# Меч, рассекающий листья

Дмитрий Глебович Ефремов

Из-за долгов перед вором в законе, двое молодых людей замышляют украсть из музея старинный самурайский меч, который попадает в поле зрения не только местных бандитов, но и японцев, работающих в посольстве. Непредсказуемую развязку вносит красивая молодая женщина – сотрудница музея.

Меч, рассекающий листья.


Кавадзи был один и размышлял о прошедшем визите русских. Перед глазами чередой проплывали картины минувшего события. Заново переживая их, он то и дело тяжело вздыхал. Эти картины говорили ему, что старому времени приходил конец. Это понимал не только он, специально уполномоченный решить это непростое дело. Это понимали и в Эдо, и в других городах Японии. Даже крестьяне и простые рыбаки понимали, что грядут изменения. Осознать мысль, что многовековое затворничество уйдёт в прошлое, было страшно, но вместе с волнением и страхом душа Кавадзи испытывала некое особое вдохновение, поскольку именно он, Кавадзи-сойе-мон-но-дзио-сама, был главной исполняющей и руководящей фигурой всего спектакля. Конечно же, это был спектакль, и русские, далеко не слепые и не глупые люди, видели и терпели всю вынужденность и обязательность прошедших мероприятий. Им надо было отдать должное за упрямство, а порой, неуступчивость в стремлении к намеченной цели. Но как изобретательны порой и терпеливы были эти русские! И неизвестно, кто кого водил за нос все эти три долгих месяца, пока красавцы фрегаты гостей стояли на рейде, приводя в ужас местных рыбаков. И всё это время японцы терпеливо ждали и надеялись на то, что русские уберутся туда, откуда пришли, и в то же время боялись, что это произойдёт. Но русские не только не ушли. Они расположили к себе всех, с кем вступали в контакт: баниосов, губернаторов, переводчиков, которые, разве что только не ночевали на фрегатах. Что уж говорить о простых рыбаках.

Это была уже вторая миссия русских к берегам Японии. Кавадзи не мог понять, как Россия, далёкая, как американский континент, в одночасье сделалась соседом Японии, обжила Курильские острова и наладила отношение со всеми, кто жил на этих островах. И теперь на правах полноправного соседа стучалась в гости со своими подарками и запросами. Япония долго закрывала на это глаза, наивно полагая, что это ненадолго. Но всё оказалось совсем не так, а посему отказывать соседу в тех соглашениях, которые русские желали заключить, было просто нелепо. «Но что последует дальше за всем этим? Как в народной поговорке: налей соседскому коту молока, он будет приходить каждый день». Американцы, англичане, голландцы… Их корабли годами стояли у берегов Японии и словно ждали удобного момента, чтобы войти в бухты и сойти на берег. А это означало конец всему: независимости, порядку, чистоте нравов. Слава богу, нравы японцев пока были чисты, и везде царили порядок и мир.

Русские не ушли, как в первый раз, они были готовы ко всему, и теперь, когда они добились своего и вынудили японское правительство подписать мирное соглашение, стало понятно, что незаметно всё станет изменяться. Хотя рано или поздно это всё равно произошло бы. Кавадзи с высоты своего социального положения это прекрасно понимал и лишь вздыхал от облегчения, а вместе с тем и осознания, что он всего лишь послушная фигура в сложной игре, исполнитель чужой воли, и, если что, то с него, как с простой пешки, спросят по всей строгости. Но он также знал, что большинство влиятельных удельных князей уже не видели не только причины, но и возможности оставлять всё по старому и отказывать русским, а те, кто не желал этого, несильно на этом настаивали. Быть может, все осознавали, что другого раза не будет, и если не русские, то другие придут уже не с предложением о мире, а требованием что-нибудь отдать или навязать, например, торговлю. Все, словно акулы возле большой незащищённой пойманной рыбы, были где-то рядом и ждали случая, чтобы вывалить из своих трюмов свой залежалый и ненужный у себя на родине товар, и тогда не надо уже никакой войны и цунами. Рухнет всё: и внутренний рынок, и политическое равновесие, и покорность народа.

За размышлениями Кавадзи не услышал, как постучали. Прибежал один из гокейносов, по имени Ёде, как всегда беззвучный, как змея. Войдя, он резко поклонился и доложил, что русские уже на своих кораблях, и там продолжают праздновать событие. У них к тому же был новый год, а за ними ещё больший их праздник – рождество. Об этих праздниках Кавадзи был наслышан, понимая, что степень значимости прошедшего события для гостей удесятерялась. По-видимому, русские ликовали. Но ликовали не только они. Народ тоже был в восторге от гостей. От их гигантов – матросов, от ярких мундиров, салюта и грома пушек. «Всё это теперь, как легенда, годами будет передаваться, пусть даже шёпотом, но надолго». Пушки потрясли не только прибрежных чаек и простых крестьян, они потрясли всех. Это было самое ужасное, что довелось пережить Кавадзи за последнее время.

– Позови мне, пожалуйста, Кичибе. Кажется, русские к нему расположены больше чем к другим, – в раздумьях произнёс Кавадзи.

Ёда безмолвно поклонился и так же бесшумно исчез за створкой входа.

«Что Кичибе? Простая пешка. Маленький человек, но и он осознаёт значимость произошедшего события. Как бы он проголосовал, будь у него высокое положение? Как ни кланяйся, а глаза не спрячешь. Они выдают всё. А Кичибе был в восторге, да, как и все баниосы, будь они неладны. Столько месяцев общения с русскими. Этот Кичибе, кажется, готов плясать перед русскими за угощения, утратив всякие приличия. Даже стал понимать их язык. То же и остальные. Один Эйноске не подкупен и предан. Это старая гвардия».

Кичибе появился почти сразу, словно всё это время стоял за стенкой. Но его тяжёлое дыхание говорило о другом. Видно было, что он волновался и, как мог, сдерживал это волнение.

– Чем ты так напуган, Кичибе?

Кичибе ещё раз низко поклонился, но продолжал молчать.

– Расскажи ещё раз, как ведут себя русские у себя на фрегатах. Ведь ты был и на Диане? Видели лицо адмирала? Доволен он началом переговоров?

– Они всё время смеются, – смущённо заговорил чиновник.

– Как дети?

– Не смею признаться…

– Не бойся, Кичибе. Ты многое сделал для общего дела, поэтому можешь говорить смело о том, что видел.

Кавадзи умышленно перешёл на простую форму общения, ему хотелось узнать правду, а для этого он должен был расположить к себе мелкого чиновника, каким был Кичибе.

– Дети мы в их глазах. Мне кажется, что они даже жалеют нас, – почти шёпотом произнёс Кичибе.

– И поэтому они смеются? – изумился Кавадзи.

– Это смех снисхождения.

– И за что же нас, японцев, жалеть по-твоему? – стараясь не проявлять раздражения, спросил Кавадзи. – Ну, говори, не бойся.

– Господин… Я всего лишь слуга, и должен исполнять приказы начальства.

Кавадзи понял, что провести Кичибе не так просто, но он продолжал игру.

– А я думаю, что именно мы были снисходительными к ним. Ты так не думаешь?

– Я всего лишь переводчик. Разве я вправе высказывать такие мысли?

– Но ты ведь имеешь их, не правда ли?

– Как и любой человек, господин.

– И когда ты заметил, что русские к нам снисходительны? Я, например, этого не заметил. И Ёде не увидел этого. А он тоже был у русских много раз. Может тебе понравились русские угощения? Поэтому ты такого мнения о русских. Ведь они дикари, разве не так?

Кичибе немного сжался, но лицо его по-прежнему светилось.

– Господин, русские угощали всех, не только меня. Никто не отказывался. Простите меня за мою дерзость, но это правда. Мы для них действительно, как дети. Я чувствую себя ребёнком рядом с русскими.

– А мне показалось, что они чересчур простоваты и доверчивы.

– Но только не адмирал.

– Да, согласен. Его не провести. А ты думал, что русский царь пошлёт дураков, вроде тебя для такого важного дела?

– Для такого дурака как я, и в Японии найдётся работа.

Кавадзи рассмеялся, но до него тут же дошло, что его подчинённый превзошёл все допустимые рамки дерзости. Он с удивлением посмотрел на подчинённого, пока тот в смущении не увёл глаза.

– Ладно. Не обижайтесь, Кичибе. Но в следующий раз думайте над своими шутками. Наверное, вы у русских научились. Мне больно смотреть, как гокейносы посходили с ума и потеряли все приличия с этими русскими. Когда они возвращаются с фрегатов, то их пошатывает, а их рукава набиты доверху едой, словно они не ели целую неделю. – Кавадзи вдруг осёкся, вспомнив, как и сам на приёме у русских завернул в бумагу какое-то лакомство. Ему хотелось угостить своих слуг, но всё равно выходило, что все они действительно выглядели, как дети.

… – А кого бы ты предпочёл в друзья, голландцев или русских? Ты ведь голландцев знаешь лучше других. Недаром ты выучил их язык.

– Дружба с любым человеком хороша. Но за целое государство я говорить не могу. Об этом может думать один микадо, господин. Но, если честно, мне по душе их песни.

Возникла пауза.

– Значит, русские тебе больше нравятся… Что же ты замолчал? Ведь не я каждый день сидел в русских кают-компаниях. И не я облазил все трюмы на фрегатах. Из тебя может получиться отличный шпион, хотя ты обычный переводчик.

– С русскими легко. Они щедрые, а их матросы по-настоящему добрые. Я видел одного матроса, который легко приподнял целую свинью, что привезли им для еды. Корзину с фруктами несли три человека, а он один поднял её легко и понёс. С такими лучше не ссориться, господин.

– Это не тебе решать. Ступай и никому не говори о том, что видел у русских, иначе твоё место займёт кто-то другой.

Кичибе низко поклонился, и весь бледный от волнения, исчез за ширмой. Кавадзи в который раз тяжело вздохнул. Он чувствовал, что его нервы начинают сдавать, и ему стоило больших усилий, чтобы не нагрубить. Кичибе был открытым человеком и большим жизнелюбом. Такие никогда не выслуживались и не получали значимых должностей. Но таким, как Кичибе, они были не нужны, потому что они были рады тому, что у них есть. Кавадзи не мог такого позволить себе. Он должен был думать далеко вперёд, ведь у него была семья и дом в столице. Он вспомнил Эдо. Любая его оплошность могла стоить жизни всем его близким, а потому он завидовал простым людям, их открытости и простоте. Кавадзи нельзя было ошибаться, и, если что, то он окажется крайним. Ни Бунгоно, нынешний губернатор Нагасаки, ни Мизно-Никогоно, приехавший на его место, они и пальцем не пошевелили без веления сверху. Хотя в этом-то и крылся залог порядка и послушания. Скоро фрегаты уйдут, и его работа закончится, но Кавадзи понимал, что с этого момента в делах с русским все будут посматривать в его сторону. С ним будут советоваться, а значит и спрашивать. И в этом ему было не обойтись без надёжного и опытного человека. Таким был Ёде, преданный и неподкупный, всегда молчаливый и внимательный. Ему в противовес подходил Кичибе, лёгкий на весёлую шутку, импульсивный, но с мгновенной реакцией и острым умом. Последняя его шутка в который раз это подтверждала. Именно поэтому Кавадзи делал всё, чтобы расположить к себе этих людей.

Четыре корабля стояли на рейде. О любом их движении молниеносно докладывали десятки наблюдателей. Для этого специально из столицы привезли подзорную трубу. Наблюдение за русским имело много полезных сторон. Их распорядок, взаимоотношения, управление такелажем – всё, что происходило на фрегатах, фиксировалось наблюдателями, а затем разбиралось на специальном совете. Они прошли половину мира, не зная страха и не обращая внимания на огромные затраты государственной казны. Их ничего не останавливало: ни штормы ни болезни. И всё лишь для одной цели – установления добрососедских отношений. Кавадзи вдруг увидел всю картину целиком. Увидел чью-то неумолимую волю и, как неизбежный финал минувшие события. Огромную Россию, ничтожную в сравнении с ней Японию и возникающие неизбежно отношения. Погружённый в свои мысли, он едва услышал стук. По этому стуку он догадался, что это Тутсуй. Старик выглядел уставшим, но глаза его светились, как и у Кичибе. Кавадзи поднялся и предложил гостю своё место.

– Вы уже поступаете как русские, – заметил старик. –У них, верно, при появлении старших принято вскакивать, как сторожевой пёс при виде хозяина.

Кавадзи рассмеялся, чувствуя смущение.

…– Я и над собой смеюсь, продолжил гость. – Никогда не испытывал к себе такого внимания, как сегодня, даже когда был у них на их огромном фрегате. Они даже позволили мне спуститься в трюм и осмотреть арсенал. Какая непозволительная щедрость и открытость. Вы не находите?

– Не волнуйтесь. До вас там уже побывал Кичибе, так что вы не первый. С его слов я знаю устройство фрегата не хуже вашего. Мы для них не представляем опасности, поэтому они так снисходительны.

– И вам, значит, так показалось. Я уже старик, и мне не стыдно признаваться в своих слабостях. У меня такое чувство, что мы с вами для них самые большие друзья. Теперь я знаю, как можно потопить русский фрегат. Надо поджечь фитиль в их арсенале. Хотя вы правы. Воин – нинзя из меня уже некудышний. Моё место на праздниках, подобных этому. Ходить и объяснять гостям как скушать то или иною лакомство. А то люди сильно смущаются при виде чего-то незнакомого.

– Да, за чужим столом всегда руки мешают, и пачкаются рукава.

– И всё роняют, – по детски рассмеялся старик. – Мне крайне неловко, но с годами я всё больше осознаю, что такая роль мне к лицу. Вполне понимаю ваше состояние, ведь вы хозяин всего события, и вчера не сомкнули глаз. Это хорошо, что вы ещё молоды. В моём возрасте это уже вредно для сердца. Но и я почти всю ночь не спал. Размышлял. А зашёл побеспокоить вас я вот по какому поводу… Вы наверное знаете… В Эдо у меня был разговор с микадо. Он, как и мы, озабочен приходом русских. Трудно поверить, но он, кажется, предвидел их приход. Хотя труднее представить, что он мог и не произойти.

– Но как, позвольте, он мог знать, если он не выходит за пределы своего дворца, – изумился Кавадзи.

– Не забывайте, что он потомок великой Аматерасу, и никто не воспретит ему говорить с небом.

– Вы правы, конечно. Что же он вам сказал?

Старик ненадолго закрыл глаза, вероятно вспоминая свою беседу с микадо:

– Он сказал, что разбрасываться такими соседями нам нельзя. Если это будет враг, то он сплотит нас, а если друг, то поможет в трудную минуту. Вы же понимаете, что русские без нас проживут, и мы тоже без них проживём. Но вы же видели в других портах другие корабли. Англичан, голанцев… От всего этого не отмахнёшься простым веером.

– Я видел пушки русских. Их мундиры… Каждый их матрос стоит десятерых наших. Они не похожи на назойливых мух.

Тутсуй одобрительно кивнул в ответ на последние слова Кавадзи.

– А так же их отношения меж собой. Их женщины, судя по картинкам, не мажут себе зубы смолой. И кажется, это не выглядит смешным. Скорее наоборот. Нарабайоси подарили несколько листков с яркими рисунками. Я лишь мельком взглянул на них и смутился. Но он доволен чрезмерно этими картинками, словно у него нет своих детей и жены. Если завтра его жена счистит смолу со своих зубов, то я не удивлюсь.

– Да, – вздохнул Кавадзи в который раз за вечер. – Наши нравы недолговечны.

– Вы, как всегда, правы, мой молодой коллега. Но дело не только в этом. Мы, японцы, думали, что, сидя в клетке, можно быть в безопасности, отгоняя от неё непрошенных гостей. Но это не выход, потому что нас перестали замечать в ней. Пока мы в ней сидели, все научились большему: ходить по океану, делать огнестрельное оружие или вот эти часы, что я вижу у вас на столике.

Кавадзи смутился при упоминании подарка русских, но старик махнул рукой:

– Не смущайтесь. Вы ещё молоды, и вам к лицу такой подарок. То, что я говорю, к сожалению, правда. Я думал, что только в Японии умеют делать настоящие сабли. И я опять ошибся. Их умеют делать и другие.

– Вероятно, у кузнеца Амакуни было много братьев, – вздыхая пошутил Кавадзи. От этой шутки они оба рассмеялись и, не сговариваясь, посмотрели на стенку, где находились клинки для церемоний.

…– Может, вы напрасно переживаете так сильно. Ведь мы сохраняли традиции, а это чего-то стоит, ведь они достались нам от богов.

– Верно. Но если традиции чего-то стоят, то трудности их только укрепят. Я видел, как русские уважительны, а мы всё время принимали их за дикарей. Разве нет? Не думаю, что дикари умеют так притворяться. Как они чтят свою богородицу! Наблюдатели докладывали, что на их кораблях регулярно проходит молебен, во время которого все преисполнены большого почтения. Мне кажется, что эта их святыня ни чем не отличается от нашей. Не сочтите мои слова как святотатство. Ведь не думаете же вы, что бог будет выбирать между нами и русскими или ещё кем-то. Для него мы все простые и смертные люди, и тогда почему у него должно быть непременно лицо, как у японца или русского. Бог просто бог, со всей его любовью к людям. Чем же, по-вашему, должны отличатся от нас русские? Тем, что на коленях друг перед другом не ползают? Думаю, что это не та традиция, за которую надо держаться обеими руками и тем более сидеть в клетке. Мы должны быть им благодарны за этот визит, и я видел, как они не скрывали своей радости от свершившегося. Вам есть что привезти в Эдо. Я не говорю о подарках.

– Спасибо, дорогой Тутсуй. Ваши слова сняли с меня большой груз.

– Не стоит того. Я всё думаю, чем мы можем достойно ответить на их щедрость? Мы ведь не бедные соседи, иначе они с нами не стали бы разговаривать. Конечно, шкатулки наших мастеров в большой цене у них в Европе, но такие же можно купить и в Китае. А русские, как известно, плавают где пожелает их душа. Вы слышали такие слова? Их сказал какой-то очень древний мудрец. И это правда. В противном случае мы бы о них ничего не знали. И не знали бы ничего о том, что у русских есть целая армия воинов, подобных нашим самураям.

– Вы говорите о казаках?

– Да. Если бы у нас были такие самураи, то не американцы ошивались бы у наших берегов, а наоборот. Но это я так. Пошутил.

– Вы правы. Русских ничем не удивишь. Гокейносы говорят, что нашими подарками заставлена вся их палуба. Им некуда складывать коробки, потому что их трюмы забиты своим товаром.

– Это нам урок за нашу медлительность и порядки. Откупаться перед гостями, вместо того чтобы принять их сразу.

– Но что мы могли сделать? Ведь русские грозились уйти совсем.

– Не ушли бы, дорогой Кавадзи. Не забывайте, что они прошли полземли специально для этого. Надо было…

Старик смолк ненадолго, а потом улыбнулся, да так искренно, что Кавадзи ощутил теплоту этой улыбки сердцем.

…– Всё, что необходимо, было сделано. Микадо прав. Нам такой сосед необходим. С кем поведёшься, от того и наберёшься. Между прочим, эту поговорку я услышал от русских. Мне её рассказал их секретарь Гончаров. Я поинтересовался о его фамилии, и он откровенно рассмеялся и сказал, что, вероятно, его предки обжигали горшки. Они такие же люди, как и мы, вот что я вам скажу. И общение с ними заставит нас шевелиться, а японцам по-другому не выжить. Кстати, вы обратили внимание на то, что они не забыли даже тех, кто возил для них воду на корабли. Даже тем досталось по цветному халату и какой-нибудь безделице.

– У русских бездонные трюмы, – заметил Кавадзи.

– Они не скупятся не потому.

Старик подошёл к невысокому столику, на котором стояли подаренные Кавадзи часы. Их корпус был сделан из зелёного камня, отчего поверхность казалась глубокой, как вода, покрывавшая водоросли. Он осторожно погладил их и вздохнул. – Какая удивительная работа, не правда ли?

Рядом стояли не менее красивые стеклянные вазы, изрезанные затейливыми узорами. Прикосновение к ним вызвало долгий и нежный звук, наполнивший всю комнату.

…– Эти вещи выполнены большими мастерами, и в России их, наверное, немало.

Кавадзи в знак согласия низко поклонился, словно признавая за собой вину за эти подарки. За то, что именно ему, а не Тутсую, они достались от русских. Но ему было приятно и радостно осознавать, что эти вещи будут радовать его взгляд и украшать его дом. В то же время он чувствовал неловкость, ведь он был всего лишь чиновником, выполнявшим чью-то волю. Там же, в сознании зародилась мысль, что, соглашаясь на что-то новое, ему придется неизбежно забыть что-то привычное, старое.

– Не переживайте, дорогой Кавадзи. Мне они тоже сделали царский подарок. И это за то, что я объяснял им, как нужно есть рисовые шарики. И я тоже, как и вы, не знаю, что с ним делать. Но испытываю не меньше радости, чем вы. Мы все большие дети, и русские от нас мало чем отличаются. Нам всем свойственна радость и восторг от всего нового.

Слова старика успокоили Кавадзи, словно бальзам.

…– Их визит – для всех нас испытание.

Взгляд старика остановился на той стене, где находились клинки.

…– Я слышал, что у вас очень редкий клинок. В молодости я тоже любил держать в руках оружие. Но мне больше нравилась алебарда. Сжимая её в руках, я всегда чувствовал прилив силы. Вы не против, если я вновь испытаю это чувство?

Кавадзи радостно кивнул.

…– Сразу видно настоящее оружие. Нынче ведь можно увидеть лишь Хосодати. Всех занимает пышность и украшения, как будто жизнь состоит из одних праздников и торжественных приёмов. А игрушки делать куда быстрее, да и цена в несколько раз меньше. Старые времена уходят безвозвратно. В последнее время всё труднее увидеть на улице работу настоящего мастера. В период покоя и тишины их всё меньше становится в Японии.

– Согласен с вами. Всех занимает блеск оружия, но не его надёжность и острота.

– Тутсуй долго не отрывал взгляда от клинка, изучая качество отделки ножн, словно пытался увидеть через них сам клинок. – Синто, время хороших копий, но мне эти мечи всё равно чем-то нравятся. Они радуют глаза. А время повелителей коленок уходит в прошлое, как мне кажется. А вы как думаете?

Старик улыбнулся, но в глазах его читалась тоска по старым временам.

– Вы это правильно заметили, особенно глядя на текущие события, – сказал Кавадзи.

– Но чей же это клинок? По всем признакам его сделали давно. Кто его мастер? Наверняка он известный. Попробую угадать хотя бы время.

Старик наполовину раскрыл клинок, ловя блеск лампы на изогнутой линии гладкой поверхности лезвия. – Почти прямая линия изгиба, а рукоятка, конечно же, имеет другую линию. Это решение очень выгодно в ближнем бою. Лезвие немного расширено, но тоньше обычного. Граница закалки едва различима. Такая закалка требует большого мастерства от кузнеца. Представляю его твёрдость. Неужели Камакура? И в таком прекрасном состоянии. Ни одной зазубрины. Видно, что этот клинок невероятно острый. А ножны, я полагаю, у него неродные.

– Вы, как всегда, правы. Ножны и рукоятку ему сделали специально. – Голос Кавадзи слегка дрогнул, отчего старик косо взглянул на собеседника и замер.

– Вы, наверное, пошутили? Ведь это противоречит установленным правилам. Я не помню такого случая, когда чужакам преподносили в подарок меч. Это шутка?

– Нисколько. Вы же понимаете, что такими вещами не шутят, к тому же я в таких делах ничего не решаю сам. У меня есть личное распоряжение сёгуна – подарить этот клинок самому адмиралу. Полагаю, что таким образом он вскоре окажется в руках у русского царя.

– И там ему не будет равных. Я правильно вас понял? А здесь он, конечно, не так заметен.

– Всё верно, мой дорогой Тутсуй.

– И всё же. Кто мастер этого бесподобного оружия?

– Это не секрет. Его ковал…

– Погодите. Попробую угадать без вашей помощи. Если это подарок царю, то его автором должен быть непременно Кавабэ Гихатиро. Я не знаю в Эдо более известного мастера, чем этот монах. Его клинки даже при жизни имели огромную цену.

– Муромаси, – коротко перебил Кавадзи.

Услышав это имя, старик закрыл глаза и какое-то время не шевелился, словно не знал, чем ответить. Лицо его, до того источавшее доброту и спокойствие, изменилось. Оно словно уменьшилось под тяжестью морщин. Он медленно вложил клинок в ножны и поставил его на место, казалось бы, с ещё большей осторожностью, словно тот мог причинить ему какой-то вред. Долгое время он молчал, и всё ещё смотрел на клинок.

– Я слышал, что его клинки приносят несчастье. Даже не могу допустить мысли, что его можно кому-то дарить. Не могу представить, что он окажется в руках русского царя, – взволнованно произнёс старик.

Кавадзи несколько удивила, и даже развеселила реакция старика на имя мастера. Он понимал, что у всех старых людей обязательно найдётся какой-нибудь предрассудок, и старик Тутсуй не был исключением. Ему стало неловко за ситуацию, и он постарался сгладить её. К тому же Кавадзи понимал, что все решения, которые он выполнял, были даны согласно его более высокому происхождению, тогда как старик, с его опытом и дипломатическими способностями, был лишь вторым лицом. Это его нисколько не оскорбляло, но для Кавадзи было серьёзным испытанием. Если бы решение о подарке поручили Тутсую, то, наверняка привезли совсем другой клинок. И теперь, когда изменить ничего было нельзя, Кавадзи по-настоящему растерялся. Суеверность старика нашла место в глубине души первого уполномоченного в переговорах с русскими и заставила задуматься.

– Мне кажется, что эти легенды о хищных клинках Муромаси во многом преувеличены, -непринуждённо начал Кавадзи. – Поверьте, они не более опасны, чем мечи братьев Конэхиро. Вы что-нибудь слышали об этих мастерах?

– А… Мечи палачей. Конечно, слышал, – несколько рассеянно ответил Тутсуй. – Не хватало только их подарить русскому царю! – Старик всё ещё находился под впечатлением услышанной новости, продолжая держать глаза закрытыми, словно стыдясь видеть этот свет. Потом он всё же открыл глаза. – Конечно, это легенды. Но разве не благодаря легендам мы знаем о нашей великой Аматерасу? Легенды тем и хороши, что их невозможно придумать. Приукрасить – да, но не выдумать. В годы своей молодости я слышал историю о том, что таким мечом сын Токугавы сделал себе харакири, а его племянник случайно порезал себе указательный палец. И тоже таким же мечом, и этот палец так и не зажил, и в конце концов его пришлось отрезать. Таким было лезвие. Вам разве неизвестно, что чем лезвие острее, тем дольше заживает рана. А мечи Муромаси рассекали листья. Их бросали на воду, и лезвие клинка рассекало листья на две части. И это совсем не легенда. Вы скажете, что это всего лишь результат правильной закалки? Думаю не только. Когда Муромаси ковал свои мечи, то на их полотно падали не только капли его пота, но и слюна с губ дьявола, что всё время стоял за спиной. Неужели вы не понимаете, что изготавливая подобную вёщь, мастер разговаривает с богами. Могу представить, кому молился этот кузнец, выковывая такой клинок. За каждой его работой могли наблюдать с неба. Рассказывали, что когда он делал свои клинки, то в каждый удар вкладывал магические заклинания. Об этих словах даже думать нельзя, а он их произносил. Мне думается, что причина человеческих несчастий не только в их глупости, но и неугодности богам. Некоторые боги тоже могут наслаждаться человеческими несчастиями. А для этого они выбирают себе помощников среди смертных. Таких как Муромаси. Потом этот клинок уничтожили, как и многие другие. Хорошо, что Муромаси уже не было в живых. Думаю, что ему не поздоровилось бы, ведь Токугава умел мстить своим обидчикам. Он был большим мастером сводить счёты с теми, кто не угождал ему хотя бы раз. Да, Иясу Токугава… Вы должны знать, что в годы его правления даже хранить эти клинки запрещалось, не то что носить. Он видел в них прямую угрозу своему благополучию и покою. Но мечи Муромаси были так хороши, что многие самураи их прятали, несмотря на то, что за ослушание их могли сурово наказать. Зло всегда загадочно и привлекательно, а человек любопытен. В отличие от своего учителя Муромаси делал мечи, несущие смерть. Вот в чём беда.

Старик подошёл к стенке, взяв другой клинок, стоявший рядом. – Вы не представляете, какие несчастья могут принести вещи, сделанные с таким умыслом. Вы осознаёте свою ответственность, предлагая русским такой клинок? И что может последовать за всем этим? Я лично не представляю. Неужели у сёгуна не нашлось другого достойного клинка? Почему бы не подарить русским вот этот клинок? Тут и цуба богаче украшена, и литьё её очень тонкой работы. И металл, похоже, нисколько не уступает в твёрдости. Поверьте, в руках он вызывает совершенно другие чувства. Кто его автор? Могу поспорить, что не Муромаси, – не скрывая удивления и восторга произнёс гость.

– Это мой личный меч. Мне его подарили. И, если бы не это обстоятельство, то я непременно так и поступил бы, дорогой мой Тутсуй.

– Вы, должно быть, лукавите, Кавадзи. Но ради бога, извините меня, старика, за мою откровенную глупость. Разве я осмелюсь поступать вопреки воли сёгуна? А такой меч достоин своего хозяина. Он стоит целого состояния. Я искренне рад за вас. У вас замечательный друг, если смог сделать вам такой подарок. Я знаю много людей в окружении сёгуна, мечтавших о таком клинке. Полагаю, вам многие завидуют.

– Ещё как! Поэтому и послали меня, надеясь, что я допущу какую-нибудь оплошность.

– Ну да. Что русские уйдут, а обвинят во всём, разумеется, вас. Мне такие фокусы известны. Вы справились блестяще, и об этом уже говорено, и скоро узнают в Эдо. Но как быть с подарком? Я не могу поверить, что сёгуну неизвестны истории, связанные с этими мечами. Поверьте, это не сказки. Но я вам ничего не говорил, а вы ничего не слышали.

– Хорошо, если бы и стены не слышали, – иронично заметил Кавадзи. – Я не могу изменить воли сёгуна, как и русские, веления своего царя. Хотя мне кажется, что у них в этом деле больше свободы. Будем надеяться, что наши гости не так суеверны как вы, и ничего не узнают вообще.

– Они, может, и не узнают, но богам-то известно всё. Разве я не прав?

– Значит, и это угодно богам, – невозмутимо ответил Кавадзи.

– Теперь я понимаю, почему назначили именно вас. Но не скажу, иначе вы обидитесь. Вы мне вот что скажите… Русские интересуются оружием? Вдруг они не оценят его по достоинству? Будет ужасно обидно, если они не заметят такой щедрый подарок.

