понятия о чести, свои неписаные правила. И первое из них: служба – превыше всего. Они казарму с публичным домом не путают. А если какая подзабудет, чем наемница от шлюхи отличается, так ей товарки сами разъяснят, без начальства.

Орешек усмехнулся, вспомнив радужный синяк.

– Похоже, у Аранши рука тяжелая?

– И рука тяжелая, и характер твердый, – потеплел голос Харната. – У нас ее прозвали «Аранша-атаманша». Жаль, не мужчина, а то быть бы ей десятником.

Орешку стало обидно за сероглазую фехтовальщицу.

– А разве, – поинтересовался он, – уже вышел королевский указ, что женщин нельзя назначать десятниками?

– Нет… но… – растерялся дарнигар.

– Что – «но»? – возвысил голос Орешек. – Вчера один бывалый воин сказал: «Пристало ли Сыну Семейства приказывать Сыновьям Рода?» – Орешек точно скопировал интонацию дарнигара. – А теперь будем гадать, пристало ли женщине мужчинами командовать? Драться наравне с мужчинами ей можно! Умирать бок о бок с мужчинами ей можно! А продвинуться дальше рядового наемника – ну никак нельзя! Иначе землетрясение произойдет, небо на землю рухнет, Великий Грайан опять на мелкие королевства развалится!..

Потрясенный Харнат понимал одно: он все-таки умудрился прогневать начальство.

– Да завтра же… нет, сегодня… клянусь богами… в десятники…

– Ладно, – бросил Хранитель, остывая. – Теперь – на плац. Посмотрим, как здешние вояки с оружием ладят.

Он и сам не понимал, почему разбушевался. А может, он потому и о тренировках заговорил, что захотел снова увидеть стриженую наемницу?.. Впрочем, не увидит. Они сейчас в бане, все шестнадцать…

От будоражащих мыслей о шестнадцати молодых женщинах в клубах пара и брызгах воды Орешка отвлекли хохот и отчаянная брань. Из толпы наемников, забывших о тренировках, начальстве и вообще обо всем на свете, доносились свирепые ругательства в адрес некоего Тайхо: поголовное перечисление неприятной родни упомянутого Тайхо, а также пожелания ему заживо лечь на костер и навеки сгинуть в Бездне.

Орешек заинтересовался, шайвигар насторожился, а Харнат побелел от предчувствия очередной неприятности.

На краю вымощенного булыжником плаца была расчищена неглубокая квадратная яма, дно которой покрывал слой рыжей глины. На краю ямы стояла бадейка с мутной водой – смачивать глину. Это была «лужайка для танцев» – самое мерзкое, по мнению Орешка, место тренировок. На скользкой глине и стоять-то было непросто, а уж фехтовать… Зато «лужайка» великолепно развивала чувство равновесия.

Сейчас там копошилось, пытаясь встать, нечто, отдаленно напоминающее человека. С головы до ног оно было перемазано глиной, даже лицо было заляпано рыжими пятнами. Поминая нечисть, нежить, Хозяйку Зла и все того же Тайхо, бедняга с трудом поднимался на ноги и вновь растягивался к полному восторгу присутствующих. Он был похож на Глиняного Человека из сказки – чудовище, которое ходит по домам и ворует непослушных малышей.

«Новичок, – определил Орешек. – Неуклюжий-то какой!»

– Я этого Тайхо!.. – вопил Глиняный Человек. – Я ему уши по самые плечи оттяпаю! Я ему ноги повыдергиваю вместе с копытами! Я его по бревнышку раскатаю! Я его…

– Заткнись! – холодно приказал дарнигар. – Никого ты и пальцем не тронешь.

Заслышав голос начальства, Глиняный Человек сделал отчаянное усилие и поднялся во весь рост. Он даже попытался протереть грязными руками лицо, отчего приобрел еще более причудливый вид.

– Выбирайся из ямы, – презрительно сказал Харнат, – и ступай в баню… ах да, сегодня там женщины… Ну, пусть кто-нибудь выльет на тебя пару ведер воды.

Отвернувшись от уничтоженного бедняги, Харнат свирепо рявкнул:

– Где Тайхо?!

По толпе прошел говорок, солдаты расступились – и перед дарнигаром оказался крепкий, круглолицый мальчишка лет десяти-одиннадцати. На нем были мягкие сапожки, ладная курточка, холщовые прочные штаны – все чистое, аккуратное, хорошо пригнанное. Взгляд Орешка с удивлением остановился на зелено-красной перевязи наемника, красовавшейся на груди мальчика.

– Что здесь происходит? – грозно вопросил Харнат. – Что за балаган ты устроил? Зачем этого придурка в яму спихнул?

Мальчишка ничуть не смутился.

– Это я его учу, – объяснил он и сплюнул с великолепным презрением. – Стоять и то не умеет! Де-ре-евня!

Это был тон бывалого солдата, прошедшего все мыслимые и немыслимые невзгоды и передряги.

– Вей-о! – не выдержал Орешек. – До чего же здесь наемники грозные!

Харнат тревожно оглянулся на Сокола. А паренек и тут не оробел – подтянулся и шагнул вперед.

– Тайхо Радостный Оклик! – звонко представился он. – Из Семейства Чинваш! Вторая сотня, шестой десяток!

В больших серых глазах плясали смешинки, губы прилагали героические усилия, чтобы не растянуться до ушей. Это было лицо ребенка, которого ни разу в жизни никто не бил.

Харнат решительно встал между мальчишкой и Ралиджем:

– Пусть мой господин не гневается! Отец этого мальчика, Джайхо Грозный Оклик, был десятником во второй сотне и погиб от подлой разбойничьей стрелы в спину, а мать умерла еще раньше. Да, мы не имели права оставлять малыша в гарнизоне, но… куда ж его… на дорогу вышвырнуть, чтоб милостыню просил?..

Голос его осекся.

К удивлению Орешка, шайвигар не воспользовался затруднительной ситуацией, в которую попал его противник. Наоборот, Аджунес поспешно подхватил оборвавшуюся речь дарнигара:

– Разумеется, казна не обязана заботиться о сироте погибшего десятника, но пусть мой господин не сомневается: этот мальчик сторицей вернет то немногое, что на него затрачено, – вернет преданной службой королю и Великому Грайану. Он уже сейчас владеет оружием не хуже иного взрослого, а я сам обучаю его грамоте и счету, дабы он стал достоин чести служить под рукой нашего высокородного Хранителя…

Голос, как всегда, льстивый и подобострастный, но глаза перестали бегать, смотрят неуступчиво и твердо. Видно, что за Тайхо шайвигар намерен стоять насмерть. Вей-о! Два заклятых врага объединились!..

– Ну, вояка, – обратился Хранитель к маленькому наемнику, – какое оружие предпочитаешь?

– Меч и арбалет, – без запинки ответил Тайхо.

– Арбалет? А ты его поднимешь?

Парнишка покосился в сторону мишени – деревянной фигуры с грубо намалеванным лицом.

– «Старому дружку» за сто шагов стрелу в глаз положу!

– Да ну? За сто шагов? Своих или моих?

– Да пусть хоть вон та цапля намеряет, – кивнул Тайхо в сторону высоченного, длинноногого бойца. – Все равно не промажу!

– Хотел бы я посмотреть… – начал Орешек, но заметил, что Харнат и Аджунес, разом потеряв интерес к этой сцене, тревожно глядят на спешащего к плацу солдата.

Как тут же выяснилось, это был один из часовых. Он сообщил, что с юга к крепости приближается обоз.

– А! – сказал дарнигар, мгновенно успокаиваясь. – Это из Ваасмира. Они часть податей в столицу отправляют, а часть – нам. Товарами разными, на нужды гарнизона. Кожа для обуви, железо в слитках…

Орешек весело заявил, что хочет встретить обоз, и, не дожидаясь помощников, поспешил к Южным воротам. Он чувствовал себя, как ребенок среди груды новых игрушек: глаза разбегаются, не знаешь, какой заняться, а ту, что уже в руке, бросаешь без сожаления ради следующей…

Дарнигар был оскорблен. Ради купчишек прервать воинский смотр! Обидеть невниманием солдат – истинных хозяев крепости, ее душу и сердце! Чем был бы Найлигрим без своего доблестного гарнизона?!

Шайвигар без труда прочел по лицу Харната обуревавшие того чувства, но, как ни странно, не испытал злорадства. Совместная «битва за Тайхо» на миг примирила соперников. Аджунес даже захотел сказать своему врагу что-нибудь теплое, сочувственное.

– Да, – вздохнул он, – и скотный двор Хранитель тоже не осмотрел!..

Он так и не понял, почему в ответ на эти дружеские слова дарнигар оскорбленно засверкал глазами…

* * *

Но то, что произошло потом, шайвигар запомнил на всю жизнь. До дрожи запомнил, до холодного пота меж лопаток.

Мальчишка, заигравшийся новыми игрушками, начал их ломать!

Встреча обоза и проверка доставленного были делом Левой Руки. Конечно, Хранитель при желании мог присутствовать при этой проверке.

Но чтобы так!.. Чтобы тюки распаковывались прямо перед шаутеем, на глазах сбежавшихся зевак! Чтобы ваасмирские купцы, гордость и украшение своих почтенных Родов, стояли, трясясь от ужаса, возле телег и давали разошедшемуся Хранителю путаные, сбивчивые пояснения! Чтобы толпящиеся вокруг солдаты и ремесленники громко отпускали наглые замечания насчет честности шайвигара и его тесной дружбы с купечеством Широкого Города!..

В память Аджунеса намертво врезалось страшное зрелище: Ралидж Разящий Взор размахивает обрывком гнилого, плохо прокрашенного сукна и кричит о воровстве. Дарнигар, мерзавец, гавкает насчет прежних случаев… ну конечно, без него тут не обойдутся!..

Вершиной этого кошмара стал нелепейший поступок Архашара Золотого Быка, отвечавшего за обоз. Хотя он и принадлежал к старинному купеческому Роду Аршеджи (к тому же Роду, что и шайвигар), но пред лицом разгневанного Хранителя растерялся, как мальчишка, и попытался, отведя Ралиджа в сторону, всучить ему кошелек. Сыну Клана! Соколу! Потомку Великого Мага!

Ралидж поступил так же, как любой высокородный господин, что оказался бы на его месте: взвесил тяжелый кошелек на ладони, зажал поудобнее в кулаке и так врезал торговцу, что в кровь разбил его длинную угодливую физиономию. А потом обернулся к толпе и крикнул, перекрывая восторженные вопли:

– Эй, вояки! Ваасмирское купечество дарит вам эти деньги! Разменять на мелочь и поделить между десятками! И сейчас же пропить!..

Последние слова Хранителя услышали лишь те, кто стоял рядом с ним, потому что голос Сокола утонул во взметнувшемся реве солдатских глоток. Впрочем, наемники и без команды знали, что делать с внезапно привалившими денежками.

Кошелек исчез в ладони стоящего рядом сотника, тот преданно закивал: мол, все будет сделано! А Ралидж вновь обернулся к Архашару:

– Отсюда до Ваасмира – три дня пути конному. Даю тебе, почтеннейший, десять дней – вернуться в город, собрать недостающие товары, а заодно заменить то, что ты солдатам привез, а я и нищим раздать постыдился бы. Если через десять дней не вернешься, прикажу удавить за крепостными воротами твоих товарищей, они пока здесь останутся… Эй, Правая Рука, есть ли в Найлигриме палач?

Дарнигар, похохатывая, ответил, что палач помер прошлой зимой, но ради такого случая любой солдат охотно возьмется за удавку.

Дружный вопль согласия заставил шайвигара поежиться.

– Вот и ладно! – отрезал Сокол, отвернулся от трясущегося купца… и замер. Веселый задор слетел с него, как плащ в жаркий день.

Среди зевак стояла Арлина. Ее руки были стиснуты перед грудью, а чудесные зеленые глаза светились таким восхищением, что у Орешка пересохло в горле. Еще ни одна женщина не смотрела на него так…

* * *

Лишь позже, оставшись один, бедняга понял, что он натворил.

Десять дней! Да он дня лишнего не собирался здесь задерживаться!

Но разве можно сбежать сейчас, когда вся крепость воет от восторга, когда наемники дружно рванулись в храм – заказать молитвы за здоровье Хранителя, а также в кабак – выпить за то же самое!

Удрать тайком, как вор, как трус!

Испортить такую роль! Сорвать такой спектакль!

Да, в конце-то концов, почему бы и не задержаться немного? Если его не раскусили в первые два дня, что может случиться на третий… и четвертый… и пятый…

Нет-нет, все надо как следует обдумать! Раз он остается в крепости – придется каждое мгновение быть Хранителем. Отдавать приказы, проверять работу помощников и… и… и что там еще должен делать Хранитель?..

Отдавать приказы… Орешек вспомнил единственный случай, когда ему довелось кем-то командовать.

Вот стоит он на ярко освещенной сцене, в вышитой золотом рубахе и бархатном плаще (одежда заштопана в восьми местах, но зрители со своих скамей этого не видят). Красиво подняв деревянный меч, он звучно провозглашает: «Вперед, мое доблестное войско!» И доблестное войско (в количестве пяти пропойных морд) дружно устремляется вперед…

А здесь настоящий гарнизон! Три сотни наемников!

Но он не готов к этой роли! Он не справится!

А что сказал бы Аунк?

В ушах самозванца зазвучал, как наяву, хрипловатый голос: «Если на свинью надеть хомут, она не станет лошадью. Убирайся восвояси, ты, Хранитель с большой дороги!..»

Но ведь до сих пор он как-то справлялся… А помощники у него хорошие, это и слепой бы понял. Даже шайвигар – хоть ворюга, а домовитый, крепость обустраивает, как свое подворье… С такими помощниками даже осиновый чурбан сможет сойти за Хранителя…

И если уж на то пошло, отдавать приказы ему, Орешку, очень даже понравилось!

Что ж, правильно говорит пословица: «Разбитое яйцо не склеишь, так надо его хотя бы выпить!..»

Угрюмое выражение исчезло с лица парня. Он плюхнулся на кровать и засвистел «Зимнюю песню бродячего актера»:

Мне приют за песню дайте
Хоть до ласточек в саду!
На мороз не выгоняйте —
По весне я сам уйду…

Песня была жалобная, но Орешек высвистывал ее с веселым вызовом.

Если бы в этот момент его увидел Илларни, он тяжело вздохнул бы. Мудрый старик знал, что легкомыслие и беспечность могут выглядеть мило и обаятельно, но сжирают человеческую душу так же беспощадно, как лень и ложь…

Всю жизнь за Орешка принимали решения другие: Илларни, Раушарни, Вьямра, Аунк. Единственным самостоятельным поступком была отчаянная попытка разыскать хозяина, хотя проще и спокойнее было бы остаться в мирной и доброй семье пекаря (кстати, Орешек и сам не раз говорил себе это, укладываясь спать на промерзлую землю у разбойничьего костра).

А теперь парень безуспешно пытался внушить самому себе серьезность положения, в которое он вляпался обеими ногами. Высокая ответственность… триста солдат, ожидающих приказов… больше сотни жителей «городка», о которых надо заботиться…

«И зеленоглазая красавица, которая смотрит на тебя с восторгом и любовью!» – вильнули в сторону дерзкие мысли.

И больше в этот вечер Орешек не мучил себя тяжкими раздумьями.

### 22

– Что ж, Шайса, пока все идет прекрасно. Нуртор собирает войска, да как быстро собирает! Неплохой вождь – энергичный, с твердой рукой…

– У него все было готово заранее, господин мой. Нуртор давно мечтал напасть на Грайан. Наш колдунишка его к этому только подтолкнул.

– Ты прав. Он держал, так сказать, воинов с мечами за плечами. Бросок на юг у него тоже много времени не займет…

– Король решил не ждать, пока прибудут властители замков со своими отрядами. Двинется на крепость с собственным войском и с тем ополчением, какое успел согнать. Остальные силы подойдут позже.

– Разумно. Сколько воинов сейчас под его рукой?

– Около двух тысяч, из них полторы тысячи – ополченцы.

– Для Найлигрима этого за глаза хватит, если еще учесть помощь нашего грозного мага. С крепостью Нуртор провозится… скажем, двое суток.

– А если и дольше – не страшно, лишь бы Джангилар не прознал об осаде раньше времени.

– Дольше? Что за вздор, почему «дольше»? Крепость, конечно, сильная, но против армии Нуртора… а главное, против Подгорных Людоедов… Вот ты, Шайса, будь ты в этой крепости дарнигаром, чем бы остановил атаку Людоедов?

– Ну, катапульты, «небесный огонь»… людей бы всех согнал на стены…

– Стой! С чего ты приплел «небесный огонь»? Где бы ты раздобыл его в своей захолустной крепостишке?

– В своем арсенале раздобыл бы. Две бочки.

– Две боч… О тень Хозяйки Зла! Неужели у них в арсенале есть…

– Разве зеркало не сказало этого моему господину?

– Зеркало? Ха! Оно показывает то, что само считает нужным! Я могу управлять им лишь тогда, когда мой разум вселяется в чье-то тело – человека, зверя, птицы…

– Человека? Мой господин может и человека подчинить приказу своей мысли? Любого?

– Отвечу, хотя ты мог бы и сам догадаться… Если бы я умел диктовать свою волю любому человеку, вселяться в него, принимать его облик… О-о, я не тратил бы время на нелепые войны! Нет, мне подвластны немногие: обессиленные тяжкой болезнью или безумцы… Но это пустая болтовня. Что ты говорил о «небесном огне»?

– В прошлом году мой господин посылал шпионов в силуранское приграничье. Я позволил себе дерзость: добавил приказание побывать во всех трех крепостях, осмотреться, принюхаться…

– Ты бесценный человек, Шайса!

– В Найлигрим еще при покойном Бранларе были доставлены две бочки этого зелья. Их заперли в подземном ярусе, в одном из пустующих казематов. «Небесный огонь» ни разу не был использован во время осад крепости.

– Не хотели тратить драгоценный состав на мелкие заварушки, да? Что ж, у них не будет возможности использовать его в серьезной передряге. Зелье должно быть уничтожено!

– Но, господин, это же будет прямым предупреждением Хранителю крепости! Если он не последний дурак, непременно пошлет гонца в столицу: «У нас побывал лазутчик, обстановка тревожная…»

– Никаких лазутчиков! Это будет несчастный случай, в котором нельзя обвинить Силуран. Тот, кого я пошлю, вообще не человек.

– Подгорный Людоед?

– Нет, конечно. Слишком тонкая работа для этих кровожадных дурней. За дело возьмется грозная красавица, поражающая врага молниями…

* * *

В ночном подземелье было холодно и темно, не горели факелы по стенам, ничьи шаги не отдавались эхом под черными сводами. И все же мертвой, глухой тишины не было в подземном ярусе крепости Найлигрим. Скрипуче повизгивали дерущиеся крысы, потрескивали от времени деревянные стойки в арсенале и полки в хранилище продовольствия.

Чуткое ухо расслышало бы еще один звук: ровный, мерный гул, доносящийся из большого, обнесенного железной решеткой колодца. Это ревели в глубине его воды стремительной подземной реки.

Он был очень стар, этот колодец, старше крепости Найлигрим, ибо создали его не руки человеческие, а воля богов. Века и века был он безымянной каверной в каменном дне пещеры, не видел света, не слышал голосов, внимая лишь Вечности. Но пришли люди, воздвигли в скалах цитадель, охраняющую перевал, – и содрогнулись древние камни. Люди пробили вход в подземные пустоты, превратили мрачную пещеру в склад, обыденный, как сарай ремесленника или амбар крестьянина. А колодец заключили в железную клетку, приделали к нему ворот с цепью, поставили рядом дубовую бадью.

Но подземная река пела в пленном колодце так же грозно и таинственно, как и века назад, – пела о том, что рано или поздно умрут люди, ползающие наверху, исчезнет с лица земли народ, осквернивший горы своими постройками, разрушится сама крепость, но вечно пребудут горы, воды и земные недра, неподвластные жалким людишкам и даже самому Времени.

Песня эта поднималась из глубин, не потревожив темной поверхности воды: течение было слишком далеко от сруба, который люди водрузили на край каверны. И если бы в любую ночь – кроме этой, недоброй, – кто-нибудь вошел сюда с факелом и склонился над открытым срубом, он увидел бы обычную картину: локтей на пять вниз уходят осклизлые каменные стены, а дальше на черной глади пылает двойник его факела…

Впрочем, кому среди ночи заглядывать в старый колодец? Сюда и днем-то редко забредали слуги: воду для кухни удобнее было брать из другого колодца, что возле прачечной: не надо подниматься по крутой лестнице…

А жаль, что в этот миг ничей факел не озарял пасть колодца! Потому что именно сейчас человек узрел бы странное и страшное зрелище: черная вода вспучилась пузырем, от нее отделился сгусток тьмы и двинулся наверх, к срубу.

Она была черной, эта тварь, вынырнувшая из мрака во мрак. Лишь тяжелый мокрый шлепок выдал ее присутствие, когда она переваливалась через сруб, протиснулась сквозь прутья решетки и плюхнулась на каменный пол. Но чуткие, сторожкие крысы немедленно прекратили возню и затаились.

Крысиным глазам хватало скудного света, что сочился в щель под дверью (там, снаружи, пылал факел и скучал часовой). Обитатели подземелья недоверчиво и недобро рассматривали большой черный мешок, покрытый короткой щетиной. От мешка пахло тиной, сыростью и какой-то слизью.

Ночные хозяева пещеры не испугались, только слегка встревожились, но тревога быстро переросла в хищное любопытство. Мешок лежал неподвижно, но неведомым чутьем крысы понимали: это живое существо. Чужак на их территории! Не хватало толчка, чтобы серая орава обрушилась на непонятное создание, накрыла, растерзала…

Тварь не двигалась. Она была спокойна ледяным спокойствием убийцы. У нее не было глаз, да и мало было бы от них проку в подземелье. Отсутствие зрения ей восполняли великолепный слух (она ловила звуки всей кожей), изощренное чутье и способность тонко улавливать тепло. Все это рисовало ей мир вокруг не хуже, чем это сделали бы глаза.

Но слизистая гостья ощущала не только тепло, звуки и запахи. Непостижимым образом различала она чувства окружавших ее живых существ. Вот и сейчас на нее катилась волна злобы, в которой терялись слабые ручейки любопытства и тревоги.

Мокрый мешок не шевелился, и тревога понемногу исчезла, растворилась в голоде и ярости.

Крысы застыли перед атакой. Затем старый самец, крупный, способный один на один одолеть кошку, хищно двинулся вперед.

Крысы – не волки, жажда убийства не заставит их забыть об осторожности и ринуться на врага. Подвальный атаман, жилистый и тощий, крался, то и дело останавливаясь и принюхиваясь. Стая напряженно следила за каждым его движением. Шажок… еще шажок…

И тут из мокрого мешка вылетело навстречу крысе длинное черное щупальце, на конце которого жутким цветком расцвели треугольные пластинки, острые, как ножи.

Человек лишь заметил бы, как метнулось что-то черное, да услышал бы предсмертный визг. Но стая разглядела обмякшую, с перебитым позвоночником крысу, которую притянул к себе, всосал в себя черный ком.

Второго предупреждения не понадобилось. Стая беззвучно растворилась в ночи – но не исчезла, а невидимкой наблюдала за невесть откуда взявшейся напастью.

Тварь лежала неподвижно. На слизистой шкуре ничем не выделялось место, откуда только что появилось щупальце. Впрочем, если приглядеться, можно было заметить небольшую припухлость там, где исчезла крыса.

Страшная гостья не была довольна. В другое время она спокойно переварила бы добычу. Но сейчас тварь была во власти странного чувства. За те двести лет, что ползала она во мраке, ничего подобного испытать ей не довелось. Тревога? Беспокойство? Тварь не понимала, что с ней происходит. Ее убогие мысли всегда двигались по замкнутому кругу: голод – убийство – сытость, покой – опасность – враг – убийство – сытость, покой… Ее примитивное сознание не в состоянии было объяснить то новое, чужое, что вошло извне в ее жизнь. Чья-то воля властно требовала от нее действия. Незнакомый запах будоражил и мучил ее. Это не был запах пищи, и тем не менее тварь твердо знала: необходимо найти источник странного, тягучего аромата. Найти и уничтожить.

Враг. Опасность. Враг.

Все становилось на свои места. Надо найти странно пахнущего врага. Прямо сейчас.

Скользкий мешок покатился вокруг колодезного сруба. Он двигался свободно и легко. Позади осталась слизистая дорожка.

У запертых дверей одного из казематов тварь остановилась. На шкуре взбухли два бугорка, вытянулись, превратились в щупальца. На этот раз они росли так медленно, что даже человеческий глаз разглядел бы это.

Будь тварь в достаточной мере разумна, можно было бы сказать, что ее терзают сомнения, что она колеблется. Положив щупальца на дубовую, окованную железом дверь, она медленно раскачивалась на месте. Наконец тонкое чутье подсказало ей, что за дверью добычи нет. Она была здесь совсем недавно: порог пропитан тягучим запахом… но предмет поисков переместился вверх по лестнице.

Существо испытало что-то вроде тоски. Захотелось перевалиться через сруб и исчезнуть в черной, холодной, такой безопасной глубине… Но чужая воля приказала не привыкшей к повиновению твари: «Вперед! По следу!»

Тварь заскользила через подземный зал, легко преодолела крутые каменные ступени. Ненадолго замешкалась, ощупывая дверь, но тут извне пришла подсказка. Концы щупалец прижались к двери, острые пластинки вгрызлись в дерево.

Хотя тварь и жила в ином мире, порой она наведывалась и в земли людей. Не раз приходилось ей «пропиливать» лаз в стенах курятников или овечьих кошар. Но впервые хищница действовала, как матерый взломщик, выдирая из двери засов.

По ту сторону двери часовой героически сражался со сном. Сон явно побеждал. Впрочем, к чему было и трепыхаться: смена не скоро, почти через звон… Дремота накатывалась, как морской прибой, спутывала мысли, делала веки тяжелыми…

Внезапно в сон ворвались скребущиеся звуки. Изнутри кто-то царапался в дверь.

Мысли лениво, чуть ли не со скрипом ворочались в голове. Мерещится?.. Крысы?.. Нет, какие крысы, громко же…

Наемник неуверенно потянул дверь. Она подалась с такой легкостью, что часовой пошатнулся. И тут же навстречу ему метнулось что-то темное.

Он не успел разглядеть, что тварь вскинула к его лицу два щупальца. Не увидел и проскользнувшей меж ними голубой искры. Зато он ее почувствовал! Мышцы скрутила жестокая судорога, мир вокруг стал ярким и ослепительным, а затем беззвучно разлетелся на осколки…

Тварь помедлила над телом человека. Сейчас надо было делать то же, что и всегда, когда удавалось убить добычу крупнее себя: отхватить несколько кусков мяса, найти укромное местечко и предаться лучшему в мире занятию – перевариванию пищи. Но загадочная, извне идущая сила неумолимо гнала вверх по ступеням, через залитый лунным светом двор, вслед за тягучим запахом…

* * *

– Нет, выше, слева от луны. Три звезды… и четвертая – немного правее. Это лук и острие стрелы. В Темные Времена, когда люди верили, что у богов есть телесные облики, они поклонялись богине охоты – прекрасной женщине с луком и колчаном. В ее честь и созвездие назвали – Лучница.

– Мой господин много знает…

– Лет тридцать назад в Шеджимире, в одной из башен, нашли тайник. Там была рукопись, трактат из астрологии, черновик неоконченный… Так вот, ученые рассуждения обрывались посреди фразы, а дальше было написано:

Твоя рука лежит на тетиве,
Моя душа – на острие стрелы.
Ты в Бездну целишься, любовь моя, —
Стреляй же!..

– Дальше!..

– Трактат принадлежит перу Балката Кленового Копья, великого астролога Огненных Времен. Он был сослан в Шеджимир за то, что полюбил сестру короля… а был он всего лишь Сыном Рода. Там, в Городе Дождя, он и умер, не увидев больше свою возлюбленную.

– Какая печальная история!

Орешек бросил быстрый взгляд на свою спутницу. Темный капюшон ее плаща упал на плечи, глаза были скромно опущены. Ничего общего с той свирепой Волчицей, что при первой встрече набросилась на него с кинжалом! Эта девушка дышала тихим робким счастьем.

Какая ночь! Звезды плясали и кружились вокруг, но самыми прекрасными были две живые зеленые звезды, которые время от времени нежно вспыхивали перед ним – и тут же застенчиво гасли. Эти ласковые вспышки будили в теле Орешка томительное желание, мучительное и сладкое, заставляющее забыть о разнице между беглым рабом и Дочерью Клана… да не было на свете никаких Кланов, ничего и никого не было, кроме них двоих! Сердце стучало вперебой, язык сам по себе молол какую-то чепуху, и ни слова не было про любовь, и каждое слово было объяснением в любви, и его спутница понимала это, и не было лжи и фальши, и все было правильно и просто. Лунный свет заливал край плаца, чучела-мишени в белом сиянии казались сказочными воинами, охранявшими свидание влюбленных, а темная острая тень, лежащая у ног, была дорогой в иной, чудесный мир…

Стоп! Что за тень, откуда взялась? А-а, от распахнутой двери башни! Но почему…

Орешек и не заметил, как в своем счастливом бесконечном странствии они с Арлиной добрели до Арсенальной башни – самой западной из тех, что глядели на север. В башне должны были нести караульную службу двое часовых… а раз дверь распахнута, то…

Праведный гнев всколыхнул душу Сокола. Подсматривают, мерзавцы! А завтра крепость будет судачить о том, как Хранитель ворковал со своей невестой…

Ну, он их, негодяев, сейчас!..

С выражением лица, которое заставило бы содрогнуться наемного убийцу, Орешек обогнул дверь и ворвался в башню.

Почти сразу он шагнул обратно. Арлина с тревогой увидела окаменевшее лицо жениха.

– Дорогая, – сказал он очень спокойно, – беги к шаутею, скажи страже: пусть поднимают тревогу. В Арсенальной башне убит часовой. Беги, я здесь посторожу.

Девушка в смятении вскинула пальцы к вискам:

– Но… ты… ты ведь не войдешь внутрь, правда?

– Конечно, нет! – убедительно ответил Ралидж. – Что мне там делать, внутри?.. Беги скорее!

Подхватив тяжелый подол платья, Арлина бросилась бежать. Орешек бросил ей вслед короткий взгляд.

Он знал о беде, знал за миг до того, как увидел нелепо скорчившееся на полу тело часового! Более того, он знал, что мертв и второй часовой. Знал даже, что убийца поблизости. Знал, потому что, едва он сделал первый шаг к двери, как ожил серебряный пояс, от пряжки хлынул горячий и колкий поток тревоги, сметая в душе Орешка счастливую безмятежность. Но в тот миг он испугался не за себя, а за Арлину, которая доверчиво и беспечно ждала снаружи.

Теперь, когда девушку удалось отправить прочь от опасного места, Орешек почувствовал себя раскованнее, увереннее. Мир вокруг вспыхнул сиянием клинка, сладко заныли мускулы в предчувствии боя.

Парень вернулся в башню, склонился над мертвым телом и выдернул у стражника из ножен меч, подумав при этом, что бедняга не успел схватиться за оружие. Значит, нападение было неожиданным.

Мелькнуло бесполезное сожаление о Сайминге, оставшейся в шаутее. Ну, нельзя же было идти на прогулку с девушкой, прицепив к поясу меч!.. Мысль эта сразу же ускользнула, заглушенная ударами крови в висках. Орешек скользнул вверх по лестнице, на миг задержавшись над неестественно вывернутым телом второго стражника (чей меч тоже был в ножнах). На круглой площадке рвал тьму факел, выше все тонуло в глухом мраке.

И кусок этого мрака прыгнул на человека, вытянув в полете черные щупальца. Орешек вскинул меч, отражая удар. Сверкнула тонкая голубая молния. Мускулы свело в узел боли, пальцы намертво впились в эфес, в голове стало легко и пусто…

Орешка спасло то, что Подгорная Тварь убила одного за другим троих, смертоносная сила не до конца восстановилась. Решив, что противник мертв, слизистая гадина двинулась вверх по лестнице, но качнулась назад, уловив идущий от жертвы поток боли. Нельзя оставлять недобитого врага, хищница это знала, но и тратить силу зря ей не хотелось. Тварь замерла, выжидая, не умрет ли человек сам.

Орешек не двигался, оценивая ситуацию. Перед глазами вновь встало летящее навстречу черное пятно. Какая скорость! Подгорный Людоед казался ему сейчас неповоротливым деревенским увальнем. А молния!.. С этим врагом не справиться, даже если на лестнице не засели еще такие же… Лучше пусть уходит – туда, во мрак… наверх… наверх… не-ет!!!

«Небесный огонь», две бочки! Дарнигар приказал перенести их туда. Достаточно одной искры…

Не было у Орешка времени все обдумать, мысли мелькнули быстрым пунктиром: скорость – молнии – бесполезно – бочки – смерть! И в довершение перед глазами сверкнула яркая картина: ночь озарена пламенем, текущая из окон башни лава ползет к казармам, человеческие фигурки суетливо льют воду в беспощадный огонь. Его, Орешка, среди этих людей не будет, он сгорит первым, прямо здесь, на лестнице.

И тут же воспоминание, мгновенное, но четкое: речной песок, на котором Аунк палочкой пишет бессмысленную с виду фразу…

Орешек ничего не решал, просто шепнул на выдохе слова, которых еще ни разу не произносил вслух:

– Темная коряга шарит в ядовитой трясине.

И Подгорная Тварь содрогнулась: от жертвы, которая только что лежала в ожидании смерти, вдруг хлынула мощная волна ненависти. Тварь упустила момент, когда человек вскочил на ноги, – настолько быстро это произошло. Теперь воин застыл в боевой стойке, вскинув перед собой меч.

Чудовище не умело бегать с поля боя, не было в его жалких мозгах такого понятия – «страх». Не то что крыса, трущобная аристократка, – любая жаба была умнее гостьи из Подгорного Мира. Сгустком ярости хищница ринулась в бой. Посторонний наблюдатель увидел бы лишь черную полосу, взвившуюся над полом. Но ледяной взор воина разглядел, как оторвался от пола слизистый мешок, как начали взбухать на нем два бугорка, превращаясь в щупальца. Легко увернувшись от тянущихся к нему объятий смерти, боец молча обрушил меч на покрытую щетиной черную шкуру. Она была очень прочна, ее с трудом пробил бы даже топор, но удар немого воина обрушился с такой сокрушительной силой, что клинок глубоко ушел в вязкую плоть.

Тварь заметалась, уворачиваясь от второго удара. Из раны выступила густая белесая жидкость, которая на глазах затвердевала, латая жуткую прореху. За клинком потянулись застывающие на воздухе нити. Не обращая на это внимания, воин вновь взметнул меч. Он действовал холодно, отстраненно, в голове не было ни одной лишней, не связанной с боем мысли. Сейчас он не был Орешком. Он не смог бы сказать, кто такая Арлина. Не было на свете никакой Арлины. Был враг, которого нужно убить. Воину казалось, что он действует четко и размеренно, на самом же деле он наносил удар за ударом с немыслимой, нечеловеческой быстротой. Тварь уже не думала о нападении – она защищала свою темную жизнь, но даже сейчас не пыталась убежать. Белесая жидкость твердела на ранах, залечивая шкуру: темный мешок покрылся светлыми полосами. Тварь больше ни разу не ударила молнией – стремительный и грозный противник не дал ей такой возможности.

Спокойно, будто со стороны, боец отметил, что из-за большой потери липкой «крови» мешок стал дряблым, провисшим, под шкурой обрисовалось нечто округлое, прыгающее, похожее на живое существо, которое рвется на волю…

Вот оно!

И воин, сжав эфес двумя руками, обрушил сверху вниз прямой удар, который называется «копье смерти», на это загадочное, округлое… И был тот удар так страшен, что клинок пробил жертву насквозь и сломался на каменной плите пола.

Подгорная Тварь дернулась в последний раз. Оборвалась двухсотлетняя жизнь, мрачная и однообразная, как слизистый след на камнях.

Орешек – теперь уже вновь Орешек! – прислонился к стене. Ватные ноги с трудом держали его, пот заливал глаза, сердце пробивало себе путь наружу из грудной клетки, мысли путались бессвязными обрывками.

Он не заметил, как башня наполнилась людьми; как дарнигар, в сапогах и штанах, но без рубахи, командовал: «Осторожнее с факелами! Эй, Подгорных Охотников сюда!.. Нет, только одного, старшего!..»

Очнулся Орешек лишь тогда, когда Арлина, растолкав всех на своем пути, бросилась ему на шею. Парень чуть не взвыл: люто болела каждая мышца, а Волчица, при всей ее красоте, отнюдь не была воздушным созданием. Впрочем, новая боль помогла преодолеть шок. Орешек даже попытался поднять непослушную руку, чтобы стереть заливающий глаза пот. Попытка не удалась, но девушка заметила движение и правильно его истолковала. Выпустив – хвала богам! – шею жениха, она подхватила край своего плаща и мягкой подкладкой осторожно отерла любимому лицо.

Звон в ушах унялся настолько, что Орешек смог прислушаться к происходящему вокруг.

Эрвар склонился над мертвой тварью. Из темной груды торчал обломок меча, намертво прихваченный засохшим «клеем».

– Жабья Подушка, – озабоченно сказал Подгорный Охотник. – Жуткая гадина, любому укажет самую короткую тропку в Бездну. Такая быстрая, что глаз за ней уследить не может. И сражается молниями.

Его перебил донесшийся сверху голос одного из солдат:

– Дверь почти прогрызена! Еще немножко – и хоть пинком открывай!

– Молниями? – глухо переспросил Охотника дарнигар, бросив короткий взгляд наверх. – Молниями?..

Он хотел добавить еще что-то, но спохватился и сдержался.

– Да, – веско подтвердил Эрвар, поднимаясь с колен и отирая ладони о свою великолепную алую рубаху. – Не знаю, зачем эта особа сюда притащилась, но, если бы не милость Безликих, горела бы сейчас не только башня…

– Эй, Охотник, – с подозрением протянул Харнат, – не слишком ли ты много знаешь?

Эрвар ничуть не смутился.

– Знаю то же, что и все. Бочки сюда не сами прикатились, их рабы тащили, а солдаты присматривали, так что страшной тайны не получится. Мне, например, это прочирикала прошлой ночью одна симпатичная пташка.

– Эту пташку зовут Перепелкой, и она у меня дочирикается! – мрачно пообещал Харнат.

От двери подал голос шайвигар. Одежда его была в живописном беспорядке, губы тряслись; он старался не смотреть в сторону черной груды на полу.

– Чудовище побывало и в подземелье. Часовой у входа убит, дверь прогрызена.

– В подземелье есть колодец? – живо откликнулся Подгорный Охотник.

– Да… соединен с рекой…

– Ну, оттуда и пришла!

– Прикажу кузнецу закрыть колодец железной крышкой, – вздохнул шайвигар, но тут же встревожился: – Или эта Жабья Подушка и железо прогрызает?

– Нет, железо ей не по зубам. Но гадина опасная. Это небывалый случай – справиться с ней всего-навсего вдвоем. Господину неимоверно повезло…

Орешек равнодушно молчал.

Эрвар, пораженный немыслимой догадкой, метнулся к мертвому часовому и уставился на меч, который бедняга не успел извлечь из ножен. Затем медленно повернулся к Хранителю. И никогда глаза Охотника так не распахивались на все чудеса Подгорного Мира, как распахнулись они сейчас.

– Один? – выдохнул Эрвар. – В одиночку?!

* * *

Наутро взбудораженная крепость потрясенно внимала рассказу Подгорного Охотника – рассказу, в котором искреннее восхищение рвалось ввысь на орлиных крыльях фантазии. История эта разбегалась все дальше, на нее наслаивались новые и новые подробности, как нитка наматывается на веретено.

Так – в перекличке возбужденных голосов, катящейся по всей крепости, от шаутея до поселка рабов, – рождалась вторая легенда о Хранителе Найлигрима.

### 23

Мелкий дождик тихо сеялся на плотную ткань шатра. Часовой, стоящий поодаль от входа (чтобы не слышать лишнего), ежился, но не отошел под дерево, не поднял даже воротник своей кожаной куртки. Он сопровождал короля, а Нуртор терпеть не мог расхлябанности. Поэтому солдат мог лишь тоскливо просить Хозяйку Зла не задерживать короля слишком долго в шатре проклятого колдуна.

А в шатре в это время кипел яростный спор.

– Слышать ничего не хочу! – кипятился король. – Какие еще предупреждения? Осадить крепость, чтоб и птица оттуда не выпорхнула, а потом выбрать ночь потемнее да пустить на стены Людоедов! А за ними в крепость войдут мои войска.

– И летописцы запишут в своих книгах, что Нуртор Черная Скала из Клана Вепря, Ветвь Изгнания, коварно овладел крепостью Найлигрим, прячась за спинами нелюдей, – тихо, но решительно сказал Айрунги.

Он очень рисковал в этот миг – и знал это.

Кинжал вылетел из ножен короля. Лезвие острым кончиком коснулось горла колдуна, примяв жидкую седую бороденку.

– Ты смеешь говорить такое своему государю?! – рявкнул Вепрь так, что его услышал даже часовой.

Айрунги не дрогнул.

– Я сказал это – и слова осели пылью на полу. Летописец напишет это – и слова станут камнем, железом, алмазом, они осядут в памяти потомков.

– Ты глуп, колдун! Летописцы строчат в своих книгах то, что угодно прочесть их повелителям!

– Так ли, государь? Я могу рассказать весьма неприглядные вещи о твоем предке Гайгире Снежном Ручье. Или об Улькуре Серебряном Когте из Клана Орла, что полтора века назад был Хранителем Тайверана, а фактически – королем Грайана. Или, если хочешь, посплетничаем о детстве и юности Лаограна, Первого Короля. Уверен, тебе и самому известно все, о чем я собирался рассказать. Откуда мы знаем то, что эти великие люди хотели бы скрыть? Из летописей! В книгах есть страшная магия: они уводят в бессмертие ложь и правду – и даже ложь делают правдой для грядущих веков.

Нуртор вспомнил, что нечто подобное говорил ему Аудан, единственный друг, чья гибель отравленным шипом засела в королевском сердце.

Вепрь ненадолго задумался, затем медленно убрал кинжал.

Айрунги скрыл вздох облегчения.

Но он недооценил короля. Нуртор набычился и разразился тирадой (в которой, как с досадой отметил Айрунги, силуранское упрямство соединилось с грайанской тягой к многословию):

– Что ж, пусть потомки говорят обо мне, что хотят. Ты прав: я читал о детстве Лаограна Узурпатора то, о чем он сам всю жизнь мечтал забыть. Но я знаю и то, что он свел под своей рукой восемь королевств! Он подавил Великий Мятеж и изгнал в Силуран моих предков! Он сорок лет правил волей и властью Дракона – и подданные обожали его! А после смерти он стал легендой. Бродячие певцы до сих пор горланят баллады о нем, даже здесь, в Силуране, хотя еще мой дед запретил это. Люди любят силу. Пусть потомки называют меня хоть Людоедом, но живущие сейчас, будут меня бояться! Слышишь, старик? Будут бояться!

Айрунги подавленно склонил голову:

– Понимаю… мой государь не боится ни суда потомков, ни людской молвы… Но я умоляю его прислушаться хотя бы к голосу здравого смысла! Крепость после войны отойдет под руку моего господина. Люди, что живут там… я говорю не о гарнизоне, а о мирных жителях, ремесленниках… они станут подданными Силурана, своими трудами будут множить богатство страны. Что выиграет государь, если эти люди будут сожраны Подгорными Тварями, которые не разбирают, кто перед ними, воин или нет? Разве не лучше Вепрю предстать в их глазах грозным, но милосердным государем? Я уверен, что появление армии Людоедов у ворот крепости заставит гарнизон сложить оружие, а жителей – со страхом и благоговением приветствовать своего нового властелина!

– Сдурел ты совсем, колдун! На что мне эта горстка черни? Мои войска перекатятся через нее, растопчут и не заметят. Я уж точно не вспомню про этих жалких ремесленников из захолустья!

Айрунги опустил глаза, чтобы не выдать своей неприязни. Он вспомнил, как два месяца назад Нуртор с омерзением отшвырнул свечной огарок, похожий на Подгорного Людоеда. Как оскорбленно загрохотал он тогда: «Да как ты посмел предложить мне!..» А теперь разошелся… хоть пускай его самого на стену крепости во главе армии нелюдей!

Но мысли эти не отразились на сдержанном лице Айрунги, который вновь поднял на Вепря бестрепетный взгляд. И ни на миг – ни на миг! – не возникло у него желания отказаться от затеянного, преградить путь войне. В конце концов он же пытается смягчить жестокость короля, разве не так?..

О, это было высокое искусство – глядеть в глаза разъяренному Вепрю! Оно требовало твердости, самообладания и умения тонко смешать в своем облике покорность и чувство собственного достоинства – так же тонко и точно, как смешиваются в ретортах порошки и жидкости. Этим опасным искусством в совершенстве владел покойный Аудан, а теперь в нем пробует свои силы Айрунги. И ничего, неплохо получается, раз жив еще… Вот, вот, Вепрь еще злится, но уже способен понимать, что ему говорят. Значит, можно продолжать.

Плавным движением Айрунги указал на столик посреди шатра. На столике возвышалась глиняная модель крепости Найлигрим. Отвесные стены, восемь башен, ворота с подъемным мостом из тонких прутиков. За стеной – маленький шаутей и казармы. Немного в стороне рядками ореховых скорлупок обозначен поселок ремесленников.

– Там еще храм есть, возле шаутея… – буркнул король все еще с раздражением, но невольно заинтересовавшись.

– Храм в руках Безликих, нас беспокоят только стены и башни… – Айрунги на серебряном подносе протянул королю ржавый эфес меча с обломком лезвия. – Возьми его, государь.

– Это что еще за грязная пакость?

– Если бы мой господин знал, чьи руки некогда держали это оружие, он бы с большим уважением отнесся к моему подарку.

Любопытство окончательно вытеснило гнев из души Нуртора.

– Да? И кому же служила эта… эта реликвия?

– Есть имена, которые лучше не тревожить попусту, иначе в Бездне дрогнет пламя. Скажу лишь, что эта древняя рукоять обошлась мне в сорок золотых… и в две человеческие жизни, потому что пришлось ее похитить. Тот, кто некогда носил этот славный меч, всегда знал волю Безымянных. Узнаешь ее и ты. Возьми, государь!

Преодолев брезгливость, Вепрь сомкнул короткие толстые пальцы на ржавой рукояти.

– Теперь, – быстро заговорил Айрунги, не давая королю опомниться, – сокруши стены Найлигрима! Ты же воин! Сокруши их так, как хотел бы разрушить настоящие стены!

Глаза короля заблестели, он склонился над глиняной «постройкой».

– Здесь, – уверенно сказал он. – У ворот, немного западнее… а то с востока из-под земли выбегает река…

Обломок лезвия легко вошел в мягкую глину. Нуртор хищно оскалился, крупные белые зубы сверкнули в черной бороде.

– Шаутей! – продолжил он, входя во вкус игры. – Чтоб никто живым не ушел!..

Сокрушив глиняную башенку, король неуверенно оглянулся, не зная, что делать дальше. Короткий миг азарта прошел, Нуртор чувствовал себя мальчишкой, которого взрослые застали за нелепыми шалостями. Оставив обломок меча в комке глины, он выпрямился, разглядывая перепачканные ржавчиной ладони.

Айрунги молча подхватил с треножника серебряный тазик для умывания, ловко и почтительно поднес королю. Вепрь опустил в воду свои лапищи…

Часовой, стоящий под дождем, вздрогнул, услышав рев. Это был, конечно, голос короля, но что в нем звучало, страх или изумление?.. Как быть? Ворваться в шатер, на помощь своему господину? Но ведь у короля тайная беседа с Ночным Магом! Еще сунешься не вовремя…

Наемник поежился – то ли при мысли о королевском гневе, то ли от страха перед тем, что он мог узреть в шатре чародея…

Пока стражник лихорадочно соображал, что ему делать, в шатре Нуртор потрясенно смотрел на свои пальцы, по которым стекали алые капли. Умывальный таз был полон крови, в которую превратилась вода.

– Вот! – воскликнул Айрунги, поднимая дрожащую руку. – Вот она, воля богов! Знамение! Ты войдешь в память людскую как государь, у которого руки по локоть в крови!

– Ну и пусть! – рявкнул перепуганный, но не собирающийся сдаваться Вепрь. – Думаешь, я собрал армию, чтобы подарить грайанскому королю букет цветов? Война – это всегда кровь! А кровью меня не испугаешь, я ее с двенадцати лет проливаю!

В этот миг полог шатра откинулся. Прозвучал голос стражника, чьи сомнения сами собой разрешились:

– Государь! Прибыл гонец от…

Наемник замолчал, расширившимися глазами глядя на таз с кровью.

– Ну? – нетерпеливо спросил Нуртор. – От кого гонец?

– От высокородного Арджита Золотого Всадника из Клана Медведя, Ветвь Изгнания, – зазвучал за плечом стражника твердый голос.

Оттерев плечом часового, в шатер ввалился седой наемник в потрепанной кожаной куртке, с которой стекала дождевая вода. Таз с кровью он удостоил лишь беглым взглядом и без запинки продолжил:

– Мой господин, высокородный Арджит, прислал меня с сообщением. В одиннадцатый день этого месяца мы, воины гарнизона Трехбашенного замка, совершали патрульный объезд, дабы не позволить грайанским лазутчикам…

– Короче! – прервал Нуртор. – Поймали, что ли, кого?

Наемник даже бровью не повел, точно его никто и не перебивал:

– Нами был задержан человек, сообщивший, что он – высокородный Ралидж Разящий Взор из Клана Сокола, Ветвь Левого Крыла, новый Хранитель крепости Найлигрим. На него и на его спутников напали Подгорные Людоеды, спастись удалось лишь Соколу. Он заблудился и, судя по рассказу, пересек горы через Козье ущелье, там есть тропа. Мой господин повелел, чтобы я, Шипастый из Отребья, десятник замкового гарнизона, доставил знатного пленника к государю, да хранят Вепря боги на радость и гордость всей стране.

– Складно излагаешь, Шипастый, – отозвался король, стараясь казаться невозмутимым. – Будешь награжден. Ступай и дожидайся, пока прикажу позвать тебя… И ты ступай! – прикрикнул Нуртор на часового, который не мог оторвать глаз от крови на королевских руках.

Оба наемника исчезли в шумящем потоке дождя, задернув за собой полог.

Король и маг уставились друг на друга.

Айрунги первым пришел в себя и поспешил овладеть ситуацией:

– Государь, какие еще знамения нужны тебе, чтобы понять волю богов? Небо должно расколоться? Камни должны возопить человеческими голосами? Разве можно выразиться яснее: Безликие в милости своей посылают тебе пленника, в обмен на жизнь которого можно получить сдачу крепости! Кто бы ни командовал сейчас гарнизоном Найлигрима, он не посмеет обречь на смерть Сокола… да еще, кажется, последнего в своей Ветви!

– Я подумаю, – севшим голосом сказал король, неловко повернулся и вышел из шатра.

Дождь превратился в ливень. Струи воды смывали потеки с рук Вепря. Нуртор не заметил ливня, не заметил обоих наемников, почтительно следовавших за ним. Словно слепой, брел он с горы в долину, где под дождем темнели солдатские палатки, окружавшие высокий королевский шатер.

Айрунги, высунув свой острый нос наружу, проводил Нуртора взглядом, а затем, подхватив серебряный таз, выплеснул под дождь на траву алую жидкость, которая не была кровью (как не было ржавчиной вещество, испачкавшее королевские ладони).

– О Безликие, я ведь не жесток! Помогите мне достичь величия и власти без лишнего кровопролития, без лишних погребальных костров, без лишних человеческих страданий!

В глубине души Айрунги знал, что боги не внемлют подобным мольбам.

Однако он и не подозревал, что его слышат другие…

* * *

– Что скажешь, змей ты мой ручной?

– Что раньше говорил, то и сейчас скажу: трус испортит нам все дело. И зачем этот шут сбежал из своего балагана? Показывал бы фокусы, раз у него это так хорошо получается!

– Ты прав, Шайса. Мне не нужен благородный и великодушный маг. Мне нужен жуткий колдун, чьим именем матери пугали бы детей! Мне нужно чудовище, выползшее из страшных снов!

– Айрунги – чудовище? Да любая овца больше годится для..

– Помолчи! Если он не хочет злодействовать, я сам сделаю из него злодея. Вот если сейчас свершится нечто кровавое и в этом будет замешана магия… начнет ли наш циркач вопить, что это не его рук дело?

– Он? Да ни за что! Напыжится, как ворона в золотой клетке, и начнет запугивать всех намеками на свою ужасную и зловещую силу.

– Вот именно! Выходит, прежде чем уничтожить врага, мне придется создать этого врага собственными руками!

### 24

Лес, чужой и мрачный, тянул ветви к тропе, угрожающе шумел листвой, перекликался голосами ночных птиц. Ни луны, ни звезд не было на подернутом тучами небе.

Молодой десятник Литисай Звонкая Стрела поежился, запахнул на груди плащ и остановился, пропуская мимо себя всадников. Темные фигуры, безмолвно проезжающие по тропе, похожи были на зачарованных воинов из древней легенды. Во тьме Литисай не мог отличить одного из них от другого.

Впрочем, не отличил бы и днем. Литисай недавно принял десяток, и наемники казались ему на одно лицо: высоченные, грубые, горластые…

Юноша успел лишь недолго прослужить рядовым гвардии Нуртора. И тут же – повышение, которым он обязан своему происхождению. Род Хасчар от Огненных Времен поставлял Силурану воинов, которые непременно достигали высокого положениях, даже если им этого совсем не хотелось!

Литисай подавил тоскливый вздох. Хорошо бы сейчас очутиться на окраине Джангаша, в уютном отцовском доме – массивном, бревенчатом, с проложенными мхом венцами, с пылающим очагом! Или в гвардейской казарме, веселой и шумной. Или… или где угодно, лишь бы под крышей!

Нет, скулить ему нельзя! Он должен гордиться и быстрым повышением по службе, и первым заданием…

Мысленно десятник увидел карту: тоненькая струйка дороги течет через Красное Урочище на юг и резко сворачивает на запад – вдоль гор, к морю. На карте дорога прорисована четко, ясно, а на деле заросла, заглохла. Чтобы протащить осадные башни, даже разобранные на части, приходилось рубить кустарник, валить молодые деревца. Этим, кстати, и занимался до сих пор героический десяток Литисая. Расчищал дорогу. И юноша был этим вполне доволен. В отличие от своих родных и двоюродных братьев, злых и веселых, как свора охотничьих псов, Литисай в бой не рвался.

Кто же знал, что именно ему прикажут начать боевые действия!

А все дядюшка, чтоб его… чтоб его хранили Безликие! Нет, старик очень заботится о карьере племянника, грех на него обижаться.

В памяти заскрипел знакомый голос:

«Вокруг армии вьются грайанские лазутчики. Ладно, пусть вьются, мы знаем, что они сообщают своим хозяевам. Мол, Нуртор направляется маршем к морю… пусть укрепляют свои портовые города, пусть! Но долго обманывать их мы не сможем. Армия не повернет на запад, а двинется к Найлигриму! Удар должен быть внезапным! Твой десяток уйдет вперед и уничтожит конный грайанский разъезд. И чтоб никто не ушел живым! Ты понимаешь, мальчишка, какая это честь и какая ответственность?»

Да понимает он, все он понимает! И трусить ему нельзя! Стыдно ему трусить! Бой будет честным, десяток на десяток, на его стороне будет неожиданность. Он все продумал, его воины засыплют грайанцев стрелами. А если он простое дело провалит – что ж, тогда дядюшка прав: такой олух не должен позорить доблестный Род. Надо срочно ложиться на костер, а в следующем воплощении родиться в крестьянской лачуге и мирно выращивать репу в захолустной деревеньке…

Но, во имя всех обликов Серой Старухи, почему мысль о выращивании репы не вызывает у него возмущения и протеста?

Последний всадник остановил коня рядом с десятником. Юноша напрягся: он узнал этого человека. Шипастый из Отребья, доставивший королю сообщение из Трехбашенного замка. Временно, до возвращения в свой гарнизон, старый десятник был послан рядовым воином под команду Литисая…

Парнишка вспомнил гнев и стыд, охвативший душу, когда он понял, чем вызван приказ сотника. Ему, воину из Рода Хасчар, навязали няньку! Об этом, конечно, тоже дядюшка позаботился!..

Но сейчас, в этом непроглядном лесу, когда зуб на зуб не попадал от волнения, Литисай понял, что не так уж это плохо – иметь рядом няньку. Седой кряжистый наемник со шрамом на лбу испытал в жизни, наверное, немало, раз сумел из Отребья выбиться в десятники.

До сих пор юноше не приходилось сталкиваться ни с кем из Отребья. Как они могут жить на свете, эти люди? Свободные, а без имени… Рабы – те хоть принадлежат кому-то, кто о них заботится, их защищает. А эти… для закона они вообще не существуют! Без имени не купишь землю, дом, рабов… да что там – даже не женишься!..

Раздумья молодого десятника прервал напряженный голос Шипастого:

– Скверная ночь. Будь это мой десяток, я бы так беспечно себя не вел. Интересно, кто из этих парней доживет до рассвета?

В другое время Литисай оборвал бы дерзкого простолюдина, первым заговорившего с Сыном Рода. Но сейчас он вытолкнул из пересохшего горла лишь одно слово:

– Почему?

– Запах, – объяснил Шипастый. Юноша судорожно втянул в себя воздух.

– Это… это какие-то ночные цветы? – робко спросил он, всем сердцем желая, чтобы воин утвердительно кивнул.

Старый наемник хмыкнул.

– Ясно-понятно, цветочки. Когда я только службу начинал, моему десятку довелось эти цветочки понюхать. Из десятка только я в живых и остался. Это Бродячие Кусты. Чтоб меня уже сегодня хвоей присыпали, если это не так.

Литисай оцепенел от ужаса.

Шипастый покосился на съежившуюся щуплую темную фигурку. Мальчишка, совсем мальчишка! Сколько ему – семнадцать, восемнадцать?..

Старый воин почувствовал, как из сердца уходит злая зависть к знатному щенку, получившему на серебряном подносе должность, к которой он, Шипастый, шел напролом всю жизнь. И больше не хотелось запугивать юнца, и без того трясущегося от страха.

К тому же опасность и впрямь гуляла неподалеку.

Литисай молчал. То ли не хотел унижаться перед наемником из Отребья, то ли не мог справиться со своим языком.

Шипастый еще раз втянул ноздрями тонкий, сладкий, кружащий голову аромат. Заговорил тихо и властно:

– Будь это мой десяток, я приказал бы парням сомкнуться, не терять друг друга из виду. И чтоб мечи держали наготове. Не арбалеты, а мечи. И дозорных вперед я б не посылал, а то этих дозорных больше не увидим.

Полусоветы-полуприказы, четкие и ясные, привели мальчишку в себя. Он тронул коня и нагнал последнего всадника.

– Передай вперед: сомкнуться! Подтянуться! Мечи наголо! От отряда не отрываться! И чтоб у меня не спать на ходу!

Где-то тревожно заухал филин, вдали отозвался тягучий волчий вой.

Наемники тревожно вглядывались во тьму. По рукам пошла пущенная Шипастым фляга с горьким настоем трав, отгоняющим дремоту. А проклятый аромат делался все гуще – липкий, приторный, коварный.

Копыта мягко уходили в мох и траву. Не брякало хорошо пригнанное оружие, не переговаривались напряженные, тревожно собранные воины. Кавалькада беззвучно плыла сквозь ночь, которая сладко пахла смертью. Ладони срослись с эфесами. В любой миг придорожные ветви могли ожить, стегнуть по горлу, захлестнуть, стащить с седла, стиснуть, задушить…

Внезапно мрак разорвало отчаянное предсмертное ржание. Где-то рядом в ужасе и муке гибла лошадь. Звук этот полоснул по сердцу каждого воина. Без приказа кавалькада перешла на рысь, кони раздвигали высокие заросли папоротника. Впереди была опасность – и это было прекрасно! Куда страшнее, когда опасность вокруг тебя, всюду, везде, разлита в воздухе… Наемники готовы были в любой момент слететь с седел и сомкнуться для обороны (в Силуране, как и в Грайане, не сражались верхом).

Храпящие кони вынесли всадников к глубокой котловине с голыми, лишь мхом поросшими каменистыми краями. А на дне…

Литисая замутило. Он выронил повод и левой рукой вцепился в луку седла, усилием воли преодолевая дурноту. Правая рука стискивала меч, о котором юноша в этот миг совсем забыл.

На узкое мальчишеское плечо предостерегающе легла крепкая ладонь.

– Жрут, – жестко сказал Шипастый. – Раз светятся, значит, жрут.

Да, они светились мертвенно-бледным свечением гнилых деревяшек, эти омерзительные, ни на что не похожие кусты с жуткими, словно изломанными ветвями. Они деловито сгрудились вокруг темной кучи… разум отказывался признать в ней безжизненные тела.

Груда зашевелилась, от нее отползла бьющаяся в предсмертных судорогах лошадь, волоча задние ноги и пытаясь приподняться на передних. Она уже не ржала – только вскрикивала, как изнемогший от плача ребенок.

Ближайший куст повел ветвями в сторону содрогающейся жертвы. Из земли вылетел гибкий корень и вонзился в мох ближе к лошади – легко и мягко, словно в землю воткнули меч, чтобы стереть с него кровь. Выпростав из земли второй корень, куст подтянулся к лошади, которая уже почти затихла, и накрыл ее ветвями. Это было сделано быстро, с хищной ловкостью и грацией.

Чем дольше юноша глядел на это кошмарное зрелище, тем нереальнее оно становилось. Конечно, он спит, ему все это снится… Вот и края котловины подернулись дымкой, стали расплывчатыми… и деревья вокруг слились в черную стену… и он даже красив, этот светящийся ломаный узор внизу. Хорошо бы подъехать, взглянуть поближе, ведь это лишь сон…

Сладкий аромат заползал все глубже в душу, вкрадчивый, как любовный шепот, и властный, как призыв из Бездны… и все слабее стучало сердце, словно тоже хотело заснуть…

Литисай не видел уже, как опустил голову на грудь один из воинов, как выронил меч и беспомощно поднял руки к вискам другой…

И тут, разрывая пелену чар, грянул голос Шипастого:

– Эй, вояки, не спать! Выше голову, куры вы дохлые! А вот сейчас плеткой приласкаю, чтоб вам всем в Бездне до золы сгореть!..

И были эти слова для наемников, словно ведро воды, опрокинутое в знойный день на голову. Они встряхнули, взбодрили солдат, разогнали дурман, заставили взглянуть вокруг прояснившимся взглядом.

Несколько кустов карабкались вверх по склону – к всадникам.

– Громче кричите! – командовал Шипастый. – Это сон гонит! Орите на эти кустики так, будто они вам в «радугу» насквозь проигрались, а платить проигрыш не хотят!

Лес дрогнул от солдатских голосов – свирепая брань, угрозы, хохот, за которым прятался страх… Воины смолкли лишь на миг – чтобы хлебнуть из заветной фляги Шипастого, которую тот вновь пустил по рукам.

– Может, огоньку? – во все горло спросил десятник. – У меня огниво есть!

– Нет, огнем их не проймешь… Эй, а это еще что они затеяли?

Свечение медленно гасло. Чернеющие на глазах кусты, оставив добычу, начали карабкаться на противоположный от солдат склон котловины.

– Уходят? – недоверчиво протянул старый наемник. – Они ж никогда не отступают, не умеют отступать… – Шипастый спешился и рявкнул властно, словно это он командовал десятком. – А ну, парни, готовься меня прикрыть! Хочу кое-что проверить!

Никто и слова сказать не успел, как он с мечом в руках начал спускаться в котловину.

Наемники дружно завопили от ужаса и восхищения.

Шипастый поравнялся с кустами, что совсем недавно карабкались наверх, к всадникам. Теперь свечение почти погасло, кусты походили на взъерошенных мрачных птиц, сложивших крылья.

Воин вскинул меч, но оружие ему не понадобилось. Поспешно вытаскивая из земли корни, кусты поползли прочь, догоняя свою «стаю».

– Уходят! – проорал Шипастый. – Но вы, парни, сюда не спускайтесь, вдруг ловушка… С этой мразью ушами хлопать нельзя!

Всадники глядели сверху, как их товарищ склонился над страшной грудой.

– Грайанцы! Грайанский разъезд! Чтоб мне еловым лапником укрыться! Эти кустики перехватили нашу добычу! Надо бедолагам костер устроить.

– Это уж как положено, – буркнул Литисай, приходя в себя и чувствуя досаду из-за того, что у него перехватили командование. – Но почему они на нас не напали?

Шипастый взбирался по склону. Вот его голова и плечи показались над краем гигантской ямы. Один из всадников спешился и помог старому воину выбраться.

– У тебя кровь на руке, – сказал он Шипастому.

– Это я себя ножом резанул, – объяснил тот. – Боль дурман гонит и в чувство приводит.

И тут Литисай произнес слова, которые эхом раскатились по всей растянувшейся вдоль Красного Урочища армии:

– Ребята, а не наш ли это Ночной Маг развлекается?

Все окаменели в седлах, разом припомнив слухи о чудовищном жертвоприношении, которое король совершил в шатре колдуна, о серебряном тазе, наполненном неизвестно чьей кровью.

– Мой господин прав, – задумчиво протянул Шипастый. – Это не просто колдовство – это наше колдовство, силуранское. Грязное, поганое, но наше… Не прикажет ли господин возвращаться? – закончил он деловито.

Вновь обретая высокомерие Сына Рода, Литисай надменно кивнул:

– Эти бедняги получат свой костер, когда здесь пройдет наша армия… Деся-аток! Рысью… марш!

Мечи вернулись в ножны за плечами. Всадники смутными тенями повернули на север, неся весть, которая заставит побледнеть многих смельчаков.

Айрунги Журавлиный Крик, Ночной Маг на службе короля Силурана, начал свою – колдовскую – войну!

### 25

В ранние, еще прозрачные сумерки вплелся женский голос. Песня горько укоряла разлучницу, что в чужом краю сгубила смелого воина.

Остановившись под темной стеной шаутея, Орешек поднял голову и прислушался. Кто там заливается? Айлеста? Нет, Аунава…

Подумать только, когда-то все три сотничихи казались ему на одно лицо: тупые домашние овцы… Какое жестокое и несправедливое суждение! Они же такие разные! Скажем, Миланни Нежная Песня… да, она не может похвастаться быстротой соображения, зато все сотничьи детишки (которых Орешек так и не сумел сосчитать) при всякой царапине бегут именно к Миланни: и ссадину промоет, и доброе слово скажет, и вкусненьким угостит – у нее всегда при себе мешочек с лакомствами. И провинившиеся рабыни падают Миланни в ноги, чтоб замолвила слово перед шайвигаром, упросила смягчить наказание.

Вот Айлеста Белая Лилия – та и впрямь выглядит законченной идиоткой, слова из нее не вытянешь. Не сразу Орешек понял, что это – от непобедимой застенчивости. Зато в рукоделии молодая женщина достигла таких же высот, как Аунк – в фехтовании. У Орешка над кроватью висела теперь огромная вышивка – крепость в венце радуги. Такое чудо украсило бы и королевский дворец! Про Айлесту говорили, что у нее весь ум ушел в пальцы. Что ж, многие и этим похвастаться не могут.

А уж кого точно дурой не назовешь, так это Аунаву Гибкую Иву. Сплетницей, язвой, змеей – пожалуйста, но не дурой… Вот ведь трагедия: этой женщине жить бы при дворе, заплетать да расплетать сложнейшие нити интриг! А здесь, в захолустной крепости, ей так же просторно, как боевому кораблю – в деревенском пруду с лягушками! Вот и озлобилась…

Хранитель пересек пустеющую рыночную площадь, отвечая небрежным взглядом на низкие поклоны припозднившихся покупателей и торговцев. Мысли были заняты другим. Только что из окна он увидел за баней занятную сцену и теперь спешил убедиться, что глаза его не обманули.

За рядами прилавков замаячила стена бани. Из крошечных окошек долетали крики и хохот.

Орешек чуть не взвыл – так остро вспомнилось недавнее унижение.

Вчера крепость покинули ваасмирские торговцы. Недостающие товары были доставлены, пересчитаны и сложены в Купеческой башне, и ваасмирцы, с трудом поверившие в спасение от неминуемой казни, не стали задерживаться в Найлигриме. Солдаты проводили их насмешливыми криками и свистом, а Орешек, ободренный своей победой, совершил неосмотрительный поступок – приказал к вечеру приготовить для себя баню.

Шайвигар скоренько распорядился: солдатню выставили, лавки продрали с песочком, на полу рассыпали свежие зеленые ветки, по стенам развесили пучки сухих трав для аромата. Все бы хорошо и даже замечательно, однако Хранитель изумил всех, заявив, что желает мыться в полном одиночестве… Да-а, это было потрясением для шайвигара и дало всей крепости богатую тему для разговоров. Ведь даже в самых дешевых банях крутятся среди моющихся рабы-банщики: кому кувшин воды на голову вылить, кому спину куском рогожки потереть. А чтобы высокородный Хранитель крепости… да совсем без слуг… Ясно, что тут дело нечисто!

Интересно, кто додумался до разгадки тайны? Перепелка с ее длинным языком и живым воображением? Или Аунава, ивушка плакучая? А может, другая светлая голова нашлась? Так или иначе, весь сегодняшний день Орешек ловил на себе странные взгляды, а полтора звона назад притащился лекарь Зиннитин и осторожненько начал предлагать свои услуги, упирая на то, что в Аршмире ему часто приходилось иметь дело с подобными случаями… ну, с кожными болезнями…

Вот так! Весь Найлигрим сочувствует Хранителю, который вынужден скрывать следы некоей ужасной кожной болезни… Чтоб их Серая Старуха в болоте утопила, болтунов проклятых! Интересно, Арлине про это нажужжали или не осмелились?..

Орешек завернул за угол бани – и пред ним предстало зрелище, заставившее забыть обиду и наполнившее душу веселым восторгом.

На пустыре, где Хранитель сорвал Поединок Мастерства, вновь звенели мечи. Аранша, уйдя в глухую защиту, легко отражала удары, что яростно и беспорядочно сыпались на ее клинок.

Орешек улыбнулся. Соперница Аранши была в мужской одежде, с высоко подобранными волосами, но он узнал бы ее в любом наряде, с любого расстояния и в любое время суток.

Он и раньше слышал (от Перепелки, разумеется), что Арлина берет уроки фехтования, но увидеть это довелось впервые. Честно говоря, зрелище было довольно забавным. Арлина походила на неуклюжего щенка, свирепо атакующего добродушного взрослого пса.

Наемница заметила Сокола, издала пронзительное короткое шипение и опустила меч. Арлина, не привыкшая еще к сигналу прекращения схватки, продолжала атаку. Аранша уклонилась от клинка и поменяла положение так, чтобы госпожа оказалась лицом к Хранителю.

Увидев жениха, Арлина ойкнула, выронила меч и в отчаянии вскинула руки, чтобы поправить волосы, начисто забыв при этом, что служанка с огромным трудом сколола их в узел. Разумеется, суматошные старания привести прическу в порядок лишь выпустили на свободу буйный черный водопад, расшвырявший вокруг шпильки.

Нет, улыбнулся Орешек, не выйдет из девочки бойца. Разве ж это можно – бросать оружие на землю?

Мысль эта доставила ему удовольствие. Почему-то не хотелось, чтобы Арлина стала умелым воином. Аранша – другое дело: боевое мастерство шло ей, было частью ее тела и души…

Под стеной башни лежало бревно. Усевшись на него, Орешек похлопал ладонью по шершавой коре. Арлина охотно села рядом – веселая, разгоряченная, немного смущенная. Наемница замешкалась, но после приглашающего взгляда Хранителя опустилась на краешек бревна.

– Господин мой, – спросила Арлина, торопясь увести разговор от фехтования, – правда ли, что к Лунным горам движется силуранская армия?

– Правда, – выдал Хранитель военную тайну, которую в крепости и так знал каждый раб. – Но они скоро повернут на запад, к Фаншмиру.

Арлина перевела вопросительный взгляд на Араншу.

– Все верно, госпожа, – авторитетно подтвердила та. – Наши разъезды все время следят за силуранцами. Позавчера приглядывал мой десяток.

Наемница сказала «мой десяток» со спокойным величием. Джангилар Меч Судьбы мог бы таким же тоном сказать: «Мое королевство!» При этом Аранша не удержалась: дотронулась до свисающей с перевязи железной бляхи на тонкой цепочке – знака десятника.

Отметил Орешек и то, что перевязь на Аранше не зелено-красная, как в день его прибытия в крепость, а зелено-белая. Шайвигар расстарался – теперь солдаты, как и положено, носили цвета Клана своего Хранителя.

– Значит, это война… – печально сказала Арлина.

– Не война, а дурацкая заварушка, – отозвалась ободренная вниманием Аранша. – Пока дотопают они до Фаншмира, пока погрузятся на корабли… Наши портовые города наверняка извещены разведчиками, а береговая оборона там о-го-го какая! Вот я в Яргимире служила… Прямо на скалах катапульты, да такие мощные – глядеть страшно! Целые глыбы швыряют! Канаты не люди натягивают, а упряжки быков!

– Ты, наверное, долго бродила по свету и много повидала… – скользнула в голосе Арлины зависть, легкая, как летнее облачко.

– Да не особенно… В Яргимире было первое место службы. Потом нашу сотню перебросили в Ваасмир. Хороший город, служи да радуйся… Нет, дернула меня Серая Старуха сотнику нос набок свернуть!

– За что ж ты его так?

– А пусть не тянет лапы куда не просили… Еще легко отделалась, могли руку отрубить за то, что своего командира ударила. Спасибо ваасмирскому дарнигару, не поленился во всем разобраться. Сотника – в рядовые, а меня – в это захолустье…

– Тебе не нравятся здешние края?

– Почему – не нравятся? Это моя родина. Откуда ушла, туда и вернулась.

– Ты никогда не рассказывала о себе, – укорила ее Арлина.

– А разве это интересно высокородной госпоже? – искренне удивилась наемница. – Мои родичи рыбачат на берегу Моря Туманов… то есть рыбачили. – Аранша нахмурилась, голос ее стал низким и напряженным. – Господину, конечно, рассказали про деревню Старый Невод, на которую в Первотравном месяце напали Подгорные Твари. У меня там все родные погибли – дед и сестра с малышами. Теперь и вернуться некуда…

Три человека притихли. Крепость вдруг показалась им маленькой, стены ее – низкими и непрочными. Вражеской армией стояли вокруг горы, обитель злобных чудовищ. Силы, более древние, чем крепость, страна и даже сам Человек, хмуро глядели на кучку камней, уложенных один на другой жалкими людскими руками…

Все трое обрадовались, когда из-за угла вывернулся маленький наемник Тайхо и, по-взрослому приветствовав Хранителя, передал настоятельную и срочную просьбу Правой и Левой Руки – пожаловать в шаутей…

* * *

Дарнигар, заложив тяжелые ладони за пояс, мерил большими шагами комнату. Шайвигар, бледный, с подрагивающими губами, смотрел перед собой. Он не встал, когда вошел Хранитель. Это сразу отметил наблюдательный Орешек, который и без того был встревожен тем, что помощники ждали его не в зале шаутея, а в покоях Хранителя – для особой секретности. Вей-о! Не к добру это!

– Что случилось? – тревожно спросил Орешек.

Харнат остановился и вскинул на Хранителя мрачные глаза.

– В полдень не вернулся из дозора третий десяток второй сотни. Я послал на разведку троих конных. Они вернулись с дурными вестями. Силуранская армия не повернула на запад. Она движется к перевалу, господин мой. Завтра Нуртор будет здесь.

Ледяной ком прокатился от горла к животу Орешка. Парень почувствовал себя мышонком, на спину которого легла когтистая лапа.

– Надо известить короля… и Ваасмир…

– Уже отправлены трое гонцов. Разными дорогами.

– Правильно, – сказал Хранитель, беря себя в руки. – Какие еще отданы приказы?

– Я вызвал сотников. Надо собрать солдат в казармах, запереть кабак, подготовить все для приема крестьян, которые ночью хлынут сюда с семьями и скотом…

– Первые крестьяне уже заявились, – вставил шайвигар. – Если господин позволит, прикажу увеличить выпечку хлеба.

– Распоряжайся, как считаешь нужным, почтенный Аджунес, – отозвался Хранитель. – Я уверен, что хозяйственные заботы в надежных руках… – и менее уверенно добавил, обернувшись к Харнату: – Вероятно, солдатам надо раздать оружие…

– Сразу после вечерней переклички, – подтвердил дарнигар, даже взглядом не показав, как позабавила его наивность Хранителя. Воины и так не расставались с оружием. Это, конечно, было против правил, но попробуй заставить наемника после дежурства сдать любимый меч в арсенал! Харнат, как и другие командиры, всюду и везде, смотрел на это сквозь пальцы. А если неопытный чудак вроде молодого Сокола спрашивал солдата, почему вне караула тот разгуливает с клинком в ножнах, воин не моргнув глазом отвечал, что собирается потренироваться на плацу (это разрешалось в любое время дня).

Харнат постарался натолкнуть Сына Клана на самое главное:

– Объявить Большой Сбор имеет право лишь Хранитель, и я покорно жду приказа…

– Ах да… конечно…

«Что еще? – лихорадочно соображал Орешек. – Дом Исцеления?»

– Надо приказать Зиннитину подготовить все к приему раненых… может, дать ему еще пару рабов в помощь…

– Сделаем, господин мой, – кивнул Аджунес.

– Катапульты, – азартно продолжал Хранитель, – и копьеметы. Я видел, на стенах стоят только рамы…

– Так, господин, – отозвался Харнат. – Механизм и канаты убраны от непогоды… Всю ночь будем собирать, при факелах. Пусть Левая Рука даст мастеров-рабов…

– Кузнеца дам, – взвился Аджунес, – а плотников – ни за что! Своими силами управитесь, среди солдат такие умельцы есть… Армия с марша на стены не полезет, а мне крестьян размещать надо! Они со скотиной припрутся, а на скотном дворе и так тесно… кормушки новые, навесы… ах да, для людей тоже навесы нужны от непогоды…

– Почему раньше не позаботились? – возмутился Хранитель.

– Кто ж знал… а доски в хозяйстве всегда нужны. Зато, – поспешил добавить шайвигар, – с продовольствием все в порядке, любую осаду выдержим.

– Так, – деловито подытожил Хранитель, – перекличку – немедленно, катапульты собрать, караулы удвоить…

И вдруг он осекся. Харнат и Аджунес с тревогой увидели, что лицо молодого Сокола резко побледнело, на лбу выступили мелкие капельки пота.

– Не занемог ли высокородный господин? – робко спросил шайвигар.

– Я… нет… о чем это я?.. Ах да, Большой Сбор… перекличка… Пусть Правая Рука сейчас же распорядится. А ты, почтенный Аджунес… эти… навесы… Я скоро выйду к вам и сам проверю.

Помощники покинули комнату. За дверью Харнат сказал понимающе:

– Он так молод… не знает, что такое война… вот и разволновался!

Аджунес с некоторым сомнением кивнул.

* * *

Дарнигар и шайвигар не видели, как Хранитель беспомощно опустился на край кровати, закрыв руками лицо.

Только что это самое лицо мелькнуло перед ним в рамке зеркала – возбужденная физиономия со сверкающими глазами.

Время замерло и покатилось вспять.

Аршмир… Театр… Подолгу отрабатывал он тогда перед зеркалом именно такое выражение лица.

«Малек ты портовый! – горячился Раушарни. – Ты должен пылать вдохновением боя! Зритель должен верить, что солдаты пойдут за тобой на смерть!»

Чад огромных светильников, грубые декорации на широких досках, пышные костюмы из тряпья…

«Вперед, мое доблестное войско!..»

Орешек застонал от стыда. Как он мог забыть… забыть самого себя?

Беглый раб, бродяга, актер, разбойник – как он мог позволить новой маске прирасти к лицу?

День за днем откладывал он свое исчезновение – а потом и думать о нем забыл, втянувшись в эту небывалую, невероятную жизнь. Жизнь, которой придает смысл важное дело, которую согревает уважение окружающих, которую освещают ласковые взгляды самой лучшей в мире девушки… ох, только не о ней сейчас…

Орешек ударил кулаком по парчовому покрывалу. Надо же быть такой беспечной скотиной! Почему он не ушел сразу после своего эффектного появления в этой распроклятой крепости? Почему в тот же вечер, на ночлеге, не спалил в придорожном костре распроклятый плащ? Почему не подался за первым же ветром из этой распроклятой страны?

А теперь…

Орешек в ужасе замер.

Вей-о! Теперь – поздно!

Исчезновение Хранителя в самом начале осады – это, конечно, трусость и подлость, но человек, который и так уже замаран страшным позором самозванства, вполне может приклеить к себе еще клички «трус» и «подлец». Нет, все гораздо серьезнее. Будут ли солдаты биться и умирать за стены, которые покинул Хранитель? Возьмет ли отважный и опытный Харнат на себя такую ответственность – возглавить оборону, если командир бежал с поля боя? Ой вряд ли! Старый солдат боится лишь одного – пойти против воли высокородных. А тут эта воля будет выражена весьма ясно…

Завтра в эту крепость войдут вражеские войска. Прошагают парадным строем в открытые без боя ворота? Или прокатятся лютой лавиной, сминая остатки сопротивления?

Арлину, хвала Безликим, никто не посмеет обидеть, она же Волчица, Дочь Клана. Но добрая Миланни, но тихая Айлеста, но маленький Тайхо, которого никто не сумеет удержать от битвы?..

Только сейчас Орешек понял, как успел он привязаться к этим людям.

А следом пришло и другое открытие: он за них отвечает!

Это было истинным ударом для Орешка, который за всю свою жизнь ни разу еще не чувствовал ответственности за другого человека. Да что там – даже щенок или котенок никогда полностью не зависели от него. А сейчас…

– Капкан захлопнулся! – с отчаянием сказал Орешек вслух. – Капкан захлопнулся!

Стало страшно – почти так же страшно, как там, на берегу ручья, когда он обнаружил знак Клана на плаще.

«Сам виноват, – с бессильной злобой подумал Орешек. – Капкан не поймает лису, если лиса сама в него не сунется!»

Из прошлого, отодвинувшегося далеко-далеко, прежнее легкомыслие шепотком подсказало выход:

«Но ведь исчезают не только беглецы и трусы! Воин может пропасть в суматохе боя, в военной неразберихе, и никто не подумает о нем плохо, если до этого он вел себя достойно и храбро…»

За стеной многоголосо затрубили рога. Орешек нервно вскочил, но тут же сообразил, что это Большой Сбор.

Шаутей наполнился тревожными голосами. Подойдя к окну, Орешек увидел, что торговцы поспешно сворачивают свой нехитрый товарец, а двое наемников подгоняют их. Из бани, на ходу поправляя наспех натянутую одежду, горохом выкатилась толпа солдат. На пустыре копошились люди, но в сгущающемся сумраке не видно было, что они там делают.

Гул голосов становился все мощнее. Найлигрим пробудился от долгой ленивой дремоты и вспомнил, что он – не захолустный поселок, а крепость с боевым гарнизоном.

Орешек провел ладонью по ножнам висящей на стене Сайминги, подумал немного и решительно снял оружие с крюка. Что бы ни случилось, как бы ни повернулась судьба, он со своим сокровищем не расстанется!

Остановившись перед зеркалом, бросил строгий взгляд на своего двойника: не осталось ли тревоги в глазах, не стиснуты ли в отчаянии губы?

Затем картинно простер руку вперед и произнес:

– Вперед, мое доблестное войско!

Это было последней выходкой, которую позволил себе актер Орешек.

Аккуратно расправив перевязь меча, Ралидж Разящий Взор из Клана Сокола перешагнул порог. Хранитель Найлигрима шел проверить, как готовится к войне гарнизон его крепости.

### 26

– Господин мой, Найлигрим отправил гонцов в столицу и в Ваасмир! Не сорвет ли это твои планы?

– Не бойся, Шайса. Нам с тобой не придется вдвоем вести эту войну, кое-что Нуртор умеет и сам. И он не хвастает, когда говорит, что сражается с двенадцати лет. Армия с обозами и осадными орудиями только-только двинулась в путь, а вперед уже были высланы… э-э… люди вроде тебя. Скрытно обогнули крепость, звериными тропами перебрались через горы и теперь поджидают гонцов…

* * *

Лунные сетки разлетались из-под копыт, ветви бешено плясали над головой всадника. Сердце билось уверенно и четко, стучал о широкую грудь кожаный мешочек. Сам дарнигар затянул шнурок на этом мешочке, сам дарнигар махнул рукой вслед гонцу: «Скачи со счастливым ветром!»

Всадник был молод и смел. Он впервые получил важный приказ и гордился этим так, что даже конь чувствовал состояние хозяина и летел как на крыльях.

И когда с нависшей над дорогой черной купы ветвей прошуршала, расправляясь, ловчая сеть, вырвала всадника из седла и швырнула наземь, не страх почувствовал он, а лишь изумление перед чудовищной несправедливостью. Он попытался встать, не ощущая боли в сломанных ногах, но в лунном свете поднялся и опустился длинный тусклый нож. Чья-то рука сорвала с груди гонца кожаный мешочек на тонком шнурке.

* * *

Солнце лишь краешком проглянуло меж поросшими лесом склонами, но белесый рассвет уже вползал в ущелье, на дне которого залегла тьма.

Тропу пересекал узкий поток: вода сочилась из трещины в скале и ручьем стекала на дно ущелья.

Легко процокали по камням копыта. Всадник спрыгнул с седла.

– Обойдешься! – весело шлепнул он коня по морде. – В лесу тебя напою!

И, склонившись над ручьем, погрузил ладони в ледяную воду.

Злобно пропела стрела. Струя крови окрасила поток и заскользила в равнодушную тьму ущелья. Сверху на тропу посыпались мелкие камешки: убийцы спешили обшарить упавшего лицом в воду человека.

* * *

Солнце просеивалось на тропинку сквозь решето ветвей. Корни деревьев перепахали землю, толстые сучья угрожающе склонились над тропой, заставляя всадника ехать шагом, низко наклонившись к гриве коня. Листва скользила по плечам, по капюшону плаща. Не сверху, не из древесных крон ожидал всадник опасности!

Что-то тяжело свалилось сзади на конский круп, чьи-то пальцы впились в плечи, боль тупо толкнулась меж лопатками и отозвалась во всем теле. Седло и конь куда-то исчезли, медленно закружились в глазах древесные стволы, сбоку возникла земля и мягко ударила по плечу.

Издали наплывали голоса. Чужие, хриплые, гортанные слова.

– Нашел письмо? Дай сюда. Гонца добей.

– Да он уже…

На каком языке они говорят? Ах да, это наррабанский…

Хотелось сказать что-то, окликнуть людей, но слова умирали на выдохе.

Голоса наемников-чужеземцев смолкли.

Раненый лежал неподвижно. Время замерло, застыло.

Человек не знал, что туго натянувшийся на спине плащ прижался к ране и остановил кровь.

Постепенно в глазах чуть прояснилось, мысли стали связными. Раненый попытался шевельнуться. Боль в спине стала невыносимой, но руки послушались.

В море боли мелькало далекое, не имеющее к нему отношения: крепость, враг, донесение, убийцы… Мысль о близкой смерти не пугала, обещала успокоение…

И вдруг вспыхнуло главное, страшное: он умрет в лесу! Кто сложит для него погребальный костер? Тело растерзают звери, а душа не очистится в Бездне! Проклятые наррабанские дикари… ящеры пустынные… не знают, как человек должен прощаться с этим миром!

Стало страшно, так страшно, что боль стала незаметной, незначащей, а мысли слились в одну: нельзя лежать здесь! Надо ползти, все равно куда, но ползти! Боги не допустят, чтобы он умер вдали от людей!

Руки дернулись вперед… неловко подворачиваясь, потащили за собой беспомощное тело… совсем немного, чуть-чуть… и еще… и еще…

### 27

Крепость была прекрасна. Королевским венцом возвышалась она над серыми откосами скал; гордый черный абрис стен, над которыми поднималась крыша шаутея, был точно кистью художника выписан на хмуром облачном небе.

Мощь, уверенность, сила… Найлигрим словно смеялся над копошащейся в долине вражеской армией:

«Ты ставишь шатры, враг? Ты разводишь костры? Ты воздвигаешь осадные башни? Зря суетишься. Не пройдешь!»

Нуртор глядел на крепость глазами воина и влюбленного: ах, хороша! Истинным удовольствием будет покорить эту гордячку!

В очарованные мысли короля дерзко влез ленивый, чуть растягивающий слова голос:

– Да, государь. Вот эта мерзкая куча камней и должна была стать моим пристанищем… моей тюрьмой! До чего же мы докатились, если Клан так жестоко обращается со своим Сыном, да еще из-за сущего пустяка!

Король раздраженно обернулся к стоящему слева человеку в кожаной куртке наемника. До чего же неприятная физиономия – как у шлюхи, которую отмыли от румян! А ведь когда-то это лицо, видимо, было красивым: твердый подбородок, высокий лоб, прямой нос, черные волосы до плеч… Но волосы выглядят тусклыми и ломкими, кожа в их обрамлении кажется бледной и нездоровой. Углы тонкогубого рта брезгливо опущены, резко выделяются тяжелые мешки под глазами. А уж глаза-то…

Нуртор поежился и отвел взгляд от этих глаз – медово-желтых, с красными прожилками на белках. Равнодушие было в них, спокойная и наглая уверенность в том, что ничего по-настоящему плохого с Соколом случиться не может.

У Нуртора не возникло и тени сомнения в том, что приведенный к нему человек в одежде с чужого плеча – действительно Сын Клана Сокола. Король был незыблемо уверен, что боги положили предел человеческой лжи и что ни у кого не повернется язык святотатственными словами обречь свою душу на исчезновение в Бездне.

– Согласится ли дарнигар на обмен? – раздумчиво сказал король. – Сдача крепости – серьезный шаг…

– Согласится, – с ленивой скукой в голосе отозвался собеседник Нуртора. – Иначе ему придется иметь дело со всем Кланом, ведь я последний в Ветви.

– Что ж, тогда незачем тянуть. Пора вызвать дарнигара на переговоры.

* * *

– А в Доме Исцеления крыша протекает! И стропила трухлявые, вот-вот рухнут!..

Хранитель поднял на свою невесту усталый и укоризненный взгляд.

Орешку выпали тяжелые ночь и утро. Поминая Серую Старуху, он пытался одновременно находиться в самых разных местах. Поднимался на стены, чтобы проследить за сборкой катапульт и копьеметов. Побывал на пустыре, который уже и пустырем назвать нельзя было: под навесами, на деревянных топчанах копошился возбужденный человеческий муравейник. Спустился в подземелье, чтобы лично проверить, надежна ли новая крышка колодца и не вылезет ли из подземной реки какая-нибудь дрянь. Успокаивал толпу перепуганных женщин из «городка», советовал им отвести детишек в шаутей к Миланни, чтобы малыши были в безопасности и не путались под ногами у взрослых. Наведался в поселок рабов и приказал удвоить караулы, запереть бараки, свернуть все работы, кроме самых неотложных, а для этих неотложных работ выпускать невольников под строгим присмотром. Завернул на скотный двор, где вопила, протестуя против непривычной обстановки, мелкорослая крестьянская скотинка. Наорал на кузнеца, который спешно латал прохудившийся котел для смолы. Был еще в сотне уголков и закоулков, которые вдруг открыла для него крепость.

Везде его окружали люди – кричащие, размахивающие руками, умоляющие о чем-то, и все они стремились переложить свои заботы на его плечи, и лица их сливались в одно искаженное отчаянием лицо.

И везде – в подземелье, на башнях, на стене – перед ним время от времени вспыхивали яркие зеленые глаза, и звонкий голос рассекал окружающий гомон:

– А в Доме Исцеления не хватает полотна для перевязи… и ниток шелковых – раны зашивать…

– А в Доме Исцеления мало тюфяков и одеял… надо хотя бы соломы свежей на пол постелить…

– А в Дом Исцеления еще не заходил жрец для благословения…

Арлина не старалась привлечь к себе внимание. Дочь Клана знала, что ее выслушают. Вот и сейчас – стоило ей заговорить, как все почтительно смолкли. Орешек сдержал раздражение.

– Жрец сейчас у ворот, – мягко сказал он. – Благословляет их, чтобы выстояли под ударами тарана. А второй жрец на пустыре крестьян успокаивает.

– И Зиннитин туда же пошел, – кивнула Арлина. – Проверяет, не притащили ли деревенские в крепость заразу.

– Ну вот, – терпеливо, как ребенку, объяснил Орешек. – Раненых пока нет, так что в Доме Исцеления…

– В Доме Исцеления, – перебила его Волчица, – не хватает рабочих рук. Шайвигар обещал двоих рабов, а прислал одного, да и тот придурок, годится только воду таскать… А мой господин не удосужился взглянуть хозяйским глазом…

Орешек обреченно вздохнул и посмотрел вниз. Долину обрамляли шатры, меж которыми плясали огоньки костров.

– У них три башни, – озабоченно подал голос дарнигар, – а не собирают ни одной. Вообще не видать, чтоб к штурму всерьез готовились. Что-то тут не так…

Орешек не понял тревоги старого воина. Не лезут враги на стены – и хвала Безликим!

– Раз внизу спокойно, загляну в Дом Исцеления, иначе прекрасная госпожа меня загрызет до смерти… Где Левая Рука? Почтенный Аджунес, ты идешь со мной!

Хранитель застучал каблуками по крутой каменной лестнице. Шайвигар, тревожно пыхтя, двинулся следом.

Арлина тоже шагнула было к лестнице, но была перехвачена Иголочкой. В руках у рабыни был плащ со знаками Клана Волка и красивая меховая шапочка в форме волчьей головы.

– Нельзя ж так, ясная госпожа! Холодно на стене, ветер! А внизу, говорят, сам силуранский король! Вдруг ближе подъедет – а Волчица, как жена простого десятника, по стене без знаков Клана разгуливает!

– Если король подъедет к стене крепости, то не затем, чтобы пялиться на женщин, – отозвалась Арлина, стараясь не показать, как заинтересовала ее такая перспектива. А руки сами потянулись к плащу. Дорогая, ни разу не надетая вещь, подарок жены Мудрейшего…

– А шапочка удержится на прическе? Ты мне волосы так высоко подняла…

– У меня с собой шпильки, светлая госпожа.

* * *

Хмурое небо низко склонилось над Медвежьим ущельем. Ни одна птица не тревожила ударами крыльев недвижный воздух под серыми тяжелыми облаками. Лес замер в предчувствии грозы – или чего-то еще более страшного.

Айрунги стоял на утесе. Темный плащ неподвижными складками стекал с плеч, худая желтая рука сжимала посох с навершием в виде сиреневого стеклянного шара.

Колдун знал, что ничьи глаза не видят его сейчас. Даже приказ короля вряд ли заставил бы какую-нибудь отчаянную голову красться за страшным Ночным Магом в безлюдную чащобу, карабкаться на утес над пропастью…

Горделивая усмешка тронула губы Айрунги. Он поднял жезл. Мир покачнулся и плавно, медленно закружился вокруг утеса.

На миг Айрунги почувствовал страх. Но тут же это мимолетное ощущение утонуло в волне восторга: в его руке магия! Он – Ночной Маг, и пусть завидуют ему Сыновья Кланов, унаследовавшие от предков имя, но не силу!

Душа содрогалась от безумной радости, но руки были спокойны и тверды – руки алхимика, привыкшие иметь дело с хрупкими ретортами и ядовитыми снадобьями. Уверенно и крепко тонкие пальцы держали посох, который внезапно сам, без хозяйской воли, закачался и наклонился, указав навершием вдаль, через пропасть. Вращение прекратилось. Колдун устремил жадный взор туда, куда кивнул посох.

Наступила жуткая, мертвая, вселенская тишина. И в эту тишину, ударив по напряженным нервам чародея, ворвался негодующий вой. Его поддержал второй голос, третий… Ничего не видел Айрунги, кроме камней, поросших мхом и низкорослыми цепкими сосенками, но, как наяву, стояли перед ним неподвижные серые фигуры с покатыми плечами и длинными тощими лапами.

– Там! Там Врата Миров! Оттуда я поведу вас на битву, дети мои!..

От наплыва чувств голос Айрунги сорвался на писк. Чтобы не упасть, чародей оперся на посох, как на простую палку. В этот миг высшего счастья он забыл, что сила его была краденой. Свершилось то, о чем мечтал когда-то тихий мальчик в повозке бродячих циркачей. Он повелевает Воинством Мрака!

* * *

Проходя мимо шаутея, Хранитель и Аджунес встретили Тайхо, который сосредоточенно волок за руки двоих малышей лет шести. Те, сопя, упорно вырывались.

Заметив Хранителя, Тайхо взмолился:

– Господин мой, заступись! Все наши на стене, копьемет собирают, а меня десятник послал по крепости вот эту мелочь отлавливать!

– И куда ты их? – заинтересовался Орешек.

– В шаутей, к Миланни. Она их там вареньем кормит и сказки рассказывает! – презрительно сплюнул маленький воин.

Шайвигар вгляделся в замурзанные, полные молчаливого протеста мордашки.

– Эти вроде… из «городка», да?

– Верно, господин, это плотничьи близнята. Мне велено всех хватать, без разбора, а то на стену лезут не хуже вражьей армии, солдаты не успевают их за уши вниз стаскивать. Вот мне и приказали всех в шаутей загнать. Только с мужичьем, что на пустыре толчется, промашка вышла. У них детвора дикая, как волчата! Вцепятся в родителей и вопят… Дере-евня! – Тайхо снова сплюнул. – Я уж отступился, только велел папашам да мамашам получше приглядывать за своими принцами наследными.

Он покрепче перехватил пленных карапузов и снова попросил безнадежно и тоскливо:

– Хранитель, заступись! Неужто для меня поважнее дела не найдется?

– С чего это я буду отменять приказ твоего десятника? И приказ-то правильный. Сам подумай: пойдут враги на приступ, встанешь ты на стене, а детвора у тебя под ногами суетиться начнет…

Тайхо смирился и поволок дальше свою отбивающуюся добычу.

– Конечно, – улыбнулся им вслед Орешек, – разве приманишь малышей сказками да вареньем, когда вокруг такое творится!

– Как бы нам Тайхо удержать подальше от боя? – озабоченно отозвался Аджунес.

– А пусть ему десятник велит охранять женщин и детей. Позлится мальчик, но приказа ослушаться не посмеет. Он же солдат!

Хранитель не первый раз был в Доме Исцеления – просторном каменном здании, разделенном на два помещения. Одно из них предназначалось для больных и сейчас пустовало. Набитые соломой тюфяки были грудой сложены в углу. Другая комната, поменьше, походила на камеру пыток. Середину занимал большой стол, по углам столешницы были вбиты железные кольца с широкими кожаными ремнями на них. Один из трех стоящих вдоль стен ларей был открыт, в нем лежали инструменты столь жуткого вида, что Хранитель не стал их внимательно рассматривать. Возле ларя трое рабов перебирали инструменты, проверяя, в порядке ли они.

Лекарь еще не возвратился с «пустыря». Рабов же появление Сына Клана вогнало в столбняк, от ужаса они не могли связно ответить ни на один вопрос.

Хранитель обшарил каждый уголок, ко всему придирался, довел несчастного шайвигара до зубовного лязга.

– А не перевести ли нам Дом Исцеления в коровник, почтенный Аджунес? – рассуждал Сокол. – Там и попросторнее, и почище, и рабочих рук хватает…

Путаясь в словах, шайвигар попытался объяснить, что за Дом Исцеления отвечает Зиннитин. Не дослушав, неугомонный Хранитель двинулся по приставной лестнице на чердак. Аджунес начал карабкаться следом, продолжая доказывать, что в мирное время Дом Исцеления почти и не нужен, лекарь разве что у баб роды принимает, а все болезни у солдат – от безделья и обжорства, и если бы Правая Рука почаще позволял занимать наемников на хозяйственных работах, то они были бы куда здоровее…

На чердаке порядка было побольше: чувствовалась заботливая рука Арлины. Чисто, проветрено, под крышей сушатся связки трав, на каждом из мешков с целебными зельями аккуратно нашит кусочек белой холстины с надписью: что за растения и когда собраны.

Впрочем, Хранитель и здесь нашел, к чему прицепиться:

– Ты когда последний раз сюда плотников присылал, Левая Рука? Правильно Волчица говорит: стропила в труху превратились! Хватит пинка – и все это хозяйство развалится…

И он небрежно ткнул носком сапога в деревянный брус.

Послышался хруст, треск, грохот, взвилась туча пыли. Крыша грузно просела, накрыв обломками Хранителя и шайвигара.

И тут же за крепостной стеной звонко, призывно запел рог.

* * *

– Сам король прибыл на переговоры! – суетился дарнигар. – Хранитель… где Хранитель?!

Вся грозная армия с осадными орудиями не привела старого воина в такое смятение, как трое всадников, по-хозяйски приблизившиеся к крепостному рву. Один из них только что протрубил призыв к переговорам и, опустив рог, почтительно отъехал в сторону. Второй, к которому были прикованы все взгляды со стены, поднял голову. Стальной шлем в виде клыкастой морды вепря обрамлял его лицо. Третий всадник, в простой кожаной одежде, держался чуть позади короля.

– Тут такое дело… – виновато сказал кто-то за плечом Харната. – Хранителя и шайвигара завалило в Доме Исцеления на чердаке… крыша обрушилась…

Арлина ахнула и метнулась было к лестнице, но остановилась, услышав:

– Живы они, целы… ребята сейчас балки разбирают.

Это меняло дело. Волчица напустила на себя равнодушный вид. Если Хранителя вытаскивают из-под обломков крыши, пусть это происходит не на глазах у невесты.

– По-нес-лась душа в Бездну!.. – растерянно бормотнул дарнигар.

Его взгляд с надеждой остановился на Арлине. В душе Харнат недолюбливал своенравную девицу, хотя и был с ней неизменно почтителен. Но сейчас Волчица – спокойная, статная, со знаками Клана на одежде – казалась ему воплощением власти.

– Что делать, госпожа? Короля нельзя заставлять ждать…

– Нельзя, – твердо согласилась Арлина, втайне польщенная тем, что у нее попросили совета. – И объяснять, почему нет Хранителя, тоже нельзя. Придется тебе, дарнигар, начинать переговоры.

Получив четкий приказ, Харнат облегченно перевел дух и обернулся, чтобы отдать команду солдатам. Но те уже закрепляли на цепях у зубца стены большое бревно. Во время штурма оно опускалось с башни Северных ворот и ломало вражеский таран. Сейчас с этого бревна, как со ступеньки лестницы, Правая Рука собирался говорить с королем. Переговоры вполне могли бы вестись и сверху: обе стороны хорошо друг друга видели, да и голос надрывать особенно не пришлось бы. Но гордая традиция требовала спускать на цепях бревно, подчеркивая тем самым, как высоки стены крепости.

Придерживаясь рукой за цепь, дарнигар ступил на шершавую кору. Цепи взвыли и залязгали. Арлина легко спрыгнула на спускающееся бревно и встала рядом с дарнигаром. Никто не посмел остановить Дочь Клана.

Нуртор спокойно выжидал, пока бревно опустится на гремящих цепях – совсем немного, локтя на три. Обе стороны уважали старые обычаи, первым должен был заговорить тот, кого вызвали на переговоры.

– Я – Харнат Дубовый Корень из Семейства Прешта! – четко сказал старый воин. – Милостью Джангилара Меча Судьбы, правителя Великого Грайана, я – дарнигар крепости Найлигрим. Госпожа, что стоит рядом со мной, – Арлина Золотой Цветок из Клана Волка, Ветвь Логова, невеста высокородного Хранителя нашей крепости Ралиджа Разящего Взора из Клана Сокола, Ветвь Левого Крыла.

Не дослушав дарнигара, король с веселым изумлением обернулся к человеку в кожаной куртке. Тот с пристальным и наглым интересом разглядывал худощавую стройную девушку в черно-зеленом плаще.

Нуртор вновь перевел взгляд наверх.

– С вами говорит государь Силурана, – милостиво сообщил он то, что все и без него уже знали. – Нуртор Черная Скала из Клана Вепря, Ветвь Изгнания.

Он умолк, обводя глазами край стены, густо усеянный головами в шлемах и без шлемов. Все, кто был сейчас наверху, между Башней Северных ворот и Арсенальной, прислушивались, понимая, что от сказанного будет зависеть их жизнь.

– Приветствую доблестного дарнигара. – Нуртор был учтив, но все же не смог заставить себя выговорить нелепое мужицкое имя, только что прозвучавшее со стены. – Рад присутствию здесь светлой госпожи. То, что я хочу сказать, обрадует ее. Несомненно, юная Волчица тревожится о пропавшем женихе. Могу ее утешить: Сокол в наших руках, он цел и невредим… – Нуртор мельком оглянулся на своего спутника. – Он и будет цел и жив… если в обмен на его жизнь я получу ключ от крепости Найлигрим.

В воцарившемся молчании по горам прокатился отдаленный гром.

Наконец прозвучал смятенный голос дарнигара:

– Трудно уследить за мыслью высокородного господина… Не будет ли Вепрь добр… не объяснит ли…

Король хмыкнул, удивляясь тупости простолюдина.

– Что здесь объяснять? Простой и честный обмен: ты сдаешь крепость, гарнизону и жителям будет сохранена жизнь… десятники, сотники, дарнигар и шайвигар с семьями даже не будут обращены в рабство. А Хранитель, – Нуртор благосклонно положил руку на широкое плечо своего спутника, – будет возвращен в объятия своего Клана. Ты ведь не хочешь стать причиной гибели Сокола и навлечь на себя гнев его высокой родни?

– Но, государь… – растерянно начал Харнат – и тут же спохватился, что негоже называть так короля вражеской страны. – Но наш Хранитель… Сокол… с ним все в порядке… он здесь, в крепости.

Сначала Нуртор подумал, что ослышался. В недоумении обернулся он к всаднику в кожаной куртке. Но тот был ошеломлен еще больше короля. Брови его были страдальчески сведены, а лицо, и без того бледное, стало мучнисто-белым. В распахнутых глазах застыли недоверие, потрясение, страх.

Гром вновь ударил за лесом – и почудилось Нуртору, что раскаты эти прозвучали в его душе. Король не осмыслил до конца, что было ему сказано, но понял главное: свершено нечто ужасное. Кощунство. Святотатство.

Та же мысль родилась в мозгу у каждого, кто был свидетелем этой невероятной сцены, и неслышное эхо прокатилось по стене, точно эти два слова были произнесены вслух.

Кощунство. Святотатство.

Все замерли, ожидая, что сами боги вмешаются, покарают виновных, и тогда наконец станет ясно, что за петли свила Серая Старуха.

Но вместо гласа Безымянных прозвучал гневный и звонкий женский голос:

– Ну, дикари силуранские!.. Докатиться до такого… самозванца пригреть!.. Правду говорят про ваши Ветви Изгнания: вы там, на севере, шерстью заросли… забыли, что такое Клан!

Арлина стояла на краешке бревна, бесстрашно глядя сверху вниз на парламентеров. Ее любимого посмели обвинить в позорном преступлении! Да она сейчас этих мерзавцев в пыль разотрет!

Король опешил. Со дня рождения и до этого мгновения никто не разговаривал с ним так. Гнев, ненависть, проклятия – с этим Нуртору приходилось сталкиваться, на это он нашел бы достойный ответ. Но презрение… насмешка… да еще из женских уст…

– Послушай, Волчица… – заговорил было он.

– Замолчи! – хлестнул короля голос со стены. – Когда грайанские Вепри узнают, что ты здесь вытворяешь, они траур наденут! А их Мудрейший заживо на костер ляжет! Такой позор на Клан!..

– Да чтоб мне сдохнуть на этом месте… – возмущенно начал Нуртор.

– Да услышат тебя боги! – тут же откликнулась Волчица. Ее голос золотой лавой катился вдоль стены, легко заглушая бас короля. Может быть, встала сейчас за плечом девушки тень ее предка, Первого Волка, чей голос повергал в смятение вражеские полчища.

Все застыли, завороженные этим звонким гневом.

В это время по узкой крутой лестнице на стену поднимался, никем не замеченный, Хранитель крепости Найлигрим.

Орешек всегда соображал быстро. На миг он замер, вслушиваясь в яростный ливень насмешек, сразу все понял, резко побледнел – но не повернул назад, а зашагал вверх еще быстрее. Им овладело крылатое отчаяние человека, которому нечего терять.

Недоумевающий шайвигар, пыхтя, спешил за своим господином.

А Волчица продолжала бушевать. Теперь она требовала, чтобы Нуртор объяснил ей, кто он такой: сумасшедший, преступник или дурак? Если сумасшедший, то да смилуются Безликие над его несчастной страной! Если преступник, то гореть ему в Бездне до золы: такого ни боги, ни люди не прощают! А если попросту глуп и доверился мошеннику, что торчит рядом с ним, как чертополох на грядке, то она, Арлина, искренне королю сочувствует: неужели рядом не оказалось умного советника, который спас бы государя от позора и разделался бы с проклятым самозванцем, который заявился неизвестно откуда… выскочил, как Хозяйка Зла из темного угла…

– В какой мусорной куче нашли этого урода? – негодовала Дочь Клана. – И это – Сокол?! Хвалилась лужа, что морю родня!..

Вот тут-то и возник на стене Хранитель. Не задерживаясь, прошел к свисающим вниз цепям и спрыгнул на бревно. Оно покачнулось, и Арлина, чтобы удержать равновесие, ухватилась за локоть жениха.

Хранитель стоял, прямой и статный, с бледным оскорбленным лицом: губы его были твердо сведены, глаза сверкали. Он молчал, но в молчании этом угадывался блеск гордой души. Ветер развевал плащ со знаками Клана. Юноша был очень красив в этот миг. Все – и Нуртор – почувствовали, насколько выгодно отличается он от своего «двойника» под стеной.

А тот, прижав ладонь к виску, словно унимая нестерпимую головную боль, глядел снизу вверх на человека в плаще с вышитым соколом. Помутившиеся желтые глаза, казалось, отражали гибель мира.

Вновь нависло пронзительное молчание. На этот раз его разбил детский голос. Тайхо, пробравшийся все-таки на стену, подпрыгнул и завопил:

– Да здравствует наш Хранитель!

Кто-то подхватил этот крик – и вся стена полыхнула восторженным ревом. Арлина хотела сказать еще что-то, но поняла, что ей не переорать этот живой вулкан. Тогда девушка сорвала с себя меховую шапочку и швырнула ее вниз, в Нуртора. Конечно, великолепные волосы ее тут же рассыпались по плечам. Волчица раскраснелась, гордая и прекрасная, как королева из древних легенд.

Только тут Нуртор стряхнул оторопь – и вновь стал королем. Он властно поднял руку. Шум, хотя и не сразу, стих.

Душу Нуртора сковало ледяное спокойствие. Такое бывало с ним редко, и приближенные боялись этого состояния больше, чем самых неистовых приступов королевского гнева.

Крепость выжидающе молчала. Вепрь не спешил. Он опустил взгляд на луку седла, за которую зацепилась маленькая шапочка из волчьего меха. Король взял шапочку в руки и аккуратно расправил. Лишь затем поднял голову и нашел непрощающим взглядом девушку, которая осмелилась насмехаться над правителем Силурана.

– Эту вещь, – громко и четко сказал он Дочери Клана, игнорируя остальных, – я сам верну светлой госпоже… когда войду в крепость.

Повернув коня, Нуртор поскакал прочь. Сопровождавший его воин повесил рог на перевязь и последовал за своим господином. Третий всадник, прежде чем тронуть повод коня, окинул крепостную стену взором, бездонным от изумления и боли. Затем поспешил догнать короля – а что ему оставалось делать?

Отъехав подальше, Нуртор обернул к бедняге жесткое, каменное лицо.

– Ну? – спросил король. – Так кто я теперь – преступник или дурак?

### 28

– Ты ни слова не промолвил… ничего не ответил на такие ужасные обвинения! – укорила жениха Арлина.

– Зачем? – спросил Орешек, немного повысив голос, чтобы лучше было слышно крутящемуся поблизости шайвигару. – Если на улице меня облает собака, я же не стану лаять в ответ, чтобы защитить свое достоинство и свою честь! К тому же, – нежно усмехнулся он, отводя с лица девушки прядь черных волос, – ты так хорошо объяснила ему все…

– Но ты был великолепен! – пылко воскликнула Арлина.

– Да? – с непонятной интонацией переспросил ее собеседник. – Думаешь, я выглядел… я был таким, каким Первый Сокол хотел бы видеть одного из своих потомков?

– Конечно! Но… ты как-то странно сказал это…

– Ничего. Забудем.

Хмурое небо еще ниже, еще тяжелее опустилось на крепость. Разговоры стихли. Воины с молчаливым ожесточением волокли на стену тяжелые котлы для смолы и кипятка, поднимали в мешках камни для двух катапульт. Обе были уже собраны и грозно горбились на стене, похожие на злых ворон.

– Гроза будет… – сказал Хранитель и вдруг растерянно улыбнулся. – Знаешь, ясная госпожа, а ведь я в детстве мечтал о чем-нибудь вроде этого. Неприступная твердыня, вражеские войска у подножия стены… катапульты… арбалетчики меж зубцами… И я – полководец, все ждут моего приказа. От моего слова зависят жизнь и смерть, честь и позор, победа и поражение… Даже голова кружилась – так было хорошо!

– Вот твоя мечта и сбылась, – мягко сказала Арлина, положив ладонь на руку жениха.

Внезапно лицо его стало жестким, замкнутым.

– Вперед, мое доблестное войско! – продекламировал он с насмешкой, которую девушка не смогла понять. – Знаешь, дорогая, есть на свете такой мудрец – Илларни Звездный Голос…

– Из Рода Ульфер, знаю, – отозвалась Волчица.

Орешек вопросительно приподнял бровь. Впервые девушка из захолустного лесного замка проявила подобную осведомленность.

– Я читала его книгу! – гордо заявила Арлина. – «Влияние небесных светил на свойства растений». Про движения планет не все поняла, но сроки сбора трав указаны очень точно, и рецепты есть интересные…

– А я с ним был знаком! – с неожиданно хвастливой ноткой в голосе сообщил Хранитель. – Так вот, он однажды сказал: «Есть у человека мечта, идет он к ней сквозь огонь, бурю и людскую злобу, – это прекрасно и заслуживает уважения. Но когда до цели остается всего шаг, только руку протянуть… поверь, лучше ему сесть и подумать: ну и зачем ему все это нужно было?»

– И ты сейчас об этом думаешь? – встревожилась Арлина. Орешек не успел ответить – подошел взволнованный дарнигар. Он даже не извинился за то, что прервал разговор высокородных господ.

– Внизу что-то неладное… Может, Хранитель посмотрит сам?

* * *

В неприятельском стане и в самом деле творилось нечто странное. Но Орешек, как ни вглядывался, не мог разгадать значения этой сумятицы, звуков рогов, ржания лошадей.

– Отходят! – басил над ухом дарнигар. – Уводят людей и обозы! А башни бросили, не собрали даже. Это как же, господин, понимать?

Орешек не знал, что ответить. Зато точно знал другое: приближается страшная опасность.

На пряжке его пояса с самого начала осады беспокойно пульсировала искорка в черном камне. Сейчас она выросла чуть ли не с половину камня – не искорка, а целый костер! И прикоснуться к пряжке было нельзя: невидимые иглы так и впивались в ладонь…

В крепости нарастало волнение. Кто-то пустил слух, что враг отступает, и теперь под стеной собрались не только солдаты, что отдыхали в казармах от тяжелой ночной работы, но и ремесленники, и крестьяне с «пустыря». От шаутея бежали женщины. Жрецы поднялись на крышу храма, не зная, какие молитвы возносить – благодарственные или охранительные.

Вскоре под стеной волновалось море народа. Все тревожно переговаривались, время от времени женщины начинали тревожно причитать.

– Эй, Кипран! – приказал дарнигар одному из наемников. – А ну, бегом к южной стене! Пройдись по башням и проверь, на месте ли часовые. Если хоть один дурень бросил пост и примчался сюда… ну, я ж его!

Хранитель тронул дарнигара за плечо и кивком обратил его внимание на то, что творится по ту сторону стены. Харнат оглянулся – и у него вырвалось крепкое ругательство.

Все пространство от подножия стены до леса было затянуто густым слоем сиреневого тумана. Ровный, плотный, не позволяющий ничего видеть на просвет, туман этот медленно поднимался все выше и выше.

– Вей-о! – беспомощно протянул Орешек и обвел взглядом стоящих на стене солдат. У всех были одинаковые лица: напряженные, бледные…

За спиной оборвался людской говор, только негромко всхлипывала какая-то женщина. В наступившей тишине всхлипывания казались пронзительными.

Туман поднялся в рост высокого человека. Цвет его менялся от сиреневого до светло-голубого. В душах тех, кто глядел со стены, росли смятение и тревога.

Среди странной пелены возник спиральный вихрь. Он взметнулся выше стены – и опал, исчез, оставив в тумане большое темное пятно, похожее на прогалину на заснеженной зимней поляне.

Встала в пятне этом черная фигура в длинном плаще с капюшоном и угрожающе вскинула высокий посох со светящимся сиреневым навершием.

– Внемлите мне, воины! – поплыл над стеной звучный голос, и каждое слово четко долетало до защитников крепости. – Перед вами Айрунги Журавлиный Крик, повелитель Подгорного Мира. Я верю, вы – отважные бойцы и стояли бы насмерть, защищая Найлигрим от армии любого земного владыки. Но сегодня не понадобится ваше мужество, ибо я, Айрунги, провозглашаю: отныне конец вашим войнам, люди! Смиритесь! Не будет вам защитой оружие, ибо стоит против вас грозное, не знающее пощады войско!

Маг потряс посохом – и яростная «поземка» взметнула, разметала верхний пласт тумана.

Уходя по пояс в сиренево-голубую пелену, стояли перед онемевшими от ужаса людьми ряды Подгорных Людоедов. Обвитые серебристыми струйками фигуры замерли без движения, словно были изваяны из серого песчаника сумасшедшим скульптором. Длиннорукие, узкоплечие, молчащие… но в молчании их было больше угрозы, чем в самом свирепом вое.

Снизу на стену заползал мерзкий запах – гнилостный, болотный.

– Думайте, люди! – кнутом стегнул голос мага. – Даю вам четверть звона на то, чтобы открыть ворота. Иначе к утру в крепости не останется ни одного живого человека, а души не получат очищения огнем, ибо нечего будет класть на погребальный костер…

Властно поднялась рука с посохом, сверкнул сиреневый шар – и туман укрыл от заледеневших человеческих глаз неподвижное войско.

А по другую сторону стены замерли люди с побелевшими лицами. Ибо явлено им было страшное чудо: они видели и слышали все, что происходило меж крепостью и лесом, так же ясно, как если бы каменная массивная преграда исчезла или стала прозрачной.

Ужас, нависший над толпой, казался весомым, реальным, его можно было потрогать руками. Еще недавно этих людей не пугала силуранская армия, стоявшая под стенами боевым лагерем. Но теперь из страшных сказок, слышанных в детстве, выполз мертвящий ужас и встал перед ними воочию, во весь рост, угрожая участью, которая была куда хуже плена и даже смерти.

Тишину, обжигающую, как пламя костра, вдруг разорвал пронзительный голос:

– Не-ет!.. Не пойдет так, нельзя-а!.. Мы с людьми должны драться, с людьми…

Голос оборвался: молоденький наемник захлебнулся криком и осел на землю. Он продолжал биться в истерике, но теперь она была уже немой, беззвучной.

И тут толпа ожила. Нет, она не взорвалась воплями. Но негромкий, суровый ропот заставил опытного дарнигара забыть даже о Подгорных Людоедах. Старый воин понял: это начало бунта. Никогда еще Найлигрим не был так близок к сдаче, как сейчас. Харнат лихорадочно прикидывал, на кого из ветеранов может он рассчитывать, когда обезумевшая стая мужчин и женщин кинется вязать его и сотников. А женщины звереют хуже мужчин, могут разорвать…

К чести доблестного Харната надо признать: он боялся не столько за свою жизнь, сколько за свое доброе имя. Выбившись из простых крестьян, он занял высокое положение в крепости – и теперь эта крепость будет с позором сдана врагу?!

– Сомкнуться! Арбалеты на изготовку! – негромко скомандовал дарнигар стоящим рядом с ним солдатам. Те привычно повиновались, но не было в их действиях слаженности и четкости: увиденное опалило и их души.

– Нет уж, хватит! – рявкнул снизу злой, вызывающий голос. – Нам не за то платят, чтоб нашим мясом Подгорные Твари животы набивали! Отворяй ворота Нуртору! Он хоть человек! Если что – погребальный костер велит сложить!

Ропот взвился, как огонь на ветру. «Ага, – с отчаянием отметил Харнат, – у толпы появился вожак. Сейчас все разом навалятся…»

Но тут звонкий повелительный голос, насмешливый окрик пронесся над толпой:

– А ну, молчать, трусы!

Дарнигар охнул про себя. Хранитель сошел с ума! Разве можно так разговаривать с мятежными наемниками? Его же сбросят со скалы прямо под ноги проклятому магу!..

Молодой Сокол сошел на несколько ступенек по каменной лестнице. Теперь его хорошо видели и те, кто был на стене, и те, кто толпился внизу. Хранитель насмешливо обводил взглядом разъяренные физиономии и совсем не выглядел перепуганным.

Орешек не притворялся – он и впрямь был испуган меньше других. И дело тут было не в личном мужестве. Просто в тот миг, когда все содрогались от ужаса, Орешек испытывал еще и восхищение. Не мозгом, не разумом – актерским чутьем уловил он всю театральность, эффектность зрелища, что развернулось перед ним. Маг был великолепен, его появление было явно продумано до мелочей и глубоко подействовало на зрителей. Бывший артист оценил чужое мастерство, испытал восторг и зависть. Актерскую зависть!

Пусть все было всерьез, пусть внизу стояла настоящая армия Подгорных Тварей во главе с настоящим колдуном, – Орешек вновь почувствовал себя на сцене.

«Ты играешь в одном спектакле со мной, Ночной Маг, и играешь блистательно. Но сейчас заройся в свой туман и помалкивай! Теперь мой выход, и я роль не скомкаю. Еще поглядим, кого из нас лучше примут зрители!»

Орешек и сам не отдавал себе отчета в том, что именно эти чувства владеют им сейчас. Он только ощущал, что за плечами трепещут незримые крылья – такое иногда бывало с ним на подмостках аршмирского театра.

– Ты, стало быть, задумался, за что деньги получаешь? – адресовался он через головы толпы к горластому наемнику. – Пока в казарме дрых, в кабаке пьянствовал, на плацу в чучело стрелял – не задумывался? Пра-авильно, ведь чучело сдачи не дает… Так вот: плату ты получал за охрану границы Великого Грайана от врагов. Любых. Были у тебя деньги, была у тебя честь воина. А где она теперь?

– Невелика честь оказаться в брюхе Людоеда! – огрызнулся ничуть не укрощенный наемник. – И деньги никакие тут не помогут!

– А если б ты медведя в лесу повстречал? Медведь тоже человеку костер не складывает! Однако я видел в кладовых медвежьи окорока. Охотиться, стало быть, бравые вояки не боятся?

– То медведь, а то Людоед! С Подгорными Тварями никому не сладить!

– Говори за себя. А я уже знаю, какого цвета у этих гадов кровь. Белесая, жидкая… Да, они сильнее человека. И двигаются быстрее, это верно. Но ты, когда на службу нанимался, забыл предупредить, чтоб тебе противников подыскивали слабых, неуклюжих… а лучше вообще связанных.

Послышался чей-то нервный смех. Только по этому смешку Орешек понял, какая вокруг была тишина. Ропот смолк, все напряженно вслушивались в поединок Хранителя и мятежного воина, в звон их незримых мечей.

– Я, господин мой, о людях думаю. Если крепость падет – Сына Клана Нуртор пощадит. Вепрь с Соколом всегда договорятся. А женщин да детишек чудища сожрут. А если откроем ворота…

– …тогда точно всем конец, – перебил его Орешек. – Видел, сколько их там, Людоедов? Из-за тумана не сосчитаешь, но уж не меньше сотни. И все жрать хотят. Чем, по-твоему, колдун со своей шайкой расплачивается? Золотом, серебром, долговыми расписками? Мясом, конечно! Не силуранских же солдат он этим душегубам будет скармливать, верно? Вы, дураки, на корм пойдете, если ворота откроете!

Толпа содрогнулась от этих простых и беспощадных слов, а дарнигар с облегчением перевел дух: бунта не будет!

Наемник, почти обезумев от ярости, стыда и страха, забыл о почтении, которое обязан был питать к Сыну Клана, и прорычал:

– Соколу хорошо рассуждать! Он-то на битву будет глядеть из окошка в шаутее! Как же, последний в своей Ветви, такого поберечь надо! А за чужими спинами все герои! Интересно, в твоем Клане много таких храбрых?

Сказанное было даже не грубостью, а почти кощунством. Это поняли все, несмотря на трагизм происходящего. В другой ситуации Орешек, порядком вжившийся в роль Сокола, сурово наказал бы дерзкого наемника. Но сейчас он и бровью не повел.

– Тебе интересно, сколько храбрецов в Клане Сокола? Думаешь, понадобится весь мой Клан, чтобы тащить тебя в атаку? Ошибаешься! На это хватит одной Ветви. То есть меня. Я буду рядом с тобой на стене, в самом горячем месте. А если недогляжу и ты улизнешь из боя – велю после отражения приступа казнить тебя как изменника. Им-то костер точно не полагается.

– Спаси нас, Сокол! – заголосила в задних рядах женщина. Ее вопли подхватили другие.

– А ну, молчать! – скомандовал Хранитель. – Некогда выть, дел у нас много. Я один вас не спасу. Не собираюсь по стене от башни к башне бегать, мечом махать да Людоедов вниз спихивать. Все навалимся – тогда справимся. А справиться должны. Иначе с чего бы этот колдун переговоры повел? Кинул бы сразу войско на приступ, раз так в себе уверен! А он торгуется, как зеленщик на рынке… четверть звона дал нам, дурак!