– Ещё как интересуются. Вы бы видели, как они осматривали мой клинок.

– Вы мне так и не сказали, кто его сотворил. Надеюсь, вы осмотрели его хвостовик? Вы снимали рукоять.

– Мне сказали, что его сделал Масамуне.

– Я так и думал! Это действительно царский подарок. Подумать только, учитель и ученик рядом, но какие разные. Говорят, что мечи Масамуне необязательно было вынимать из ножен. В них такая сила, что присутствие уже только одного клинка приводит к порядку. Я слышал, что этот кузнец даже не ставил клейма на своих изделиях, словно его не интересовала слава.

– Он был скромным, это верно, – согласился Кавадзи, довольный тем, что его клинок вызвал такой восторг у старика. – Но если вы помните, Масамуне обслуживал сёгунов Минамото, а эти честолюбивые полунебожители не терпели, когда их личные вещи оскверняла надпись какого-то ремесленника.

– Вы знаете больше меня, – вздыхая признался Тутсуй. – Я, правда, ни на что не годен, кроме как прислуживать на знатных обедах. Ладно, давайте оставим эту тему и поговорим о том, как лучше преподнести наш главный подарок. Делайте со мной что хотите, но я не верю, что это клинок Муромаси. Пусть это будет кто угодно, но не он. Это мой старческий каприз. В конечном счёте русским всё равно. Поэтому, надо продумать всё до мелочей. Будет очень обидно, если русские в своей церемониальной суете не заметят его. Мне будет очень обидно, если к нему отнесутся хуже, чем я. Вы видели, что они мне подарили? Часы. Вот поглядите… Я боюсь расстаться с ними. В них есть даже измеритель температуры воздуха. Они показывают даже фазы луны. Это просто чудо какое-то! Пожалуй, за такой подарок я добавлю лично от себя к этому клинку какие-нибудь украшения. А то мне кажется, что ножны слишком уж просты. Вы не находите? Вероятно, их делали в спешке. Надо бы придать ему большей парадности, а момент вручения подарка растянуть как можно больше. Вот увидите, это усилит внимание гостей. Я знаю толк в том, как преподносить подобные подарки. Уж вы мне поверьте.

Кавадзи отметил, что волнения старика исчезли, и у него отлегло от сердца. Тема проклятого меча уже не так сильно волновала Кавадзи. Лицо старика опять излучало теплоту и спокойствие, и было притягательным, как магнит. Хотелось просто смотреть на это лицо, живое и отзывчивое, с глубокими лучистыми глазами и лёгкой улыбкой. В то же время мысли о подарке глубоко засели в сознании, и теперь ответственность за судьбу клинка Кавадзи чувствовал, как личную. Более того, ему вдруг показалось, что судьба русской флотилии тоже может зависеть от этого клинка, если, конечно, к словам Тутсуя относиться должным образом.

…– Вы как будто не слушали меня, Кавадзи? Может, вы не согласны со мной?

– Ну что вы, дорогой Тутсуй. Всё, что вы предлагаете, очень важно, и завтра мы постараемся не ударить лицом в грязь. Я вам этот обещаю.


1.


«У меня зазвонил телефон».

– Кто говорит? – про себя почему-то получилось – Слон. Как ни странно, в трубке послышалось знакомое сопение и его голос. – Что с твоим телефоном? – ещё не успев включится в реальность, без эмоций спросил Панчик. На том конце «провода» что-то быстро заговорило. Как обычно, взахлёб, Слон пытался донести какую-то информацию.

– Здорово, шеф. Это я, Слон. Тут дело на штуку баксов…

– Мы же договорились, без всяких шефов! – вскипел Панчик. – Ты уже достал меня своим плебейством.

– Ну ладно, Панчик, не шуми. Это само вылезло.

– Ну, и где ты пропадал? Опять в какой-нибудь аптеке отсиживался? Ты же знаешь, что нам нужны мани, а для этого надо смотаться в Берёзовку, и хорошо потрясти кое кого. Это как раз по твоей части. Потом на мебельную фабрику надо сгонять, после этого с комсомольской братвой встретится, и это тоже тебе. А у меня своих дел по горло, поэтому надо, чтобы кто-то, а это, скорее всего, ты, починил твоё ведро. И как можно скорее, потому что я не успеваю. По твоей милости на меня скоро наедут. А ты где-то пропадаешь с моей машиной, Слоняра несчастная? Ты лобовое стекло хотя бы поменял? И что с твоей мобилой? – завёлся Панчик, чувствуя, как голову начинает постепенно отпускать, словно Слон был экстрасенсом и снимал с него эту боль.

– Да погоди ты на меня наезжать! У меня даже голова заболела. Правда. Батарея в телефоне не фурычит. Заряжу, а она не держит. Эта китайская дрянь и года не проработала, – начал оправдываться Слон.

– Не будешь ворованное на рынке с рук брать. Я тебе сто раз говорил об этом.

– Ну ты же сам сказал, пусть рассчитаются, чем могут.

– А…Это за шкуру рыси, что ли? А твоя башка с бивнями о чём думала? А если я тебя попрошу с моста прыгнуть? Они же тебе ещё что-то предлагали. Ладно. Прекратили. Не забудь потом номер удалить. А то мало ли что.

На том конце возникла заминка и знакомое сопение в трубку. Слон, как всегда, думал.

– Ну, ты даёшь! Твой телефон только моя прабабушка не знает.

– Короче! Ты когда появишься? Или мне самому за деньгами на птицефабрику на автобусе трястись? И вообще. Чего тебе надо в такую рань?

– Дак это… Почему звоню. Ты же всё время меня сбиваешь с мысли. Я же стрелку набил, угадай с кем? С Яковлевым.

– С Андроном?!

Панчик на мгновение задумался и даже, растерялся.

– И где же ты её набил? – едва сдерживая эмоции, спросил Панчик. Если Слон не шутил, то это была большая удача. Выцепить этого кренделя раньше, чем его закопают в землю бандиты, действительно было подарком, особенно для Андрюхи. Те, кому он должен был много денег, давно жаждали его крови. – Ну? Где твоя стрелка? Не тяни жилы.

– Ага! А наезжал на меня. В музее. Он в краеведческом музее будет через час или полтора.

– У вас что, детство заиграло в одном месте?

– А ты, наверное, хотел, чтобы в ресторане? – сорвался Слон.

– Ладно, ладно. Был неправ. Погорячился. Всё понял. Где тигры и всё такое прочее. Там? Я правильно понял вашу мысль?

– Давай, подкатывай.

– Ага. Сейчас. На троллейбус сяду, потом возьму билет…

Его не дослушали. Слон наверняка специально прервал разговор, когда речь зашла о транспорте. «Ну, Слоняра». Впрочем, на Слона за машину он не сердился. Ездил он аккуратно и мусор в салоне не оставлял. Слон даже не курил. «Интересно, Протас знает, что Андрон объявился в городе? На последней встрече ни словом не обмолвился». Панчик полистал телефонную книжку в поисках номера «дяди» Протаса, но потом сбросил вызов, решив, что сначала нужно разобраться самому. Да и не по-дружески выходило. Сразу стучать. А этот волчара, если встанет на след, своей добычи не бросит. И тогда от Андрюши останутся рожки да ножки.

Андрея пасли больше года, и вот он сам объявился, блудный сукин сын. Правда, с ним было интересно. Когда-то по молодости они отрывались, особенно когда дела шли в гору. Было весело и беззаботно от жизни. Видео салоны по всему городу, японская резина, двухкасетники, от которых у народа срывало бошки. На всём этом они поднялись до небес. Машины, кабаки, тётки молодые, сауны… А потом фарт исчез, и начались серые будни, как у всех. А затем на хвост сели кагебешники, отняли все салоны, видюшники, кассеты. Вот тогда Андрейка загрустил. В добавок ко всему, от него ушла жена, забрала детей, а потом ещё и в Норвегию укатила. Было от чего впасть в отчаяние. Тут чёртики и полезли. Один из них, видать, и надоумил Андрейку поступить не «по-братски», присвоив себе чужое бабло. До пункта «б» с чемоданом денег он так и не доехал из пункта «а», и исчез в одночасье на целый год. И вот блудный сын вернулся с повинной, в надежде, что ему не оторвут эту повинную голову. Вряд ли кто-то откровенно желал его смерти, но содрать скальп для профилактики хотели многие.


В музее было тихо, кое-где бродили одинокие посетители, наверное, в поисках своего забытого детства. Но попадались и дети со своими родителями, и студенты, незаметно снимавшие на камеры предметы их исследований.

Панчик не стал идти к тиграм, чтобы не думать о грустном, а почему–то направился в новую пристройку и оказался в разделе войны с Японией. Слона, конечно же, там не оказалось, но зато была большая делегация туристов из Японии. Панчика нисколько не удивило это обстоятельство. Их заинтересованные лица с натянутыми улыбками для него были привычной картиной. Гости тянули шеи, а кто-то даже старательно записывал на видеокамеру. Панчик стал внимательно разглядывать публику, выискивая молодых симпатичных японочек, но в основном были пожилые старушки. Их живой интерес можно было объяснить, поскольку события и экспонаты затрагивали историю их недавних предков. Сам же Панчик для себя ничего вокруг не видел. Ни Цусима, ни Порт Артур, ни КВЖД его уже не трогали, хотя где-то там ютилась его историческая родина. От происходящего было грустно на душе и хотелось зевать. Неожиданно его внимание привлекла хорошенькая переводчица – гид. Сначала он решил, что она тоже японка, но потом подумал, что откуда ей здесь взяться и так ориентироваться в чужом «зоопарке». После он догадался, что она всё-таки русская, а синдром похожести объясним хорошей мимикрией и профессионализмом. У неё были тёмные, почти чёрные волосы, очень длинные, заплетённые в роскошную косу, и совсем другая манера улыбаться, нежели у гостей. Захватывая краешком глаза всю свою аудиторию, она мельком взглянула и на него и, как ему показалось, улыбнулась и кивнула. Панчику сначала показалось, что она приняла его за своего, то есть за японца, что было совсем неудивительно. Потом у него возникло дежавю, что где-то он её уже видел. Лицо или голос, мягкий до мелодичного, где тоже слышалась её улыбка; этакая помесь японской болонки с восточносибирской лайкой. Он тоже кивнул, чтобы ненароком не обидеть знакомую незнакомку, на всякий случай, перебирая в памяти всех своих знакомых переводчиц с японского языка. Там таковых не оказалось вообще. Лицо женщины, или девушки, было своеобразным, небольшим и до жути японским, особенно когда она открывала свой аккуратный ротик. По-видимому, общение с японцами наложило на её внешность и характер особый отпечаток. Он и сам не понимал, как такое возможно, пока не испытал на собственной шкуре, первый и последний раз приехав на свою историческую Родину, в Южную Корею. Там его без труда вычислили как русского, ещё до того, как он успел открыть свой рот. Сначала это его повергло в шок, но потом он смирился и даже всячески старался это подчёркивать, что он русский, несмотря на то, что похож на китайца. При этом, что в гостях, что дома, он всё время ощущал себя лягушкой, прыгающей по наковальне. Что-то вроде – свой среди чужих. А где свой, и где чужие, ему давно было наплевать.

Он стал разглядывать экспонаты и остановил свой взгляд на японских саблях времён второй мировой войны. Судя по пояснительным запискам, это были сабли армейского образца, подписанные как Син-Гун-То. С классическими европейскими рукоятками и такими же традиционными, насколько он понимал, японскими лезвиями. Особенно выделялись формой их заточенные под жало концы. Ножны тоже были армейского образца, выполненные из металла.

«Порезвились узкоглазые в Манчжурии», – без злобы подумал Панчик, вспоминая отрывок из какого-то дальневосточного боевичка времён второй мировой войны.

– Где тебя черти носят? Мы уже час целый выискиваем тебя по музею. Смотри, Паныч, кого я привёл.

Рядом с массивным Слоном, всегда розовым и довольным жизнью, стоял тощий и серый, как силикатный кирпич, его старинный друг-трупище Андрюха Яковлев.

– Ну здорово, кидала Питерский! Наслышан о твоих похождениях.

– Не меняешься, братишка, – улыбаясь, ответил Андрей, обхватив Панчика своими длинными и костлявыми руками. В них по-прежнему чувствовалась сила и цепкость. Андрей почему-то сразу расположил к себе Панчика, и у того вдруг исчезла всякая обида на его проделки.

– Ты не лучше, – ответил Панчик, внимательно осматривая своего давнего дружка. Ему надо было выяснить, что этот друг собирается делать, чтобы действительно не превратиться в труп. Положение его было незавидным, и единственное, что облегчало это положение, его пустые карманы. Вытряхивать из них было нечего, даже если подвесить за ноги. Ни флага, ни Родины. Чемодан чужих денег был промотан бездарно, Питер и Москва его не поняли как гениальную личность, а те, кто знал его в Хабаровске, или держались подальше, чтобы в очередной раз не дать взаймы, или искали, чтобы этот долг вытрясти. Но Андрей был такой паршивой овцой, с которой даже клок шерсти, было делом нереальным. Чтобы понять это, достаточно было бросить один взгляд на его сутулую тощую фигуру, одетую в старый свитер и поношенные джинсы, и сухое скуластое лицо.

– Не жарко? – спросил Панчик, показывая на знакомый прикид.

– А чего-то морозит с вечера.

– Так тебе, может быть, градусник нужен?

– Не. Лучше пожрать чего-нибудь, и желательно вкусненького и тёпленького, – ответил Андрей. Они снова рассмеялись, обращая на себя внимание посетителей. – Короче Родя. Денег ни копейки, даже Слон подтвердит. За меня билет в музей брал, – начал свой диалог Андрей. – Этот Питер…

Звенел Андрюха складно и, если начинал, то надолго, долго, долго…

«Значит, мой должок мне не светит», – вздыхая подумал Панчик. «Ну что же.. С паршивой овцы хотя бы шерсти клок».

– Как тебя откопали? Весь город в непонятках. Братва беснуется. Вчера был и вдруг, на тебе, исчез.

– Да хорошо, что так всё кончилось. Я там чуть не свихнулся. Эти деньги никому добра не принесут. Достоевский был прав.

– Гляди-ка… Прозрел. Может, в святые подашься?

– Говорил подруге, чтобы никому не звонила в Хабару. Нет, не удержалась, сестре позвонила, а та на прослушке была. Протосята дело знают.

– А с ними батька их Протас, – согласился Панчик.

– Во-во. Так и просекли меня, Родя. Пришла местная братва и спокойно говорит: «Либо ты у нас в рабах, пока не закроешь долг, либо вали в свой Хабаровск».

– Ну, а ты что?

– Мне Родина дороже. А ты бы как поступил?

– Я бы не брал того, что мне не принадлежит. А потом, если уж на то пошло, вернул их тому, кому они принадлежат.

Андрей вдруг погрустнел.

– Хорошо, что питерцы по натуре народ культурный. Бить не стали. А могли вообще по почте в отдельных коробках выслать. Наши, наверное, так бы и поступили.

– Да какой с тебя навар? Одни мослы. Вон, со Слона холодец знатный выйдет.

Слон сделал вид, что слова относятся не к нему, но было заметно, что шутка ему понравилась.

– А мечи-то, серийные, а выглядят, как настоящие. Словно их на заказ делали. Смотри, даже волна от закалки на лезвии видна. Наверное, богатый япошка был. Не одну китайскую душу на тот свет отправил, – сказал Андрей, осматривая экспонаты. – Я читал, что в Найкине они порешили больше ста тысяч китайцев.

– Восток дело тонкое, – отрешённо добавил Панчик, блуждая взглядом по пространству музея.

– А может, и корейскую, – добавил Андрей.

Все рассмеялись, включая и Панчика. Андрей стал комментировать всё, что находилось вокруг, вызывая у дружков неподдельный интерес и восторг. Сказывался его истфак и предрасположенность ко всему, что было связано с войной.

– А что с твоей программой на ТВ? Кто её сейчас ведёт? – спросил Панчик, когда Андрей переводил дух.

– Забудь. Я уже давно махнул рукой. Хотя, конечно, жалко. Прикинь, тема войны и мира. Ведь человечество мирно прожило, ну пару недель или месяцев, не больше. Все боятся признать, что насилие – часть человеческого естества.

– Ты как всегда упрощаешь всё. Мне кажется, что у тебя определённый пунктик, что касаемо войны, – сказал Панчик.

– Никакой это не пунктик, и ничего я не упрощаю. Это моё видение, – обиженно ответил Андрюша. – Что, разве неизвестно, что человек генетически склонен к войне. Человек существо наполовину небесное, а наполовину земное, а значит, у него в крови есть что-то от зверя. А зверь должен за сохранение своего вида бороться. Ему на всё остальное наплевать. Поэтому нации и валят друг друга, подлянки устраивают, стравливают других, по жизни. Что, не так что ли? Ты знаешь, кто спонсировал япошек против России? Англия. Япошки с русскими друг из друга паштет делали, а Англия в это время руками потирала, свои корабли сбывала по сходной цене. Тоже и в революцию было, да и во второй мировой войне. А что, скажешь не так? А всё потому, что в англичанах больше всего звериного гена в крови.

«Ну вот. Опять Остапа понесло».

Они ещё немного поболтали, потом побродили по залам, зашли по традиции на панораму Волочаевского сражения, где Панчик узнал для себя много нового в свете последних Андрюхиных исследований и совершенно иного представления о знаменательном событии времён Гражданской войны на Дальнем Востоке. Потом Андрейка напросился в кафешку, естественно, за чужой счёт, вместе со Слоном, разумеется. Там они на пару купили десять пирожков и чая. Себе Панчик, назло товарищам, заказал блинов, о чём потом пожалел.

– Ну, а что бы ты сделал на моём месте, Родя? Ну, вляпался я по уши в дерьмо. Бес попутал. Я питерцам так и сказал, что лукавый повёл. Я как эти чёртовы баксы увидел, так башню и снесло. А тут ещё жена детей забрала и в Данию навалила. Подруга психует: «В Питер, в Питер поехали. У меня там тётка, квартира полупустая». Чтоб я ещё хоть раз баб послушал. Я же этой карге старой на ремонт её сарая кучу бабла отвалил, а она нас, прикинь, через полгода выперла и квартирантов пустила. Пришлось на Васке хату снимать. Так всё в песок и ушло. Угораешь? Десять штук зеленью взяла и не подавилась, а потом за дверь.

– Ну а твоя голова где была?

– А хрен его знает? Вот сижу теперь и ломаю её.

Разговор с дружком не клеился и не вселял оптимизма, а подобного опыта у Панчика и у самого было хоть отбавляй. Напоследок, Андрей, как всегда, попросил тысячу рублей и, получив половину, остался довольным.

«Да и хрен с ним. Пусть сам вылезает из своего дерьма». Панчик включил мобильник, а потом отправил Слона в Некрасовку вышибать, вернее выклянчивать, старые долги. Телефон высветил кучу звонков, и большинство от одного абонента с именем «Протосята». Он набрал номер.

– Братан, ты где прячешься? – послышался резкий грубый голос в трубке. – Пахан рвёт и мечет. Дело на лимон баксов.

– Вообще-то мне уже предлагали сегодня лимон, так что и половины хватит. Только сразу, если можно.

– Всё страдаешь фантазиями. Короче. Ходит базар, что Андрей в городе. Увидишь его – дай знать.

– Даю знать, – отрапортовал Панчик. – Только что сидел со мной в кафешке, пил чай с пирожками за мой счёт. Пятихатку занял.

– Чо, гонишь? И где он?

– Не знаю. Ушёл в неизвестном направлении, куда глаза глядят.

– Короче, – голос был немного хрипловатый, как и у хозяина, и гнусавый. – Протас ему деревянный костюм собирается заказывать. Пусть зайдёт, чтобы точные мерки снять.

– Ну зачем же такие траты? Мешок на голову и на середину Амура. Как в старые добрые времена.

В трубке возникла пауза.

– Вы вроде как дружки. Или ты опять дурака включил? Короче, Панчик. Я всё сказал. Передай этому передасту, что его кто-то очень хочет видеть.

– А при чём тут я, – продолжал валять дурака Панчик, по опыту зная, что с таким контингентом иначе нельзя. – Он и мне кучу денег должен, но я же не прошу вас, чтобы вы ему что-то передавали.

– Да чо ты мне мозги паришь! Короче всё! Звони.

«Ну, слава богу, отстал. Ох уж эти воры в законе. Свяжешься – не развяжешься». Он был рад послать всех протасят куда подальше, но где-то в пространстве реализованных сюжетов его жизни лежала расписка. Маленькая бумажка с его подписью, за которую он мог сплясать, как дрессированный медведь.


2.


Он проснулся от телефонного сигнала. Играл незнакомый номер.

«Опять что ли Слон? С чужого телефона достаёт. Вот сволочь. И не спиться же».

– Ну чего тебе опять надо от меня?

– Родя, это я, Андрюха. Извини, что поздно. Я тут у друзей зависаю, на природе. И связь приличная. Я чего звоню… У тебя случайно нет знакомых, кто бы мог квартиру сдать на время, недорого. Хоть на пару месяцев.

– И для этого ты звонишь в час ночи? – почти заорал Панчик.

– Мне даже шмотки бросить некуда.

– Брось их в мусорный бак. Там им самое и место.

– Ну, я серьёзно. Или хоть комнатёшку, – не унимался Андрей.

– Где ты, там проблемы. Даже спать не даёшь, – простонал Панчик, поднимаясь с постели. Нашарив тапки, он поплёлся в туалет, на ходу доставая сигарету.

«Утром будет нагоняй». – Ну чего тебе опять от меня надо? Ко мне нельзя. На днях тёща приезжает. Одна комната под мастерскую у Катрин, она туда вообще не пускает никого. Самому где бы отсидеться этот месяц.

– Родя послушай! Я вот что придумал…

В трубке слышались голоса развеселившейся публики, кто-то орал под гитару. Чувствовалось, что веселье в самом разгаре. – Послушай, что я тебе скажу. У меня возникла идея. Боюсь, утром всё из башки вылетит.

– Неудивительно. Ну и что за идея, зевая, спросил Панчик, понимая, что Андрей просто так звонить не будет, хоть и навеселе. К тому же, до выпивки он не был жадным и, скорее всего, просто тосковал по нормальному общению, а там просто сходили с ума.

– Ну, послушай. Думаю, ты оценишь мою фишку. Помнишь, в музее сегодня? Там ещё сабли японские были.

– И что с того? Предлагаешь грабануть витрину и стырить один из этих мечей? Скоро тебя таким же покромсают Протасята. Один уже звонил сегодня, доискивался тебя.

– Да и ладно. Ничего они мне не сделают. Неприятно, конечно, с ворьём дело иметь, но такая у меня планида. Я вот подумал. Это не телефонный разговор, давай встретимся завтра, где-нибудь в центре.

– И ты опять будешь вымогать у меня тысячу рублей.

– Да я серьёзно! Дело на лимон зеленью. Я как увидел эти сабли, сначала не сообразил, но в башке что-то щёлкнуло. Что-то подсказывало, что в них какая-то идея. Подсказка. Меня и в музей не просто так потянуло, правда, это не случайно. А вот сейчас только дошло, прикинь. Аж в дрожь бросило. Ты в курсе, сколько может стоить настоящий японский меч?

– Давай, просвети. Хотя постой! Попробую угадать. Ты уже третий за сегодня, кто предлагает лимон баксов заработать.

– Да это фигура речи. Фигурально, понимаешь. Не воспринимай всё так дословно. Дак ты представляешь стоимость такой игрушки?

– Если честно, то я не в курсе. Мне почему-то кажется, что ты паришь мне мозги, а они у меня ещё спят. В натуре, старик, я хочу спать. Завтра куча дел.

– Не ной. Разнылся, нытик. Говорю тебе, эта штука у япошек может стоить миллион долларов. А если историческая ценность, то такому мечу вообще цены нет.

– Ну, на нет и суда нет, – пробурчал Панчик, желая прекратить эти бредни и отключить телефон.

– Да погоди ты стонать. Прикинь. Япошки помешаны на своих мечах. Ну, вроде наших антикваров и собирателей марок.

– Это типа икон?

– Ну да. Андрей Рублёв. Симон Ушаков…

– Ну и что ты предлагаешь? Вытащить из витрины эти сабли? Тебе Питера мало?

– Ты что, на горшке сидишь? Что-то эхо сильное, как в туалет.

– Ну, а где же ещё. Все же нормальные люди спят. Мелкую разбужу, потом рад не буду. До утра придётся сказками отбиваться. А с тобой только на мокрое дело и тянет. Ладно, я всё понял. Давай до завтра потерпи, позвони ближе к обеду. Что с тобой поделать. Только номер сотри, не забудь.


Они встретились на утёсе. В городе было немало мест, куда можно было легко и быстро добраться, но все эти центры пересечений невидимых траекторий утомляли суетой и шумом. Здесь же, на высоком берегу, где всегда было ветрено и прохладно, было безлюдно, словно кто-то специально своей невидимой рукой отводил сторонних зевак, создавая благоприятные условия для встреч. От бесконечного амурского простора всегда было много света, можно было часами бродить вдоль берега, любоваться грандиозной панорамой дальних сопок Хекцира. Скользить глазами по водной глади реки и наблюдать за дрейфующими по ней белыми пароходами.

Андрей не опоздал и, как всегда, начал с городских криминальных новостей. Было чувство, что они находили его сами, словно его мозг излучал специальные сигналы.

– Прикинь, у чувака ночью с машины сняли зеркала, он пошёл на рынок, а там их уже продают.

– И что потом?

– Пришлось ему покупать свои зеркала. Как тебе такая история? – не умолкая повествовал старый друг. – Приятель за хлебом пошёл, а дом не запер. Приходит, холодильника нет, телевизора нет. Пять минут, квартира пустая.

– Грустно, вернее весело. Откуда ты всё это нагрёб? Недели не прожил в городе. Без тебя было так спокойно, пришёл ты и нагрузил полный кузов.

– Ну ты же меня знаешь, – рассмеялся Андрей. – На меня вся грязь липнет, а такие, как ты, благодаря мне остаются чистенькими.

– Только не переворачивай всё с ног на голову. Нашёл тоже чистенького.

– Хочешь, рассказик прочитаю? Сегодня перед утром проснулся и вижу реальный сюжет. Не поленился, встал и записал его кратенько. Забавный.

Не дожидаясь разрешения, Андрей без листочка начал по памяти, но довольно складно излагать содержание своего нового опуса.

– Называется «Святочный рассказ».

«А вот ещё со мной случай был, как-то зимой», – сказал Митрич и, устроившись поудобнее на табуретке у печки, принялся рассказывать:

Холодно было в ту зиму жутко. Стою я на остановке. Народ в кучу сбился, прям как пингвины. Стоим – ждём. Долго ждём. Но автобус всё-таки пришёл. Как водится, здоровые сибирские мужики отшвырнули прочь всех старушек, матерей с детьми и хлипких интеллигентов. Но в общем те тоже сели. Поехали. На задней площадке, около самых дверей, стоял здоровый такой дядька с не по-нашему добрым лицом и в дорогой собольей шапке. И вроде тоже похож по всем приметам на здорового сибирского мужика, однако сел одним из последних, всё пропускал всех, даже подсаживал. После него только парнишка молодой втиснулся. Шустрый такой, всё с шутками-прибаутками, а сам по сторонам глазами так и шныряет. Остановка. Двери нараспашку – народ повалил. И вроде все уже вышли, кому надо. Вот-вот двери закроются. И тут парнишка этот, шустрый который, хвать шапку-то соболью с мужика и шмыг в дверь! Двери хлоп – и пошёл автобус. А дядька этот, под шапкой, лысый совсем, так и стоит. Хоть бы слово сказал! Молчит да лыбится. Тут жалко его стало совсем. Даже смотреть на его лысину голую и то холодно. А больше всех бабка одна жалеть стала. Непонятно даже, чего больше жалела, толи мужика этого, толи шапку его. Как завела шарманку свою, видать профессионалка была: «Ой, как же ты сиротинушка без шапки-то? И как же ты, родимый, на улицу пойдёшь? Ой и прохватит тебя, горемычного, лютый мороз! И помрёшь ты, кормилец, от минингиту проклятова-а-а». Так всех достала! Будто на похороны мы все в этом автобусе едем. Стали на бабку шикать со всех сторон. А мужик знай себе стоит-едет да улыбается. Ну тут всё ясно всем – шизик! Богатый шизик. Был, видать, умный, на шапку заработал. А теперь вот съехала крыша от дум непосильных, да и шапку спёрли. Смотрят на него все – жалеют. Тут одна женщина шарф ему протягивает: «Возьми, -говорит, – хоть это, а то больно даже на голову вашу смотреть!» А мужик тот разулыбался ещё больше. «Спасибо, – говорит, – вам. Только не надо мне. У меня сейчас новая шапка на голове вырастет». Посмотрела на него женщина и заплакала. Видать, у самой мужик или кто из родни такой же шизик. Вот и жалко ей до нестерпимости. И тут! Вдруг! Смотрят все, а у мужика на голове и впрямь растёт что-то. Пригляделись. А оно быстро так растёт, и вроде как нитки шёлковые. Сначала одни нитки росли, этак сантиметров на пять, а потом на них шляпки образовались, как на грибках, и слились в одно. Глядь, а это прокладка шёлковая. И даже клеймо фабрики виднеется. А сквозь неё уже другие волоски лезут, потолще и будто кожаные. А потом такая же история, со шляпками. И вот, уже кожаный верх вырос над прокладкой. А уж на коже и ворс появился. Дорос до своей длины, да такой густой и пушистый – прямо лоснится весь и блестит. А последними шнурки выросли и повисли по бокам, как положено. А шапка уже другая получилась, не соболья. Мужик улыбается и говорит, негромко так, а на весь автобус слышно: «Это чернобурый песец. Я о нём думал, когда шапку растил». Народ так и ахнул! Кто смеётся, кто крестится. А один мужик так испугался, проситься наружу стал. Бьётся об дверь, чисто воробушек об окно, кричит, значит, водиле: «Открой дверь, твою мать! Выпусти, так тебя и растак!» Выпустили его. Тут к мужику чудесному притёрся один, в дублёнке, с барсеткой под мышкой и в сторонку его, в сторонку тянет. «Давай, – говорит, братан, с тобой поработаем. Я, – говорит, – лёд эскимосам могу толкнуть, а не то что классный товар. Меня на барохолке «Золотой язык» зовут. Только мужик отмахнулся от него сразу и говорит: «Нельзя мне. А почему – расскажу сейчас». Вот и объясняет, а все затаились, глаза и даже рты некоторые граждане поразинули – слушают. «Работал я, – начал он рассказывать, – всю свою сознательную жизнь токарем на заводе и всё мечтал себе хорошую шапку справить. Да не было их раньше нигде. А если были, – то денег не хватало. Детишки подросли. Одеть-обуть, накормить надо. Так и ходил в кроличьей. И тут случилось мне как-то заболеть страшно. Думал – помру. Три недели пластом лежал. А когда оклемался малость – опять беда. Все волосы на голове выпали. Стеснялся я сильно. Мужики на работе ржут. Даже парик пробовал носить – смех один. А о шапке дорогой ещё сильнее задумываться стал. Вот лежу как-то вечером перед теликом и о шапке думаю. И тут вдруг чувствую – зачесалась голова. Потянулся почесать, а там нитки растут. Ну вы сами уже видели, как это происходит. Вот и выросла норковая шапка. Жена обрадовалась. Говорит мне: «Теперь заживём! Давай не скажем никому. Будем шапки растить и продавать». И стал я шапки выращивать в полной тайне, а жена с работы уволилась – и с утра на рынок. Только прошла неделя – дома «дым коромыслом» – всего навалом! А мне не в радость. И голова так болеть стала – думал, помру теперь точно! Ан нет! Смекнул я, что нельзя нам шапки продавать! Вот теперь так отдаю. Ну само собой – все родные и друзья – в соболях-горностаях. И вообще, всем отдаю, кто понравится. И от этого даже чувствую себя лучше. Хоть и лысый, а все знакомые говорят, что шибко помолодел я в последнее время. И впрямь – мужик красивый был, хоть и лысый. Кожа чистая, блестит. Зубы белые. Глаза изнутри так добром и теплом светятся! И вроде как всем тепло от него и радостно стало. Снял он с головы чернобурую шапку свою и той женщине, что шарф ему давала, протягивает. Говорит с улыбкой: «Возьмите, мол, за доброту Вашу ко мне». А она испугалась – отпрянула от него. Весь народ ей в один голос: «Бери, дурра, пока дают!» А она зарделась вся и молчит. Но только видно, что не возьмёт она. А мужик тут ей говорит: «Возьмите не себе, братику вашему. Она ему впору будет. И может, полегчает ему немного от неё.» А она как зыркнет на него глазами: «Откуда, мол, про моего брата тебе известно?» А мужик только улыбнулся грустно так: «В глазах, говорит, твоих прочитал это». Взяла шапку женщина, к груди прижала и вышла на остановке. А мужик ещё несколько остановок проехал и за это время другую себе вырастил, да только почему-то старую, кроличью. В ней и вышел».