Лица людей просветлели. Им так нужна была хоть тень надежды! А Орешек поспешил закрепить победу:

– Охотников ко мне!.. А, Эрвар, ты здесь! Поднимись повыше, чтоб все тебя видели. Быстро говори: как с этими сволочами управляться?

– Ну, я-то от них попросту бегал… – сказал Эрвар тихо, только для Хранителя, а продолжил в полный голос: – Меч шкуру не берет, а вот топором двуручным попробовать можно. В одиночку к ним и не суйтесь, толпой давите. Огня они не любят. Кипяточку им предложите, смолы горячей…

– Эй, Правая Рука! – обернулся Сокол к дарнигару, который глядел на него с преданностью и восторгом. – «Небесный огонь» на стену! В башни народу побольше, да не с арбалетами, а с топорами! И шевелитесь, во имя Безликих!..

Тут Хранитель осекся и закусил губу. Взгляд его утратил веселую и злую дерзость, стал замкнутым и хмурым. Люди, подхваченные единым боевым порывом, не заметили перемены в своем вожде. Лишь юная Волчица, почувствовав неладное, качнулась к жениху, но заставила себя остаться на месте.

А Орешек в этот миг вспомнил о прощальном подарке Аунка – чародейной фразе, что превращала его, доброго и веселого парня, в демона-убийцу.

Может быть, в этой битве…

Дрожь отвращения пробежала по телу, Орешек поспешно начал убеждать себя, что это дурацкая затея; что колдовство Аунка действует недолго, а потом он окажется беспомощным и ослабевшим в гуще схватки; что он и сам еще не знает, как поведет себя в разгаре боя: не начнет ли направо и налево рубить своих же солдат?..

Все это было правдой, но главное было в другом: Орешек не мог вспомнить без ужаса, как его телом завладел кто-то другой, некое жуткое существо, непостижимым образом сочетавшее в себе лютую свирепость и ледяную расчетливость. Эта тварь была омерзительнее любого Людоеда!

А ведь по словам Аунка, эта злая сила таится в нем, Орешке! Открывается, мол, в душе дверка – и на волю вырывается демон…

Вей-о! Да эту дверку надо наглухо досками заколотить! И железный замок навесить! И ров с водой выкопать! И колючие кусты посадить!..

Итак, решено: он останется человеком, даже если это будет стоить ему жизни!

* * *

Не так, совсем не так представлял себе Орешек штурм крепости. Ни пения рогов, ни боевых кличей, ни ликования битвы… ничего, о чем он читал в старых рукописях.

Впрочем, и ветераны Найлигрима не смогли бы похвастаться, что им доводилось отбивать приступ, подобный сегодняшнему.

Туман уже почти вровень со стеной. Из тумана, как хищные рыбины из реки, выныривают Людоеды – длинные, голые, белесые. Как поднимаются они на стену? Карабкаются по шероховатым камням? Взмывают ввысь силой Ночного Колдовства? Сначала на гребне стены между зубцами возникают лапы с перепонками меж пальцев, затем показывается низколобая голова… а потом – бросок всем телом, бросок яростный и беспощадный, а впереди летит лапа, на которой вырастают, вытягиваются неимоверно длинные когти, и лапа эта бьет без замаха, вырывая куски человеческой плоти. Когти так остры, что разрубают боевые куртки из жесткой кожи, выдирают из них вшитые металлические полосы. Чудовища бьются молча. Над стеной клубятся проклятия, брань, крики боли, но все это – человеческие голоса, а Людоеды молчат, лишь хрустят кости под клыками, когда тварь по-волчьи впивается в чье-то горло.

Удачнее всего люди отбивают атаку на гребне стены: Людоеды теряют равновесие и срываются вниз под градом камней, потоком смолы, под брызгами «небесного огня», что разлетаются из стальной «лейки» с вертушкой. Они страшны, эти брызги, они прожигают серую шкуру до мяса, до кости, они багровым дождем падают в туман и настигают там свою добычу, еще незримую для людей. Но даже со страшными ожогами твари вновь и вновь лезут на стену.

Там, где Людоеду удается прорвать оборону и взобраться наверх, он превращает все вокруг себя в кровавое месиво с обломками костей. Смяв, разорвав воина, тварь отшвыривает его и вцепляется в следующего, не обращая внимания на удары, что сыплются со всех сторон на белесую шкуру. Иногда тяжелому топору в сильных руках удается эту шкуру пробить, но и тогда Людоед не воет, не обращается в бегство: то ли не чувствует боли, то ли обезумел от колдовских чар…

Какое там «ликование боя»? Орешек не чувствует ничего, даже гнева. На гнев просто не остается сил.

Вот рядом возникла плоская серая харя, вместо одного глаза страшный ожог от «небесного огня». Людоед хищным коротким движением бросает лапу в лицо воину, что бьется бок о бок с Хранителем. С криком воин роняет меч и вскидывает руку к лицу, меж стиснутых пальцев текут темные струйки. Людоед пытается, оттолкнув раненого, спрыгнуть со стены на крепостной двор, но его настигает короткий злой свист Сайминги.

Ах, Сайминга, чудо стальное, гордость и бессмертие неведомого оружейника! Словно тонкую человеческую кожу, вспарываешь ты жесткую шкуру тварей, обрубаешь хищные лапы, входишь, как в ножны, в жаберные щели – этот удар убивает Людоедов наповал. Орешек не пытается снести противнику голову с плеч – наплывы кожи на шее спасают хищнику жизнь, а вот прямой удар в жабры… или в разинутую пасть – через нёбо в крохотный мозг… Получай, убийца! И еще!.. И еще!..

Смертоносным вихрем вьется среди врагов последний и лучший ученик великого мастера Аунка. Грохочет рокот надвигающейся грозы – и молнией разит Людоедов Сайминга.

А возле Арсенальной башни вовсю работает увесистым топором Харнат. Руки у дарнигара мощные, размах богатырский – с одного удара топор проламывает вражеские головы, хоть те и прочнее железного шлема. Скалой стоит старый воин – проще башню в осколки разнести, чем его с места сдвинуть. И ни тени усталости в глазах – выпил все же перед боем вина с «ведьминым пеплом».

Но как ни увлечен битвой рыжебородый гигант, все же время от времени он бросает короткий тревожный взгляд туда, где меж каменными зубцами орудуют тяжелыми копьями две наемницы. Ферчиза хрипло рычит, Аранша сражается молча. Как острогой с лодки, бьет сверху вниз рыбачья дочь, и после каждого удара на стене размыкается когтистая лапа и летит вниз белесое длинное тело. И когда в сгущающейся темноте дарнигару удается разглядеть Араншу – неутомимую, отважную, живую, хвала богам, живую! – из груди его вырывается торжествующий рев.

Правее, над Северными воротами, без единого стона теряет последние капли жизни тот наемник, что спорил с Хранителем перед боем. Бок у него вырван, обнажились ребра, грудь разодрана так, что видно сердце. Но из последних сил, душой уже почти в Бездне, тянется он к краю стены, где возникает еще одна серая морда, еле различимая сквозь смертную пелену, застилающую взор. Вцепившись в наползающего врага, наемник толчком переваливается за стену и летит вниз, на камни, увлекая за собой Людоеда.

На крепостном дворе, куда спрыгнуло около десятка Подгорных Тварей, крутится в гуще схватки маленький воин Тайхо. В руках у мальчика цепь с железным шаром на конце – любимая игрушка с тех самых пор, как он набрался силенок, чтобы ее поднять.

Да, ему приказали охранять женщин и детей, но женщины почти все здесь – кто с ковшом кипятка, кто с колом, кто с факелом. Вот их-то он, Тайхо, и охраняет!

Вот посреди плаца отмахивается от наседающих на него людей чудовище с кровавой пеной на клыках. Подойди-ка к нему, сунься-ка под удар когтей!.. Но рыбкой ныряет в ноги врагу маленький Тайхо. Рывок – и подсеченный под колени цепью Людоед падает на булыжник плаца. Тут же над ним смыкается воющая толпа.

Рядом набросили сеть на другого Людоеда и добивают кузнечными молотами. Неосторожный ремесленник нагнулся над поверженным врагом – и взвыл от боли: когти вонзились ему в бок. Бедняга рухнул на колени, но тут же с двух сторон его подхватили женские руки.

– Ну, вставай, вставай, Дом Исцеления совсем близко! Обними нас за плечи, вот так… мы поможем, мы тебя там и перевяжем…

Бедный ремесленник не столько шагает, сколько висит на плечах у женщин, от боли не замечая, что одна из них – растрепанная, в измазанном кровью платье, – высокородная госпожа, Дочь Клана Волка…

Все ниже опускаются тучи, все ближе, все грознее рокочет гром, и вот неистовый ливень обрушивается на крепость.

И не сразу понимают защитники Найлигрима, что атака Подгорных Тварей слабеет, глохнет, захлебнулась… угасла!

В потоках дождя, в прилипшей к телу мокрой одежде, молча стояли люди, слишком обессиленные, чтобы радоваться. Факелы с шипением гасли, и лишь стальная вертушка, замедляя ход, продолжала разбрасывать со стены последние искры «небесного огня», которым не страшен был никакой ливень.

Упругие струи прибили туман к земле, и теперь только густеющий сумрак скрывал долину, ближе к крепости усеянную недвижными телами. Самые зоркие разглядели, как метнулись на опушке и скрылись в чаще гибкие серые спины. Мага в его черном балахоне не сумел углядеть никто.

– Победа, – негромко сказал Хранитель. Слово эхом прошелестело по стене и опрокинулось вниз – туда, где домолачивали у шаутея последних Людоедов.

Обернувшись, Орешек с удивлением увидел рядом с собой почтенного Аджунеса. Боевая куртка на толстяке казалась маскарадным одеянием; огромный шлем выглядел бы тоже весьма комично, если бы его красивый гребень не был свернут на сторону тяжелым ударом.

– Да, – сказал Аджунес, заметив взгляд Хранителя. Губы шайвигара тряслись, голос срывался. – Это меня с ног сбили… и кто-то наступил мне на голову… кажется, Людоед…

– К чему было рисковать, почтеннейший? – мягко попенял ему Сокол. – Ты же не воин, тебе нашлось бы дело и внизу.

Толстяк выпрямился, губы его перестали дрожать.

– Я – Левая Рука, – сказал он с достоинством. – Без меня Хранитель будет однорук. Я не воин, это верно, и на стене от меня было мало пользы… но солдаты должны были видеть меня в бою!

Орешек с уважением взглянул на собеседника, который открылся ему с новой стороны.

– Ладно, у нас еще много дел… Где дарнигар?

– Дарнигар не может подойти, – неохотно отозвался один из наемников.

– Ранен? – встревожился Хранитель.

– Э-э… нет… он спит. И лучше его не будить, господин мой!

– «Ведьмин пепел», – сладким голосом подсказал Аджунес. – Годы, годы, берут свое! Харнат Дубовый Корень из Семейства… прошу прощения… Прешта… уже не тот, кем был в молодости!

Орешек усмехнулся: все становится на свои места, жизнь продолжается.

– Что ж, Левая Рука, тогда примешь командование ты. Распорядись: нужно сделать вылазку и перенести в крепость тела бойцов, сорвавшихся со стены. Кто-нибудь, возможно, еще жив, а у остальных будет костер и все молитвы, какие сумеют вспомнить наши жрецы.

Шайвигар бросил на Сокола быстрый удивленный взгляд и склонился в почтительном поклоне.

«Чему он удивляется? – вскользь подумал Орешек. – Кто еще позаботится о воинах, как не Хранитель? Это же моя крепость. Это мои люди».

### 29

– Мне нужна новая столица!

Стройный молодой человек лет двадцати пяти сидел на мраморном бортике фонтана и скучающе швырял камешки, стараясь попасть в бьющую вверх тонкую струю. Почти каждый раз это ему удавалось.

Вокруг мягко шелестела листва, тонко перекликались птицы. На столике возле фонтана стояло блюдо с фруктами и орехами. Молодой человек не глядя протянул руку и взял с блюда яблоко.

– Ты меня слышишь? – раздраженно крикнул он в сторону белой беседки, стены которой были увиты плющом. – Чем ты так занята, что и ответить не можешь? Что-нибудь неотложное?

У входа в беседку тонко прозвенела завеса из длинных серебряных цепочек. Блестящий металлический поток расплеснулся в стороны, выпуская на солнышко высокую статную женщину.

– Ты меня звал? – ласково, чуть виновато спросила она. – Извини, не расслышала… Нет, ничего важного. Всего-навсего письмо от Хранителя Ашшурдага… предлагает новые меры борьбы с пиратами, полный бред…

Голос был красив и звучен, но сама женщина выглядела странно в этом веселом саду, полном пятен света, играющих на траве, и ручных белок, с цоканьем носящихся по ветвям. Причиной тому была ее мрачная одежда: черный бархатный балахон, расшитый золотыми еловыми веточками. Дорогой, роскошный траурный наряд.

Молодой человек вздрогнул.

– Не могу привыкнуть… – раздраженно бросил он. – На тебя смотреть страшно. Когда ты снимешь этот маскарадный костюм? Если б ты кого-нибудь потеряла, я знал бы… Или у тебя завелись секреты?

– Никаких секретов, – ровно и приветливо ответила женщина. – Я надела траур по себе, по своей молодости, по своим надеждам на счастье…

– Полный бред, – скопировал молодой человек интонации собеседницы.

– Что ж, бред так бред. Считай это моей причудой… или неосторожным обетом, который я когда-то дала богам. Скоро сниму траур, уж потерпи немного… Так что хотел сказать мне мой государь?

Джангилар Меч Судьбы, король Великого Грайана, нахмурился и метко запустил в струю фонтана еще один камешек.

– Мне нужна новая столица, – сказал он твердо, всем своим видом показывая, что не потерпит возражений.

– Да? – чуть насмешливо удивилась женщина. – Чем же тебе не угодил старый добрый Тайверан?

Она откинула капюшон, прикрыла большие, темные, широко поставленные глаза и запрокинула лицо навстречу солнечным лучам.

Женщину нельзя было назвать юной, но даже враг признал бы, что она прекрасна. Сейчас, замерев под жарким потоком солнца, позволив темному облаку волос выбиться из-под капюшона, она походила на дивной работы статую. Трудно было угадать возраст по этому великолепному лицу с правильными, соразмерными чертами. Высокий лоб говорил о незаурядном уме; черные дуги бровей с чуть приподнятыми у висков кончиками подчеркивали чистоту и белизну кожи. Безупречно гладкими были и красивые, чуть впалые щеки, и гордый прямой нос, и подбородок – твердый, энергичный, но отнюдь не грубой формы. Четко очерченные губы в легкой улыбке чуть обнажили ровные белые зубы. Была в этой улыбке некоторая надменность, еле заметное чувство превосходства над окружающими. Такими, должно быть, представляли себе богинь язычники в Темные Времена.

Будь этот лик создан из мрамора, он прославил бы ваятеля. Но эти же черты живого, не мраморного лица производили странное, тревожное впечатление и скорее отталкивали, чем притягивали мужчин. Пантера тоже прекрасна, но мало у кого возникнет желание почесать ее за ушком…

– Тайверан – всего лишь историческая реликвия, памятник древности! – говорил тем временем король, устремив задумчивый взгляд мимо красавицы. – Подумаешь, там короновался Лаогран Полночный Гром…

– И все его потомки, – мягко напомнила женщина, не открывая глаз. – И ты тоже…

– Ну и что? Река обмелела, торговля пошла на убыль… Что там осталось хорошего, кроме красивого дворца? В Тайверане хорошо растить малолетних принцев: тихо, спокойно, далеко от вражеских границ… Скука! Даже здесь, в Джаймире, я чувствую себя привольнее!

– И куда же мой король думает перенести столицу? В Джаймир?

– Никуда. Я воздвигну новый город, сильный и прекрасный! Сейчас велю принести карту и покажу по меньшей мере три места, просто созданные для того, чтобы там была столица.

Женщина открыла глаза и вскинула голову. Дело становилось опасным! Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы этот дорогостоящий и несвоевременный замысел пустил глубокие корни в воображении молодого, увлекающегося короля.

– Потом покажешь, – с напускным равнодушием проговорила она. – Не совсем понимаю, зачем тебе это нужно. Столица – символ, сердце страны, хранящее память о великом прошлом. Какой город подходит для этого лучше, чем Тайверан? Ты сам назвал его памятником древности…

– Не важно! – упрямо дернул плечом молодой король. – Я отложу в сторону пыльный том Истории, исписанный до последней страницы, и начну новый, с первых строк. Прикажи подсчитать, сколько потребуется денег и рабов для возведения новой столицы. Место я укажу сегодня вечером.

«Ого, – ужаснулась женщина, – это уже серьезно! Красивую фразу про пыльный том Истории он сочинил заранее, когда обдумывал эту жуткую идею… Так, теперь главное – не спорить с ним. Он с детства упрям».

Как наяву, встал перед ней темноволосый малыш, любимыми словами которого были «дай!», «хочу!» и «не буду!». Если в руки принцу попадал опасный предмет – отцовский кинжал или головня из очага, – слуги сходили с ума, не зная, как отнять у маленького господина его новое сокровище. Силой лучше было не пробовать – наследник престола вопил, кусался и брыкался. И уговоров слушать не желал.

Но она, тогда еще девочка-подросток, знала секрет: Джангилар не играет двумя игрушками одновременно. Нужно ласково подсунуть ему что-нибудь яркое, приманчивое, – и он бросит то, что у него в руках.

Именно это она сейчас и собиралась проделать: повертеть у него перед глазами любимую, но временно забытую игрушку, чтобы отвлечь от новой затеи, которая может дорого обойтись всему Грайану.

– Сделаю, – со вздохом сказала она. – Придется повысить налоги, но раз ты велишь… Правда, это вызовет бунты, особенно в северных провинциях, что поглядывают в сторону Силурана. И Проклятые острова, которые ты с таким героизмом завоевал, поспешат под шумок отделиться. Но если мой король хочет новую столицу – он ее получит. Только приготовься к тому, что понадобится каждый медяк, который можно будет вытрясти из казны. От многих трат придется отказаться.

Король выпрямился с видом человека, готового хоть на нищету.

– Знаешь, – задумчиво произнесла женщина, – из того, чем придется пожертвовать, мне больше всего жаль твоей тяжелой конницы. Вот что действительно могло прославить имя Джангилара в веках! Впрочем, что я понимаю в военном деле! Вероятно, затея себя не оправдала, раз ты с такой легкостью от нее отказываешься.

Король вскочил так резко, что спугнул двух нахальных белочек, подбиравшихся к орехам на блюде.

– Отказываюсь?! Но это же такая замечательная мысль! Да ты сама подумай, Нурайна: до сих пор конница имела перед пехотой преимущество лишь в скорости и маневренности, а теперь…

Нурайна потянулась к блюду с фруктами, чтобы скрыть улыбку. Все шло отлично. Главное – дать Джангилару выговориться.

– Когда Авибран Светлая Секира воевал с Наррабаном, наша пехота легко била наррабанскую конницу… – сказала она с видом робкой ученицы, заранее зная, что услышит в ответ.

– Конечно, хотя их конница лучше нашей. Они там, в Наррабане, изумительные наездники, срастаются с лошадиной спиной. Представляешь, берет такой смуглый удалец поводья в зубы, а в каждую руку – по кривой сабле… и летит в атаку, да еще и выть ухитряется, это с поводьями в зубах! Но наша пехота становилась «ежиком» – впереди копейщики, за ними лучники… и отражала набеги этой верховой стаи! Ведь на коне и сила удара не та, и оружие потяжелее не возьмешь – ни копья тебе, ни топора! Попробуй-ка ударить тяжелым копьем, когда сидишь на конском хребте, как кошка на заборе!

– Я-то и пробовать не стану… – кротко сказала женщина. – Но ведь у конников тоже были луки…

– Короткие! Боевой лук в седле не натянешь, про арбалеты и речи нет… Другое дело – теперь!.. Какая же великолепная вещь это новое седло с упором для ног! Ну и умная голова у этого мастера из Яргимира!

– Ты правильно сделал, что позволил ему основать Род, – серьезно кивнула Нурайна.

– Конечно! Он заслужил!.. Знаешь, как смеялись яргимирские дурни, у которых он хотел получить заказы на свою придумку! Мы, мол, не дети, можем без подпорок в седле усидеть!.. Хорошо, что у мастера хватило настойчивости и дерзости дойти до меня!

– Подожди, – припомнила женщина, – но смотритель дворцовой библиотеки нашел недавно что-то такое в древних рукописях… Не то в Темные, не то в Огненные Времена были такие седла…

– В Темные, – кивнул король. – Было племя в долине Сладких Ручьев… но малочисленное, соседи его истребили без войны – хитростью, коварством. А почему такие седла забытыми оказались – не знаю… Кстати, упор для ног назывался – стремена. Очень мне это слово нравится…

– Хорошее слово, – улыбнулась Нурайна. – Рада слышать, что ты не отказался от своей мечты.

– Отказаться от такого?! У меня сейчас три сотни, а со временем будет – десять тысяч всадников!

– Десять тысяч обученных лошадей, не боящихся ни лязга оружия, ни крови, ни криков, – начала подсчитывать женщина. – Обучение десяти тысяч всадников… ах да, плата им… Десять тысяч седел с этими – стременами, да?.. Специальные попоны для коней, да фураж, да лечение, да зимние конюшни на десять тысяч голов – у нас не Наррабан, свободным выпасом не обойдешься. Рабы-конюхи, рабы-кузнецы… Трудно будет сочетать это со строительством новой столицы!

Король дернулся, словно разбуженный от дивного сна.

– Это же не сейчас – десять тысяч… со временем…

– Да, – сочувственно и горько сказала женщина. – Со временем… Ты станешь дряхлым, не сможешь вскочить в седло и повести конницу к победам. Это сделают твои внуки – молодые и сильные, как ты сейчас. А ты будешь глядеть им вслед и старческими губами возносить за них молитвы. Ты великий король, если умеешь за сегодняшним днем видеть завтрашний, умеешь радоваться радостям своих потомков…

На лице Джангилара было ясно написано, что плевать ему на паршивцев-потомков, которых еще и на свете нет, и что он не собирается воссылать старческие молитвы за чьи бы то ни было победы.

– Ну, с новой столицей можно и подождать… – неохотно буркнул он.

– Как скажешь, – не стала возражать Нурайна. – К тому же с тяжелой конницей ты вновь раздвинешь границы. Кто знает, где ты тогда захочешь воздвигнуть свою столицу?

Король расхохотался… но вдруг оборвал смех и с досадой взглянул на собеседницу.

– Обошла ты меня с флангов! – признал он. – Как захотела, так и сделала. И не смей спорить! Иногда я думаю: а кто я такой? В худшем случае – подставка для короны, в лучшем – полководец великой королевы. Ведь ты и есть правительница этой страны, Нурайна, хоть и не восседаешь не престоле!

Темные глаза женщины вспыхнули. Она подалась вперед и положила красивую ладонь на руку короля.

– Никогда не говори так, не думай так! – воскликнула она искренне и горячо. – Все, все в моей жизни – твое и для тебя! Если я иногда помогаю тебе советами – да просветлят боги мой разум! – то это лишь капля в уплату моего вечного долга тебе! Думаешь, я не понимаю, как сложилась бы моя судьба, если бы ты не захотел признать меня своей сестрой! Одно твое слово – и я отправилась бы прислуживать на кухню, как моя мать!

– Что за чушь! – возмутился Джангилар. – В тебе течет королевская кровь!

– В ком она только не течет! Сам знаешь, как скромен, воздержан и разборчив был наш отец. Покажи мне хоть одну старуху-прислужницу, которая в дни своей юности не спала с королем! Никто и не пытался сосчитать, сколько у него таких, как я…

– Что верно, то верно! – ухмыльнулся Джангилар. – Но имя-то он дал только тебе!

Нурайна твердо сжала губы. Она и в самом деле не понимала, почему Бранлар, всегда безразличный к судьбам своих отпрысков, которых прижил с кем попало, вдруг выделил из этого выводка дочь кухонной рабыни, дал девочке имя и тем самым признал свое отцовство.

– Да, – согласилась она, – на кухню я, пожалуй, не попала бы… Но все же я не Дочь Клана. Ты мог выделить мне небольшое приданое и сплавить с глаз подальше. Никто не заставлял тебя относиться ко мне так же, как к законным сестрам.

– Относиться к тебе так же, как к законным сестрам! – Джангилар развеселился от этой мысли, как от самой удачной шутки. – Относиться… к тебе… так же… ой! Ты – и два безмозглых мышонка, у которых на уме только тряпки да кавалеры! Ой, сравнила!..

Улыбнулась и Нурайна.

– Зря ты так, они милые девочки… кстати, им замуж пора, мы с тобой еще об этом подумаем.

– Не мы подумаем, а ты подумаешь! – махнул рукой король. Его мимолетная обида прошла. – Как и о государственных делах. А я займусь тем, на что у меня хватает мозгов: армией. Тяжелой конницей! Всадники в стальных доспехах, какие носила когда-то гвардия в королевстве Алых Скал! Кони в кожаных попонах, на мордах – железные маски… кузнецы расстарались – на маски взглянуть страшно! Ах, какая конница! Какие воины! Жаль, нет случая испытать их в деле.

– Вы с Каррао и так гоняете бедняг без пощады.

– Да, Волк держит их в седле днем и ночью, он так же бредит тяжелой конницей, как и я! Любо смотреть, как поднимаются наши всадники по тревоге. Им бы хороший бросок и хотя бы одну серьезную стычку! Все эти учебные схватки не заменят настоящего боя!

– У них будет настоящий бой, – медленно и ровно сказала женщина. В ее голосе прозвучало холодное отчуждение.

Король тревожно взглянул на старшую сестру. Она резко побледнела, крепко сцепила руки. Зрачки ее сильно расширились, глаза стали похожи на два бездонных колодца.

– У них будет бой. На равнине неподалеку от Ваасмира. Спеши, король! Поднимай по тревоге свои сотни! Меняйте на ходу коней, ешьте и спите в седлах, но торопитесь, ибо грянула беда!

Она закрыла глаза и потерла виски ладонями. Красивое лицо мучительно исказилось.

Джангилар, по-детски приоткрыв рот, смотрел на старшую сестру, обладавшую дивным даром Второго Зрения.

– Что это было? – шепотом спросил он.

– Не знаю… голова болит… Я видела колонну пехоты, несколько сотен… и твердо знала, что это враги… и что это где-то поблизости от Ваасмира.

– Это происходит сейчас или…

– В будущем, в близком будущем.

– Но это не может быть рядом с Ваасмиром! Там же все спокойно! Или… неужели в городе мятеж?

– Это не было похоже на толпу мятежников. Красивый ровный строй.

– Взбунтовался ваасмирский гарнизон? Быть того не может…

Где-то за деревьями прозвенел гонг. Белочки встревоженно поднялись на задних лапках, но быстро успокоились.

– Прибыл гонец, – озабоченно сказал король. – Оставайся здесь. Незачем слугам видеть тебя такой…

Нурайна благодарно кивнула, чуть не потеряв при этом сознания. Она всеми силами скрывала от посторонних дар Второго Зрения, как и другие свои способности, которые были секретом даже от короля.

Женщина сползла на песок и прислонилась щекой к бортику фонтана. Она отдыхала, ни о чем не думая, и даже не заметила, как вернулся брат.

Джангилар был в радостном возбуждении.

– Ты умница, колдунья моя! Вот что значит кровь Первого Дракона! На Рудном Кряже – бунт рабов, и какой бунт! Три подземных поселка объединились и пробились наверх. К ним присоединилось много мерзавцев из охраны. Сотни три-четыре мятежников наберется! Да не по лесам разбежались, а с оружием в руках идут в Силуран. А ведь Рудный Кряж – в той же стороне, что и Ваасмир, ненамного ты ошиблась. Эх, поведу свою конницу на легкую добычу!..

– Я не ошиблась… – начала было Нурайна, но король уже исчез.

Женщина вернулась в беседку и попыталась вчитаться в письмо Хранителя Ашшурдага, но не смогла сосредоточиться и раздраженно отшвырнула свиток.

Вошла старая служанка, склонилась над сидящей госпожой, что-то зашептала.

Щеки Нурайны окрасились легким румянцем.

– Да как он посмел?! Я же приказала ему больше здесь не появляться!

– Прикажешь выгнать в шею, светлая госпожа?

– Нет, – чуть помедлив, решила Нурайна. – Я с ним поговорю.

В беседку шагнул, усердно кланяясь, тощий, благообразный, чисто одетый старичок.

– Зачем ты пришел! Я же ясно сказала, что хочу обо всем забыть! Чего ты хочешь? Денег? Не получишь ни медяка! Или думаешь продать кому-нибудь мою тайну? В добрый час! Кого интересуют старые женские секреты?

Старичок так испуганно замахал руками, что Нурайна замолчала.

– Что ты, что ты, ясная госпожа, да хранят тебя Безликие! Разве бы я осмелился?.. Твой верный слуга принес тебе письмо!

– Письмо? Но… от кого же?

– От кого раньше носил, от того и сегодня принес.

Женщина побелела. Пальцы ее стиснули бархат траурного балахона.

– Он… он жив?!

– Не ведаю, светлая госпожа, девять лет я его не видел. Он, когда уходил, письмо для тебя оставил. И наказал, чтоб я его отнес не когда-нибудь, а в двести девяностом году, в десятый день Звездопадного месяца. Уж прости, госпожа, припоздал я, память уже не та, что прежде…

Неверной рукой взяла Нурайна свернутый в трубку лист плотной бумаги.

– Послание из Бездны… Что ж, ступай. Я прикажу, чтобы тебе заплатили.

Еще раз поклонившись, старик ушел.

Женщина тоже вышла из беседки, села на бортик фонтана и заставила себя развернуть письмо. Пальцы, обычно твердые и послушные, дрожали, взгляд метался по бумаге, не узнавая букв, не понимая смысла написанного. Не сразу сумела она разобрать четкие строки, полные горькой нежности и прощальной тоски. Прочла – и задохнулась, захлебнулась от отчаяния, от невозможности вернуть прошлое. Потоком хлынули слезы – а она-то думала, что разучилась плакать!

Закрыв лицо руками, гордая и холодная Нурайна рыдала, оплакивая единственную свою любовь, потерянную так давно, а теперь навеки исчезнувшую в Бездне. Последний раз в жизни дав волю чувствам, женщина всхлипывала, вслух звала человека, который больше не откликнется ни на чей зов. И казалось ей, что все в жизни было напрасно и впустую, что отныне и до Бездны не будет ничего, кроме серого перегоревшего пепла прошлых дней.

Обессилев от рыданий, женщина затихла, уронив письмо на песок.

За оградой сада (в другой, другой жизни!) раздался заливистый смех – что-то развеселило служанок.

Нурайна вздрогнула и выпрямилась, словно это смеялись над ней.

Она сошла с ума! Что она себе позволяет? Закатила безобразную истерику… вздумала сокрушаться о том, чего все равно не вернешь… да и ни к чему возвращать! Скоро окончится срок траура, она снимет этот мрачный балахон и заставит себя обо всем забыть. И не хватало еще, чтобы слуги застали всесильную королевскую сестру в таком позорно зареванном виде!

Нурайна склонилась над фонтаном, поспешно бросая в лицо пригоршни холодной воды. На ноги поднялась уже прежняя женщина – сдержанная, властная, гордая.

Взгляд отыскал на песке скомканное письмо. Что-то в нем было… что-то настолько важное, что даже под наплывом чувств задержало ее внимание…

Подняв письмо, Нурайна перечла его – отстраненно, как чужое.

И застыла, вскинув руку ко рту, словно пытаясь заглушить беззвучный крик. Не может быть! Как могла она сразу не заметить такое!..

– Безумец, – шепнули бескровные губы. – Даже не запечатал… и доверил старому дураку…

Ибо хранило то письмо ключ к тайне, способной потрясти страны и народы и изменить лицо мира.

Два слова багряным отсветом полыхнули в душе женщины, затмевая только что прочитанные прощальные строки любви.

Душа Пламени.

Первым порывом Нурайны было догнать брата, рассказать обо всем. Но усилием воли женщина сдержалась. Потом. Это потом. Сначала обдумать все как следует самой. Но еще раньше сжечь опасное письмо. Перечитать, выучить наизусть и сжечь. И растереть пепел меж ладонями.

### 30

Джилинер Холодный Блеск поднес к губам бокал с вином, но не отпил ни глотка.

Из серебристой глубины зеркала гордо и дерзко глядел Хранитель крепости Найлигрим. Веселый, разгоряченный недавним боем, он снял шлем и, тряхнув каштановыми волосами, что-то ободряюще крикнул бойцам на гребне стены.

Победитель…

– Проклятый самозванец! Шайса, когда я вижу этого мерзавца, я забываю даже о том, что начертал для этого мира. Почему я не раздавил это насекомое сразу, как только зеркало предупредило меня о нем?

– Я понимаю чувства моего господина…

– Нет, не понимаешь! Для этого надо быть Сыном Клана! Какое гнусное святотатство!.. А каково сейчас Нуртору?!

– Господин, а что король сделал со вторым… с настоящим Ралиджем?

– Держит при себе, но не разговаривает с ним, даже не глядит в его сторону. Свита, разумеется, ведет себя так же.

– Король не знает, кому и чему верить?

– Вот именно… А болван Айрунги проваливает штурм за штурмом. Три атаки – а Найлигрим держится.

– И атаки все слабее… Грозы мешают, да?

– И грозы тоже. Но главное – во время первой атаки колдунишка растратил почти всю мощь Малого Шара и теперь еле поддерживает порядок в своем сером войске. Пора ему вновь напитать Шар силой.

– Он знает, как это делается?

– Да. Айрунги узнал о Шаре и его свойствах из некоей рукописи, которая совершенно случайно попала к нему в руки. Она хранила сокровенные тайны магии и была такой древней, что ее страшно было развернуть…

– Или выглядела древней, – понимающе ухмыльнулся Шайса.

Чародей одобрительно взглянул на своего подручного. Ничего не скажешь, со слугой ему повезло. Хотя, помнится, при первой встрече Шайса отнюдь не выглядел драгоценной находкой…

Когда восемь лет назад неказистого вида бродяга притащился к воротам замка, он походил на слабоумного. Его прогнали бы прочь, но хозяин случайно оказался поблизости. Джилинера заинтересовал тон, которым коротышка предложил убить кого-нибудь. До наивности просто и небрежно – так просит работы точильщик ножей или плетельщик корзин.

О себе он мог сказать лишь, что скитался по свету и убивал людей за деньги. Откуда родом, сколько ему лет – не помнит, потому что это его никогда не интересовало. На вопрос об имени безразлично повел плечом: кто как хочет, тот так и называет. Сколько раз ему приходилось отнимать жизнь? Да разве ж упомнишь? Часто. И это ему нравилось. Где учился своему ремеслу? А везде понемножку…

Но когда бродяга по приказу господина продемонстрировал умение обращаться с разными видами оружия, Джилинер, сам неплохой боец, был изумлен. Мастер, настоящий мастер! И это при такой тупости, при равнодушии ко всему, кроме убийства… В схватке невзрачный человечек преображался: движения становились хищными, стремительными и точными, из глаз исчезала пелена усталости и тоски…

Маг был озадачен, но понимал, что это не притворство Джилинер мог читать в человеческом сердце, как в развернутом свитке, и уловил бы малейшую тень лжи.

Ворон оставил бродягу в замке, дал ему прозвище Шайса, приблизил к себе. Вскоре маг с удивлением заметил, что подручный меняется на глазах. Ум его становился живым и гибким, память – крепкой, речь – по-грайански гладкой и выразительной, насколько позволяло поврежденное горло. Слуга научился понимать хозяина не то что с полуслова – с полувзгляда, а порой давал господину толковые советы.

Маг терялся в догадках. Что послужило причиной такого перерождения? Приятно было бы предположить, что на слугу благотворно подействовало общение с великим человеком. Но Ворон был достаточно умен, чтобы склониться к иному объяснению: Шайсу изменило то, что он принимал участие в магических опытах своего господина и подвергался косвенному воздействию чар.

Впрочем, Джилинер ценил своего подручного не за ум (ума у Ворона, по его глубочайшему убеждению, и своего хватало). Главным достоинством Шайсы была незамутненная верность пса, отыскавшего наконец-то себе хозяина.

Что ж, настала пора вновь спустить этого пса на добычу.

– Пока Айрунги занимается Малым Шаром, ты, Шайса, уничтожишь самозванца. Оборона держится на нем, солдаты обожают Хранителя… Жаль, жаль, что умрет он быстро и легко. Хотел бы я измыслить для него кончину замысловатую, неповторимую… знаешь, протяжную, как песня… и такую мучительную, чтобы пламя Бездны показалось ему желанным избавлением.

Шайса понимающе кивнул. В глазах его мелькнуло мечтательное выражение. Кое в чем у них с хозяином были общие вкусы.

– Увы, – вздохнул Джилинер, – думать о собственном удовольствии нам некогда. Просто иди и убей.

– С охотой и радостью, господин мой. Я догадываюсь, как попаду в крепость, но как мне потом оттуда выбраться?

– Тем же путем, каким и войдешь. Дам тебе… скажем, один звон. Такому мастеру этого должно хватить.

– С избытком хватит, господин мой, лишь бы подкараулить его одного, без спутников.

* * *

С гребня стены донеслись раскаты смеха, а затем веселые голоса начали считать: «Раз!.. Два!.. Три!.. Четыре!..»

Орешек улыбнулся. Хорошо, что к людям вернулась способность развлекаться и шутить. Подгорные Людоеды стали для защитников Найлигрима чем-то привычным, хотя и опасным. Враги как враги…

За несколько дней отбиты три атаки. Первая – самая страшная, такое не забудешь. Две другие были менее яростными. Людоеды лезли на стену без прежней прыти, да и меньше их было. А люди продумали способы защиты. Теперь воины стояли на стенах пятерками: двое копейщиков сталкивали лезущих наверх тварей, трое бойцов с топорами прикрывали копейщиков. Если все же Людоеду удавалось пробиться сквозь заслон, внизу его ждали отряды с факелами, сетями и кузнечными молотами…

Новый взрыв хохота отвлек Хранителя от мыслей о Подгорных Тварях.

– Посмотрим, как дела наверху, – бросил Орешек через плечо дарнигару. Тот неохотно, с тревогой двинулся за Хранителем по каменной лесенке.

Во время осады на стенах между башнями дежурило по десятку бойцов. И дарнигар не видел беды в том, что парни при этом немного поболтают и посмеются. Не могут же они два звона подряд с каменными лицами пялиться на далекую лесную опушку… Но Хранитель, Хранитель!.. Не разгневался бы на несерьезное поведение солдат, а заодно и на дарнигара, не приучившего наемников к дисциплине…

А Хранитель улыбнулся про себя, заметив, что Харната одолевает его обычный тихий ужас перед грозящим разжалованием. Это обнадеживало, так же как и вечная его грызня с шайвигаром. Если у людей есть время для житейских дрязг – значит, над головами этих людей не висит близкая катастрофа.

Чем выше поднимался Орешек, тем заметнее становился отвратительный тухлый запах. Это разлагались за крепостным рвом трупы Подгорных Людоедов. Они и пахли не так, как обычная падаль!

Люди не утруждали себя заботами об убитых тварях, и запах тления мог бы стать невыносимым, но почти каждую ночь к подножию стены прокрадывались Людоеды и утаскивали трупы сородичей – столько, сколько могли унести. Некоторые наемники по наивности думали, что тела погибших будут преданы Людоедами погребению по обычаю своего племени. Но Эрвар и Керумик так живописно обрисовали солдатам кулинарные пристрастия Подгорных Тварей, что теперь часовых одолевала тошнота при виде скользящих внизу серых теней…

Караульный десяток устроился на гребне стены. Конечно, воины по очереди следили за притихшей ночной долиной, осененной ясным лунным светом. Но и скучать они не собирались. Натянули между двумя зубцами рогожу, укрылись за ней от ветра и забавлялись как могли.

Орешек знал эту игру. Берется любой предмет – камешек, яблоко – и перебрасывается из рук в руки. Тот, кому предмет бросили, должен быстро, пока приятели не успели сосчитать до пяти, начать рассказывать смешную байку. Не успевал, замешкался – плати каждому из игроков по медяку. Игра могла продолжаться долго: хорошо подвешенный язык считался национальной чертой грайанца – как упрямство и выносливость силуранца, вспыльчивость и любвеобильность наррабанца или скрытность жителя Ксуранга.

Сейчас небольшой круглый камешек лежал на ладони у Аранши. Девушка не спеша, со вкусом повествовала:

– …Ну, дружки его и спрашивают: «Ты что ж всех нас, наемников, своей трусостью позоришь? Как ты мог позволить паршивому разбойнику один на один тебя ограбить? У тебя ведь и оружие было!..»

Тут Аранша, сидевшая лицом к лестнице, заметила Хранителя и дарнигара, но даже бровью не повела и закончила свой рассказ:

– А он отвечает: «Было оружие, было! В правой руке – топор, в левой – меч… Обе руки заняты были! Я этого разбойника зубами, что ли, должен был грызть?!»

Привстав, девушка через головы хохочущих друзей бросила камешек в сторону Хранителя. Орешек невольно поймал летящий в него предмет.

– Раз! – требовательно и лукаво начала наемница, не обращая внимания на дарнигара, который из-за плеча Хранителя состроил ей зверскую физиономию и показал кулак.

Солдаты обернулись, на миг смутились при виде начальства, но тут же хором рявкнули:

– Два!

Воины дружески относились к Аранше и всегда готовы были ее поддержать. Раз она дерзит Хранителю – будем дерзить вместе, всему десятку меньше влетит…

На счете «три» Орешек опомнился и выдал байку о том, как знатный путник заночевал в придорожном трактире, а слуге велел стеречь лошадей у коновязи. Перед сном хозяин окликнул слугу через окно: «Эй, ты не заснул?» – «Нет, господин мой, размышляю». – «Да? Интересно, о чем?» – «Уж больно мудрено Безликие мир устроили: суша на воде лежит, а не тонет…»

В полночь господин проснулся и тревожно крикнул в окно: «Эй, не спишь?» – «Нет, господин мой, размышляю». – «И о чем на сей раз?» – «До чего ж мудры Безымянные: небо без подпорок, а не падает…»

Успокоенный господин проспал до утра, а на рассвете вновь спросил в окно: «Ну что, размышляешь?» – «Да, господин». – «Молодец! Хвалю! А о чем?» – «Да вот думаю: как же оно так получилось, что лошадей все-таки свели?..»

Смеялись ли солдаты? Еще как смеялись! Даже те, кто уже слышал эту историю. Правда, Орешек и рассказал ее хорошо, в лицах все изобразил.

– Ладно, – сказал он, закончив рассказ. – Только врага не прозевайте. А то и не заметите, как орава Людоедов к вам подсядет шуточки послушать.

Орешек бросил камешек ближайшему солдату, весело скомандовал: «Раз!» – и ушел, провожаемый восхищенными взглядами.

Спустившись со стены, Сокол и Харнат направились к Дому Исцеления. Когда они были уже у дверей, над головами прокатились три колокольных удара. Полночь.

В первой комнате Дома Исцеления вошедших встретили полумрак и тревожная, непрочная тишина, то и дело разрываемая негромким стоном или хриплым бредом. Раненые спали жарким, тяжелым, душным сном. Старый лекарь Зиннитин менял на лбу у одного из больных мокрую тряпку, рядом на коленях стоял помощник с миской зеленого травяного отвара в руках.

Увидев тихо вошедших Хранителя и дарнигара, Зиннитин почтительно кивнул и глазами показал Соколу на дверь в соседнюю комнату. Тот заулыбался и шагнул к порогу. Недогадливый Харнат двинулся было следом, но был остановлен гневно-укоризненным взглядом лекаря.

В соседней комнате было жарко, как в бане. Зеленоватый пар застил все вокруг, пахло чем-то горьковато-сладким, тягучим. Жуткое ложе с ремнями для рук и ног было опрокинуто на крышки ларей, чтобы не мешало трем женщинам хлопотать у гигантского, еле влезавшего в очаг котла. В котле пузырилось что-то густое, зеленое.

Две косматые старухи-рабыни, в отблесках огня и зеленых клубах пара похожие на страшных Ночных Ведьм, длинными деревянными черпаками снимали пену в широкий таз. Заметив Хранителя, они захихикали, низко поклонились, побросали черпаки и вышмыгнули за дверь.

Третья женщина обернулась к Орешку. Пылающее от жары лицо в бисеринках пота, покрасневшие глаза, скрученные веревочкой волосы, бесформенный фартук из мешковины поверх платья…

Самая прекрасная женщина на свете.

– Представляешь, – пожаловалась Арлина, забыв, как всегда, поздороваться, – здесь никто не умеет правильно уваривать силуранский лишайник!

Хранитель нежно привлек девушку к себе.

– Ну, как ты себя чувствуешь?

– Как курица на вертеле, – честно ответила Арлина. – Жарко, кручусь… и кудахтать уже не хочется…

В душе Орешка всколыхнулся гнев. Пропади она пропадом, эта осада, нельзя же мучить такую чудесную девушку! Она же на ногах еле стоит! Какой там, к болотным демонам, лишайник, чтоб ему выкипеть и пригореть!..

Хранитель уже набрал в грудь воздуха, чтобы грозно приказать невесте немедленно снять фартук и отправляться отдыхать. Но Арлина бросила через плечо взгляд на очаг и с коротким визгом вырвалась из объятий Сокола.

– Пена уходит! – дикой кошкой зашипела она. – Сейчас на дно осядет! Где эти старые дуры? Гони их сюда! Что стоишь, как пень, давай бегом!..

Со вздохом Орешек повиновался. Он понял: чтобы вытащить Арлину из Дома Исцеления, понадобилось бы не менее десятка воинов…

Выйдя за порог, Хранитель свирепым шепотом направил рабынь к госпоже и обернулся к лекарю. Лицо Зиннитина было еще желтее, чем всегда, кожа обтянула скулы, нос заострился, глаза ввалились.

– Трудно! – посочувствовал Орешек, обводя взглядом комнату, где на соломенных тюфяках вплотную друг к другу лежали раненые.

Лекарь проследил его взгляд.

– Здесь не все, господин мой. Семейных жены разобрали по домам. С одной стороны, мне это подмога, места же мало, хоть штабелями раненых укладывай. А с другой стороны, приходится ходить в «городок», учить этих дурех, чем и как больного лечить. Да еще время от времени влетает в Дом Исцеления растрепанная баба и вопит: «Моему мужу хуже стало!» Ну, я все бросаю и бегу…

– Хочешь, вырву у шайвигара для тебя еще пару рабов?

– Это не помешает, благодарю господина… А только много ли от них пользы, от рабов? Переложить раненого с места на место, воды притащить, нечистоты вынести, прикрутить пациента к столу, если руку или ногу отрезать нужно… А от кого мне настоящая помощь, так это от юной госпожи!

Голос старика потеплел. Орешек вскинул бровь. Ого! Ведь лекарь терпеть не мог Арлину и был с ней учтив лишь из уважения к ее происхождению…

– Я слышал о великой травнице Расвинне из Клана Волка, – продолжал Зиннитин, – но не знал, что наша ясная госпожа приходится ей внучкой… А какие интересные, необычные рецепты знает юная Волчица! Например, этот, с силуранским лишайником. Я сначала усомнился, но раны и впрямь затягиваются быстрее, и ни одного случая черного воспаления.

– Устает она очень, вы бы ее поберегли…

– Постараемся, господин, но разве Дочь Клана станет нас слушать!..

Из Дома Исцеления Хранитель и дарнигар направились на южную стену, под которой зловеще глядели из тьмы вражеские костры.

– Переправляются… – озабоченно сказал Харнат. – Козьими тропами лезут, по веревкам спускаются…

– Могут атаковать с юга?

– Вряд ли. Осадные башни через горы не перетащишь. Думаю, соберутся хорошей силой и двинутся на Ваасмир. Приступом город брать не будут, просто перекроют ходы-выходы и будут ждать, когда Нуртор разделается с нами и подоспеет с основными силами. Я, господин мой, другого боюсь: не пустили бы они с юга Подгорных Людоедов! Полезут эти зверюги с двух сторон – ой, весело нам будет!

– Нет, – прикинул Хранитель, спускаясь со стены, – не полезут. Они мага слушаются, а магу не пополам же разорваться – с юга и с севера командовать!

– Хоть бы ему, гаду, и впрямь пополам разорваться! – тяжело выдохнул дарнигар. Затем в голосе его зазвучала теплая, искренняя забота: – Господин, скоро четвертый темный звон. Пора отдохнуть, сколько уж времени на ногах! Если что случится, я сразу же велю известить…

Вяло повозражав, Орешек дал себя уговорить. Он и впрямь сделал все, что мог, и голова уже кружилась от усталости. Кто знает, долго ли продлятся тишина и спокойствие?..

Проводив взглядом Хранителя, уходящего к шаутею, Харнат рассеянно осмотрелся… и напрягся, уловив легкое движение у подножия стены.

– Эй ты!.. А ну, поди сюда! Да, тебе говорю, тебе, не толпа же вас тут слоняется… Кто таков?

Из темноты на свет факелов с поклоном шагнул низенький длиннорукий человечишка, сутулый, приниженный, в замызганных штанах и серой холщовой рубахе, подпоясанной плетенкой из конского волоса. Концы плетенки нелепо болтались у колен.

Дарнигару стало стыдно за вспыхнувшую было тревогу. Глупо спрашивать, что это за человек. Мужик – он и есть мужик, это и слепому видно.

– Поч-чему по ночам шляешься? Ваши дрыхнут, где велено, а тебя демоны по всей крепости носят!

Крестьянин поспешно поклонился еще раз. На белой физиономии – тупая покорность и страх.

– Я… вот… малец у меня… да не прогневается господин… малец сбежал… баба моя ревет… сыщи, говорит…

– Завтра сыщешь. Нечего ночью таскаться. Не велено.

Окинув жалкого человека взглядом, дарнигар смягчился:

– Ночь спокойная, ничего с твоим мальчишкой не случится… Эй! – обернулся Харнат к одному из солдат. – Возьми факел, отведи этого дурака на «пустырь», а то опять впотьмах забредет куда не надо…

Солдат скорчил в спину дарнигару недовольную гримасу и гаркнул на своего «пленника»:

– А ну, пшел… Бродит, как болотный демон… возись с ним…

Крестьянин послушно поплелся рядом с наемником. Воин искоса бросил на спутника неприязненный взгляд. Ну, урод! И голос такой противный, сиплый! А уж одежонка-то!.. Такую даже пугало с себя скинуть постарается, побрезгует…

Особенно раздражала солдата опояска мужика. Ведь это ж надо, а?.. Рубаха – такими тряпками рабыни в шаутее полы моют… а подпоясана не веревкой, а плетеным пояском! Сам небось сплел, жук навозный! Туда же, принарядиться старается!.. И зачем живет на свете такое ничтожество! Впрочем, ясно зачем, землю ковырять…

Гордый вояка был бы весьма удивлен, если бы узнал, что в тот миг решалась его судьба. Коротышка в холщовой рубахе хладнокровно просчитывал: следует ли ему убить наемника, чтобы не терять драгоценное время, шатаясь по Найлигриму? Но ведь отсутствие этого болвана и его факела может быть замечено, а зачем раньше времени поднимать в крепости тревогу?..

Очень, очень недооценил солдат невзрачного человечка! Точно так же ошибся он и в оценке пояска из конского волоса. Наемник и предположить не мог, что неказистая опоясочка стоила его полугодового жалованья.

Шайса был в своем ремесле мастером на все руки, при случае мог орудовать боевым топором так же мощно и грозно, как и Харнат. Но Шайса не уважал тяжелое жесткое оружие. Его темное сердце было отдано всему, что со свистом вьется в воздухе, что гибко обходит даже щит, что может захлестнуть, опутать, связать, задушить. Убийца предпочитал тонкие цепи, плети, хлысты, бичи… или такие веревочки, как та, что смирно притихла на его бедрах, завязанная хитрым узелком: только тронь – и развяжется…

Любимица, талисман, верная боевая подруга, сделанная на заказ, по руке. В конский волос искусно вплетены тонкие и очень прочные стальные проволочки. Концы утяжелены небольшими, но увесистыми свинцовыми шариками.

Безобидная опоясочка? Да она отправила в Бездну больше жизней, чем меч матерого вояки-наемника!

Но истинная ее ценность постигалась тогда, когда Шайса снимал со шнурка на шее кожаный мешочек и высыпал на ладонь металлические штучки, похожие на детские игрушки. Вот где кузнецы поколдовали не хуже ювелиров! Хитроумные приспособления позволяли быстро снять с концов веревки шарики и прикрепить на их место что-то другое. Скажем, прочный трехлопастный крючок, превращающий веревку в «кошку». Или узкое лезвие. Или шип с бороздками для яда. Или звездочку с остро заточенными лучами…

Шайса дорожил хищной опоясочкой. И как опытные воины дают мечам имена, так убийца в гордыне своей дал имя любимому орудию.

Имя это было – Гадюка…

Еще несколько шагов – и колебание Шайсы окончилось.

Что-то звякнуло по камням.

– Это еще что? – хмыкнул солдат. – Уж не монету ли ты обронил, труха ты мякинная?

Наемник повел факелом. На булыжнике каплей огня сверкнуло золото.

– Ишь ты! – изумился солдат, переложил факел в левую руку и нагнулся. – И впрямь монета…

И с этими словами ушел в Бездну, потому что Гадюка ласкающе скользнула по его горлу, нежно обвила, стиснула…

* * *

Орешек не пошел в шаутей через главный вход, возле которого, как и в мирное время, несли караул двое часовых. Хранитель вовремя вспомнил, что трапезная отдана детям, а в такое позднее время малыши, конечно, спят. Поэтому он поднялся по черной лестнице и, никого не встретив, очутился в комнате, которую привык уже считать своей.

Огня зажигать не стал, чтобы сбросить плащ, вполне хватило лунного света (опять паршивки-рабыни забыли закрыть ставни!).

Сняв перевязь с Саймингой, Орешек бережно повесил ее на тот же крюк, на котором матово посверкивал серебряный пояс. Свою колдовскую находку Орешек перестал носить с первых дней осады, слишком выматывала постоянная тревога, ощущение грозящей со всех сторон беды. Поэтому он водрузил пояс на стену, вслух сказав ему: «Отдохни! Без тебя знаю, что силуранцы меня не любят… и с чего бы это?..»

Сейчас, вешая поверх пояса ножны с мечом, Орешек задержал руки на своих сокровищах. Странно… вдруг возникло ощущение, будто между его драгоценными приобретениями стоит… стена не стена, занавес не занавес… пелена глухой враждебности, отчужденности… как будто эти два предмета изначально, с самого появления из-под рук мастеров таили друг против друга молчаливую злобу…

Ну и бред! Вот же они, меч и пояс, висят рядышком на стене, такие смирные, безобидные…

Орешек сел на край кровати и, посмеиваясь, начал расстегивать пряжку подколенного ремня. Вражда между вещами, а?.. Он и впрямь крепко устал, всякая ерунда мерещится…

Вот… опять! На этот раз чудится, что снизу доносится музыка…

Да ничего ему не чудится! И в самом деле – музыка. И поет кто-то…

Хранитель вновь застегнул пряжку и вышел из комнаты.

В темноте винтовая лестница показалась длиннее, чем обычно, и привела она не в привычный зал для трапез, а в загадочный, теплый, волшебный мирок, освещенный двумя факелами. В уютном полумраке звучала негромкая музыка, мягкий мужской голос заканчивал балладу о том, как нашел себе невесту великий герой Оммукат Медное Копье.

На полу, на соломенных тюфяках, прижавшись друг к другу, лежали ребятишки. «Как раненые в Доме Исцеления», – кольнула мысль, но неприятное воспоминание растворилось в умиротворении и покое, что царили здесь.

Дети не спали. Приподнявшись на локтях, глядели они в дальний угол, где расположился певец. Орешек не мог разглядеть его с лестницы. Зато он хорошо видел перед погасшим очагом, на фоне багровых углей, три темных силуэта. Женщины неподвижно сидели на низких скамеечках и внимали музыке.

Смолкли последние аккорды. Повелительный голос Аунавы врезался в угасающие звуки струн:

– Ну все, все, хватит! До утра вам, сорванцам, песни слушать?..

Договорить ей не дали. По трапезной прокатился дружный стон – и тут же полумрак зазвенел молящими голосишками. Маленькие подлизы называли женщину светлой госпожой, милостивой Аунавой, самой доброй, самой щедрой, самой… самой… а три девчачьих голоска просто тянули на одной ноте: «Ма-амочка! Ну, ма-амочка!..»

За детей вступилась и Миланни:

– Ой, они же все равно не уснут! Вот начнется в темноте игра в лазутчиков и охранников… помнишь, что они вчера вытворяли? А так послушают да и задремлют, вон маленькие в углу уже посапывают…

Что-то просительно прошелестела Айлеста.

– Ладно, – уступила Аунава, – балуйте этих поросят бессовестных, балуйте!

Но что-то в ее голосе подсказало Орешку, что ей и самой нравится сидеть в полутьме у очага и слушать протяжные старые баллады, забыв на время о беде, что залегла за стенами крепости.

Вновь запели струны, ребячьи взвизгивания и шепот стихли. И зазвучал печальный голос. На этот раз он не пел, а повествовал под музыку о падении Эстамира, Жемчужного Города.

По приказу Авибрана Светлой Секиры непокорный город был смешан с прахом земным, лег в руинах. До небес встали костры, на которых горели тела защитников Эстамира, и завидовали мертвым живые, которых в цепях тащили мимо этих костров. Ибо тех, кого пощадила смерть, не пощадил Авибран – повелел ввергнуть в рабство всех, от грудных детей до глубоких стариков. Таково было королевское наказание Жемчужному Городу за то, что во время штурма был ранен наследник престола, юный принц Бранлар.

А когда отхлынула армия, уводя пленников, из развалин выбралась девочка лет десяти, которую не заметили воины Великого Грайана, обшаривавшие руины в поисках добычи. Выбралась – и поняла, что осталась одна в бывшем городе, беспомощная, как младенец на груди погибшей матери. Только она – да стаи обезумевших псов, что рыскали средь разрушенных домов, слизывая кровь с камней…

Дальше Орешек не слушал. Медленно двинулся он вверх по лестнице. Поднявшись на площадку, освещенную вставленным в скобу факелом, сел на верхнюю ступеньку и спрятал лицо в ладонях. Орешек был оглушен ярким и властным потоком воспоминаний, который обрушила на него знакомая легенда.

Как это было?

Зимняя ночь, лес, придорожный трактир…

* * *

Из щелей в деревянных ставнях тянет стужей, но просторная низкая комната неплохо натоплена, к тому же ее согревает дыхание трех десятков глоток. Духота, запах немытых разгоряченных тел перебивается чадом пригоревшего мяса от очага. Загнанные морозом в трактир разбойники изо всех сил стараются весело провести время. Кто целеустремленно накачивается кислым вином; кто лапает толстую служанку, которая визжать визжит, но не вырывается; кто тупо спорит с хозяином о смысле жизни и ценах на пиво; кто пробует затеять бодрую всеобщую драку – и небезуспешно пробует, назревает-таки потасовочка…

Аунк пристроился на сложенной вдвое овчинной куртке. Точит кинжал, не обращая внимания на шум и гам вокруг, даже глаз от лезвия не отрывает. Пра-авильно, чем ему еще и заниматься! Хорошо еще, ученика на время в покое оставил. И теперь парень восседает с ногами на широченной скамье в центре небольшого кружка разбойников. Те восторженно глазеют на Орешка, который артистично перебрасывает из руки в руку коробку для «радуги». Внутри коробки все пятьдесят костяшек отбивают веселый ритм…

Ах, добрые аршмирские времена! Ах, славная игра в «радугу»! Ах, старые друзья – картинки на костяшках: подкова, роза, морская звезда, кинжал, алмаз, дракон… и самая желанная, редко выпадающая пустая костяшка, которой можно придать любое значение…

Смотрите, болваны, глазейте, следите за руками! Ну и что надеетесь разглядеть? Можно ли смошенничать в «радугу»? Вам, пенькам дубовым, лучше и не пытаться… Вот, вот и вот! Ничего не заметили, поленья лупоглазые? То-то! Знай ахаете: вот, мол, новенькому везет, Хозяйка Зла за него костяшки выбрасывает… Вот так играют у нас в Аршмире! И вот так! И вот так!..

И вдруг все оборвалось: зануда прекратил мучить хозяина, сама собой угасла назревающая драка, служанка уняла свой поросячий визг, Орешек положил коробку с костяшками, даже Аунк отправил кинжал в ножны.

Потому что протяжно и грустно запели струны: начал отрабатывать свой ужин бродячий сказитель. Он нараспев завел длинную легенду о гибели Эстамира.

Притихшие разбойники слушали, как оставшаяся в живых девочка брела прочь из города, некогда названного Жемчужным. Она ступала по мокрым от крови камням, глаза ее были сухи, но сердце кровоточило.

У моря девочка увидела костер. Несколько бродячих наемников жарили рыбу и спорили: догонять им армию Авибрана или искать работу в Ксуранге? Мужчины накормили ребенка, а старый воин, пожалев сироту, предложил ей стать его ученицей.

И долгие годы бродила она с ватагой, осваивая карраджу, приучая руки к убийству, а глаза – к виду крови. Девочка превратилась в девушку, ребенок – в воина. Серебро звенело в ее кошельке, дороги покорно ложились ей под ноги, любой город распахивал ей объятия своих ворот – но не было во всем мире для нее клочка родной земли, не было дома, который она назвала бы своим. И каждую ночь врывались в ее сон, чадя и разбрасывая искры, погребальные костры Эстамира…

Но однажды на рынке вольного города Арфаншара наемница увидела нищего, калеку, на которого не позарился бы самый жадный работорговец. И вскрикнула девушка, ибо узнала она того, кого видела издали в дни детства – был он тогда юным принцем, младшим сыном правителя Эстамира.

И упала девушка перед искалеченным нищим на колени, и поклялась служить мечом и всей жизнью своему королю, последнему из династии властителей Жемчужного Города…

Голос сказителя властно зазвенел, набирая силу:

«Да будет навеки прославлена верность! Верность родному дому – пусть даже он лежит в развалинах. Верность родным и близким – пусть даже ветер развеял их пепел с кострища. Верность прошлому – пусть даже умчал его прочь беспощадный вихрь времени. Верность самому себе – пусть ты уже не тот, кем был раньше.

Да будут вовек нерушимы наши обеты – самые святые, самые искренние, те, что принесены нами молча, в сердце своем. Ибо рано или поздно испытает Бездна наши души – и те, что были без порока и изъяна, выстоят в страшном, в последнем огне!..»

Смолк сказитель, пальцы устало перебирают струны… а Орешек, точно его толкнули в плечо, резко оборачивается к двери и глядит на Аунка.

Но… Аунк ли это? Чужое, незнакомое лицо – разом постаревшее, словно опаленное тем последним огнем, о котором говорилось в легенде.

Орешек в тревоге оглядывает трактир, пытаясь понять, что могло привести в такое смятение его отважного учителя. В окно не глядит дракон, в дверях не стоит палач с удавкой наготове, из-под скамей не лезут болотные демоны. Разбойники, притихшие было, возвращаются к прерванным занятиям, кто-то из партнеров по «радуге» толкает Орешка: мол, играем мы или не играем?