Андрей перестал говорить. Возникла неловкая пауза. Панчик глупо улыбался и тоже молчал. Было чувство, что он где-то был и вот вернулся. Не было холодной зимы, полных автобусов с разномастной толпой, но был Андрей, немного смущённый, но довольный неизвестно чему.

Зная давно своего дружка, он вдруг почувствовал, насколько они разные и насколько непохожи их отношения к жизни: его приземлённость и тяга к материальному и Андрейкины фантазии и склонность к альтруизму. Не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что писателем он никогда не станет, но то, что он мог выхватить из реальности или даже нереальности нечто невообразимое, и удивить этим публику, делало его человеком не только незаурядным, но и уязвимым. От чего, собственно, и происходили все его беды. Андрей был мастером на подобные повествования, иногда нелепые по форме, но точные и интересные по содержанию. Но все они, в лучшем случае, оседали в ящике стола, а чаще мусорной корзине. Или в голове, как у Панчика, превращаясь в живую историю. То же самое было и со стихами, которые он раздаривал всем знакомым, а через неделю забывал. Хвастал, что давно бы издал сборник, который бы потряс всю хабаровскую богему, но без денег и пиара это дело не стоит и гроша. Клянчил при случае одну-две тысячи и пропадал. Так он завёл сотни ожидающих своей доли от гонорара. Но такого не могло произойти никогда, и Панчику искренне было обидно за дружка.

– Старик, ты гений. Я в шоке, – наконец-то выдавил из себя Панчик. – Ладно, давай о деле, а то дел по горло.

– Ну это уже слишком, батенька. Так с родным языком обращаться нельзя, – съязвил Андрей, но перешёл к делу.

– Дело вот в чём, – произнёс он, и они оба рассмеялись. – Короче. Когда я в Питере отсиживался, вернее, гнил, и от скуки пару раз наведывался в Москву. Там в Подмосковье у меня дружбан по институту живёт. Прикинь, у него там хата, летом прохладно, рядом Волга течёт, и Москва под боком. Живёт себе, хлеб жуёт, нормально устроился, между прочим. Он там в школе черчение преподаёт.

Панчик начал позёвывать, на что Андрей даже не повёлся.

…– Он в своё время ножи для охоты делал, неплохие, а тут разговор про оружие зашёл. Я ему говорю, мол, нехило сделать ритуальный меч и сотворить харакири одному кагебешнику. Ну ты в курсе, про кого я.

– Ну и…

– А вместе с ним и всем остальным из этой своры бездельников. Хотя всем остальным я бы просто отрезал одно место обычными ножницами по металлу. А он говорит: «Нет, Андрюха. Для таких дел нужен особый меч, а не ширпотреб. С заклинаниями». В общем, мы поржали славно. А потом он давай мне целую историю рассказывать, как его бывший одноклассник, когда в музее нашем работал в охране…

– Это где мы вчера были? – перебил Панчик.

– Нет. Там, где картины висят. Где Шишкин и всё такое. Так вот, он говорил, что в запасниках, где-то в подвале, валяется, представляешь себе, в пыли, во всяком хламе, настоящий самурайский меч. Прикинь, не тот, что мы видели под стеклом, серийная штамповка, а натуральный катан, выкованный хрен знает когда и кем. С молитвами, ритуалами. С именем и всякими прибамбасами. Древний, которому не одна сотня лет.

– Катан – это меч по-японски, я правильно понял?

– Ты правильно понял, хотя они подразделяются, но это всё равно. Прикинь. Он даже мог спокойно присвоить его, домой после работы прихватить, и никто бы этого не заметил. Но потом забздел. Он узнал, сколько может стоить такая штуковина, и съехал с этой темы, но никому об этом не говорил, пока не уволился. Это же с мафией пришлось бы связываться. Ну, в общем, не тебе рассказывать, чего это стоит. Я вот с Протасом связался, теперь локти кусаю. А потом, он же бывший мент.

– Ну, где псарня там и мусарня, – возразил Панчик.

– Нет, друган говорил, что это честный мент, – очень серьёзно возразил Андрей. Они расхохотались.

– А я его, кажется, знаю. Такой скулатый. Он гаишником работал. И денег, кстати, не брал. Но лучше бы брал.

– Ну ты слушай дальше. Этот мой дружбан, ты, кстати, с его родным брательником в фазанке на дальдизеле учился…

– Не наматывай, Андрюха, ты отвлёкся.

– Ну да. В общем, когда о мече заговорили, он как раз книгу одну перечитывал, «Фрегат Паллада». Ты не читал? Напрасно. Советую. Её Гончаров написал, он на этом фрегате ходил в Японию, заключать первое мирное соглашение. Там им япошки мозги парили целых три месяца. У них тогда был закон «Закрытых дверей». Кто чужой к ним попадал – того в тюрягу. А если свои терпели бедствие, например, в России, то наши их уже не пускали обратно. А тем, кто всё-таки возвращался в Японию, тем тупо рубили головы.

– Круто.

– Не то слово. Ну короче, нашим это не нравилось, поэтому они и снарядили эту экспедицию. Потом японцы всё-таки согласились, деваться-то некуда, и подписали договор о мире. А после этого, сам понимаешь, начали одаривать друг друга. Так вот. Здесь самое интересное. Представляешь, япошки подарили нашим настоящий меч. Хотя у них по законам этого вообще нельзя было делать. Они же секреты закалки знали.

– А бывают ненастоящие мечи? – неподдельно удивился Панчик.

– Ты, Родя, неправильно понял. Дело в том, что японцы не дарили никому две вещи: свой шёлк и мечи. Прикинь, шёлк делали на закрытом острове, куда никого не пускали, только привозили жратву и сырьё. За мечи тоже карали по полной. В истории это, наверное, единственный случай, во всяком случае, при той политике. Понимаешь?

– Понимаю, продолжай.

– Слушай, ты испортился, пока меня небыло. Ты как робот. Впрочем, продолжаю. А чего, собственно, продолжать? Представь. Нашим баранам меч подарили, настоящий, который выковывали целый год. Который разрежет лебединое перо на лету.

– Ну, положим, не баранам. Царь баранов не пошлёт, я думаю. Гончаров тоже по-твоему…

– Это я так, к слову.

– Фигура речи? – иронично вставил Панчик.

– Типа того. Но один хрен. Думаешь, кто понимает сегодня в этом? Нашим ведь тоже в древности секрет булатной стали был известен. И что с ним стало? Всё похерили.

– Но мент, о котором ты сказал, он же разобрался и съехал.

– Да он перестраховщик по жизни! Пойми, что для японца меч это святое. Нашим Ванькам этого не понять, как не пыжься.

– Да ты, батенька, русофобом стал. Тебе валить пора куда-нибудь!

– А я и собираюсь, в Гренландию. Чтобы не видеть этой вонючей политики и криминала.

– Боюсь, что она там сразу появится. Ладно. Что мы имеем? Один в подвале нашего музея, а второй на фрегате «Паллада». Я правильно понял? Или я что-то недопонимаю? Один в хабаровском музее, другой где-нибудь в Питере или Москве.

– Всё не так, как ты думаешь, Родя. Если бы ты читал эту книгу или хотя бы немного знал нашу историю, то твои выводы были бы другими.

– Ты, выходит, знаешь, – уязвлённо заметил Панчик. –Хотя что я говорю. Извини, брат. Погорячился.

Они опять посмеялись, отвлекаясь на хорошую погоду, проходящих мимо молодых девушек. Свежий ветер колыхал их тонкие лёгкие платья, выдавая упругость стройных тел, было прохладно и солнечно, как в далёком детстве. Люди останавливались и подолгу смотрели вдаль, вероятно, в поисках того, что когда-то первый раз открывалось им на этом самом месте.

– Понимаешь, – продолжил Андрей. – У них было два одинаковых фрегата, которые, кстати, для России сделали на английских верфях. Прикинь, сами не делали, а за наши деньги покупали.

– Ну и что? Что тебя возмущает? Может, у царя в Англии родственники были. Он с них откат получил за это. Не вижу ничего криминального. Кто-то строит, кто-то плавает. А кто-то состояние делает на этом. По-моему, всё справедливо.

– Ты окончательно испортился, Родя. Фишка в том, что в древности, кроме русских, по океанам никто не плавал. Все вдоль берега барахтались, каботажили. А наши предки, куда хотели. А значит, и суда соответствующего типа могли делать только они.

– Времена меняются.

– Ну да ладно, может, ты и прав. Слушай дальше. Один фрегат назвали «Паллада», а другой «Диана». Так звали древнегреческих богинь.

– А своих, значит, не нашлось? Что, у русских своих богинь не было на тот момент? – удивился Панчик.

– Ну разве что Баба Яга. Вообще-то ты заметил правильно. Это же век просвещения был. Тогда все русофобией болели, наслаждались Древней Грецией, Гомером. Царь немец на половину, жена тоже непонятно откуда, кажется, из Англии.

– Ну, а ты говоришь. Семейный бизнес.

– Теперь самое интересное. Слушай и не перебивай. Как только подписали договор, «Паллада» на радостях пошла в Китай за харчами, потому что им ещё обратно надо было плыть, а «Диана» осталась в Нагасаки, доделывать формальности. И попала в цунами.

– А книжка же есть. Я читал. Я даже автора помню. Задорнов, – довольный собой перебил Панчик.

– Ну, вот видишь. А говоришь, что историю не знаешь. Родя, ты не последний человек на этой земле.

– Ну и дальше? Ты, братан, заинтересовал меня. Даже не терпится узнать, как там наши матросы.

– «Диана» развалилась на части, потому что её поколотило в самой бухте. Правда, команда уцелела и сошла на берег. В это время у нас началась Крымская война. Её, кстати, Англия развязала.

– Это как в сценарии фильма? Двойной сюжет…

– Да не перебивай ты! Нормальный сюжет. Короче, наши оказались в состоянии войны со всеми, кто был рядом. В Китае же полно англичан было. Они бы не пропустили наших обратно. Пришлось «Палладу» разобрать на дрова.

– Кто бы мог подумать. Слушай, это обидно. Покупали за валюту, и на дрова. На наш БАМ походит.

– В том-то и дело. Дальше было так…

Андрей покосился на друга, ожидая очередного подвоха, но Панчик не встревал, и вёл себя пристойно.

– Ну, в общих штрихах… Те, кто на «Палладе» были, добирались на попутках. А с «Дианы», те построили себе небольшую посудину в японской бухте и на ней добрались до устья Амура. Там же наши казаки обживались. Переселенцы с России. А… Слушай фишку. Тогда большая напряжёнка с бабами была. А без них никуда, сам понимаешь.

– Мне кажется, ты уходишь от темы. Только не говори что я не прав.

– Да не будь ты таким педантом, Родя. Ты стал прогматиком. Тебе что, история родного края неинтересна? Никуда я от темы не ухожу. Я её расширяю, чтобы создать атмосферу реальности. Взгляни сверху на всю картину. Прикинь, баб своих не хватало, так они что придумали? Из Аляски индеанок на кораблях привезли. Представь, идут по Амуру баржи, а в них натуральные индеанки.

– Да, пожалуй, ты прав. Атмосфера появляется. Мои предки тоже на барже прикатили.

– А я что говорю. Их же в Хабаровск привезли, а потом по жребию разбирали. Так они же сами, по своему желанию, в Россию ехали. Аляска-то русская была. Так что по Хабаровску индейская кровь похаживает. Я лично одного кадра знаю, у него прапрабабка настоящая индеанка.

– А Хабаровск был? Ну, когда этот, Гончаров проплывал.

– Нет, Хабаровска потом построили. Тогда и индеанок привезли. Уже были посты по всему Амуру, станицы казачьи. Разумеется, пост Николаевск был. Всё было. Всё, забудь про индеанок. Ну и вот. Пришлось нашим матросам по Амуру батюшке против течения грести. Сначала-то на пароходе, пока глубина позволяла, а потом на вёсельках, самим выгребать. Куча народа перемёрла. А сам Гончаров с важным письмом на перекладных добирался. Через Якутск, Иркутск. Кстати, ему больше всех повезло. Попутешествовал в удовольствие. Мне бы так.

– Типа автостопом?

– Ну да. А то каждый день одно и то же. Тоска.

– Ну и где твой обещанный секач?

– В музее меч, Родя. Это мой дружбан сразу сказал. А другой там откуда возьмётся? Его могли оставить в Николаевске или где-нибудь по дороге. А потом забыли. Война, революции. Всем не до какого-то там меча.

– Так оставили или могли оставить?

– Ну не будь ты таким сухим прагматиком, Родя. В любой истории должна быть маленькая интрига, тайна, что ли. Конечно, я не могу наверняка сказать, что это тот самый меч, но что это меняет? Самое главное, что он есть, он реально существует. Давай просто условимся, допустим идею, поверим, что ли. Решим окончательно, что это именно тот меч. И тогда можно смело действовать и не сомневаться. Понимаешь, легенда тем и хороша, что из неё можно черпать энергию. В ней столько времени накопилось, людей, событий. Ты не представляешь, как люди любят верить в легенды. Мне иногда даже кажется, что легенды могут оживать, материализоваться. Вот ты будешь толкать кому-нибудь ржавый меч на базаре и говорить, что им рубился Александр Невский, и все будут с тебя угорать, и проходить мимо, потому что им это не интересно. А потом кто-то по ящику увидит, что у Невского в сражении потерялся меч, и он западёт на фишку, потому что мозг так устроен, и он обязательно клюнет, и купит твою железяку. Потом он будет другим вешать лапшу на уши, и всё больше верить в то, что это действительно меч Невского. И меч реально станет обладать какой-то магической силой. Это я тебе гарантирую. Это закон магического перевоплощения. Если япошки услышат, что это меч был подарен самим микадо, они из кожи вылезут, но сделают всё, чтобы увидеть его. А кто-то реально подумает заиметь его.

– В твоих словах есть логика.

– Логика не правда. Дело в том, что такой вещи не место в нашем музее. Будь уверен, его дорога в Москву. Рано или поздно о нём узнают и попросят. У нас любят на горяченькие пирожки сбегаться. Его надо сейчас брать, иначе будет поздно. Не мы, так другие узнают и обязательно умыкнут его. Шила в мешке не утаишь. Ты представь, что это тот самый меч. Его же сам микадо в руках держал. Совершал ритуальные действия. Лично целовал. Этому мечу цены нет. Японцы об этом узнают, будут на брюхе ползать и просить. За любые деньги.

– Ну вот. А ты его хочешь загнать за паршивые баксы. Нелогично и неэтично с твоей стороны. Ведь ты же историк.

– Был историк, да весь вышел. Я человек, на которого всем наплевать в нашем государстве. Ты, разумеется, не в счёт. И мне надо сохранить свой биологический вид любым способом. Ладно. Это я так. К слову.

– Ты сам-то этот меч видел? – спросил Панчик.

– В том-то и дело, что видел. Я вчера и вспомнил об этом, потому что разговор о Витьке зашёл. Он же спец по холодному оружию, мы с ним программу вели на пару. Я тогда ничего не знал, а фотку я у Витька дома увидел. Он хотел съехать с базара. Я тогда спросил, сколько такой меч может стоить, он отмычался, дескать, не в курсе. А он же в музее ошивался одно время. Я вчера прикинул, всё сходится. Меч реальный, и лежит он где-то в подвале, вернее, валяется, потому что у нас по-другому к таким вещам относиться не умеют. Прикинь. Лимон валяется на полу, все ходят мимо, запинаются, и всем до лампочки. Только у русских может быть такое отношение к историческим и культурным ценностям.

– А ты бы подобрал, разумеется.

– Ну конечно. Спрашиваешь. Долги бы всем раздал.

– Боюсь, не хватит.

– Да хотя бы половину. Чувствую, что эти псы загрызут меня за эти деньги.

– Или на цепь посадят.

– Никогда такого не будет.

– Опять меня втянуть в авантюру хочешь?

– Да нормальная фишка, Родя. Авантюра, это когда чужой бабе через балкон в постель лезешь. Главное не бздеть, как говорит мой друган. Жизнь должна приносить свежие эмоции, иначе застой и простатит. Я же не предлагаю тебе Албазинскую икону тырить из нашего храма, и америкосам толкать. Те в них ни бум-бум, но всё равно купят. Им бы только ограбить нас за свои фальшивые баксы. С ними я за любые деньги даже за один стол не сяду. У них ничего святого нет. Только деньги. А японцы чтят своих богов и традиции. Меч японский. Вот пусть у них и остаётся. А не мы, так другие приберут его к рукам. Такие, как Протас, например. Подъедут на танке, выломают стену. Им по барабану все менты и охрана.

– И что ты им сказал про меч? – перебил вдруг Панчик.

– За кого ты меня принимаешь? Мне, конечно, деньги нужны, но чтобы ходить и продавать идею… Или ты думаешь, что они мне спишут эти бабки?

– Морду они тебе точно расквасят.

– Было бы неплохо, если бы этим закончилось. Но так не бывает. Значит, фишка не понравилась? Жаль. Япошки эти вещи хавают без приправы. А для русских, поверь, это просто кусок железа. Не удивлюсь, если из него рано или поздно ножей поделают. Так у нас в Забайкалье с казацкими шашками поступали. Отбирали у людей прямо в домах – и на ножи. У моего деда тоже была шашка. От прадеда осталась. Ну, и что ты думаешь? Пришли с обыском человек десять и отобрали. Они по всей деревне шмон устроили. Некоторые сообразили, успели спрятать. А кто-то не успел. Ты не представляешь, что в Чите творилось. Да и здесь, на Амуре. Вас, корейцев, только против шерсти погладили, а моих, казачню, всю под корень извели.

– Как же тебе удалось выжить? – не скрывая удивления, спросил Панчик, чувствуя некую ущемлённость от того, что корейцев всего лишь погладили против шерсти. Взгляд его блуждал по дымчатому горизонту, но мысли по-прежнему были заняты новой темой. Однако, наступало время полуденного зноя. Стоять на одном месте Панчику надоело, да и дела тянули вперёд. Несколько раз звонили, но он не отвечал.

– А что я? Вот как есть, голодранец, и всем должен, даже тебе. Кстати, не одолжишь пару тысяч? Я квартиру снял, однушку. Бывшая обещала детей на лето привезти, а куда я их дену без своего угла?

– Твои дела, тебе и решать, – сухо сказал Панчик. – Сейчас нет, давай потом поговорим, – соврал он стараясь не глядеть на приятеля.

Они сухо расстались, бросив друг на друга растерянные взгляды. На какое-то мгновение Панчику стало жаль друга, и даже, стыдно за враньё, захотелось догнать его и дать эти несчастные две тысячи. Но он прекрасно знал, что это не решит проблем Андрея, потому что так он был устроен. Было время когда сорил налево и направо не задумываясь, что другие так не могут. Колотил машины почём зря. Даже умудрялся с завязанными глазами через перекрёсток проскакивать на скорости сто километров. Уходил в канаву и даже не доставал оттуда помятую машину. Вёл себя как золотой мальчик. Куда что девалось от прежнего Андрюши? Теперь вот задумался, а что толку. Потерявши голову, о волосах не плачут.

Потом была куча звонков, от которых села батарея, и его телефон вот-вот готов был отключиться. «Ох уж этот телефон! И кто его изобрёл? Руки бы оторвать тому, кто всё это придумал».

Номер был засекреченным, но Панчик почему-то догадывался, кто мог звонить с такого номера. Он постарался как можно больше расслабиться, хотя понимал, что через две-три фразы все его потуги выглядеть крутым мачо превратятся в труху.

– Алло? – лениво спросил он.

– Здравствуй, дорогой. Почему не отвечаешь? Звоню – не берут. Что случилось? Может, у тебя проблемы, так скажи. Я помогу.

– Голос был тягучим, как смола, переходящим на сип. Панчик сразу увидел перед собой бритую голову с выпученными глазами и толстыми губами. Этакий Муссолини без волос. Это звонил Протас. Вор в законе и местный авторитет, общение с которым делало жизнь игрой в кошки-мышки. Кто был кем, становилось понятно уже через минуту общения.

– Дома телефон забыл. Вот пришлось вернуться, – соврал Панчик, потому что говорить правду, это значит оправдываться.

В трубке посмеялись.

– Ты всё не можешь вылечиться от детской болезни?

– Зачем звонишь – время на меня тратишь? – спросил Панчик, понимая прекрасно тему разговора.

– А ты не догадываешься? Сегодня тебя видели с Андроном. А все говорят, что я вор. Вон кто вор. Я его целый год выпасывал. Хотелось бы посмотреть в глаза этому салитёру. Где он сейчас? Дай мне его телефон или адрес.

Панчик, как мог, объяснил, что дела Андрея его не касаются, а телефона у того нет и вряд ли будет, потому что он гол как сокол.

– Ничего. Мы и с дохлой коровы шкуру снимем и китайцам продадим – ответил Протас и посмеялся. – Ладно. Хрен с вами. Ты мне нужен. Пора, как говорится, звать друзей. Накрывать стол. Что, братан? Я бы не против, посидеть где-нибудь. Например, в «Саппоро», или «Интуристе». А можно и в китайском. Там жрачка тоже ничего. Вы же восточные люди, любите всё острое. Может, лапы медвежьи закажем? Или суп из черепахи.

– На лапы я не заработал, – отшутился Панчик. Борщ вкуснее. Давай в интур, там привычнее? Да и музон человечнее.

Панчику ничего не оставалось, как склонить голову и угощать. Этим звонком Протас напоминал, что год назад кое-кто спустил в казино кучу денег, а потом полез в долги прямо там же, и взял у Протаса под расписку ещё столько же и опять продул. А в расписке заложил половину своей квартиры. Что на него тогда нашло, сказать было трудно, словно его кто-то зомбировал. Он просто не владел собой при виде колоды карт, и даже сейчас вздрагивал, вспоминая это событие. Слава богу, неизвестно откуда появился Слон. Должно быть, кто-то позвонил ему, что его напарник сходит с ума и профукивает последнюю недвижимость. Чтобы Панчик не возмущался, Слон слегка стукнул его по лбу, а потом сгрёб бесцеремонно в охапку и вынес из казино вместе с картами, закинул кричащего, в багажник и увёз далеко за город, на какую-то грунтовку, где никогда никто не бывает. Там он его бросил и уехал. Длинный путь обратно и облако комаров отрезвили Панчика и, кажется, вылечили, но расписку не вернули. Деньги он заработал быстро, но Протас их не брал и предлагал переселиться в хрущобу или выплачивать за его законную половину аренду.

Ещё с юности Панчик знал, что брать взаймы нехорошо, а у бандитов – тем более. Ну а писать расписки – вообще опасно для жизни. Но теперь все эти угрызения не имели смысла.

– Ну что, Панчик. Значит в интур? А то у меня что-то в горле першит и нос чешется.

– Вообще-то я с выпивкой завязал. Тебе со мной скучно будет, – старался не сдаваться Панчик. – Но я не против, давай посидим, – выдавил из себя Панчик, чувствуя как его ухо начинает нагреваться от телефона. На том конце опять послышался сдавленный смех, от которого забегали мурашки.

– А ты молоток! Не падаешь духом. И не клянчишь, чтобы тебя пожалели. Ты, наверное, думаешь, что я всю жизнь буду из тебя кровь пить? Так все думают, я знаю. Мне не кровь нужна твоя. Мне нужно, чтобы вы все наконец-то поумнели и почувствовали ответственность.

– Перед кем? – спросил Панчик.

– Да перед самими собой. Перед бабами своими, детьми. За дурость пока не заплатишь, не поумнеешь. Вам же всё весело. Один повеселился, так без штанов остался, а когда понял, то на гнилое дело потянуло. Узнаёшь, на кого намекаю? Когда по голове шарахнуло, так уже и поздно. Это и тебе урок будет. Надо по понятиям жить. Вы же спите на ходу, в мечтах парите. А за базар вообще никто не отвечает. А за это нужно сразу наказывать, опускать, как на зоне. За ноздри подтягивать и опускать. Ты, слава богу, ещё что-то соображаешь, вот я тебя и учу уму разуму. Вожусь с тобой, время трачу, а оно денег стоит. Больше в казино не ходишь? А то могу ещё одну расписку взять!

Он опять рассмеялся, но Панчику было не до веселья. Ведь по сути Протас был прав, и сам Панчик против него был щенком. Но от таких учителей надо было держаться подальше. Протас искал в городе верных людей. Ему нужна была поддержка для авторитета. Это было стандартное правило поведения вора в законе. Панчик попадал под это правило, а потому, сопротивлялся как мог, словно пойманная на расчёску блоха, но ещё не прирученная.

– Ну, согласись, что я прав. А расписка твоя пусть полежит у меня. Так мне удобнее, а ты поумнее будешь, и послушнее.

– Вообще-то ты не прав, Протас, но я с тобой согласен.

В трубке опять засмеялись.

– Ну и ладушки, старик. Хорошо, что не забываешь, с кем разговариваешь. А сегодня я угощаю. Не опаздывай, потому что у меня к тебе дельце есть.

– Догадываюсь.


3.


«У меня зазвонил телефон. Кто говорит?»

– Панчик, Это я. Опять с чужого телефона.

– Догадался. Скоро мой номер весь город знать будет.

– Интересно, кто его не знает? – невозмутимо пробурчал Слон.

– Ну, чего там у тебя? Ты книжку мне нашёл, что я просил.

– Обижаешь, – недовольно буркнул Слон. – Между прочим, на свой паспорт пришлось записать. Потеряешь, будем в десятикратном размере платить.

– Не ной. Ей цена три рубля старыми деньгами. Как-нибудь заработаем. Что у тебя опять стряслось? Опять машина понадобилась? Пора свою довести до ума. Или ты до пенсии мой Краун эксплуатировать собираешься? Дел на самом деле по горло. В еврейку надо сгонять, с китаёзами на счёт леса договориться. Меня уже теребят на мебельной фабрике. Я же предоплату взял.

– Во класс! Паныч… Чего звоню-то. Мне как раз туда надо, – взахлёб затараторил Слон.

«Надо же как совпало», – подумал Панчик. – А ты чего там забыл? Или может у тебя древние иудейские корни объявились?

– Шутишь? Из меня еврей, как из тебя английская королева. Собирай пирожков, бутербродов там, с колбасой. Ехать до хрена, – начал командовать Слон. Связь прервалась.


Сначала надо было ехать до Биробиджана по хорошей гладкой дороге. Потом асфальт кончался, и начиналась пытка для колёс, стёкол и вообще, потому что дальше шла гравийка до самого Амурзета. Это был районный центр, один из самых отдалённых в крае, где засели китайцы со своей лесозаготовительной конторой, выстригая местную тайгу под корешок. При этом самим китайцам, как-бы, нужна была только осина, из неё они делали себе китайские ложки, по-русски палочки. Каждому китайцу в день по три пары минимум, и если помножить на миллиард, то выходило, что через пару лет вся осина в области была обречена. Разумеется, пилили они всё подряд, платили за каждый спиленный пень какие-то копейки, не упуская возможности продавать левую древесину налево и направо. Торг был уместен. Панчик ехал наводить контакты, а заодно познакомиться поближе с загадочной китайской душой, ну и попутно сделать пробную закупку. Слон долго возился в багажнике, укладывая провизию и личные вещи, словно собирался в далёкое путешествие. Он даже изменился в движениях, вызывая некое волнение и любопытство.

– Ну, что там у тебя произошло, – спросил Панчик, когда Слон закончил укладку. Усаживаясь поудобнее рядом, тот сунул под сиденье бейсбольную биту.

– Приедем, узнаешь, – недовольно пробурчал Слон.

– А это зачем, интересно знать? Против гаишников это не работает. Они только денег боятся.

– Забыл, куда едем? Это же заграница, и вас там могут тормознуть не только на КПП. Братва тут без тормозов, слов разума может не понять, а это, будь уверен, язык международный. Ну что, поехали? А то, может, помпач возьмём? На всякие пожарные.

– Ну, это ты слишком.

– А что? Доходило и до этого. Отстреливались, как в кино. И не смейся, – ухмыльнулся Слон, проверяя, как вытаскивается из-под ног его оружие. – На этой дороге всё реально. Поехали что ли, а то бабка не дождётся.

– За наследством, что ли? А то, может, миноискатель прихватить, у меня есть знакомый с миноискателем.

– Как-нибудь обойдёмся без твоего знакомого, – пробурчал невесело Слон. – И так пирожков тока-тока. Боюсь, не хватит на дорогу.

– Кому что, а вшивому баня. Может, бабка твоя тоже в каком-нибудь зоопарке под каким-нибудь слоном клад зарыла.

– Шутишь. Она из деревни никогда не выезжала. Летом чушки, зимой корова. А если и спрятала, то не дальше своего огорода. Только на деньги ты не рассчитывай, их в деревне не водится.

Проехали по новому мосту, любуясь серебристой гладью Амура. Как только выехали на главную дорогу, сработала привычка встать в хвост. Панчик выбрал свежий «Нисан-Максима» серебристого цвета, где сидела парочка. Контуры женщины ему показались знакомыми, и он решил в удобный момент прояснить этот вопрос. Можно было поравняться и нагло заглянуть, но Панчик не любил хамства, и решил не торопить события. Через некоторое время он уже прирос к рулю, привыкнув к маячку впереди. Слон тут же захрапел, пробурчав в своё оправдание, что всю ночь читал книжку.

– Ладно, чёрт с тобой. Я буду слушать музыку, чтобы не слышать твоего храпа.

Слон уже не реагировал.

Вдоль дороги потянулись мари с перелесками. Попадались пасеки на колёсных платформах, китайские теплицы с немытыми узкоглазыми физиономиями. Панчик тоже захотел поспать. Зевая во весь рот, он искренне пожалел, что машину нельзя поставить на автопилот. Он уже надел очки, чтобы не отсвечивать случайным встречным знакомым, когда с ними поравнялся «Круизёр». Машина была настолько старой и грязной, что Панчик открыл рот от удивления. Трудно было представить, чтобы она могла беспрепятственно проезжать посты, но, по-видимому, там её не замечали, поскольку один такой пост уже остался позади. Ко всем достоинствам у неё не было бортовых номеров.

– Это круто. Советую взглянуть.

– А я тебе что говорил, – пробурчал Слон, не открывая глаз.

– Да проснись ты наконец! Сейчас что-то будет.

– Ты погляди, пожалуйста! – Слон продрал глаза и открыл рот. – Вот это ведро! Такие уже лет двадцать не выпускают. А картошки-то, битком набито.

Слон машинально потянулся за своим спортивным тренажёром, проверяя его наличие.

– Убери, спрячь. Они мимо проезжают.

– Их, наверное, вон та парочка на «Нисане» интересует. Давай остановимся, посмотрим. Мне интересно, что будет дальше, – попросил Слон, делая разминочные движения в суставах.

Так и вышло. Дождавшись, когда пройдут встречные грузовики, Круизёр на удивление резво вынырнул на встречку, поравнялся с «Максимой», и из окна вывалилось то, чем обычно останавливали непослушных перегонщиков. Увидев привязанную на верёвку бутылку, «Максима» показала поворот и прижалась к обочине. Панчик сделал то же самое, не доехав полсотни метров.

– Ни хрена себе! – возмутился Слон. – Да у них там целая хоккейная команда плюс вратарь.

Остановка давно напрашивалась. Перекурить, отлить, размять ноги. Но выходило, что и руки. В это время из «Круизёра» как из волшебного ларца, вывалило пять хоккеистов, правда, без клюшек.

– Ты видал, у них целая команда. Может, сыграем?

– Они, наверное, «Бумера» насмотрелись, – не скрывая удивления сказал Панчик.

– Тогда всё это очень плохо кончится для них, – важно заметил Слон. – Не-е Паныч. Они «Бригаду» насмотрелись. А вон их бригадир.

Одеты парни были очень типично для сельской местности. Майки – безрукавки, джинсы – варёнки, кроссовки китайского пошива. Команда обошла автомобиль и все дружно стали его раскачивать. При этом в самом Нисане как будто смеялись. Потом правая дверь открылась, и вышел водитель.

– Гля… Земляк твой. Паныч… Придётся тебе заступаться за слабых, как считаешь?

– Не факт, что земляк. Может, это китаец. Поглядим дальше, что будет.

В это время один из команды откололся и направился к ним. Это был рослый симпатичный парень, с пружинистой походкой и резкими движениями.

– Ну, чё встали! Вышли из машины, быстро пописали, покурили и свалили, куда ехали, пока не вытряхнули и вас, – скомандовал парень, наклонившись к открытому окну.

– Да без вопросов, брат, – нисколько не конфузясь, ответил Слон. В то же мгновение из окна вылетел торец его биты, угодив гостю прямо между глаз. Удар был таким резким, что и Панчик не успел его проследить. Бить без подготовки было любимым делом для Слона. Несмотря на свой внушительный вес и размеры, он был до удивления мягким и в то же время подвижным и непредсказуемым.

Парень пошатнулся и угодил лицом прямо в открытое окно. Слон ударил ещё раз, но уже кулаком, а потом толкнул.

– Отдыхай, командир. Всё Паныч! Отступать некуда. Позади Москва! – громко воскликнул довольный выходкой Слон, и шустро вылез из машины. – А вас я попрошу остаться, – обратился он к оторопевшему Панчику. – Подстрахуешь, ежели чего. Пистолет, надеюсь, не забыл прихватить.

Братва растерялась, видя, как один из них развалился у колёс «Тойёты», словно хотел посмотреть тяги под капотом. Они разделились. Двое остались у «Максимы», а двое не спеша потянулись к Слону. В руках у одного была всё та же бутылка из-под шампанского. Таким снарядом обычно разбивали лобовые окна встречным машинам, если они не желали останавливаться. В данном случае она была не хуже биты.

– Вы откуда вылезли, мамонты? Ваши братья давно вымерли, а вы всё бродите, ищите на жопу приключений! – начал заводиться Слон. Не давая времени на размышление, он вдруг стал делать необычные движения телом, с виду напоминающие танец распоясавшегося коробейника. Он даже притоптывал и присвистывал, словно был не на дороге, а на сцене, вводя окружающих в смятение. Неожиданно он шагнул вперёд, молниеносно подсел под встречным ударом одного из разбойников, и тут же снизу, прямым, довольно неуклюже на первый взгляд, точно встретил своего противника в подбородок. Парнишка отшатнулся, но не упал. Одной рукой он схватился за рот, словно пытался придержать то, что могло из него вывалиться, а другой попытался достать своего обидчика. Нисколько не испугавшись этого маховика, Слон в одно мгновение оказался вплотную к нападавшему, словно приклеился, и несколько раз позволил пареньку провести свои удары. Голова его при этом, раскачивалась из стороны в сторону, да так непредсказуемо и быстро, что попасть в неё не представлялось никакой возможности. Панчик и сам, знавший все повадки своего друга, открыл от удивления рот. Чтобы достать своего обидчика, парню приходилось всё время поворачиваться. Неожиданно Слон захватил его протянутый кулак. После этого произошло нечто необычное, и вместе с тем смешное. Слон как будто поднырнул, увлекая за собой и руку противника, и его самого. Других деталей манёвра Панчик заметить не успел. Он только увидел, как грузная фигура дорожного бойца зависла в воздухе, сделала кувырок над землёй, и покатилась по дороге прямо в придорожную канаву. Движения Слона были такими плавными и непринуждёнными, что со стороны всё казалось отрепетированной игрой. Парень даже не ударился об асфальт, насколько плавными были движения Слона. Стоявший рядом товарищ, было, бросился на помощь, но потом сообразил, что они напали не на слабого, развернулся, и оглядываясь, быстро пошёл к машине.

– Слон! У них, наверное, пушка! Осторожнее! – закричал Панчик, вылезая из машины. Он снял свои солнцезащитные очки, и в этот момент один из бандюков узнал Панчика и крикнул:

– Осечка, братва! Я их знаю.

Другие растерялись и стали переглядываться. Послышалась отборная матершина.

– А чо ты сразу не сказал, что это свои пацаны! – забасил один из команды. – На кой хрен нам этот Максим сдался?

Немного раскрасневшийся Слон сунул руки в карманы и стал с интересом наблюдать за разборками, подойдя к ним почти вплотную.

– Ну, а хрен её маму знает! Один в очках, Брюс Ли, другой на массу давил. У него чо, на лбу написано, что он самбист. Чо я мог увидеть? Они же ниже нас на полметра, – оправдывался браток. Вылез водитель, невысокий, коренастый, коротко стриженный, как и все остальные, вероятно, главный. – Ладно, братаны. Мы не в претензиях. Погорячились.

– Ага, – безропотно согласился Слон, – с кем не бывает. Попутали.

Панчик, довольный, что всё обошлось без большой крови, тоже узнал водителя и кивнул, но подходить не стал. Демонстративно он сунул руку в карман, делая вид, что там что-то есть, и сразу услышал приглушённый возглас. –У них пушка, вроде. Ни хрена порезвились бы.

– Ну всё. Без обид, братаны, заметали, – также пафосно продолжил один из парней, с виду молодой, но имевший пару синих перстеньков на пальцах.

«Ясно. Этим работа не светит. Разве что грузчиком или на автомойке», – подумал Панчик, стараясь понять мотивы дорожных грабителей. «Да и сами вряд ли станут искать». Он аккуратно сдал назад, чтобы не задеть первого подвернувшегося под руку Слону бойца, потом того погрузили в багажник, и вся толпа исчезла внутри машины, как будто и не вылазила. «Круизёр» дал копоти, словно вырыгивая ругательства, и умчался туда, откуда приехал.

Пока Слон «разминался», водитель дорогого автомобиля беззаботно наблюдал за представлением, словно это его не касалось вовсе. Это слегка обидело Панчика. Наконец-то вышла спутница, и Панчик сразу же узнал её. Но, по-видимому, она узнала его ещё раньше, и, улыбаясь во весь рот, что-то сказала своему спутнику на японском языке, к чему Панчик начал постепенно привыкать, словно это был второй государственный язык в регионе. Её спутником оказался японец, и немудрено было спутать его с каким-нибудь корейцем или китайцем. Но его лицо всё же имело различие с местными восточными представителями. В нём отсутствовала агрессия и страх, и оно было светлее. Японец был всем доволен, даже тем, что их чуть было не ограбили. Наверное, он осознавал то, что они могли спокойно остаться без машины, но это обстоятельство скорее, наоборот, вдохновляло гостя. «Ещё бы», – подумал Панчик. – У них в Японии за такое представление ещё и деньги потребуют. А у нас бесплатно. На его месте любой кореец, не задумываясь, сунул бы в морду всем, что подвернётся под руку, или бы дал дёру. Панчика позабавило некое совпадение траекторий, которые пересеклись самым необычным образом, сводя в одной точке то, что не имело ни каких шансов свестись в обычной жизни. Музей, переводчица японского, Андрей со своей навязчивой идеей стырить меч, японский дипломат… «Интересно, что будет дальше?»

Переводчицу звали Оксана.

– Я видел вас недавно в музее, – заявил Панчик, чтобы завязать приличный разговор.

– Да, – смеясь ответила Оксана, немного смущаясь при этом. – У меня группа была. Это мой коллега из Японии, господин Эйноске.

– Мы догадались, – за двоих ответил Панчик, решив, что у Слона это не получится. Эйноске вежливо поклонился, пожал обоим руки, и стал высказывать благодарность по поводу их чудесного спасения всем, особенно Слону. Было очень странно, но говорил он почти без акцента.

– В вас не было видно никакого страха. Это просто удивительно, – расхваливал он Слона. -Признайтесь, что вы дурачились.

Слон улыбался и кивал, делал японские поклоны, на манер гостя, в общем, вёл себя как клоун. Он так ловко произносил какое-то японское слово, что Эйноске рассмеялся. Так они продолжали кланяться и дурачиться с минуту, пока не расхохотались по-настоящему.

– Откуда вы знаете наши дурные привычки? – спросил Эйноске, когда все успокоились.

– Вчера из книжки вычитал, – по-видимому не соврал Слон.

– Непременно воспользуюсь случаем и прочитаю её, только скажите название, – попросил Эйноске самым серьёзным образом.

Потом японец вручил ему и Панчику по визитке, после чего Слон опять начал дурачиться, но уже не так навязчиво. Глядя на всё это Панчик не мог не поразиться той непосредственности и раскованности, с которой Слон выкидывал свои фокусы, и пожалел, что не способен на такое.

Затем они распрощались. Гости повернули обратно в сторону города, посчитав, что для одного дня приключений достаточно, а друзья остались на дороге.

– Как тебе это нравится? – надув губы, спросил Слон, провожая машину грустными глазами.

– Не твоё дело.

– А с этим что прикажешь делать? – не унимался Слон, разглядывая визитку, одна сторона которой была украшена жирным иероглифом. На другой всё было по-русски. – Чтоб я лопнул! Эйноске. Мне знакома эта фамилия, – заявил Слон, вчитываясь в текст.

–У тебя есть друзья в посольстве? Вы делаете поразительные успехи!

– Гадом буду, где-то слышал.

– Ну, слышал – не видел. Как говорится, лучше …

– Лучше две, чем одна, – перебил Слон, вертя в руке ещё одну визитку. – Видел? Больше не увидишь. Угадай, кому я позвоню по этому телефончику? – Слон старательно спрятал всё в задний карман и полез в машину. – Поехали, чо ли? Нам ещё пилить да пилить. И вообще, я не удовлетворён.

– Скажи, спасибо, что дырку в башке не просверлили. Погоди, может, ещё на обратном пути ждать будут в кустах. Так что не унывай, братик Слоник.

– Такого слова не знаю.

– А ловко ты его поддел снизу. Интересно, челюсть цела? Я не понял? Как у тебя получилось так его закрутить? Я думал, он на асфальт грохнется.

– Калечить-то зачем? – Довольно пробубнил Слон. – Парнишка-то неплохой. Голова крепкая. Вообще ребята ничего, только дикие, не воспитанные, наверное в школе плохо учились. Нет чтобы вежливо, так мол и так, не могли бы вы поехать отсюда, пока мы будем трясти этих иностранных буржуев.

– Погоди, ещё научатся, – ухмыльнулся Панчик. – У них всё впереди.

– Эт точно. А деревня, согласись. Посольскую тачку отличить не могут.

– А Оксана ничего, – заметил Панчик. – Как думаешь, откуда она меня знает?

– Она и меня знает. Мы же в кабаке клеились к ней зимой. Забыл, что ли? Я запомнил.

– Ладно тарахтеть. Не помню. По дороге расскажешь.

– Без вопросов, шеф.

– Ну мы же договаривались!

– Да без вопросов, шеф.


4.


– Ну, и где твоя деревня? По-моему, это декорация к фильму ужасу времён гражданской войны.

Слон сидел насупившись и молча смотрел в одну точку.

– А ты что хотел? Чтобы тут стада породистых коров вдоль дороги ходили, с колокольчиками на шеях? Петухи дорогу перебегали? Это, паря, в прошлом всё.

Панчик неожиданно для себя обнаружил, что у напарника появился необычный, но очень своеобразный говорок и незнакомые выражения. Слова стали звучными, с оттенком вопросительности и выделением шипящих согласных.

– Запах родины? – спросил Панчик, прикрывая от пыли окно.

– Запах всеобщего кирдыка, – съязвил Слон.

Панчик неожиданно поймал себя на мысли, что называть дружка Слоном ему стало как-то неудобно, что привычное обращение здесь уже не подходит. Рядом сидел совершенно другой Слон. С другой речью, характером и выражением лица. Собранный и серьёзный. Даже агрессивный. Панчику даже стало неуютно рядом с ним.

Проехали деревню, выстроенную из плитоблочных домов. Слон называл их коттеджами, что совсем не вязалось с внешним видом этих железобетонных лачуг.

– Непонятно, как в этих саркофагах можно жить? – вслух размышлял Панчик.

– Оказывается, можно. Для переселенцев строили, а тем по барабану, где водяру жрать. Со всего союза собирали голыдьбу. Коренные жители в такие не идут, – объяснил Слон.

– А ты в каком жил? – спросил Панчик, когда потянулись заросшие полынью поля.

– Я, думашь, помню? Родители в город переехали, когда я под стол пешком ходил. Бабка тут жила, у ней по жизни всё лето торчал. У неё-то дом настоящий, из кедра.

Слон опять замкнулся и, пока не доехали до его родного Никольского, он помалкивал.

Во дворе толпился народ. Уже успели вернуться с кладбища, ожидая халявной выпивки и закуски, хотя люди в основном были вполне прилично одеты, с румяными открытыми лицами и светлыми глазами. Попадались и откровенные бездельники, одетые, как на подбор, в зелёный камуфляж и дешёвые китайские кроссовки. В лицах людей было что-то особенное. Скуластые, широколицые, загорелые, с прямыми носами, с хорошими здоровыми зубами во весь рот. Несмотря на обстоятельства, они всё время подшучивали друг над другом и смеялись. Их говор сразу резанул по ушам Панчика, которому показалось, что без мата не обходится ни одно предложение. Правда, женщины не матерились, но воспринимали всё как нечто само собой разумеющееся. При этом никто никого не оскорблял. Панчика удивило, как Слон легко находил общий язык с местными мужиками. Он рассказывал свежие городские байки, взамен выслушивал местные истории, и за полчаса перезнакомился с половиной гостей, кому-то кивал как давнему знакомому; Слон был у себя дома. Когда расселись за длинный стол, двор уже накрывала тень от высокой стены. Два боковых окна, украшенных резными наличниками, были открыты, и через низ подавали закуску. Сначала народ сидел тихо, даже притуплено, незаметно застучали вилками, зажурчала самогонка. Кто-то заговорил о погоде, потом переключились на будущий урожай и совхозные новости. Народ постепенно оживился. Несмотря на трагичность минуты, кое-кто, даже, смеялся, правда, негромко. Панчик быстро понял, что в здешних краях любят шутить. Один из местных, темноволосый мужик лет сорока, такой же мордатый как и Слон, небрежно обхватил его за шею, и предложил спеть.

– Давай Тимоня, споём, чоли, нашу, походну. Деда нашего вспомним заодно. Забыл, небось, где и могилка. Бабушку-то, без тебя зарыли.

– Не забыл, – грубо ответил Слон, стряхивая тяжёлую руку родственника со своей шеи.

В ногах у мужика стоял футляр. Панчик догадался, что это гармонь, и очень удивился, когда увидел её в руках у своего друга. Казалось, чем-то раздосадованный, тот резко натянул на плечо ремень, и, бесцеремонно отодвинув от себя Панчика, и как-то странно, лукаво поглядывая на него, стал перебирать кнопки, вспоминая игру. Это была сильно обшарпанная, но исправная, скорее всего довоенная гармонь, украшенная блестящими перламутровыми вставками. Гармонь зазвучала нежным, мелодичным, и каким-то архаичным, на подобии шарманки, звуком.

Слон играл на гармони! Это вызвало в Панчике едва ли не бурю восторга, не считая удивления. Кто-то замычал своё, но его быстро приструнили.

– Дедовску давай, – снова встрял родственник. Звали его Сергей. Слон кивнул и начал с медленного проигрыша. Его аккорды тут же подхватили два или три голоса, начав хорошо известную песню. Тут же раздался удар по столу, и все смолкли, с удивлением поглядывая на Сергея.

– Ты это брось! – обратился он к одному из солистов, – жидовское петь. Не знаешь песни, так и помалкивай. Давай Тимоня, тихонько. Я низко буду.

Слон всё это время делал проигрыш, и на удивление Панчика, запел совсем другие слова песни, первые слова которой были – «за рекой Ляо хе». Мелодию он очень хорошо знал с детства и любил подпевать, когда смотрел очередную серию по телевизору. Но этого начала он никогда не слышал. Он и сам едва не подхватил – там в дали за рекой… Но Слон пел совсем другое:

«За рекой Ляо хе загорались огни, грозно пушки в ночи грохотали,

сотня храбрых орлов из казачьих полков на Инкоу в набег поскакали»…

И то, как пел его товарищ, и как подыгрывала старая гармонь, иногда фальшивя не тем голосом, всколыхнули бурю эмоций в Панчике, словно задели за живое, в горле, сам собой, образовался ком. Панчик едва не заплакал. Он посмотрел на родственника, к которому первое время испытал отвращение; уже успевший выпить несколько стопок, раскрасневшийся от волнения Сергей мотал головой, стискивая зубы и с силой сжимая мокрые от слёз глаза. Припев подпевали тихо, никто не орал пьяной дурниной, как бывало на день рождении у тёщи, и Панчик понял, что видит нечто особенное, совсем не похожее на традиционное русское застолье. Это был именно обряд поминания, и песня собрала всех в единую семью.

К вечеру людей поубавилось, столы убрали и унесли по своим дворам. Слон предложил прогуляться по селу. За изгородями висели на длинных ногах головы ярко-жёлтых подсолнухов, слышалось петушиное пение, вдоль заборов бродили назойливые козы.

Неизвестно откуда появился Амур, словно проявился на фотобумаге. Он потряс Панчика до глубины души, как будто тот его увидел впервые. Амур и в Хабаровске был Амуром, но каким-то сытым и умиротворённым, величавым и широким. Здесь же полудикая среда удалённого от центра казачьего села, чужой соседний китайский берег с ломанным горизонтом синих гор, вводил Панчика в состояние тревоги и восторга, переходящего в трепетный ужас.

– Тимоха! А ты мне раньше не говорил, что твои предки казаки.

– А то что? Боюсь, боюсь? – полупьяно ухмыльнулся Слон. – Из меня казак, как из говна пуля.

– Ну, не скажи. Какого сегодня казачка выплясывал на глазах у бандюков. На такое не каждый боец способен. А песню как спел, а на гармони… Я потрясён, честно.

– А… Казаки песню не поют, они играют её. Не с кем играть… Ты не знаешь, что такое казачий дух. А это так… Вот ежели бы с шашечкой, да на коня. Или по лесу с ружьецом.

– А там Китай? – спросил Панчик, чувствуя неловкость.

– А то что же? – не понимая вопроса, ответил Слон.

– Ну а дом кому достанется? Жалко дом, хороший ещё.

– Прадед лепил с братьями. Их четыре брата было и сестра. Один рубит пазы, другой полы строгает, третий окна делает.

– А сестра?

– Сестра жрать готовит.

– Складно.

– У казаков всё складно было. Куда что делось.

– А четвёртый?

– Что четвёртый? – не понял вопроса Слон.

– Ну брат, четвёртый.

– Какой ты нудный, Паныч. Четвёртый службу тащит. Они же на границе жили, её и стерегли. С хунхузами воевали.

– Извини, Тимоха, я же не в курсе. Мне даже в армии не разрешили служить, пока гражданство не оформил.

– Один из моих прадедов был станичным старостой, документацию всю вёл, казной заведовал. Недолго, правда. У них же всё на круге решали. Но зато в его бытность царь заезжал. Молился в здешней церкви. Вон на том бугре стояла. Говорят, красивая была.

– Русские церкви все красивые.

– Ну, положим не все, – возразил Слон.

– Я современные не считаю, – пояснил Панчик, представляя какой могла быть разрушенная церковь, чтобы казакам не стыдно было перед царём.

– Они из Японии возвращались, где его какой-то придурок самурайским мечом рубанул по башке.

Слон как-то грустно посмотрел на товарища и тяжело вздохнул. – Жаль не на смерть.

– Чего же так жестоко? Чем тебе царь-батюшка не угодил, – удивился Панчик. – Живой же человек.

– Сказанул, батюшка. Молодой был ещё.

– Тем более жалко, живи, радуйся.

– Радуйся… Может, тогда история по-другому покатилась. Не было бы революции, войны гражданской. Здесь же половину села под нож пустили, а кто уцелел, перегрызлись меж собой так, что до сих пор ненавидят.

– Дак они же померли давно.

– Ну и что. Дети, внуки. Я же вырос здесь. Это видно. А кто в Китай драпанул. В лодочку ночью сел и навсегда.

– Мои предки в Корее родились. Знаешь, а я думал, что корейцам досталось больше всего.

– Корейцев всех перед войной выселили. Но это хоть как-то объяснимо. Они же узкоглазые. Чтобы не путались под ногами. Их просто выселили. Лица-то одни, что у китайцев, что у японцев. Здесь же во время войны у японцев целая армия стояла, квантунская. Представляешь, если бы они перешли границу. Корейцам бы тоже кирдык был. Так что не обессудь.

Панчик покосился на товарища, удивляясь его прямолинейности и откровенности.

…– А казачню к стенке без суда и следствия. Это ведь станица казачья была, Екатерино-Никольское.

– Название красивое!

– Екатерина Николавна. Жена первого губернатора Дальнего Востока. Казаки уважали его. Может, самая первая станица на Амуре. Ещё Хабаровска не было, а станица была. Здесь и атаман всего края сидел. До последа независимость держали от краснопузых. За что и поплатились потом. Когда большевики власть захватили, из Благовещенска коммуняки баржу с боеприпасами отправили в Хабаровск. А наши казачки их из пушки обстреляли. С первого попадания как в копеечку. Жахнуло так, что баркас на берег выбросило. А из этих иуд никто не пострадал, представляешь. Потом-то отомстили сполна. Из четырёх прадедов только мой и уцелел, и то говорят, повезло ему. Он самый младший был, братья его выгородили.

Слон скинул обувь и закатав штаны зашёл в воду и умыл лицо. Некоторое время взгляд его был направлен в сторону другого берега, словно что-то отыскивая для себя знакомое.

– Между прочим, здесь имеется село, Благословенное, в нём до революции корейцы жили. Беженцы. Им казаки свою землю отдали. А потом, когда большевички власть захватили, они из корейцев особый отряд сформировали. По сёлам ходили, с неугодными казаками расправлялись.

– Ну и зачем ты мне это рассказал, – не скрывая обиды спросил Панчик. – Можно подумать, казаки святыми были.

– Ну да, – ухмыльнулся Слон. Казаки им землю, а те им за это свинца. Ты только не обижайся Родя. Я ни на кого зла держу. Я же понимаю, что их развели как пацанов, но, как говориться, в истории не должно быть белых пятен. Я ведь это знал, а теперь и ты знаешь.

– Ладно, проехали. Село-то покажешь?

– Благословенное-то? Легко. Завтра. Обратно поедем, заедем. Я к дружку как раз заеду в Нагибово. А ты чего это задумался? Может твои предки от сюда?

Панчик поймал себя на мысли, что думает об отце.

– Батя мой, когда ребёнком был, лет десять ему было, ещё до войны. В Корее тогда хреново жилось, работы никакой, голод… Его родители оставили у соседей, а сами ушли в Китай, на заработки. Он помыкался, и пошёл их искать. Да никто и не держал его. Несколько лет бродил, искал.

– Нашёл?

Панчик покачал головой.

– А в России как оказался?

– В Китае не сахар, за тарелку супа спину рвать весь день, он грузчиком в порту работал. А в Корее как раз война началась, там на таких как он как на шпионов смотрели. А в России люди ой как нужны были. На пароход кочегаром устроился, так и оказался здесь.

Вечером, когда все окончательно разбрелись, а в доме осталась лишь какая-то дальняя родня, чтобы убрать дом после поминок, Слон переоделся в старое тряпьё, сказав, что это для маскировки, заставив Панчика сделать тоже самое. Оглядываясь по сторонам, они проникли в огород, где стоял старый сарай, при этом соблюдая неслыханную осторожность, словно снимался остросюжетный сериал про партизан. Говорили только шёпотом. Слон заставлял Панчика пригибаться и глядеть в оба. Вооружившись выдергой и лопатой, Слон проник внутрь, долго что-то вынюхивал, потом отковырнул в одном из углов половицу и стал копать. Его поведение было столь необычным, что Панчик почувствовал, как трясутся его коленки от страха и волнения. Вскоре из земли вытащили длинный свёрток и небольшой пакет. Как оказалось, старый школьный ранец, завёрнутый в кухонную клеёнку и мешковину. Вспоминая Андейкины рассказы про читинские обыски, нетрудно было догадаться, что находилось в этом ранце, пролежавшем в земле не один десяток лет.

– Про тайник от кого узнал? – спросил Панчик, с трудом сдерживая волнение.

– Бабка во сне нашептала, – съязвил Слон. Дед был ещё жив, мы с ним закапывали. Сарай только поставили, ещё полов не было. Вот так же ночью. У меня лампа керосиновая, у деда лопата. Так и запомнил на всю жизнь. То, что сам делаешь, долго в башке сидит. Я, правда, совсем забыл об этом, а вот когда бабка померла, вспомнил. Меня аж затрясло, когда телеграмму получил. Попробуй потом вот так ночью сюда прийти. Могут и собак спустить, а то и с дробовика жахнуть. Здесь не забалуешь. Народ-то отчаянный. Так-то, паря.

Потом, поздно ночью, когда смолкли все собаки во дворах, и лишь изредка, петляющей походкой посреди улицы проходил кто-то из местных «казачков», Слон не спеша разложил на столе старые вещи. Потрёпанные, пожелтевшие от времени фотографии, облигации сталинских времён, планку с Георгиевскими крестами. Нашлась и фотография четырёх ширококостных и широколицых, примерно таких же, как и Слон ширококостных, усатых братьев, в казачьей форме, перепоясанных ремнями, с выставленными наперёд шашками. Поглядывая то на друга, то на его предков, Панчик ощутил непреодолимую пропасть между ним и собой. И всё же что-то сближало их, и не только в рамках выживания, но и духовно. А ещё он обнаружил в этих лицах что-то необычное, поражающее своей уверенностью и даже непреклонностью. Особым спокойствием, способным в одно мгновение превратиться в выстрел. Только сейчас он начал понимать, откуда в его дружке такое отсутствие страха, переходящее в самозабвение.

– Они тоже Львовы? – спросил Панчик, разглядывая фотографию.

– Нет. Мой отец не местный, он шефом был здесь, на уборочной. В клубе на танцах с мамкой познакомился. Даже подрался из-за неё с местными. Батя тоже не промах был. Чуть на смерть не зарезали. Полгода провалялся в больнице, пока брюхо заживало. Мать ему пирожки носила. Потом они в город уехали.

Слон аккуратно забрал снимок и сунул его в общую пачку. Потом он взял в руки длинный свёрток. Интуиция не подвела Панчика. В нём оказалась шашка, потускневшая, но совершенно не ржавая. Она была примерно такой же формы, как и японские армейские клинки из музея, разве что немного подлиннее, с удобной, по форме ладони, рукояткой и кожаной петлёй на конце. Слон взял её в руки и стал ходить по комнате, словно ожидая какого-то превращения. Он делал неспешные плавные действия рукой, внимательно провожая взглядом кончик своего оружия. Потом остановился и стал дышать, молча уставившись на кончик шашки. Он и до этого дышал, но это дыхание было другим. Казалось, что он дышит этой шашкой, в то же время наполняя и её своим духом. Было впечатление, что он как будто что-то вспоминает. Потом, отойдя в дальний угол, свободный от мебели, он повертел её перед собой словно винтом, отчего весь воздух в комнате пришёл в движение. Глаза его засветились, а ноздри расширились, словно горны.

– Ээ, ты потише, нинзя, – воскликнул Панчик.