Взгляд Орешка возвращается к двери, но Аунка уже нет, только осталась на полу сложенная вдвое куртка. Куда вышел учитель, зачем? И… и что же, он выбежал на такой мороз в рубахе?

Орешек распихивает игроков и, прихватив куртку Аунка, вылетает за порог. Мороз обжигает, как котел кипятка.

Орешек запоздало спохватывается, что тоже выскочил на снег легко одетым, набрасывает овчинную куртку на плечи… Но где же Аунк?

За деревьями, на раздорожье стоит глубокая каменная чаша – выщербленная, покосившаяся, похожая на темную хищную птицу. В этих глухих краях до ближайшего храма добираться далеко, и местные жители, люди дикие и невежественные, возносят молитвы у таких вот жертвенников, что в давние времена были воздвигнуты вдоль дорог.

Рядом с чашей – темное пятно: сгорбленная, застывшая фигура на коленях. Голова опущена, скрещенные в запястьях руки прижаты к лицу…

По скрипучему снегу Орешек подбегает к учителю. Тот не замечает его появления, глубоко, до самых ударов сердца поглощенный каким-то страшным переживанием. Аунк что-то негромко и страстно говорит, речь его бессвязна то ли от волнения, то ли оттого, что губы на морозе занемели, стали непослушными. Орешку удается разобрать лишь обрывки фраз:

– Чего еще ты от меня хочешь? Я все отдал, все… имя, память, мечту, честь… предал дело, для которого был рожден на свет… Отпусти меня, не держи, зачем тебе жалкий предатель? Не живу, а смерти жду… и знаю, когда она придет…

Короткое молчание – и вдруг громко, четко:

– Черная птица!

Смертное отчаяние в этих словах.

«Бредит, – тоскливо думает Орешек. – Как бы увести его в дом? Он же не в себе… убьет, если тронуть его сейчас…»

Аунк тем временем бормочет о сотнях погибших, для которых он был последней надеждой на месть и которые теперь проклинают его из Бездны…

Орешек наконец решается: шагнув вперед, набрасывает на плечи Аунка куртку, нагретую своим теплом.

Молниеносным, гибким движением распрямляется учитель и с ненавистью глядит на перепуганного парня. Затем тяжелые веки опускаются на глаза Аунка. Когда учитель вновь смотрит в лицо Орешку, в серых глазах уже нет ярости – только неимоверная усталость.

Аунк молча поворачивается и шагает к дому своей обычной легкой походкой – Орешку даже кажется, что учитель не оставляет следов на снегу.

И больше в тот вечер они не говорят друг другу ни слова.

* * *

От факела сочился красноватый дрожащий свет. Снизу, из темноты, тихо доносилась песня. А Орешек все думал о загадочном человеке, с которым свела его судьба.

Как наяву, стоял перед ним учитель – в жилистых руках меч, с темного лица презрительно и мрачно глядят серые глаза… то ли воспоминание, то ли призрак, но такой живой, такой реальный Аунк…

Внезапно лик видения исказился. Аунк вскинул руку с мечом, точно увидев за спиной Орешка опасность.

Что это было? Явился призрак Аунка, чтобы спасти, предупредить ученика? Или приняла такой облик тревога, вспыхнувшая в чуткой душе Орешка?

Не раздумывая, пружиной взвился парень – и скользнули вниз по плечам хищные руки, уже почти сомкнувшиеся на его горле.

Пытаясь сдержать неожиданный рывок жертвы, Шайса вцепился в ворот рубахи – закрутить вокруг горла, задушить…

Но плечи Хранителя облегала не грубая холстина, а нежная льняная ткань. Почти беззвучно поддалась она грубой силе – и Орешек выскользнул из страшных объятий, оставив в руках врага большие лоскуты своей рубахи.

Шайса выругал себя за то, что не пустил в ход удавку, а поддался искушению задушить жертву голыми руками. Но, проклиная себя, убийца не стоял столбом: нагнулся, скользнул ладонью по разрезу на правой штанине… и вот уже в руке тяжелый метательный нож… миг – и ладонь опустела, а нож летит в грудь Хранителя и… и… и Шайса захлопал белесыми ресницами: жертва стоит живая и невредимая и нахально держит его, Шайсы, собственный нож, перехваченный на лету за рукоятку.

Убийце приходилось сталкиваться с подобными штучками, но редко… Ну и молодчина этот самозванец! Такого убить – одно удовольствие! Но почему он молчит, не зовет на помощь? Надеется сам справиться с врагом? Что это – глупость, самонадеянность или уверенность опытного бойца?..

Шайса не знал, что первым побуждением Орешка было заорать: «Стража!» Но крик умер в горле: парень вспомнил о разодранной пополам рубахе. Спина, исполосованная спина открыта любопытным взглядам! А ведь на крик Хранителя сбежится весь гарнизон… Не-ет! Разобраться с этим гадом, быстро переодеться – а тогда уж можно поднимать шум!

Не раздумывая долго, Орешек швырнул незнакомцу обратно его стальной подарок. Бросать нож парень умел с аршмирских времен и никогда не промахивался. Но белесый коротышка тоже, как оказалось, был не из глины сляпан. Орешек и замахнуться не успел, как убийца жестом фокусника сорвал с себя опояску с грузиками на концах и стремительно завращал перед собой. Летящий нож наткнулся на этот «веер», вильнул в сторону, лязгнул по камню.

Это были единственные звуки, раздававшиеся во время схватки: лязг ножа да свист веревки. Орешек был в мягких сапогах, Шайса бос, и передвигались оба легко, без топота, шлепанья и пыхтенья.

До сих пор Шайса держал веревку за середину. Теперь, перейдя в атаку на безоружного противника, он пропустил Гадюку, летящую в сторону жертвы, сквозь полусжатый кулак на всю длину. Гадюка, как живое существо, метнулась к Орешку, целя свинцовым шариком в голову. Шайса умел таким ударом проломить височную кость. Но ловкий, с великолепной реакцией парень ухитрился увернуться, свинец лишь вскользь задел ему ухо. Крепко задел… Но некогда было обращать внимание на пульсирующую боль в моментально распухшем ухе, потому что Шайса продолжал атаку. Теперь он хлестал веревкой, как бичом, и каждый такой удар мог бы сломать ребро или даже руку, но Шайса целил не по рукам или груди, а по горлу, и Орешку приходилось виться вьюном, не хуже той веревочки, крутиться, уворачиваться, перекатываться по полу… только бы не услышали, только бы не прибежали на помощь… рывок в сторону… еще рывок… ящерицей по каменным плитам… и ладонь случайно накрывает что-то продолговатое, гладкое… ого, увесистое!

Не знал Хранитель, что днем ребятишки играли здесь в «осаду крепости», старым древком от алебарды таранили дверь в комнату дарнигара. Женщины прекратили это безобразие и растащили атакующих, а древко, до блеска отшлифованное солдатскими ладонями, осталось валяться на площадке.

Давно Орешек не получал более своевременного подарка судьбы!

Шайса в полумраке взмахнул рукой, чтобы обрушить Гадюку на замешкавшегося противника, но вдруг что-то ударило его по ногам, стены и потолок закружились перед глазами. Тело само извернулось, чтобы упасть не затылком вниз, а на бок.

Орешек, не вставая, поддал шестом под колени, подрубил, опрокинул врага. Вскочив, Хранитель вскинул шест вертикально, чтобы сверху вниз добивающим ударом обрушить на противника. Но дерево тупо стукнуло о камень: Шайса откатился в сторону. Длинная рука вцепилась в конец шеста и рванула его на себя.

От неожиданности Хранитель переступил с ноги на ногу и почувствовал, что шест взбунтовался. Каким-то образом конец проклятой палки проскользнул между коленями Орешка и резко повернулся, подножкой свалив парня.

Оба противника вскочили и остро впились друг в друга взглядами. Мускулы их замерли в напряжении, это была неподвижность за миг до прыжка. Пальцы убийцы легкими, скользящими движениями перехватывали поудобнее Гадюку. Орешек обеими руками держал перед собой шест, который хотя и предал один раз хозяина, но все же остался последней надеждой на победу.

И тут сверху гулко рявкнул колокол.

Странное чувство овладело бойцами. Ни тот, ни другой не смогли бы пошевелиться. Пальцы Орешка занемели на шесте.

Со вторым ударом у ног Шайсы появилось желтое светящееся кольцо и медленно поднялось вверх, образовав золотистый кокон вокруг убийцы.

Третий удар – и все исчезло, площадка опустела перед изумленным Орешком. Лишь факел продолжал разбрасывать красные отсветы.

С четвертым ударом распались чары, державшие Орешка в плену. Парень затравленно огляделся и выронил древко алебарды. Что это было? Откуда взялся колдун-убийца?.. Ладно, сейчас главное – рубашка!

В два прыжка Хранитель очутился в своей комнате – и только тогда почувствовал, как болит колено. Не вывих ли?.. Да нет, простой ушиб. Наплевать, пустяки, а вот рубашки где?.. Ага, вот они, в сундуке…

На плечи легла прохладная ткань. Орешек сразу перестал паниковать.

«Что делаем дальше? Поднимаем тревогу? Или…»

Орешек снял со стены серебряный пояс, надел его и замер, чутко прислушиваясь к накатившим ощущениям. Враждебность, но отдаленная, из-за крепостных стен… Близкой опасности Хранитель не чувствовал.

А раз так – стоит ли вопить на всю крепость? Враг ушел и вряд ли скоро вернется, а если что – поясок предупредит. Рассказать обо всем не поздно и завтра, а сейчас – спа-ать! Конечно, в одежде и при поясе. Кто знает, выпадет ли завтра хоть ползвона для отдыха?

### 31

Шайвигар держал в пухлых белых пальцах метательный нож – держал с ужасом и отвращением, как ядовитую змею.

– Он… он не отравлен?

– Нет, с какой стати! – успокоил его Харнат, который уже успел осмотреть трофей Хранителя. – Но я все-таки не понимаю, почему Сокол сразу же не поднял тревогу.

– А зачем? – рассеянно отозвался от зеркала Орешек, который занят был серьезным делом: старался получше закрыть волосами свое распухшее, как лепешка, ухо. – Убийца сбежал…

– Я ж с ним говорил, с гадом! – глухо бросил дарнигар. – Эх, знать бы раньше, подержал бы его в руках! Он, мерзавец, одного из солдат задушил. На рассвете нашли… Из третьей сотни, Кипран Деревянная Крыша.

«Кипран… – подумал Орешек. – Где я мог слышать это имя?»

Всплыло воспоминание: первый день в крепости, черный ход, каморка, наемники, играющие в «радугу»… «А десятнику Кипран пару монет сунул, чтоб не цеплялся. Вот здесь и несем заслуженную кару…» И смех служанки…

За время осады много душ отправилось в Бездну с дымом погребального костра, сложенного посреди плаца. Но в этот миг солдат, которого Орешек знал лишь по голосу, показался ушедшим другом, и сердце сжалось от боли.

– У убийцы могли быть сообщники в крепости, – забеспокоился шайвигар.

– Нет, – твердо ответил Хранитель, отгоняя сентиментальный порыв. – Он был один, у меня свои способы это проверить…

Харнат и Аджунес содрогнулись перед магической силой Сокола.

– То, что произошло с высокородным господином, воистину страшно, – собрался с мыслями дарнигар. – Лазутчики, колдовскими тропами попадающие в крепость… – Харнат беспомощно развел тяжелые ладони. – Но вести, которые принес я, еще ужаснее. Похоже, не пройдет и двух дней, как Найлигрим окажется в руках врага.

Шайвигар еще сильнее побледнел и судорожно вздохнул. Хранитель прекратил возиться со своими каштановыми прядями.

– Этой ночью, – сообщил Харнат, – солдаты подняли на веревках на стену моего человека… ну, Сокол понимает… «глаза и уши»…

Орешек кивнул. Он знал, что Правая Рука, помимо прочего, отвечает за лазутчиков вокруг крепости.

– Парень хитер и изворотлив, – хмуро заверил Харнат. – Из яйца, не разбивая, желток достанет. Я не спрашивал, как он умудряется узнавать такие вещи… да он бы мне и не сказал, чтоб не спугнуть удачу…

– Да говори же! – взвизгнул, не выдержав, Аджунес.

– Сила колдуна – в посохе со стеклянным навершием. После прошлых атак волшебная вещица ослабла, маг перестал справляться со своей поганью. Этой ночью чародей отправится к Порогу Миров. Туда его проводит небольшой отряд, но в Подгорный Мир старый злодей уйдет один. Там посох вновь напитается чародейной силой. Завтра маг вернется во всем блеске своего могущества и бросит на стены Найлигрима такую армию Подгорных Тварей, какую мы в страшных снах не видали.

– Завтра?.. – непослушными губами пролепетал шайвигар.

А стоящий перед зеркалом парень с каштановыми волосами испытал странное чувство: словно в его теле зажили порознь две души, два человека. Один – Хранитель Найлигрима, думающий лишь о том, как любой ценой спасти крепость. Второй – бродяга Орешек, озабоченный исключительно спасением собственной шкуры.

– Дарнигар, – сказал Хранитель, отворачиваясь от зеркала, – существует ли потайной выход, по которому крепость мог бы покинуть небольшой отряд?

(«Э-эй, – забеспокоился Орешек, – ты что это, приятель замыслил?»)

– Но, – изумился дарнигар, – разве, принимая должность Хранителя, мой господин не ознакомился с планом крепости?

– Я тебя спрашиваю, тебя! – заорал Хранитель, поняв свою промашку и не давая помощнику возможности задуматься над ней. – Есть или нет?

– Есть. На северной стороне, между Арсенальной башней и скалой.

– Далеко ли Порог Миров?.. Ах да, откуда тебе знать… Эрвара сюда!

Призванный в покои Хранителя Эрвар выслушал недобрые новости и понес было чушь насчет строжайшей тайны, в которой держат Подгорные Охотники все, что им известно о Вратах Миров. Но дарнигар могучими лапами сгреб беднягу за грудки, тряхнул на весу и растолковал, что все вонючие секреты и загадки Подгорного Мира Охотник может держать у себя в зубах до самой Бездны. Ему, Харнату Дубовому Корню, они все равно нужны, как пятна после оспы, он через тот порог не полезет даже за бочку наррабанского… Он, Харнат, хочет знать одно: где можно перехватить проклятого мага, пока тот не юркнул в свою колдовскую нору. И эти сведения он из Охотника вытрясет – не здесь, так в камере для пыток…

Эрвар дураком не был. Быстро оценив ситуацию, он согласился нарушить свои привычки и помочь приютившей его крепости.

– Врата на склоне Медвежьего ущелья, – вздохнул он. – Маленькая такая пещерка… Без меня не найдете, придется мне самому туда тащиться…

– Это опасно! – честно предупредил дарнигар.

– Знаю! И не забуду об этом, когда стану беседовать с почтенным шайвигаром о вознаграждении… вы же не думаете, что я сунусь в это самоубийственное дело бесплатно?

Как только речь зашла о деньгах, Аджунес, понуро сидевший на скамье, поднял голову, взгляд его стал живым и осмысленным. Он хотел вмешаться в разговор, но Харнат хохотнул:

– Сперва вернись живым, чтоб получить вознаграждение!

Обернувшись к Хранителю, дарнигар продолжил уже серьезно:

– Большому отряду не пройти сквозь силуранские посты. Чем меньше народу, тем лучше. Я, Эрвар и… ну, скажем, еще двое.

– Что ж, пусть будет четверо, – согласился Хранитель. – Но, почтенный дарнигар, себя в это число можешь не включать. Отряд возглавлю я сам.

Все присутствующие ахнули.

Первым опомнился шайвигар. Он поспешил напомнить, как ценен молодой Сокол для своего Клана, и горячо поддержал отважного и опытного Харната, который справлялся и не с такими передрягами.

– Очень благородно с твоей стороны говорить так, – отозвался Хранитель, пряча в глазах веселые искры. – Ведь если дарнигар погибнет, ты потеряешь старого товарища, с которым столько лет трудился бок о бок…

– Мой господин и в самом деле намерен ввязаться в эту безумную затею? – с недоверием спросил Эрвар.

(«Ввязаться?! – взвизгнул насмерть перепуганный Орешек. – Как же! Прямо сейчас! Обожаю опасности! По три раза на дню купаюсь в лаве вулкана! А в детстве клал под подушку живую змею!..»)

– Конечно! – улыбнулся Хранитель. – Правая Рука нужнее в крепости.

– Нет! – рявкнул, багровея, дарнигар. – Я этого не допущу!..

– Что-что-что? – Хранитель говорил приветливо и мягко. – Ты, кажется, решил что-то запретить Сыну Клана, Харнат Дубовый Корень из Семейства Прешта?

– Я… я хотел… – в ужасе опомнился дарнигар, – туда ведь нужно… очень хорошего воина…

– Предполагается, что я – воин никудышный? – еще ласковее спросил Ралидж. – Почтеннейший, каждое слово все глубже и глубже заводит тебя в трясину.

Все замерли. Харнат покорно склонил голову под твердым взглядом своего господина.

– В Аршмире говорят, – примирительно улыбнулся Сокол, – не бунтуй против капитана в шторм, дождись тихой погоды… Итак, отряд возглавлю я.

(«Разумеется, возглавлю! – негодовал Орешек. – А потом пойду и убью медведя голыми руками!»)

– В этом плане есть слабые места… – осмелился вставить Аджунес. – И вообще это значит – ходить по краю пропасти…

(«Ходить по краю пропасти? – безнадежно взвыл Орешек. – Да я ж прямо живу на этом краю! Я там скоро кровать поставлю!»)

– Слабые места? – спокойно переспросил Хранитель, не обращая внимания на нытика Орешка. – Да весь этот план – одно большое слабое место! Вот мы сейчас все и обсудим… Нужны еще двое, очень хорошие бойцы…

Перед глазами его встала картина: раннее утро, толпа на «пустыре», сверкающие блики клинков… такая орава не собралась бы поглазеть на новичков. Разумеется, на Поединок Мастерства вышли лучшие из лучших.

– Айфер Белый Лес, – твердо сказал Хранитель. – И Аранша Золотое Лето.

Услышав последнее имя, Харнат вскинул голову и на миг задержал дыхание. Но больше старый воин ничем не выдал своих чувств.

– Как будет угодно моему господину, – очень ровно проговорил он. – Айфер и Аранша.

* * *

Казалось бы, откуда в подземелье столько пыли? Однако пыль толстым слоем лежала и на полу камеры пыток, и на грозной железной решетке, под которой давно не разводили огонь, и на дубовой раме дыбы.

Дарнигар уперся плечом в массивную раму, изо всей силы толкнул. Рама неожиданно легко отошла в сторону, и Харнат пошатнулся, чуть не потеряв равновесие.

– Сам ни разу не открывал… только видел… – извиняющимся тоном объяснил он Хранителю. – Здесь рычаг, за рамой…

Тут он замолчал и в смятении обернулся. Сверху, с лестницы, звенел голос, который уже хорошо знала вся крепость:

– Не пустишь, да?! Ну и как ты это собираешься сделать? Ударишь, да? Посмеешь тронуть Дочь Клана? Ну, давай! Руби своей дурацкой алебардой!..

– Арлина! – крикнул Хранитель, смирившись с неизбежным. – Не убивай часового, спускайся к нам!

По каменной лестнице простучали каблучки. Орешек двинулся было навстречу, чтобы перехватить любимую подальше от камеры пыток, но не успел. Волчица ворвалась в жуткое помещение и, не обращая внимания на присутствующих, забарабанила кулачками по груди жениха.

– Как ты мог!.. Ни слова не сказал!..

И расплакалась, уткнувшись лицом в куртку Орешка.

Айфер, Аранша и Эрвар дружно отвернулись к рычагу, открывающему подземный ход, и стали увлеченно слушать пояснения, которые им начал давать побагровевший дарнигар.

А Орешек тем временем гладил Арлину по волосам и шептал на ушко что-то успокаивающее.

Хранителя совершенно не удивило, что девушке стало известно об их сборах. Он уже успел понять, что в Найлигриме есть лишь одна тайна – его собственная. Все прочие секреты обсуждаются вслух даже коровами на скотном дворе. Будь Орешек силуранским шпионом, он не утруждал бы себя тем, чтобы по утрам вылезать из-под одеяла. Тайные сведения ему приносили бы прямо в постель…

Наконец отважному командиру грозного отряда удалось снять руки девушки со своих плеч и осторожно отстранить ее от себя.

– Ну, хватит, хватит, милая, не плачь. Все будет хорошо, я скоро вернусь. Будь умницей, вытри глазки и беги к себе.

Когда каблучки застучали вверх по лестнице, Орешек уловил облегченный вздох Харната. Видимо, дарнигар опасался более шумной сцены. По правде сказать, Хранитель и сам удивился тому, как легко ему удалось справиться с невестой. Мелькнула неясная тень подозрения, но тут же исчезла, потому что рычаг сдвинулся под рукой Харната. Кусок стены отъехал в сторону, открыв широкую щель.

– Да хранят вас Безликие! – глухо напутствовал дарнигар воинов, по одному исчезавших в черном проеме.

### 32

Ветер широкими лапами загребал пропитанную влагой листву и старательно отжимал ее на плечи и спины людей. Плащи промокли насквозь, капюшоны почти не спасали от мелкого дождя.

Жадная, недобрая тьма обгоняла путников, вела за собой, заманивала по невидимой тропе.

Орешек со слов Эрвара знал: слева, за кустами – пропасть. Надо было держаться как можно правее, впритирку к скале. А этому мешала буйная, совсем заглушившая тропинку мелкая поросль – хвала богам, не колючая, но ужасно густая.

Хранителю идти было легче, чем другим, потому что он был последним. К тому же перед ним двигался напролом Айфер. А там, где прошел Айфер, можно хоть телегу гнать – не застрянет! Все, что требовалось от Орешка, не привыкшего к лесу, – это не отстать от наемника. И он шагал, чавкая сапогами по скользким, разбухшим от влаги подушкам мха на камнях. Взгляд был намертво прикован к маячившему впереди плащу Айфера. А в голове беспрерывно и мучительно кружилась одна и та же мысль.

Он больше не вернется в Найлигрим.

Хватит, наигрался в Сына Клана! Судьба дает великолепную возможность развязаться с этой скверной историей. Главное – расправиться с колдуном. Затем надо убедительно пропасть без вести… нет, лучше красиво погибнуть на глазах у товарищей, чтоб и сомнений не возникло. Можно изобразить падение со скалы… впрочем, у этой славной команды хватит глупости и преданности полезть за телом Хранителя с любой кручи – не оставлять же Сокола без погребального костра!.. Ладно, героическая кончина придумается на месте…

Поглощенный мрачными раздумьями, Орешек и не заметил, что тропа расширилась, зато стала покатой, накренилась влево. Приходилось на ходу держаться за мокрые упругие ветви, чтобы по скользким камням не съехать в пропасть.

Движение замедлилось. Из мрака доносилось раздраженное шипение Эрвара, которому пришлось идти первым. Орешек пригибал к себе ветку за веткой, не обращая внимания на срывающиеся прямо в лицо пригоршни воды. Мысли его текли все по тому же темному руслу.

Потом, когда выяснится, что силуранцы держат в плену настоящего Сокола… что ж, тогда никто не подумает о жалком бродяге, который вляпался в самозванство, как в вонючую трясину. Нет! Возникнет красивая легенда о каком-нибудь герое древности, который восстал из давно развеянной золы и вернулся, чтобы вновь сразиться с врагом…

По лицу парня скользнула усмешка, но тут же оно закаменело от острой тоски. Арлина! Нежная и храбрая, умная и чуткая, дерзкая и ласковая, лучшая на свете девушка… нет, не лучшая, просто единственная, теперь уже потерянная навсегда!

Он не должен был встречаться с ней! Не должен был с ней разговаривать… он даже глаз поднять на Дочь Клана не имел права!

Вот она, расплата за ложь и подлость: теперь его руки всегда будут тосковать по ее тонким плечам.

Что там говорил Аунк о воспоминаниях, которые не выжжет в душе и Бездна?..

Мокрая листва выскользнула из ладони, нога поехала по слою грязи, покрывавшему камни. Орешек шлепнулся на тропу и покатился вниз. Почти сразу падение задержала торчащая из трещины в скале чахлая молодая сосенка. Парень даже не успел испугаться того, что он вполне мог сорваться в пропасть.

Зато испугался совсем другого.

Сзади, из шелестящей тьмы, к нему метнулось что-то живое, стремительное. Зазвенел прерывистый от волнения голос:

– Ты цел, дорогой?

Бред… Откуда в мокром ночном лесу…

Вей-о-о! Арлина!

Айфер бросил взгляд назад и коротко свистнул, давая остальным сигнал вернуться.

Орешек вскочил на ноги, пылая от ярости. Все его нежные чувства к Арлине мгновенно улетучились. Сейчас ему хотелось придушить эту дуру. Не важно, как она сюда попала. Главное – она рискует жизнью!

Он попытался что-то сказать, но вместо слов у него вырвался медвежий рык. Арлина отступила на шаг.

– Нет, ты пойми… – Волчица старалась говорить веско и спокойно, но голос ее дрожал. – Ведь иначе и быть не могло. Раз ты идешь туда, откуда можешь не вернуться, я обязательно должна быть с тобой. Разве ты отпустил бы меня одну туда, где опасно?

Для нее самой это было просто и понятно. Но на словах прозвучало неубедительно, по-детски.

Орешек как раз собирался испустить гневный вопль, который услышали бы даже в шатре Нуртора. Но странная логика заставила его закрыть рот, и Арлина смогла продолжить свои сбивчивые объяснения:

– Я сказала часовому, что у меня корзина кореньев… лекарственных… их надо хранить на холоде, внизу… А в корзине был плащ… и вот это…

Она отвела полу плаща и показала висящий на поясе короткий меч.

– Еще арбалет и стрелы… корзина была большая, часовой помог снести ее вниз… а потом я велела ему вернуться, пока никто не заметил, что он оставил пост…

– Сумасшедшая! – с тупым отчаянием выдохнул Хранитель. И собравшийся вокруг отряд молча согласился с командиром.

Эрвар попытался смягчить неприятную ситуацию:

– Госпожа так тихо шла за нами… ее совсем не было слышно…

– Да, – кивнула Арлина, – а вы ломились, как стадо коров. Как вас только силуранские патрули не услышали! Уж лес-то я знаю лучше, чем вы! И хожу по нему быстрее и тише – в любую погоду!

Взгляд Айфера недоверчиво зацепился за арбалет Волчицы – в кожаном чехле, чтобы дождь не повредил тетиву.

– Госпожа хоть знает, как держать эту штуку в руках?

– Кто, я? – Арлина заметно повеселела. – Не помню, в каком возрасте я впервые пошла с дядей на охоту, но белку с вершины дерева снимаю не целясь. Что из арбалета, что из короткого лука. Вот боевой лук не натяну, врать не хочу.

Орешек с болью понял, что все его планы красивого исчезновения провалились в трясину и тиной накрылись. Он должен доставить эту отважную идиотку назад в крепость. Необходимо совершенно точно знать, что любимая в безопасности, иначе ни к чему ему жизнь и свобода…

Аранша возмущенно сдвинула густые брови. В ее горле клокотали черные ругательства, но наружу не прорывались: оскорбить Дочь Клана было немыслимо. Наемница лишь ядовито поинтересовалась:

– Белок метко бить – это хорошо, а вот сумеет ли Волчица в человека выстрелить? Или госпоже приходилось уже людей убивать?

– Нет, – просто ответила Арлина. – Сегодня первый раз это сделаю. Но ведь человек крупнее белки, правда?

Не только Орешку стало понятно, что девушка не храбрится, не пытается строить из себя героиню. Ей действительно безразлично, что придется убивать и, возможно, быть убитой… лишь бы не терзаться неизвестностью, зная, что любимый может погибнуть вдали от нее.

Ярость Аранши сменилась невольной завистью. Чтобы справиться с непривычным чувством, наемница хмыкнула:

– А о чем думала эта дура Иголочка? Что же за хозяйкой не смотрела? Вот уж кого я своими руками выпорола бы!

– Иголочку пришлось запереть, – вздохнула Арлина. – В моей комнате…

Девушка осмелилась поднять голову, наткнулась глазами на свирепый взгляд жениха – и вновь потупилась.

– Может быть, госпожа любит острые ощущения… – вновь встрял с неудачной попыткой примирения Эрвар.

– Она у меня получит острые ощущения! – мрачно пообещал Хранитель. – Как в крепость вернемся, так и получит. Перекину через колено и отшлепаю так, что дней десять будет обедать стоя!

– Ты… ты этого не сделаешь… – испуганно и недоверчиво откликнулась девушка.

– Да? Ты уверена? – с нехорошей интонацией спросил Орешек. – Попробуй угадать с трех попыток, сделаю или не сделаю… – Хранитель отвернулся от Арлины. – Ладно, вперед! Мы не можем срывать важное дело из-за капризов своенравной девчонки… Эрвар, показывай путь!

* * *

В ущелье коротко провыл ветер. Может быть, он разгонит проклятые тучи? А то сырость сверху, сырость снизу, сырость со всех сторон…

Засада притаилась в зарослях дикой смородины, густо осыпавших левый склон ущелья. Впрочем, «притаилась» – слово не совсем подходящее. Не засада, а рыночная площадь в летний день! Все время кто-нибудь голос подает.

– Аранша, кобыла бестолковая, сойди с моей руки!

– Ой, это ты, Айфер? То-то я чувствую, у меня бревно какое-то под коленями…

– Хоть бы луна показалась… скоро ли полночь? Этот маг в полночь за Врата полезет, самое время… уж мы-то, Охотники, знаем…

Орешек соображал, сделать ли замечание своему шумному отряду или не стоит зря дергать опытных воинов, которые сами догадаются, когда надо будет замереть и затаиться. Кроме того, ему и самому очень хотелось окликнуть Арлину – проверить, не спустилась ли упрямая девчонка с безопасного «насеста», на который они с трудом убедили ее влезть. Это была идея Эрвара: неподалеку возвышался утес в два человеческих роста, с его плоской вершины даже во мраке просматривался черный вход в пещеру. Арлине было дано задание: стрелять в любого, кто к этому входу приблизится.

Утес оказался лучшей наблюдательной точкой, чем они ожидали. Из тьмы донесся тревожный голос девушки:

– Слева, сверху… Огни, цепочка… шесть… ой, восемь факелов!

Сразу смолкли голоса, пыхтение и хруст веток. Лишь слышно было, как журчат, стекая в пропасть, ручейки да ревет внизу взбесившийся от дождей поток.

Действительно, факелы. Орешек разглядел только два, но Арлине, конечно, виднее. Хранитель поднял арбалет, зная, что его товарищи сделали то же самое. Но стрелять не спешил: враги спускались по узкой тропке вереницей. Ну, получит первый из них четыре стрелы в грудь… нет, пять, Арлина наверняка не удержится… а семеро невредимых врагов налетят на маленький отряд… Ближе к пещере склон становится пологим, враги рассыплются цепью… во-от, уже не два огонька видны, а три… Факелы, должно быть, нефтью пропитаны: даже в дождь не гаснут… Орешек ругнул себя за то, что не условился со своей командой, кто в какую цель бьет. А теперь поздно… вот уже пять огней мелькает меж редких невысоких сосенок… пора!

Орешку не пришлось даже скомандовать: пять арбалетов ударили почти одновременно – туда, где пламя вырывало из мглы одинаковые черные фигуры в плащах с капюшонами (о Безымянные, кто же из них колдун?).

Раздались крики, трое противников рухнули, а остальные, тоже разом, без приказа командира сделали то, что дало им пусть недолгий, но все же перевес над врагом: пять факелов огненными дугами полетели в сторону засады. Упав в мокрую траву, факелы не погасли. Пламя, неровное и слабое, все же освещало нападавших. Теперь о неожиданном ударе из мрака и речи быть не могло. Отряд Орешка с криками налетел на противника. Арбалеты были брошены – возиться с ними было некогда. Перезарядить свой арбалет могла только Арлина. Именно это она и делала, вставив носок сапожка в железную петлю и изо всех сил натягивая тугую тетиву. При этом она глядела вниз, туда, где разгорелась битва. Тучи расползлись, как льдины в ледоход, в «полынью» выглянула луна. В ее бледном свете Волчица разглядела, как один из силуранцев, не принимая боя, нырнул в кусты, за ним щукой метнулась Аранша… но где Ралидж, что с ним?!

А Хранитель, выхватив из ножен Саймингу, атаковал ближайшего противника. Тот оказался отличным знатоком карраджу – юрко завертелся по склону, уворачиваясь от ударов.

Позади раздался хряск, с каким мясник разрубает тушу. Орешек, в ходе боя повернувшийся лицом к остальным сражавшимся, успел увидеть редкое зрелище: Айфер с тяжелым топором в руках стоял над врагом, у которого было срублено наискось полголовы вместе со шлемом. Страшное лезвие не проломило, а разрезало шлем.

Оценить подвиг грайанского богатыря, кроме Орешка, было некому. Эрвар отступал под натиском своего противника и видел только увесистую булаву, которая кружила вокруг него.

Да, Хранитель увидел изумительный удар Айфера… но это чуть не стало последним, что он вообще в своей жизни увидел. Что-то с шипением метнулось перед лицом, оцарапав переносицу. Орешек отступил, проклиная себя за неосторожность: силуранец жестом фокусника извлек откуда-то хлыст и левой рукой пустил его в дело, стараясь выбить Орешку глаза.

А за спиной Хранителя из мрака выдвинулось на лунный свет нечто громадное, чудовищное… глаза отказывались признать в этом человеческую фигуру. Ростом в полтора раза выше Айфера, с плечами, похожими на скаты крыши сарая, гигант вращал перед собой оружие, подобного которому наемникам видеть не приходилось: гигантский молот… кажется, каменный…

– Хвала богам, в кои веки подходящий враг! – заорал Айфер и прыгнул к великану, занося топор.

Молот опустился, легко отвел удар топора и вновь взмыл, чтобы обрушиться на грайанского воина. Защищаясь, Айфер выставил перед собой топор. Могучий молот вдребезги разнес толстую рукоять топора и сбил Айфера с ног. Прочная боевая куртка немного ослабила удар, но все же встать наемник не смог – у него были сломаны ребра.

Грубо расхохотавшись, гигант замахнулся, чтобы добить поверженного противника.

Это видела со своего «насеста» Арлина. Забыв о данном ей приказе, девушка разрядила в великана с таким трудом заряженный арбалет.

Мощная пружина швырнула стрелу с такой силой, что та пробила кожаную куртку силуранского гиганта и наполовину ушла в грудь.

Великан остановил замах и огляделся, пытаясь понять, от куда прилетела стрела. В лучах луны Арлина могла разглядеть широкую тупую рожу, похожую на плохо пропеченную лепешку. Не заметив арбалетчика, гигант коротко рыкнул, широкой лапищей обломил стрелу у самой куртки, чтобы не мешала, и вновь занес молот.

И тут из кустов вынырнула упустившая свою добычу Аранша. Огляделась – и закричала: ее друг был на краю Бездны!

Ни крик, ни даже удар не остановил бы кровожадного колосса, добивающего свою жертву. Но на смелую наемницу снизошло вдохновение. Она подхватила догорающий на мокрой траве факел и метко швырнула в ухмыляющуюся плоскую рожу.

Это всерьез разозлило великана. Начисто забыв про стонущего, беспомощного Айфера, он двинулся на Араншу.

Потрясенная Арлина, чуть не плача, тянула ногой железную петлю, спеша перезарядить арбалет.

А Орешек под прикрытием низких сосен ушел от стремительной двойной атаки – меча и хлыста. Вплетенные в конец хлыста стальные шипы содрали с дерева кору на уровне глаз Хранителя. Улучив мгновение, когда силуранец отвел руку с хлыстом для нового удара, Орешек ринулся в ближний бой. Противник попытался закрыться мечом, но это не могло остановить ученика Аунка. Одним красивым, мощным и чистым ударом Сайминга перерубила и кисть вражеской руки с мечом, и шею, из которой сразу же хлынула струя крови. Орешек гибко отпрыгнул в сторону, чтобы не испачкаться, оглянулся на освещенное луной поле боя – и охнул: какой-то бык на двух ногах, размахивая молотом, преследовал Араншу. Хранитель ринулся на помощь девушке.

А рядом завершался поединок Эрвара – и завершался, увы, не в пользу Подгорного Охотника. Булава противника заставляла его, ломая кусты, отступать все дальше – и наконец обрушилась на голову…

Эрвару спас жизнь шлем. Оглушенный Охотник рухнул наземь, гибкие темные ветви сомкнулись над ним, а силуранец издал победный клич.

Крик этот слился с торжествующим рыком великана: Аранша, уже дважды уворачивавшаяся от смертельного удара, споткнулась о корень и упала.

Сжавшись, наемница напряженно глядела на чудовищную тушу, закрывшую луну. Великан склонился над девушкой и протянул к ней жуткую лапищу. На плоской роже появилась мерзкая ухмылка.

И тут рядом возник Хранитель. Молча взметнул он Саймингу и с силой вонзил ее в висок наклонившемуся гиганту – туда, где черепная кость тоньше всего…

Лютый рев потряс ущелье. Где-то с грохотом обрушились в поток камни. Великан выпрямился так мощно, что Орешку пришлось выпустить рукоять меча, застрявшего в черепе врага.

Потрясенно глядел молодой воин, как гигант, уже почти мертвый, из последних сил вздымает молот для удара. И сам великан вместе с молотом подался вперед – и рухнул, вложив остаток жизни в этот слепой порыв: раздавить врага, размазать по земле…

Промахнулся, конечно. Орешек увернулся бы и от более проворного противника, чем эта издыхающая туша!

На вершине утеса Арлина облегченно перевела дыхание, скользнула взглядом по склону горы – и яростно стиснула зубы: на краю темного моря кустов зашевелились ветви. В полосу лунного света воровато высунулась черная фигура. Выглянула – и юркнула назад.

Как могла она забыть… Колдун! В пещеру пробирается!

Красивое лицо Арлины исказилось звериным оскалом. Родственники из далекого замка не узнали бы сейчас свою тихую племянницу. Недрогнувшей рукой Волчица подняла арбалет. Хвала богам, тетива натянута, стрела в желобке… Нет, она не станет наугад бить в мешанину ветвей, она дождется, пока этот гад выползет на открытое место, а там уж она не промахнется, глаз у нее верный…

Но маг, чуя опасность, затаился.

Не удержавшись, девушка метнула взгляд назад, на поле боя… и забыла о колдуне и пещере.

Аранша, расстегнув на Айфере куртку, осматривала искалеченный бок. Сокол нагнулся, чтобы перевернуть мертвого великана и высвободить Саймингу. А над ним, безоружным, возник последний уцелевший силуранский воин. Тяжелая булава взметнулась в лунном свете…

Арлина не колебалась ни мгновения. Она обернулась с арбалетом в руках и, не целясь, выпустила стрелу. И стрела так точно нашла путь к вражескому горлу, словно девушка взглядом, волей, любящим сердцем направила ее полет.

Тут же опомнившись, Волчица обернулась к пещере… как раз вовремя, чтобы увидеть, как черная тень скользнула от кустов по открытому каменистому склону и исчезла в темном провале.

### 33

Понурые и несчастные, сидели на сосновых корнях победители, проигравшие битву. Сидели герои, позорно провалившие боевое задание.

Как ни странно, бодрее других выглядел Айфер – бледный, искалеченный, прислонившийся здоровым боком к большому валуну. Только что с помощью Аранши наемник дополз до тела гиганта, осмотрел своего недавнего противника и убежденно заявил, что это не человек. («Я так и знал! Где уж человеку меня свалить! Это поганый великан из поганой сказки! Ты, Аранша, когда про эту драку врать будешь, так и говори: с Айфером нелюдь зачарованный бился!») И сейчас, прислонясь к камню, он преспокойно отдыхал и не мучил себя лишними размышлениями. Он свое дело сделал неплохо, а что будет дальше – про то пусть другие думают, мозги вывихивают.

Сильнее всех переживала Арлина, хотя ни у кого не повернулся язык упрекнуть ее: в конце концов, два ее прекрасных выстрела спасли Айфера и Ралиджа… Девушка обеими руками притянула к себе ветви дикой смородины и зарылась лицом в мокрую листву, словно надеясь смыть с себя ужасы этой ночи.

Хранитель, серьезный и сосредоточенный, перебирал в уме все способы спасти положение.

– Эрвар, а эта пещера… Нельзя перехватить в ней колдуна?

– Какое там… – рассеянно отозвался Эрвар, разглядывая вмятину на своем шлеме. – Он уже вовсю несется к Дымной Проруби…

– Что-что? – встрепенулся Сокол. – К какой еще проруби?

– К Дымной… – так же рассеянно повторил Охотник.

– Так ты знаешь, – загремел Хранитель таким голосом, что и дарнигар бы позавидовал, – куда лежит путь этого мерзавца? Какого ж болотного демона ты молчал?!

– А меня никто не спрашивал.

– Теперь я спрашиваю! Что еще за прорубь?

– Есть в Подгорном Мире озерко, в любую погоду покрыто вроде как льдом, только это не лед и не стекло. Посреди озера – прорубь, над ней всегда густой дым. Не пар, а дым, как от костра. Большая в том озере колдовская сила!

– Как в источнике, из которого пили Двенадцать Великих? – жадно спросила Арлина, вынырнув из своего зеленого убежища.

– Нет, госпожа, – ухмыльнулся Эрвар. – Был бы в том ущелье такой источник – остались бы там не двенадцать магов, а двенадцать трупов. Озеро убивает любого, кто ступил на лед, – человека ли, зверя ли… А вот если в руках у человека волшебный предмет, хоть завалящий какой, – тут уж к проруби можно подойти безнаказанно, а вещица та волшебная вволю напьется чародейской силы…

– Ясно, – сказал Хранитель, поднимаясь на ноги. Уныние прошло, весь он был, как сталь Сайминги. – Вот туда ты, Охотник, нас и поведешь.

Все молча уставились на Сокола. Арлина выпустила из рук темные ветви, те гибко распрямились, словно спеша отстраниться от этих сумасшедших людей.

– Это… это невозможно! – возопил Эрвар. – Мой господин надеется на небольшую приятную прогулку? Да столько новичков погибло в первой своей вылазке в Подгорный Мир, что и не счесть!

– А сколько выжило? – парировал Орешек. – И ты, и напарник твой, Керумик, и все Охотники, что по кабакам золотом звенят и языками машут!

– Но я не могу… – уперся Эрвар.

– Что ж, – неожиданно легко уступил Хранитель. – Тогда я пойду один.

Эрвар расхохотался неестественным, деревянным смехом.

– Мой господин не сумеет даже отыскать обратной дороги к Вратам!

– Для меня главное – убить мага, а обратная дорога – это уже второе дело.

Подгорный Охотник оборвал смех, пристально взглянул в лицо Соколу и медленно произнес:

– Ладно. Провожу. И пусть в срок моей муки в Бездне мне не придется отвечать за гибель Сына Клана!

Ничуть не обескураженный этими зловещими словами, Хранитель обернулся к Аранше, хотел что-то сказать – но осекся, увидев в свете луны чужое, враждебное лицо.

Наемница стояла, опустив руку на эфес меча. Нижняя губа была закушена в кровь, запавшие глаза напоминали провалы глазниц черепа.

Что с девушкой? Действительно ли она так побледнела – или это луна придала жуткий, мертвенно-серый оттенок ее коже? Прямо покойница, хоть на костер клади! Не ранена ли она?.. Вряд ли, вон как напряжена – как тетива арбалета! Вот-вот сорвется и…

И тут с пронзительной ясностью Орешек понял, что происходит у него на глазах. Эта отважная девушка, эта лихая наемница была напугана – до черного ужаса, до взгляда в Бездну.

У меча есть предел прочности, у человека – предел смелости. Аранша встала бы, не дрогнув, против отряда силуранцев. Она доблестно держалась на стене крепости, отбивая приступ Людоедов. Но мысль о том, что придется спуститься в Подгорный Мир, до краев полный темных чар, ввергла девушку в состояние, близкое к панике.

И еще Орешек понял, что у него на глазах может сломаться человеческая жизнь. Аранша сейчас заорет в голос и обратит оружие против товарищей по отряду – лишь бы не заставили идти в ужасную пещеру. А потом не простит себе этого, ведь самый глубокий, несмываемый позор для наемника – отказаться выполнить приказ командира. После этого она уже не сможет оставаться на службе, смотреть в глаза бывшим друзьям… пожалуй, не сможет и жить…

Хранитель заговорил сухо, резко и повелительно:

– Десятник Аранша, слушай приказ: остаешься здесь ждать нашего возвращения… Не сметь со мной спорить! Понимаю, ты рвешься на лихие подвиги в Подгорном Мире, но мало ли кто куда рвется! Должен же кто-то остаться с Айфером! Если заявятся силуранцы, не госпожа будет с ними драться, верно? Так что не ворчи. Заодно за Вратами приглядишь, чтобы за нами еще кто-нибудь не увязался…

Глядя на него расширившимися глазами, наемница кивнула. Не сразу смогли непослушные губы вытолкнуть обычное: «Да, господин!»

Хранитель отвернулся к Эрвару и негромко заговорил с ним, давая Аранше возможность прийти в себя.

Жизнь понемногу возвращалась к девушке, лютый ужас отпускал скрученные, напряженные мускулы из ледяных когтей. Наемница медленно прошлась вдоль края пропасти, глядя в залегший внизу мрак и пытаясь убедить себя, что не так уж она и струсила… даже совсем не струсила, просто ей было немного не по себе, а потом она пошла бы в эту проклятую пещеру…

Со временем, наверно, она и сама в это поверит, но сейчас ей не очень удавалось лгать себе. Но одно Аранша знала точно: она никогда не сумеет достойно отблагодарить Сокола за то, что он для нее сегодня сделал, но постарается вернуть ему хоть часть долга…

А Орешек, который и не подозревал, что на всю жизнь приобрел верную рабыню, зарядил арбалет, поправил перевязь с Саймингой, проверил нож за поясом и двинулся к пещере.

Эрвар задержался, чтобы дать последние наставления Аранше:

– Не жди нас до света. Сколько б мы в Подгорном Мире ни шастали – здесь до нашего возвращения пройдет не так уж много времени… только не спрашивай меня, почему так получается! Если через ползвона не появимся – значит, погибли. Тогда бери госпожу и Айфера и уходи в крепость… Если из пещеры полезет нежить – не строй из себя героиню, в кустах затаись…

– Кого учишь? – фыркнула Аранша, которая уже справилась с недавним потрясением. – Пугай госпожу, она у нас человек мирный. А я – боец опытный, в случае чего соображу, в какую сторону улепетывать!

Эрвар ободряюще улыбнулся и поспешил вслед за Хранителем.

У самых Врат им пришлось остановиться. Оказалось, что Порог Миров охраняет часовой. Вооруженный, непреклонный и грозный.

Арлина встала на пути у мужчин, держа арбалет на изготовку:

– Только не говорите, что собирались уйти без меня!

Эрвар негромко что-то пробормотал, а Хранитель потемнел от гнева:

– Хватит, девчонка! Мне надоели твои фокусы! Останешься здесь и будешь слушаться каждого слова Аранши. И убери арбалет – все равно не поверю, что ты сможешь выстрелить в меня.

– Не в тебя, – твердо ответила Волчица. – В Эрвара. В колено… Или вы берете меня с собой, или никто никуда не идет.

Орешек задохнулся, словно в горло ему вбили кляп. Он понял, что девушка говорила правду!

– Придется взять госпожу, – мрачно сказал Охотник. – И не из-за угроз, просто Волчица все равно уйдет за нами, никакая Аранша ее не устережет. Целая армия Аранш не устерегла бы! И только Серая Старуха знает, куда закинут Врата эту… эту барышню!

Хранитель издал змеиное шипение, которое Эрвар и Арлина поспешили истолковать как согласие.

* * *

Переход через Порог разочаровал Орешка: в глубине души он все же надеялся увидеть золотые ворота из своих мальчишеских снов. А наяву была непроглядная тьма пещеры, и камни под ногами, и свистящий шепот Эрвара, который требовал, чтобы все держали друг друга за руки и не выпускали ни на миг, «не то разбросает от Драконьей Глотки до Хищных Луж». А потом под сапогами что-то захлюпало, стало светлее, лица коснулся легкий ветер. Орешек готов был прозакладывать голову, что из пещеры они не выходили, она сама куда-то исчезла, и все трое остались на сырой, покрытой скользким мхом земле, и не было поблизости горного склона, только возвышались на фоне серого предрассветного неба длинные острые скалы, далеко разбросанные друг от друга, да шептали под ветерком редкие темные кусты.

Эрвар негромким напряженным голосом разрешил расцепить руки, и Орешек сразу вскинул ладонь на пряжку пояса, чтобы узнать, не затаилась ли рядом опасность.

Пояс был мертв.

Орешек понял это сразу: не притих, не затаился, а именно мертв. Не покалывали кожу знакомые иголочки, погасла красная искорка, что видна была раньше и в темноте. Пряжка стала такой же безжизненной и холодной, как и плоские металлические кольца цепочки. Исчезло то особенное, волшебное, что было в поясе. Он стал обычной серебряной безделушкой.

– Удачно вышли, – прикинул Эрвар. – Может, как раз туда и добредем, куда по дури своей тащимся. Но сначала дождемся рассвета.

– Но маг за это время успеет…

– Ничего он не успеет. Он тоже сейчас сидит и света ждет… Вон, видите – скала впереди? Называется «Мать и дитя». От нее и начнем наши танцы.

Орешек вгляделся в черный утес, что ясно вырисовывался на сером небе. А ведь и правда… Прихоть природы превратила скалу в скульптуру: женская голова склоняется к ребенку. В темном силуэте было столько нежности, столько тревожной заботы, что Орешек готов был поклясться: здесь поработали человеческие руки, причем руки талантливые.

– Какая красота! – выдохнула Арлина.

– Нравится, да? – усмехнулся Эрвар. – А что скажет госпожа, когда взойдет солнце!

И тут же, будто повинуясь его словам, в ночную тьму ударили лучи.

Восход солнца был здесь не таким, как в обычном мире. Не алел край неба, не разливались по земле потоки света, понемногу заставляя ночь отступить. Нет, солнце возникло над горизонтом, словно до этого скрывалось под плащом-невидимкой, а теперь этот плащ резко сбросило. Свет бил по мраку, раздирая его в клочья и расшвыривая их по низким чахлым кустам, которыми поросла болотистая земля. Не таким уж ярким был свет, скорее серым, тусклым, но после предрассветной тьмы он казался ослепительным.

Арлина ахнула. Орешек тоже был потрясен свершившимся пред ними злым чудом.

Солнечные лучи беспощадно высветили все неровности и шероховатости скалы – и преобразили ее.

Ветер, солнце и дожди (а возможно, и другие силы) превратили верхушку утеса в подобие уродливой морды с мерзкой клыкастой ухмылкой. Вместо женского лика с высоты скалился монстр. Не мать склонялась над младенцем – ужасное чудовище тянулось к беззащитной жертве.

В пыль разлетелись умиротворение и покой, только что навеянные видом «статуи». От отвращения пересохло в горле, сердце забилось чаще, словно Орешка подло обманули.

– Вот, – серьезно сказал Эрвар. – Пусть это будет вам уроком: в Подгорном Мире нельзя верить своим глазам. Здесь все насквозь лживо. Под красивой маской – грязь и смерть…

* * *

Вей-о-о! До чего же мерзкое здесь небо! Тяжелое, затянутое серебристо-серой пеленой, неимоверно низкое. Можно подумать, что оно редко людей видит, вот и придвинулось поближе к земле – разглядеть получше, что там за насекомые поползли по просторам Подгорного Мира?

Оно и верно, люди здесь редко бывают. Разве что Подгорные Охотники… ну, те все ненормальные… да еще свихнувшиеся герои вроде него, Орешка.

Та-ак, идем след в след за Эрваром, смотрим под ноги. По сторонам лучше не глазеть, не то захочется с воплями кинуться обратно.

А ведь вокруг никаких ужасов: не шипит на пути свора кусачих драконов, не идет из туч огненный дождь, не разверзаются на каждом шагу пропасти под ногами… ничего из того, что, вероятно, навоображала себе Аранша. И все-таки по сторонам смотреть не хочется, потому что поглядишь, поглядишь – да и начнешь размышлять: с чем же у тебя непорядок, с глазами или с головой?

Вокруг вполне безобидная равнина, утыканная скалами и поросшая полудохлыми кустиками. Но попробуем прикинуть на глазок, далеко ли от нас… скажем, вон та скала, похожая на обожравшуюся корову? А ничего и не получается! Скала то маячит на горизонте, то вдруг оказывается почти рядом. Словно кто-то нарисовал ее на прозрачном куске стекла и теперь дразнит Орешка: то подносит стекло к самому лицу, то вновь отодвигает…

А то вдруг воздух начинает подрагивать, как над раскаленными камнями в жаркий день. Из марева появляются полупрозрачные, размытые очертания не то строений, не то растений, не то гигантских чудовищ, замерших перед прыжком. Возникают – и тут же исчезают, не успеваешь их разглядеть как следует.

Эрвар объяснил, в чем тут дело, но от этого все стало еще непонятнее. Дескать, мир, в котором живут люди, похож на ткань, туго натянутую на полу: иди хоть вправо, хоть влево – не споткнешься. А Подгорный Мир – как смятая, скомканная в бесчисленные складки ткань. «Складки» лежат близко друг к другу, кое-где даже соприкасаются, и в таких местах можно перейти из одной «складки» в другую. Сделаешь шаг – и очутишься в краях, до которых обычным путем несколько дней топать. А поскольку «ткань» прозрачная, иногда можно разглядеть кое-что из того, что находится на огромном расстоянии от тебя. Только недолго, потому что «складки» живые и все время движутся, да еще с разной скоростью… и та, в которой они сейчас бредут, тоже движется, только изнутри этого не заметишь…

Вей-о-о! Ну и бред!

Орешек уже почти уверил себя, что это обычная брехня Подгорного Охотника, они все мастера языком узоры выводить, да только и складное вранье – все равно вранье…

И тут Подгорный Мир, словно заметив колебания парня, крепко врезал ему по носу, чтоб впредь с почтением относился к окружающим чудесам.

На пути возникло крошечное грязное озерко – не озерко даже, а глубокая лужа с заболоченными берегами. Вокруг густо и непролазно торчало что-то вроде камыша, но с колючками. Проломившись сквозь жесткие заросли, путники обнаружили, что над водой торчит несколько плоских камней. Если перепрыгивать с камня на камень, вполне можно перебраться на другой берег.

Эрвар, раздвигая колючий кустарник, направился к ближайшему камню. Легко вспрыгнул на его плоскую верхушку. Постоял немного, раскачиваясь с пятки на носок. Спрыгнул прямо в черную вонючую грязь, протянул задумчиво: «Кто бродит с оглядкой, добредет хоть до Ксуранга». И зашагал вброд через озеро, утопая в жиже по колени.

Арлина без единого слова перекинула полу плаща через левую руку, подтянула голенища высоких сапог, смело вступила в темную воду и зашлепала вслед за Эрваром.

Орешек почувствовал прилив раздражения. Перед кем он красуется, этот Охотник? Нагоняет таинственность и тревогу, а весь его хваленый Подгорный Мир не страшнее обычного леса! И он, Орешек, не станет месить грязь в угоду какому-то павлину, слишком о себе возомнившему!

Прыжок на камень… и ничего не случилось. То-то! Знай наших! Прыжок на второй камень… на третий…

…И взмыли слева и справа буро-красные стены узкого ущелья, отвесные, высокие, ни кустика на них, ни травинки. Под ногами – красно-желтый песок и мелкие камешки, кое-где небольшие валуны, над головой – низкое серое небо, словно прихлопнувшее ущелье сверху…

Орешек ошеломленно огляделся. Где Арлина, где Эрвар? Во имя богов, куда он угодил? И что ему теперь делать? Заорать, чтоб друзья услышали?..

Парень представил себе, как крик эхом катится по ущелью, и вдруг понял: если кто-то услышит его вопли, то это будут не друзья…

В смятении Орешек сделал несколько шагов – и тут же пожалел об этом. Хруст песка так громко, так резко разнесся вокруг, что парень остановился. Ему показалось, что эти звуки нарушили чей-то сон… и что лучше было этого не делать.

Спину обжег враждебный взгляд – будто плетью хлестнул. Оглянувшись, Орешек не увидел никого – даже смутного призрака, даже мелькнувшей тени. И все же кто-то следил за каждым его движением. Орешек готов был поклясться в этом. И запах… откуда взялся этот запах – густой, маслянистый, идущий со всех сторон одновременно?

Орешек сам не заметил, когда успел извлечь из ножен Саймингу. Кровь толчками билась в жилках на висках, горло до боли пересохло… но чего он, собственно, испугался? Того, что оказался в незнакомом месте и потерял друзей? Или все-таки чувствует опасность? Но ведь нету здесь никого, нету, не-ету!..

Ладонь скользнула на пряжку пояса – жест этот стал для Орешка привычным. Талисман не отозвался, остался мертвым украшением. А тревога переросла в панику. Орешек с трудом сдерживался, чтобы не броситься бежать… но куда? Может быть, именно туда, куда гонит его неведомая злая сила? Гонит страхом, как кнутом?..

И тут послышались шаги. Песок скрипел под чьими-то тяжелыми стопами, скрипел размеренно и громко. Орешек затравленно обернулся – за спиной не было никого. А шаги раздались вновь, уже с другой стороны…

Случайно взглянув вверх, Орешек резко втянул в себя воздух. Показалось ему или нет, что серая полоса неба меж бурыми краями ущелья стала уже? Почему склоны ущелья стали похожи на ладони человека, решившего прихлопнуть муху?

А шаги опять зазвучали за спиной – уверенные, грузные, неспешные…

Перебросив рукоять меча в левую руку, Орешек правой выхватил из-за пояса нож, развернулся и метнул лезвие на звук. Бросок был сильным, резким, однако нож взлетел невероятно медленно, словно разрезая что-то густое, описал в полете замысловатую петлю и клинком вниз упал на маленький валун, продолговатый и темный. Не было обычного стука железа по камню – лезвие вошло в валун по рукоять, без звучно и легко, как в ковригу свежего хлеба.

Орешек медленно переложил меч в правую руку. Что-то не хотелось ему вытаскивать свой нож из этого странного валуна…

Но у него и не оказалось такой возможности: раздался неприятный щелчок – и деревянная рукоять ножа упала рядом с камнем. Лезвие исчезло, точно никогда руки оружейника не соединяли его с рукоятью. А на проклятом валуне не осталось никаких следов!

Совсем рядом опять послышались шаги… нет, это больше походило на нетерпеливое притоптывание тяжелой ступни по песку.

Орешек яростно взмахнул мечом, чтобы припугнуть невидимого противника. Шаги стихли, в ущелье воцарилась тишина, но было в этой тишине что-то насмешливое.

Парень понял, что он беспомощен, как слепой щенок среди голодной волчьей стаи. Тем не менее он не собирался сдаваться без драки. Прикинув, откуда в последний раз доносились шаги, Орешек отчаянно ринулся в ту сторону с клинком наготове…

…И поскользнулся, растянулся в вонючей тине. Вскочил на ноги, дико огляделся. Со всех сторон его обступили заросли колючего тростника, сапоги по щиколотку ушли в темный ил, а навстречу по мелководью бежали Арлина и Эрвар. На лицах друзей были удивление и тревога.

Оказывается, исчезновение Орешка еще не было замечено. Подгорный Охотник и Волчица спокойно переходили озерко – и вдруг у противоположного берега возник Хранитель с мечом на изготовку и с безумным взором…

Когда Орешек поведал, что пришлось ему пережить за эти растянувшиеся в вечность мгновения, Арлина побледнела, а Эрвар мрачно сказал:

– Это Голодное ущелье, я о нем кое-что слышал… не буду при госпоже пересказывать. Соколу повезло выбраться оттуда живым. Но удача – это лошадка, которую нельзя слишком нагружать: надорваться может. Умоляю господина идти за мной след в след. Если Серая Старуха готовит ловушку, лучше угодить в нее вместе, а не порознь, тогда есть надежда пробиться наружу.

– Да что я, дурак – на одном месте дважды спотыкаться? – отозвался присмиревший и поумневший Орешек. – Командуй, Охотник, я все сделаю, как скажешь.

Он еще не знал, что самые благие намерения не имеют цены там, где решения принимает Хозяйка Зла…

За озерком земля стала сухой и каменистой. Орешек стряхнул пережитый ужас, как селезень стряхивает воду, и теперь пытался на ходу очистить одежду от подсохшей грязи. Перехватив веселый взгляд Арлины, сказал смущенно:

– Перемазался, как в месяц Осколок. Может, теперь меня не признает эта… как бы повежливее сказать… Многоликая Госпожа?

– А я не верю, что она тут хозяйка, – жизнерадостно сказала девушка. – Здесь так хорошо!

Орешек в изумлении взглянул ей в лицо, потом оглядел унылую равнину, по которой они тащились. Что тут могло понравиться Арлине? Разрумянилась, глаза сверкают, а улыбка такая… такая… Орешек лишь раз видел у нее на лице подобное выражение – на свидании, когда он читал ей стихи…

– Здесь чудесно! – продолжала Волчица счастливым голосом. – У меня такое чувство, словно я попала домой. Словно шла, шла – и вот она, цель моего пути! Даже небо… даже ветер… даже запахи… сладковатые такие…

– Падалью воняет, – ревниво и хмуро уточнил Орешек. – Ветром запах принесло.

– А звуки? – тревожно вмешался Охотник. – Слышит ли госпожа какие-нибудь необычные звуки?

– Ты тоже их слышишь? – еще светлее расцвела Арлина. – Я думала, мне мерещится… Легкий звон, вроде колокольчиков… то тише, то громче…

– Я слышу иначе, – серьезно ответил Эрвар. – Громкий, шелест. А некоторые различают скрип. Это движутся складки, о которых я говорил. Каждый слышит по-своему.

Орешек напряг слух. Он услышал отдаленный вой ветра среди скал, пронзительные крики птичьей стаи, кружащей позади…

Они что, сговорились морочить его, Охотник и Волчица? Ой, не похоже на то!

Парень почувствовал себя обойденным. Почему этот мерзкий Подгорный Мир, так гостеприимно распахнувшийся перед Арлиной, не желает открыться для него?..

Но тут Эрвар, взволнованный настолько, что забыл о своем приказе новичкам идти за ним след в след, приотстал от девушки и негромко сказал Хранителю:

– Пусть господин не погнушается моим скромным советом. Когда выберемся отсюда… Никогда, ни под каким видом Волчицу нельзя больше пускать в Подгорный Мир!

– Почему? – забеспокоился Орешек.

– Много тревожных признаков. Она слишком далеко продвинулась по пути, который лучше пройти мелкими шагами. Я сам начал слышать шелест складок на одиннадцатый свой переход через Врата, а Керумик до сих пор не слышит ничего. Таких, как наша госпожа, этот мир быстро сминает в комок глины и лепит заново – так, как ему нравится.

– Ты считаешь, что Волчица в опасности?

– Конечно, как и мы оба. Но ей угрожают не только чудовища и грозные силы стихий. Самый страшный враг для нее – она сама. Госпожа сразу стала здесь своей, это очень плохо. Подгорный Мир хочет эту девушку.