– А ты что хотел? Чтобы я ей ногти стриг?

– Можно подумать, что ты брал уроки фехтования у Джеки Чана. Ты где так ловко вертеть саблей научился? Казак Львов.

– Да нигде. В детстве дед кое-что показывал. У меня даже своя шашка была, правда, деревянная. И ружьё было, типа карабин.

– Только не вешай мне лапшу. Деревянная…

– А ты сам попробуй. Существует феномен оружия. Если у человека в руках оказывается настоящее оружие, то просыпается природная память. Только темляк накинь на кисть.

– Ну да, а то память может не сработать.

– Попробуй, – настаивал Слон, протягивая шашку. – Думаю, тебе понравится.

Шашка была ощутимой на вес, но не тяжёлой. Удобной в руке, и по длине такой, какой надо. С незаметной кривизной, желобком по всему полотну и сточенной тыльной стороной на конце лезвия. Немного повращав ею в руке, Панчик вдруг почувствовал возбуждение и прилив силы. Неожиданно в ушах что-то щёлкнуло, словно пробило пробку, и вся картинка реальности сделалась необычно яркой, словно с глаз слетела пелена. Это так напугало его, что он едва не рухнул. От шашки исходил реальный холод, отчего до него дошла идея названия – холодное оружие. Голова немного закружилась, а потом из носа неожиданно пошла кровь.

– Этому больше не наливать, – съязвил Слон и забрал шашку. – Вроде не бухал, почти. Ты осторожнее с настоящим оружием. А то кто его знает, что на тебя найдёт.

– Я и сам не пойму, как это всё произошло. Ты видел?

– Видел, как тебя понесло по комнате.

– Слон опять взял шашку и замолчал. Делая небольшие, по амплитуде, движения, он плавно двигался среди предметов, ни разу ничего не задев. Потом он замер, и глядя на Панчика, сказал:

– Будь внимателен и наблюдай за концом шашки. Только не шевелись, ато разрежу.

Это был не удар, а простое движение сверху вниз, вдоль всего туловища, но Панчик вдруг ощутил, как на него накатила невидимая волна, его согнуло пополам, а ноги подкосились. И вдруг он почувствовал, как конец шашки коснулся его тела и больно резанул по груди. От неожиданности Панчик вскрикнул и тут же обмяк, словно лишился силы. Он схватился за раненное место ладонью, и несколько секунд стоял не двигаясь. Потом он оторвал ладонь и посмотрел, но никакой крови на ней не увидел.

– Ты что творишь! Ты задел меня!

Глаза Панчика расширились, он напрягся, готовый схватить всё, что попадёт под руку, чтобы защищаться. Но видя, что Слон улыбается, успокоился. Оглядывая место, он продолжал искать рану, но её небыло.

– И что это было? Ты ведь и вправду не задел меня? Но я почувствовал, что как будто коснулся. Не больно, но страшно. У меня аж ноги ватными стали. Слон, давай, колись. В кино такому не научат. Что это было? Это тебя дед научил?

– Это спас, – коротко ответил Слон.

– Какой спас? Говори яснее.

– Спас и всё тут. Ты не поймёшь.

– А там, на дороге, тоже был спас? Я угадал?

– Там я дурака валял, – недовольно буркнул Слон, желая завершить тему.

– И что ты собираешься с ней делать? – спросил Панчик, когда в голове всё улеглось.

– А ты хочешь предложить мне сдать её в наш музей? Это моё, кровное. Себе заберу. Дома в полу выпилю дырку и заныкаю. Пусть лежит. Васёк вырастет, ему останется, а после него внукам. Пусть знают, кем были их предки. Ладно. Давай-ка, паря, лучше поспим малёха. Завтра ехать, а у тебя ещё с китайцами дела. Так что, спокойной ночи.

Панчику достался старый диван, сырой и скрипучий, но это было лучше, чем на полу. Хоть и без матраса, но всё же не пол. Слон наотрез отказался спать на диване, уступив его дружку и через несколько минут уже мирно посапывал, подложив под свои толстые щёки ладони, как в детском саду. Панчик некоторое время лежал и смотрел в темноту потолка, и боролся с мыслями. Темы дня меняли друг друга, словно стояли в очереди, потом он, по совету одного йога, мысленно нарисовал в тёмном пространстве круг, словно Хома Брут из гоголевского Вия, круг медленно стал вращаться перед глазами, а потом он услышал крик петуха. Под утро, когда вокруг слышалось одно только петушиное пение, Панчик вдруг осознал, что не спит, хотя чувство было таким, словно это ему снится. Он вдруг увидел с особой ясностью, что стоит посреди комнаты. В углу на диване кто-то спал, а рядом на полу, на матрасе тоже кто-то лежал. Панчика нисколько не удивил этот факт, что он видит самого себя и своего товарища. Правда, и они были немного не такими. Но это нисколько не напугала его, а наоборот вдохновило, отчего его словно втянуло в какую-то аэродинамическую трубу, и в следующее мгновение он оказался среди большой толпы на берегу реки. Он догадался, что это берег Амура. Было сумрачно, берег был усыпан людьми, многие держали в руках горящие факелы, вокруг бегали белоголовые ребятишки, все словно чего-то ожидали, всматриваясь в тёмную гладь реки. Неожиданно Панчик поймал на себе несколько любопытных и не вполне дружелюбных взглядов. Он почему-то зашёл в воду, почувствовав её маслянистую тягучесть, и вместе с тем неприятность, и реальность начала размываться. А потом Панчик почувствовал, что лежит на диване и слышит своё глубокое и очень частое дыхание, словно долго бежал. Он открыл глаза и ощутил в теле непривычную, но очень приятную ломоту, словно тело его за ночь выросло. Такое чувство возникало только в далёком детстве, когда он летал во сне почти каждую ночь. Было уже светло, он поднялся и толкнул Слона.

– Ну, чего тебе? Дай хоть раз в жизни выспаться, – пробурчал Слон и смачно потянулся, хрустя суставами.

– Я знаю, откуда у вас эта шашка, – уверенно произнёс Панчик.

– Приснилось, что ли? Ну-ка, просвети, – всё ещё потягиваясь от удовольствия, попросил Слон.

– Это подарок.

– Всё верно, – не скрывая удивления, сказал Слон. – За участие в Ихетуаньском походе, в 1900 году. Прадед ездил на сборы в Благовещенск, и там ему её подарили. Поэтому она такая зализанная.

Слон поднялся с матраса и стал прохаживаться по комнате, заглядывая в окно. – Значит, сновидящим стал. Может, ты и дорогу предскажешь? Позолоти ручку, всё правду, как есть, расскажу, – начал паясничать Слон.

– Я пароход во сне видел, – смущаясь, признался Панчик.

– Я же говорю, что надо поаккуратнее с холодным оружием.

– Да правда, видел. И толпу, и церковь. Только мрачно как-то всё было.

– Поздравляю, – пробурчал Слон, напяливая скомканные джинсы. – Это на тебя мой рассказ вчерашний подействовал. Мне такие сны не снятся. Говорят, что у кого родничок быстро затягивает в детстве, тем сны вообще не снятся. А меня в детстве козьим молоком кормили, а в нём много кальция.

– Да, твоя голова непробиваемая, – согласился Панчик, наконец-то придя в себя после ночного видения. – Я всё хотел спросить… Но как-то неловко.

– Неловко знаешь что?

– Нет, я серьёзно Тимоха. Первый раз, можно сказать, в казачьем доме, в казачьей деревне, а гляжу, ну, ничего особенного. Село как село, дом как дом, даже какой-то убогий, как из-под топора. Наличноки так себе. Может я не прав? Просвети.

– Да прав, – зевая ответил Слон, оглядывая углы. – Мне-то здесь всё привычно, но так у многих, просто, даже аскетично. Казаки строить умели, ты не думай. Просто хороших домов почти не осталось. Их отбирали, хозяев высылали, или в расход пускали, а дома разбирали, где на склад, или магазин, а где просто пополам делили. Получались две конуры. Соседний дом как раз такой, там бабка Карепиха доживает. Та ещё партизанка. Мебель выбрасывали, узоры срывали, фотографии сжигали. Во время репрессий, чтобы не выделяться, на что угодно шли, лишь бы выжить. А что до внутренней отделки… Штукатурить-то некогда было, да и не принято. Мужики-то на службе, а если нет, то в поле, или в тайге, да мало ли. Над головой крыша есть, чего ещё желать. Или тебя матка смущает? Дак на ней весь потолок держится. Ты ещё вгони попробуй в неё потолочины. Замучаешься. А они же все в четверть собраны. Штукатурку захотел. Это кому что. Мне лично чистые брёвна больше нравятся. Вон смотри на окна. Оконная коробка, она же и обналичка. А зазор, ножик не всунешь. И рамы родные, кедровые, и всё в ручную делали. Это сейчас доски любой купить можно, а тогда всё пилой распускали. Потому и подход к жизни другой был.

– Рациональный?

– Вроде того. Целесообразный, так правильнее. Чувство меры тебе известно? Гляди на брёвна. Как можно их штукотурить, или красить. Они же до сих пор пахнут тайгой, и все одно к одному, в притирочку. Без вычурности, но зато надёжно. Дом сто лет простоял, и ещё столько же простоит, если хозяева с руками будут. С этим, конечно, вопрос большой. Но тут я уже ничего не сделаю.

Слова друга заставили Панчика по другому смотреть на вещи вокруг. Он увидел, что полы сделаны из широких ровных досок, наверняка кедровых, плотно подогнанных друг другу, стены, хоть и были не оштукатурены, но поблёскивали своими стёсанными гранями от того, что их когда-то регулярно начищали. Стол напротив окна, гнутые стулья, старый платяной шкаф… Вечером Панчик на него не обратил внимания. Это была явно ручная работа местного умельца, может быть и самого хозяина. Разбираясь в породах древесины, он без труда определил, что шкаф сделан их манжурского ореха, очень дорогого, по нынешним временам дерева, с арочными дверцами, выдвижным ящиком снизу, и ручками по бокам, чтобы было удобно переносить. Делать арку в мебели куда труднее, чем обычный прямоугольник. Из всего этого складывалась уже другая картина быта. Здесь таился дух.

Вскоре припёрлась местная алкашня, домогаясь на опохмел. Кто-то даже предлагал купить китайский магнитофон. Слон не растерялся, и как того требовали обстоятельства, послал любителя музыки куда подальше. Гость нисколько не обиделся, продолжая вымогать, пока Панчик не дал сотку.

Наспех перехватили со вчерашнего стола, который, как по волшебству, вдруг стал снова наполняться, как и дом, вчерашними людьми. Им, вероятно, требовалось продолжение, и это не выглядело со стороны как-то пошло и дико. За сутки Панчик понял, что местный народ очень общительный и по природе доброжелательный, и нуждается в том, чтобы общаться, из чего, собственно, и складывается человеческая жизнь.

После короткой посиделки Слон попросил заехать на кладбище. Там он немного постоял у свежей бабкиной могилки, а затем они поехали в районный центр с непонятным названием Амурзет.

– Амурское земельное еврейское товарищество, – не скрывая злой иронии прокомментировал название Слон. – Обратил внимание, какой любознательный здесь народ? Это тебе не город. Всё заметят, всё расспросят.

– Заметил, – согласился Панчик. – Особенно, когда деньги на похмелье нужны.

– Эт точно. Народ здесь упрямый и до выпивки жадный. Пьяни расплодилось. А что ты хочешь… Нищета кругом, мозги знаешь как высушивает. Как не запить.

– Жизнь, – протянул, вздыхая Панчик.

– Зато дети все здороваются. В городе не дождёшься, даже от соседа.

– Эт точно, – кивнул Пачик, надевая чёрные очки.

В Амурзете, на отшибе посёлка, они нашли китайскую контору, где Панчик решал свои вопросы. Китайцы, как и свойственно их натуре, долго торговались, и Панчику пришлось им уступить.

– Китайцы хуже евреев, – сказал он, когда закончил все дела.

– Да. Как говорится, китаец родился, еврей заплакал, – подтвердил мысль друга Слон. – Только у корейцев на базаре арбузы нисколько не дешевле. Сколько не торговался, ни разу не уступили.

– Ну так они сами их выращивали, со своего огорода. А эти за чужие дрова ломят. Лес-то наш.

Слон покосился на дружка и ухмыльнулся.

– Ты что ль его ростил? Этот лес. Или пилил?

Эти рассуждения обидели Панчика. Вопрос его смутил. Он даже не узнавал прежнего сговорчивого во всём тюфяка. А тут, колючего и сметливого и, как ни обидно, всё же правого насчёт леса.

– Поучи ещё меня, чьи в лесу шишки. Скоро без штанов останетесь, тогда погляжу на вас.

– На вас, это на кого? – не унимался Слон, выруливая по местным улицам. – Ну-ка, ну-ка. Попрошу прояснить. Или ты с Марса на каникулы прилетел? Порезвишься, значит, здесь, на грешной земле, среди русских ваньков, а потом, когда здесь ловить будет нечего, преспокойно срулишь куда-нибудь в район корейского полуострова?

Панчик замолчал, поняв, что сморозил глупость.

– Кончай к словам придираться, я не это имел в виду. Мне за державу обидно.

– Ну хотя бы, – протянул важно Слон. – Пристегнись, держава, а то местные гаишники покажут тебе, чьи в лесу шишки.

Местных гаишников, на счастье не оказалось, и всю дорогу до Биробиджана они проехали в обоюдном желании не разговаривать. Короткая остановка в селе, названом в честь какого-то казака Нагибы была не в счёт. Там, со своим старым корешем, Слон усугубил пол литра самогонки, прихваченной с поминок, и даже поборолся на руках. У кореша не было никакого шанса. Руль он так и не отдал. Бывшую корейскую станицу они проехали на скорости сто километров, едва не раздавив выводок гусей. Потом была гравийка, два раза они выходили размять кости и попить воды из протекавших мимо ручейков. Была ещё речка с необычным названием Биджан, вдоль которой, по словам Слона, когда-то проживало нанайское племя Самаров. Где-то была и деревня, вернее село, с таким названием. Слон с гордостью заявил, что название его никак нельзя соотносить с городом на Волге, потому что нанайцев в там никогда не водилось. Ещё оказалось, что в верховьях Биджана проживали с давних времён самые натуральные староверы, и что до их деревни добраться, кроме как по реке или на вертолёте, никак нельзя. Что деревня называется Кабала, а сами староверы – крутые мужики, все с бородами и не сажают посторонних за свой стол. Так, во всяком случае, он слышал от местных, кто наведывался в Кабалу. Постепенно обиды забылись, и за разговорами о местной флоре и фауне они проехали главный и единственный город еврейской автономии. Впереди показался пост.

Их, конечно же, остановили. На лицах гаишников не трудно было прочитать, что они знают, чего хотят, и чего искать.

– Наркотики, оружие, огнестрельное, холодное? – привычно спросил старший по званию.

При слове «холодное», у Слона кольнуло под ложечкой. Осознавая, что находится на чужой территории, Панчик ещё на подъезде к посту набрал нужный номер. А когда оба стража уже были готовы к досмотру автомобильного средства в поисках вышеперечисленных предметов, из постовой будки выскочил ещё один страж и замахал руками, подзывая к себе товарища. После недолгого совещания один из них вернулся, на его лице угадывалась лёгкая досада.

– Документы, – сухо, без эмоций, спросил сержант, делая под козырёк.

– Без вопросов, сержант. Как служба? – развязано спросил Слон, почувствовав снова под ногами твёрдую землю. – Как дома? Дети, жена?

Сержант долго переворачивал страницы паспортов, и как будто не видел того, что на них было

напечатано. Таким же сухим, обиженным голосом он спросил, с какой целью они въезжали на территорию области.

– Это допрос? Я не пойму, – спросил Панчик, демонстративно надевая тёмные очки. – Мы на границе Гватемалы и Гондураса? Или у нас пограничный режим? Вам мало водительского удостоверения? Может вам визу надо показать?

– А красиво у вас тут, птицы щебечут. Наверное, охота есть, рыбалка, – продолжал хамить Слон, вертя головой по сторонам.

– Я не понял, сержант? – не унимался Панчик, понимая, что звонок сверху сбил с постовых всю их спесь и желание, пощипать чужаков на дорогой машине.

– Можете ехать, – выдохнул гаишник, так и не дождавшись ответа на свой вопрос.

– Нет бы, счастливого пути пожелать, – обиженно заявил Слон так, что его слова должны были услышать, когда машина немного отъехала от постового. – Ты кому звонил Паныч? Я, блин, чуть в штаны не наложил, когда он про оружие спросил. У меня даже днище пробило, кажется. Думал, всё, шашечке моей кирдык пришёл. Васёк не увидит дедовской реликвии.

– Ну, так чьи в лесу шишки? – заглядывая в глаза дружку спросил Панчик, набирая скорость.

– Твои, конечно, – не задумываясь, согласился Слон, словно удивляясь нелепому вопросу.

– Будешь должен.

– Ваську, по наследству передам. Так мол и так. Дядя Родя отмазал, помни и благодари его всю жизнь, – вывернулся Слон.

– Ну ты и скотина!

– Да нет, правда. Я ему буду рассказывать, как легенду. Так мол и так, дорогой сынок. Есть на этой земле один дядя Родя…

– Они этого так не оставят, – перебил Панчик, глядя в зеркало заднего обзора. Будь уверен, впереди ещё не один сюрприз.

– Ну ты же знаешь… Я люблю сюрпризы. Даже очень-очень-очень люблю, – начал паясничать Слон. – А может, отсидеться? На берегу речушки разобьём палаточку, удочку забросим. В багажнике есть, я видел. А завтра … Или давай поездом, пересяду на ближайшей станции и ту-ту. Мне что-то не хочется Васька в долги загонять. И вообще, кто его знает. Отнимут мою сабельку, не приведи господи. Уж лучше в музей подарить.

– Но ты же любишь сюрпризы.

– Но то ведь сюрпризы. А это просрать. – Слон вытащил из под сидения свою реликвию, словно проверял, всё ли там в порядке.

– Ладно, сиди. Любуйся природой родной автономии.

– Это ты за дорогой смотри. Или давай-ка я сяду, порулю.

– Хватит мне гусей. И дыши в окно, от тебя перегаром прёт, меня вот-вот стошнит.

– Ну, да порулю, хоть немного, – не унимался Слон.

– Не дам, мне с рулём как-то спокойнее.

– Ага. Руки не так трясутся. А с хоккейной командой ты рулём отмахиваться будешь? Видел, когда мы отъезжали от поста, один за трубой в карман полез. Гадом буду, они заодно. Рубь за сто, они подумали, что мы траву везём. Может, он уже им насвистели про нас, и сейчас наши робингуды ждут на дороге, чтобы всю крутизну с нас содрать. И чего мне тогда делать? Не убивать же их. Солобоны ведь ишо. Им ещё детей надо рожать, а то, кому потом на дороге промышлять.

– Не порядок, – согласился Панчик, продолжая мысль друга.

– Вот и я о том же. Вчера они по морде получили и напились с горя, а сегодня с бодуна, обиженные на вчерашнее. Вот тебе моя битка, держи её поближе.

Некоторое время ехали молча. Слон невинно спал, раздражая Панчика своим сопением. Он нисколько не удивился, когда на горизонте замельтешила точка крупногабаритного внедорожника.

– А ты прав, старик. Как говорится, на ловца и зверь.

Появился знакомый «Круизёр», судя по посадке, битком набитый народу. Слон сразу проснулся и протёр глаза.

– Угадай загадку, Паныч. Ни окон ни дверей, полна горница людей. Японский самосвал.

Машина пронеслась мимо, а из окна вывалилась знакомая бутылка. «Круизёр» резко затормозил, круто развернулся, и стало понятно, что сейчас будет или долгая погоня или крутая разборка.

– Сколько их? – возмущённо спросил Слон, когда машины поравнялись.

– Лучше молчи, – не скрывая волнения скомандовал Панчик, нашаривая в кармане телефон. – И кто тебя вчера просил драку затевать. Сейчас что-то будет, будь уверен. Такая каша заварится, не расхлебаешь. Ей богу, на посту подумали, что мы ботву везём. Прикинь, какой навар мимо проплыл.

Панчик стал листать телефонную книжку, но увидев, что их нагло подрезают, прижался к обочине.

Из «Круизёра» вывалило не шесть, как в прошлый раз, а восемь членов команды, вооружённых добротными новенькими битами, напоминая картину Васнецова. Ожидая вопроса: «Вы чьих будете?» – Панчик почему-то рассмеялся. Один из разбойников был вооружён нунчаками, почему Панчику показалось, что он главный и будет держать разговор. По заплывшей переносице Панчик догадался, что это тот самый парень, которому Слон заехал между глаз. Он слегка вышел вперёд и спросил:

– Ну что, братела? Давай побазарим. Решим полюбовно вчерашний вопрос. А потом вы с нами поделитесь. Мне кажется, у вас кое-что имеется. Иначе на хрена вам в Еврейку мотаться на одни сутки. Погутарим, как мужик с мужиком. Только ты и я.

– Да по любому, брат, – без волнения согласился Слон, медленно вылезая из машины. – Только на хрена, скажи, вся эта толпа тогда? Зрителей привёз? Или они болеть за тебя будут? Ага. И биты у них только так, для уверенности.

Слон нехотя выполз из низенького проёма, держа в руке знакомый свёрток. Панчик слегка поёжился. – Слышь, Слон, – негромко попросил Панчик. – Может, разговором обойдёмся. Я могу извиниться. Пару пузырей купим в ближайшей деревне и замнём дело. Им больше и не надо. Кончай горячиться.

– Сейчас будешь руки собирать, – с какой-то особой злостью выпалил Слон, сверкая глазами и медленно разматывая свёрток.

– Ну что, мамонты. Знаете, кто я? – заорал он, обратившись к толпе, расставив демонстративно ноги по сторонам и выпятив грудь. Всё вдруг приосанились. – Я Дункан Маклаут из рода Маклаутов! Я горец, и я бессмертный!

Панчик, не выдержав, прыснул и отвернулся. Этого поворота он никак не мог ожидать. Слон не раз выкидывал сюрпризы, но такого номера в репертуаре дружка ещё не было. В толпе послышался ропот и волнение. Кто-то даже хихикнул, но в основном толпа растерялась, даже опешила. Слон почти вплотную приблизился к своему оппоненту и продемонстрировал у него перед носом свой вчерашний фокус, только гораздо мощнее и быстрее. В его движениях чувствовалась такая уверенность и напор, что все остолбенели, в том числе и Панчик. Парень выставил в нерешительности свои палочки вперёд, закрывая тем самым голову. В это же мгновение Слон сделал шаг и полоснул по воздуху, разрубив верёвку, соединявшую нунчаки.

– Зарублю всех на хер! – заорал Слон неистово, разрезая воздух своим оружием. – Гопота несчастная! – Сжав губы, он смело пошёл на толпу, сверкая клинком прямо перед самым носом у публики. – Брысь отсюда! Молокососы. А то и ведро ваше покрошу, не соберёте.

Глядя, как Слон разошёлся не на шутку, Панчик испытал странное чувство. Зная его повадки и характер, иногда шутовской и раболепский, он не мог поверить, что перед ним один и тот же человек, способный не только на решительные действия, но и на дурачество. Он нисколько не сомневался, что Слон валяет дурака, но придраться в этом к нему он не мог, потому что все его действия были верхом совершенства и вызывали восхищение. Он бы не удивился, если бы, оказавшись на другой стороне, испытал те же самые чувства. По своему опыту зная, что если Слон кого-то и бил, то делал это нехотя и без злобы, без всякого напряжения и лишь тогда, когда его к этому принуждали. При этом он никогда не бил два раза, потому что хватало и одного, и не добивал жертву ногами, как было принято при уличных разборках.

Бойцы, разумеется, знать этого не могли, но их реакция на выходку Слона позабавила Панчика. Они, не сговариваясь, подняли кверху свои биты, кое-кто даже бросил на асфальт своё оружие, и с оглядкой и глупыми улыбками потянулись к своему лимузину. Последним был тот, кому Слон едва не отчекрыжил руки.

– Старик! Это круто! В натуре говорю. Тебе в цирке работать, – заговорил парень, не скрывая волнения. – Будешь на Волочаевке, спроси обязательно Эдика каратиста. Это я. Братан, ну ты вообще! Брюс Ли отдыхает.

Эдик рассмеялся, а за ним прорвало и всех остальных, отчего машину стало раскачивать от хохота. Содрав асфальт старой резиной, несмотря на свой преклонный возраст, «Круизёр» подобно дикому мустангу, рванул вперёд, оставив после себя огромное облако вонючего солярного выхлопа.

– А ничего себе точило, – заявил как ни в чём не бывало Слон, всё ещё сжимая в руках своё оружие. – На вид, как говорится, говно, а мастер спорта. Жару даёт, будь здоров, – сказал Слон, провожая резко удалявшийся внедорожник.

– Ты чего творишь, Маклаут! Завтра вся Хабара будет взапой орать, что ты бессмертный!

– Сам не знаю, как получилось, – пожимая плечами, пробурчал Слон. – А чего он, в натуре, крутого парня из себя строил. Сказал бы по-простому, гони, мол, компенсацию за ущерб. Разе я против? А то, как мужчина с мужчиной. Только ты и я. Мне кажется, ты бы тоже обиделся.

Панчика немного лихорадило от минувшего представления. Удивляло то, что Слону всегда сходили с рук все его выкрутасы. Панчик понимал, что это получалось потому, что его друг был по природе незлобным, бил исключительно в целях самообороны, и те, кому доставалось от него, не обижались, и в будущем могли стать его друзьями. Даже их отношения носили ту же самую природу. Но с Панчиком всё было иначе. Он редко размахивал кулаками, а привык долго говорить и убеждать. Как говорилось, разводить, в чём он был большим мастером, долго, но упорно загоняя логикой свою жертву в угол, и вытрясая из нею всё, что было необходимо. От этого у него было больше врагов, чем друзей. Слон в этом деле был тем равновесием, без которого все дела Панчика могли носить рисковый характер. Слон был его невидимым щитом и запасным вариантом при отступлении.

– Ну что? Руль не оторвал, братишка? –Пошутил Слон, удобно усаживаясь в кресле. Поехали, что ли. Как думаешь, в Николаевке на посту остановят? Что-то мне не горит снова саблей размахивать. Да и неправильно перед ментами гарцевать, восьмёрки крутить, когда на тебя дулом автомата дышат.

– Давай-ка вот что, братик Слоник, – предложил Панчик. – Садись-ка ты на электричку. Подождёшь на станции тихонечко, часик другой. Купишь билет, сядешь спокойно в поезд и… Залезешь на верхнюю полку, чтобы тебя не видели. На депо вылезешь, перед вокзалом. А там тебе до Степной два шага. И никто на твою секиру уже не позарится, если храпеть сильно не будешь.

Идея понравилась всем, и уже через полчаса Слон сидел на станции Ин, по привычке считая вагоны проезжавших мимо товарняков.


5.


Опять звонил телефон. «Слон уже звонил, он устал и сидит дома. Тогда кто бы это мог быть? Сорок звонков за день. Не всё ли равно. День ещё не кончился, а вот батарея уже выдохлась почти. Подумать только. Если на каждый звонок тратить по пять минут, то сколько времени вылетает в эту трубу? И так каждый день. А кто-то это время любуется облаками, телевизор смотрит». –Аллё. Да. А вы кто? Эйноске!? Очень рад вас слышать. Даже и не думал, что вы когда-нибудь позвоните, да ещё так быстро. Ну что вы! Это не мне спасибо. Это Слону, Вернее, Тимофею. Ну что вы, ему даже нравится. Слон это очень внушительно. Он любит, когда всё соответствует. Ага. Он такой. Большой добрый и очень сильный. Вы о нём ещё много не знаете. А вот. Другие тоже не думают, что это маскировка. Посидеть? Поболтать и покушать? Да, с большим удовольствием.

Панчику действительно хотелось чего-нибудь съесть вкусненького, а из-за временной холостой жизни варить что-то серьёзное самому, кроме гречки и риса, было лень, да и настроения не хватало.

– Не. Тимофей не сможет. Говорит, что устал. Да, видать нервы. Дома сидит. Ну да, согласен, надо успокоиться.

«Ох уж эта японская учтивость! И откуда он так русский язык знает? И до всего ему дело». –Ага. Представьте себе, почти на том же самом месте. Слон то? Да, цирк устроил. Ему потом в ладоши хлопали. Жаль, что вас там не было. Вообще-то привык, но иногда страшновато. Неизвестно, что выкинет. В Саппоро? Как я мог не догадаться. Дороговато, конечно. А… Ну если угощаете, то я согласен. Ну, всё, договорились.

«Надо же. Эйноске. Где-то я уже слышал это имя. Вот и Слон заикался о том же. Ладно. Жест благодарности, отказать нельзя, не по-русски. И не по-корейски. Но кто вас знает, господин Эйноске, что вам нужно на самом деле. Хотя, что это я? Человек поступает по-человечески, и имеет на это полное право. Может, он хочет понять загадочную русско-корейскую душу. Флаг вам большой в руки, большой и белый, с кружком посередине, господин Эйноске. Может, вы ещё пригодитесь, как серый волк. Эх, жалко, Слон пролетает. Может, всё-таки позвонить. А куда? Купить ему новый телефон. Вот уж дудки. Иначе разучится, привыкнет жить на халяву».


В ресторане почти никого не было, и когда пришли два азиата, то народ оживился. Увидев на пиджаке Эйноске значок японского консульства, официанты выстроились в ровную шеренгу.

– Что будем кушать? – спросил один из официантов бархатным голосом, учтиво, на японский манер делая поклон, явно выслуживаясь на чаевые. Наверняка это был студент, зарабатывавший себе на хлеб.

Ждали недолго. Пока на кухне готовили рыбу, они мирно тянули друг друга за язык, и в отсутствии подходящих тем обсуждали недавнее происшествие на дороге. Оказалось, что японец, когда увидел бутылку шампанского, по наивности решил, что им предлагают выпить. Поэтому он сразу остановился. Эйноске потом долго смеялся над своей наивностью и воспринял происшествие с большой благодарностью, поскольку сам едва не оказался жертвой. Более того, был свидетелем невероятного представления, о котором в Японии можно только мечтать. В России он работал несколько лет, но выезжал за город не так часто, и то лишь в составе какой-нибудь делегации. Ему почти всё нравилось, кроме дорог, разумеется. Но та, по которой они ехали тогда, была ещё ничего. Он так и сказал – ничего. Это позабавило Панчика, поскольку выяснялось, что словарный запас гостя нисколько не уступал его собственному.

– А вы, наверное, тоже в молодости были…

– Бандитом? – помог подобрать нужное слово Панчик. Они посмеялись.