– Не получит! – твердо сказал Хранитель, кладя руку на эфес меча, словно собираясь драться со всем, что видел вокруг: с равниной, покрытой пучками высокой жесткой травы, с острыми скалами, с тонкой черной полоской горного кряжа на горизонте…

Тут раздался вскрик Арлины. Встревоженные мужчины поспешили нагнать девушку, на лице которой не осталось и следа радостного возбуждения.

Глазам их открылась неглубокая впадина почти правильной овальной формы. Ни былинки не росло на серой, покрытой мелкими трещинками земле.

А в центре впадины лежал скелет, обернутый в яркую цветастую материю.

Поражала поза мертвеца, спокойная и естественная. Он лежал, заложив руки за голову и глядя провалившимися глазницами в серое светлое небо. Казалось, человек отдыхает, причем в превосходном настроении, не испытывая не то что страха смерти, но даже обычной тревоги.

Цветастые тряпки, издали принятые Орешком за погребальные пелены, оказались одеждой странного свободного покроя.

– Да чтоб мне… – потрясение начал Эрвар и шлепнул себя по губам, чтобы не брякнуть лишнего и не накликать беду. – Это же наррабанец! Он-то здесь откуда?

– У него и оружие в ножнах… не чуял беды… – сказал Орешек, вытягивая шею, чтобы лучше разглядеть безмятежно разлегшийся скелет.

– Не подходить! – рявкнул Охотник.

– У меня в голове клопы не водятся, – обиделся Орешек. – С чего это я туда полезу?.. Но откуда бы здесь взяться наррабанцу?

– Кажется, припоминаю… – задумался Эрвар. – Год назад… или два, не больше, я тогда уже Керумика в подручные взял… Подвалили ко мне в кабаке двое наррабанцев. Не могу сказать по одежде, был ли одним из них этот тихий красавчик… эти заморские придурки всегда так пестро наряжаются, будто цветочными букетами со всех сторон обвешались… Предложили пять золотых, чтоб я поработал проводником: в Подгорный Мир дуракам захотелось. Ну, я себе не враг, отказался, конечно…

И добавил, нахально глядя в глаза Хранителю:

– Меня ж только под страхом пытки можно толкнуть на такую дурь – таскать по Подгорному Миру пару бестолковых новичков, ничего в здешних порядках не смыслящих и способных в любой момент погубить уважающего себя Охотника.

– А что им здесь было нужно? – поспешно спросила Арлина, торопясь предотвратить вспышку гнева Сына Клана.

Но Орешек и не думал гневаться – он был удивлен. Эрвар изменился: стал дерзким, властным, грубым, глаза вспыхивали странным огнем… Да, чары здешних мест определенно влияли на Охотника. Что-то недоброе всплывало со дна его души, отражалось во взгляде – и вновь уходило в глубину.

– Что надо было? – переспросил Эрвар, опять становясь прежним. – Какой-то браслет искали, волшебный, якобы их божеству принадлежал, да потерялся.

– Медяк цена такому богу, который даже собственное добро отыскать не может! – фыркнула Арлина.

– Браслет? Волшебный? – загорелся Орешек. – Интересно, нашел наш новый приятель эту вещичку или нет?

Он нагнулся, стараясь разглядеть, нет ли рядом с мертвецом мешка или сумы. При этом парень не заметил, как носок его сапога заступил на потрескавшуюся сухую землю.

Орешек приподнял голову, словно прислушиваясь к отдаленному зову, растерянно улыбнулся… шагнул вперед… еще раз… и неспешно побрел вниз. Походка его была легкой и беспечной.

Сзади закричали два голоса, но это не имело никакого значения. Орешек не обернулся. Он спустился к центру впадины и со счастливым лицом улегся неподалеку от скелета в пестром тряпье.

Никогда еще Орешку не было так легко, спокойно и хорошо. Мир вокруг перестал излучать враждебность. Облачная пелена над головой казалась защитой от всего опасного и страшного… да в мире и не было ничего опасного и страшного. Наконец-то Орешек пришел туда, куда стремилась его душа.

Проплыла, задев его крылом, мысль о каком-то колдуне, о крепости… Какое смешное слово – «крепость». Что бы оно могло означать? А, не все ли равно!

Орешек уютно повернулся на бок, по-детски положил щеку на ладонь и умиротворенно улыбнулся. Время остановилось Мир медленно закружился вокруг него… кстати, а кто он такой? Как его зовут?.. Ладно, не важно…

Из неимоверной дали, почти не задевая сознания, продолжали доноситься два голоса. Это тоже не имело значения и даже не раздражало.

– Надо же что-то сделать! Мы не можем бросить его там!..

– А что тут сделаешь, госпожа? Была бы веревка, петлей бы попробовали… да нет, чушь…

– Пусти меня, я туда… я за ним…

– Сам не полезу и тебя не пущу… да не кусайся, ты, дура!..

Облака в медленном кружении снижались над человеком, забывшим свое имя, опускались нежным покрывалом, сквозь которое сочился слабый свет, и это было восхитительно.

Мужской голос прозвучал громче и резче:

– Эй ты, открой глаза! Слышишь, открой глаза! Иди сюда, не то убью твою девчонку!

Человек нехотя, с трудом поднял тяжелые веки. Две человеческие фигурки словно парили в воздухе, невообразимо далеко, но их можно было разглядеть во всех деталях. Мужчина заломил женщине руку за спину и приставил к ее горлу лезвие ножа. Было в этом что-то неправильное, слегка нарушающее светлую, ясную гармонию мира…

И тут раздался женский крик – отчаянный, полный боли.

Зачарованный разум еще пытался твердить, что все в порядке, но что-то в глубине души отдало приказ: «На помощь!»

Человек неуклюже поднялся на ноги и, пошатываясь, зашагал вверх по склону. Он крутил головой, стараясь стряхнуть дурман. Женщина вновь закричала – и неуверенные шаги превратились в бег.

Из впадины вылетел уже не забывший себя бедолага, а Хранитель крепости Найлигрим, который спешил спасти свою невесту.

От тяжелого удара Эрвар отлетел в сторону и покатился по траве.

Арлина повисла на локте жениха.

– Не надо!.. Не убивай!.. Он же ради тебя!..

– Ты в порядке?

– Я… ничего… рука вот немножко…

– Он вывихнул тебе руку?!

– Ничего, ничего, пойдем скорее отсюда!

В гневе Хранитель обернулся к Эрвару. Тот, не пытаясь подняться на ноги, взвыл:

– Хватит, господин мой, я уже получил по морде! Надо ж было заставить тебя опомниться! Это счастье, что Сокол так невесту любит, а то бы…

Опомнившись, Хранитель помог Охотнику встать и через плечо бросил взгляд на гибельную впадину. На миг сердце пронзила игла острого желания вернуться туда. Нигде больше не найти ему такого теплого покоя, легкими крыльями овевающего душу…

Арлина, почувствовав колебания любимого, ухватила его за локоть и повела прочь, на ходу спросив у Эрвара:

– А те наррабанцы, что искали проводника… какому божеству они поклоняются?

Подгорный Охотник понял ее замысел – отвлечь Хранителя разговором.

– Они говорили, что служат Хмурому Богу и живут ради того, чтобы он улыбнулся.

– Да? – заинтересовался Орешек, приходя в себя. – Веселые у них, должно быть, храмы…

Он представил себе нечто вроде бродячего балагана, где смешные размалеванные жрецы падают и кувыркаются, чтобы позабавить свое божество.

– Ага, веселые, – мрачно кивнул Эрвар. – Наши Храмы Крови тоже этого Хмурого Бога потешали. Он любил кровь, мучения, слезы… Говорят, в Наррабане есть горная пещера, а в ней – статуя из черного камня, не руками человеческими изваянная. В той статуе обитал некогда Хмурый Бог, они его и по имени зовут, да я забыл… Часто в обличье черной тучи или роя черных искр покидал он пещеру и устремлялся туда, где люди сильнее всего страдают: кружил над полем боя, опускался туманом на зараженный чумой город – наслаждался человеческими муками. И когда переполнялась незримая чаша человеческих горестей, улыбалась черная статуя в пещерном храме.

Подгорный Охотник бросил взгляд на слушателей и остался доволен: они внимали, как завороженные.

– Потом ему, проклятому, стало мало чужих слез и горя, он начал сам насылать болезни, ураганы, землетрясения, вселять в людей безумие, толкать их к войнам. Много зла успел причинить, но нашлась и на него управа. Несколько могущественных Истинных Магов объединились с наррабанскими колдунами… они там есть, хоть и мало их… да еще призвали из Ксуранга мудрецов, знающих сокровенные тайны мира. Общими усилиями разыскали они пещеру и сорвали с руки статуи магический браслет, что давал Хмурому силу и власть. Хмурого не было тогда в пещере: он летал на свое зловещее пиршество. Вернулся – и увидел, что в логове ждут враги, чтобы расправиться с ним. Почуяв беду, бросился Хмурый прочь, но таяли его силы, близка была погоня и подступал конец. Изловчился он и вселился в живое существо… но в человека или зверя, птицу или рыбу – то мне неведомо…

– Погоди-ка, – припомнил Орешек, – я про это уже слыхал от одного наррабанца. Он говорил – в стервятника…

– Может быть, – не дал себя сбить Охотник. – Но в то же мгновение, как вошел Хмурый Бог в чужое тело, забыл он о своем прошлом и взмыл в небеса обычной птицей… или там зверем рыскать начал… Маги с торжеством вернулись домой, но не знали они, что не была их победа полной…

Арлина тревожно вздохнула. Орешек с удивлением покосился на побледневшую девушку. Ему тоже нравилась сказка, но чтобы так из-за нее волноваться…

– Маги расправились с божеством, но в пещере осталась его тень. Она жила в статуе и тосковала по своему господину. Однажды в горы забрела шайка разбойников, которые нашли приют в пещере. Ночью явилась им тень Хмурого Бога и говорила с ними из мрака. Не все разбойники дожили до утра – так грозна была даже тень чудовищного божества. Но те, что остались в живых, встретили рассвет верными рабами Хмурого. Один из них, больше других томящийся жаждой крови, провозгласил себя Великим Одержимым, через него отныне тень изъявляла людям свою волю. Так возник культ, поклонники которого поклялись возвратить Хмурому силу и величие. Для этого им нужно вернуть в пещеру то существо, в которое вселился их бог, и разыскать браслет, загадочно исчезнувший после победы магов над Хмурым.

– Постой-ка, – встрепенулся Орешек, – а когда она была, эта самая победа?

– Точно не скажу, но лет полтораста назад.

– А-а, – с веселым разочарованием вздохнул Орешек. – Это самое воплощение бога, чем бы оно ни было, за это время благополучно сдохло.

– Стервятники живут долго… – дрогнувшим голосом промолвила Арлина и прижалась к плечу жениха. Почудилось девушке, что, пронизав низкие облака, скользнул по ней угрюмый взор ужасного божества.

### 34

Этот мир оказался таким же многоликим, как и его хозяйка.

Сначала он встретил людей сдержанно и недоверчиво, обернулся к ним серым лицом равнины, приглядываясь: раздавить сразу или оставить пока пожить? Поразмыслив, решил поиграть с ними, как кошка с мышонком. И засиял многоцветьем красок, звуков, запахов.

– Пойдем напрямик, сквозь складки! – решил Эрвар.

И начался немыслимый путь, способный свести с ума человека с робкой душой. Путь перемен и неожиданностей.

Быстрый, внимательный взгляд Подгорного Охотника, напряженно-тревожное «Здесь!», несколько шагов в сторону – и вот уже путники по пояс в трясине, покрытой не слоем тины, а широкими мясистыми листьями, плавающими на поверхности желтовато-зеленой воды. От листьев исходит приторный, кружащий голову аромат.

– Здесь недалеко, – говорит Эрвар, на ходу раздвигая перед собой листья. – Только голову не поднимайте, могут глаза выклевать…

Кто именно покушается на его глаза – этого Орешек не видит: он послушно склонился к самой воде. Взлетающие с листьев крупные насекомые бьют в лицо, в воздухе шумят крылья, но это не шорох птичьих перьев, а звонкое хлопанье, будто кто-то ударяет в ладоши. Порывы растревоженного воздуха обдают шею, что-то крепко дергает за волосы, но он упорно не глядит вверх, исполненный искреннего желания слушаться Эрвара, как новобранец – командира. Позади вскрикивает Арлина, но Хранитель не оборачивается: в голосе девушки нет боли, только внезапный испуг. Стиснув зубы, Орешек старается удержать равновесие, чтобы не растянуться в трясине, и пропускает момент, когда вновь оказывается на твердой земле. Ни вокруг, ни позади нет болота – лишь невысокие мягкие холмы, окружающие глубокую долину.

Вей-о-о! Ну и странные боги сотворили это место! Долина, как чаша, открытая устам неба, полна буйной яркой зелени и ослепительных цветов. И вся эта красота живет неистовой, торопливой жизнью. На глазах пробиваются из земли стремительные острые побеги: взмывает, расталкивая зеленых соседей, сочный молодой стебель, вспыхивает на нем изумительной красоты цветок. Тут же лепестки опадают, бурая или черная коробочка затвердевает и вскрывается, расшвыривая вокруг семена, и съежившийся, пожухший стебель оседает на земле, исчезая под слоем молодых, рвущихся вверх собратьев.

Арлину это зрелище заворожило, ее пришлось утаскивать чуть ли не силой. Орешек, забыв об осторожности, сорвал для девушки цветок, но тот сразу превратился в слизь, испачкавшую пальцы…

Ну, как тут не забыть о цели своего похода! Ощущаешь себя иглой, которая насквозь пронзает страницы книги, а на каждой странице – новая картинка.

Вот горное ущелье, где каждый звук, даже шелест шагов, вызывает громкое, яростное эхо, лавиной обрушивающееся со всех сторон на путников, сливающееся в грозную, недобрую, все время меняющуюся мелодию… В какое возбуждение пришла Арлина! Как кричала она в низкое слепое небо: «Эйя-а!.. Хей-я-а!..» И голос водопадом возвращался с небес – преображенный, неузнаваемый, подобный гласу богов…

Вот ленивая, медленная река: на берегах пасутся громадные – чуть ли не с крепостную башню – твари, похожие на ящериц. Глядеть жутко… а Эрвар преспокойно прошел мимо и даже пнул на ходу одну громадину: «Разлеглась, дурища, обходи тебя…» Тварь лишь качнула длинной шеей, сонно разглядывая людей…

Вот опять серая равнина, поросшая клочьями седой травы. От горизонта до горизонта ее пересекает дорога, выложенная черными гранитными плитами. Ни царапинки нет на отполированной до блеска поверхности камня. Плиты пригнаны друг к другу с ювелирной точностью, почти не видно стыков. Чьи руки мостили эту дорогу? Куда ведет она и откуда? Неизвестно… Путники прошли по блестящим плитам лишь несколько шагов…

Вот Лес Хищных Деревьев, что выбрасывали в сторону путников длинные ветви, норовя захлестнуть, оплести… Тут пришлось поработать мечами. Беззвучно, тупо и упорно деревья вновь и вновь атаковали непрошеных гостей. Отсеченные щупальца хрустели под ногами. Хранитель прикрывал Арлину – Охотник сам мог о себе позаботиться… Впереди в чаще раздалось отчаянное верещание, и путники увидели, как одно из деревьев – кряжистое, серое, похожее на дуб – тащит к себе сопротивляющееся животное, напоминающее зайца, но размером с жеребенка. Распахнулась, как створки ворот, замшелая кора, ветви-щупальца запихали визжащую жертву в открывшийся провал, кора вновь сомкнулась. Верещание еще слышалось, но уже глуше. «Бедный зайка!» – жалостливо вздохнула Арлина. Эрвар раздраженно откликнулся: «Повстречалась бы ты этому зайчику на опушке… здесь не только деревья хищные…»

И сразу – новая страница: беловато-серая гора, изрытая норами, вокруг которых суетились громадные, не меньше кошки, муравьи. Подгорный Охотник предупредил, что идти надо осторожно, не задевая здешних хозяев: слюна у них такая, что прожигает камень, так они и норы себе прокладывают… Путники почтительно шли сквозь деловитое мельтешение гигантских насекомых. Муравьи, не обращая на гостей внимания, тащили ветви, камешки; то тут, то там слышалось шипение и поднимался легкий дымок – это, по словам Эрвара, в мягком склоне прожигались новые коридоры. У каждой норы стоял на задних лапках муравей – то ли часовой, то ли надсмотрщик за рабами. Минуя откос, Орешек прошел рядом с одним из часовых – и вздрогнул: в передних лапках муравей держал длинную палочку с остро отточенным концом. Не сучок, не веточка – в лапах у насекомого было копье!..

Когда очередная складка вывела путников в тесное ущелье меж высоких гранитных склонов, Эрвар остановился и предложил перекусить. Уставшая, переполненная впечатлениями Арлина охотно опустилась на камень, а в Хранителе проснулось беспокойство за оставленную крепость.

– Айфер и Аранша, наверное, вернулись в Найлигрим… дарнигар тревожится…

Эрвар не спеша разломил лепешку, протянул кусок госпоже.

– Айфер и Аранша сидят у пещеры, – снисходительно ответил он. – И вместе с ними нас ждет само Время.

– А дарнигар все равно тревожится! – фыркнула Арлина. – Я же видела, как он смотрел на Араншу, когда провожал отряд.

Охотник бросил взгляд вдоль ущелья и удовлетворенно кивнул:

– Хорошо идем… спокойно так, без неприятностей…

– Ничего себе – без неприятностей! – возмутилась Волчица и оглянулась на жениха: вспомнила, как беззащитно лежал он на дне впадины-ловушки.

– Да разве это неприятности? – хмыкнул Эрвар. – В лесу мечом пришлось помахать, да? Не видали вы, как этот мир умеет из людей жизнь выдавливать! А мы мирно идем, как на прогулке…

Зря он это сказал. Спугнул удачу.

* * *

Рука чародея, черная на ослепительно сиреневом фоне шара, судорожно сжалась, словно длинные пальцы пытались процарапать стекло насквозь.

– Он здесь, Шайса! Он в Подгорном Мире!

Верный слуга, задремавший было под мелькание теней в зеркале, поспешно вскочил на ноги.

Он понял главное: господин простил его!

Вчера, сжигаемый страхом и стыдом, предстал Шайса перед магом и рассказал о неудаче – единственной за то время, что служил он своему повелителю.

Нет, Ворон не стал крушить все, что попадется под руку, – такое накатывало на него редко (на памяти Шайсы – лишь однажды). Гнев чародея был гневом беспощадной морозной полночи.

Джилинер умел тонко и глубоко причинять людям боль, душевную и физическую. Он разбирался в этом, как другие разбираются в музыке, вине, цветах. Поэтому Шайса старался как можно дальше в глубины памяти загнать те ужасные ползвона, что последовали за сообщением о невыполненном приказе. Нет, хозяин не стал убивать или калечить слугу, который мог еще не раз ему пригодиться. Но Шайсу до сих пор била крупная дрожь при мысли о наказании, которому подверг его маг.

После этого господин не заговаривал с ним, даже не глядел в его сторону. Это было мучительно. Матерый душегуб страдал, как пес, которого любимый хозяин пинком прогнал с глаз.

Шайса и сам не понимал, почему для него так важно внимание Джилинера, почему он так безоглядно ему предан. Но он знал, что лишь рядом с Вороном его жизнь имеет ценность и смысл.

Убийца сознавал, что раньше он был вечно голодным, злобным зверем… проклятие, у него не было даже памяти! Он не мог бы сказать себе, сколько лет вел тусклое, монотонное, незапоминающееся существование. (Шайса искренне так считал, хотя любой другой человек назвал бы его жизнь чередой черных злодейств.)

Маг подарил безымянному недоумку память, волю, кличку, что превратилась в имя, а главное – дал цель в жизни, и какую цель! Завоевание мира! Пусть не для себя, пусть для хозяина, однако это была крупная игра, а не грошовые убийства, которыми пробавлялся бродяга с тупым, полусонным мозгом…

Но было еще кое-что: твердая уверенность, что с Джилинером связана очень важная перемена, которая еще произойдет в судьбе Шайсы. Не деньги, не слава, не власть – нечто особенное, ослепительное, не поддающееся словам… Шайса не знал, откуда взялась эта мечта в его трезвой, не признающей пустых фантазий голове…

Так или иначе, весь вчерашний день он пребывал в тоскливом ужасе. Неужели хозяин никогда не простит его?

И вдруг этот грозный и радостный вскрик человека, забывшего мелкие житейские передряги перед лицом желанной мести:

– Да вот же, гляди! В ущелье… сам пришел ко мне в руки! Погоди, а рядом… Не может быть! Светлая госпожа! Волчица! Ну, не ожидал! Помнишь, Шайса, как она кричала на короля? А теперь разгуливает по Подгорному Миру… Удивительная женщина! А кто там с ними… третий, с наглой такой ухмылкой?

– Подгорный Охотник, – радостно подсказал Шайса, вглядываясь в зеркало. – Мой господин хочет привести к ним Клыкастую Жабу?

– А где я ее найду? Возьму то, что окажется под рукой, лишь бы скорее порадовать дорогих гостей…

* * *

Они напали внезапно – вывернулись из какой-то пещеры или трещины в горном склоне.

От сильного толчка в грудь Арлина упала на каменистую тропу, защитным жестом вскинула перед лицом руку с плащом. Тут же что-то вцепилось в плащ, повисло на ткани. Другой рукой Волчица рванула застежку у горла. Плащ упал, накрыв неведомого врага.

Не вставая, девушка взглянула вверх. Над ней стоял Хранитель с мечом, защищая ее, как ей показалось в первый миг, от стаи черных, беспорядочно мечущихся птиц. Но почти сразу она поняла, что это не птицы, а странные существа, похожие на кузнечиков размером с крупную сову. Они прыгуче взлетали, целясь в Ралиджа вытянутыми вперед когтистыми задними лапами, но в последний миг изворачивались, уходя от клинка, падали, отталкивались от земли и вновь взмывали в воздух – хищные, яростные, неустрашимые…

Снова раздался крик. Повернув голову, девушка с ужасом увидела, как Эрвар катается по земле, пытаясь оторвать от себя черную тварь. Вцепившись в рубаху тонкими передними лапами, мерзкое существо когтями задних лап терзало грудь Подгорного Охотника.

Трясущимися руками Арлина подобрала арбалет, попыталась прицелиться и поняла, что с таким же успехом можно стрелять в пчелиный рой. «Кузнечики» мельтешили так хаотично, что нельзя было сосчитать, сколько их – восемь, девять, десять?

Впрочем, Ралидж не нуждался в помощи. Клинком он очертил вокруг себя и Арлины сверкающий круг, сквозь который не мог проникнуть враг. И сколько бы хищников ни было в стае – число их явно поубавилось: у ног Хранителя были разбросаны крылья, лапы, дергающиеся в судорогах сухие жесткие тела…

Плащ рядом с Арлиной зашевелился: оглушенная тварь пришла в себя и пыталась сбросить ткань. Девушка выронила арбалет, подхватила камень поувесистее и, стиснув зубы, несколько раз ударила по плащу. Тварь перестала дергаться.

Подняв глаза, Волчица увидела, что бой закончился. Разрубив последнего врага, Хранитель с тревогой обернулся к девушке:

– Ты цела?

Не ответив, та вскочила и бросилась к Эрвару, который в этот миг отшвырнул от себя разорванного пополам «кузнечика», попытался встать – и рухнул навзничь.

Арлина и Орешек приподняли Подгорного Охотника за плечи. Рубаха на груди Эрвара была разодрана в клочья, кожу покрывали неглубокие, обильно кровоточащие царапины.

Лохмотьями рубахи Волчица попыталась остановить кровь.

– Не трудись, госпожа, – отозвался Эрвар (и Арлина тревогой заметила, что голос его слишком слаб для человека с такими несерьезными ранами). – Это Черные Прыгуны, у ни яд в когтях, кровь не уймешь… Мне, похоже, конец. Ты, Сокол, запоминай, пока я бредить не начал… Чтоб вам с госпожой вернуться домой, нужно… Погоди! У меня в глазах пелена? Или вокруг неладное творится? Не вижу ничего…

– Туман, – озабоченно объяснил Орешек. – Невесть откуда взялся, плотный такой… Здешняя пакость?

– А-а, туман… это ничего, как приполз, так и уползет. Он не то чтобы живой, а вроде этого… Хуже другое: в тумане хищники бродят, им к добыче удобно подбираться. Найдите пещеру, отсидитесь, а когда туман уйдет…

Эрвар замолчал, тяжело дыша, а потом вцепился в руку Арлины и заговорил негромко, страстно:

– Соль, понимаешь, везде соль… прямо на земле… лужи на солнце высыхают, на дне коркой соль остается…

Орешек в отчаянии посмотрел на Арлину. Та ответила беспомощным взглядом. Подгорный Охотник продолжал бормотать:

– А трава пожухла, на траве тоже соль… и на коже соль… и на ресницах… руками тереть нельзя, а то соль глаза выест…

Туман поднимался все выше, он уже закрыл непроглядным слоем и дно ущелья, и редкие кусты, и двоих людей, склонившихся над третьим… Все спрятала белая пелена – так буран заносит снегом обреченных путников.

### 35

Над облачным морем, как остров, высился утес с плоской вершиной. И был этот утес для Арлины и Орешка последней надеждой… нет, последней возможностью оттянуть гибель. В пелене тумана они стали бы легкой добычей для любого зверя. На вершине утеса, овеваемой чистым ветром, они могли хотя бы заметить врага.

Не так уж высок был утес, но труден оказался подъем на вершину. Арлина поднималась первой, разведывая тропу. Сначала девушка держала наготове арбалет, который очень мешал карабкаться на скалу. Но вскоре Волчица обронила оружие, не смогла в тумане его отыскать и в глубине души почувствовала облегчение. Руки ее были ободраны до крови, одежда изодралась на локтях и коленях, поперек щеки легла глубокая царапина. Однако Арлина держалась молодцом и не хныкала. Она понимала, что ее любимому было еще труднее: он тащил на себе Эрвара. Подгорный Охотник продолжал бредить про хрустящую на зубах соль, про мерзкий вкус ее во рту, про вечную жажду… Кровь продолжала сочиться из его ран, и Хранитель спешил, опасаясь, что на запах наползет всякая хищная мразь.

Когда люди вынырнули из тумана, им показалось, что они попали в яркий полдень, хотя солнце по-прежнему пряталось за пеленой облаков и сочилось сквозь нее жидким серым светом.

Постелив на камнях три плаща и поудобнее устроив Эрвара, Арлина тоскливо пожаловалась:

– Его перевязать бы чистым полотном, а не обрывками этими… и питье, отвар коры калины…

– У тебя же нет ничего… Не мучь себя, раз не можешь помочь. Будем надеяться на Безымянных.

– Нет! – вдруг пронзительно вскрикнула девушка. – Вот… гляди… вот!

Она вытянула перед ним дрожащую, жестоко исцарапанную руку.

– Вижу, – сочувственно отозвался Хранитель. – Ободралась ты – смотреть жутко. Живого места нет.

– Да я не про это! – радостно завопила Арлина. – Сюда гляди! «Соломенная змейка»! Он мне ее сам подарил!

Запястье Арлины обвивал чудом уцелевший браслет из золотистой соломки.

– Думаешь, поможет? – усомнился Орешек.

– Да ты хоть знаешь, что такое сок подлунников? Посмотри, мои царапины почти затянулись! Помоги распутать «змейку»… только не порви…

Общими усилиями они закрепили браслет на запястье Эрвара и вскоре с огромным облегчением увидели, что кровь начала коркой запекаться на ранах Подгорного Охотника. Раненый утих, бред прекратился.

Орешек внимательно и серьезно взглянул на Арлину, которая заботливо поправляла плащ под головой Эрвара.

– А я тебя сегодня по-новому увидел. Знал, что ты смелая, но не знал, что такая… стойкая, крепкая. Понимаешь, храбрость и стойкость – не всегда одно и то же…

Арлина отбросила со лба волосы и смущенно улыбнулась:

– Это потому, что я с тобой. Не такая уж я храбрая, но рядом с тобой ничего не боюсь. Кажется, если бы сюда явилось жуткое чудовище, я бы и тогда не испугалась. Я просто сказала бы… Ой, спаси-ите!!!

Издав пронзительный визг, Арлина растянулась лицом вниз на камнях и затихла.

Орешек встревоженно обернулся.

Медленно сужая круги, с серого неба на утес снижался дракон.

Он не блистал цветной чешуей, как те прекрасные существа, которых Орешек видел на картинках и в своих детских мечтах. Перепончатые крылья с явным усилием держали в воздухе серо-коричневую кожистую тушу. Голова на длинной шее нелепо моталась из стороны в сторону. Но пробежавший меж лопаток холодок подсказал людям, что хищник высматривает добычу. Мощные лапы с длинными когтями были грозно выставлены вперед. Плоский хвост стелился по ветру, помогая чудовищу маневрировать.

Дракон не выглядел неуклюжим и смешным. Вовсе нет.

Рука Орешка скользнула на эфес. Скользнула сама по себе, умом парень сразу понял, что такого гиганта мечом не завалишь.

– Не двигайся, – сказал рядом тихий, но ясный голос. – Он плохо видит. Замри.

Скосив глаза, Орешек увидел, что Эрвар поднялся на локте. Взгляд Охотника был осмысленным и острым. Орешек послушно застыл.

Крылатый ящер кружил меж облаками и слоем тумана. Он не мог различить внизу добычи, да к тому же неуверенно чувствовал себя на чужой территории, куда загнал его прорвавшийся сквозь грань миров магический приказ. Но улететь прочь он не мог – и все теснее сжимал воздушные кольца над утесом.

Орешек с холодным отчаянием понял, что крыло летучего гада одним взмахом может смахнуть всех троих с вершины скалы. А может, как раз крыло ему и повредить? Впрочем, подлая тварь вряд ли подставит ему крылья. Вон какие лапищи: каждый коготь – с копье…

Медленно, очень медленно Орешек поднялся на ноги, загораживая девушку и раненого. Краем глаза заметил, что Арлина осторожно поворачивается на бок, рука ее ползет к мечу… О Безымянные, только бы в драку не сунулась!

Движения людей были слишком скользящими и легкими для подслеповатых глаз дракона. Но чудовище, видимо, уловило человеческий запах… а может быть, дракона подстегнула команда из другого мира. До сих пор ящер словно искал невидимую тропку к добыче, а теперь резким движением сложил крылья и начал стремительно снижаться.

Над самой вершиной скалы дракон распахнул пасть. Люди с содроганием увидели совсем рядом гигантской жаркий зев, где за жуткой решеткой клыков метался длинный черный язык.

Всего на локоть промахнулся дракон – или это только показалось оцепеневшим людям? Хищник нырнул в туман, извернулся, раскинув крылья, быстро набрал высоту и вновь начал разворачиваться для атаки. Три человека одновременно поняли, что на этот раз чудовище не промахнется.

И тут случилось нечто неожиданное – как для людей, так и для атакующего ящера.

Из ниоткуда, из прозрачной складки мира возник в сером небе второй дракон – мощный, угольно-черный и настолько рассвирепевший, что ущелье содрогнулось от его гнева. Это был истинный хозяин здешних краев – и он не собирался терпеть чужака.

Грозным живым копьем ринулся он с небес и без всякого юнтивара, без долгих предисловий так хлестнул хвостом нарушителя границ, что тот перевернулся в воздухе, еле удержался на крыльях и испустил оглушительный рев боли и злобы.

Вдали, в ином мире, в замке, затерянном в глуши Недоброго леса, эхом откликнулся человеческий крик. Джилинер отдернул руки от стеклянного шара и откинулся в кресле. Плечи болели так, словно по ним хлестнула бичом умелая рука надсмотрщика. Это был первый случай, когда шар перебросил своему господину чужую боль, чужое страдание. Джилинер в тревоге подумал, что если это станет привычным для Большого Шара, то работа с ним весьма затруднится. Одно дело – посылать чудовище в бой, а совсем другое – чувствовать на себе все полученные тварью раны…

А драконы тем временем сцепились в воздухе, как два кота на крыше, свились в клубок, вонзили друг в друга когти – но почти разом, дружно и в лад били крыльями, удерживаясь в полете. Ярость расплескивалась с небес, обдавая брызгами людей на утесе. Черно-серый ком, ревущий от боли, переваливался из стороны в сторону, неуклюже колыхался, то опускаясь до белесой пелены тумана, то поднимаясь до другой белесой пелены – облаков.

И вдруг вопли резко стихли. Живой шар исчез в сером небе. Увлекшись боем, драконы пересекли складку пространства. Теперь их битва продолжалась где-то далеко – над морем, лесом или пустыней. И может быть, третий дракон, властитель тех мест, изумленный наглостью пришельцев, включился в драку и добил обессиленных чужаков…

А в оставленном крылатыми хищниками ущелье грянул другой рев – победный клич людей, которые поняли, что спасены. Орешек прыгал, как мальчишка, и размахивал мечом, Арлина счастливо визжала, и даже Эрвар пытался что-то кричать, хотя после каждой попытки хватался за грудь.

Наконец счастливые путники успокоились.

– Это кто же догадался? – поинтересовался Эрвар, разглядывая «соломенную змейку» у себя на руке. – Госпожа, конечно! Ну, бесконечно признателен, надеюсь вернуть долг.

– Выведи нас отсюда – вот и будем в расчете! – весело откликнулась Арлина, которой уже казалось, что все беды позади. – Ты как себя чувствуешь?

– Паршиво, – честно ответил Охотник. – Голова болит, будто вчера хлебнул «водички из-под кочки», причем неразбавленной. А горло саднит так, словно закусывал крапивой.

– «Водичка из-под кочки»? – заинтересовалась Арлина. – А что это за…

– Гадость такая, – со знанием дела объяснил Орешек. – Ее некоторые трактирщики в вино подливают. А уж если неразбавленной хватануть… бр-р-р!..

– Я бредил? – поинтересовался Охотник.

– А как же! Все про соль…

– А-а, понятно, – протянул, мрачнея, Эрвар. – Когда эта соль проклятая мне по ночам снится, я ору и просыпаюсь… Знаете, Род у меня хоть и старинный, но разорился еще в Огненные Времена, с тех пор предки служили тем, кто побогаче. А при Авибране Светлой Секире дед мой спас жизнь Мудрейшему Клана Орла. Высокородный господин за это подарил ему большой надел в Седой степи. Дед было размечтался: «Брошу службу, поставлю дом, куплю рабов, буду землю возделывать…» А съездил взглянуть на свое владение – и охнул. От горизонта до горизонта гладкая равнина, высохшая, растрескавшаяся, как древесная кора, лишь колючки какие-то торчат. Ничего живого, только ящерки бегают да в небе стервятники покачиваются. И ни речки, ни ручья, одно озерко небольшое, да и то вода в нем горько-соленая, в рот взять противно. Дед с горя ударился было в глубокий запой, да нашлись умные люди, подсказали: поставь, мол, на озере солеварню да солью торгуй! Сам-то дед по солдатской наивности и не задумывался, откуда соль берется. Рискнул – и так хорошо дело пошло, прибыль ручейком потекла, и сыну он эту солеварню передал. Нас у отца двое, старшего брата по торговой части родители пустили – товар сбывать, а я с четырнадцати лет на озере за рабами присматривал, четверо рабов там было. Жара, на небо редко облачко заползает, воду издалека в бочках привозят – только для питья, а умыться и не думай. Соль везде – на земле, на одежде, во рту… у рабов белый налет на коже, чуть какая царапина – сразу до язвы разъедает… уж так мне их жалко было! А отец мне: «Семейное дело, надежная прибыль, внукам и правнукам хватит…» Терпел я, терпел до семнадцати лет, а потом сбежал и подался в Подгорные Охотники.

Он тряхнул головой, смешно наморщил нос и продолжил с наигранной бодростью:

– И пошла у меня с тех пор развеселая жизнь! Качусь от страшного к ужасному… А как здесь нравится ясной госпоже? Наши кошмарные приключения еще не отбили у нее охоты бегать по Подгорному Миру?

– Последнее приключение и впрямь кошмарное, – парировала Волчица. – Оказаться в компании двух нытиков… у-ужас!

– Двух? – возмутился Орешек. – Меня-то за что? Я ж не ною!

– Сейчас начнешь, – изменившимся голосом сказала Арлина, глядя с утеса.

Мужчины поспешно склонились над краем каменной площадки.

Туман уходил, уползал из ущелья, как живое существо, убегающее от опасности. Белесая пелена проседала все ниже и ниже, и страшными серыми валунами поднимались над ней маленькие головы, покатые плечи… Словно время хлынуло вспять, словно люди вновь стояли на гребне крепостной стены, а внизу молча вырастала из тумана армия Подгорных Людоедов.

Да, это были они – такие же неподвижные и грозные, как и тогда, перед штурмом Найлигрима. Последние клочья тумана расползались у них под ногами. Людоедов было несколько десятков, взгляды их с тупой безжалостностью уткнулись в вершину утеса.

Но взоры трех человек приковала к себе не окружившая скалу стая убийц.

Неподалеку от утеса тускло поблескивал покрытый льдом берег озера. Рядом с чахлой, но все же зеленой травой лед казался злой насмешкой над законами, которые установили боги. Над серой поверхностью льда колыхался дымный сизый столб.

Арлина вцепилась в локоть Эрвара, не соображая, что делает. Охотник этого даже не заметил: из-за дымного столба, как из-за ствола дерева, показалась щуплая фигурка в темном плаще.

Чародей не повернул головы в сторону утеса, превратившегося в тюрьму. Он сосредоточенно обходил прорубь. Посох в руках мага жил собственной жизнью: стеклянный шар испускал сиреневые вспышки, все время меняя ритм.

– Опоздали! – обреченно выдохнул Эрвар. – Даже если бы этих гадов не было – до колдуна не добраться, лед убьет…

И в самом деле: даже Подгорные Людоеды держались в стороне от стылой поверхности льда.

– Но ты что-нибудь придумаешь, правда? – обернулась Арлина к жениху. Ее лицо побелело, губы вздрагивали, но из глаз лучилась такая ясная надежда, что у Орешка перехватило горло. Он-то сразу понял, что спасения нет. Здесь не Найлигрим, не стоят рядом воины с боевыми топорами, не разлетаются веером в воздухе искры «небесного огня», не пузырится в котле смола. Он да Сайминга – вот все, что отделяет девушку от Бездны.

И еще Орешек знал точно: он не увидит, как серые твари будут рвать клыками тело Арлины. Потому что сам он будет уже мертв. Нет, он не сумеет спасти любимую. Но за несколько мгновений ее жизни не жаль отдать собственную жизнь.

Грозная и гордая улыбка скользнула по лицу человека с мечом. Он умрет не беглым рабом, не разбойником без имени, а воистину Хранителем! И завалит вражескими трупами землю от утеса до самого озера!

Последний подарок Аунка… Ох, как не хотелось Орешку расставаться с жизнью и Арлиной в чужом, бесконечно жестоком обличье! Но нельзя отказываться от такого оружия.

Что ж, пора прощаться с любимой. Сказать ей что-то? Поцеловать? Или…

Неожиданная мысль обожгла мозг. Она не вела к спасению, эта отчаянно дерзкая мысль, но дарила надежду на то, что за гранью жизни даже Повелитель Бездны не сумеет разлучить его с Арлиной.

Орешек уже шел против людских законов. Теперь он пойдет против воли Безликих – и сделает девушку своей сообщницей.

– Арлина, – чужим, подрагивающим голосом начал он, взяв Дочь Клана за плечи и сам ужасаясь тому, что он делает. – Арлина, послушай: в Бездне и за Бездной, в огне и в веках…

Девушка вскинула голову, ее глаза засверкали бесстрашной радостью.

– Да, да, – подхватила она, – в огне и в веках, в жизни и в смерти ни боги, ни люди не встанут меж нами…

– Потому что нет твоей и моей души, а есть одна душа на двоих, – закончил уже твердо Орешек и привлек девушку к себе. Арлина со счастливым вздохом прижалась к его плечу.

От изумления Эрвар забыл про близкую гибель. С разинутым ртом глядел Охотник на этих двоих, обнявшихся так, словно только что завершилась их брачная церемония.

Это и была брачная церемония, куда более прочная, чем те, что освящались жрецами. Потому что обычный брак связывал людей лишь на одну жизнь, а затем смерть разлучала их. А клятва, безрассудно прозвучавшая над утесом, соединила влюбленных на века. Теперь после смерти души их вместе попадут в Бездну – и одновременно ее покинут. Во всех будущих жизнях этим двоим суждено найти и полюбить друг друга. Кем бы ни воскресил их страшный Повелитель Бездны – судьба вновь сведет их.

Слова, которые только что произнесли двое безумцев, часто звучали в легендах и балладах, но почти никогда – в обычной жизни. Потому что грозен Повелитель Бездны и не любит он, чтобы жалкие смертные диктовали ему свои условия. Да, он слышит клятву влюбленных и принимает ее – но в грядущей череде рождений смельчакам придется расплачиваться за дерзость, терпя гнев богов, перенося беды и страдания…

Орешек мягко отстранил девушку.

– Охотник, пригляди, чтобы она не спускалась с утеса. И сам оставайся здесь, не вздумай мне мешать.

Хранитель встал на краю каменной площадки и поднял перед собой Саймингу. Людоеды внизу не пошевелились, но взгляды их цепко сомкнулись на человеке с мечом. Чародей продолжал ходить вокруг проруби, не обращая внимания на происходящее за чертой колдовского льда.

Орешек вздохнул, мысленно прощаясь с жизнью, и негромко произнес вслух одну фразу – самую страшную из известных ему фраз.

Арлине послышалось что-то вроде «темная коряга». Стоявший спиной к ней человек не обернулся, даже не пошевелился, но Волчица почувствовала, что это не ее любимый, а кто-то незнакомый, пугающе чужой. Рядом со всхлипом втянул воздух Эрвар. Подгорный Охотник обладал восприимчивой ко всему необычному душой, этого требовало его ремесло. Сейчас он тоже уловил свершившуюся перемену.

Ни девушка, ни Охотник не успели произнести ни слова, не успели даже толком собраться с мыслями. Воин, принявший облик Хранителя, легко, по-рысьи спрыгнул вниз.

Арлина и Эрвар метнулись к краю каменной площадки.

Утес был высок – примерно четыре человеческих роста. Но воин спрыгнул, как со ступеньки лестницы. Ближайшие Людоеды набросились на человека. Два длинных серых силуэта закрыли воина от глаз Арлины – но лишь на миг. Серые тела молча осели на траву, а грозный боец двинулся вперед. Людоеды ринулись на него со всех сторон. Девушка закричала, попыталась спрыгнуть вниз, но Эрвар, схватив ее за плечи, прижал к поросшим мхом камням. Арлина дернулась, почувствовала, что ей не вырваться, и тут же забыла о себе, поглощенная невероятным зрелищем.

Среди белесых чудовищ металась, извивалась, скользила темная фигура. Воин был так же безмолвен и страшен, как и его враги. Он был неуязвим, он был неуловим, он был смертью. Точно рассчитанными движениями выскальзывал он из-под тянущихся к нему хищных лап. Страшны были удары его меча, нечеловеческой силы рука наносила их, любой другой клинок давно сломался бы, но Сайминга держалась. Может быть, мастер из Юнтагимира, создавая это дивное оружие, мечтал о такой руке для него – и о такой битве!

Воин не щадил сил, холодно и отстраненно зная: это его последний бой. Даже если он прорубится сквозь вражеский заслон, его убьют чары озера. Но вдруг это произойдет не мгновенно? Может, есть надежда перед смертью достать колдуна?

Боец не думал об оставшихся на утесе людях, о клятве, которой двое влюбленных неразрывно связали свои души.

Его мысли, короткие и быстрые, были подобны взмахам меча.

Уклониться. Ударить. Проскользнуть меж двумя Людоедами. Развернуться и прикончить обоих ударами в жаберные щели. Нырком уйти от нового врага и, разгибаясь, всадить меч ему в живот…

С каждым ударом воин продвигался ближе к озеру. Путь его был отмечен жуткими серыми валунами, остававшимися позади. Некоторые из Людоедов были еще живы, из последних сил ползли они за воином, одержимые лютым, черным желанием – добраться, дотянуться, растерзать… Воин не добивал раненых: со всех сторон стягивались десятки новых врагов. Но уже близко был берег, и вновь закричала Арлина, и серый жесткий пласт, не похожий вблизи на лед, лег под ноги воину.

Никто из Людоедов не посмел последовать за противником.

Чародей отвлекся от обряда и пристально взглянул на безумца, который, не устрашась черного колдовства, шагнул навстречу своей гибели. На лице Айрунги появилось искреннее сожаление: колдуну по-своему нравился отважный и дерзкий юноша.

Но тут же печальная, горькая улыбка исказилась, превратилась в гримасу ужаса.

Пряжка пояса на безмолвном воине засверкала нестерпимым, разящим блеском. Ослепительное сияние окутало человека, который даже не замедлил шагов. Защищенный этим сиянием, он неумолимо приближался к магу.

А Журавлиный Крик в этот миг перестал быть магом. Растерянно вскинув перед собой посох, как простую палку, он перебирал в памяти клочья знаний о колдовстве, расползающиеся, как порванная вязаная ткань. Спасительное воспоминание не приходило, вместо него всплывали беспорядочные жалкие проклятия в собственный адрес, и длилось это невероятно долго, целую вечность, а сверкающий воин все приближался, беспощадный, как Повелитель Бездны. Беспомощно стоял Айрунги, глядя на свою гибель, и единственным убежищем стало вспыхнувшее видение: фургон бродячих циркачей, разноцветные маски по стенам, запах грима и пота, подрагивание колес под полом… Как ненавидел он прежде это воспоминание, как загонял его в дальние уголки души… а сейчас зарылся в него, как ребенок прячется лицом в теплые ладони матери.

А где-то в неизмеримой дали Джилинер яростно вжимал ладони в Большой Шар, тщетно пытаясь перебросить, швырнуть оцепеневшему шарлатану хоть обрывок, хоть тень своей магической силы. Проклятый мошенник стоял, как овца на бойне, вытаращив глаза на сверкающий клинок, неотвратимо поднимающийся над его головой. Ах, если бы Джилинер был на месте этого идиота! Какой бой дал бы он ненавистному самозванцу!

Струя пара над Дымной Прорубью потемнела и задрожала, почувствовав, как сходятся, приближаются друг к другу два мощных талисмана. Озеро спешило щедро напоить их силой – и все ярче светился стеклянный шар, все ослепительнее били лучи из пряжки пояса.

А Хранителю с трудом давался каждый шаг, пот заливал лицо. Мощь, пробужденная заклинанием Аунка, была исчерпана в немыслимой битве, и теперь наступала расплата. Тело терзала жестокая боль, меч стал неподъемным, его хотелось бросить. Мозг, измученный молниеносными решениями, отказывался напомнить, зачем Орешек бредет по льду и что он должен сделать.

Рядом всплыло лицо – потрясенное, застывшее от ужаса. Между лицом и Орешком сиял сиреневый шар – будоражил, не давая потерять сознание, без слов говорил о чем-то…

Медленно, с трудом Орешек начал поднимать меч. Последние силы, не сгоревшие в бою, вкладывал он в это вязкое движение. Противник не пытался защититься. По лицу его текли слезы.

Внезапно на Орешка снизошло озарение, дивное и ясное. Чуть отклонив идущий вниз клинок Сайминги, он направил его не на голову беспомощного врага, а на стеклянный шар.

Сайминга ударила наискось, хищно и точно, словно понимала, что не каждому клинку выпадает такое…

Шар разбился вдребезги, осколки брызнули во все стороны, сиреневое сияние затопило все вокруг. Айрунги, очнувшись, надрывно закричал, и откуда-то с небес ответил ему другой вопль. В ином мире, в Черном замке разлетелся стеклянным дождем Большой Шар, осколки хлестнули по лицу и рукам чародея, но не от боли выл он на два мира, а от безысходного отчаяния, от острого осознания того, что рассыпались великие, тысячу раз продуманные планы…

Порвалась магическая нить, связывавшая Шары, – и содрогнулся в корчах Подгорный Мир. Гигантские волны прошли по морям, вышвыривая из глубин чудовищ, никогда прежде не видевших света. Выли вулканы, яростно заплевывая склоны багровой лавой. Прозрачные скомканные складки пространства пришли в движение, сминая равнины, круша скалы, заставляя гигантских монстров в безумии вонзать друг в друга клыки и когти.

И когда утих, угомонился Подгорный Мир, разворошенный магическим вихрем, иным стал лик его, иные тайны хранил он с того дня.

Мир Людей слабее испытал удар разорвавшейся магической цепочки. Лишь пронеслась буря над Недобрым лесом – страшная, вырывающая с корнем деревья, – да по всей округе металась, вырвавшись из загонов, скотина. Дальше от Недоброго леса мир не почувствовал ничего – разве что мучили той ночью людей тяжкие, дурные сны…

Айрунги не было дела до потрясенных миров. Стряхнув оцепенение, он бежал к берегу и каждый миг ожидал гибели от чар льда: ведь его талисман был разбит! Повизгивавший от страха колдун-неудачник не знал, что разлившееся над озером серебристо-сиреневое марево – все, что осталось от Малого Шара, – еще продолжало хранить бывшего владыку чародейного посоха.

А Орешек уже не брел – полз к озеру. Он не видел, как скачками несся сквозь волшебное сияние колдун, как споткнулся он на берегу, не сразу смог встать и попытался бежать на четвереньках. Не видел, как в панике разбегались Подгорные Людоеды. Не слышал доносящегося с небес встревоженного клекота незримых стай… да что там – не понимал даже, что не бросил Саймингу, что тащит ее за собой волоком, намертво стиснув пальцы на рукояти.

На берегу его подхватили друзья. Орешек тяжело оперся на плечо Эрвара и тупо переставлял ноги, не думая о том, что Охотник сам еще не оправился от ран. Впрочем, «соломенная змейка» делала свое дело – Эрвар держался молодцом.

Орешек не запомнил обратного пути. Если бы ему сказали, что он ступал по горящим углям или что по пятам за ним катилась снежная лавина, он бы не удивился – все может быть…

Когда он немного пришел в себя, вокруг была ночная тьма, полная аромата хвои и мокрой листвы. Откуда-то доносился виноватый голос Аранши. Хранитель усилием воли заставил себя вслушаться. Наемница рассказывала, что вот-вот сейчас, перед самым их появлением, из пещеры выскочил и зайцем юркнул в кусты щуплый человечек. Она не успела его перехватить, потому что занята была: стаскивала к ручью трупы силуранцев. Она их там накрыла лапником и поставила приметную вешку, чтоб свои могли найти. Люди же, им костер полагается…

Всю дорогу до крепости Арлина бережно поддерживала жениха. Аранша с такой же заботой опекала Айфера. Сломанное ребро причиняло наемнику сильную боль, но он мог идти: Эрвар уступил ему «соломенную змейку». Сам Охотник, хвала Безликим, уже окреп настолько, что даже помогал Аранше вести Айфера.

Уж как этому увечному отряду удалось просочиться сквозь силуранские посты… ну, тут явно боги вмешались. Или Серая Старуха – не стоит уточнять… Орешек не запомнил, как они шли над пропастью, как подземным ходом вернулись в Найлигрим.

Лишь в крепости соображение вернулось к парню настолько, что он даже заметил счастливые глаза дарнигара, который видел только Араншу и наивно пытался это скрыть.

Хранитель отстранил суетящихся вокруг людей, бросил одно слово: «Утром!» – и на подкашивающихся ногах поплелся в свои покои, мечтая выгнать всех за порог, задвинуть щеколду, рухнуть прямо в одежде на кровать – и спать, спать, спать…

И Арлина не стала пускаться в разговоры. Она тоже поспешила к себе, чтобы в уюте и безопасности своей комнатки всласть нареветься на груди у верной Иголочки, а потом с наслаждением смыть с себя грязь и кровь.

Поэтому Правой и Левой Руке, а также всем, кто жаждал узнать подробности вылазки, пришлось податься в Дом Исцеления, куда отвели Айфера и Охотника.

Желающих послушать рассказ оказалось много, потому что военные тайны разлетались по крепости даже быстрее обычных сплетен. Возле Дома Исцеления собралась толпа. Начинало светать. Люди тихо стояли плечом к плечу, а на пороге дюжий наемник вслушивался в то, что происходило внутри, и громко повторял каждое слово – для всех.

Эрвар блаженствовал. Развалившись на соломенном тюфяке, он медленно и внятно (чтобы ни одно слово не было потеряно для людей за стенами) сплетал, созидал поразительную историю о беспощадной схватке в горном ущелье, о чудовище с каменным молотом, едва не сумевшем сокрушить самого Айфера (Айфер, морщась от боли, скромно подтверждал кивками каждое слово), о коварном колдуне, проскользнувшем невидимкой за Порог Миров…

Сердцем рассказа стало описание немыслимых приключений троих героев в Подгорном Мире. (Когда впоследствии служанки пересказали Арлине это повествование, девушка была изрядно удивлена.)

В заключение Охотник потряс слушателей сценой воздушного боя двух драконов над зачарованным озером, причем на хребет одного из драконов взгромоздился мерзкий колдун, а на спине другого восседал благородный Сын Клана…

И содрогались люди, слушая доносящийся с крыльца зычный бас.

Так – в трепете, немом восторге и затаенных вздохах – рождалась на свет еще одна легенда о Хранителе Найлигрима.

### 36

Нуртор Черная Скала проснулся с тяжелой головой и тяжелым сердцем. Всю ночь его терзал дурной сон. И пока услужливые руки привычно помогали королю одеться, перед глазами Вепря все еще клубилось, свивало петли сновидение, из глубины которого бледнело напряженное лицо Аудана. Государь пытался вспомнить, что ему снилось, но в памяти остались лишь полные горечи глаза друга и ощущение, что тот хотел предупредить его о чем-то.

Если бы Аудан был жив! Если бы Повелитель Бездны отпустил его хоть ненадолго… поговорить, посоветоваться…

Как был он прав, остерегая короля от союза с Ночным Магом!

Из-за проклятого колдуна все пошло к Серой Старухе в болото. Время уходило, как кровь из жил, а чародей со дня последнего штурма не предпринимал ничего, сидел безвылазно в своем шатре, а твари его куда-то подевались… не хотелось думать, что они попросту разбежались по лесу и будут теперь нападать на каждого, кто подвернется…

Нуртор, махнув рукой, приказал собирать осадные башни, оставленные в долине перед крепостью. Солдаты вернулись в долину неохотно, опасаясь Людоедов, но ни одной серой морды поблизости от крепости замечено не было.

А позавчера колдун внезапно притащился к королю, заявил, что намерен посетить Подгорный Мир, и потребовал для себя охрану. Нуртор распорядился, чтобы с магом был послан небольшой отряд. Вчера в сумерках чародей в сопровождении семерых воинов покинул лагерь, пообещав к утру вернуться в блеске могущества и стереть Найлигрим в кашу из окровавленного щебня…

Хриплым спросонья голосом Нуртор спросил, возвратился ли Айрунги.

Ответ был немедленным и ужасным.

Оказывается, перед рассветом на стене крепости появилась некая наемница, громкими криками привлекла к себе внимание силуранских солдат и сообщила, что на дне Медвежьего ущелья лежит куча лапника с приметной вешкой. Под лапником – тела воинов-силуранцев, о которых надо позаботиться, пока их не сожрали звери.

Сотник, наблюдавший за сборкой последней осадной башни, не рискнул сразу доложить об этом своему командиру: мало ли что может наговорить баба, особенно баба грайанская! Он приказал верховым слетать в Медвежье ущелье и проверить, не врет ли крикунья.

И вот сейчас, перед самым пробуждением государя, возвратился один из посланных. Остальные в ущелье – исполняют скорбный долг перед павшими воинами. Под грудой еловых ветвей были найдены семь трупов. Колдуна среди них не оказалось…

Выслушав это, Нуртор издал такой великолепный рык, что чуть не обрушился шатер.

– Военных советников ко мне!.. А-а, уже здесь… хватит, больше я ждать не стану! Послать приказ тем пяти сотням, что уже перебрались через горы: пусть идут на Ваасмир, обложат его, как медведя в берлоге, и ждут меня. Я не задержусь. Сегодня Найлигрим будет взят!

* * *

Рога требовательно, пронзительно, многоголосо гремели над долиной. Стоя меж зубцами стены, Хранитель глядел, как шумная, беспорядочно суетящаяся толпа на другом конце долины обретает четкие очертания, превращаясь в правильный и грозный боевой строй.

Харнат с тревогой поглядывал на Сокола: побледнел, осунулся, под глазами тени… Еще бы, как ему вчера досталось-то! Это слушать – и то страшно было, а чтоб самому… за Порогом Миров, среди чудищ… До сих пор, видно, в себя прийти не может, то-то с утра такой мрачный да несчастный…

Дарнигар и не подозревал, что человека, стоящего рядом с ним на стене, невыносимо замучили угрызения совести.

До Орешка только сейчас дошло, в какой кошмар он втравил Арлину. Там, на скале, под дыханием близкой гибели, все было ясно и просто. Они произнесут клятву, рука об руку уйдут в Бездну, одновременно возродятся для будущей жизни и обязательно найдут друг друга. Может быть, там, в грядущих веках, им придется терпеть гнев богов, зато они будут вместе, а это главное…

Но они остались живы – и у Орешка появилось время поразмыслить над своим новым преступлением.

Вей-о! Но ведь ему не суждена будущая жизнь! Души таких негодяев, как он, сгорают в Бездне без следа. Арлине суждена тоскливая, одинокая жизнь во всех рождениях. Из века в век не встретит она того, с кем ей захочется быть рядом… Вот такой подарок любимой девушке! Ничего страшнее и подлее этого Орешек в своей жизни не совершал!

Сейчас картина разворачивающегося вражеского строя даже обрадовала его, вырвала мысли из мрачного замкнутого круга.

– Хорошо идут, – завистливо вздохнул за плечом дарнигар. – Нашим так не суметь, а эти обучены… Черные Щиты, тяжелая пехота! Говорят, им платят вдвое больше, чем простым наемникам.

Строй и впрямь выглядел устрашающе. Три деревянные башни, каждая высотой со стену Найлигрима, медленно ползли к крепости, оставляя за огромными колесами черные следы, похожие на борозды от плуга. Орешек знал, что башни тянут быки, укрытые от стрел внутри деревянных махин, но не мог отделаться от мысли, что громадины приближаются сами по себе, влекомые лишь яростью и злобой.

От башни к башне тянулся ровный, прямой ряд высоких четырехугольных щитов. Черные, окованные железом, ощетинившиеся толстыми шипами, они плотно сомкнулись и двигались в одном ритме с башнями. Такой же строй тянулся слева и справа от крайних башен, изгибаясь назад крыльями птицы.

За щитоносцами второй шеренгой шли лучники, а позади пестрела разномастная толпа, тащившая длинные лестницы.

– Ополченцы, – хмыкнул дарнигар. – Эти и вооружены кто чем, и сражаться толком не умеют. Одно плохо: много их очень. С ними драться – что комаров бить: пока одного прихлопнешь, дюжина тебя укусит… А тарана не видать. Не будет Нуртор к нам в ворота стучаться, на башни свои надеется…

– Башни, – хмуро спросил Хранитель, – может, их зажигательными стрелами?..

– Далеко еще для стрел, да и мало от них будет проку: башни сырыми бычьими шкурами обиты, а верх железом окован, называется – «корона». Не-ет, мы для соседей дорогих повкуснее лакомство припасли, у нас еще «небесный огонь» не весь растрачен… А сейчас самое время для катапульт. Мой господин разрешит начинать?

Орешек кивнул, с радостью чувствуя, как нарастающее возбуждение смывает в его сердце презрение и ненависть к себе самому.

Справа глухо рванула воздух катапульта. Шлейф из крупных и мелких камней потянулся в воздухе от ковша через ров и гулко хлестнул по толпе ополченцев. До защитников крепости донеслись пронзительные крики раненых, но чудовище, сложенное из щитов и башен, продолжало ползти вперед, даже не сбившись с ритма движения…

* * *

С невысокого гранитного утеса Нуртор хмуро наблюдал за тяжелым, безжалостным продвижением башен к крепости.

Король понимал, что он нелепо выглядел бы на поле боя под градом стрел, под ливнем кипящей смолы, который скоро обрушится на атакующих. Не дело государя карабкаться по длинной лестнице или по заброшенной на зубец веревке. И все же Нуртор терпеть не мог стоять в стороне от драки. В такие мгновения ему хотелось стать простым наемником и плечом к плечу с другими идти в атаку. Уж он бы не прятался за чужими спинами, не жался бы к башне, как эти несчастные ополченцы! Вон как засуетились под первыми залпами катапульт! Разве это солдаты? Мужичье, согнанное в войско и наскоро обученное держать оружие!..

Военные советники знали нрав государя. Они молча стояли у подножия утеса, чтобы неосторожным замечанием не разгневать Вепря.

В двух шагах от них высокий человек в кожаной куртке неотрывно глядел на поле битвы. Никто не заговаривал с ним, никто не смотрел в его сторону, чтобы случайно не встретиться с хмурым, сосредоточенным взглядом желтых глаз. Видно было, что человек этот замкнулся на бесконечно важной, не дающей ему покоя мысли. Высокий грайанец был для всех загадкой, тревожащей и недоброй. Кто он? Неслыханно дерзкий преступник или жестоко оскорбленный Сын Клана? Он молчал, не замечая холодности окружающих. Даже вид сражения не смог отвлечь его от тягостного напряженного раздумья.

Ралидж Разящий Взор переживал крушение своего мира.

С раннего детства он твердо усвоил, что он не такой, как прочие: в нем течет кровь Первого Сокола, он отмечен милостью богов.

Родители мальчика рано умерли, а единственный родственник, двоюродный дед, не имел ни сил, ни желания возиться с малышом и окружил его армией нянек-рабынь, с которыми мальчишка быстро перестал считаться.

Чем старше становился Ралидж, тем глубже укоренялось в нем сознание собственной избранности. Весь мир вращался вокруг него, это было правильно и хорошо. Состояние, унаследованное от родителей, позволяло удовлетворять любые прихоти, знаки Клана на одежде избавляли от возможных неприятностей.

Правда, занозой сидела в душе мысль о том, что дар в нем так и не проснулся. Сначала подросток пытался вызвать на свет таящиеся в себе силы: пробовал взглядом погасить и зажечь огонь, мысленно отдавал приказы слугам и ужасно злился на их непонятливость… даже прыгал с ветки дуба в надежде взлететь.

С возрастом Ралидж оставил эти попытки и стал доказывать самому себе свою исключительность более простым способом: «Я – Сокол, и нет для меня запретов!» Самое причудливое его желание немедленно удовлетворялось, золото разлеталось направо и налево, никто не осмеливался встать на дороге у высокородного господина. Юноша знал: в этом мире выше него лишь король и Мудрейший Клана. Но у короля хватало своих забот, а Мудрейшему можно было отвести глаза. Кто еще мог приказывать Ралиджу?.. Ах да, боги… Но ведь он – потомок Первого Сокола! Боги, конечно же, благосклонно опекают его, охраняют каждый его шаг…

Постепенно удовольствия, которые можно купить за деньги, стали пресными для молодого господина. Что ж тут интересного: протянул руку – и бери! В душе начала образовываться пустота, в которой, как зверь в пещере, поселилась скука. Ралидж яростно пытался бороться с ней – с единственным своим настоящим врагом. Забавы его становились все более рискованными, в них было все больше грязи, крови и боли (разумеется, чужой крови и чужой боли). Общество равных надоело. Ралидж окружил себя подонками, готовыми ради попойки с Соколом исполнить любой его каприз. А капризы становились все более жестокими, потому что Ралидж убедился: чужие страдания – единственное оружие, которым хоть как-то можно одолеть эту зверюгу, Большую Скуку, что выгрызла душу изнутри.