«Ну, вы даёте, господин Эйноске». Вопрос неподдельно удивил Панчика, заставив вспомнить годы весёлой и недавней молодости, когда город был поделён на сферы влияния, и все обитатели отдельных районов только и делали, что отлавливали друг друга на своей территории и били, иногда лишая и одежды. Когда корейцы дрались с русскими, а потом вместе дрались с хачиками, но это уже много позднее. И теперь в свете прошедших лет он вдруг оказался бандитом. Ему пришлось задуматься над правильностью его жизни. Ведь действительно, то, чем он занимался в последнее время, созидающим назвать было трудно. Пусть не грабёж в открытой форме, и не вымогательство, но всё же, гуманным его дело назвать было нельзя. Но такова была реальность, вокруг все что-то вымогали друг у друга, и Панчик не был исключением из этого правила.

Потом, наконец-то, подали какой-то салат. Они ждали рыбу, запеченную в соусе, с морепродуктами, но она видимо, ещё плавала в океане. Эйноске заверил, что это должно быть очень вкусным. Потом было горячее, и пока стучали ложками, Панчик вспомнил из книги, как японцы угощали своих гостей во время приёма. Он спросил, что об этом думает Эйноске, и тот рассмеялся.

– Мы хоть и островное государство, и несколько изолированы от остального мира, но уже не такие замкнутые, как раньше. Мы уже давно не Азия. Вообще, если вы заметили, японцы очень быстро учатся.

– Быстрее чем китайцы? – спросил Панчик. Опять посмеялись, отчего Панчик отметил, что через смех и пища кажется вкуснее, и общаться гораздо легче.

– Мне кажется, как раз наоборот. Китайцы ничему не учатся. Они не поддаются ассимиляции ни при каких условиях и только воруют чужие идеи.

Эта мысль была очень понятной Панчику и даже актуальной, но тему воровства как-то быстро забыли.

– А как вы думаете, чья культура древнее, японская или китайская? – спросил Панчик, понимая, что это провокация. Ему было интересно, как Эйноске сможет решить эту задачку. Эйноске перестал улыбаться и задумался. Потом он опять улыбнулся и свалил Панчика наповал.

– Я думаю, что русская.

– Вы это серьёзно? – ответ откровенно застал его врасплох. Эйноске пожал плечами, мол, я тут ни при чём и продолжил: – Мы, разумеется, многое переняли у китайцев в древности, и это действительно богатейшая культура. Китайцы способны на многое, их мастера могут делать поразительные вещи. Один шёлк чего стоит или фарфор. Но у них есть один изъян. Они совершенно немузыкальны. У них нет такой народной музыки, как у других. И уж, конечно, такой, как русская народная песня. Вот вы знаете свои народные песни? Вы их поёте? Я имею в виду корейские.

– Ну, можно сказать, что нет, – смущённо произнёс Панчик. – Не знаю.

– А их пели до вас. Я думаю, что ваши родители ещё разговаривают на своём родном языке. Или я заблуждаюсь?

– Почти нет, – улыбнулся Панчик. – В последнее время в основном на русском общаются. Но это из-за внучки. У меня жена русская.

– А песни вы поёте?

– Ну конечно. «Эх, мороз, мороз…»

– Нет, не так. Правильно ой, мороз, мороз. Но я именно об этом и говорю. Что русские народные песни любому уху близки, но только не китайские. А в русской культуре народных песен больше, чем у других. Уверяю вас. Вы не представляете, как популярны у нас в Японии эти песни.

– Особенно «Подмосковные вечера»?

– Точно. У нас даже в школах дети изучают русские народные песни. Музыка – это самое близкое к богу творчество, извините, конечно, за мою пафосность.

– А я думал, кулинария.

– Да, рыбу у вас готовить совсем не умеют. Кроме селёдки, разумеется. Вы ели астраханскую селёдку? Это нечто бесподобное. Её можно в одиночку съесть целиком. А я видел вот такие селёдины!

Эйноске раздвинул широко ладони и рассмеялся.

– Зато у нас самые лучшие танки, – нашёлся Панчик, получая истинное удовольствие от того, как проходит их беседа. Они опять рассмеялись.

– Но мечи, согласитесь. Японские мечи лучшие в мире.

– Ну, я бы сказал, что многое зависит от того, в чьих руках этот меч, – попробовал возразить Панчик. В его памяти всё ещё сохранялись фрагменты сабельного боя, и он уже подумывал рассказать об этом своему собеседнику, как Эйноске начал говорить.

– В древней Японии был кузнец, который трудился над своим изделием несколько месяцев, прежде чем за работу брался точильщик. Заметьте, все операции тогда делались вручную. Однажды он поспорил с другим известным мастером на предмет того, чей клинок острее. Он воткнул свой клинок в дно неглубокого ручья с быстрым течением, по которому плыли листья. Лезвие его меча было настолько острым, что разрезало листья надвое. Вы можете себе такое представить? Конечно, это всего лишь легенда, но согласитесь, что красивая, и в неё хочется верить.

Панчик почему-то сразу вспомнил недавний разговор с Андреем и ухмыльнулся.

– Почему бы не проверить её сегодня, воткнуть пару мечей в дно ручья с быстрым течением… – пожимая плечами, предложил Панчик. Перед этим он уже успел выпить лёгкого вина, и хмель делал своё, заставляя Панчика быть более агрессивным. – Или для этого обязательно нужен древний мастер?

– Вы прагматик, я вижу. Впрочем, вы умеете вести разговор. Из вас мог бы получиться неплохой адвокат.

– Или прокурор, – нашёлся Панчик. – Это часть того, чем я занимаюсь в повседневной жизни.

– Не понял?

– Шутка. Я вам тоже историю расскажу. И тоже про холодное оружие. Это как раз к нашей теме. Я её совсем недавно услышал.

– С удовольствием послушаю. Это вам Слон, извините, Тимофей рассказал?

– Да. Он самый. Его прадед был казаком. Он тогда воевал в Манчжурии.

Возникла долгая пауза.

– Продолжайте, прошу вас. Русско-японская война в прошлом. Мне чертовски интересно, особенно, что относится с вашими казаками. Извините, связано с русскими казаками. Кажется, я перебил вас, прошу прощения. Мне подумалось, что у самураев и казаков общая природа. Мой приятель в Японии увлечён темой оружия и военных сословий. Он собирает любые сведения об этой теме. У него очень богатая коллекция японских мечей. Есть даже казачья шашка. Он признаёт её очень искусно сделанной и удобной для боя, хотя и не такой острой как японский меч. Простите, я перебил вас. Прошу вас, продолжайте.

– Ну так вот, – продолжил Панчик. – Их было четыре брата и все воевали в этой войне. Слава богу, никто не погиб.

Эйноске тяжело вздохнул. – На войне, к сожалению, убивают, – сказал он. Панчик кивнул и продолжил:

– У них был конный дивизион, они однажды попали в рубку. Они совершали рейд в тылы врага. Я хотел сказать японцев, ну, то есть ваши тылы.

Эйноске откровенно рассмеялся, замахав руками: – Да бог с вами Родион, мы с вами взрослые образованные люди, я всё понимаю. И что же было дальше? Вы сказали, что все братья остались живы.

– В общем, коня убило. Началась рукопашная. А у него только шашка и карабин за спиной. Пока он с ним возился, его окружили и захотели взять живьём. Тогда он выхватил плётку и так, извините меня, отходил японцев, что они расхотели его брать живым.

– Это очень страшно, очень страшно, – растерянно произнёс Эйноске, скривив от волнения губы.

– Ему товарищи помогли, вовремя заметили, что он без коня остался. Правда, его ранили пару раз штыком. Потом его в тыл отправили и даже наградили крестом за отвагу.

–У вашего Тимофея замечательные предки. Теперь я понимаю, откуда в нём такая смелость.

– Да. Слон это нечто. Вы знаете, а ведь он был чемпионом города по боксу.

– Ну, этому я не удивляюсь.

– Да что вы! Это совсем другая история. Я тогда в школу ходил. Мы же с ним в одну школу ходили, но я старше. Однажды мы оказались в одной секции. У меня уже разряд был, а он только пришёл. Толстый, неуклюжий, неповоротливый. Точно груша. Все над ним смеялись, а ему хоть бы хны. Он неделю отходил, ещё толком стоять не научился, а тут городской турнир. В общем, его взяли как запасного. Турнир был зимой, половина заболела гриппом, и тогда выставили Тимоху. Ну и всё. Слон выходит на ринг, соперник болеет. Опять выходит, опять нет соперника. Так наш Слоник дошёл до финала.

– Небывалый случай, – согласился Эйноске. – Вы снова меня заинтриговали. И что же было дальше?

– Мы все смеёмся, а Слон сидит на скамейке, и всё ему по барабану. Ждёт, когда его снова вызовут.

– Простите, по барабану, это что значит?

– Ну, до лампочки.

– Понятно. По барабану.

– Что в лоб, что по лбу. Меня, кстати, тогда вышибли на втором поединке. А Слон выходит в финал, такой независимый, словно это он все бои выиграл. Ему уже руки жмут, поздравляют со вторым местом, а против него реальный мастер, чемпион прошлого года. Парень, крепышёк. Двадцать побед. В общем, Слон превратился в грушу. Все думали и раунда не протянет. А он ходит по рингу, знай себе по морде получает, но не падает. Его после этого Слоном и прозвали. Неуклюжий. Пока развернётся, пока намахнётся. Тот танцует вокруг, жалит как пчела, а ему что дробь. Так он два раунда отстоял. Нос расквашенный, уши горят, а он не унывает. Сколько словил по морде – не посчитать. Тренер показал ему глубокую защиту, так он в неё и ушёл до конца третьего раунда. Тот его лупит, а Слон стоит. Все уже за него болели. Кричат: «Слоник! Слоник!» Он, видать, воспрял. Весь зал на уши встал.

– Представляю.

– А видать, выдохся парень, на часы взглянул, сколько стоять осталось. По очкам-то по любому у него победа. Там секунд десять оставалось. Тут его Слоник поймал своим коронным прямым. Без намаха, в подбородок. Сразу накаут. Вы не представляете, что творилось в зале.

– У вашего друга редкое качество.

– Да у него их вагон и маленькая тележка.

– Я хочу сказать о самом главном, без которого не может состояться ни один настоящий воин.

–Просветите. Мне это интересно.

– Ваш друг не имеет к себе жалости.

– Что верно, то верно. На себя Слону глубоко наплевать, особенно когда не наплевать окружающим. Вот тогда он отрывается по полной. Если не считать заботы о желудке.

– Ну, это не в счёт. Война войной, а обед по распорядку. Как у вас говорят. Кстати, как вы отнесётесь, если мы выпьем за здоровье вашего друга? Мне кажется, за него можно выпить.

– За друзей можно и напиться, – согласился Панчик, поднимая бокал.

– А что значит ваше «и»? Я не совсем понимаю его значение, – спросил Эйноске, опустошив наполовину свой бокал. Панчик задумался. Действительно, можно было обойтись и без «и», но он всё-таки употребил.

– Быть может потому, что друзьям и достаётся больше других от нас.

– Как вы верно подметили, я имею в виду ваше «и». Вероятно, мы не всегда отдаём отчёт сказанному, а язык очень серьёзная вещь, заставляющая нас делать поступки.

– Не могу возразить, я в нём твёрдый троечник. Я хотел вернуться к теме. Вы меня несколько озадачили. Мне кажется, что по одним песням и музыке делать выводы нельзя.

– Ах вы об этом. История вообще вещь крайне тенденциозная. У кого больше денег и власти, тот её и пишет. А народ сам по себе. Живёт и поёт свои замечательные или не очень песни. Но политику в государстве делают правители. К примеру, ваш Грозный со своей опричниной. Или Япония со своими закрытыми дверьми. Вы что-нибудь об этом слышали?

– Ну так. Что-то с продажей электроники?

Эйноске откровенно рассмеялся.

– У вас с чувством юмора всё в порядке.

Панчик тоже рассмеялся и кивнул.

– Это было давно. Двести лет назад. Даже раньше. Если вам интересно. Кстати, как у вас со временем?

Панчик развязано махнул рукой.

– Это хорошо. Я тоже люблю не думать о времени. Правда, нечасто это удаётся. Ну так вот. Раньше, когда японские рыбаки терпели бедствие у чужих берегов, скажем, у Камчатки, то местные власти, я имею в виду Российскую империю, им помогали. Предлагали даже работу по обучению своих детей японскому языку. Не удивляйтесь. Это факт. Им даже полагались хорошие деньги как потерпевшим. Но обратно их уже не выпускали. И знаете почему?

– Не могу представить, – подыгрывая сказал Панчик пожимая плечами, и отхлёбывая из чашечки горячий свежезаваренный зелёный чай.

– Этим рыбакам на Родине отрубали головы. Их ждала смерть.

– Но они всё равно возвращались?

– В этом вся драма. Они все стремились домой, к близким, а Россия их не выпускала. Поэтому многие оставались в ней навсегда. А вы знаете, как поступали с подобными потерпевшими в Японии?

– Тоже отрубали головы?

– Ну, не совсем так, но жилось пострадавшим хуже, чем дома. Их сажали в тюрьму, как шпионов, или отправляли на каменоломни.

– Но это же рабство.

– Вот именно. В России никогда не было рабов. О крепостном праве я молчу, это особый случай. Поступать как в России, давая приют любому бедному рыбаку или разорившемуся барону, это поступать по-царски. Так больше нигде не поступали, уверяю вас.

– Вы мне льстите.

– Я льщу не вам, а России, которая отняла у Японии несколько островов. Но я это никак не обсуждаю. Замете, Япония тоже была империей. Под её пятой был весь Тихий океан, весь Китай. И что из этого вышло?

– Не справилась, – вздыхая, ответил Панчик.

– Мягко сказано. Иметь имперские замашки и уметь управлять империей – не одно и то же. Для этого необходим особый уровень мышления. Впрочем, не принимайте мои слова как лесть, и тем более критику в свой адрес. Ведь я – японец. У меня немало претензий к русским и России.

– Ну да. Курилы, Сахалин… – Панчик невинно улыбнулся, а Эйноске задумался.

– Зато вы делаете классные автомобили.

– Всё это так, мой русский друг. Но сам человек, становится ли он лучше от машин?

– Я кореец.

– Нет, вы русский. А если вы имеете в виду внешность или корни, то скажу, что это мало значимо. Вы были в Якутии? Мы как-то спускались по Лене на теплоходе. Там нас встречали якутские казаки. Представьте себе якута в казачьей форме, говорящего на чистейшем русском языке, с говорком. И заметьте, якуты их не называют якутами. Для них это казаки. Как нам объяснили, их предки пришли туда в семнадцатом веке и брали себе в жёны местных женщин, якуток, эвенок. Так и получились русские казаки с азиатской внешностью. Такие казаки и в Китае есть, и это поразительно. Так что внешность тут ни при чём. Вы спросите меня, чем отличается, скажем, русский от англичанина? Уж во всяком случае, не внешностью. Так же, как и китаец от корейца. Прошу меня извинить. Роднит и рознит не внешность, а язык и вера. Но и земля, разумеется.

«Да, батенька. Подкованы вы на все сто. Я уже поплыл, как на пароходе по Лене. Может, вы завербовать меня хотите? Я не против. Интересно, как на всё это отреагировал бы Слон, сиди он здесь». – У них и шашки были? – спросил Панчик, чтобы разговор не затух, поскольку он уже стал уставать от своего стула и хотел гулять.

– Это вы про казаков? Ну разумеется. У них и кони, правда, невысокие, как пони. Но они настоящие, уверяю вас.

– А у вас есть дома меч? – спросил Панчик, удивившись тому, как этот вопрос пришёл ему в голову.

– Вы имеете в виду катан? У меня есть то, о чём вы спрашиваете. Он мне достался по наследству. У меня несколько таких предметов. В Японии к таким вещам относятся очень трепетно. Были времена, когда хранить дома холодное оружие было невозможно. После войны Японии жилось несладко, и всё это считалось металлоломом и выбрасывалось в переплавку. Но больше уходило в Америку. Думаю, что вы понимаете, о чём я говорю. Сейчас всё по-другому. Даже на улице можно приобрести меч, и совсем недурного качества. Но как сувенир. Скажем в подарок, как картины в ваших салонах.

– Дорогой меч? – опять спросил Панчик, размышляя о недавнем предложении Андрея. Полагая, что если уж выжимать из собеседника, то по максимуму.

– У нас обычно молчат, если речь заходит о цене таких предметов.

– Но если это оружие, к тому же очень опасное, то на него и разрешение нужно иметь? –продолжал выуживать информацию Панчик.

– Вы правильно заметили, – закивал Эйноске. Но с мечами всё намного сложнее, чем может показаться на первый взгляд. А вы желаете приобрести японский клинок? Не всякий меч представляет ценность. О китайских подделках я не говорю. И об уличных тоже.

– И у вас китайцы портят погоду?

– А чем мы хуже других? У нас им даже проще. А о мечах следующее вам скажу…

К этому времени они покинули ресторан, и не сговариваясь, направились в сторону Амура.

… – У мечей существуют категории значимости. И если бы не закон по сохранению исторического наследия, то в Японии не осталось бы ни одного настоящего меча. Поверьте, хранить в доме старинный меч занятие очень хлопотное, но это Япония. Я думаю, что иметь в России «Мерседес» последней модели не так престижно, как держать в Японии настоящую древнюю саблю. Их можно сравнить, ну, не сочтите за кощунство, с «Джокондой», или чем-то в этом роде.

– Вы считаете, что оружие можно поставить в один ряд с Джокондой?

– У нас да. Японское мышление устроено иначе, чем европейское. И с этим ничего не поделаешь. Мы слишком долго находились в изоляции.

Панчик уже почти не улавливал ход мысли своего собеседника и лишь кивал в знак согласия. До него окончательно дошла вся гениальность фишки, которую ему подарил Андрей. А гениальность её состояла в том, что не надо было ничего грабить, подделывать дверные ключи или подпиливать замки, спускаться по верёвке с чердака и выбивать форточку. В данном случае ларчик открывался намного проще. Надо было просто найти нужного человека и правильно попросить. Просить он умел, а человек, каким бы он не был, всегда имеет слабое место. Пока он не знал, кто он, этот человечек, и где его слабое место, но то, что он в природе имелся, в этом Панчик нисколько не сомневался. Главное, ухватиться за нужную ниточку и потянуть с правильной силой. Правда, у него был ещё один вариант. Отмахнуться и клевать свои зёрнышки до самой старости. И спать спокойно по ночам. Он вдруг понял, что решение уже принято. Он не знал, когда это произошло, но так оно и было, словно он уже вышел на ринг, и теперь до победного удара гонга. А в нём не зевай и ничего не бойся. Страх, конечно, был, но он имел другую причину. Прикоснуться к тому, на что у него нет ни морального права, ни сил. Связаться с тем, что имело запредельную цену и значимость, и, следовательно, способное накрутить вокруг себя массу непредсказуемых последствий. Были и другие мысли, пока Эйноске рассказывал о загадочной японской душе, и особом японском отношении к самурайским мечам. При этом Панчик не испытывал никаких угрызений совести и не искал оправданий для своего замысла.

– Ну, было приятно провести с вами время. Мы заболтались, – заявил Эйноске, поглядывая на часы. – Если возникнет желание пообщаться, например, на тему японских мечей.

Они дружно рассмеялись.

– Непременно, – заверил Панчик, твёрдо уверенный в том, что так и произойдёт. – У меня на чердаке завалялось пара сабель, может, они японские? – сдуру ляпнул он, махая на прощание своему новому знакомому.


Встреча с японцем оставила у Панчика необычное состояние приподнятости духа. Во всяком случае, он по достоинству оценил своего нового знакомого. На какое-то время он отошёл от дел, никого не напрягал по старым долгам, сидел дома, водил по утрам в детский сад дочку и забирал её вечером. Ему всегда было приятно и даже забавно наблюдать за реакцией окружающих, за тем, как прохожие сворачивают свои головы, провожая удивлёнными взглядами его и Анжелку. С её беленькими кудряшками и голубыми раскосыми глазёнками. Впрочем, это были не просто глаза, а глазищи, которые были всегда максимально открыты миру, как и у всех детей её возраста, если она не ревела и не закрывала их своими ладошками. Панчика нисколько не обижало, что его восточная кровь на первом же колене потерпела фиаско, он и сам его потерпел, выбрав русскую жену и матриархат. Перечитывая по вечерам «Фрегат», ставшую на какое-то время настольной книгой, Панчик неожиданно для себя осознал себя полноправной единицей истории, став свидетелем событий, к которым незаметно прикасался и он сам. Жизнь преподносила ему что-то новое, словно дорога, и он с благодарностью и волнением ждал, когда начнётся этот новый поворот.


6.


Опять зазвонил телефон. Панчик уже начал засыпать, и ему было обидно вдвойне за то, что он забыл его отключить вообще. Он почему-то догадывался, кто мог так долго и нагло требовать ответить.

– Ну? – не скрывая недовольства, спросил Панчик. Слон пропадал больше недели, и слыша в трубку, как тот засопел, Панчику захотелось наорать.

– Шеф, это я, – залебезил Слон. – Прости, что поздно, но дело на штуку баксов, а если не разрулим, то будут неприятности. Думаю, без мордобоя не обойдётся. Контингент без берегов. Вообще невоспитанные. Давай подруливай как можно скорее, иначе не представляю, что ещё придумать.

– И что ты за скотина такая, Слон? – прорвало Панчика. Он едва сдерживался, чтобы не перейти на мат. – Неделю где-то отлёживался. Он, видите, ли устал. А я один в дерьме разгребаюсь! И ещё рысцой заставляешь бежать.

– Родя, я в натуре говорю, – обиделся Слон. – Разруливать не по моей части. Меня самого выцепили. Я как бы не при делах. Мой друган стукнулся на перекрёстке с местной братвой. Не крутизна, конечно, но их много. Если бы я не подъехал, то Пашка бы на куски порвали, или он кого-нибудь не покалечил. Они же безбашенные, молодняк. Он мне домой позвонил, а я что скажу? Что меня мама не пускает? Они меня знают, но я для них не авторитет.

–Ты хочешь сказать, что я тот самый авторитет?

– Ну ты же умеешь разруливать такие дела. Это по твоей части.

– Ладно. Не ной. Завёлся. Потяни резину и постарайся не довести до мордобоя. А то мусарня налетит, мне там делать будет нечего.

– А я что? Я сама кротость.

Выяснив адрес, Панчик скоро оделся, надушил шею дорогим одеколоном, пока спускался по лестнице, прикидывал, как правильно сработать. Впечатления приятной постели улетучились, и он снова ощутил холодок под ложечкой. Ему это нравилось. Убеждать пацанву в неправоте было бесполезно. Можно было запугать, но из этого могли потянуться нежелательные последствия. К тому же не хотелось подставлять Слона. Нужен был какой-то особый и неожиданный ход. Он появился, когда Панчик вышел из подъезда и увидел машину ДПС.

– Позови Кичмарёва, – обратился он без вступления к сержанту. – У меня телефон заглючил, а он просил меня связаться с ними. Я знаю, что он где-то на дежурстве. Сержант косо и недоверчиво оглядел незнакомца и без особого энтузиазма начал по рации искать. Костик нашёлся быстро и, не задавая вопросов, через десять минут уже подкатил к подъезду. Расплывшись в улыбке, он вылез из машины и стал рассыпаться в приветствиях. Общаться с Костиком не входило в планы, но в данном случае он был кстати.

– Какие люди! В рестораны ходят, нас уже не замечают. Ну, давай, рассказывай. Какие проблемы? По ночам всё самое интересное происходит.

Сахарными глазками Костик словно облизал Панчика, как будто выискивая то, что может поиметь в виде мзды за будущую услугу. Платить, разумеется, пришлось бы в любом случае, но Костик не брал денег. Его слабостью были девочки и рестораны на халяву, но сейчас это не имело значения. Пока ехали на место, Костик очень внимательно, со свойственной ему профессиональной цепкостью, выслушал, лукаво при этом кивая и поддакивая, соображая в уме причитавшуюся ему долю.

– А вон и твои братаны, – не сдерживая удовольствия от картинки и хитрой улыбки, прокоментировал Костик, увидев сразу несколько дорогих автомобилей. – И твой носорог тоже там.

Увидев мигалку, толпа сразу приосанилась и рассосалась по своим машинам.

– Забыл поблагодарить тебя. Если бы не твой звонок, то на посту нас распотрошили бы по полной. Ничего криминального не везли, но ты же знаешь нравы вашего брата.

– Не знал бы не помогал, – отмахнулся Костик, не отрывая взгляда от скопления машин. –Пусть это останется твоей тайной. Сочтёмся, я думаю.

– Ну всё, Костян. Как договорились. Рацию погромче, немного постой, только не вылезай. А то у меня потом проблемы будут.

– Ну, как скажешь, – заверил Костик, делая серьёзным выражение слегка вытянутого лица. –Мне бы такие хлопоты, на штуку баксов.

– Сиди уж. Вся ночь впереди. Думаешь, не знаю, где вы любите дежурить.

– Ты не представляешь, какая там очередь.

– Ага. Скажи ещё, что ваша служба и опасно и трудна.

– Молчу, молчу, молчу. – Опустив стекло, Костик высунул свой горбатый нос и стал нагло и демонстративно записывать номера машин. Толпа молча наблюдала и переглядывалась. Потом он нарочито громко стал говорить по рации о том, что на углу улиц скопление машин, но без правонарушений, и ситуация под контролем.

Первым опомнился Слон. Подойдя к Панчику, он зашипел, стараясь, чтобы его не услышали остальные:

– Ну ты, старик, даёшь! Мы же договаривались без мусоров.

– А где ты их увидел? Меня просто подвезли.

Не теряя времени, он обошёл всех, чтобы поздороваться. Это были молодые холёные ребята, которым повезло с родителями. Один из парней, бритый наголо, дышал Панчику в ухо, видимо, собираясь с силами, чтобы высказать своё неудовольствие.

– Слон! Ты кого нам сосватал? Ты же говорил, что нормальный пацан приедет, а ты мента позвал. Да ещё и узкоглазого к тому же. Ты же говорил, что всё будет чики-чики. Ты же подставил нас! У них теперь все наши номера в базе данных. Я поручился за тебя своим пацанам. А теперь менты нас на каждом углу пасти будут.

Пока парень высказывал претензию, да так громко, что у Панчика заложило уши, Костик выключил мигалку и потихоньку стал уезжать. Рация не смолкала до последнего. Костик всё сделал так, как его попросили.

– Ты всё высказал, братишка? – спокойно и даже с улыбкой спросил Панчик. Он так долго не мигая смотрел на парня, что тот был вынужден опустить глаза. – Где водитель «Селики»? Я полагаю, что не ты. Я не понял. За рулём ты сидел?

Панчик стал осматривать народ, как будто в поисках нужной ему личности, а заодно стараясь лучше понять, с кем имеет дело. Слава богу, цепей на руках ни у кого не было и бит тоже. Это были исключительно папенькины сынки, откормленные и накаченные, получившие вольную по возрасту. –Давай, братва, к делу, – стараясь держать деловой тон, предложил Панчик. – Это во-первых.

– А во-вторых? – не унимался бритый.

– А во-вторых, Бритый, я тебя не подставлял. Кто подвернулся, на том и доехал. В отличии от некоторых, я после выпивки за руль не сажусь. И что с того, что у меня половина батальона друзей. Или, по-твоему, это западло?

В поисках правды начали подходить остальные братки.

– Вы бы не отсвечивали, а сидели в машинах, и слушали музыку, – скомандовал Панчик. Скажите спасибо, что знакомый попался. Он как раз на вашу разборку ехал. С трудом отговорил его.

– И чо он? Хочешь сказать, не доложит своим копам? Да он уже наверняка насвистел про нас.

– Старик, давай по делу. А то мне от твоих прогнозов как-то не по себе, – спокойно посоветовал Панчик, отворачиваясь от Бритого. Подойдя к помятой «Селике», он заглянул в окно и присвистнул. Там валялось тело пострадавшего водителя, глаза у него были полуоткрыты, но, судя по реакции на происходящее, ничего не видели.

– Что пили-то? – спросил он у Бритого. – Пиво, коньяк? Или пиво, а потом коньяк, – всё так же, без эмоций, продолжал действовать на толпу Панчик. Пыл постепенно поубавился, но кое-кто был всё ещё на взводе. – Да трезвые мы, – почти хором отозвались парни и тут же затушевались.

– Ага. Понял. Пили только лимонад и боржоми, и играли в шахматы, – согласился Панчик, делая наивное лицо.

– Да ладно, Пан. Такие вопросы задавать. Посидели в баре. Пиво на скорость не влияет.

– Оно и видно, как не влияет, согласился Панчик, кивая на помятую дверь.

– Но тачку-то один хер замяли не мы. А чувак в ауте уже полчаса. Он, между прочим, не сам себя в накаут отправил. А ты пытаешь, сколько и чего пили. Доверили тебе, так разруливай реально! Мы считаем, что ремонт потянет не меньше тридцатки. Ну и за моральный ущерб столько же. Тогда мы не в претензиях. Или мы своим братанам звоним.

– Ты хотел сказать, родителям?

Панчик усмехнулся, давая понять, что ему наплевать на угрозы. Он подошёл к Слону и его дружку. Дружок был невысокого роста, но сбитый, с короткой и крепкой шеей и выпученными, и какими-то обиженными глазами. Держался он на удивление спокойно, словно это его машину помяли и он ни в чём не виноват.

– Ну что получилось? Пашок. Только коротко, – негромко спросил Панчик. Всё так же обиженно Павлик объяснил, что на дороге немного виноват, поскольку заглох. А когда медленно стал трогать, «Селика» уже визжала колёсами, а он не успел среагировать. Ну и тукнул её легонько. Но этого хватило. Потом было самое интересное, потому что начали выяснять, кто неправ. Им оказался Павлик, потому что в «Селике» сидело двое, а Павлик был один. Правда, они ещё не знали, что Павлик мастер спорта по боксу и у него хорошая реакция, а когда это выяснилось, то было поздно. В результате один лежал почти час в накауте, и ему уже было всё равно, кто неправ, а другой держался за ребро, и не факт, что оно было целым.

– Ну, а зачем же так сильно бить, Павло? – спросил сочувственно Панчик, внутри удовлетворённый таким исходом дела. Павлик пожал плечами и грустно улыбнулся. – Да не сильно я. Так, ткнул. Просто он на встречку напоролся. Руками махать научился, а всё остальное не научился.

– Ну чо, братан? Пора бы порешать? А то шепчетесь, мышкуете. Мы заскучали, – опять стал приставать Бритый. До этого он успел сделать несколько звонков, вероятно наводя справки относительно Панчика. Тот, разумеется, всё слышал и лишь ухмылялся, не скрывая удовольствия. Особенно ему нравились наезды на личность и акцент на его национальную принадлежность. От этого голова начинала работать по-другому; более азартно, и даже агрессивно, и за годы подобной работы у него накопилось немало опыта. Правда, ночные звонки ему никогда не нравились, а жене тем более, поэтому он всё чаще выключал по ночам свой телефон, даже у жены.