А потом оказалось бессильным и это оружие. Ралидж с тревогой заметил, что ему больше ничего не хочется. Душа была безнадежно пуста, люди опротивели, цели в жизни не было, а жить еще предстояло долго: ему было всего двадцать шесть лет. Правда, пьянство и прочие пороки порядком расшатали его здоровье, но Дети Клана славятся долголетием…

Когда король придрался к мелкой истории с какой-то девчонкой и отправил молодого Сокола в глушь, в дальнюю крепость, Ралидж был порядком раздосадован, но потом решил, что ему все равно, где скучать, а путешествие может его слегка позабавить.

И ничего не скажешь – позабавило! Когда Ралидж нагишом удирал от Подгорных Людоедов, он ни на миг не думал о скуке. И жизнь казалась ему очень даже желанной.

А потом – почти сутки скитания по страшному лесу, голод, изрезанные в кровь босые ноги, исхлестанная ветвями кожа… куда смотрели боги, почему не защитили?

Впрочем, силуранский разъезд, который подобрал его, – может, он был послан Безликими? Хорошо, допустим. Тогда Ралидж успокоился и решил, что жизнь входит в наезженную колею. И с войной этой очень удачно получилось: Нуртор получит в обмен на его свободу ключи от крепости. Раз крепость отойдет Силурану, то должность Хранителя отправится в болото под кочку, а он, Ралидж, с чистым сердцем вернется в столицу, чтоб в уюте и покое вздыхать о бессмысленности и пустоте своего существования…

Но эти мечты вдребезги разбила немыслимая сцена у ворот Найлигрима. Ралидж не испытывал такого потрясения ни в этой жизни, ни – наверняка! – в предыдущих.

Там, на стене, гордо стоял человек в одежде со знаками Клана. И все вокруг утверждали, что это и есть настоящий Ралидж Разящий Взор.

Правда? А кто же тогда он сам?

А если его двойник был самозванцем – почему не рухнули стены, почему не пролился с небес огненный дождь? А главное – люди, люди! Почему они не разглядели, кто здесь настоящий Сокол, а кто – поддельный?

Тогда и закралась в мозг эта страшная, разъедающая рассудок мысль: а может, и нет никакой разницы? Может, и раньше все воздавали почести не потомку Первого Сокола, а плащу с вышитой разноцветными нитками птицей?

Выходит, избран богами не человек, а плащ? Тряпка?..

Нет, так нельзя. Он сходит с ума, он сам это чувствует. Скорее бы Нуртор взял проклятую крепость, тогда все разъяснится…

К подножию утеса, на котором стоял король, подлетел верховой. Он хотел почтительно спешиться, но Нуртор подал ему знак остаться в седле: утес хоть и был невысок, но королю все же удобнее было говорить с всадником, чем с пешим.

– Государь! – весело воскликнул всадник (это был самый молодой из военных советников, лишь недавно занявший этот высокий пост). – Люди готовы! Семь десятков, я сам отбирал их! Один к одному, все горцы, до армии коз пасли да охотились по ущельям. В любую пропасть без веревки спустятся и назад вылезут, а уж стена эта для них – что для белки дерево!

– Хорошо! Скачи к ним и скажи: пусть начинают. Главное – ворота! Если сумеют отворить ворота – так героев награжу, что больше коз пасти не придется… Эй, а это что, во имя гнилой пасти Серой Старухи?!

Нуртор тут же забыл о всаднике, свирепо глядя поверх его плеча на поле боя. Советники обернулись и шумно вздохнули при виде темных, тяжелых клубов дыма, что низко стлались над землей.

* * *

Башня горела медленно, словно нехотя; огонь выгрызал ее изнутри. Почуявшие опасность быки ревели и били рогами в толстые доски.

Вокруг погибающей башни суетились люди, но строй щитов сразу же сомкнулся, закрыл брешь и двинулся вперед.

И вот чудовищная махина из двух башен и стены щитов встала у крепостного рва, презрительно выдерживая бурю арбалетных стрел и камней. Позади на безопасном расстоянии осталась шеренга воинов с длинными дальнобойными луками. Лучники били зажигательными стрелами высоко вверх. Стрелы огненной дугой перелетали через гребень стены и падали за спинами грайанских бойцов.

Хранитель не оборачивался. Он знал, что в «городке» уже начались пожары. Но знал он и то, что там управятся без его вмешательства. Ремесленники и их жены не дадут сгореть своим домам. Крестьянам с «пустыря» тоже велено помогать тушить огонь. Вряд ли они очень стараются – не свое, не жалко! – но стоять в стороне не посмеют.

Только бы не вспыхнула крыша храма! При осаде нет приметы страшнее, у солдат просто руки опустятся…

Рога продолжали трубить – близко, пронзительно и очень противно. Хранитель усмехнулся, поймав себя на желании приказать силуранцам прекратить эту музыку… м-да, привык уже Орешек к тому, что любой его приказ немедленно исполняется.

Тем временем силуранское ополчение без особого азарта пошло на приступ.

Все-таки после битв с Подгорными Тварями даже самого зеленого новичка не напугаешь ползущими наверх ополченцами. Правильно сказал дарнигар: они опасны только числом. Лезут и лезут, ставят лестницы, забрасывают на стену крючья… Ополченцам, беднягам, отступать некуда: позади – Черные Щиты, которые без разговоров прикончат убегающего с поля боя труса.

Ладно, на этих вояк даже арбалетчики стрел не тратят, хватит с них смолы и камней, да еще длинных рогатин, которыми защитники отталкивают лестницы от стен. Гораздо больше беспокоили Хранителя и дарнигара башни, прочно стоящие у самого рва. Деревянные мосты, до сих пор торчащие вертикально, начали медленно опускаться на стену восточнее Северных ворот.

Из соседней башни, что называлась Толстухой, начали выныривать наемники, чтобы оказать гостям достойный прием. Но отойти от Толстухи грайанцы не смогли. Окованный железом верх осадной башни, что был прозван «короной», ожил. Из квадратных бойниц хлынул дождь стрел и звонко защелкал по стене, яснее всяких слов запрещая подходить к мосту. Вторая осадная громадина так же усердно обстреливала стену ближе к Северным воротам. Вскоре оставшиеся в живых защитники этого участка стены уже лежали, вытянувшись вдоль высокого каменного парапета, молили Безымянных о спасении и даже не думали о том, чтобы поднять голову.

Хуже всего было то, что замерли в бездействии обе катапульты. Солдаты, которые недавно так удачно подожгли третью башню, теперь беспомощно припали к рамам, надеясь найти хоть какую-то защиту от коротких тяжелых стрел.

А мосты уже почти коснулись стены…

* * *

Тайхо прислонился к нагретому солнцем зубцу западной стены. Рядом на выступе камня висел рог на длинной перевязи. До сих пор он красовался на боку у мальчика, но при каждом шаге больно бил по колену, поэтому Тайхо снял его.

Маленький солдат тяжело переживал свое унижение и горе.

Сегодня утром он смиренно просил десятника не отсылать его в шаутей охранять женщин и мелюзгу. Неужели он не годится для большего? А кто во время первого штурма сбил с ног Людоеда?

К удивлению Тайхо, и десятник, и оказавшийся поблизости сотник быстро и дружно согласились с его доводами и пообещали, что во время битвы он будет на стене.

Вот он и на стене… Не обманули, сожри их Тысячеликая!..

Внизу справа зеленели ровные грядки. По огороду нагло бродили куры, которых некому было гонять прочь: поселок рабов был наглухо заперт, не выпустили даже старух и ребятишек.

Слева – россыпь серых камней, по которым не проехать верховому. Глядеть на это уже надоело… тьфу!

Стоп! Показалось или нет, что один из камней пошевелился?

Вот еще ерунда какая! От безделья и тоски чего не померещится…

Хмурясь, Тайхо яростно крутил в руках тонкую цепь с железным шаром на конце – ту самую, что так лихо подсекла в первом бою колени Людоеду.

Мелкая обида прошла, уступив место тревоге и боли. Там, на северной стене умирают его друзья, а он тут загорает!

Черный дым… Крики… Отдаленный грохот…

Вот она, война! Вот оно, настоящее сражение!

Любой мальчишка бросился бы туда, забыв обо всем на свете. Но Тайхо был не «любой». Он был солдат и сын солдата. Он жил в казарме, получал жалованье наемника, нес караульную службу наравне со взрослыми, выполняя все, что ему приказывали десятник и сотник.

Сейчас рядом погибали те самые бойцы, что учили его владеть оружием и подсовывали ему во время трапезы кусочки повкуснее. А он, Тайхо, не мог даже прийти им на помощь!.. Но и эта полынно-горькая мысль не заставила маленького воина покинуть пост.

Если б он был взрослым, с ним так не обходились бы! И почему боги пожелали, чтобы люди так медленно росли?..

Тайхо отчаянно уставился в сторону Арсенальной башни и не заметил, как за его спиной на парапете показалась крепкая волосатая рука. Рядом вынырнула вторая, уверенно вцепилась в камень. Руки напряглись и перебросили через парапет своего хозяина – невысокого худого человека в серых лохмотьях. Незнакомец был бос, голова его была замотана серой тряпкой. Беззвучно скользнул он к маленькому часовому и вскинул руку, в которой уже блестел тонкий нож.

Лишь миг помедлил убийца – может быть, потому, что не ожидал увидеть на стене ребенка. Но этого мгновения мальчику хватило, чтобы почувствовать опасность, обернуться и сразу все понять.

Драться Тайхо любил и умел, его обучали самые отпетые сорвиголовы второй сотни. Мальчик уклонился от ножа, упал на бок, перекатился на спину и обеими ногами изо всех сил ударил врага в низ живота. Силуранец взвыл и согнулся пополам, а мальчик, в мгновение ока оказавшись вплотную к врагу, рванул его за лодыжки.

Над парапетом мелькнули босые ноги. С воплем силуранец полетел вниз.

Тайхо вскочил на ноги, взмахнул цепью и хлестко ударил железным шаром по косматой голове, возникшей над парапетом. Второй враг, не вскрикнув, рухнул с высоты.

Мальчик затравленно огляделся. Рог, где рог?!

Сорвав рог с каменного выступа, Тайхо вскинул его к губам. При этом он не сообразил, что во весь рост виден над парапетом. Хищная стрела, прилетев снизу, клюнула его в плечо. Не почувствовав боли, лишь пошатнувшись от удара, мальчик затрубил тревогу. Голос рога метался над стеной, призывая на помощь, пока вторая стрела не впилась в грудь маленькому солдату…

* * *

Осадные башни положили мосты на стену, как боец кладет руки противнику на плечи. В железных «коронах» отворились проемы, один за другим из них стали появляться щитоносцы. Они шли медленно – с такими щитами не побегаешь, – но уверенно и беспощадно. Мосты содрогались под их тяжелой поступью. Редкие стрелы защитников крепости тупо ударяли о черную поверхность щитов.

– Копейщики, в бой! – проорал от Арсенальной башни дарнигар.

Наемники с копьями двинулись было вперед, но град стрел заставил их попятиться.

Ополченцы, отхлынувшие за крепостной ров, заметили, что сопротивление защитников Найлигрима ослабло, и, ободрившись, вновь полезли наверх. Все новые и новые «кошки» впивались в край парапета. На гребне стены вспыхнула рукопашная, и силуранские арбалетчики прекратили стрелять, опасаясь задеть своих. Но Черные Щиты и без поддержки теснили защитников в Толстуху и в Башню Северных ворот.

– Может, ту дуру попробуем? – азартно крикнул Хранитель.

Дарнигар мрачно глянул на торчащий перед Арсенальной башней копьемет и, решившись, кивнул.

Копьемет был построен местными умельцами прошлой зимой, впервые принял участие в битве – и вконец опозорился. Махина, похожая на огромный арбалет, стреляла тонкими бревнами, остро обтесанными с одного конца. Шесть таких бревен уже были без толку разбросаны по полю боя. Седьмое – и последнее – лежало у парапета, но солдаты махнули рукой на нелепое сооружение: возни с «дурой» было много, а прицел у нее оказался никудышный.

Теперь по команде дарнигара наемники начали укладывать в железный желоб последнее «копье», суетясь и мешая друг другу. Харнат, проклиная все на свете, сам поспешил к копьемету.

В этот миг на западной стене яростно и звонко затрубил рог Тайхо.

– Второй и третий десятки – на западную стену! – скомандовал Харнат и изо всех сил налег на рычаг взводного устройства. Сгоряча он в одиночку сделал то, что обычно делали двое солдат.

И свершилось чудо. Неуклюжий копьемет послал бревно в цель красиво и точно. Длинное мощное «копье» смяло «корону» ближайшей осадной башни – той, что угнездилась возле Северных ворот, – и заклинило люк, через который выбирались на площадку все новые и новые силуранские воины.

Уцелевшие после катастрофы арбалетчики попытались вытащить бревно, но теперь их не защищала «корона», и ободрившиеся защитники крепости быстро сняли их стрелами.

Солдаты, оттесненные Черными Щитами внутрь Башни Северных ворот, воспрянули духом и перешли в контратаку. На помощь к ним подоспели бойцы из Арсенальной башни, которым теперь не преграждала путь завеса вражеских стрел.

Хранитель был в самой гуще схватки. Вылезающие на гребень ополченцы были легкой добычей для его меча, а вот со щитоносцами приходилось повозиться. Громадные щиты с шипами на черной поверхности, глухие шлемы, боевые куртки, плотно расшитые стальными полосами… Силуранские воины были стойки и неуязвимы, как осадные башни.

Но грайанцы, понимая, чем грозит им сдача крепости, дрались, как обезумевшие волки. Копейщики, упираясь во вражеские щиты тяжелыми копьями, опрокидывали силуранцев через парапет. Мечники норовили поймать момент, когда враг «приоткрывался», и наносили удар в горло, а мастера вроде Орешка метили клинком в глазную щель неприятельских шлемов.

Хранитель дрался сосредоточенно и четко. Бойцы, упрятанные в железо и кожу, были всего лишь людьми, к тому же тяжелое вооружение замедляло их движение. Тем, кто выдержал не один бой со стремительными чудовищами, силуранские воины не казались грозными противниками, хотя Орешек оценил их отвагу и выучку.

На помощь редеющим защитникам на стену ринулись жители «городка», даже женщины, которые, чтобы спасти своих детей от рабства или смерти, готовы были противника хоть зубами рвать. С храбростью отчаяния эти помощники перерубали веревки, по которым карабкались враги, отталкивали лестницы рогатинами, наваливались вдвоем-втроем на силуранского ополченца. Иногда им даже удавалось ткнуть факелом или плеснуть кипятком в прорезь шлема кому-нибудь из Черных Щитов.

Шаг за шагом схватка отползала к Толстухе.

Когда грайанцы прорубились туда, где на парапете лежал мост искалеченной осадной башни, дарнигар весело приказал:

– Эй, парни, малышка заскучала. Займитесь-ка ею!

Несколько бывалых воинов устремились по мосту на верхнюю площадку осадной башни, где среди обломков «короны» и трупов арбалетчиков косо торчало застрявшее в люке бревно. У одного из грайанцев был при себе предусмотрительно захваченный горшок с конопляным маслом. Наемники щедро облили маслом деревянную площадку, высекли огонь и вернулись по мосту на стену, понимая, что о башне можно уже не заботиться.

А на гребне стены тем временем схватка клубилась все ближе к Толстухе. Катапульты были отбиты у врага, солдаты поспешно осматривали их («На одной канаты порублены, а вторая, хвала Безликим, цела!»), а старый наемник осторожно и умело делал очень опасное дело: готовил зажигательные снаряды, на которые пошли остатки «небесного огня». Узкое горлышко глиняного сосуда с горючим составом затыкалось тряпкой, пропитанной конопляным маслом. Тряпка поджигалась в последний миг, когда сосуд уже лежал в ковше катапульты. В воздухе снаряд превращался в сгусток огня, несущийся на врага.

Состава хватило на три сосуда. Первый перелетом угодил в гущу ополченцев, расточая огненные ручьи, ужас и смерть.

Бойцы изменили прицел катапульты, второй и третий снаряды по крутой дуге ушли в небо и рухнули на площадку последней уцелевшей осадной башни. Пылающая лава хлынула в люк, превращая внутренность башни в преддверие Бездны, выжигая без пощады все живое и неживое.

Три башни, три тупых чудовища были мертвы! Текущий на стену ручеек Черных Щитов иссяк. Те щитоносцы, что уже были на стене, сражались с отчаянием попавших в ловушку зверей, но грайанцы, окрыленные победой, обрушились на них, смели в ров.

– Господин мой! – окликнул разгоряченного Орешка один из бойцов. – Я с западной стены… десятник Сайвасти…

– Ну? – требовательно спросил Хранитель. – Что там?

– Их было больше полусотни, мы точно не подсчитывали. Ловкие, как крысы, так наверх и карабкались! Когда мы подоспели, весь гребень стены был в этой дряни, а кое-кто уж и вниз спускаться начал, на грядки…

Тут голос десятника дрогнул:

– Господин мой, Тайхо убит!

С лица Орешка слетела торжествующая улыбка. Рядом горестно охнул дарнигар.

– Когда бойцы увидели малыша со стрелой в груди, – зло продолжил Сайвасти, – мне и приказывать ничего не пришлось, да и не соображал я в тот миг ничего. Мы просто пошли на них… клинками и стрелами, зубами и когтями… Мы их в клочья разнесли, в кровавую грязь!..

– Уходят! – завопил кто-то рядом. – Отступают!

Орешек вместе с остальными ринулся к парапету.

Ополченцы, ошалевшие от напора грайанцев и не сдерживаемые более цепочкой заграждения, рванули прочь от крепости. Командир Черных Щитов, увидев, что штурм сорвался, приказал протрубить отход. Щитоносцы, сомкнув сильно поредевшие ряды, покинули поле боя не спеша и с достоинством, как и подобает воинам, которые не желают признать себя побежденными.

* * *

– Вы губите мою армию! Мерзавцы, недоумки, удавка по вам плачет!..

Советники стояли, склонив голову под градом королевских упреков. Ни один даже словом не напомнил, что план атаки был разработан самим Нуртором. Напротив, на каждом лице было начертано глубочайшее раскаяние и готовность принять любую кару, которую государь сочтет достойной их великой вины.

– Ну и что мне делать дальше, во имя всех рож Тысячеликой?! Отвечайте, вы, будущая зола! Уводить войска? Удирать, подобно ошпаренному псу? Конечно! Больше ничего и не остается с этой шайкой идиотов в качестве советников! Три башни, одну за другой, как три факела… Клянусь болотными змеями и их госпожой, у меня скоро не останется ни одного бойца! Кого тогда на стену гнать? Вас? Вы хоть помните, в какой руке надо держать меч, вы… стадо!.. Все, решено! Пусть трубят отступление! Армия возвращается в Силуран!

И эти слова не устрашили советников, которые прекрасно понимали, что никуда Нуртор не уйдет. И не только из-за своего знаменитого упрямства. Главное – на подходе восьмитысячное войско, а с такой силой строптивую крепость можно попросту затоптать сапогами…

И лишь один человек, плохо знавший Нуртора, принял его слова всерьез.

Ралидж Разящий Взор недоверчиво вскинул голову, рот его исказился в болезненной гримасе – не то ухмылка, не то оскал, – а желтые глаза стали страшными, звериными.

Государь Силурана приказал трубить отступление! Армия уйдет восвояси, проклятая крепость будет торжествовать победу, а на стене ее гордо встанет самозванец в плаще со знаками Клана…

Раздвинув советников, Сокол решительно встал перед Вепрем. Все изумленно молчали, даже король поперхнулся посреди фразы.

Ралидж со странным удовольствием почувствовал на языке совсем новый вкус – терпкий вкус ненависти.

– Кажется, настало время доказать, что я и есть настоящий Сокол, – с вызовом заговорил он. – Перед выездом из Тайверана я, как полагается будущему Хранителю, был во дворце и видел план этой мерзкой крепости. Там есть потайной ход, выводящий в ущелье…

### 37

Никто в крепости не понял, что произошло, никто не уловил начала этого кошмара.

Только что на гребне стены кипела схватка. Силуранцы нагло, почти без поддержки лучников лезли по лестницам. Хранитель орудовал мечом и думал, что второй приступ за день – это многовато, Нуртор совесть потерял…

И тут снизу, со стороны плаца донеслись пронзительные крики и грохот.

Страшное зрелище заставило Орешка на миг сбиться с ритма дыхания. Во дворе крепости шел бой. Черные Щиты, сомкнувшись, теснили сбегающихся на шум грайанцев к шаутею. Щитоносцев становилось все больше…

– Стену держать! Копейщики, за мной! – крикнул Хранитель и ринулся по лесенке вниз.

А там уже развернулась настоящая битва. Стена черных щитов разрасталась вширь и двигалась по крепостному двору, оставляя за собой трупы солдат и жителей «городка».

«Предательство, – с холодной злобой подумал Орешек. – Потайная дверь».

И без тени сомнения вспомнил бледное лицо человека, который перед своим отъездом из столицы обязан был взглянуть на план крепости.

Если бы ненависть могла убивать, то в этот миг оборвалась бы Ветвь Левого Крыла Клана Сокола…

Крики отчаяния, лязг оружия, рев рогов, стоны раненых… Но Орешек ничего не слышал с того мгновения, когда заметил, как один из силуранцев отвел край щита в сторону и, вскинув меч, что-то крикнул своим бойцам. Забрало его шлема было вызывающе поднято. Орешек узнал багровое, окаймленное черной бородой лицо со сверкающими белами зубами.

– Здесь Нуртор, ребята! – гневно и задорно заорал Орешек. – Сам явился! А ну, сделаем доброе дело для его наследника!

Выкрикнув это, Хранитель стиснул зубы и отрешился от всех мыслей, кроме одной: добраться до короля.

Двое копейщиков без приказа встали по бокам Хранителя – и пошла веселая работа! Тяжелые копья уперлись в ближайший щит, как рога могучего быка. Не выдержав напора, щит покосился, приоткрыв своего хозяина – дюжего вояку в доспехах, сверкающих полосами стали. Орешек встретил силуранца лицом к лицу и одним взмахом Сайминги срубил ему кисть руки с мечом. Отшвырнув воющего врага, шагнул вперед – туда, где в гуще схватки рокотал бас Нуртора. Копейщики вновь грянули копьями во вражеский щит. В воздухе пели стрелы, свистели камни: жители Найлигрима схватились за луки и пращи.

Хранитель легко ушел от удара, вонзил меч в глазную щель вражеского шлема – и тут что-то тяжелое обрушилось на затылок. Все поплыло в глазах, смокли звуки боя, свет померк… и все ушло во мрак.

* * *

Задыхаясь, Арлина поднималась по каменной лестнице на стену – туда, где недавно заметила Хранителя. По крутым ступеням нельзя было бежать, подол путался под ногами. Девушка негромко повторяла: «Только бы жив был, только бы жив…»

Слабым утешением мелькала мысль о клятве, которую они дали друг другу. Если Ралидж погибнет, Арлина не разминется с ним в будущей жизни…

Наверху кипел бой. Никто не обращал внимания на девушку с растрепанными волосами, возникшую на гребне стены. Лишь силуранский ополченец, которому Арлина преграждала путь к лестнице, отшвырнул девушку так, что она лопатками впечаталась в край зубца. Но удар был тут же забыт, потому что взгляд Арлины упал вниз – и Волчица чуть не спрыгнула со стены.

Внизу силуранские воины клином теснили толпу. Беспорядочная свалка бесновалась возле строгой черной линии щитов. И в гуще этой схватки Дочь Клана увидела Сокола. О боги, почему он без шлема?!

И тут же, не успело сердце глухо ударить в груди, Арлина увидела, что Ралидж пошатнулся и рухнул под ноги дерущимся.

Девушка не поняла, что Хранителя настиг камень одного из пращников. Она вообще в тот миг ничего не понимала, кроме одного: на мир обрушился черный ужас.

Волчица закричала. Пронзительный голос пронесся над гребнем стены. Никто из сражавшихся даже головы не повернул в сторону девушки. Но в самой Волчице этот крик – гневный, яростный, безнадежный – что-то изменил или сломал. Так талая вода сносит лед на реке, так землетрясение перекраивает рисунок полей и дорог, озер и горных хребтов.

Ужас сменился холодным гневом, спокойной ненавистью уверенного в себе человека.

Из мглы ушедших веков благословляющим жестом поднял руку Первый Волк, Великий Маг.

Не обращая внимания на лязг оружия в двух шагах от себя, девушка встала на край парапета, чтобы лучше видеть все внизу. Она не торопилась, ей больше некуда было спешить.

Набрав полную грудь воздуха, Дочь Клана вновь закричала. Иным был этот крик, не было в нем смятения и боли. Скорее походил он на протяжную песню или волчий вой. Он плыл над гребнем стены, становясь все ниже и ниже. И люди, застигнутые этими властными звуками, опускали оружие, цепенея от подкатившего к сердцу страха.

Вновь и вновь глубоко вдыхая воздух, продолжала Дочь Клана странную и жуткую песню. Звуки становились еще ниже, еще глубже… вот они уже походили на голос мужчины… а вот – на рык зверя… а вот – на отдаленный рев Подгорного Чудовища…

Наконец, опустившись ниже грани, за которой могло воспринимать ее человеческое ухо, песня стала беззвучной – но не исчезла. Напротив, только сейчас обрела она всю полноту чародейской силы.

Незримая пелена кошмара опустилась на крепость и долину. Звуки боя сменились воплями, причитанием, криками отчаяния. Колдовская песня гладила холодными ладонями всех без разбора – и защитников, и атакующих. Люди бросали оружие, падали на землю, накрывали головы руками. Многие теряли сознание.

От южной стены неслись грохот и рев: обезумевший скот разнес деревянные загородки и в смятении носился по крепости, усугубляя панику.

Силуранские воины, побросав щиты, хлынули к воротам – не для того, чтобы открыть путь соратникам, а в слепом поиске спасения. Потеряв от ужаса рассудок, они устроили свалку у Башни Северных ворот, видя врагов в тех, с кем только что сражались бок о бок.

Арлина знала (сама не понимая – откуда), что одним из озверевших силуранцев, наносивших и получавших удары, был король Нуртор. Но это не заинтересовало Волчицу, она была поглощена тем, что происходило в ее душе, где пробудился дар Истинной Магии.

Отчаяние, чувство потери, неисцелимое одиночество – все это не исчезло, но темной мутью, тяжелым осадком опустилось на дно души. А наверху было холодное торжество, расчетливая злоба и ощущение своей власти.

Арлина отвернулась от крепости и устремила взор по другую сторону стены. Долина почти опустела – вражеские солдаты спешили скрыться в лесу. Волчица пустила вдогонку неслышную руладу, заставившую многих без памяти рухнуть в высокую траву на опушке.

Что-то случилось со зрением девушки. Лес словно придвинулся к стене крепости, за ним стала видна горная дорога, вьющаяся среди елей. По дороге ошалевшая лошадь галопом уносила одинокого всадника от неведомой опасности. Всадник отнюдь не возражал.

Все чувства молодой чародейки обострились. Теперь девушка не только пела сама – она слышала, как поет все вокруг: стена крепости, скалы, деревья, бегущая в подземной глубине вода… множество потайных песен. Волчица улавливала их, все вместе и каждую в отдельности, – и знала, что может запеть в тон любой из них…

А взор скользил все дальше вдоль Красного Урочища, и Дочь Клана различала каждый камень на дороге.

Впереди изменилась песня земли – в нее вплелись топот восьми тысяч человек, грохот неисчислимых копыт, скрип тяжело вдавливающихся в грунт колес. Лишь потом чародейка увидела голову колонны – это шли на помощь Нуртору основные силы армии.

Взгляд Арлины был равнодушно-деловитым, как у хозяйки, что вошла на птичий двор и прикидывает, которой из кур свернуть шею. Чародейка прослушивала придорожные скалы. Почему вон та, красная, поет иначе, чем остальные?.. Ах вот в чем дело! В сердце ее бродит по трещинам источник, он рвется, пробивает путь из земных недр, а выйти наружу может лишь тоненьким злым ручейком. Когда-нибудь он промоет, расширит себе путь – и одной веселой горной речкой станет больше в этих краях…

Тем временем всадник с осунувшимся лицом и лихорадочно блестевшими глазами оказался на пути красиво идущей колонны. Командир в нарядных доспехах, ехавший впереди, остановился и задал встречному всаднику вопрос.

Арлина не разбирала слов, но понимала смысл сказанного: всадник кричал о гневе Безликих, обрушившемся на войско за то, что король завел мерзкие делишки с Подгорными Тварями, Ночными Магами и самой Хозяйкой Зла.

Волчица приподнялась на носки, вытянулась всем телом в сторону Красного Урочища и неслышно запела для силуранской армии. Песня достигла цели: солдаты побледнели, по рядам прокатился ропот…

Но поднял руку молодой командир и приказал схватить безумца, который своими россказнями смущает воинов, «Ах так?!» – с досадой подумала Арлина. Мысленно припала она к красной скале и запела в унисон с ней, подхватив и усилив мелодию подземного источника.

И разлетелась вдребезги скала, расшвыривая камни на головы силуранских солдат!

И устремился на дорогу освобожденный поток, вселяя ужас в души людей!

И ринулся прочь авангард армии, топча и сминая тех, кто шел следом, и крича о гневе богов!..

Но Арлина уже не видела этого. Чародейная сила внезапно отхлынула, оставив Волчицу усталой, разбитой, опустошенной Ни следа торжества не осталось в содрогающейся от озноба девушке. Разум не мог до конца осознать всей грандиозности свершившегося и сосредоточился на ясной и близкой мысли: надо разыскать тело Ралиджа…

Арлина нашла любимого, как только спустилась со стены. Сокол лежал, запрокинув к небу бледное лицо с закрытыми глазами. Арлина упала на колени рядом с женихом, прильнула губами к губам – и отпрянула, уловив слабое дыхание.

Тонкие пальцы девушки метнулись к жилке на шее любимого. Кровь толчками билась под кожей.

Апатия и тоска сменились жаждой деятельности. Арлина подняла голову Сокола, ощупала затылок: не проломлен ли череп? Нет, хвала Безликим, всего лишь большая шишка… Девушка дрожащими руками развязала тесемки ворота, чтобы потерявший сознание Ралидж мог легче дышать, и вцепилась ему в плечи, чтобы приподнять Хранителя, положить его голову себе на колени. При этом правая рука ее нечаянно оказалась под рубахой, скользнула по неровной, густо покрытой шрамами коже…

Нет, не грянул гром с безоблачного неба, не содрогнулись скалы вокруг Найлигрима, не воззвали к людям человеческими голосами Безымянные Боги.

Но где-то далеко, в гиблом вонючем болоте, радостно засмеялась Хозяйка Зла. Расхохоталась, старая гадина!

Арлина получила удар, перед которым отступили все потрясения этого кошмарного дня. Даже обретение магической силы обесценилось и забылось.

Зато вынырнула из прошлого и стремительно пронеслась перед глазами сцена переговоров с Нуртором. А вокруг этой, по-новому увиденной, сцены взметнулось множество мелких деталей, замеченных, но не осознанных: странные фразы, оговорки, недомолвки… взвихрились – и застыли, слившись в четкий и ясный рисунок, подобный простому узору для вышивания, который только и ждет, чтобы его перенесли на ткань…

* * *

Когда к лежащему Хранителю подошла, пошатываясь, Аранша, Волчица обернула к наемнице бледное, помертвевшее лицо. Пальцы Дочери Клана медленно завязывали тесемки ворота Хранителя.

– Вода есть? – севшим голосом спросила Арлина.

Наемница молча отстегнула от пояса флягу. Госпожа смочила Хранителю виски, капнула немного на побелевшие губы. Он открыл глаза, приподнялся на локте и осторожно покрутил головой.

– Что… что случилось? – Хранитель впился встревоженным взглядом в измученные лица девушек. – Я пропустил что-нибудь важное?

– Армия разбита, Нуртор бежал, – сухо сказала Арлина, поднимаясь на ноги. – Они не вернутся. А я хочу отдохнуть.

Тяжелой, чужой походкой Дочь Клана двинулась прочь. Орешек рванулся было следом, но рука наемницы не слишком почтительно легла ему на плечо.

– Госпоже надо побыть одной. Это она обратила в бегство силуранцев – магией Первого Волка.

– Да чтоб меня живым на костер уложили! – взорвался Хранитель. – Ты объяснишь, что здесь произошло?!

По губам Аранши скользнула слабая улыбка:

– Нуртор почти захватил крепость, но тут пришла барышня и на всех накричала… Клянусь Безликими, господин мой, такие дела хороши только в сказках!

### 38

Когда гонец покидал Замок Темных Елей, он ожидал, что перед ним ляжет многодневный путь. Но путешествие оказалось куда короче, чем он ожидал: Джангилар Меч Судьбы, к которому спешил гонец, сам появился перед ним на лесной дороге во главе трех сотен всадников.

Слетев с седла и преклонив колени в дорожной пыли, гонец поведал государю то, с чем направил его высокородный Анайс Спокойная Мысль из Клана Орла, властитель Замка Темных Елей.

Гонец рассказал, как слуги Орла нашли в лесу истекающего кровью незнакомца и перенесли в замок. Долго был он на краю Бездны, лишь недавно пришел в себя и смог сообщить, что скакал с донесением из Найлигрима, но был остановлен подлым ударом в спину…

С разгоравшимся взором слушал молодой король о том, как Силуран, нарушив мирный договор, осадил грайанскую пограничную крепость.

Когда гонец смолк, Джангилар приказал всадникам сомкнуться и выслать вперед разведчиков. Конница меняла свой путь. Ей предстояла не драка с горсткой беглых рабов, а битва с армией Силурана.

Так и получилось, что взбунтовавшиеся невольники с Рудного Кряжа, не встретив сопротивления, дошли до ближайшего портового города, захватили два корабля и отправились в далекий, неведомый им самим путь – наугад пытать удачи в чужих землях…

* * *

Дорога плавно текла меж широких, поросших сочной травой лугов. Вдали, дразня обещанием прохлады, темнел лес.

Корова повернула голову в сторону леса и жалобно замычала.

Десятник Батупаш Кожаное Седло обернулся было дать проклятой скотине пинка. Но сдержался: незачем показывать солдатам свое раздражение.

Эту пеструю ленивую тварь (и вторую, черную, плетущуюся позади) он реквизировал вчера вечером в придорожной деревне. Как называлась деревня – выяснить не удалось: жители только скулили от страха, когда с ними заговаривали грозные силуранские воины. Это спасло крестьян от поголовного истребления: десятник рассудил, что жалкие землеройки не осмелятся послать гонца в Ваасмир, чтобы предупредить о приближающемся противнике. Кстати, если б такой храбрец все же нашелся, он не смог бы намного опередить колонну: все три деревенские лошади перешли в собственность армии Нуртора.

Теперь две тощие заморенные кобылки волокли телеги с раздобытой в деревне провизией. Жеребец, выглядевший чуть попригляднее своих подруг, был с торжеством подведен отважному Айшагру Белой Горе. И то сказать, просто позор: Сын Рода, командир пяти сотен, топал весь вчерашний день пешком, как простой наемник… что ж, сгодится и такой неказистый жеребчик, раз любимого коня командира нельзя было перетащить через горы…

При воспоминании о переправе через горы десятника пробрал озноб. Вернулось отвратительное настроение, что мучило его с утра.

Батупаша раздражало все: и мерзкая корова, что время от времени останавливалась посреди дороги и тоскливо мычала, просясь домой, и затянувшийся путь (давно бы привал устроить!), и жаркое солнце, превращавшее ходьбу в пытку. На голове-то шлем, на плечах-то кожаная куртка! Солдаты, что брели за телегами в хвосте колонны, давно сняли доспехи и побросали на телеги. Батупаш хотел прикрикнуть на разгильдяев, да передумал. Не его печаль – чужой десяток!

Но больше всего бесили Батупаша короткие злые разговорчики, что вспыхивали и гасли на ходу. Подленькие такие разговорчики, тихие, чтоб десятник не услышал…

А десятнику и прислушиваться не надо. Он и сам думает о том, что шевелится сейчас в солдатских умишках.

Нуртор совершил преступление против всего людского рода, пошел на сделку с Подгорными Тварями. Оно бы и ничего, ведь за это в Бездне королю расплачиваться, не солдатам… А только лезет в голову поганая мысль: а вдруг и Грайан тем же ответит – напустит на силуранских воинов жуткую зачарованную нежить?

Вот почему так зол десятник Батупаш.

Вот почему так крикливы сотники.

Вот почему так хмур командир.

Среди пятисот человек, что упрямо и жестко взбивали сапогами дорожную пыль, не было ни одного, кто не думал бы о кознях Многоликой, что с радостью влезла в человеческие игры.

Ну и пусть! Солдату не пристало сплетничать о короле – особенно если тот хорошо платит наемникам. А Нуртор щедр…

Батупаш вспомнил, как однажды его сотник собрал своих десятников на пирушку. В хмельной беседе бросил сотник фразу, которая Батупашу понравилась и запомнилась. «Если на дороге рассыпаны золотые монеты, а вдоль обочины стоят бочки с вином, то наемники не думают, куда эта дорога приведет, а идут по ней вперед да радуются».

Вот он и идет вперед… только радоваться что-то не очень получается. Мешают мысли о том, что в любой миг может налететь орава мерзких тварей – вон хоть из того леса…

Десятник невольно бросил взгляд на далекую опушку – и не закричал только потому, что онемел от ужаса.

«Храни нас Безликие! Чего боялись, на то и нарвались!»

Содрогнулась земля. Покачнулось солнце в небесах. Стена леса прыгнула на луг и ринулась к дороге… Нет, это не лес, это лавиной летят в атаку железнобокие всадники верхом на невиданных чудовищах. Жуткие морды четвероногих тварей похожи на клыкастые черепа…

Появление армии монстров так совпало с тайными страхами силуранцев, что колонна покачнулась, готовая развалиться, рассыпаться.

Но не зря жители Силурана славились упрямой отвагой, а воины Нуртора были к тому же хорошо обучены! Пронзительные команды сотников – и солдаты привычно сомкнули щиты, подняв копья навстречу врагу.

Пестрая корова, замычав дурным голосом, оборвала веревку и тяжело побежала по лугу. Батупаш мельком пожалел, что не бежит рядом с ней, опустил забрало и хрипло проорал своему десятку:

– Не трусить! Сомкнуться! Держаться!

Но больше ничего скомандовать не успел. Грайанская конница, тяжелая и неотвратимая, как гнев Безымянных, навалилась на колонну пехоты, охватила ее «подковой». Строй щитов был опрокинут. Всадники орудовали топорами, били сверху, отчего удары были еще страшнее, еще неотразимее. Чудовища, на которых восседали железнобокие неуязвимые воины, грудью валили щитоносцев наземь и топтали копытами. Удары силуранских мечей не причиняли большого вреда тварям в стальных нагрудниках и попонах из жесткой кожи.

Десяток, тащившийся в хвосте колонны и беспечно сбросивший доспехи, был смят первым. Не помогли даже попытки перевернуть телеги и соорудить из них укрытие.

Концы «подковы» сошлись вместе, охватив, зажав в кольцо силуранцев. И началось беспощадное избиение. Отважный Айшагр пытался прекратить сумятицу и организовать оборону, но тяжелый тупой удар оглушил силуранского командира, вышиб из седла.

Стоны раненых, обрывки команд, ржание коней, лязг оружия смешались в воздухе, тяжелой тучей нависли над лугами.

Не только отвага грайанцев и их тяжелое вооружение, но и страх силуранцев перед неведомыми силами, обрушившимися на них, стал причиной быстрого разгрома пяти сотен пехотинцев тремя сотнями тяжелой конницы. В ужасе бросали силуранцы оружие и падали на колени, сдаваясь в плен. Некоторым посчастливилось пробиться из кольца, они искали спасения в лесу. Вслед бегущим летели стрелы.

Высокий воин с красно-зеленым драконом на стальном нагруднике снял шлем и жадно глотнул пахнущий кровью воздух.

Еще один всадник застыл в седле неподалеку от короля – такой же высокий, как и Джангилар, но мощнее, шире в плечах. Каррао не меньше короля был увлечен созданием тяжелой конницы – мог ли он пропустить ее первый поход? И теперь Мудрейший Клана Волка обозревал усыпанный телами луг с видом человека, чья заветная мечта сбылась.

– Распорядись, Волк! – обернулся к нему король. – В Найлигрим немедленно послать гонца! Если крепость еще не пала – пусть держится: я иду на помощь! И гарнизон Ваасмира с собой приведу!

Конники, спешившись, деловито вязали пленных. Кони, еще не остывшие от жара битвы, гневно ржали и нетерпеливо постукивали копытами по залитой кровью земле.

### 39

А в это время по другую сторону Лунных гор другой король лежал на кровати в задней комнате небольшого придорожного трактира. В щели ставней пробивались лучи солнца.

Рядом с кроватью стоял на дубовом табурете таз с холодной колодезной водой, в тазу мок кусок полотна. Другой кусок ткани лежал у короля на лбу – влажный, сочившийся на подушку тяжелыми каплями.

Дыхание так неуловимо слабо срывалось с уст короля, словно нужен был Вепрю не лекарь, а жрец, складывающий погребальный костер.

Четверо мужчин, стоявших поодаль, бросали на лежащего без сознания Нуртора хмурые, неприязненные взгляды.

– Государь – да хранят его Безликие! – выглядит очень плохо, – заговорил один из них, стараясь, чтобы в голосе не звучала тоскливая надежда.

– Лекарь клянется, что государь выживет, – сухо отозвался второй.

Могучий пожилой воин в дорогих доспехах задумчиво потер рукой свою лысую голову. Тонкий лучик упал на его кирасу, высветив чеканное изображение вставшего на дыбы медведя.

Высокородный Арджит Золотой Всадник в очередной раз мысленно проклял себя за то, что повел свой отряд на помощь королю. Надо было послать кого-нибудь вместо себя, сказаться больным, остаться в уютном Трехбашенном Замке.

Нет, он не трепетал от ужаса при мысли о разгроме многотысячной армии. Это обычные превратности войны. Он, Арджит, и трое советников Нуртора, чьи имена Медведь до сих пор путал, сумели унять панику, сколотить стадо безумцев в подобие войска и превратить бегство в планомерное отступление.

Мысль о мести Великого Грайана тоже не пугала: Джангилар далеко, и ну его к Хозяйке Зла! Другое повергало в отчаяние Арджита и троих советников. Они понимали, что по меньшей мере один из них обречен умереть, как только очнется король. А может, и все четверо.

Это и было самой неотложной проблемой. Арджит понял, что он, единственный Сын Клана в этой компании, должен первым заговорить о том, что тревожит всех.

– Я не царедворец, – начал он с наигранным простодушием, – и никогда им не буду. Я властитель замка в лесной глуши. Поэтому спрошу попросту, без этих ваших придворных церемоний: вы хоть понимаете, что мы – все четверо – государственные преступники… вернее, станем ими, едва король придет в себя?

Все трое обернулись к нему с полной готовностью поддержать разговор.

– Почему же четверо? – проскрипел тощий крючконосый старикашка (как припомнилось Арджиту, принадлежащий к воинственному Роду Хасчар). – Полагаю, государь ограничится одним виновным… но одного накажет обязательно!

– Это верно, – мрачно подхватил Арджит. – Король четко и ясно повелел: никакого отступления! Если надо, армия должна погибнуть на поле брани, но тот, кто даст команду к отступлению, будет казнен за измену.

– Но армия все равно бежала! – возмутился самый молодой советник, совсем недавно занявший этот высокий пост. – Что мы должны были делать? Догонять каждого солдата и тащить его обратно на поле боя?

– Скажи это Нуртору, мой юный друг, – посоветовал крючконосый старик. – Ты что, не видел Вепря в ярости? Как только он сумеет вспомнить свое имя, он начнет отыскивать того, из-за кого вчера армия обратилась в бегство. Или надеешься, что король признает виновником случившегося себя?

Юноша хмыкнул. Он был молод, но не глуп.

Негромко заговорил четвертый советник – тихий, незаметный человечек:

– Не будем забывать, что среди нас есть высокородный Сын Клана. Любого из нас государь не задумываясь прикажет удавить, но с Медведем он вряд ли обойдется так сурово…

– Верно! – восторженно крикнул юноша, виновато оглянулся на лежащего в беспамятстве короля и продолжил шепотом: – Верно! Если бы Медведь был так благороден, отважен и добр… и признал, что это он командовал отходом…

– Медведь не будет благороден и добр! – заверил его Арджит. – И не рассчитывайте! Если на то пошло, я вообще не военный советник. Король призвал меня в свиту из уважения к моему происхождению, но командовать я могу только собственными наемниками, да и то лишь тогда, когда они не под рукой государя.

– Тогда нам остается только одно… – задумчиво начал Незаметный.

– Бросить жребий, да? – фыркнул крючконосый старикашка. – Я не согласен!

– Нет, – спокойно ответил Незаметный. – Назвать королю пятое имя.

И ушел в тень, ускользнул от разговора, предоставив другим обсуждать эту неожиданную идею.

– В этом что-то есть… – протянул Арджит. – А кстати, как король покинул поле боя? Он же был ранен…

– Его вынес один из наемников, – объяснил молодой советник.

Высокородный Арджит встрепенулся, как охотничий пес, учуявший след.

– Один из наемников, да? Смотрите, почтеннейшие, как интересно получается… Государь ясно выразил свою волю: никто не должен покидать поле битвы. И сам Нуртор готов был погибнуть, но не отступить. Какой-то солдат вынес раненого Вепря из схватки, подорвав тем самым боевой дух армии. Раз государь отступил, пусть и не по своей воле, то рядовым наемникам незачем было стоять насмерть. Разве они отважнее короля?

– Слабовато, – с сожалением сказал старый советник из Рода Хасчар. – Даже если солдат, спасая государя, и нарушил слегка его приказ, все же он не совершил преступления…

– А если в его действиях был злой умысел? – настаивал Медведь. – Если, предположим, солдат этот после боя исчез и не явился на зов государя? Разве не говорит это либо о трусости, либо о предательстве? Кстати, надо выяснить, кто он, этот воин…

– Я знаю! – гордо сказал молодой советник. – Я его запомнил в лицо! Он сейчас стоит в карауле за дверью.

– Шипастый! – ахнул Арджит. – Это же мой десятник! Я его только что заметил и порадовался, что он остался жив…

Арджит умел быстро принимать решения и не тянуть с их выполнением. Распахнув дверь, Сын Клана окрикнул часового.

Шипастый не спеша вошел, поклонился в сторону лежащего короля, преклонил колено перед Арджитом и, поднявшись на ноги, отвесил поклон присутствующим. Все это он проделал небрежно и с чувством собственного достоинства, ничуть не смущаясь тем, что оказался в таком знатном обществе.

Высокородный Арджит приступил к делу с изяществом и деликатностью стенобитного тарана.

– Плохи твои дела, десятник. Ты короля с поля боя вынес?

Шипастый молча кивнул, пряча за почтительным видом хмурую недоверчивость. Он не ждал ничего хорошего от этих господ.

– А ведь государь будет очень недоволен тем, что его уволокли из битвы, как с огорода уносят мешок с репой! Воины увидели, что с ними нет короля, и бросились бежать. Выходит, ты, Шипастый из Отребья, виноват в том, что крепость не взята, а войско наше разбито…

Наемник не стал доказывать, что войско отступило под действием ужасных чар и что даже геройское ранение Нуртора получено не в битве, а во время бегства. Все это советники наверняка знали и сами. Важнее было выяснить, в какую скверную историю намерены втянуть его, Шипастого, эти люди с нехорошо блестящими глазами.

Не дождавшись ответа, Арджит продолжил:

– Ты понимаешь, разумеется, что король, придя в себя, прикажет казнить виновника разгрома армии.

– Его воля, – коротко и невозмутимо отозвался наемник.

– Мне жаль тебя, – проникновенно вздохнул Арджит. – Ты всегда был отличным воином и по заслугам стал десятником. Ты всегда был надежным и верным… ты ведь предан мне, Шипастый?

– Я предан моему господину так, как и подобает наемнику, которому не заплачено за последние полгода, – последовал сдержанный ответ.

Молодой советник фыркнул, но под гневным взглядом крючконосого старика поспешил стереть с лица усмешку.

Арджит на миг опешил, недоуменно взглянул на замкнутое, спокойное лицо солдата, потер в замешательстве свою лысину и продолжил:

– Не хочу твоей смерти, Шипастый. Тебе надо скрыться, прямо сейчас, пока король без сознания. Не жди смены караула. Силуран велик, а тебе скрыться – только кличку поменять. Мы с советниками из уважения к твоей храбрости не выдадим тебя… пожалуй, даже пустим погоню по ложному следу.

Десятник опустил голову, поэтому советники не увидели, как метнулась в его взгляде тоскливая обреченность. Что ж, эти господа по-своему честны с ним. Ведь они могли попросту отдать его пыточных дел мастерам. В умелых руках человек сознается в чем угодно – и в предательстве тоже…

Да, выхода у него не было. Но и блеять беспомощным ягненком матерый боец не собирался.

Шипастый поднял глаза и бестрепетно встретил хищные взгляды советников.

– По десять золотых с каждого, – негромко, но твердо сказал он.

– Что? – растерялся крючконосый старик.

– Вам нужен предатель, верно? Сорок золотых – и можете ловить меня по всему Силурану.

– Да как ты смеешь!.. – возмущенно начал было Арджит, но тут вмешался Незаметный.

– Это недорого, – убедительно сказал он и отвязал от пояса кошелек.

Советники явно привыкли считаться с мнением Незаметного. Хмуро потянулись они за кошельками.

– У меня при себе нет денег, – морщась, сказал высокородный Арджит, – но вот это кольцо стоит больше десяти золотых…

– Я сохраню его на память о моем господине, – вежливо отозвался Шипастый, забирая свою мзду.

В этот миг король пошевелился и слабо застонал. Мокрая тряпка сползла с его лба и шлепнулась на пол.

Советники устремились к постели. Медведь на миг остановился и сделал своему бывшему десятнику выразительный жест: мол, убирайся!

Шипастому не надо было десять раз все объяснять. Он скользнул за порог – изменник, который уже сегодня будет приговорен к страшной казни.

Но, оказывается, была на свете сила, которая могла задержать его за приоткрытой дверью. И был это слабый, но отчетливый голос короля:

– Как я здесь очутился?

Это был именно тот вопрос, который советники ожидали услышать.

Преклонив колено у изголовья кровати, крючконосый старик начал говорить о разгроме и бегстве армии, вскользь упомянул о грозном вражеском колдовстве. Но главной причиной, определившей печальный исход битвы, советник назвал то, что король против своей воли был удален с поля боя. Это привело солдат в смятение и вызвало панику. Виной случившемуся – наемник Шипастый из Отребья.

Шипастый стоял за дверью и слушал, хотя понимал, что надо уносить ноги, не теряя ни мгновения. Оставаться у порога и жадно ловить каждое слово ему велело то же чувство, что заставляет человека трогать языком больной зуб или, приподняв повязку, глядеть на собственную рану.

– …Хотя еще не выяснено, – закончил советник из Рода Хасчар, – было это со стороны наемника Шипастого неумным усердием или заранее обдуманным преступным умыслом.

– Если государь прикажет, – негромко предложил Незаметный, – я сегодня же начну расследование.

Нуртор взглядом остановил советников.

– Шипастому из Отребья… – начал он и задохнулся, стараясь справиться с приступом кашля.

Советники замерли в напряженном ожидании. Храброе сердце стоявшего за порогом солдата сжалось, перестав биться в груди.

Король начал снова – раздельно, твердо и властно:

– Шипастому из Отребья дозволяю основать Семейство.

Кто-то из советников, не удержавшись, тихо ахнул.

Сердце наемника вновь бешено застучало. Шипастый шагнул через порог, быстро пересек комнату, упал перед королем на колени и склонил голову на скрещенные запястья.

– А, ты здесь, – не удивился Вепрь. – Давай сразу с тобой и закончим…

Голос короля налился силой. (Нуртор чтил старинные обряды и каждый раз, свершая их, вдохновлялся, воспарял душой ввысь.)

– Назови мне свое истинное имя, имя твоей души, и да станет оно именем твоего Семейства на счастье твоим потомкам!

Мысли безымянного наемника, которого всю жизнь все звали только кличками, заметались, как снежинки в пургу. Хотелось придумать что-нибудь звучное и гордое, но короля нельзя было заставлять ждать, и солдат бухнул первое, что подвернулось на язык:

– Шипастый Шлем.

И сразу улеглась сумятица мыслей и чувств. И показалось седому наемнику, что об этом имени он мечтал еще мальчишкой, когда его окликали: «Эй ты, Отребье!..»

Король, прищурившись, перевел имя на Древний Язык:

– Ну что ж, Кринаш из Семейства Кринаш, носи это имя с честью, пусть тобой гордятся потомки. – Нуртор нашел взглядом крючконосого советника. – Почтеннейший Файрифер из Рода Хасчар сегодня же занесет мою волю на пергамент и передаст его тебе.

Почтеннейший Файрифер поклонился королю и, улучив мгновение, с веселой злостью шепнул Арджиту:

– Почему-то мне кажется, что этот мерзавец денег нам не вернет.

– Почему-то мне кажется, – оскорбленно шепнул в ответ Сын Клана, – что мы и не станем требовать эти деньги назад!..

Кринаш Шипастый Шлем, которого король отпустил легким кивком, на подгибающихся ногах вывалился за порог и прислонился к стене, чудом вспомнив, что он часовой и что смена еще не пришла.

Кринаш боялся умереть от счастья. Сейчас, только сейчас родился он на свет! Ведь известно: нет имени – нет человека…

А он еще и богат! У него целое состояние – тридцать золотых! Да еще перстень, за который десять не десять, но шесть золотых можно выручить. И теперь можно с толком эти деньги потратить. Не прогулять, а купить, скажем, землю… нет, какой из него крестьянин, лучше завести кузницу с парой умелых рабов… а еще лучше – держать постоялый двор! Вот-вот, это как раз для него!

С ума сойти! Он может все! Он стал человеком!

Будущее рисовалось радужным и сверкающим, хотя и весьма неясным. Одно Кринаш знал точно: он обязательно женится! Теперь он имеет на это право! Не так уж он и стар, седина в волосах – не от дряхлости, а от жестоких передряг. Не желает он остаться первым и последним в Семействе Кринаш! Ни один Сын Клана так не дрожал за свою Ветвь, как Шипастый Шлем – за свое драгоценное Семейство. Будут, будут у него потомки, о которых говорил король…

Плохим часовым был он в тот день! В королевские покои могла бы пройти, громыхая оружием, дюжина убийц – гордый основатель Семейства не заметил бы ничего. С бесконечной нежностью подбирал он красивые имена не родившимся еще на свет мальчишкам…

* * *

А в это время Вепрь сухо спросил советников:

– Мы отступаем, отходим или улепетываем?

Оробевшие советники переглянулись, затем Файрифер осторожно сказал:

– Некоторая часть армии пребывает в хаосе и смятении, но ядро ее подвластно воле государя. Хотя… если мне будет позволено сказать… я не уверен, что сейчас подходящий момент для продолжения боевых действий…

– Собирай всех, кого сможешь, – перебил король. – Мы возвращаемся в Силуран.

Советники переглянулись. Полно, да Нуртор ли это? Что произошло с их упрямым и отважным государем?

Склонясь над постелью, один за другим рассказывали они о состоянии войска. Нуртор слушал, пряча от свиты свои глаза. Глаза, в которых поселился страх. Глаза сломленного человека.

### 40

Если верить седовласым мудрецам, миром правит установленный богами закон равновесия. Лето уравновешивается зимой, ливни – засухами, череда рождений – чередой смертей, горе – радостью…

Очень многие могли бы горячо оспорить это утверждение, ссылаясь на то, что в их жизни горе редко уравновешивается радостью, а невзгоды сыплются с таким удручающим постоянством, что неясно, когда же Безликие в подтверждение своего закона пошлют хоть небольшую удачу.

Но седовласых мудрецов – особенно мудрецов грайанских – не так-то просто одолеть в споре. Снисходительно улыбаясь, они объяснили бы профанам, что закон следует рассматривать не в рамках жалкой человеческой жизни, а гораздо шире, и что если у нытика неприятность идет за неприятностью, то где-то в ином месте иного человека судьба щедро осыпает своими дарами. Вот равновесие и соблюдено!

Рассуждение логичное и убедительное, но кому из неудачников оно может послужить утешением?..

Даже таким могущественным людям, как король Грайана и Мудрейший Клана Волка, закон равновесия дерзко и безжалостно напомнил о себе.

Еще недавно были они победителями, азартными и гордыми. А теперь их лица, обращенные друг к другу, несли на себе печать тоскливой заботы. Это были физиономии бедолаг, которые рассчитывали хорошенько повеселиться, а вместо этого пришлось взвалить на себя тяжелую грязную работу.

Причиной такой перемены стал бодрый светловолосый всадник на рыжей лошадке, который четверть звона назад прибыл к походному шатру короля. Это был гонец, которого Хранитель Найлигрима отправил в Ваасмир после того, как стало ясно: осада снята, силуранская армия бежит.

Наемник знал, что увидит государя, потому что по пути встретил другого гонца, спешащего навстречу – в Найлигрим. Оба всадника обменялись ошеломительными новостями и в полном восторге поскакали каждый своей дорогой.

Завидев бивак конницы, гонец спешился, потребовал, чтобы его провели к королю, и, преклонив колено, порадовал своего повелителя вестями.

Каррао, присутствовавший при этом, просто расцвел, услышав, что победу определил магический дар, проснувшийся в девушке из Клана Волка. Мудрейший чувствовал отцовскую гордость и в душе сокрушался, что обещал отдать такую драгоценную невесту за этого мерзавца Сокола.

Словно прочтя его мысли, король начал расспрашивать гонца о Хранителе Найлигрима.

Гонец был грайанцем, а значит – не умел говорить коротко. Его восторженный монолог можно было положить на музыку и спеть.

И с каждым его словом сомнение и недоверие все глубже овладевали Драконом и Волком, потому что оба они неплохо знали Ралиджа. Ничего из сказанного не могло относиться к жестокому самовлюбленному ничтожеству, год за годом позорившему свой Клан… кроме, пожалуй, упоминания о потрясающем умении Сокола обращаться с мечом.

А уж рассказ о подвигах Хранителя в Подгорном Мире заставил короля замкнуться в мрачном недоумении. Кто же врет: сам гонец или Подгорный Охотник, на которого он ссылается?

Наемник не заметил перемены в настроении государя и продолжал заливаться соловьем:

– Мы в нашей глухомани никогда не видели Истинного Мага. С ума сойти – мысли читает! Как посмотрит глазищами своими карими, так душу твою, словно свиток, разворачивает – и читает!

От этих слов Джангилара бросило в жар, а Каррао вмешался обманчиво мягким голосом:

– Послушай, воин, я старше, чем кажусь, и память у меня скверная. Вроде бы встречался я с твоим господином, да припомнить не могу. Ну-ка, опиши мне, как он выглядит…

Вот это описание – красочное, подробное, выразительное – и было причиной того, что король и Глава Волков сидели сейчас в походном шатре и уныло глядели друг другу в глаза.

Они успели уже обсудить меж собой изложенную тем же словоохотливым гонцом сцену встречи «двух Ралиджей» и пришли к выводу: оставить в тайне постыдную историю не удастся.

– Сегодняшний день, – горько сказал Джангилар, – не станет днем первого боя тяжелой конницы. Все будут говорить, день, когда раскрылась мерзкая тайна и на Кланы лег позор…

– Двойной позор, – откликнулся Каррао. – Гонец сказал, что силуранцы ворвались в крепость через потайной ход… а кто мог указать им этот путь?

Глаза короля в ужасе расширились.

– Не может быть… – пробормотал он, тем не менее сразу поверив в сказанное Волком.

– Рад буду ошибиться. Конечно, в случае предательства самое грязное пятно ляжет на Соколов, но и Волкам не отмыться. Мы же поклялись породниться с этим…

– Надо разобраться, – жестко сказал Джангилар. – Для этого оба… оба человека должны быть доставлены ко мне.

– Государю угодно, чтобы этим занялся я?

– Нет, ты нужен мне здесь. Для таких дел у меня есть один парень, Айра Белый Ветер. Простой десятник, а получает жалованье сотника. И каждому воину в его десятке я плачу больше, чем обычным наемникам. Айра все и сделает…

Король вскочил на ноги: он не мог больше оставаться в шатре. Каррао вслед за своим государем шагнул под звездное небо. Ночь ударила в лицо прохладным ветром, полыхнула десятками походных костров.

– Десятника Айру из моей охраны немедленно сюда! – приказал Джангилар.

И тут же на освещенное факелами часовых пространство выметнулась долговязая гибкая фигура.

– Десятник Айра из Семейства Тагиран! Готов услышать приказ моего государя! – по всей форме доложил возникший из тьмы человек.

Джангилар по-мальчишески опешил.

– Никак не привыкну… ты что же – знал, что я тебя позову?

На длинной рябой физиономии десятника была написана глубокая почтительность, но черные, как у наррабанца, глаза весело блестели.

– Хорошему солдату достаточно одной мысли своего повелителя… ну и еще нескольких словечек, брошенных этим болтуном-гонцом…

– Верно, – поморщился король, – тайны из этой истории не получится… Слушай, десятник: есть основания полагать, что человек, именующий себя Ралиджем из Клана Сокола и занимающий пост Хранителя Найлигрима, – дерзкий самозванец. Кроме того, в плену у силуранцев находится человек, тоже называющий себя Ралиджем… скорее всего он говорит правду… я подозреваю, что он выдал врагам государственную тайну. Оба Ралиджа… оба Сокола… – Джангилар сбился. – Оба они должны быть доставлены ко мне. Хватит ли твоего десятка для этого дела? Если нет, возьми столько человек, сколько сочтешь нужным…

И тут из темноты донесся звонкий подрагивающий голос – как показалось Джангилару, женский:

– Мне, государь! Поручи это мне!

Король гневно обернулся к тому, кто посмел его перебить. Но тут же яростное выражение сменилось озадаченным. Схватившиеся было за оружие часовые убрали руки с эфесов. Потому что к костру вышел ребенок. Точнее, подросток лет четырнадцати-пятнадцати. Худенький, невысокий, большеглазый, бледный от волнения. Богатая, нарядная одежда, шитый золотом плащ, высокие сапожки. На груди, на массивной золотой цепи, квадратная пластина с чеканным изображением головы медведя.

Мальчик почтительно поклонился королю и звонко представился:

– Архан Золотой Пояс из Клана Медведя, Ветвь Берлоги. Прибыл к моему повелителю, дабы принять на себя Обет Покорности…

Тут голос его сорвался от возбуждения. Рядом возник седой человек с виноватым лицом, бросил на подростка быстрый укоризненный взгляд и поспешил преклонить колени перед королем.

– Да не прогневается государь… Мой юный господин направлялся в столицу, дабы принести клятву верности королю. В пути мы узнали, что Дракон здесь, повернули – и нагнали отряд… Конечно, следовало подождать до утра, а затем узнать, угодно ли повелителю уделить нам немного времени… но молодая горячность… нетерпение…

Король растроганно выслушал старика. Джангилар вообще любил детей, а во время принесения Клятвы подростки такие смешные, такие взволнованные… хотя, казалось бы, из-за чего волноваться? Обряд давно превратился из грозного и довольно унизительного подтверждения королевских прав, каким был он при Лаогране, в милый и веселый праздник совершеннолетия.

Некогда Первый Король, подавив Великий Мятеж, издал закон, по которому ни один из Детей Клана не мог считаться совершеннолетним (а стало быть, вступать в брак и распоряжаться своим имуществом), пока не принесет государю клятву нерушимой верности и не выполнит в подтверждение этой клятвы какое-нибудь королевское повеление. С тех пор мальчики и девочки, прибывающие ко двору со всех концов Грайана, искренне трясутся от страха, ожидая, что грозный государь велит им исполнить нечто опасное и трудное, как о том рассказывается в сказках. Зря, конечно, боятся. Во-первых, приказывают им что-нибудь несложное: мальчику – простоять звон-другой на часах у королевских покоев, девочке – вышить простенький узор или усладить слух государя песней. Во-вторых, родители заранее сообщают королю, что именно их чадо умеет лучше всего. В-третьих, даже если у ребенка что-то не получится… ничего страшного! Пару месяцев назад Джангилар старательно сжевал пирог, в который четырнадцатилетняя Орлица, бледная почти до обморока, переложила соды. Съел все до крошки, с честным взглядом похвалил девочку и принял ее клятву…

Но этот большеглазый беловолосый мальчик, похоже, еще серьезнее других воспринимает игру в Обет Покорности. Так и рвется на подвиг.

– Мой юный друг, – Джангилар говорил без тени насмешки, – тебе еще предстоит много великих свершений во славу Грайана, моей короны и Клана Медведя. Но пока оставь государственные дела взрослым и исполни то, что я тебе прикажу.

– Государь, – вскинулся мальчик, – исполню все, что велишь, но прошу тебя: пошли меня разыскать преступников, о которых ты говорил! Мое испытание не должно быть простым, потому что я не такой, как все.

Король с веселым недоумением вскинул брови. Что имеет в виду мальчик?

Архан улыбнулся смущенно и в то же время гордо.

– Мой повелитель, – сказал он звонко, – я – Истинный Маг. И я уже убил дракона!

Глаза короля расширились, он сразу стал серьезным. Джангилар не усомнился в словах мальчика – в Грайане подобными заявлениями не швыряются, – но все же вопросительно взглянул на старого воспитателя, все еще стоявшего на коленях.

– Это так, государь, – подтвердил тот. – Юный Медведь избран Безликими. Я сам был потрясенным свидетелем… свирепый дракон атаковал с небес терпящий бедствие корабль, а мой господин повелел чудовищу оставить добычу.

– Ух, страшно было! – с наивной искренностью добавил мальчик. – Я потом в обморок упал!

– Да пребудет над нами милость Безымянных! – благоговейно прошептал за плечом короля Каррао. – В один день узнать о двух новых Магах!.. Вот она, гордость Кланов, надежда Кланов!

– Государь, – отчаянно вмешался мальчик, – Безликие захотели, чтобы я… чтобы все… ну, люди и животные выполняют мои повеления… Но ведь такой дар просто так не дается, правда? Мне предстоит необычная жизнь, я знаю это, я чувствую… и не могу, не могу больше ждать, ведь мне уже пятнадцать лет… государь, прикажи, пошли… дай мне настоящее дело!

Столько волнения, столько светлой, искренней горячности было в дрожащем голосе мальчика, что растроганный король заколебался, задумчиво трогая на груди серебряную цепочку, что краешком выглядывала из-под кружева рубашки.

Ярко-синие глаза Архана проследили этот жест – и душа мальчика взметнулась от близости великого, вечного… Архан знал, что на серебряной тонкой цепочке король носит, не снимая, самое ценное достояние своего Клана – свинцовую бляху с грубо выбитым изображением дракона. Этот амулет двести семьдесят пять лет назад совместно сотворили пять магов из разных Кланов и поднесли Лаограну, Первому Королю. Амулет делал нерушимой любую клятву, принесенную в присутствии государя. Потому-то Грайан не знал больше мятежей – Обет Покорности свято соблюдался даже теми, кто в душе был недоволен правлением короля.

Наконец Джангилар принял решение. Скользнув взглядом поверх беловолосой головы юного Медведя, он столкнулся глазами с десятником Айрой. Умному наемнику не нужны были слова. Его ответная ухмылка означала: «Да, государь. Я не только сделаю дело, но и присмотрю за молодым господином».

– Дай мне обещание, – веско сказал король мальчику, – что в пути будешь с вниманием прислушиваться к советам десятника Айры – это верный и опытный человек.

– Конечно, государь!

– Что ж, Архан Золотой Пояс, облекаю тебя своим доверием. Отправляйся в путь, а когда вернешься с пленниками – примешь Обет Покорности, а я объявлю тебя полноправным Сыном Клана.

Лицо мальчика полыхнуло таким пожаром счастья, что все присутствующие – от мудрого и грозного Каррао до изворотливого и тертого Айры – почувствовали острый укол зависти к его детской, не замутненной ничем наивности.

### 41

Яркое солнечное утро радовало измученных защитников Найлигрима, обещая унести в забвение тяжкие думы вчерашнего дня.

Вчера люди жгли погребальные костры, хлопотали над ранеными, латали поврежденные огнем стены и крыши, убирали обломки и смывали кровь. Вчера до темноты разносились над крепостью причитания вдов, а старые жрецы сбились с ног, не зная, что делать в первую очередь: благословлять в последний путь погибших или утешать живых?

Но сегодня горькие чувства в сердцах ослабли, их потеснила радость спасения, гордость выстоявших в тяжелом бою героев.

А Хранитель к тому же сумел отбросить благоговейный страх, с которым он вчера думал об Арлине. Шутка ли – Истинная Чародейка, в одиночку разгромившая целую армию!

Орешек успел привыкнуть к знакам Клана на одежде Арлины и думал о ней как об обычной девушке… если, конечно, словом «обычная» можно, не гневя богов, назвать любимую. Но то, что произошло позавчера, встряхнуло Орешка и жестоко напомнило, с кем он осмелился на века связать свою судьбу.

Ночь после того страшного вечера и почти весь вчерашний день Арлина провела в своей комнате, не впуская к себе даже Иголочку. Перепуганная рабыня тихо плакала под дверью, умоляя госпожу скушать хоть что-нибудь…

К вечеру Арлина, бледная и неразговорчивая, направилась в Дом Исцеления, чтобы предложить Зиннитину свою помощь. Работы было много, рук не хватало, но появление Волчицы привело раненых в такое смятение, что лекарь почтительно попросил госпожу подняться на чердак и заняться травами. Так она и сделала.

Хранитель не искал встречи с невестой. Он был слишком занят… а если говорить честно – попросту боялся взглянуть Волчице в глаза.

Но сегодня и это ушло, растаяло под солнечными лучами…

Неподалеку от шаутея Хранителя перехватил Аджунес. Толстяк выглядел приятно озабоченным. В глазах посверкивало отражение будущих золотых монет.

– Все камеры в подземелье забиты пленниками, господин мой! Я только что говорил с каждым. По большей части народ такой, что сумеет откупиться, а остальные – крепкие, сильные парни, мы их в Ваасмире продадим.

Орешек довольно кивнул. Он уже знал, что из выкупных денег четверть идет королю, четверть делится между наемниками, а остальными свободно распоряжается Хранитель: решает, сколько денег пустить на нужды крепости, а сколько – на собственные расходы.

Шайвигар хотел было промолчать о самой жирной рыбке из всего улова, но со сладким ужасом вспомнил, что Сокол умеет читать мысли.

– Там, внизу, есть юноша, – поспешно добавил он, – десятник, но выкуп за него возьмем, как за сотника. Зовут его Литисай из Рода Хасчар, он приходится племянником самому Файриферу Изумрудному Лесу, военному советнику Нуртора.

– Вей-о! – восхитился Хранитель. – Да за такого парнишку и тройной выкуп не грех заломить! Но это потом, потом… Ты не забыл, Левая Рука, что сейчас самое главное?

Шайвигар обиженно вскинул голову. Еще бы ему забыть! С самого рассвета крепость живет одной мыслью, одним ожиданием – с того самого момента, когда в ворота влетел веселый гонец на вороном коне.

Король близко! Король идет сюда!

Ух, в каком вихре завертелось все в крепости!

Конечно, больше всего хлопот было у Левой Руки. Поэтому Хранитель не стал его задерживать, и неутомимый толстячок бодро затрусил по своим нескончаемым делам. Поселок рабов был отперт на рассвете, его обитатели были уже при деле, за каждым нужен был глаз да глаз. Работы – невпроворот!

Но в первую очередь Аджунес устремился туда, куда призывала его неспокойная душа: на скотный двор. Надо же присмотреть, чтобы расползающиеся с «пустыря» крестьяне вместе со своей скотиной не прихватили живность, принадлежащую Найлигриму!..

Хранитель задержался, прикидывая, куда пойти: в «городок», чтобы узнать, как идет починка домов и какая помощь нужна тем, кто остался без крова? Или в храм, чтобы поговорить со жрецами о благодарственных обрядах?

Кто-то легко тронул его локоть. Орешек улыбнулся, угадав, кто стоит за спиной. Лишь один человек в крепости мог позволить себе прикоснуться к Соколу.

Орешек обернулся к Арлине – и тут же улыбка его угасла.

Перед ним стояла бледная, замкнутая девушка с нахмуренными бровями и сурово сжатыми губами.

– Что случилось? Ты больна? – встревожился Хранитель.

Видно было, что Арлине пришлось сделать над собой усилие, чтобы заговорить.

– Я оседлала лошадь, отвела за Северные ворота и привязала там. На конюшне переполох из-за того, что ждут короля, никто ни о чем меня не спросил. У ворот несет караул Аранша, она не помешает. Бери лошадь и скачи во весь опор!

– Как – «скачи»? Куда – «скачи»? – удивился Хранитель. – Вот-вот прибудет король, а я куда-то… во весь опор…

– Вот именно! – Арлина, не выдержав, повысила голос, почти закричала: – Потому что король знает настоящего Ралиджа в лицо!

На этот раз Орешку потребовались считанные мгновения, чтобы понять, о чем говорит Волчица.

Он отшатнулся, как от пощечины. Воздух комом застрял в горле. Крепость исчезла, весь мир пропал, остались только зеленые глаза, полные тоски и безнадежности. Глаза девушки, которая разом сорвала с его лица приросшую к коже маску. Сорвала с кровью, с болью, как присохшую к ране повязку.

Орешек никогда не думал, что стыд, беспощадный и жестокий, может причинять такую муку. Если бы люди могли умирать по одному своему желанию, его сердце уже не билось бы.

Обоим казалось, что молчание длится вечность. На самом же деле Орешек быстро пришел в себя. Не зря Аунк воспитывал в нем бойцовскую натуру! Смятение ушло из карих глаз, они стали такими же угрюмыми и замкнутыми, как и зеленые глаза госпожи. Орешек не дал внутренней дрожи, терзающей душу, прорваться наружу и начать сотрясать тело. Как перед поединком, он глубоко вдохнул, выдохнул… Несколько мгновений молчал, удивляясь тому, что еще жив.

– Я… мне надо взять меч… – хрипло сказал он.

Взбегая по винтовой лестнице, он злобно твердил себе: «А чего ты ждал, чего ты хотел?..»

Войдя в свою комнату – нет, не в свою, а в комнату Хранителя! – Орешек сорвал со стены пояс, защелкнул на талии, привычно скользнул ладонью по пряжке и горько усмехнулся: глупый талисман уверял, что опасности нет.

Саймингу – на перевязь… бегом вниз по лестнице… Мелькнула мысль о забытом кошельке, но возвращаться парень не стал.

Арлина ждала на том же месте, где Орешек ее оставил. Молча повернулась и пошла рядом с ним, приноравливаясь к его быстрым шагам.

– Покажу, где привязана лошадь, – хмуро пояснила она.

Орешек остро ощутил, что это последняя возможность хоть что-то объяснить девушке, которую он больше никогда не встретит и которую никогда не сможет разлюбить.

– Конечно, после этого ты можешь думать обо мне все, что угодно… – начал было он.

– Могу! И думаю! – зло перебила Арлина – но не выдержала враждебного тона, выплеснула душу: – Ты скажи хотя бы свое имя!

В ответ раздалось сухо, с недобрым вызовом:

– У меня нет имени. Как хочешь, так и называй!

– Уж я назову!.. – мрачно посулила Арлина – и осеклась, поняв, что эти слова подтверждают ее самые страшные подозрения.

До самых ворот ни один, ни другая не пытались нарушить тягостное молчание.

У распахнутых ворот стояла Аранша. Она была одна – дарнигар временно приказал днем уменьшить число солдат в караулах из-за острой нехватки людей в крепости.

Арлина молча прошла по опущенному мосту – гордая, прямая, с расправленными плечами и высоко поднятой головой. Непролитые слезы звездами сияли в глазах.

Орешек задержался возле наемницы.

– Аранша, ты можешь кое-что сделать для меня?

– Все, что угодно моему господину! – твердо ответила девушка.

– Запомни: когда я уходил, госпожа не провожала меня!

– Госпожа? Волчица? – удивленно переспросила Аранша. – Но я ее вообще со вчерашнего дня не видела!

– Умница! – заставил себя улыбнуться Орешек и прибавил шагу, нагоняя Арлину…

Орешек простился с Волчицей у полосы шиповника, окаймлявшей долину и тянувшейся до самого леса. Она начиналась у подножия стены, и Орешек надеялся, что часовой наверху не увидит с башни госпожу.

На прощание Орешек еще раз попытался объясниться с Арлиной, но замолчал при взгляде на ее лицо. К девушке с такими глазами не рискнул бы подступиться даже Подгорный Людоед.

От волнения и горя Орешек взлетел в седло так лихо, словно его с детства обучали верховой езде, но даже сам не заметил своего подвига. Застоявшаяся кобылка танцующим шагом понесла его прочь.

Нет, Орешек и не собирался оглядываться на эту проклятую крепость, в которую входишь одним человеком, а выходишь – совсем другим…

### 42

Если тоскливые мысли кружат голову, если хочется выть в голос от безнадежности и отчаяния, есть неплохое средство спастись от безумия: надо, не умея толком ездить верхом, взгромоздиться на норовистую вороную лошадь и двинуться в дальний путь. Еще лучше, если приходится при этом скрываться от конных разъездов, вылавливающих остатки разбитой вражеской армии. (И ведь эти разъезды снуют здесь по твоему собственному приказу – вот такие шуточки у Хозяйки Зла!) Напрямик по дороге не очень-то поскачешь, приходится время от времени спешиваться, нырять в чащу, тащить за собой проклятую кобылу, которой совсем не хочется обдирать бока о сучья и которая давно потеряла всякое уважение к неумелому всаднику.

Очень помогают от душевных терзаний тучи озверевших комаров, считающих тебя подарком судьбы. Полезно также, слезая с седла, угодить в муравейник и долго вытряхивать из сапог общительных муравьев, вполголоса перечисляя всех родственников Серой Старухи.

(В легендах Огненных Времен герой, отвергнутый возлюбленной, скитался по лесам, вслух повторяя имя жестокой красавицы и не замечая ни голода, ни усталости, ни ран… Вей-о! Тогда, видать, покрепче были герои…)

А потом, вывалившись из чащи на берег мирной неширокой речки, где над глубокой темной водой неподвижно висят стрекозы, можно убедиться, что все эти сильнодействующие средства не стоят и протертого до дырки медяка, потому что в сердце все равно сидит тупая мучительная боль. И не отпускает глупая горькая обида, неизвестно на кого… словно у тебя отняли что-то твое по праву… словно ты и впрямь достоин лучшей судьбы – честной жизни, уважения друзей, любви зеленоглазой красавицы.

Словом, в голову лезет полный бред!..

Лошадь всхрапнула, шарахнувшись от громадного валуна, очень похожего на голову вылезающего из земли великана.

Орешек спрыгнул на прибрежную траву, накинул повод на каменное «ухо». Плащ зацепился за луку. Орешек с ненавистью щелкнул застежкой, оставив плащ на седле.

Проклятая тряпка! С нее все и началось! Подкараулила в глухом лесу одинокого странника и сбила с честного пути! Завязать в нее камень потяжелее да зашвырнуть подальше от берега!..

Лошадь потянулась мордой к воде.

– Тебя вроде бы сразу поить нельзя, – неуверенно сказал Орешек. – Ты вроде бы от этого околеть можешь… уж лучше подожди.

Он хмуро взглянул на речную гладь, от которой веяло прохладой.

– А вот мне, – сообщил он кобыле, – пить очень даже можно. И сразу. Погоди, вот доберусь до первого же трактира… В этом превосходство человека над лошадью… думаю, только в этом.

Вороная фыркнула. Орешек усмехнулся:

– Впрочем, я-то уж такая скотина, что со мной ни одна уважающая себя лошадь в одно стойло не встанет… Удивляешься, с чего это я с тобой разговариваю? А это, понимаешь ли, я помаленьку с ума схожу!

Склонившись с берега, Орешек с омерзением взглянул на свое отражение и погрузил ладони в темную воду.

Коротко свистнула сзади стрела, хищной незадачливой рыбой нырнула в реку и канула на дно.

Орешек, как подброшенный, взлетел на ноги и обернулся, одновременно выхватывая меч из ножен.

– Не успеешь перезарядить! – заботливо предупредил он высокого незнакомца с арбалетом, возникшего из-за валуна-«головы».

– И не надо, – спокойно отозвался тот. – У меня одна стрела и была.

Арбалет отлетел в сторону. Незнакомец легким движением извлек из ножен длинный прямой меч. На миг он напомнил Орешку Аунка.

– Слушай, – равнодушно начал незнакомец, – не хочу тебя убивать. Просто мне нужна твоя лошадь, и я…

Он замолчал, впившись взглядом в лицо Орешка. Тот тоже узнал эти янтарно-желтые глаза.

Время остановилось. Больше двое мужчин никуда не торопились. Все на свете могло подождать, кроме этой встречи.

Оба знали, что сейчас произойдет.

– У тебя великолепный меч, – холодно оценил Саймингу Ралидж, – зато мой длиннее.

– Поможет тебе это, как утопленнику – ласковое слово! – пообещал Орешек. Он был почти счастлив. Судьба решила утешить его, столкнув с этим человеком.

Аршмир, прикрученные к коновязи руки, злой свист плети, черная пасть Бездны перед лицом…

Найлигрим, ворвавшиеся через потайную дверь войска Нуртора, Черные Щитоносцы, теснящие оборону грайанцев…

Вот обо всем этом сейчас разговор и будет!

Два гибких тела метнулись навстречу друг другу. Два клинка сшиблись в воздухе. Два бойца в прыжке перекатились по земле и упруго взлетели на ноги, меряя друг друга изумленно-недоверчивыми взглядами.

Обоих подвело то, что они недооценили противника. Ралидж атаковал эффектным и почти неотразимым ударом «звездный ветер», но был встречен контрприемом, известным лишь редким мастерам карраджу. В последний миг Ралидж исхитрился повернуть свой клинок, чтобы Сайминга ударила вскользь и не срубила его меч у эфеса.

И вновь Орешку показалось, что перед ним стоит Аунк. Нет, он видел враждебные желтые глаза и мерзкую поблекшую физиономию… но та же стойка, тот же своеобразный толчок при прыжке, та же манера атаки… Даже удар скорее всего учитель избрал бы тот же самый! Сумасшествие какое-то!

Но и противник выглядел порядком опешившим.

– Ну, знаешь! – возмущенно сказал Ралидж. – Не вздумай сказать, что и тебя обучала этому искусству Нурайна!

– Не вздумаю, – покладисто отозвался Орешек. – Впервые слышу это имя.

Противники со звериной мягкостью закружились по отлогому берегу. Земля здесь не походила на булыжный плац или на гладкий пол фехтовального зала. Неровная, заваленная камнями и корягами, поросшая спутанной травой, она совсем не годилась для поединка. Но оба бойца не смотрели под ноги, ступая легко и уверенно, словно с детства знали тут каждую кочку. Более того, они прикидывали, какую пользу можно извлечь из подлости окружающего пейзажа. Орешек старался оттеснить противника в подступающий к речке лес, где в подлеске не очень-то развернешься с длинным мечом. Ралидж, наоборот, собирался выманить врага на открытое пространство и прижать к реке.

На стороне Ралиджа были годы упорных тренировок, отточенная техника, опыт множества поединков. Но разгульная жизнь подточила его силу и снизила быстроту движений. Здесь он немного уступал азартной скорости Орешка, красивой легкости его движений…

Полдень жарко наваливался на речной берег. Солнечные лучи в осколки дробились о сверкающие клинки.

Оба противника были грайанцами, а значит, не умели драться молча. И хотя был у них не Поединок Мастерства, а смертный бой, все же юнтивар вспыхнул сам собой, непринужденно и дерзко.

– Во имя всех обликов Серой Старухи! – восхитился Ралидж. – Это ж я самозванцу такую услугу оказываю! Честная смерть – вместо котла с кипятком!

– Котел у нас был бы один на двоих, – с готовностью отозвался Орешек. – Предатели тоже не от старости умирают. Это ты показал Нуртору ход в крепость?

– Я, – не стал отпираться Ралидж. – Не терпелось до тебя добраться… Кстати, кто ты такой? Может, назовешь свое настоящее имя?

– Не назову, чего нет, того нет, – с удовольствием сказал Орешек, зная, что худшего оскорбления Соколу он не смог бы нанести. – Сын Клана сошелся в поединке с беглым рабом!

– Врешь… – начал было Ралидж, но память вдруг подбросила ему давно забытое: Аршмир, весенняя людная улица, дерзкий выкрик бродяги из толпы, гнев, ненадолго разрушивший ледяной панцирь равнодушия, и собственный голос: «До смерти».

Потрясение заставило Сокола на миг забыться, и противник поймал, подхватил этот миг. Сайминга скользнула, пробилась, ударила…

Если у Орешка меч был лучше, чем у Ралиджа, то у Сокола было свое преимущество: кожаная куртка. Не успевая отразить атаку клинком, Ралидж повернулся так, чтобы удар пришелся по затянутому жесткой кожей левому предплечью. Сайминга, чиркнув по рукаву кончиком, сумела прорезать куртку и ужалить – но только ужалить. Из неглубокого пореза тихо заструилась кровь, склеивая куртку, рубаху и тело. Ралидж чуть не выругался: он знал, как опасны в затяжном бою такие, казалось бы, несерьезные царапины.

Темп схватки замедлился, выпады стали реже, смолк звон клинков. И вот противники замерли друг перед другом, как змеи перед броском. Человек несведущий решил бы, что они отдыхают. Но опытный воин заметил бы их напряженные мышцы, их глубокое, ритмичное дыхание, их зоркие, острые взгляды… Схватка продолжалась. Враги ловили момент, когда противник расслабится и даст промашку.

– Все-таки врешь, – заговорил Ралидж так непринужденно, словно каждый мускул не томился жаждой атаки. – Ты знаешь карраджу, а кто посмел бы дать рабу в руки оружие?

– Карраджу? А что это такое? – дурачился Орешек, хотя глаза оставались напряженно-цепкими. – Мне в шайке один бродяга показал, как меч держать.

– Хороший меч. Тебе вообще оружие не по рылу, а уж такое… Украл где-нибудь?

– Конечно, украл! Этот меч должен был стать твоим. Как и крепость, как и невеста… если б ты не был негодяем и подлецом!

– Забавно! – усмехнулся Ралидж. – Вор будет учить меня благородству!

– Значит, ты докатился до того, что вор должен учить тебя благородству! – неожиданно серьезно ответил Орешек.

Внезапно в пахнущий травами полуденный жар ворвалось резкое шипение – так в фехтовальных залах останавливают схватку.

Противники не шевельнулись, ни один не повернул головы, опасаясь внезапной атаки.

Пронзительный голос ударил, как плетью:

– Именем короля – прекратить поединок! Мечи на землю! Вы под прицелом арбалетов!

Тут уж оба бойца обернулись на окрик.

Чем дальше от реки, тем круче становился берег. Серые валуны в пятнах мха вырастали стеной в человеческий рост. И на этом возвышении грозно стоял отряд всадников.

Длиннолицый рябой верзила обернулся к худенькому подростку, на голове которого была шапочка в форме медвежьей морды.

– Нам повезло, обе лисы в одной яме. Господин может приказывать…

– Именем короля – вы арестованы! – звонко, но неуверенно прокричал мальчик. – Поднимайтесь наверх и сдавайтесь!

– А ведь вытаскивать лис из ямы – дело опасное, – негромко сказал Орешек.

– Могут и покусать, – согласился Ралидж и возвысил голос. – Эй вы, уезжайте куда-нибудь на четверть звона! Когда вернетесь – побеседуете с тем из нас, кто останется в живых…

– Вы что, не слышали приказа господина?! – рявкнул долговязый.

– В костре мы видели ваши приказы, – любезно откликнулся Ралидж.

– У нас арбалеты! – напомнил подросток.

– Под елочкой мы видели ваши арбалеты! – тем же тоном, что и Ралидж, отозвался Орешек. – Еще попадите сначала…

– Да не будем мы стрелять, – широко, до ушей, улыбнулся долговязый. – Живыми вас возьмем… ну, может, не совсем целыми. Сейчас ребята слезут с седел и займутся вами.

– В болоте мы видели ваших… – слаженно начали недавние противники, но замолчали, потому что мальчик вскинул перед собой руки ладонями вперед. Жест не был ни властным, ни угрожающим, но он сразу оборвал дерзкие речи.

– Нет, так нельзя! – начал юный Медведь почти жалобно. – Вас же убьют… или вы кого-нибудь убьете, тоже плохо! Вот ты, в куртке… ты ведь уже ранен… Иди сюда, а то совсем кровью истечешь!

Голос мальчика утратил звонкость, стал обволакивающим, словно звучал со всех сторон одновременно.

Ралидж шагнул вперед. На лице его были недоумение и растерянность. Подросток продолжал просительно:

– Подойди ближе… еще… осторожнее, здесь осыпь, не споткнись…

Потрясенный Орешек глядел, как его враг бредет к валунам, карабкается наверх, осторожно помогая себе левой, раненой рукой (в правой по-прежнему зажат меч).

– Вот и хорошо… отдай меч десятнику Айре… снимите с него куртку, да поаккуратнее, перевяжите плечо, а я поговорю со вторым… Не стой же там, слышишь, поднимайся сюда!

Это не было приказом, но в мягком голосе была сила, противиться которой было немыслимо. Не соображая, что делает, Орешек шагнул вперед. В голове взметнулась сумятица мыслей, а левая ладонь сама, без воли хозяина, легла на пряжку пояса.

Споткнувшись, Орешек остановился. Словно туман поднялся меж ним и подростком на сером коне… словно голос мальчика стал глуше, отдаленнее… Чужая воля продолжала звать вперед, но власть ее немного ослабла.

– Ну пожалуйста, не тяни время, нам ехать пора! Поднимайся и отдай меч десятнику. Мы тебя ждем! – журчал голос.

Отдать меч? Отдать Саймингу?

Гневное упрямство всколыхнулось в душе Орешка. Он уже понял, что скрыться не удастся, но даже чары не могли заставить его отдать чудесный меч. Прикосновение ладони к пряжке придавало сил. Превозмогая колдовство зовущего голоса, Орешек отступил к берегу, вытянул над темной водой руку и, сделав над собой усилие, разжал пальцы.

Сайминга, Лунная Рыбка, ушла в воду клинком вперед, почти без всплеска. Сраженный горем Орешек упал на колени и вскинул руки к лицу.

Потрясенный мальчик на несколько мгновений замолчал, а потом вновь протянул ладони в сторону Орешка и убеждающе проговорил:

– Ну, иди же… понимаешь, иначе нельзя! Ведь это нужно королю, а значит, так и будет…

Орешек поднялся на ноги, непонимающе покрутил головой и медленно пошел на зов. Он пошатывался на ходу… или это кренился мир вокруг?

Как он оказался на откосе – Орешек не помнил. Он стоял в окружении всадников и чувствовал, как отпускает его чужая воля. Рядом хмуро потупился Ралидж – без куртки, с туго перевязанным плечом.

Подросток заглянул Орешку в лицо и сочувственно протянул серебряную фляжку с водой. Орешек сделал два глотка, молча вернул флягу.

Медведь обернулся к десятнику и наивно объяснил:

– Я всегда говорил, что главное – вежливо попросить человека…

Всадники дружно расхохотались, показывая, что оценили шутку своего предводителя. Мальчик растерянно огляделся. Юный маг выглядел таким беспомощным, что Орешек вдруг пожалел его.

Хотя, конечно, жалеть ему надо было себя самого…

Кто-то из наемников привел от ручья вороную кобылу. На луке седла еще болтался плащ с вышитым соколом – никто не посмел к нему прикоснуться, хотя дорогая вещь волочилась по камням.

– Чей плащ? – спросил Айра.

– Мой! – разом сказали оба пленника и с вызовом посмотрели друг на друга. Они уже пришли в себя и готовы были продолжить драку – хотя врукопашную.

Наемники содрогнулись, поняв, что на их глазах свершается святотатство.

– Ладно, король разберется. – махнул рукой Айра. – А с мечом как господин прикажет? Послать ребят, чтоб поныряли у берега?

– Нет, – твердо сказал юный Медведь. – Будем уважать волю воина.

– Ох не рискну я всю дорогу держать нашу добычу в седлах! – сощурился Айра на пленников. – Надо пошарить по окрестностям, найти какое-никакое подворье и добыть там телегу. Повезем голубчиков связанными!

– Какое еще подворье? – усомнился кто-то из наемников. – Глухомань… откуда здесь людям взяться?

– Людей здесь, может, и нет, а крестьяне есть. Крестьяне есть везде, – философски рассудил Айра. – Не создали боги такой земли, чтоб совсем без крестьян была… Ну, по коням! Места вокруг чужие, силуранские, нечего нам тут больше делать!

– Нет! – внезапно сказал мальчик напряженным голосом. – Пусть вот этот человек снимет свой пояс и положит ко мне в дорожный мешок. Только обязательно сам, никто пусть даже не прикасается… на всякий случай!

– Как прикажет господин, – отозвался Айра, но в голосе его позвякивало любопытство. Мальчик застенчиво объяснил:

– Это магическая вещь. Очень сильная. Я не знаю, зачем она, но лучше не рисковать.

«Сегодня день потерь, – горько думал Орешек, расстегивая пряжку. – Я потерял дом, невесту, друзей, власть… потерял возможность отомстить… и даже любимый меч… что уж тут жалеть о поясе!»

### 43

К воротам Найлигрима отряд прибыл ночью – как и планировал Айра, желавший обойтись без шума. Десятник спешился, перебрался через полузасыпанный во время осады ров, предъявил в открывшееся окошечко королевскую грамоту и потребовал, чтобы отряд был пропущен через территорию крепости тихо и без лишних глаз. Айра, хоть и был простым десятником, умел в таких случаях выглядеть грознее самого Каррао.

Грамота с королевской печатью и солидный вид командира возымели действие. Ворота распахнулись, мост опустился, по нему прогрохотала телега (прав был десятник, прав: не бывает земли без крестьянина!).

Но тут возникло внезапное осложнение: часовой осветил факелом лица сидящих в телеге пленников, узнал обоих и заявил, что по этому случаю надо разбудить дарнигара.

Айра такому желанию воспротивился, требуя тишины и секретности.

Второй часовой на всякий случай ухватился за веревку сигнального колокола, выжидая, чем кончится спор.

Юный Архан с интересом вслушивался в перепалку, запоминая новые для себя словосочетания.

Очень некстати заявилась женщина-десятник, обходившая посты, мигом вникла в ситуацию и поддержала часового: разбудить дарнигара! Для таких случаев как раз начальство и придумано! А лично ей, Аранше, неприятности нужны примерно так же, как пучок крапивы в штанах или ежик за пазухой!..

Ралидж дремал, опустив голову. Происходящее его не интересовало, хотелось лишь добраться до конца пути – и чтобы сняли веревки, натирающие запястья. Появление женщины ненадолго заняло его внимание. Взглядом знатока он окинул ее фигуру, неодобрительно хмыкнул и вновь задремал.

Орешек с тяжелым сердцем прислушивался к спору. Ему до боли стыдно было сидеть связанным в этой проклятой телеге на глазах у своих бывших бойцов.

Внезапно он поймал выразительный взгляд Аранши. «Только кивни, только бровью поведи – и я весь Найлигрим по тревоге подниму!» – вот что прочел Орешек в ее глазах, прочел так же ясно, как будто и впрямь обладал волшебным даром, который приписывали ему все в крепости.

Орешек чуть заметно покачал головой.

– А ну, проверь еще раз грамоту! – властно бросила Аранша часовому. А сама, воспользовавшись тем, что общее внимание было отвлечено на часового со свитком в руках, отошла на несколько шагов и очутилась возле телеги.

Небрежно поставив ногу в высоком сапожке на ступицу колеса, девушка начала поправлять подколенный ремень. Не поднимая головы, она тихо сказала:

– Чем я могу помочь моему господину?

Вей-о! Для кого-то он остался господином!

Орешек кратко и точно описал изгиб реки и валун, похожий на голову великана.

– Я бросил в воду меч…

Не ответив, Аранша отошла от телеги.

– Да ну вас в костер, проезжайте уж… провожу вас до Южных ворот, чтоб заминки не вышло…

Телега со скрипом двинулась вперед. Орешек тихо порадовался удачному случаю. Когда его казнят, Сайминга останется в хороших руках.

* * *

Король так и не прибыл в Найлигрим. Вместо него примчался гонец с ошеломительным письмом.

Гарнизон и без того бушевал разбуженным драконом из-за внезапного исчезновения Хранителя, а потом его возвращения – связанным пленником.

Как и всегда в трудные мгновения жизни, солдаты дружно ринулись в кабак. Кабатчик, хитрая лисья морда, мог бы радоваться прибыли, если б не пришлось ему за свой счет чинить мебель, переломанную в постоянно вспыхивающих драках, и заменять перебитую посуду. Почему за свой счет? Потому что к наемникам, когда они в таком состоянии, даже Серая Старуха не рискнула бы сунуться насчет возмещения убытков!

То и дело из разных уст звучало предложение устроить Аранше «темную» – за то, что ночью не подняла тревогу. Весь гарнизон взялся бы за оружие! Уж они бы Хранителя в обиду не дали!

Ремесленники из «города» подвякивали солдатам: дескать, и они в стороне бы не стояли!

Араншу спасло от неприятностей то, что еще на рассвете она ушла на север с отрядом – отлавливать силуранских дезертиров. Сама, между прочим, напросилась. Сказала сотнику: мол, очень нужно…

Вернулась Аранша к вечеру. А незадолго перед этим в Найлигрим как раз и прибыл распроклятый тот гонец с распроклятым тем письмом.

Вот тут-то все и узнали, в чем обвиняют Хранителя!

Драки разом стихли. Люди ходили молчаливые, пришибленные, ужаснувшиеся до глубины души.

А дарнигар и шайвигар – те вообще впали в тихую панику, потому что приказано им было сдать дела достойным людям из числа сотников и немедленно отправиться в Ваасмир, дабы свидетельствовать на дознании. Дочь Клана Волка должна была ехать в Ваасмир вместе с ними.

Отъезд назначен был на следующее утро. Дарнигар и шайвигар провели эту ночь (свою, как они были уверены, последнюю ночь в этой крепости) совершенно необычным для себя образом: напились вдвоем до умопомрачения.

Вино открыло им глаза на то, с каким чудесным человеком каждый из них сейчас пьет. Оба не понимали, как раньше не разглядели друг в друге таких редких достоинств.

Харнат, припав к плечу своего лучшего друга, надрывным голосом делился воспоминаниями:

– Нас, батраков безземельных, знаешь, как дразнили? «Лошадь чужая, телега не моя, зато кнут свой!» Правильно дразнили. Прешта – она и есть прешта… нищета. И ведь сам понимаешь, как оно бывает: сегодня – батрак, завтра – раб! Скажет хозяин людям, что он тебя купил, и поди кому чего докажи… Ну, я на такую жизнь плюнул и в наемники подался. А теперь меня удавят на эшафоте… и не спорь! Раз я сказал – удавят, значит, удавят!

Толстяк Аджунес смаргивал с ресниц слезинки. Он очень понимал дарнигара. У него у самого, между прочим, две коровы вот-вот должны отелиться, одна – любимица, красавица, редкой кунтарской породы. А теперь его тоже удавят на эшафоте, он даже теляточек не увидит…

Наутро они двинулись в путь – оба хмурые, несчастные, с головной болью. Взглядами старались не встречаться.

За ними следом ехала Арлина. Гордая, молчаливая, с застывшим лицом и сухими глазами. Дочь Клана привычно и уверенно держалась в седле, твердой рукой направляя лошадь по неровной горной дороге.

Замыкал кавалькаду небольшой отряд, взятый для охраны. Среди солдат были Айфер и Аранша.

Лунные горы провожали всадников тоскливым серым туманом, и радуга не стояла над ущельем, по которому уезжал отряд.

### 44

– Деньги, конечно, хорошие, но голова-то, ясная госпожа… голова-то своя, она ж дороже всяких денег!

Дюжий тюремщик скрестил руки на груди, всем своим видом выражая непоколебимость. Однако разговор не оборвал, не вышел вон и не хлопнул дверью.

– А что – голова? – ровно возразила Арлина. – Кто тебя просит рисковать головой? Кстати, за такие деньги не грех бы и рискнуть…

Этот обмен репликами двигался уже не по первому кругу. Оба собеседника порядком устали, а Арлина к тому же спешила: ее отсутствие могло быть замечено в доме дальней родственницы, у которой девушка сейчас жила. Тем не менее Волчица и тюремщик ничем не выдавали волнения и торговались с таким небрежным видом, словно речь шла о сущих пустяках, а не о том, чтобы устроить побег государственному преступнику.

Чтобы не выдать нетерпения и жадности, тюремщик поднял глиняную кружку с вином и начал пить большими злыми глотками. Не в силах больше видеть его физиономию, Арлина подошла к маленькому оконцу и выглянула на разбитый вдоль стены крошечный огородик.

Уже ползвона торчала она в мерзкой задней комнате мерзкого трактира, что расположился в самом мерзком городе Грайана. И разговаривала с самым мерзким человеком на свете, это уж точно! Они со всей вежливостью и учтивостью тянули друг из друга нервы.

– Тебе не надо подставлять себя под удар, – вновь начала девушка мягко и убедительно. – Передашь ему ключи от камеры и меч – и можешь спокойно дежурить дальше. Он уйдет, когда на твоем месте будет другой человек. Кто потом сумеет разобраться, откуда к узнику попали ключи?

– Как же! Так ему и удастся выйти наружу!

– А что? По пути будут решетки или запертые двери?

– Нет, но там охрана на каждом шагу!

– Ах это… можешь не беспокоиться. Даже если в ваши тюремные коридоры битком набьется вся ваасмирская стража – это его не остановит, даже не заставит замедлить шаг.

– Такой воин, да, госпожа? – невольно заинтересовался тюремщик.

– Да, – глухо ответила Арлина. – Великий воин.

Слезы подступили к глазам, но усилием воли гордая девушка удержала их.

– Может, я и рискнул бы, – негромко сказал тюремщик. – За пятьдесят золотых.

Голос его остался вежливо-равнодушным, но Арлина с похолодевшим сердцем поняла: это все! Торговля окончена! Наглый тюремщик удвоил названную ею сумму.

– Ты с ума сошел, – начала она беспомощно, но тюремщик грубо и властно перебил ее:

– И чтоб никаких задатков, а деньги сразу! И драгоценностей не совать, только монетами! Пока все не получу, палец о палец не ударю. А если кто меня надуть собирается, так я знаю, где сейчас гостит Глава Волков! Недолго к нему наведаться да рассказать, какими делишками занимается барышня из его Клана.

Угроза и хамство сразу вернули девушке самообладание. Она вскинула голову и гневно расхохоталась:

– Хорошая мысль! Иди прямо сейчас! Мне тогда придется искать другого человека, которому нужны деньги, потому что тебя Каррао убьет на месте!

– Позволь, госпожа…

– Не позволю! Что ты о себе вообразил, скот? Вздумал запугивать Волчицу?.. Впрочем, деньги ты получишь. Приходи сюда же через два звона.

Пылая от негодования, девушка удалилась.

Тюремщик проводил ее хмурым тягучим взглядом. Барышня, похоже, и впрямь верит, что связки ключей достаточно для побега!.. Ладно, пусть деньги несет, а там видно будет, как ей голову задурить…

* * *

В комнатушке, которую дальняя родственница предоставила Арлине, было невозможно что-то спрятать. Поэтому единственную вещь, которую надо было скрыть от посторонних глаз, пришлось привязать к ножке кровати.

И теперь, сидя на полу, девушка торопливо распутывала шнурок.

Вот он и в руке – увесистый, туго набитый кошелек с вышитым по бархату золотым соколом. Выглядит солидно, однако пятидесяти золотых там наверняка нет…

А вдруг? Ведь не было еще случая пересчитать деньги…

С затаенной надеждой на чудо девушка высыпала деньги на пол и начала складывать монеты аккуратными столбиками.

Хорошо, что в то сумасшедшее утро она подумала о кошельке! Даже странно, что в ее измученной бессонницей голове могла возникнуть хоть одна умная мысль!

А бессонница пришла после незабываемого дня, когда судьба подарила ей великое счастье – пробуждение дара… и сразу, не дав опомниться, обрушила непоправимое горе.

Ее любимый, ее герой, ее Сокол оказался безымянным бродягой с исхлестанной спиной! Беглый раб, самозванец, преступник!

Дочь Клана мучилась от оскорбленной гордости… но еще позорнее и унизительнее была неотвязная мыслишка: «Если он лгал о своем происхождении – может быть, он лгал и о своей любви?»

Ну и что?! Какое дело Волчице, наследнице Великого Мага, до того, что думает о ней какая-то жалкая бродячая тварь? Неужели она, Арлина, такая испорченная девчонка, что смеет думать о нем как о мужчине? Да как такое боги терпят!..

Устраивая преступнику побег, девушка пыталась убедить себя, что отводит позор от Клана. Пусть этого негодяя ловят в любом другом месте, пусть его грязную кличку не сплетают с именем Волчицы…

Но себя не обманешь. Презирая и проклиная свою слабость, Арлина понимала: если бы бродяга, покидая Найлигрим, сказал хоть слово, она уехала бы вместе с ним…

Эта пытка продолжалась до тех пор, пока перепуганная Иголочка не вбежала на рассвете в комнату и не рассказала, что ночью через крепость прошел отряд, который вез связанного Хранителя… то есть бывшего Хранителя… то есть Сокола… то есть…

Служанка продолжала что-то лепетать, но Арлина уже ничего не слышала. Мир, который двое суток кружился вокруг, рушился и разлетался на осколки, вдруг застыл в единственно верном порядке. Все стало ясным и непреложным, как воля Безликих.

Она, Арлина Золотой Цветок из Клана Волка, Ветвь Логова, любит беглого раба. Это от нее не зависит. Некоторые люди рождаются трусливыми, некоторые – жадными, а она родилась бесстыжей дрянью, которой суждено опозорить Клан. С этим ничего не поделаешь, а значит, не стоит из-за этого переживать.

Она не знает, любит ли ее этот отвратительный, лживый, ужасный человек. Но даже это сейчас не так важно. Главное – чтобы он остался жив. Для этого Арлина готова разобрать тюрьму по камешкам!

Еще в крепости она подумала о том, что для спасения любимого понадобятся деньги. Проникла в оставленную Хранителем комнату, перерыла вещи в поисках чего-нибудь ценного и наткнулась на кошелек, который этот сумасшедший почему-то не захватил с собой.

И теперь она в третий раз пересчитывала тяжелые золотые кружки. Двадцать семь… и две серебряные монеты… Мало, слишком мало! Где взять остальное?

Девушка видела один путь – постыдный, но неизбежный. Где хранит деньги эта славная, добрая женщина, приютившая Арлину в своем доме?..

За мучительными мыслями юная Волчица не заметила, как без скрипа отворилась дверь.

– Что ты делаешь, девочка? – мягко спросил вошедший Каррао. – Откуда у тебя столько золота?

И, нагнувшись, поднял с пола бархатный кошелек с вышитым соколом.

* * *

– И ведь в самом деле надеялась, глупая девчонка, что сумеет подкупить тюремщика! Прямо как в песенке: «Угощала курочка ястреба пшеном…»

Каррао старался говорить сурово и негодующе, как того и заслуживал безобразный поступок его юной родственницы, но во взгляде посверкивало одобрение. Глава Волков презирал слабость и трусость, а эта зеленоглазая негодяйка уродилась настоящей Волчицей, ничего не скажешь!..

– И что ты с ней сделал? – из вежливости спросил Даугур, которому было совсем не до разговоров.

– Под замок засадил, разумеется. Она целый день взаперти проревела… Но, между прочим, плакать-то плакала, а два раза чуть ставни не выломала! Хоть связывай ее, мерзавку… так ведь и веревки перегрызет! – Каррао не сумел скрыть нотку гордости в голосе.

Даугур рассеянно кивнул. Каррао украдкой бросил на собеседника пытливый взгляд.

Мудрейший Клана Сокола сильно изменился со дня их последней встречи. Кожа пожелтела и казалась высохшей, как прошлогодний лист; в запавших глазах мглой залегла усталость; губы стали тонкими, прямыми и бесцветными; кисти рук вцепились одна в другую, чтобы не выдать своего хозяина дрожью.

Страшная весть подкосила Главу Соколов, который приехал в Ваасмир, чтобы отпраздновать рождение своей первой праправнучки, а вместо этого оказался в самой гуще грязного судебного дела.

С яростным, до боли, сочувствием Каррао подумал, что молодые не понимают, как хрупка и непрочна жизнь стариков. То, что для юноши – тяжкий удар, для старика – с кровью вырванный кусок жизни… а ее и так осталось немного! Если бы молодым дано было это почувствовать, они стали бы добрее и бережнее…

Впрочем, гордый Глава Соколов держался с показным спокойствием. Вот и сейчас – поддерживает беседу, которой Волк безуспешно пытается его развлечь, и поглядывает вниз, на головы волнующейся толпы.

Громадный ваасмирский храм Того, Кто Зажигает и Гасит Огни Человеческих Жизней, был выстроен в форме полукруга. Вход в храм и все окна – с внешней стороны. Внутренняя, вогнутая стена – слепая, без единого окна – полукольцом огибала Судебную площадь. В центре площади находилось широкое возвышение, на котором стояло мраморное кресло судьи. В этот день оно было накрыто красно-зеленым бархатом. В нем восседал сам король: Джангилар не позволил бы никому другому разбираться в этом немыслимом деле. (Ваасмирский судья был бесконечно признателен за это государю.)

На высоте примерно в три человеческих роста вдоль стены протянулись три крытые галереи, от которых вниз, на площадь, сбегали узкие лесенки.

Левая (от входа на площадь) галерея предназначалась для почетных гостей. Право стать почетным гостем стоило недешево, галерейка приносила городскому совету немалый доход, но ваасмирские богачи не жалели серебра за место на узкой каменной скамье, за ажурной решеточкой, над головами толпы, – знай наших! Сегодня галерея была забита так плотно, что жены купцов и ремесленников вынуждены были устроиться на коленях у своих мужей. Но никто не жаловался на тесноту.

Правая галерея почти всегда пустовала. Ни за какие деньги нельзя было попасть туда, ибо она была отведена для членов королевской семьи, а также для Глав Кланов. Сейчас там сидели, привычно не обращая внимания на любопытные взгляды, двое Мудрейших – Даугур и Каррао.

От центральной галереи отбегал, кроме ведущей вниз лесенки, еще и узкий каменный мостик, связывающий галерею с судейским возвышением. На этой галерее ожидали своей очереди свидетели, которых вызывал судья. Каррао и Даугур нашли этот ваасмирский обычай просто глупым: всегда лучше, если свидетель не слышит, что говорят другие, и не может вольно или невольно подогнать свои показания к чужим…

Вокруг судейского возвышения полукольцом стояла мраморная скамья для Детей Кланов. На ней было мало свободных мест.

Кругом густо колыхалась толпа. Присутствующие вели себя чинно, вполне сознавая, что сегодня они не праздные зеваки, а свидетели исторического события.

Мудрейшие при взгляде на толпу испытывали презрение и гнев. Эти людишки не имели права торчать тут, таращить глаза и обсуждать со своими девками горе и позор Кланов.

Каррао и Даугур понимали: будь возможность замкнуть рот молве, Джангилар не стал бы выволакивать эту постыдную историю на площадь. Но поскольку слухи раздули бы случившееся до размеров куда больших, чем в действительности, король с азартом молодости решил, что уж лучше так – открыто, на весь свет! Вперед, как в атаку! Пусть видит чернь, как потомки Двенадцати Магов карают измену и святотатство!

«Сплетни не могут оскорбить того, кто искренне считает себя выше сплетен», – с завистью подумал Даугур, глядя на короля. Сам Глава Соколов был куда более уязвим…

Каррао бросил взгляд на центральную галерею:

– А сейчас-то как девчонка сидит – ну, королева! Ни слезинки…

И в самом деле, Арлина – нарядная, с красиво убранными волосами, перевитыми зелеными лентами, – сидела у ажурной решетки и с выражением вежливого интереса слушала, как внизу, перед судейским креслом, давал показания Харнат.

Дарнигар держался смело и с достоинством. Медленно, уверенно, с крестьянской обстоятельностью перечислил он распоряжения, которые сделал во время пребывания в крепости человек, называвший себя Ралиджем из Клана Сокола. Затем рыжеволосый воин чуть помедлил и твердо заявил, что считает упомянутые распоряжения правильными и ни в коей мере не наносящими ущерба крепости.

Арлина вскользь вспомнила, как только что давал показания шайвигар. Он тонул в восхвалении королевского величия и в изъявлениях глубочайшей преданности, но все же признал, что не заметил за самозванцем посягательств на казну или имущество крепости. («Корову он у тебя не свел со скотного двора, да?» – насмешливо подумала Арлина. Впрочем, девушка, не ожидавшая от толстяка подобной честности и стойкости, была ему благодарна.)

Король слушал внимательно, хотя и выглядел усталым: дознание шло с раннего утра, а уже давно отзвучал третий светлый звон. Было опрошено много свидетелей. Заметно было, что сильнее всего взволновали государя показания силуранских пленников, убедительно рассказавших об измене Сокола.

Самих подсудимых на площади не было: по обычаю, их следовало доставить в конце дознания. Лишь тогда им официально предъявят обвинение и выслушают то, что они смогут сказать в свою защиту…

От раздумий Арлину отвлек топот на лесенке. Снизу раздался голос стражника:

– Пусть приготовится Эрвар Двойной Удар из Рода Тагиторш – следующим будет говорить он!

Охотник, одетый еще ярче и богаче, чем в день своего приезда в крепость, шагнул из дальнего конца галерейки к каменному мостику над толпой.

Арлина встрепенулась, в зеленых глазах сверкнул огонек.

– Ах, Эрвар, тебе сейчас давать показания… Ты, вероятно, смущен и растерян, ведь Подгорному Охотнику не каждый день выпадает счастье лицезреть государя. Успокойся, король милостив! Рассказывай обо всем так же просто и хорошо, как рассказывал солдатам в Доме Исцеления.

Эрвар учтиво поклонился и шагнул к мостику, стараясь понять тайное значение слов госпожи. С чего она вздумала его успокаивать? Да он не оробел бы даже перед Лаограном, Первым Королем!

Как рассказывал солдатам в Доме Исцеления… Вот оно! Волчица хочет, чтоб на суде прозвучала слегка… э-э… опоэтизированная история. Почему бы и нет? У него тогда получилась красивая легенда, не стыдно рассказать и по второму разу. А если выяснится, что дело было не совсем так, как в его речах… что ж, всем известно, что Подгорные Охотники – сумасшедшие вруны, какой с них спрос!.. Да нет же, ерунда, откуда кто что узнает? Госпожа все подтвердит, Людоеды с возражениями не прибегут…

С этими мыслями Эрвар перешел мостик, преклонил колени перед королем, поднялся на ноги, непринужденно обвел взглядом площадь и с удовольствием заговорил.

Ах, какой фонтан красноречия взметнулся над толпой! Звенели клинки, ревели чудовища, содрогались и покрывались трещинами скалы, грозно вздымали ветви хищные деревья, извергали багровую лаву вулканы, реяли в воздухе стаи кровожадных тварей, скалились Подгорные Людоеды, плакало небо и стонала земля, тянули к людям ручищи Огненные Великаны, сшибались в полете драконы с безжалостными всадниками на спинах…

С лица короля исчезла усталость – ее смахнула белым крылом летящая ввысь фантазия Подгорного Охотника. Джангилар подался вперед, с мальчишеским восторгом и завистью внимая рассказу о чужих подвигах.

Когда Охотник умолк, молодой король потер лоб, с трудом возвращаясь в мир отвратительных преступлений и тягостных судебных расследований. Он задал свидетелю пару мелких вопросов – больше для того, чтобы окончательно прийти в себя, – и отпустил его.

Следующей вызвали Арлину. Как и предполагала девушка, король почти не расспрашивал ее о появлении самозванца в крепости и о сложившихся меж ней и мнимым Соколом отношениях. Джангилар сразу перешел к тому, что живо, остро заинтересовало его: к приключениям трех героев в Подгорном Мире. Охотники – известные выдумщики, но Дочь Клана не станет лгать в глаза своему государю!

Выдержка ни на миг не изменила Волчице. Да, она действительно побывала в Подгорном Мире. Воспоминания об этом мучительны для нее, поэтому, с позволения короля, она не станет вдаваться в подробности, тем более что ей все равно не превзойти в красноречии Подгорного Охотника. Глубже всего врезались ей в память хищные деревья, нападение Черных Прыгунов и, разумеется, битва, в которой человек, называвший себя Хранителем, проявил чудеса мастерства и отваги, истребив в одиночку стаю Подгорных Людоедов. К какому бы решению ни пришел суд, она, Арлина, обязана признать: от первого до последнего дня своего пребывания в крепости самозванец не проявил ни трусости, ни подлости… Что еще угодно узнать повелителю? Ах, летал ли самозванец на драконе? Увы, она должна, к стыду своему, сознаться: при появлении дракона она с визгом упала наземь, лицом вниз… и, скажем так, видела далеко не все, что творилось в воздухе…

Лавируя между правдой и недомолвками, Арлина ухитрилась не произнести ни слова прямой лжи. Получив разрешение удалиться, Волчица хладнокровно спустилась с возвышения и заняла место на скамье рядом с другими Детьми Кланов.

Галерея для свидетелей постепенно пустела, а толпа все больше приходила в волнение. Шепоток-говорок, шелестевший над площадью, превратился в шумный, как прибой, говор.

Вдруг толпа разом смолкла, расплеснулась в стороны. По живому коридору медленно прошла маленькая, хрупкая седая женщина. На ней был плащ с узором в виде орлиных перьев – казалось, женщина сложила за спиной крылья. Ее сопровождали двое статных мужчин со знаками Клана Орла на одежде.

Король поднялся с кресла, покинул возвышение и поспешил навстречу старой женщине.

– Рад видеть тебя живой и бодрой, Орлица! Прости, не посетил тебя по приезде в Ваасмир… но ты наверняка знаешь, какие события закрутили меня в водовороте. Если был непочтителен – не сердись!

– Я знаю, государь! – негромко, но внятно произнесла Орлица. – Тяжка сегодня твоя ноша… тяжелее, чем обычно. Потому я и здесь – чтобы своим даром помочь моему королю.

– По силам ли это будет тебе? В твои-то годы?..

– Не спорю, нелегко. Вряд ли смогла бы я выдержать дознание от начала до конца, поэтому пришла к допросу подсудимых. Слуги известили меня, что почти все свидетели опрошены… Я не опоздала?

– Сайвафина! – с чувством сказал король. – Если бы я знал, что ты окажешь всем нам такую честь, я послал бы за тобой носилки!

– Зачем, государь? – мягко улыбнулась женщина. – Я стараюсь чаще ходить пешком, а мои дети проводили меня…

Она ласково обернулась к стоящим за ее плечами Орлам, а те ответили ей взглядами, полными почтения и любви.

Сайвафина Осенняя Ягода, самая старая женщина не только в Грайане, но, пожалуй, и в мире, называла всех Орлов своими детьми, потому что давно запуталась, сколько раз надо прибавлять «пра» к слову «внук». Рожденная еще в Огненные Времена, она проводила в прошлое уже триста двенадцать лет, успешно сопротивлялась недугам и храбро смеялась над Бездной. Правда, время правления Лаограна, Первого Короля, она помнила отчетливее, чем события прошлого месяца, да путала порой имена своих многочисленных потомков, но в старческое слабоумие отнюдь не впала. Разум ее оставался ясным, и лишь восемь лет назад она перестала быть Мудрейшей своего Клана, добровольно уступив место одному из своих «детей».

Сайвафину называли Бессмертной Орлицей. Может быть, это было правдой. Но мало того – она была Истинной Чародейкой. Маги говорят: дар, как хорошее вино, с годами созревает и крепнет… Орлица умела безошибочно узнавать, правду говорит человек или лжет. «Вернее, – уточняла она, – считает ли сам говорящий свои слова правдой, ибо единой для всех правды нет в этом мире!»

Сейчас Сайвафина неспешно подошла к мраморной полукруглой скамье, где для нее мгновенно освободилось место, и чинно села. Король вернулся на возвышение и вновь занял судейское кресло.

И почти сразу толпа загомонила, отвернувшись от возвышения. Арлина, не выдержав, вскочила с места, но кто-то из сидевших рядом Волков дернул ее за рукав и заставил опуститься на скамью.

За толпой не видна была подъехавшая тюремная повозка, но сейчас на глазах у всех два человека неторопливо шли по живому коридору.

Оба держались спокойно – но по разным причинам.

Впереди шел Ралидж. На нем была свежая рубашка, под тонким рукавом угадывалась повязка. Смену одежды принес в тюрьму Даугур, добившийся у короля разрешения повидать заключенного. Визит Мудрейшего был воспринят Ралиджем как нечто естественное: кому же, как не Главе Соколов, заботиться о сородичах? Разумеется, молодой человек был очень почтителен, подробно изложил Даугуру обстоятельства дела и теперь не боялся суда, считая его фарсом. Припугнуть его хотят, чтобы взялся за ум! Но неужели это нельзя было сделать деликатнее, не выставляя Сокола на публичный позор?..

Ралидж шагал твердо и уверенно, пряча в глазах искры гнева.

А Орешек держал голову высоко, с дружелюбным любопытством поглядывая по сторонам. Толпа перешептывалась, изумляясь его мужеству, но никто не знал причины такого самообладания.

Да, он выглядел не так, как в тюремной камере, когда ужасные дни ожидания поставили несчастного парня на крайнюю ступень отчаяния. Ему было невыносимо страшно – куда страшнее, чем в Подгорном Мире, в кольце Людоедов. Здесь он был один, не перед кем было сохранять показную смелость, и от этого было еще тяжелее.

Ядовитой рыбой всплывал в памяти рассказ Аунка о гибели Юнтагимира, о том, как потерявшие надежду люди обрывали свою жизнь. Там, в лесу, это показалось Орешку нелепым враньем: разве может человек собственной рукой убить себя? Но теперь он чувствовал, что почти в состоянии совершить такой немыслимый поступок. Был бы у него нож…

Но, хвала богам, ужас и отчаяние не могут вечно владеть человеком. Страх перегорел в душе Орешка, сменился тоскливой усталостью, почти безразличием к будущему.

Когда ползвона назад Орешку дали горячей воды, чтобы он мог как следует умыться, и даже разрешили сбрить неряшливую щетину, парень невесело усмехнулся: прямо хоть на сцену!..

И эта мысль оказалась целительной. Орешек вспомнил то, что не раз говорил себе: жизнь – часть огромного бесконечного спектакля, который люди играют для богов. Сейчас его выход… может быть, последний. Так надо сыграть как можно лучше!

И вот он идет среди расступившейся толпы, под приглушенное перешептывание. Актер привык к множеству жадных глаз, каждый взгляд придает ему уверенности. Сколько зрителей! А самые главные – те, кого он не видит и увидеть никогда не сможет. Но они смотрят – и нельзя скомкать свою роль. И пусть глубоко внутри льдинкой затаился страх – выше голову, актер!..

Но первым по кивку короля на возвышение поднялся не Орешек, а Ралидж – само смирение: глаза потуплены, поклон глубок…

Бессмертная Орлица крест-накрест прижала руки к груди и устремила взгляд на подсудимого. Тут же вокруг Ралиджа замерцал, переливаясь, рой желтых искр. Из них соткалась золотистая пелена, которая становилась все прозрачнее и вскоре стала невидимой для глаз. Но и король, и подсудимый, и зрители знали, что теперь чары не дадут молодому Соколу сказать ни слова лжи безнаказанно. Любое фальшивое заверение, сорвавшееся с его уст, заставит пелену помутиться, повиснуть в воздухе грязными разводами…

Присутствие Сайвафины заставило Ралиджа хмуро задуматься. В тюрьме он тщательно взвесил, что ему отрицать, а в чем признаваться. Чародейка одним жестом перечеркнула эти расчеты, и с внутренним облегчением Сокол решил не лгать. В конце концов, что с ним могут сделать? Зачем вилять и унижаться?

И со спокойной наглостью человека, знающего себе цену, Сын Клана начал отвечать на вопросы короля.

На вражеской стороне он оказался случайно: попал в заросшее кустами ущелье, прорезающее Лунные горы, и перепутал в темноте направление… Да, он видел, что встретившиеся ему всадники были силуранцами… Спрятаться от них? Конечно, мог, но не счел нужным. Ему совсем не улыбалось бродить и дальше по лесу – голодному и без одежды… Понимал ли он, что дает в руки врагам ценного пленника? Да, понимал, но разве было бы лучше, если б его, последнего в Ветви Левого Крыла, сожрали в лесу дикие звери?

(Никто, кроме Каррао, не слышал, что при этих словах Глава Соколов тихо и страстно выдохнул: «Да, лучше!»)

Король продолжал расспросы, все более мрачнея. Он жалел, что рядом нет старшей сестры, – она придумала бы, как выпутаться из этой мерзкой истории. Какое бы решение ни принял Джангилар, молва смешает его с грязью, да и летописцы вряд ли будут к нему снисходительны. Прикажет пощадить негодяя – «проявил слабость, потакая изменнику»! Утвердит смертный приговор – «оборвал Ветвь Левого Крыла и запятнал Клан Сокола несмываемым позором»!

А этот мерзавец невозмутимо признается сейчас в предательстве. Он, видите ли, выдал врагу тайный ход в Найлигрим, потому что крепость, признавшая власть самозванца, нуждалась в наказании!

Что ж, закон недвусмысленно гласит: казнить изменника и не предавать тело огню!..