– Вот я и говорю, – продолжал Лысый. – Сорок на лапу, а остальные потом. И до свидания.

В предвкушении развязки подтянулись все остальные.

– Семеро одного не боятся? – спросил Панчик, усмехаясь. – К делу, так к делу. С цифрой сорок ты погорячился, земляк. Пашок – человек порядочный, ответственности с себя не снимает за помятую дверь. А дверь на разборке можно купить за пять тысяч рублей. Плюс покраска, плюс установка. Вот и считай. Но в реале виноват то не он, а тот, кто слишком сильно любит пиво и не знает правило правой руки.

– Старик, ты гонишь! – возникли разом все. – Какой алкоголь? Пол литра пива не считается. Пиво вообще не запрещено, я читал, – заявил Бритый, наседая на Панчика. – Вопрос вообще не в тачке. У пацана ребро сломано, а у другого сотрясение. За такие дела знаешь что полагается?

– Можем Костику позвонить, проконсультироваться. У него знакомый юрист есть, и терапевт. За одно и мозги вправит, и ребро починит. Он наверняка где-то по близости дежурит, – не теряя рассудительности, предложил Панчик. – Павлику надо спасибо сказать, что он не стал шум поднимать. Он даже согласен моральный ущерб возместить. Частично, – продолжал гнуть свою линию Панчик. – Павлик, ты как на это смотришь?

Павлик, не меняя своего обиженного выражения лица кивнул, и кажется, ещё больше расстроился.

– И давай, братан, не отвлекаться от темы. Иначе до утра не решим, кто кому должен. Завтра десять штук Слон куда надо привезёт, а сейчас по рукам. А там хотите меняйте дверь, хотите – правьте рёбра. Мне всё равно. Или ищите себе другого рулевого, но тогда прямо сейчас Павлик вызывает ДПС, кидает им на лапу, и будет прав. И не надо мне в лицо перегаром дышать! Думаешь, если крутая тачка, то всё можно? Бухие по городу раскатываете, правил не знаете, потому что права купили, и ни хрена вокруг не видите. А потом руками размахиваете, мол, крутизна. Даже удар держать не можете. Тебя же ткни, ты и рассыпешься. Мослы накачал фитнесом, а правильно работать на контакт не умеешь. Вы ещё под стол пешком бегали, когда корейцы стенка на стенку с вашими отцами бились. Вот Слон не даст соврать.

– А то. Ты мне ещё по ляжке куликовкой зарядил. Синяк месяц держался.

– А ты говоришь… Косоглазый. Мне плевать какой я и какой ты. Если ведёшь себя правильно, по-мужски, то я с тобой считаюсь. А если по-скотски… Ну в общем это твоё дело, тебе решать, как вести себя с людьми… Ну что? По рукам?

Все вдруг погрустнели, совершая последний ритуал мирового соглашения. Особенно Павлик, который казалось, впал в депрессию от случившегося. Даже когда «братва» укатила, он не скрывал своего разочарования от случившегося. Потом он развёз друзей по домам, так и не посветлев.

С утра Слон объяснил, что Павлик такой по жизни, вечно всем недоволен и ко всему придирается. Но человек он безобидный и не подлый, и добро помнит.

– Ну ну, видел я какой он безобидный, – усмехнулся Панчик, пересчитывая гонорар.

– Все настоящие? Такое впечатление, словно вчера напечатали. Как будто ещё краской пахнут. Тебе не кажется, Слон?

– Что банкомат выдал, то и привёз. У него же не спросишь. Обломно, конечно. Выплюнет фальшивку, и ходи потом – доказывай, что ты не верблюд.

– Только не каркай. Ворона. Чай будешь? Наливай сам.

Два раза спрашивать не пришлось. После Слона стол можно было не убирать.

… – Ну, знаешь! – возмутился Панчик, когда Слон полез в холодильник. – Икру съел, масло доел. Имей совесть!

Панчику пришлось долго ждать, пока дружок утолит свой голод.

… – Кончай жевать. Расскажи, что хоть за дружок Павлик. Чудной какой-то. На его месте я бы плясал от радости, а он как говна объелся. Даже спасибо не сказал.

– А… Пашок по жизни эту тему держит. Он и в училище вечно недовольный ходил. И сейчас недоволен, хотя пенсия у него вполне.

– На одну пенсию не проживёшь. Мужик молодой, деньги не лишние.

– А кто спорит. Он же в охране стоит. В музее, кстати, в том самом, о котором Андрон звонил. Сутки через трое.

– Ну, и что с того? – невозмутимо отреагировал Панчик, отметив про себя явное совпадение.

– Ничего, – обиделся Слон. – Я ведь тоже в этой конторе работал, пока не турнули.

– Интересно… Продолжай.

– Там же стучат безбожно друг на друга. А я человек открытый. Что в голове, то и на языке.

– Ты хочешь сказать, что в твоей голове красная икра из моего холодильника.

– Не. Я хочу сказать, что проголодался. А икру привык есть ложкой.

– Да ладно. В детстве все едят икру ложкой. Но сейчас-то не детство. За что хоть турнули? Что-то я не помню этой страницы в твоей биографии.

– Страница как страница. Ничего особенного. Я как раз в банке стоял. Броник, кабура с макаром. Потом, правда, автомат повесили. Тяжёлый, зараза. Остеохондроз от него заработал. Поноси его сутки не снимая. И кто меня за язык потянул? Ваш, говорю, банк, не фиг делать на уши поставить. И охрана не поможет. А мне говорят: «Ну-ка, проясните, товарищ сержант. На вы, всё по чину. А я, между прочим, со службы старлеем уволился. А они мне две сопли повесили, недоумки. Я и прояснил. Элементарно, говорю. Один на стрёме, один водитель с тачкой, и один на крыше, чтобы в шахту вентиляции усыпляющий газ пустить. Четвёртый бабки в мешок – и до свидания. Они спрашивают, мол, вы полагаете, что свои могут такое проделать? Ну да, говорю. В семье не без урода. Свято место пусто не бывает.

Пока Слон рассказывал, Панчик едва сдерживал смех, но потом вдруг его словно укололо. Ведь он излагал, по сути, стандартную схему. Получалось так, что в основном, воровали там, где работали.

… – Так и начальство. Ржали надо мной до коликов. Ты, мол, видиков американских насмотрелся. Я тоже поугорал, потом. Когда из банка просто так, тупо, без газа и пальбы, вынесли кучу денег. И никто не видел. Свои. Прикидываешь? Кстати, через шахту. Хорошо хоть, дела не завели. А могли запросто упрятать.

– А Павлик давно в музее стоит?

– Да по жизни. Как ушёл со службы, так в музее и стоит. Там тихо, спокойно. Как раз для него. А представь его где-нибудь в кабаке вышибалой. По нему же не скажешь, что он крутой. А вообще, братва вчера легко отделалась. Он же как оса, если заведётся. Но здесь другой случай. Недоноски. Чуть что, папашкам жалуются. Потом проблем не оберёшься. А так хотелось вчера бока намять. Но…

– Денежки перевесили?

– Эт точно. Пора тебе в юрфак поступать. Развёл образцово.

– Да уж, думал. Ладно, поживём – увидим.

Панчик отсчитал половину и отдал Слону. – Как говорится, дружба дружбой.

– А денежки пополам.

– Врозь денежки, – поправил Панчик.

– Вот я и говорю, – согласился Слон, засовывая свою долю в задний карман штанов.

– Вообще-то это тебе на колёса, для твоего ведра. А то сколько можно мою красотку насиловать.

– А я уже. Всю резину заменил, – заважничал Слон. – Диски прокатал, как новые стали, колодки тормозные заменил. Ты что думал, что я бухал всю неделю? Или на рыбалке загорал? Я в гараже под своей «Карибой» провалялся. До сих пор плечи ноют. А руки? Гляди, какие ссадины.

– Тогда гони деньги обратно.

– Ага. Разогнался. Ему вчера клиента подогнали, а он трясётся от жадности. За полчаса десять штукарей заработали, сливки сняли, можно сказать, а он недоволен. Твоя Родина не Биробиджан, случайно? Ты в тапочках по дому ходил, а я удар принял на грудь. Между прочим, они конкретно напрашивались.

– Шуток не понимаешь? – поднял руки Панчик. Полезай тогда в своё ведро и дуй в нанайский район. За красной икрой.

– Чо, правда, что ли? В натуре? – расплылся в улыбке Слон. – За красной? Она ещё такая кругленькая и солоноватая. С оранжевым оттенком.

– Квадратная!

– А на бензин? А пайковые?

– У тебя на жопе твои пайковые. А за товар уплачено. Твоё дело привезти. Смотри только, чтобы машина была в порядке. Техосмотр там, стекло лобовое без трещин. Чтобы не дай бог, гаишники не пристали.

– А то что? – подозрительно уставившись на друга, спросил Слон.

– А то что-то. Ты думал, тебе накладную дадут, чек товарный.

– Так и подумал, – обиделся Слон и надул губы, как ребёнок.

– Размечтался. Если остановят, будешь выкручиваться сам. Как хочешь, но чтобы икру привёз всю. Товар не мой.

– А чей?

– Того, кого надо, чей. И это… Дай мне номер Павлика, на всякий случай.

– Ага. Я же говорил, что заглотишь. У тебя же его номер в списке звонков. Я же с его мобилы звонил. Он кстати, дома сегодня. Только Пашок не поведётся. Будь уверен. Он же идейный, и, где жареным пахнет, тоже не любит.

– Разберёмся.

Уже в дверях Слон встал в стойку, изображая из себя невидимого воина нинзя, и сделал несколько до того смешных и нелепых, но точных движений, как будто орудуя мечом, что Панчика прорвало на смех.

– Из тебя хороший клоун мог бы получиться. Тебе в цирке надо выступать.

– Хватит и того, что я десять лет в армии отпахал.

– Ну всё, отваливай, пахарь.

– Только не надо смущаться, – не унимался Слон, продолжая копировать движения. Мы же «Фрегат Паллада» исключительно из любопытства читаем в туалете.

Панчик не удивился прозорливости дружка, успевшего по незначительным деталям прочитать чужие мысли.

… – Будешь грабить музей… Не забудь пиригласить на судебное заседание. Это без меня, – заявил Слон перед тем, как хлопнуть дверью. – Лазить в форточки – не мой профиль. Ай эм пэтриот. Родину не продаю.


7.


«Где же наш Адрейка? Ни телефона, ни адреса, ни работы. Просто удивительно и непонятно за счёт чего этот эстэт умудряется выживать? Пора бы и нарисоваться. Денег попросить или ещё чего…»

Панчик уже начал волноваться за друга. Его «фишка» всё больше беспокоила, пуская длинные ростки в мягком материале мозга. «Или делать или выбросить из головы». Так поступал он в обычной жизни. Выбрасывать из головы полмиллиона зелёных он не хотел, а значит, надо было найти Андрея и двигать процесс дальше, тем более, что идея засела в мозгах достаточно глубоко и прочно. А Андрея определённо не хватало, с его нестандартным и оригинальным мышлением, эстетскими выкладками и противоречием самому себе. В этом деле не хватало толчка, и он мог его спровоцировать. Но Андрей исчез в неизвестном направлении и, быть может, снова прихватил то, что ему не принадлежало. Панчику вспомнилось время, когда не было мобильной связи, да и домашние были в редкость. Но народ как-то обходился и находил друг друга, когда надо и где надо. Тогда срабатывал старый проверенный способ. Карлуха! Это была главная улица города, ныне справедливо переименованная в Муравьёва-Амурского. Но два названия прекрасно уживались на одной улице, совместив имена основоположника большевистской идеологии и первого губернатора Дальнего Востока. Эта улица была визитной карточкой, и едва ли не самой длинной в городе. Одним из её достоинств было то, что она соединяла две центральные площади, и если можно было по ней разогнаться до скорости сто километров и не затормозить, то по инерции купание в Амуре было обеспечено. Улица упиралась в обрывистый берег Амура. Выбрав на ней правильное место для наблюдения, можно было увидеть много интересного. И тех, кто нужен тебе, и того, кого лучше обойти десятой дорогой. Даже если встреча не происходила, неизбежно срабатывало сарафанное радио. Это радио могло сработать на следующий день, через неделю и даже через год. В связи с этим могли возникать некоторые проблемы, но главное, что метод работал, и стоил того, чтобы им воспользоваться.

Оставив машину на улице Пушкина, он поднялся на площадь, носившую имя вождя мирового пролетариата, постоял у фонтана, вспоминая дни своего счастливого детства, а потом лениво побрёл по одной из сторон улицы. Время катилось к вечеру, и он выбрал теневую сторону. Людей было немного, и любое знакомое лицо можно было разглядеть издалека. Являясь одновременно и рыбаком, и наживкой, он сразу начал «клевать», и через полчаса уже не меньше десяти человек знали, что Родя ищет Андрюху.

Так он лениво прогулялся до второй площади, где стоял памятник амурским партизанам, и где автомобилей было больше, чем людей. Площадь сильно изменилась со времён его молодости. Вместо арочного входа в парк появился грандиозный храм, высокий, как девятиэтажный дом. С правильными геометрическими формами, он больше походил на памятник, нежели на православную церковь. Лишённый теплоты и уюта, свойственного древним церквям, он всегда отпугивал Панчика, заставляя смотреть в другом направлении, в сторону реки. Именно она была его верой и религией. Там в прозрачном воздухе всегда носились белокрылые чайки, яркими белыми поплавками проплывали неторопливые суда разных типов и размеров. От них раздавались гудки, привнося в атмосферу свободы некую тоску по неизведанным берегам. Амур всегда был неподражаем и великолепен, и уже никакая сила и проблемы суетного мира не могли отвлечь Панчика от мечтаний. Неизвестно сколько он ещё простоял бы, завороженный картиной свободы, пока не услышал за спиной знакомый голос.

– Весь город знает, что Родя ищет Андрюшу. Каково, прикинь. Ты уже состарился, с клюкой хромаешь, а тебя останавливают и говорят: «Чувак, тебя обыскались!» Если бы у меня был телефон, он бы давно сгорел от перегрузки. Здорово, братуха!

– Видали и поздоровее, – ответил Панчик, не скрывая удовольствия от своей результативной вылазки.

… – А прикинь, если бы в Хабаровске была не одно, а несколько таких мест. Так бы и плутали в поисках, как в потёмках. А в Питере, так же, как и в Хабаровске. Там Невский проспект тоже в реку упирается, в Неву, но в Хабаровске всё равно как-то уютнее.

– Потому что дома, – сказал Панчик, всё ещё удивляясь встрече.

– Прикинь, вчера в интернет залез, смотрел почту. Там чувак один предлагает ведро бракшуна за десять тысяч рублей. А его грамм стоит десять рублей. Прикинь, сколько в ведре граммов. Вот хожу ищу, а тут как раз ты.

– И сколько наскрёб?

– Пока нисколько. Давай купим на пару.

– А лучше купить ведра три, – не скрывая иронии, предложил Панчик.

– Понял. Фишка не пролезла. – Андрей откровенно рассмеялся, понимая, на что намекает его дружок, но сдаваться не собирался. – А ты разве не слышал про каменное масло? Это лекарство от всех болезней. Оно даже геморрой вылечивает. В тайге его как грязи, надо только места знать.

– Кто бы спорил. Места надо везде знать. А ты где пропадал?

– Я же в тайгу ездил Родя, к друзьям. Пролазил по скалам.

– Масло искал? Ну и как?

– Говорят не сезон. Ведро я у перекупщиков надыбал в интернете…

– Что-то ты не то говоришь. Давай забудем на время про твоё масло и подумаем над тем, когда ты найдёшь себе нормальную работу и станешь возвращать долги. Хотя ответ я, скорее всего, знаю.

– Да ладно, Родя. Не надо впадать в пессимизм. Я же держусь. Лучше я тебе рассказ новый прочитаю или анекдот. Ты в курсе, что дерево тис нельзя выращивать в искусственных условиях. Семена не прорастают. Короче, один кадр дошёл своими мозгами как это делать.

– Ну и в чём фишка?

– А в том, что тис растёт тысячу лет. Сантиметр в сто лет. Если на срезе посчитать кольца, то в одном сантиметре сто годовых колец, даже больше. Прикинь. А этому типу всё равно. Он побросал в курятник семена тиса, а через год они там проросли. Прикидываешь, почему. А потом всю тему в интернет вывалил. Говорит, пусть все пользуются и выращивают тис. Другой бы запатентовал как изобретение, или в секрете держал, а он за так отдал.

Панчик внимательно слушал и в сотый раз убеждался, что язык у Андрея без костей.

– А вот совсем свежий рассказ, пока не забыл. Сегодня ночью в голову залез, бесцеремонно так. Пришлось подвинуться. Спиться плохо в городе. Шумно. Ну, слушай. Жил человек на свете. И была у него машина, красивая прекрасивая. Это не про тебя, не бойся. И любил он свою машину больше всего на свете. Жалел её и ухаживал. И машина отвечала ему тем же. Возила куда надо и слушала все его команды. И так жили они счастливо и умерли в один день.

– Начал хорошо. Всё, что ли?

– А чего ещё? На злобу дня.

Панчик удовлетворённо покачал головой. – Мне кажется, ты серьёзно продвинулся. Толстому до тебя далеко.

– Льву или Алексею? Впрочем, не важно. Краткость – сестра таланта. Да и бумаги меньше надо. Сколько её переводят впустую. Отнёс недавно «Святочный рассказ» в редакцию, а они морды воротят. Даже не знаю, что думать по этому поводу. В Дальний Восток. Был журнал как журнал. Нормальный, все его читали. А что стало? Печатают всякую шелуху. Обидно.

Они помолчали, выискивая в речном пространстве что-то своё.

– А ещё узнал…

– Тоже из интернета?

– Нет. Это мне Рыжий рассказал. Он по оружию продвинутый неслабо. В Японии осталось всего сто мечей, которым нет цены. Японцы на них молятся. И у каждого есть имя, как у человека. А один, он в императорской коллекции хранится. Прикинь, ширина лезвия всего два сантиметра, а толщина два с половиной миллиметра. Вот это оружие! Я вообще не представляю, что это за сталь. Инопланетная, наверное. Это толщина в четыре бритвы. И ему восемьсот лет. Мы тогда в набедренных повязках бегала. В Риме помои на голову из окон выливали, а в Японии уже делали в ручную такие клинки.

– Да вы, батенька, русофоб. В который раз убеждаюсь в этом.

– А что делать, Родя. Мне скоро сорок, а в кармане не шиша. Всякая сволочь на «Хамерах» раскатывает, гляди задавит, а я, простой учитель истории, не могу себе даже хату нормальную снять.

– И поэтому ты считаешь всё русское отстоем?

– Совсем я так не считаю. Ты моей фишки не осознал по достоинству. Я знаю, что у славян свои ниньзя были, даже покруче. Они могли под водой сутки сидеть с камышовой трубкой в зубах. А ещё у них такие воины были, берсерки. Их даже свои побаивались. Дак те вообще безбашенные были, когда в раж входили. У них инициация происходила, они даже в зверя могли превратиться на глазах у сородичей. У них было особое сословие просветлённых воинов, которые могли создавать вокруг себя двойников. Натурально. Окружали себя своими копиями и шли на целое войско. Ты про Илью Муромца читал, надеюсь: «Махнул Илья Муромец мечём в одну сторону, переулок вышел. Махнул во вторую – улица». Это не фигура речи. Это образ такой. Всё в натуре было. Один богатырь мог целое войско положить, даже не вынимая меча. Одним голосом в ужас приводил. Они в меч духовную проекцию воплощали, и он в сто раз длиннее становился, образно, конечно. Ты про казачий спас когда-нибудь слыхал?

– Ну так…

– А ты говоришь, русофоб. Мне-то нелегче от этого. Я господину Протасу чемодан денег должен, а ты меня понять не хочешь. Толкнули бы меч япошкам, хватило бы и мне вылезти из долгов и тебе новую хату купить. В этой-то тебе жизни не будет.

– Поздновато забеспокоился. Ты в Питере сидел, и голова у тебя не болела, когда я за тебя долг за квартиру выплачивал.

– А вот и не подерётесь!


8.


Они развернулись. В трёх метрах стоял рыжеволосый парень и прицеливался в них объективом длинноствольной японской камеры.

– На ловца и зверь бежит! Родя, познакомься. Это Витёк. Стоило заговорить о всяких железяках, Витёк тут как тут.

Пока Андрей рассыпался в комплиментах, Витёк несколько раз выстрелил из своего оружия. По его несползающей улыбке Панчик сделал предположение, что тот жизнелюб. Витёк был очень рад знакомству и сразу предложил всем поехать к нему в гости. Они ещё немного постояли на кромке набережной, за короткое время встретив несколько знакомых, после чего Панчик понял, что большую компанию можно уподобить сети для ловли рыбы, где каждая пойманная рыбёшка начинает приманивать других. И так в геометрической прогрессии. Всё как в его беззаботной молодости. Побудь они у утёса ещё полчаса, то для желающих попасть в гости к Витьку не хватило бы и автобуса. Экономя время, они сели на троллейбус, доехали до скучавшей в тихом переулке «Тойёты», и с ветерком прокатились туда, где жил специалист по холодному оружию. По дороге они высадили не смолкавшего ни на минуту Андрея, отчего образовался неприятный, но обычный в таких случаях вакуум. Потом был обшарпанный подъезд, видавший виды разрисованный лифт и железная дверь, которую Витёк открывал тремя ключами, приваренными один к другому.

– Оригинально, – подметил Панчик, глядя, как Витёк побеждает запоры.

– А главное, практично, – согласился Витёк. – Это ещё и неплохое оружие.

– Почему и, – насторожился Панчик, вспоминая недавний разговор с Эйноске.

– А ты поноси в кармане, к примеру, нож. Или нунчаки.

– Стрёмно, согласен.

– А ключи не напрягают. Зато, если что.

– Да, морду расковыряет, будь здоров. А приходилось?

Витёк смущённо улыбнулся и махнул рукой.

– Вообще-то, у нас очень весело. Особенно после двенадцати.

– Ты хочешь сказать, что мне желательно после этого времени здесь не отсвечивать?

– И машине тоже, – кивнул Витёк, приглашая гостя в свою квартиру. – Район у нас весёлый. Особенно в ночное время.

– Ну недаром же его спальным называют, – согласился Панчик, оглядывая жильё своего нового знакомого. Они прошли на лоджию, откуда открывалась удручающая панорама бесконечной стены сомкнутых, как солдатский строй, девятиэтажек. Внизу ещё бегала детвора, приспособив автомобиль Панчика под крепость, из-за которой шла непрерывная стрельба из пластмассовых пулемётов. На лавочках сидели бабуськи, отчего вся картина напоминала идиллию.

– А с первого взгляда мирный райончик.

– А ты приглядись, – предложил Витёк. – На балконы обрати внимание. А я пока на кухне приберусь. Там гора посуды. Вчера сынишка в гостях был. Всё перевернул верх дном.

– Воскресный папа? – догадался Панчик.

– Типа того.

Витёк был если и помладше, то совсем ненамного. Пока ехали и болтали ни о чём, Панчик узнал, что рыжий Витёк тоже, как и Андрей, закончил педагогический институт и даже поработал один год учителем черчения. Но на большее его не хватило, вернее жены. Впрочем, она всё равно ушла, и теперь Витёк наслаждался полной свободой, вызывая смутноё чувство зависти у Панчика, иногда мечтавшего хоть немного пожить холостяцкой жизнью. Платой за свободу было воскресение, и, судя по количеству фотографий на стенах квартиры, в своём ребёнке Витёк души не чаял.

– И сколько твоему пацану годиков? – полюбопытствовал Панчик, когда они уютно расположились перед телевизором.

Витёк несколько смутился, также смутив своим ответом Панчика.

– Восемнадцать.

Они оба рассмеялись.

– Время летит, – сказал Панчик, вздыхая, и разглядывая бегущие, словно кадры киноплёнки, портреты такого же рыжеволосого сорванца.

– А ты думал, что это я перевернул всё в доме? Наверное, приводил кого-то. Надо бы ему втык устроить. А то на шею сядет, не заметишь как.

– Итак, с самого детства, каждое воскресение?

– Ну, был перерывчик в пару лет. – Витёк несколько смутился, ухмыляясь чему-то лично своему.

– Подруга не позволяла, что ли?

– Вроде того. Отсутствовал.

– Если не секрет…

– Ну, так… Путешествовал во времени и пространстве. Думал, не признает. А он ничего, признал.

– Бывает, не приходит, так мне сразу тоскливо становится. Стареем. Да и привычка. Я для него папа.

– А что-то женщиной не пахнет в квартире. У тебя как с этим делом?

– С этим делом всё в порядке, – нехотя ответил Витёк. – А вот с женским полом пока мараторий.

Витёк глупо улыбнулся, давая понять, что эта тема не очень приятна для обсуждения.

– Понял, можешь не продолжать. И поэтому ты увлёкся оружием? Кстати, интересно. Как тебя втянуло в эту тему? Насколько я понимаю, ты мог стать классным художником.

Витёк пожал плечами. – Одно другому не мешает. Не мешало.

– В смысле?

– Увлечение – такая вещь, которая рано или поздно проходит, если не перерастает в болезнь. У меня как раз такой случай. – Витёк вытянул правую руку и показал указательный палец, вернее его обрубок. Зрелище было не очень приятным, на что Панчик обратил внимание ещё на берегу.

– Шоковая терапия. Очень хорошо помогает в подобных случаях. Отрезвляет.

– Ты что, у японцев пример взял? Они любят себя наказывать таким образом. Что, так взял и отрезал, чтобы просто избавится от привычки?

– Это ты в кино увидел? – Витёк рассмеялся от всей души. Потом они заварили ещё чая, наделали бутербродов; получилось подобие студенческого застолья.

… – Я что, на японца похож? Или психа? – ещё под воздействием приподнятого настроения спросил Витёк. – Хотя, покажи мне нормального человека. А почему тебя интересует вся эта резня? Мой случай типичный. Увлёкся востоком, когда это было модным. Ушу, карате. Ну и втянуло во все эти прибамбасы. Всё же веселее жить. Согласись. Тут знаешь, сколько железа было? Если бы не пацан. От него же не спрячешь. До всего дотянется. Однажды ему по ушам настучали во дворе, так он схватил вот этот, и на улицу. Не знаю, как всё обошлось.

Витёк сходил в ванну и вынес оттуда самый обычный, с длинной круглой рукояткой, слегка изогнутый японский клинок, чем вызвал неподдельное удивление у Панчика. Лезвие сабли было слегка потускневшим, кое-где с намёками ржавчины, но оно производило впечатление настоящего холодного оружия.

– Это же самурайский меч! Неужели настоящий?

– Мне его китайцы подарили, вернее, мы обменялись, когда я там в соревнованиях участвовал. Неофициально, конечно. Мне сказали, что это с какого-то мёртвого японца сняли во время войны.

– Но он же не военный, вроде. У тех же рукоятки, как у наших сабель.

– Мне кажется, что некоторые высокие офицерские чины в японской армии позволяли себе кое-какие излишества, для выпендрёжа. На самурайский он, конечно же, не тянет, но мне думается, что его ковал неплохой мастер.

– Судя по разводам, то да, – поддакнул Панчик, стараясь развить тему.

– Вообще, странно, как он мог оказаться в могиле. Для меня это загадка, если конечно, китайцы сказали правду. И по-моему, он побывал в деле.

– В рубке?

– Ну, может не совсем в боевой…

– Ты хочешь сказать, на нём есть кровь?

– Да. На нём есть.

– И не страшно? Такую вещь дома хранить. Да ещё под ванной.

– Там ему и место, махнул рукой Витёк.

– С таким отношением, он скоро совсем заржавеет.

– Он такой и был. Он уже несколько лет там валяется. Кстати, этот катан приличных денег стоит. Одно время хотел толкнуть, когда на мели сидел, но потом передумал. Здесь никому не интересно, а выходить на крутизну боязно. Могут кинуть.

Продолжая осматривать разводы на клинке, Панчик одновременно прокручивал отрывки из недавнего политического диалога с представителями поднебесной, будучи в гостях у покойной бабки Слона.

– У меня не срастается одна задачка. Недавно по случаю общался с китайцами, и уяснил одну вещь. С ними невозможно торговаться. Евреи им в подмётки не годятся. Как они тебе меч смогли отдать? Ей богу, не пойму. Или ты их чем-то купил таким, что они поплыли?

Витёк расплылся в улыбке, одобряя тем самым замечание своего гостя.

– В этом-то и дело Родион, что ты торговался, а я нет. И потом, они мне благодарны были за одну услугу. Но это другая тема, по фотографии. Вернее, по рекламе. А что касаемо этой дорогой железяки, то у них на этот счёт свои счета.

– Как это у вас получается? Так с языком нельзя, батенька.

– Шутка. Ты про Нанкин что-нибудь слышал? Или вообще, про оккупацию Манчжурии квантунской армией?

– Ну, так, кое-что. Просветили как-то на днях. Меч-то немалых денег стоит. Могли и чего другого в качестве благодарности.

– Ты извини Родион, но деньги не всегда главное, хотя как у тебя, не знаю. Не обижайся только, но твоя меркантильность впереди твоей лошади бежит.

– Профессия испортила, – вздыхая согласился Панчик, понимая, что перед Витьком надувать щёки нет смысла.

– Понятно, протянул Витёк, вспоминая утерянную мысль. – Китайцам глубоко плевать на всё японское. Это в крови, понимаешь? Генетически.

– Интересно, а япошкам тоже на китайское…

– Скорее всего, – пожимая плечами согласился Витёк.

– А сколько такой может потянуть? В смысле зелёных, – спросил Панчик, откладывая меч.

Витёк загадочно улыбнулся и пожал плечами. – У подъезда и за пузырь не продать.

– Мысль понятна, – кивнул Панчик. – А как провёз? Оружие всё-таки.

– Мы же целой делегацией ездили. С нами такие дядьки были в группе поддержки… Одни паспорта посмотрели и всё. Милости просим домой. Да ты не представляешь, сколько из Китая таких сувениров везут. Этого хлама у них немерено. Так ты не ответил. Тебе-то вся эта теме для чего? На фаната ты не похож. Палец даю на отсечение.

Панчик рассмеялся, но видя, что смехом не отделаться, задумался. У него было несколько вариантов ответа, но все они противоречили тому мнению, которое сложилось у него от первого знакомства с Витьком. Витёк выглядел простоватым и немного наивным человеком, может даже ветреным, однако открытым и честным. Он был незлобным, не поносил правительство из-за своих неудач и не держал злобы на друзей. Во всяком случае, на Андрея, который, как выяснялось, задолжал и ему. Панчику вдруг расхотелось врать, и он сказал правду наполовину.