Но ведь этот закон ни разу не применялся к высокородным! Даже Лаогран, Первый Король, в начале своего правления твердой рукой каравший мятежи и посылавший в ямы с псами бунтовщиков из числа Детей Рода, находил способ смягчить приговор потомкам Двенадцати Магов, дать им честную смерть и последний костер…

Внезапно удачная мысль зажгла искру в темных глазах Джангилара. Он понял, с кем может разделить груз своей ответственности.

Встав с кресла, король звучно произнес:

– Здесь присутствует высокородный Даугур, Глава Клана Сокола. В знак уважения к нему и к его Клану я прошу Мудрейшего спуститься к нам и высказать свое мнение о том, какой участи заслуживает обвиняемый. Решение приму я сам, но не произнесу ни слова, пока не выслушаю Главу Соколов.

Все обернулись к лесенке, по которой медленно спускался высокий старик в богатой одежде. Ралидж с трудом скрыл торжествующую улыбку, вот оно, спасение! Конечно, король с Мудрейшим заранее обо всем договорились: Даугур публично будет молить государя, а тот не сможет оскорбить Главу Соколов отказом…

Даугур встал на возвышении, глядя, как слепой, мимо короля, поверх толпы.

– Мой повелитель, – негромко начал он, – страшная беда обрушилась на Соколов. Исправить ничего нельзя, мы готовы услышать и принять твой приговор, каким бы он ни был. Но памятью Двенадцати Магов заклинаю, до того, как ты решишь судьбу этого… этого нашего родича, позволь нам…

Голос Мудрейшего сорвался. Старик помолчал, чтобы справиться с накатившей слабостью. Затем Даугур оглядел притихшую толпу, и с тонких губ его сорвались страшные слова:

– Дай нам сутки отсрочки, чтобы мы могли изгнать этого человека из Клана.

Все онемели. Каррао на галерейке вскочил на ноги, вцепился в ажурную решетку. Он, как никто, оценил суровое мужество Главы Соколов.

– Ты понимаешь, о чем просишь? – подавшись вперед, спросил потрясенный король.

– Пусть никто не скажет, что Соколу был вынесен позорный приговор! – гордо ответил Даугур.

– Но он же последний в своей Ветви!

– Если ветвь приносит гнилые плоды – ее отсекают! – жестко молвил старик. – За свое решение я отвечу перед Соколами. Может, мне уже недолго оставаться Мудрейшим. Но пока я стою во главе Клана – пусть будет так!

– Что ж, – помолчав, кивнул король. – Скажу и я: пусть будет так! На сутки этот человек – твой, делай с ним что хочешь. Завтра решу его судьбу.

Уходя в сопровождении стражников, молодой Сокол кипел от ярости. Он понимал, что все сказанное было комедией, разыгранной, чтобы оттянуть вынесение приговора и спасти его, Ралиджа. Но неужели старый идиот Даугур не мог придумать что-нибудь менее скандальное, чтобы не заставлять сплетничать весь Грайан?!

А Дети Кланов, кольцом окружившие возвышение, пораженно притихли: неужели так и будет? Неужели такое – такое! – возможно?

(Хотя многие знали, что летописи упоминают о двух подобных случаях. Но одно дело – летописи, а другое – то, что происходит у тебя на глазах…)

– Пусть приблизится второй, – приказал король. – Нет, Даугур, останься. Это дело тоже касается Клана Сокола, и каждое твое слово для меня – дороже алмаза.

Сайвафина вновь крест-накрест прижала руки к груди. Сквозь тонкую золотую пелену Орешек доброжелательно встретил королевский взгляд. Страх льдисто царапал сердце, но сильнее было торжествующее ликование: сам государь почтил вниманием его последний спектакль!..

Король с нетерпением ждал этого мгновения. Наконец-то перед ним загадочный незнакомец, который с одинаковой легкостью совершал и чудовищные преступления, и великие подвиги!

Молод. Красив. Движения легкие и свободные… он весь как… как росчерк меча в руках мастера карраджу! Во взгляде ни тени страха… Великая Бездна, уж не улыбнулся ли он?! Нет, показалось…

– Кто ты? – властно спросил король. – Назови свое подлинное имя – и помни, что чары не дадут тебе солгать!

– У меня нет имени, – отозвался подсудимый тоном человека, которому, увы, приходится огорчить собеседника. – Хозяин называл меня – Орешек…

Это был удар! Толпа разом, на едином выдохе, ахнула. Руки старой Орлицы дрогнули, золотые искры на миг взметнулись у лица подсудимого. Волчий Вожак пробормотал: «Бедная девочка!..»

Джангилар откинулся в кресле, во взгляде его любопытство смешалось с брезгливым разочарованием. Красивая мечта на глазах рассыпалась в осколки.

– Вот даже как?.. Однако ты смел, если без трепета выдерживаешь королевский взор!

Орешек ответил так, как подсказала ему безумно-легкая душа:

– Любой жрец подтвердит, что на меня, как и на всех, глядят Безымянные – каждый день, каждый миг. Так что я привык. А после взора богов королевский взгляд – это ничего… не страшно…

Джангилар растерялся. Этот негодяй смеет насмехаться над государем?! Но в голосе нет вызова, глаза по-детски простодушны…

– Ну-у, – протянул король, не зная, гневаться или смеяться. – Ты слишком языкаст и дерзок для беглого раба!

Вот тут подсудимый обиделся и со сдержанным достоинством объяснил, что в беглых сроду не ходил. Просто его хозяин куда-то пропал, и он, Орешек, не может его отыскать…

Нервное напряжение, стискивавшее душу короля, прорвалось наружу раскатами хохота. Запрокинув голову, Джангилар всхлипывал и стонал. Смех перебросился на скамью для высокородных и пожаром пронесся по толпе. При этом никто, даже улыбающаяся Сайвафина, не подумал о том, что чародейская пелена осталась незамутненной.

Утирая слезы, король заявил Даугуру, что, конечно, бывает, рабы бегут от хозяев, но чтобы хозяин сбежал от раба – это какую же жизнь надо устроить человеку?! Затем Джангилар обернулся к подсудимому и, уняв хохот, пожелал узнать имя этого неуловимого господина.

Вконец разобидевшись, Орешек отчеканил гордо и громко:

– Достойнейший Илларни Звездный Голос из Рода Ульфер!

Король разом оборвал смех, в глазах его мелькнуло смятение. Посерьезнев, он властным жестом призвал площадь к молчанию.

– Это не относится к делу! – резко бросил он. – Я хочу знать, как ты осмелился назваться Сыном Клана!

– Это вышло случайно, государь… – охотно начал Орешек.

Но связного повествования не получилось. Начав с шатра в лесу, Орешек понял, что надо объяснить, как он оказался в чаще без одежды. Пришлось вернуться на берег реки Бешеной, где шла облава на шайку Матерого. На возмущенный возглас Даугура: «Ты еще и разбойник?!» – Орешек поспешил объяснить, что в отряд попал против воли. Для убедительности рассказчику пришлось одним прыжком перенестись в Аршмир, а также приплести к истории Вьямру, которая фигурировала в рассказе как «некая старуха, которую я толком не знал, но которой случайно оказал большую услугу». Орешек хотел также сообщить, что привело его в этот город, но едва он упомянул об исчезновении Илларни, как король велел ему не отвлекаться от главного.

Слово за словом сплеталась перед слушателями история настолько невероятная, что Бессмертная Орлица призадумалась: не отказал ли ей дар отличать правду от лжи?

Король и Даугур наперебой уточняли подробности. В допрос азартно включились высокородные, сидящие вокруг. Король не оборвал их, не остановил галдеж. Подсудимый старался ответить каждому, оборачиваясь в ту сторону, откуда летел очередной вопрос.

Про Подгорный Мир Орешек сказал коротко: да, был там, разбил колдовской шар, вернулся назад…

Король, томимый жаждой расспросить поподробнее, все же спохватился, что предстает перед подданными любопытным мальчишкой, и позволил себе лишь один вопрос:

– Подгорный Охотник рассказывал про драконов… и про воздушный бой… Было ли это на самом деле?

В памяти Орешка возник черно-серый клубок, с ревом дергающийся в небе.

– Да, – вздохнул он, – драконы и в самом деле были… и этот воздушный бой, жуть такая… тоже…

Колдовская пелена ни на миг не помутилась. Еще бы! Разве Орешек солгал?

Джангилару очень хотелось спросить, как самозванец ухитрился оседлать дракона. Но король вспомнил, что на него устремлено множество взглядов, поспешил вернуть себе солидность и начал расспрашивать об осаде Найлигрима.

Чем дольше шел допрос, тем больше королем овладевала растерянность.

Этот человек спас крепость! Этот человек выиграл войну еще до того, как она всерьез началась! Этот человек не пропустил на территорию Грайана восьмитысячное войско врага! Этот человек…

В том-то и дело, что не человек! Раб, который набрался наглости назвать себя Сыном Клана!

Да, подсудимый достоин смерти за святотатство… но можно ли казнить того, кто совершил столько подвигов?

Под стенами Найлигрима стояла не просто вражеская армия! С Нуртором шел колдун, повелевающий Подгорными Тварями!

Джангилар зажмурился и, побледнев, представил себе драконов, падающих с небес на города; Клыкастых Жаб, бесчинствующих в деревнях; Хищные Деревья и Бродячие Кусты, вздымающие ветви вдоль дорог… копошащуюся, дышащую злобой массу монстров, превращенную человеческой волей в армию и брошенную на Грайан…

Король открыл глаза и по-новому вгляделся в стройного юношу с каштановыми глазами и дружелюбным взором. Этот человек избавил Грайан от кошмара, подобного которому не найти в древних летописях. В благодарность Джангилар должен скормить своего спасителя псам. Просто обязан. Потому что закон не признает никаких смягчающих обстоятельств!

Чтоб оттянуть миг окончательного решения, король раздраженно сказал:

– Все утверждают, что ты великий мастер карраджу. Кто же посмел учить раба владеть оружием? Назови имя этого человека – он должен быть наказан!

– Я не стал бы ничего скрывать, государь, – грустно улыбнулся Орешек, – ведь моего учителя нет в живых, мое признание ему не повредило бы… Но я знаю только его разбойничью кличку – Аунк…

– Клинок, да? Звонкое прозвище… Харнат утверждает, что ты спас крепость от поджога, убив Жабью Подушку. Я… я видел однажды эту тварь…

В памяти Джангилара всплыл кошмар его детских снов: черный мешок, скользящий по мрамору пола. Двое стражников отдали тогда свои жизни за то, чтобы третий успел скрыться с принцем на руках… А потом гвардия обшаривала дворец в поисках чудовища, которое появилось ниоткуда и исчезло в никуда. Шестилетний Джангилар, слишком напуганный, чтобы плакать, сидел в своей спальне под охраной пятерых воинов, а те наперебой уверяли мальчика, что тварь сюда не сунется: вон какие у них мечи! А Нурайна тихонько гладила малыша по голове, шепча на ушко: «Страх ушел, страх больше не вернется…»

Король тряхнул головой, отгоняя тяжелое воспоминание, и закончил уверенно:

– Убить Жабью Подушку в одиночку – невозможно!

– Ну-у, – виновато протянул Орешек, – вероятно, мне очень хотелось жить… больше, чем ей…

На свирепый вопросительный взгляд короля Бессмертная Орлица твердо кивнула: да, этот человек говорит правду!

Перед Джангиларом стоял герой, не уступающий легендарным воинам Огненных Времен.

В детстве принц часто грустил, что не может познакомиться с бесстрашным Оммукатом, странствовать вместе с отчаянным и непоседливым Ульгиром, взвесить на руке топор гиганта Раушвеша – тот самый топор, что назван был Свежевателем чудовищ…

Но разве подвиги этого кареглазого стройного парня уступают подвигам тех сказочных бойцов?

Мальчишка, который никогда не умирал в Джангиларе, радостно потянулся навстречу ожившей мечте. А взрослый человек – правитель, государь! – сурово одернул мальчика: «Ку-уда? Это же беглый раб и государственный преступник!»

Выходит, сказка кончится печально? Злой король пошлет героя на смерть?

Джангилар обернулся к Главе Соколов и спросил, стараясь, чтобы голос не звучал моляще:

– Что ты думаешь об этом, Мудрейший?

– То же, что и ты, государь, – печально отозвался Даугур. – Мы попали в капкан, поставленный три века назад составителем Свода Законов. Если поступить по закону, буква в букву, нас всю жизнь будет мучить совесть. А если ты своей властью помилуешь преступника – не только нарушишь посмертную волю своих великих предков, но и оскорбишь всех Соколов. Нет, мы не поднимем мятеж, нас удержит Обет Покорности, скрепленный чарами… но, государь, зачем тебе слуги, что покоряются лишь под властью колдовства, с ненавистью в сердце?

С каждый словом безнадежность и тоска переполняли душу короля. А преступник, стоявший перед ним, прислушивался к разговору с таким видом, словно слушал бродячего сказителя. Орешек знал, что надежды на спасение нет, поэтому заставил себя надеть на лицо маску вежливого любопытства.

– Да, – глухо и тяжело продолжал Даугур, – какое решение ни примет суд, потомки нас не похвалят, да и ныне живущие – тоже. Не знаю, какой приговор вынесет государь, а по моему скромному разумению – помилование невозможно. Преступление, совершенное этим отважным юношей, простить нельзя. Чтобы восстановить поруганную честь Соколов, вижу лишь один путь…

Даугур тяжело вздохнул, как человек, решающийся на поступок, после которого уже нельзя будет жить по-прежнему, и уронил в толпу одно-единственное слово.

Оно тяжко оглушило людей, привело их в смятение. Не было на площади человека – от короля до нищего мальчишки, – который не решил бы, что ослышался. А Каррао, Волчий Вожак, покинул свое место на галерейке и поспешил вниз – туда, где еще висел в неподвижном воздухе отзвук этого немыслимого слова:

– Усыновление!

После короткого молчания разноголосый вопль потряс площадь. Люди пытались объяснить друг другу, что же произошло на их глазах, – в полной уверенности, что сосед ничего не понял. В толпе вспыхнули драки. Стражники, ошеломленные не меньше прочих, не разнимали дерущихся.

– Мы, Дети Кланов, не прибегаем к усыновлению, даже когда гибнет Ветвь, – возвысил голос Даугур. – Но любой Сын Рода или Семейства расскажет, что во время этого обряда человек умирает – и вновь рождается на свет, уже иным. В этом суть усыновления: минуя Бездну, человек получает новое рождение. Разве не это нужно нам сейчас? Презренный раб оскорбил Клан – он умрет за это! А тот, кто появится на свет в миг его смерти, будет с иным именем жить для славы Клана! Где здесь нарушение законов? И где здесь черная неблагодарность?

Каррао пробился к судейскому возвышению сквозь забывшую почтение толпу и с ходу ринулся в бой.

– Верно! – прокричал он. – Закон соблюдается и в другом: тело усопшего не будет предано костру! Это тело еще пригодится самому усопшему!

– Чего-о? – в ужасе переспросил женский голос.

– Но в обряде усыновления, помнится, предусмотрен именно костер, – возразил Волку чей-то возмущенный баритон.

– Для вида! – победоносно отозвался Каррао. – На самом деле огонь тела не касается!

– Так и смерть – для вида! – протестующе возопил баритон. – Будем обманывать собственных предков?

Ух, что тут началось! Какая буря взметнулась вокруг! Мужчины и женщины со знаками Кланов на одежде повскакали с мест, волной прихлынули к возвышению; они негодовали, восторгались, гневались, потрясали в воздухе кулаками… Кто поминал Безликих, кто Многоликую, кто призывал на голову Даугура проклятие Двенадцати Магов…

Некий Вепрь, особо умный и шустрый, подтянулся на краю судейского возвышения, вскарабкался наверх и зычно пробасил:

– Ну о чем мы спорим, о чем думаем? Был уже такой случай, был! Триста лет назад! Когда Драконы за неслыханные подвиги усыновили героя и…у-уй!

Особо умного стащили вниз, но было поздно, король уже услышал. Перегнувшись через перила ограждения, Джангилар азартно закричал вниз, туда, где еще гудел бас Вепря:

– А я, между прочим, не стыжусь своего происхождения от этого великого человека! И любой из вас гордился бы таким предком!

А с другой стороны кто-то визжал, обращаясь к Даугуру:

– Ну и какая же Ветвь примет этого ублюдка к себе? Какая Ветвь согласится на сына, которого когда-то можно было купить на рынке?

– Ветвь, которая не может выбирать! – твердо ответил на визг Даугур. – Ветвь Левого Крыла. Там теперь остается лишь один старик, с ним я как-нибудь договорюсь – усыновит!

– Полено ты еловое, а не Мудрейший! – захлебнулся от негодования визгливый голос. – Это же я, я – этот самый старик!

– Ох, прости, почтенный Ралдан, не узнал я тебя, – смутился Даугур. – Не спеши уходить, когда окончится суд… нам надо поговорить…

– Да пусть с тобой Клыкастая Жаба в болоте разговаривает!..

К площади стекались стражники, решившие, что в городе вспыхнул мятеж. Узнав, в чем дело, вновь прибывшие тоже начинали орать.

Каррао положил руку на плечо Даугура:

– Преклоняюсь перед твоей отвагой, Сокол! Не думал, что у тебя такая молодая душа!

– Я сам не думал, – негромко признался Даугур. – Сам от себя этого не ожидал.

– Надеешься после такого остаться Мудрейшим?

– Вряд ли. Но пока власть в моих руках – сделаю все, как решил!

– Да, это законно… дерзко до наглости, но законно, есть лишь одна неувязка: парень сам себе не принадлежит. У него имеется хозяин… ну, тот астролог из Рода Ульфер. Вправе ли мы распоряжаться чужим имуществом?

Эти слова расслышал Джангилар, который, забыв о своем королевском величии, продолжал препираться с толпящимися внизу Детьми Кланов.

Король обернулся к Мудрейшим. Его мальчишеский запал разом погас, глаза стали угрюмыми.

– Пусть это не заботит вас обоих, – отрывисто, почти враждебно сказал Дракон. – Астролог не придет, чтобы потребовать свое добро. А если он все-таки явится… – Джангилар горько усмехнулся. – Что ж, тогда я сам улажу вопрос так, чтобы достойнейший Илларни остался доволен…

Как ни странно, в буре страстей ваасмирцы дружно забыли о живом человеке, из-за которого поднялся шум.

Орешек, белый, как льняное полотно, был похож на путника, который неосторожно задумался на горной тропе и резко очнулся от своих мыслей, увидев под ногами край пропасти.

Отвага Орешка была отвагой человека, которому нечего было терять. И теперь проблеск надежды был подобен удару молнии. Пытка надеждой была ужаснее всего, что перенес самозванец до этой минуты, – она чуть не сломала парня. Человек более слабый от такого потрясения потерял бы сознание.

Орешка удержала на ногах гордость – та самая гордость, которая за время пребывания мнимого Сокола в крепости успела основательно врасти в его душу. Теперь он просто не смог бы заскулить, упасть на колени, взмолиться о пощаде, – как не смог бы настоящий Сокол. И пусть площадь опасно накренилась перед глазами – Орешек усилием воли преодолел дурноту, заставил себя поднять голову и дерзко взглянул на толпу.

Вокруг кипел, шумел, бушевал чуть ли не весь Ваасмир, и центром этого урагана было гневное кольцо Детей Клана вокруг судейского возвышения.

Лишь двое в этом кольце сохраняли неподвижность и молчание. Две женщины остались сидеть на скамье.

Арлина застыла, вскинув ладонь к губам; лицо ее резко белело в ореоле черных волос, глаза стали огромными и тревожно потемнели.

А Сайвафина, Бессмертная Орлица, покойно опустила руки на колени, справедливо полагая, что ее магические услуги сейчас никому не нужны. Она поглядывала вокруг и тихо улыбалась, радуясь, что и на триста тринадцатом году жизни сумела увидеть что-то новое и удивительное для себя.

### 45

Тихое журчание воды, сбегающей из мраморного птичьего клюва в маленький бассейн, успокаивало взбудораженные нервы, усмиряло душевное смятение. Оплетающий стены плющ так мирно, так спокойно спускался к скамье, что хотелось благодарно погладить кончиками пальцев круглые темные листья.

Орешек откинулся на резную спинку скамьи, удобно вытянул ноги в дорогих мягких сапогах, закинул руки за голову. Впервые за последние сутки он был один. Хорошо бы навсегда остаться в этом уютном внутреннем дворике, слушать пение тонкой водяной струйки и ни о чем не думать…

Как же, не думать! Так это у него и получится! Отдохнешь тут… когда память вновь и вновь подбрасывает картины этой невероятной ночи!

Как переживут такую встряску Кланы, когда весть о случившемся разлетится по Грайану? Сумеет ли старый Даугур остаться Главой Соколов?

Ничего не скажешь, старик действовал решительно, не тянул время. В ночь после суда свершились два обряда. В полночь Клан Сокола лишился одного из своих сыновей, на рассвете – обрел нового.

Как ни странно, Орешек не испытывал радости. Умом он понимал, какая неслыханная честь оказана ему, на какую головокружительную высоту подняла его судьба. Но в душе были лишь усталость и пустота. Хотелось спать.

Что изменил в нем обряд? Орешек не ощущал себя иным, чем прежде… только измотанным. Да и сам обряд запомнился беспорядочно мелькающими картинами. Ярче всего в память врезался погребальный костер: смолистый жар, желтое пламя совсем близко, край погребальной пелены, сбившийся под щекой, и откуда-то извне, из-за огня, из иного мира – монотонное бормотание жрецов. Казалось, Бездна рядом: шевельнись – и соскользнешь в нее…

Это – да, это – впечатляло! Куда больше, чем потоки воды, которые позже обрушивались на его обнаженное тело, смывая прошлую жизнь. Смывать-то они, может, и смывали, но уж очень было холодно. Хотелось не размышлять о своем новом величии, а скорее одеться.

И слова, слова, слова… Что ж, высокородные так же любят поговорить, как и простые грайанцы! А потом, когда «новорожденный» Сокол был облачен в одежду со знаками Клана, его торжественно повели на пир в честь нового имени. А всем известно, что имя сыну должен дать отец…

Орешек чуть не расхохотался, вспомнив злобную физиономию своего приемного отца. Парню успели шепнуть, что Ралдан Разящий Лук был ярым противником усыновления. Никто не знал, чем Мудрейший сломил сопротивление вредного старикашки: угрозами, лестью, щедрыми обещаниями? Так или иначе, роль свою Ралдан сыграл вполне удовлетворительно: возложил, как велит обычай, ладонь на голову неожиданно обретенному «младенцу» и на все почтеннейшее собрание провизжал:

– Свидетельствую перед богами и людьми, что это мой сын и что имя ему – отныне и до смерти – Ралидж Разящий Взор!

Это была идея короля: дать новому Соколу имя прежнего, словно и не обрывалась бегущая из прошлого ниточка.

Орешку в тот миг это было безразлично. Ралидж так Ралидж. Так даже удобнее: он успел привыкнуть к этому имени.

Но позже он вынужден был призадуматься – когда присутствующие начали дарить «малышу» подарки. Первым к нему шагнул Мудрейший, снял дрожащими старческими руками с собственной груди тонкую серебряную цепочку, на которой покачивалась овальная пластинка с выгравированным соколом.

– Носи на счастье, Ралидж! Будь моя воля – другое имя дал бы я тебе, за этим дурная слава тянется… А может, как раз тебе и предназначено этот тяжелый груз сжечь до золы и по ветру развеять?

Вот тогда он и задумался – но ненадолго, потому что гости шли и шли. Стоящий рядом с «новорожденным» сундук наполнялся дорогими и красивыми вещами.

Все высокородные Ваасмира были на пиршестве. Какими только знаками не пестрели богатые наряды! Много было Соколов (большинство прибыло сюда с Мудрейшим). К удивлению Орешка, явились даже двое из Клана Спрута. Им-то что делать так далеко от моря? Вероятно, по торговым делам прибыли…

Мелькнула в потоке гостей Арлина, с поклоном поднесла пару меховых перчаток, сдержанно пожелала счастья и растворилась в толпе. Даугур кинул ей вслед цепкий взгляд и шепнул Орешку:

– Если Волки попытаются расстроить свадьбу – протестуй! Мы, Соколы, этой ночью натворили дел… нельзя к ним еще такую глупость добавить – чародейку упустить!

Арлина… Ведь он же любит ее, знает, что любит! Но почему именно сейчас, когда он вдруг чудом стал равен ей и все препятствия устранены… почему же опять сердце сковывает страх, как в день, когда они впервые встретились… или когда прекрасная колдунья разгромила вражескую армию? Почему он не спешит увидеться с невестой? Что она ему скажет, какими глазами посмотрит?..

Орешек так до конца и не поверил, что для него все уладилось. Новое, немыслимо высокое положение казалось шатким, непрочным. Даже на пиру, в гуле поздравлений, Орешек не мог расслабиться. Он мало пил, мало говорил и каждый миг ожидал нового сюрприза от Серой Старухи.

Когда четверть звона назад Соколу сказали, что государь хочет видеть его, он решил, что как раз сейчас и случится что-то недоброе, что вдребезги разобьет нежданное благополучие, отбросит Орешка вниз, во тьму, откуда судьба ненадолго извлекла его.

А вместо этого – долгое умиротворяющее ожидание во внутреннем дворике… тишина, фонтан и плющ…

Хлопнула калитка. Молодой Сокол внутренне подобрался, выбросил из сердца смятение и поднялся на ноги, чтобы встретить государя. Но замер, увидев, что во дворик вошел подросток. Худенький, белоголовый, с распахнутыми синими глазами.

Легким вихрем в памяти пронеслось: лесной полдень, берег тихой речки, верховые с красно-зелеными перевязями, большеглазый мальчик, необоримая сеть мягких, просительных слов…

Сокол сдержанно поклонился юному магу из Клана Медведя. Подросток ответил вежливым поклоном, приосанился и явно собрался что-то солидно сказать. Но внутренний светлый порыв одержал верх: мальчик подался вперед и произнес искренне и горячо:

– Я очень, очень рад, что все так хорошо получилось!

То ли он бессознательно пустил в ход чары, то ли просто нашли отклик идущие от сердца слова, но Орешка впервые за много дней отпустило жестокое напряжение. Появилась робкая надежда: а вдруг этот нелепый поворот судьбы и впрямь окажется к лучшему?

А мальчик взволнованно продолжал:

– Я так мучился все эти дни… Ох, я забыл представиться, да? Архан Золотой Пояс из Клана Медведя. Ветвь Берлоги, властитель Замка Соленых Скал – это неподалеку от Ашшурдага, на побережье. – Медведь заметил удивление собеседника. – Правда-правда, властитель! Уже четыре дня! Король принял мою клятву после возвращения… ну, оттуда… – Архан смутился. – Я так переживал!.. Когда я ехал к королю, я думал: мой Обет Покорности должен быть подкреплен серьезным, важным делом. Я ведь маг, а с мага и спрос больше, да?.. И сам напросился арестовать двух опасных преступников. Но я же не знал, что это такое – вести на верную смерть двух живых людей! Потом, уже в Ваасмире, чувствовал себя так, будто это я… ну… будто я палач…

Синие глаза потупились, голос зазвенел дрожью.

«Ну-ну, – заботливо подумал Орешек, – не вздумал бы мальчишка разреветься… впрочем, какой он теперь мальчишка – властитель!»

– Мой юный господин напрасно принимает это так близко к сердцу. Ведь все кончилось благополучно…

– Да! Я так рад, что мои пленники остались живы… оба…

Оба?.. Орешек смутился. В обилии навалившихся на него за эти сутки впечатлений затерялась мысль о человеке, чье имя досталось ему.

Архан правильно истолковал замешательство Сокола.

– Мой господин, вероятно, не знает… король решил, что с изгнанием из Клана преступник тоже умер и родился заново, ведь потеря имени – это потеря жизни. И суд посчитал, что безымянный бродяга из Отребья не может отвечать за грехи Ралиджа из Клана Сокола. Десятнику Айре ведено проводить этого безымянного подальше от Ваасмира – куда сам захочет. Король сказал: лучше всего ему убраться к своим силуранским дружкам…

Орешек нахмурился: а ведь для бывшего Сокола такая участь, пожалуй, похуже смерти! Каково ему сейчас?..

– У меня же остался твой пояс! – вспомнил Медведь. – Тот, что я забрал на берегу! Сегодня же верну… но…

Тут глаза Архана стали серьезными, лицо разом повзрослело, словно сквозь полудетские черты проглянул лик старика.

– Послушай меня, – иным, твердым голосом заговорил маг. – Эта вещь – творение злой силы, она полна недобрых чар. Не знаю и не спрашиваю, как служит тебе пояс, но помяни мое слово: когда-нибудь он принесет тебе много бед… может быть, не только тебе.

Орешек опешил – таким неузнаваемым стал вдруг этот славный юноша. Точно кто-то зрелый и мудрый говорил сейчас его устами…

Но тут же эта иллюзия развеялась: Архан встрепенулся, почти подпрыгнул на месте.

– Ой, я дура-ак! – весело пропел он. – Как же я забыл!.. У меня же поручение! От короля! Правда-правда!

Прежняя тревога вновь овладела Орешком. А Медведь продолжал:

– Государь велел передать, чтобы ты дождался его здесь. Он задержался, потому что внезапно приехала госпожа.

Последнее слово было произнесено с таким почтением, что Орешек поспешил уточнить:

– В Ваасмир прибыла Мудрейшая Клана Дракона?

– Ну что ты! Она у них совсем старушка, куда ей в дальний путь… Нет, прискакала сама Нурайна! Я видел: спрыгнула с коня и потребовала, чтобы ее сразу провели к королю. Ух, злая! Мимо меня прошла – даже не взглянула… а ведь я – Медведь! – с легкой обидой закончил Архан.

– Нурайна? – переспросил Орешек. – Из Клана Дракона? Из какой Ветви?

– Нет, Нурайна – не Дочь Клана… – и, заметив скользнувшую по губам Сокола двусмысленную ухмылку, Архан отчеканил: – Но имя ей дал король Бранлар!

Это меняло дело. Дочь покойного государя, пусть незаконная… и, вероятно, пользуется уважением при дворе, если судить по тону юного Медведя…

Орешек, заинтересовавшись, хотел было расспросить об этой женщине поподробнее, но тут снова хлопнула калитка. Во дворик вошел король.

– Я решил поговорить с тобой здесь, – озабоченно сказал Джангилар, – подальше от шума и гама… Молодой властитель Замка Соленых Скал, я полагаю, не захочет скучать с нами и вернется на пир?

Низко поклонившись, Архан поспешил удалиться.

Орешек, вновь тревожно собранный, бросил быстрый взгляд на женщину, молча вошедшую вслед за королем. Гневное темное пламя.

– Я хотел побеседовать о Подгорном Мире, – вздохнул король, – но кое-что произошло, и нас ждет более серьезный разговор.

– Государь, – вмешалась женщина красивым голосом, чуть вибрирующим, как струна, – я еще раз умоляю оставить эту тайну между нами. Видят Безликие, что я и сама сумею прекрасно справиться с этим…

– Нет! – непререкаемо сказал Джангилар. – И не думай об этом, Нурайна! Одна ты никуда не отправишься… я вообще не понимаю, зачем тебе ехать? Неужели у меня нет смелых и ловких людей, готовых по королевскому слову хоть на край Бездны? Да тот же Айра со своим десятком…

– Если я не сделаю этого сама, – неожиданно горестно выдохнула женщина, – не буду знать покоя во всех грядущих рождениях. Есть вещи, которые нельзя поручить наемникам.

– Что ж, будь по-твоему. Но одна ты отсюда и шагу не сделаешь.

– Не понимаю, – возмутилась Нурайна. – Почему меня не может сопровождать кто-нибудь другой? Ты сам говорил о десятнике Айре…

– Можешь считать это суеверием, а я назову это предчувствием! Вчера я уверился, что новый Сокол предназначен богами для великих и необычных дел!

Брат и сестра спорили, не обращая внимания на присутствие третьего человека. Орешек почтительно выжидал, когда с ним заговорят, но при слове «Сокол» не удержался и бросил взгляд на сердитую красавицу. И даже вздрогнул – такая ненависть полыхнула в ответном черном взоре!

«Вей-о! Когда ж я умудрился этой злюке на подол наступить? Уставилась, словно прикидывает, откуда сподручнее начать с меня кожу сдирать!»

– Есть еще одна причина, – продолжал король. – Не только для тебя это – личное дело… Послушай, Сокол, – обернулся он к Орешку, – вчера ты сказал, что был… э-э… был хорошо знаком с мудрым Илларни из Рода Ульфер.

– Это так, государь, – настороженно подтвердил Орешек.

– Вспомни: он никогда не упоминал в твоем присутствии о Душе Пламени?

– Однажды рассказал мне эту легенду, вот и все, – пожал плечами Орешек.

– Рассказал? – изумился Джангилар. – Он – тебе?!

Орешек не сразу понял причину удивления короля, а поняв – улыбнулся.

– Достойнейший Илларни относился ко мне не как к рабу… скорее, как к любимому внуку. Научил грамоте, рассказывал о Темных и Огненных Временах, о далеких землях… пытался толковать мне пути звезд в небе, но это я так и не сумел усвоить…

– Вот как… Но припомни: что именно он рассказал о Душе Пламени? Каждое слово может оказаться очень важным…

Орешек скрыл недоумение и начал обстоятельно вспоминать:

– Сначала господин говорил, кем был Шадридаг Небесный Путь… Перечислял его изобретения… ну, башенные часы, водяная мельница, мыло еще… Я все и не вспомню. А потом сказал, что Шадридаг был очень сильным магом, достойным потомком Первого Дракона, но не растрачивал дар на мелкие чудеса, а целиком употребил на создание Души Пламени…

Не спуская с Орешка требовательных глаз, король прошел к скамье, сел и, подавшись вперед, продолжал внимательно слушать. Нурайна отвернулась к фонтану, подставила ладони под струйку, словно рассказ ее не интересовал.

– Историки до сих пор спорят о Душе Пламени, – продолжал Орешек, невольно подражая неторопливому говорку старого Илларни. – Одни утверждают, что была это некая магическая способность, от рождения присущая Шадридагу и развитая им до страшных пределов. Другие говорили, что маг создал некий могущественный талисман. Так или иначе, с помощью Души Пламени можно было раздвигать горы, рушить стены крепостей, стирать с лица земли города. Такой разрушительной магии наш мир не знал прежде и, будем надеяться, не узнает впредь…

– Это его слова или твои? – живо откликнулся король.

– Его, разумеется. Еще хозяин рассказывал про Королевство Алых Скал. Как король Джиликат, которому служил Шадридаг, держал в страхе соседей.

– Джайкат, – холодно поправила Нурайна, не оборачиваясь.

– Что?.. А, да, благодарю светлую госпожу. Король Джайкат. Он развязал войну с Наррабаном и едва не выиграл ее, но внезапная и загадочная смерть Шадридага лишила государя возможности…

– Знаю! – перебил король. – Что ты мне излагаешь наизусть летопись Санфира? Я ее читал! Мне интересно, что тебе рассказывал старик Илларни!

– Так и рассказывал – по летописи… И еще говорил: то, что тайна Души Пламени затерялась в веках, – это великая милость Безликих. Есть знания, которые лучше забыть как можно скорее…

– Вот как? – встрепенулся Джангилар, будто именно этих слов и ждал с начала разговора. – Так и сказал – забыть? А вот я считаю, что эта тайна не затерялась в веках и что известна она именно Илларни!

Орешек покрутил головой, стараясь не улыбнуться: ведь с ним говорил король!

– Вряд ли, государь. Не думаю, чтобы человек, владеющий таким секретом… знанием, которое может подарить ему весь мир… сидел бы в плохо протопленной старой башне, составлял за гроши гороскопы, питался пресными лепешками и…

Тут Орешек вдруг замолчал, потому что ясно и твердо понял: да, именно так бы и поступил его хозяин. Питался бы лепешками и кашей из репы, глядел по ночам на звезды, читал мудрые книги и не стремился умножать страдания человеческие – их и так в этом мире хватает.

– В молодости Илларни искал приключений, – задумчиво сказал король. – Лез в государственные дела. Мой дед изгнал его, а отец простил и позволил жить в Тайверане. Старик даже учил Нурайну математике и истории, правда, недолго… А я…

Король помолчал, а потом сказал сестре властно, почти грубо.

– Прекрати играть с водой и расскажи Соколу все – так, как рассказала мне. И не криви губы! – строго добавил он, увидев недовольное лицо обернувшейся к нему женщины.

– Но, государь… я…

– Рассказывай! – жестко приказал Джангилар.

– Это началось девять-десять лет назад… – неохотно начала Нурайна.

Вдруг в глазах ее сверкнуло гневное презрение, голова гордо поднялась, на лице появилось выражение, явно означающее: «Ох, было бы кого стесняться!»

– Я была моложе, – продолжила она твердо, – и любила чужеземца, служившего в королевской гвардии. Это был великий воин, незаурядная личность. Я была уверена, что и он любит меня… пожалуй, так и было… но в один проклятый день у меня появились подозрения, что он вынашивает черные планы против короля Бранлара и стоит во главе группы заговорщиков. Если бы речь шла о ком угодно другом, я не задумываясь сообщила бы обо всем королю или его Правой Руке. Но я любила, я боялась ошибки, которая может погубить дорогого мне человека, поэтому решила сначала убедиться во всем сама. Мне стало известно, что заговорщики соберутся в заброшенной шахте неподалеку от Тайверана, и я отправилась туда. Конечно, это было самонадеянным поступком, но я прекрасно владела оружием и была уверена, что сумею постоять за себя в любой передряге. Оказалось – не в любой! Стараниями Хозяйки Зла в шахте произошел обвал, и я оказалась заваленной в одном из боковых ходов… как они там называются…

Орешка передернуло. Он с новым интересом и уважением взглянул на королевскую сестру.

– Когда меня спасли, я была слаба и почти ничего не помнила. Мне рассказали, что спасательные работы велись слишком медленно, я непременно погибла бы, но внезапно странная и страшная сила разорвала гору пополам, освободив меня. Было объявлено, что это сделали маги из Клана Дракона, но в разговорах отца с приближенными я уловила тревожные слова: «Душа Пламени».

Она мрачно замолчала. Джангилар серьезно кивнул.

– Я помню, как при дворе шептались о древних чарах Шадридага, что вновь проснулись…

– Понятно, я не могла улежать в постели, – вздохнула Нурайна. – Я еще с трудом стояла на ногах, но все же отправилась к своему возлюбленному – и застала его, когда он собирался скрыться из дворца. Между нами произошел тяжелый разговор, который я не намерена пересказывать… скажу лишь то, что имеет сейчас значение. Я назвала его изменником, а он предложил мне кликнуть стражу… и заявил, что меня, вероятно, порадует казнь человека, который меня спас. Я крикнула, что он лжет, потому что мой неведомый спаситель владел тайной Души Пламени. В ответ он засмеялся – и ничего страшнее этого смеха я в своей жизни не помню. В тот миг я поверила, что именно он ужасными чарами спас меня, поверила так же твердо, как в то, что на смену дню приходит ночь. Перестав смеяться, он сказал, что я могу не беспокоиться об этой истории, потому что его уже разыскивают. Бежать, скорее всего, не удастся, а попасть живым в руки стражи он не собирается. Вряд ли он встретит следующее утро, так что я могу быть совершенно спокойна… Тут со мной случился…

Женщина резко оборвала фразу, хмуро взглянула на увлеченного рассказом Орешка и повелительно сказала:

– Мне не хотелось посвящать посторонних в семейные секреты, но раз мой брат настаивает… Я обладаю даром Второго Зрения, но не желаю, чтобы все кругом болтали об этом!

Орешек почтительно склонил голову. Еще раз властно, почти угрожающе пронзив его взором, сестра короля продолжала:

– В тот миг на меня снизошло озарение. Я узнала день его смерти – и назвала вслух… когда во мне пробуждается Второе Зрение, я теряю власть над собой и говорю даже то, что лучше бы скрыть. Он поверил мне, сразу поверил, он никогда не сомневался в моих магических способностях. Жестоко потрясенный, в гневе и горе хотел он уйти, но я удержала его и потребовала, чтобы он рассказал о Душе Пламени – ведь я всю жизнь буду казнить себя за то, что выпустила из дворца человека, владеющего такой тайной! Он усмехнулся и сказал: «А каково будет жить мне? Я ведь по твоей милости начинаю считать годы и дни обратным счетом! Уж ты попереживай – может, тогда не сразу меня забудешь…»

Нурайна поймала сочувственный взгляд Орешка и надменно вскинула голову.

– Девять лет я не слышала о нем. Но оказалось, что, уходя из столицы, он оставил для меня письмо. И велел верному слуге передать мне это письмо в двести девяностом году, в десятый день Звездопадного месяца… в день своей гибели…

Волнение перехватило горло женщине, она замолчала, не желая выказать слабость.

А Орешек при словах «десятый день Звездопадного месяца» чуть не вскрикнул.

Речной берег, заросли, Аунк с двумя стрелами в животе… его предсмертный бред, а потом четкое, ясное: «Черная птица!»

Вей-о-о! Нур-райна!

– Он умер с твоим именем на устах, госпожа, – без тени сомнения сказал Орешек.

Нурайна Черная Птица взметнулась, как порыв урагана. Орешку показалось, что она сейчас его ударит.

– Что ты знаешь об этом?! Что ты смеешь об этом знать?!

– Если это тот человек, – продолжил Орешек так же уверенно, следуя вспыхнувшей догадке, – что на прощание подарил тебе меч юнтагимирской работы…

Нурайна коротко, гортанно вскрикнула – и поникла, как угасшее пламя.

– В самом деле, – протянул король, переводя взгляд с сестры на Сокола. – У нее есть изумительный меч, имя ему – Альджильен… Повторяю вопрос, который задала моя сестра: что ты можешь обо всем этом знать?

– Очень немногое. О мече знаю больше, чем о человеке… хотя он был моим учителем карраджу.

– Этот… Аунк из шайки? – ахнул король. – Значит, Юнтайо докатился до разбоя? А ведь я его помню. Великий фехтовальщик, лучший клинок Грайана. Он и Нурайна…

Женщина уже пришла в себя и сказала спокойно, чуть надменно:

– Да, мы увлекались карраджу, старались узнать старые, забытые ныне приемы, пытались восстановить это древнее боевое искусство в первозданной чистоте… а вместо этого, кажется, создали собственный стиль… Так он был твоим учителем? Тебе повезло!

Орешек вежливо поклонился, но мысли его были заняты сорвавшимся с королевских уст словом «Юнтайо». Неужели это было настоящим именем учителя? Ой, вряд ли! Какой отец даст сыну имя, означающее «самое большое несчастье»?..

– Но это не относится к делу, – холодно бросила Нурайна. – Вернемся к письму. Кроме слов прощания, которые касаются лишь меня, там были строки: «А если старая тайна еще тревожит тебя, можешь о ней забыть. Только два человека знали этот секрет: я и мудрый Илларни. Теперь оба мертвы. Твоим опасениям конец».

– Как – «оба мертвы»? Почему? – встревожился Орешек.

– За день до того, как было написано это письмо, во дворец пришло ложное известие о смерти старого астролога. Он перед этим болел, лежал в жару…

– Помню, – тихо сказал Орешек. – Только не знал я, что кто-то интересовался тогда его жизнью и смертью. Я его в одиночку выхаживал, еле-еле денег на лекаря набралось…

– Мы с Юнтайо хорошо относились к старику… – впервые в голосе Нурайны прозвучали человеческие, виноватые нотки, – и, конечно, позаботились бы о нем. Но я сама была больна после той ужасной истории, а Юнтайо пришлось бежать…

– То дела прошлые, – вмешался Джангилар. – Сейчас перед нами стоит важная задача. И имя этой задаче – Илларни из Рода Ульфер!

Орешек выжидающе молчал, хотя душа его жалобно скулила от желания узнать хоть что-нибудь о пропавшем хозяине.

– Илларни, – вздохнул король. – Моя боль, моя вина… Но что я мог сделать? Передо мной стоял выбор: или война, или подлый поступок по отношению к хорошему человеку…

– Ты поступил правильно, – с глубоким убеждением произнесла Нурайна.

– Лет пять назад, – задумчиво продолжил король, не обращая внимания на слова сестры, – в Тайверан прибыло наррабанское посольство. В воздухе сильно пахло войной, а мы к ней не были готовы – по уши увязли на Проклятых островах. Я с почетом принял посольство, готов был на любые разумные уступки. Знающие люди шепнули мне, что все вопросы решает не посол – тот прислан для солидности, двоюродный брат Светоча. Настоящей душой посольства был молчаливый такой, остроглазый человек. Звали его Таграх-дэр, был он весьма знатного происхождения… кстати, тебе приходилось встречать незнатного наррабанца?

– Нет, государь, – усмехнулся Орешек. – У каждого бродяги родословная куда-то там уходит корнями. Иной матрос одет – заплата на заплате, а чуть его затронь – хватается за нож и кричит о благородных предках…

– Вот-вот… Дал я этому Таграх-дэру тайную аудиенцию, обсудил с ним будущий договор между двумя державами. К моему удивлению, наррабанец оказался весьма уступчивым. Он пошел мне навстречу в вопросе о торговых пошлинах! И даже пообещал замять историю с двумя пиратскими рейдами, в которых были уличены Морские Кланы! Но намекнул, что такие выгодные для Грайана условия потребуют от него немалых хлопот. Я напрямик спросил, чего он хочет для себя лично. Интересное у него оказалось желание: чтобы я отпустил с ним в Наррабан великого звездочета Илларни. Так он и выразился: «отпустил»…

– Но, государь, – нахмурился Орешек, – ведь наррабанцы не верят в астрологию!

– Кто тебе это сказал? Илларни?

– Нет, один наемник… ничтожная личность, не заслуживающая королевского внимания. Он уверял, что в Наррабане нет звездочетов.

– В том-то и дело. Наррабанцы – странный народ. Они дают богам имена, ставят в храмах их изваяния. В каждом городе – свое божество, но царит над ними Гарх-то-Горх, Единый-и-Объединяющий. Считается, что он создал всех богов, а те уж начали творить моря и сушу. Звездное небо – это, по верованиям наррабанцев, громадный лист, на котором Единый каждую ночь пишет подвластным ему богам приказы на следующий день. Наутро он все стирает, а вечером пишет заново, и есть в этих записях все – от извержений вулканов до судеб человеческих. Записи эти – не для разумения смертных. Люди могут научиться их читать, но это… ну… как если бы грамотный слуга начал рыться в бумагах хозяина. Звездочетов в Наррабане казнят.

– И мой хозяин там уже пять лет? – спросил Орешек тихим, но каким-то нехорошим голосом.

– А что я мог сделать? – вскипел король. – Поставить страну под угрозу войны? Таграх-дэр поклялся, что будет заботиться о безопасности мудрого Илларни. Он тоже рискует, ведь за укрывательство звездочета ему не букет фиалок поднесут. Но он пошел на риск, потому что хочет все время иметь точные, подробные гороскопы – свой, своих врагов, своих друзей, Светоча… Однако хватит с него, попользовался – и будет! Если старому ученому и впрямь ведома тайна Души Пламени, его надо немедленно вернуть в Грайан. Сестра рвется ехать за Илларни сама. Одну я ее не пущу, а отряд для охраны дать не могу – поездка тайная…

Король поднялся со скамьи и медленно прошелся по дворику.

– Ралидж Разящий Взор из Клана Сокола, Ветвь Левого Крыла! Я оставлю тебя Хранителем крепости Найлигрим. Ты, кажется, неплохо там управлялся…

Сокол с благодарностью преклонил колено.

– Разумеется, ты не можешь вернуться в крепость, пока не примешь на себя Обет Покорности и не исполнишь мой приказ. А приказ такой: отправиться в Наррабан за Илларни. Причем завтра же! Лето кончается. Пока доберешься до Аршмира, подкатят шторма… Так что к морю придется скакать, загоняя коней!

Кровь бросилась Орешку в лицо.

– Государь, я плохо езжу верхом…

– С чего бы это, а? – ухмыльнулся король. – Ладно, позаботься об экипаже… Деньги на дорогу есть?

Орешек кивнул, вспомнив сундук, куда вместе с прочими подарками падали и кошельки – бархатные, с приятно округленными боками.

Нурайна сделала последнюю попытку:

– Государь, отпусти меня одну! Я бы тенью проскользнула…

– Еще слово, – выразительно пообещал Джангилар, – и останешься дома!

Женщина повернулась и молча покинула дворик. Сухо, зло стукнула калитка.

– Не обижайся на нее, – вздохнул король. – Ну, не может она хорошо к тебе относиться! Ралидж… тот, прежний… Когда он был еще мальчишкой, Нурайна обучала его фехтованию. И хотя по возрасту он годится ей разве что в младшие братья, она испытывает к нему материнские чувства. А какой шум только что подняла, узнав, что я позволил изгнать его из Клана!.. Ох, не хочу об этом и говорить…

Тут на лице Джангилара расцвела мечтательная улыбка:

– У нас нет времени, я понимаю. Ты должен вернуться на пир, а потом отдохнуть перед дорогой. Но все-таки – расскажи, как ты летал верхом на драконе!

### 46

Нет, Орешек не осмелился бы перед отъездом увидеть Арлину! Ни за что не осмелился бы! Так бы и уехал, надеясь, что разлука поможет им обоим успокоиться, привыкнуть к новому положению вещей…

К счастью, Каррао помешал ему сделать такую глупость. Когда Орешек вернулся на пир, к изрядно охмелевшим гостям, Волчий Вожак, похохатывая, рассказал ему о наивной попытке Арлины подкупить тюремщика. Это глубоко растрогало Орешка и придало ему отваги.

Утром, когда слуги Даугура укладывали в экипаж вещи молодого Сокола, жених и невеста улучили время, чтобы встретиться наедине.

Оба были натянуты, как тетива; оба представления не имели, как им держаться и о чем говорить. Свидание могло бы стать сухим и холодным, а потом, в разлуке, оба страдали бы из-за этого.

Но Арлина, не выдержав, расплакалась. Орешку пришлось ее успокаивать, гладя по голове и бормоча что-то сбивчиво-ласковое. Не грозная Дочь Клана – всхлипывающая девчонка притихла у него на груди, и Орешку стало легче, словно он опустил обожженную руку в холодную воду.

Когда Арлина утерла глаза, все между ними было по-прежнему… или почти по-прежнему… Зазвучавшее воркование никак нельзя было назвать разумной беседой двух взрослых людей. Впоследствии ни он, ни она не сумели вспомнить ни одной связной фразы, которую подарило бы им драгоценное свидание.

Впрочем, одно исключение было. Арлина пожелала узнать, куда уезжает ее жених. Тот отказался отвечать, сославшись на королевский запрет. Тут девушка вновь разрыдалась. Орешек за свою бурную, но не очень долгую жизнь не успел обзавестись одним полезным умением – отказывать плачущей женщине. Зареванная зеленоглазая победительница получила в добычу слово «Наррабан». Одно-единственное слово, но ей хватило… Девушка начала упрашивать жениха беречь себя в пути, хотя бы ради нее… и разговор опять превратился в мерцающее облачко ласкового шепота.

Напоследок Волчица сказала, что не хочет одна возвращаться в крепость. Ей бы съездить в родной замок, навестить дядю и тетю… А когда жених признал, что это хорошая мысль, Арлина попросила в дорогу для охраны двоих воинов… нет-нет, спасибо, десяток – это много, а вот двое – это в самый раз, хорошо бы Айфера и Араншу, она их знает, она им доверяет…

Разумеется, дарнигару было тотчас отдано распоряжение.

Харнат и Аджунес как раз собирались обратно в Найлигрим, где им предстояло распоряжаться до возвращения Хранителя. Но проводить своего господина в дальнюю дорогу они успели – смущенные, растерянные, не знающие, что и как сказать ему после всего, что случилось.

Провожала жениха и Арлина, спокойно и сдержанно пожелала ему удачи.

Из приличия пришел приемный отец. Сказал, как принято: «Возвращайся с победой!» В злющих глазах ясно читалось: «Возвращайся куда хочешь, только не сюда!»

А вот Даугур проводить его не смог – расхворался от переживаний. И Орешек искренне об этом жалел.

Впрочем, расставание принесло молодому Соколу и несколько мгновений чистой, яркой радости. Откуда-то из-за спин вывернулась Аранша, с поклоном протянула меч в ножнах, сказала четко: «Приказ моего господина исполнен!» – и тут же исчезла, Орешек не успел ни поблагодарить, ни вознаградить ее. Ножны были чужие, незнакомые, но Орешек даже не стал вытаскивать клинок. Он и так знал, что это за меч, – и счастливо улыбнулся, садясь в экипаж…

Нурайны в момент отъезда с ним не было. Она ускакала вперед, пообещав присоединиться к нему по дороге – чтобы никто не судачил о цели их совместного путешествия.

* * *

– Нет и еще раз нет! Да чтоб я сдохла от удавки и на костер легла… чтоб мне меч на прялку променять, чтоб мне жалованье ввек не выплачивали! И не проси, госпожа, я в такой дурацкой затее тебе не помощница!

– Послушай Араншу, светлая госпожа, она дело говорит! – поддержал рассвирепевшую наемницу Айфер. – Что там хорошего, в этом Наррабане? Вонь, жара, песок, верблюды плешивые… пресные лепешки… а главное, куда ни плюнь, наррабанцы! И откуда их там столько взялось?

Арлина – в мужской одежде, с небольшим дорожным мешком в руках – обвела наемников приветливым ясным взглядом.

– Так вы отказываетесь мне помочь? Очень жаль! Тогда я отправляюсь в путь одна.

– И одна не поедешь! – пригрозила Аранша. – Хочешь в крепость – пожалуйста! Хочешь к дяде-тете – проводим! А вздумаешь дурить и в чужие земли рваться – свяжем! Мы за тебя перед Хранителем в ответе.

– Точно! – солидно подтвердил Айфер. – Хранитель велел – в замок к дяде!

– А он не мог тебе приказывать! – ехидно указала Волчица. – Он Обет Покорности на себя еще не принял, а значит, Хранителем быть не может!

– Мне дарнигар велел! – отмел эти несерьезные аргументы Айфер. – Так что Аранша верно говорит: повяжем мы тебя! Веревками! Целее будешь!

– Осмелитесь прикоснуться к Волчице? – с расстановкой спросила Арлина.

После напряженной паузы Аранша негромко ответила:

– Наверно, осмелюсь…

И вдруг закричала в полный голос:

– Да с какой стати порядочную барышню в тот поганый Наррабан потянуло? Что ты там забыла? На верблюдах не ездила? Этих, как их, крокодилов не ловила?

Арлина метнулась к наемнице, стиснула ее крепкие загорелые руки.

– Аранша! – заговорила она горячо и убедительно. – Ну, пойми же, мне обязательно надо быть там! Ты разве не знаешь, что сказители поют про этот Наррабан? Там бродят хищные кошки крупнее лошади… там драконы летают гуще, чем в Подгорном Мире… это правда, я сама слышала! Там путников сухой ветер с головой заносит песком, а потом их кости белеют на тропе… там на дорогах хозяйничают банды свирепых убийц… там на каждом шагу встречаются попавшие в беду красавицы, которых надо спасать от злодеев и чудовищ. Ну, подумай сама: как я могу отпустить его туда одного? Кто же ему поможет, как не мы с тобой?

На лице Аранши появилась улыбка – сначала неуверенная, недоверчивая, а затем широкая, белозубая, радостная.

– Вот оно в чем дело! Да что ж ты сразу… Ну, будь по-твоему, Волчица! Никого к господину не подпустим: ни дракона, ни убийцу, ни несчастную красавицу!

– Эй-эй! – встревожился Айфер. – Ты что, мозги в болото обронила? Я сам никуда не поеду и вас обеих не пущу!

– Айфер у нас – птица гордая: пока не пнешь – не полетит! – доверительно объяснила госпоже Аранша. Затем обернулась к наемнику и свирепо рявкнула: – Ну ты, битый вояка! Это ты так со своим десятником разговариваешь? С меня, между прочим, бляху еще никто не снимал! Я твой командир – понял, ты, хряк с мечом?!

– Но дарнигар велел… – растерялся наемник.

– Я тебе и дарнигар, и Хранитель, и папа с мамой! Погоди, вернемся в крепость, порадуешься ты у меня! В твоем договоре что сказано? Что тебя можно занимать на хозяйственных работах… по усмотрению десятника. Вот я тебя и займу! Будешь вместе с рабами свинарник чистить – день за днем, пока сам не захрюкаешь!

– Ну что ты расшумелась? – примирительно развел руками Айфер. – Как говорится, нам, наемникам, все одно: что наступать – бежать, что отступать – бежать… В Наррабан так в Наррабан!

### 47

Все-таки не стоило так углубляться в лес, надо было держаться дороги. Конечно, не хотелось попадаться на глаза путникам… но эти проклятые заросли крапивы! Этот зеленый огонь, охвативший тело злее погребального костра!..

Солдаты, сожри их Клыкастая Жаба, на прощание стянули у него с ног сапоги, содрали всю одежду, кроме набедренной повязки. «Ему уже ничего не понадобится! – весело объявил негодяй десятник. – Он же мертв!..»

Человек потряс головой и страшно оскалился.

Мертв? Он? Да он никогда не был таким живым, как сейчас!

Мертв он был раньше – когда безуспешно пытался спорить с пустотой, разрастающейся в душе. А сейчас пустоты нет! Душа до краев заполнена багровой лавой ненависти. Человек дышал ровно, размеренно, сдерживая себя, боясь, что часть этой драгоценной ненависти расплещется бранью и проклятиями, бесполезно растревожит вечерний лесной воздух и растворится в сумрачной синеве. Нет, ему нужна каждая капля! Теперь у него есть цель – грозная, мучительно зовущая к себе. Мщение! Расправа с проклятым самозванцем!

Странно, почему даже старая сволочь Даугур не вызывал в нем такой бешеной злобы? Конечно, неплохо бы убить и его тоже… как и зрителей на площади, всех, одного за другим, как и Соколов, отрекшихся от него на полночной церемонии…

Вспомнились заведенные назад руки, привязанные к столбу; кольцо костров во мраке; тени, одна за другой входящие в это кольцо; голоса, мужские и женские, поочередно произносящие одну и ту же фразу:

– Я не знаю этого человека…

– Я не знаю этого человека…

– Я не знаю этого человека…

Ни стыда, ни горя не испытывал сейчас безымянный отщепенец. Только ненависть. Самозванец не должен жить! Если чужое имя не задушило его, застряв в глотке… если чужая одежда не вспыхнула у него на плечах…

Человек вытянул перед собой руки, исцарапанные колючим шиповником и обожженные крапивой, и взглянул на них так, словно видел впервые. С уважением взглянул, с почтением. Ведь этим рукам суждено расправиться с самозванцем!..

И тут человек опомнился. Он в лесу! И уже темнеет! Скорее назад, на дорогу, пока не вышло на охоту лесное зверье! Выбраться к любой деревне, к людям… Когда-то – в невообразимо далеком прошлом – он уже был один в ночном лесу. Но в тот раз он дрожал за свою жизнь, а сейчас – за свою месть.

А лес, почувствовав слабость человека, навалился на него со всех сторон, не пускал к дороге, преграждал путь насмешливыми объятиями еловых лап, бросался под ноги корягами и поваленными стволами, пугал криками просыпающихся сов, вставал высокими, по грудь, зарослями папоротника и все сгущал тьму, поднимал ее от корней все выше и выше…

Наконец лес то ли смилостивился над измученным человеком, то ли устал от злобной потехи, то ли просто недоглядел… Деревья раздвинулись, и над головой вместо сомкнутых ветвей густо-синим бархатом легло небо с первыми звездами и бледным серпиком месяца.

Дорога? Нет, просека, люди валили здесь лес… Давно ли? Может быть, неподалеку лагерь лесорубов?

Но на отчаянные вопли откликнулись лишь скрипы и шорохи из-за почерневшей уже стены деревьев. Ладно, все равно никуда ночью не выберешься. Придется ночевать здесь.

Но, конечно, нужен костер!

С упорством отчаяния человек начал собирать валежник, обламывать сухие нижние ветви у елей на опушке. Он никогда еще не разводил костер, не имел понятия, как это делается, – просто валил в кучу все, что могло сгодиться, пока не вырос огромный ворох.

А тьма все подкрадывалась к лихорадочно суетящемуся двуногому муравью – и наконец затопила просеку, поднялась до вершин черных деревьев.

Ох, вот она, грозная ночь! Скорее, скорее разжечь огонь, пока сюда не наползла какая-нибудь нечисть…

И тут просеку огласил странный звук – не то хохот, не то кашель. Полубезумный бродяга наконец понял простую и очевидную вещь: ему нечем зажечь огонь!

Все еще хохоча страшным смехом, раздирающим грудь, безымянный человек рухнул у груды хвороста.

Ну и пусть! Пусть его сожрут волки, пусть прикончит нежить, – он не хочет отсюда уходить! У него будет свой костер, вот вам всем! И на этом костре он будет жечь заживо своего врага! Скорее всего до утра не дожить, так хоть помечтать напоследок…

Усевшись поудобнее, бродяга сосредоточенно вгляделся в черневшую во тьме кучу веток и сучьев. Он старался представить, что на него глядят ненавистные карие глаза, но не насмешливые и дерзкие, как во время поединка у реки, а перепуганные, молящие… Да, да, вот он, самозванец, скрученный по рукам и ногам, с завязанным ртом… нет, рот завязывать не надо, пусть будут слышны рыдания, стоны, безнадежные просьбы о пощаде… Покричи, раб, покричи, это еще не смерть, это пока лишь ужас, а потом начнется боль. А когда ты как следует обгоришь, я рук не пожалею, из огня тебя вытащу и здесь же, у костра, оставлю ме-е-едленно подыхать. И пусть твой труп расклюют лесные птицы, не будет тебе честного погребения… Ага, визжишь? Скулишь? Все слова от ужаса перезабыл? Ну, скули не скули, а по черным ветвям уже ползут снизу вверх желтые язычки, сливаются вместе, встают жаркой стеной…

Сухой нестерпимый жар заставил отшатнуться. Куча валежника разом занялась высоким яростным пламенем, гудящим, потрескивающим, извивающимся, льнущим к толстым сучьям.

С криком человек вскочил на ноги и безумным взором уставился в огонь. Протянул вперед дрожащую руку, но не посмел коснуться своей ожившей мечты. Затем гневно, словно подозревая подлый и жестокий обман, поднял выпавшую из костра ветку, которую еще не тронул огонь, властно, яростно сосредоточил на ней взгляд.

Кончик ветки почернел, затем побагровел, крошечный огонек прижался к коре…

Немыслимое счастье полыхнуло в глазах безымянного человека. Такого накала чувств он не испытывал, когда был Сыном Клана.

– Они изгнали меня, да? – спросил он у пляшущего пламени. – У них это не получилось! Собаку можно изгнать из стаи псов… но ее не изгонишь совсем из собак… в кошки… Моя кровь осталась при мне… мое наследство, которого не отнять никакому Даугуру…

Верхушка неуклюже сложенного костра провалилась внутрь, но огонь выжил, не погас.

Бродяга поднял к звездам залитое слезами лицо.

– Раш! – страстно закричал он. – Отныне я – Раш Костер! Отребье может само выбирать себе клички! И я, Раш Костер, теперь точно знаю, какой смертью умрет мой враг!