– Хочу выкрасть из музея один японский меч и кое-что отрезать одному типу.

– Витёк вытаращил глаза, как делал это постоянно, если чему-то удивлялся. Когда это происходило, лицо его, и без того вытянутое, делалось ещё длиннее, отчего становилось даже страшно за его здоровье. Он даже привстал.

– Ты не разыгрываешь? Что, правда? Но почему бы не сделать это простым садовым секатором?

– Шучу, конечно, – извинился Панчик. – Меч мне нужен не для этого. Я даже не знаю пока, как это сделать, но почему-то твёрдо уверен, что уволоку его.

– Ради спортивного интереса?

– Ну, почти. Я бы сказал, вопрос жизни и смерти.

– Это хотя бы что-то объясняет, но не оправдывает. Воровать нехорошо.

– На том свете оправдают.

Витёк замолк и ушёл в себя. Пока он занимался медитацией, Панчик обложился журналами и стал их просматривать. Это были не дешёвые издания, с хорошими фотографиями и добротными комментариями. Там были и такие охотничьи ножи, какие даже трудно было себе вообразить. Теперь Панчик не удивлялся тому, как простого смертного могло втянуть в подобное увлечение. Во всём, что он видел, присутствовала красота и агрессия. Как раз то, что привлекало большинство мужчин. Особое внимание уделялось, конечно же, саблям.

– А почему принято японские сабли называть мечами? – спросил Панчик, пока Витёк смотрел в пустоту.

– Всё просто, – не замедлил с ответом Витёк. – Я думаю, что меч звучит солиднее. Сабля женского рода, как и шашка. Хотя у арабов делали клинки не хуже, чем у японцев. Нисколько не хуже, но их не сохранилось. Разве что в киношках. Да и наши шашки казачьи ничуть не уступали, особенно в конном бою. Но все они приспособлены под одну руку. А японский катан так и остался двуручным. Если его держать в одной руке, то он по-любому проигрывает нашим европейским саблям. Но это к делу не относится. Он меч, в принципе, в отношении к нему. Согласись, к словам тоже отношение неодинаковое. Меч настраивает на большее. Поэтому японцы и молятся на свои мечи.

– Что, до такой степени? Я думал, что они только на свою Фудзияму молятся.

– Японцы очень набожны, – заверил Витёк. – Они и на воду молятся. Они вообще очень уважительны ко всему, что их окружает.

– Мне кажется, ты идеализируешь.

– Есть немного, – согласился Витёк. – Наверное, это свойственно большинству русских, особенно, если увлечён востоком.

– А сейчас увлечение кончилось?

– Скорее переросло в другое. Пока секрет.

– Понимаю, – кивнул Панчик.

– Значит, ты хочешь стащить маленькую ворону? – как будто для себя сказал Витёк. – Такие клинки просто так в руки не даются.

– Маленькая ворона это что? – не понял Панчик. Витёк улыбнулся и, порывшись в журналах, протянул один, открытый на нужной странице. – Вот маленькая ворона. Все знаменитые мечи в Японии имеют личные имена, как и люди. Есть синее небо, есть молодая луна, белый журавль…

– Красиво, – согласился Панчик, разглядывая фотографию из журнала.

– Это один из самых старых мечей в Японии. Шедевр. Хотя, кому что.

– И чем же он прославился?

Витёк пожал плечами. – А чем хороша для папуаса икона Андрея Рублёва? Да даже для простого обывателя. Или храм Василия Блаженного?

– Ну, ты и сравнил.

– В том и дело, что для японца это одно и то же. Главное, что эти вещи имеют подлинный характер. Они убеждают всех, кто имеет с ними дело, в своей подлинности.

– Но любая вещь подлинная, – засомневался Панчик.

– Не любая. Есть вещи не подлинные, а лишь как подражание. Как и у людей. Есть человек личность, а есть жалкое подобие. Так же и в творчестве. Есть творец, и есть тот, кто подражает, не внося ничего своего. Подлинный мастер никогда не станет подражать. По понятиям японцев, настоящий мастер творит. А это, заметь, уже божественный уровень. Ведь бог – это творец. Или ты не согласен?

– А ты философ!

– Восток – дело тонкое.

– Эт точно, – согласился Панчик, тронутый искренностью и простотой услышанного. Они оба посмеялись над классической фразой товарища Сухова, а потом Витёк продолжил:

– Понимаешь… Подлинная вещь не только убеждает в чём-то. Подлинная вещь – это ещё и источник силы, проводник к какому-то незыблемому убеждению. К вере, что ли? К пониманию. Возьмём религию. Ведь если икона написана настоящим мастером, то верующему легче перейти на другой уровень осознания, ну и веры, разумеется. Увидев всю полноту картины вокруг, всю её божественность, наша вера укрепляется, и мы приобщаемся к неисчерпаемому источнику энергии.

– Всё настолько банально? Энергия и только?

– Отчасти ты прав, Родион. Но всё не так просто. Энергия человеку нужна для продвижения. Ведь жизнь, со своими фишками, как выражается Андрюха, останавливает нас, и мы лишаемся изначального импульса и продвижения к истине, к богу. Поэтому нам нужна энергия. А где её взять, скажи?

– Хорошо питаться. Ужин врагу не отдавать, – пошутил Панчик.

– Вообще-то этого недостаточно.

– Согласен, это шутка.

– Разумеется. В каждой шутке есть доля шутки.

– Ну а как быть с мечами?

– Меч – это всего лишь боевая единица. И этих единиц множество. Но для воина это единица главная. Самурай, владеющий подлинным мечом, выкованным настоящим мастером, творцом, уже имеет перевес над своим врагом.

– А если у врагов такие же подлинные клинки?

– Значит, подлинным будет поединок. И для кого-то он станет последним. Но об этом уже не думают.

– Как в «Горце»? Я бессмертный Маклаут? – вставил Панчик, вспоминая выходку своего дружка.

– Именно так. Любой самурай мечтает вступить в такой поединок. У кшатриев, а это те же самые самураи, только в Индии, считалось, что битва – это жертвоприношение богам. Это великая фраза, но современный человек её не сможет даже понять, не то что принять. Для истинного воина победа, запятнанная бесчестием, никогда не будет дорогой на небеса.

– Это красиво. Но мне кажется, что сегодня вряд ли кто-то станет ради этого рубить головы другим. Что даёт меч сегодня? Я понимаю, икона. Она не теряет своей актуальности, потому что там есть изображение бога. А меч-то вроде как атавизм прошлого. С ним даже на улицу не выйти.

– Ты прав, конечно. Сегодня это уже больше историческая ценность, чем духовная. Я с тобой согласен. Наверное, поэтому я постепенно отошёл от всего этого. Но для японцев это хороший якорь.

– В смысле? Что значит якорь? Это для меня непонятно, – спросил Панчик, чувствуя, как тема постепенно затягивает его. Но не только тема, но и сам Витёк, со своими пространственными уходами в параллельные миры.

– О… Это очень мощная вещь. Любому народу необходим якорь.

– Иначе унесёт?

– Вот именно. Но не только. Это свидетельство культурной состоятельности. Имея такой якорь, которому нет аналога в мире, народ чувствует силу, и никто уже не сможет упрекнуть его в дикости и невежестве. А в последнее время этим только и занимаются. Все только и делают, что пытаются выдернуть друг из под друга табуретку. И это получается. Возьми нашу Россию. Ты не представляешь, какой древней может быть наша история. Но её ужали до размеров помидора, якобы Россия начинается со средневековья. В результате мы лишились главного – самоуважения. Нас никто не боится, где бы мы не находились. Я это испытал на собственной шкуре. Поверь, мерзко осознавать, что к тебе относятся как человеку, у которого ни флага, ни Родины. А японцев как бы и не в чем упрекнуть. Они держатся за свои якоря всеми руками и ногами. Посуди сам. Земли мало, сами мелкие. История бедная, за небольшим исключением. Но их уважают, в отличие от русских. Мы для всех дикари, хотя, если судить по языку, это неправда. Примеров найдётся.

– Ты сказал как бы. Мне показалось, что ты сказал это не случайно. Или мне показалось?

Витёк ухмыльнулся. – Да, базар ты сечёшь.

– Работа, – наигранно вздохнул Панчик.

– У всех Родя есть свои слабости. Например, Корею называю страной утренней свежести, а сами корейцы едят собак.

– Так так, – занервничал Панчик. Это ты к чему?

– Да ни к чему. Япония…

– Знаю, знаю, страна восходящего солнца. И…

– А японцы едят дельфинов.

– Чо, в натуре? Живыми? Прямо так, убивают, а потом едят?

– А китайцы лягушек едят, и французы не брезгуют.

– Слушай, правда что ли, дельфинов? – не унимался Панчик.

– Так ты и не понял. У всех есть свои слабости. Поэтому нужны якоря, ну и, легенды про героев.

Панчик сразу вспомнил недавний разговор с Эйноске, а потом с Андреем. В свете его размышлений слова Витька производили сильное действие на сознание, правда, ему не совсем по душе был озабоченный пафос Витька, поэтому он спросил:

– А рис – это тоже слабость, в смысле якорь?

– Скорее, тормоз.

Они снова посмеялись и, не сговариваясь, пошли на кухню готовить рис.

– Я думаю, для всех узкоглазых это главный якорь, – заметил Панчик, пробуя на вкус белые зёрнышки. Витька позабавила такая ирония гостя в собственный адрес, но он согласился.

– А рис – это подлинная вещь? Как ты думаешь? – спросил Панчик, когда на тарелочках китайского фарфора красовались рассыпчатые пирамидки белого риса.

– Как и эти тарелки, привезённые из Китая.

– Кажется, я начинаю тебя понимать.

– А я нет.

– Ты хочешь знать, зачем мне подлинная маленькая ворона? Кстати, почему одна её сторона имеет сплошную заточку, а другая заточена только наполовину. Мне кажется, это не в стиле японских традиций. Больше на казачью шашку похоже. У моего друга шашка от прадеда осталась, так у неё конец тоже с двух сторон заточен. Или я что-то путаю?

– Не путаешь. Ты имеешь в виду казачью шашку рядового состава, образца тысяча восемьсот восемьдесят первого года. Их делали в Златоусте, и, конечно же, это классический образец, проверенный временем. А этот меч, скорее всего, переходная модель, как и всё очень древнее. И потом, эта вещь творческая, а когда человек творит, его мотивы знает только бог. Но ты не ответил.

Панчик понял, что Витёк этот вопрос так не оставит. Он был не только продвинут в теме, но и внимателен в разговоре. С правильной оценки характера Витька сбивало его необычное поведение и мимика. Витёк был рыжим, с немного вытянутым подбородком. Когда он слушал, его лицо всё время менялось, в зависимости от темы. Иногда казалось, что он притворяется. Он как будто смеялся над собеседником, делая то удивлённое, то равнодушное выражение лица. Наблюдать за ним со стороны было одним удовольствием, но быть его собеседником было сложно.

– Ну ты ведь тоже не раскрываешь своего секрета, – сказал Панчик.

– Ты насчёт этого? – усмехнулся Витёк показывая половинку своего указательного пальца. -Скорее всего, я хотел сделать тоже, что и ты. Как мне кажется. Я тоже хотел свистнуть меч.

Панчик едва сдержал эмоции, когда услышал эти слова.

– У тебя закурить есть?

– Давно бросил. Могу предложить что-нибудь покрепче, например, коньяк. Хотя ты вроде за рулём.

– Пойдёт. Доставай, как-нибудь проскочу.

– Авось обойдётся?

– Вот именно.

– Между прочим, «Авось» один из любимых богов у славян.

– Почему-то не удивляюсь. Но где ты всё это копаешь?

– У нас разные исходные точки движения.

– Надеюсь, что нам по пути.

– Вот выпьем пару пузырей, узнаем, – пошутил Витёк, демонстративно поднимая своё тестовое устройство.

Из начатой красивой бутылки Витёк разлил в маленькие рюмочки по чуть-чуть, и они пригубили.

– А хорошо сидим. Не успели чая попить, а на улице уже темнеет.

– Я тоже отметил этот факт, – согласился Панчик. – Скоро твои соседи вылезут грабить мою подлинную японскую машину.

– Уже наверняка обсуждают, как это сделать. Но раньше трёх часов не появятся.

– А до этого что?

– А до этого они так же, как и мы, будут бухать или раскуривать анашу.

Витёк налил ещё по несколько капель, имея привычку растягивать любое удовольствие как можно дольше. Они выпили по второй, и Панчик почувствовал, что ему действительно хорошо, как никогда. Витёк опять начал медитировать и явно ждал от Панчика информации.

… – Давай, колись. Зачем тебе понадобилось тырить из музея меч-кладенец, всем пальцам конец.

– Дак это ты им палец отмахнул? Я думал, ты шутишь.

– Мне не до шуток было. Я тогда в музее работал, вернее, подрабатывал.

Витёк опять замолчал, как будто вспоминая. – Ладно. Всё равно потом твоя очередь будет. Ну так вот. Я все экспонаты на плёнку снимал. Заметь. На плёнку, не на цифру, хотя она уже была тогда. Прикидываешь, сколько километров отщёлкал своим «Никоном». И всё на слайды! Когда-то все альбому из слайдов делали.

– А почему не на цифру? Это же круче.

– Ничего не круче. Цифра – это отстой по сравнению с киноплёнкой. Ну, в общем, снимаю всё подряд, всякую ерунду, её там горы. Полгода по подвалу лазил. Там в запасниках чего только нет! Одних картин на десять таких музеев. Они потом меня одного оставляли. И в один прекрасный день смотрю коробка длинная из дерева. Я почему-то сразу догадался, что в ней. Что меня удивило, так это то, что она была зарыта неслабо. Как будто её специально спрятали от людских глаз. Мне кажется, что его кто-то хотел присвоить, но передумал. Даже в мешок засунули для незаметности, ну, вроде хлама.

– А как ты догадался? – перебил Панчик, стараясь не упускать ни одной важной детали рассказа.

– Только не льсти мне. Я уже тогда кучу железа в руках передержал. В теме был, понимаешь? И потом габариты. У меня же тогда вот этот палаш из Китая был. А на коробке же ещё иероглифы полустёртые были. Я их потом вообще стёр. Мне кажется, в музее и не догадывались, что у них есть такой экспонат. А может, забыли. Я понимаю, если в краеведческом музее. А это же художественный. Не пойму, как он мог там оказался. Ящик вскрыл, а там свёрток длинный. У меня в башке как заколотило. Тряпку развернул, а там вот это.

Витёк порылся в фотографиях и протянул конверт, в котором лежало с десяток снимков, сделанных со вспышкой, не очень высокого качества.

– Это я на мыльницу снимал, чтобы никто не знал. Как же. Даже проявлял плёнку сам, и фотки печатал.

– Шила в мешке не утаишь.

– Это точно. Тебе в адвокаты пора, или хотя бы разводящим.

Панчик скромно пожал плечами:

– Ну и дальше что? Потом что было?

– Потом… А потом я захотел его немного пошлифовать, ручки, знаешь ли, потянулись, чтобы фотки ярче были, для эффекта. У меня сразу мысль сработала разобрать его. Они же разборные. У таких мечей на хвостовиках должна быть надпись. Имя мастера, когда сделан, для кого. Иногда и имя клинка. В общем, по хвосту можно спокойно установить, к какому классу относится клинок. Хотя там и так всё было ясно.

– Ты и японский язык знаешь?

– Было бы круто. Язык я не знаю, но перевести пару иероглифов – не проблема. У меня знакомая переводчица есть. Дело в том, что у японцев существует целая классификация мечей.

– А цена от этого зависит?

– Конечно. Я про это тоже думал, когда разбирал клинок.

– Ну и что там написано было?

– Пишут на заборе. А на клинках чеканят.

– Ну и что там отчеканили? – не унимался Панчик.

– Там было высечено ничего.

– Вообще ничего? Я правильно понял?

– Вообще. Ты правильно понял.

– А разве так бывает? Ты же сам говорил, что мастер и всё такое прочее.

– Мало ли что я говорил. Но как раз это меня и вдохновило, – начал снова Витёк, оживляя своё лицо. – Вот послушай меня. Только не перебивай. А потом, попробуй, реши эту задачку, как я её решил.

– Весь во внимании. Полагаю, это будет настоящее путешествие в японскую культуру.

– Только не надо иронизировать. Их мечи сравнительно молодые. Первые появились в шестом тере восьмом веке. Между прочим, их делали корейские мастера, и у них не было изгиба на клинках. С корейцами, на самом деле, вообще не так всё просто. Я имею в виду в древности. Ты слышал что-нибудь о семизубом мече?

Панчик замотал головой, не в силах выдавить слова, насколько загадочным звучало название меча.

– Это как? Семизубый…

– Я вообще-то не видел его, только читал. Его ваш, в смысле корейский король, императору Японии подарил, кстати, кажется бабе, шаманке. И это не байка, реально подарок сделал.

Услышав о корейских мастерах и императоре шаманке, Панчик подпрыгнул и встал по стойке смирно, задрав свой нос.

– Это правильно. Но не так высоко. Там ещё и китайские мастера были. У тех тоже не слабые палаши имелись. Короче, японцы у них всему научились. Но многослойку освоили только к восьмому веку.

– Пардон, не понял.

– Ну, многослойное железо. Как замешивают тесто. Берут кусок металла, нагревают, сгибают, соединяют, сковывают, потом опять нагревают, сгибают, и так в течение полугода. Про закалку я молчу, это особая тема. Дальше появился изгиб, и это, конечно, удивительно, потому что изгиб появился везде в, одно и тоже время. И у нас в том числе.

– У нас, это у кого? – спросил Панчик, прищуривая свои и без того зауженные глаза.

– У нас это у казаков.

– И что? В седьмом веке уже были казаки?

– А ты думал, они в пятнадцатом веке с луны свалились?

– Нет, конечно, не думал.

– Ну, тогда не перебивай.

– Не обижайся, Виктор. Мне на самом деле интересно про изгиб. А если они и у японцев были. Ну, казаки, я имею в виду.

– Ты знаешь, как-то не думал об этом. Очень может быть. Общего до хрена. Был у них кузнец Амакуни, и он выковал самый древний на сегодняшний день клинок. Кога расу.

– Маленькая ворона, – вставил Панчик.

– А ты мне всё больше нравишься.

– Ты мне льстишь. Я этого не заслужил. Продолжай, я само внимание.

– Ну, там ещё кое что этакое имеет место. – Витёк замолчал, как будто размышляя, продолжать или нет. – Скажем, – протянул он, и ухмыльнулся. – Меч Кусанаги. Говорят, что его нашли в теле дракона. Его так и зовут, меч в змее.

– А взглянуть можно? – спросил заинтригованный Панчик.

Витёк рассмеялся.

– Уж его точно никто не видел. И вообще, у тебя есть фантазия? Это же легенда. Или тебе ещё тело убитого дракона предоставить?

– Был не прав, продолжай, – закивал головой Панчик.

– Вообще-то мне нравятся легенды, без них в жизни скучно.

– Согласен, у нас тоже кое-что имеется, например скатерть самобранка, меч-кладенец, Илья Муромец…

– Ну, вот и ты въехал в тему. Ладно, продолжаем. Потом был золотой век японских мечей. Камакура.

– То есть, японцы усиленно рубились меж собой?

– Скорее всего. А в нём несколько великих имён. Например…

– Например, Масамуне, – не унимался Панчик, чувствуя, как развязывается его язык от алкоголя и поднимается настроение.

– Знаешь что? Может, ты продолжишь, а я послушаю.

– Извини, Виктор. Недавно с одним японцем общался. А он оказался любителем этой темы. Как-то запомнилось. Всё, молчу, как могильная плита.

– Дело в том, что Масамуне не подписывал своих клинков. – Витёк замолчал, ожидая, что его обязательно перебьют. Но Панчик держал обещание, и слегка приоткрыв рот, молчал.

– Вот то-то же. От Масамуне сохранилось шестьдесят мечей, и все они канонизированы.

– Это как? С них сдувают пыль?

– Ещё как сдувают! Они эталон. А теперь смотри, что получается. В Японии всего сто двадцать мечей, плюс минус, имеющих титул национального сокровища.

Панчик присвистнул, тут же прижав палец к губам.

… – Далее чуть меньше тысячи, как важное культурное достояние. За такие вещи любой коллекционер осыплет тебя золотом.

– Или оторвёт голову.

– Ты, как всегда, прав, – согласился Витёк.

– Мне даже обидно.

– Это мне обидно. Дальше. Дальше по нисходящей идут особо важные мечи. Их почти не считают. Потом важные мечи, вот такие, как твоё лицо сейчас. Потом особо оберегаемые и просто оберегаемые.

– Их можно на улице купить, наверное.

– Как ты быстро портишься. Даже такой меч стоит не один десяток тысяч долларов. Но самая фишка в том, что все эти клинки должны быть зарегистрированы. Иначе меч будет считаться оружием, и подлежит изъятию. Японцы очень дисциплинированны. Держать дома такой меч незарегистрированным в Японии никто не станет. Я это говорю потому, что за тот, что в музее, японцы могут вывалить кучу денег, потому что он не подделка, и входит по любому в квалификацию. То есть его можно зарегить в соответствующем месте и хранить дома.

– А голову оторвать за него могут?

– Ещё как могут! Могут оторвать что угодно. Это как гремучая змея. Не помню где, читал, как после войны один американский сержант вывез из Японии подлинный меч Мурамаси.

– И что потом?

– Исчезли оба. Ни сержанта, ни меча.

– Будем считать, что я эту часть истории пропустил. Ну, так что после Масамуне?

Витёк замолчал, по-видимому, размышляя над легкомыслием своего гостя, потом тяжело вздохнул и продолжил:

– Окадзаки Масамуне. У него был титул Великий. Он учился у всех известных мастеров того времени.

– Перенимал секреты, – вставил Панчик.

– Именно. Все тонкости ковки и закалки железа. Даже глина в этом деле имела не последнее значение. Его клинки считались как «мей-то». Мечи с именем.

– Почему же тогда на нашем нет клейма?

– Ну, он не наш, во-первых. А во-вторых, его клинки всегда отличались от других.

– Рука мастера.

– Да, рука. Он не нуждался в клейме. Говорят, что он был очень скромным от природы. Кстати, его мечи больше всего и подделывают.

– Неплохой бизнес. Клейма-то нет. Делай, что хочешь.

– Был ещё Муромаси. Он тоже иногда не ставил клейма. Они даже состязались, у кого меч острее.

– Листья, плывущие по воде.

– Напрасно иронизируешь, – обиделся Витёк. – Мой пальчик даже пикнуть от боли не успел.

– Значит, наш меч выковал сам Муромаси? – воскликнул Панчик, подливая в рюмки очередную порцию подлинного коньяка.

– Нет. Я хочу сказать, что такой остротой даже бритва не обладает. Мечи Муромаси называли хищными и считали, что они приносят несчастья. Суеверные японцы считали, что они могли обидеть своего владельца.

– Медицинский факт, – сострил Панчик, не думая смеяться.

– За это их даже наказывали.

– Ремнём по заднице?

– Ну да. Как у нас с колоколами в смутное время.

– Интересно, как можно наказать кусок железа?

– Переплавить. Разбивали на куски.

– Это жестоко.

– Раньше такого слова не знали.

– В смысле, жёстко.

– Я бы не стал обольщаться по поводу Муромаси, – снова повёл диалог Витёк, не обратив внимания на пассажи собеседника. – И после них были неплохие мастера. В восемнадцатом веке тоже делали хорошие мечи. И в девятнадцатом. Период нового времени Син Синто. Они, кстати, хорошо сохранились, поскольку не участвовали в рубках, и за них дают большие деньги. Но они, как правило, были копиями древних мечей.

– Ставки понижаются, – вздохнул Панчик.

– Я бы не стал отчаиваться. Это смотря на чей вкус. Кому-то подавай ржавую железку, а другому пусть не древний, но зато красивый. Син Синто – именно такие мечи. Острота была неактуальна, и всё внимание уделялось отделке.

– Ну да. Рубить капусту уже было немодно.

Рыжий рассмеялся.

– Вообще-то ты неправ. Смертная казнь в Японии существовала долго, а там предпочитают именно рубить качаны. В смысле, головы. У них даже специальные мечи были. Их называли резчики бороды. А ещё повелитель колен.

– И кто такое придумал?

– Те, кто присутствовал на казни. Когда срубали голову, то заодно срезали и бороду.

– Я в шоке.

– Это ещё что. Если голову наклоняли слишком низко, то доставалось и коленям.

– Представляю, что оставалось после такой казни.

– Наше четвертование тоже не подарок. Но как-то негуманно в сравнению с японским.

– Зато поучительно. Ну так что с нашими баранами? – спросил Панчик, стараясь не заплетаться в собственном языке. Его уже хорошо расслабило от коньяка, но голова соображала, на удивление, хорошо.

– А с баранами так: Представь себе маленькую Японию, а в ней тысяча восемьсот школ по выковке мечей. Я повторю цифру, чтобы до тебя дошло. Тысяча восемьсот.

– И что это значит? – Панчик напряг лицо, пытаясь уловить ход мысли Витька. – Будь любезен, проясни этот параграф.

– Это значит, Родион, что ты окончательно испортился и не хочешь думать над цифрами. Это значит, что почти в каждой крупной деревне у них была не просто кузня, а целая школа с учениками. Вот ты приехал, предположим, в Переясловку, а там школа кузнецов. И на Хору тоже школа. И в Вяземске… Куда бы ты не приехал – везде школы. А в этих школах тридцать две тысячи оружейников.

– Впечатляет!

– Вот и я о том же. И скажи на милость, кто из них мог выковать нашу ворону?

– Но ведь кто-то её всё-таки слепил? – не унимался Панчик.

– Это верно. Меч японский, и это самое главное. Но цена от этого выше не станет, даже если ты на глазах у японцев будешь резать бороды и рубить гвозди. Кстати, рубит. И нисколько не тупится.

– За что я уважаю русских мужиков: любят на прочность всё острое проверять. Ты мне сможешь сказать, что это за меч?

– Я могу сказать, к какой категории он не относится.

– Годится. Извини, Виктор, а тебя Рыжим не дразнят?

– Обижаешь. А как же меня ещё дразнить. Я же рыжий. И в институте, и в школе, и в саду. Но вот считай, – Рыжий стал загибать пальцы на левой руке. – Это не древний, однозначно.

– Согласен. Сам не хочу с государством связываться.

– Вот именно. Вычеркнем и последнюю строчку.

– Ну да. Чем мы хуже других?

– Остаётся четыре. От двадцати тысяч до пол-лимона. Может и больше.

– Теперь можно идти на дело, – в шутливом тоне заявил Панчик.

– Это без меня. Мокрые дела не для меня, совесть потом заедает. Кстати, как ты собираешься его умыкнуть? Если не секрет. В брюки засунуть? И остаться без кое-чего.

– Не секрет. Пока не знаю, честно признался Панчик.

– На самом деле у меня тогда реально была возможность вынести его.

– Например.

– Можно было в планшет запихнуть. Или в зонтик для фотосъёмки спрятать.

– А ручку?

– А рукоятку в штаны.

– Это весело.

– Мне не очень. У меня тогда крышак съехал напрочь. Я себя уже крутым коллекционером возомнил. Польский палаш, шашки, ножей чемодан. Топор времён Ерофея Хабарова. Мне же ещё один кузнец временами подкидывал свои изделия, типа казачьих шашек. Саня Химич со станкостроительного завода. Неплохо делал. А тут ещё один катан с неба валится. Башню снесло, как у тигра немецкого. Ходил как чумной, в голове шумит. Не спал сутками. Меч-то натуральный.

– Реальный, ты хотел сказать?

– Это у братвы реальное всё. А тут подлинное.

– Вот как этот армянский коньяк, – поддакнул Панчик, выжимая из бутылки последние капли жидкости.

– Должен разочаровать тебя. Это подлинная домашняя самогонка, налитая в армянскую посуду.

– А вы, батенька, лгун!

– Это я тебя разыграл, пользуясь случаем. И теперь тебя будет мучить вопрос: что было в этой бутылке. А потом меня дёрнул чёрт полирнуть его, – продолжил Витёк. Он закрыл глаза и неожиданно вздрогнул, и как будто сжался в комок. Панчик не стал его отвлекать от тяжёлых воспоминаний, просматривая снимки очень острого и опасного оружия. Снимки были выполнены в разных видах, что говорило о серьёзном подходе к делу.

– Ты когда-нибудь косой косил? – спросил Рыжий. – Обычной литовкой, траву.

– Пару раз, может, и косил. Когда на слободке жили, мне вообще-то не разрешали косу брать. У тёщи в деревне как-то косил.

– Она у тебя русская?

– Хохлуша, – кивнул Панчик.

– Поздравляю. Ну ты в курсе, что точить косу очень опасно, особенно если не делал этого никогда. Вот так и я. Мой-то клинок, что с Китая привёз, хоть и острый, но не как бритва. Лежит себе в ножнах, хлеба не просит. У меня и мыслей не возникало шлифовать его. А с этим зкспонатом, словно за руку кто тянул. Одно неловкое движение, и… Даже боли не почувствовал сначала. Смотрю, а полпальца уже висит на коже, и кровища ручьём льётся.

– Пришить не пробовал?

– Ага, нитками. Это в кино всем пришивают. А в реальности без денег хрен что пришьют, особенно у нас, в Хабаровске. Отрезать – всегда пожалуйста.

Витька опять дёрнуло, после чего он снова полез в шкафчик, как догадался Панчик, за новой бутылкой армянской самогонки.

– В натуре самогон? Пьётся не хуже коньяка. Даже на вид не отличить.

– Это виски, обижаешь! Изготовление такого напитка люди держат в строжайшем секрете. Это тоже творчество. – Витёк мотнул рукой и посмотрел на часы. – Скоро полезут из нор мои соседи грабить твой «Краун». Между прочим, классное точило.

– Спасибо, – путаясь в согласных, поблагодарил Панчик. – Значит, у меня есть ещё немного времени.

– Немного есть. Думаю, на эту бутыль как раз хватит.

– Ну, тогда наливай. Только по чуть-чуть.

Панчик прекрасно понимал, что за руль в таком виде садиться никак нельзя, но ему было на редкость так хорошо от компании рыжего Витька, что он бы обиделся, если бы на этом всё закончилось. Его так же удивляло, что его телефон молчит. Это был особый знак.

– И за что тебя уволили? – мотая головой, спросил Панчик.

– А как ты догадался? Вот за это, – сказал Витёк, показывая обрубок. – Нарушил технику безопасности. Сказали, пшёл вон, рыжая скотина.

– Ну, так нельзя. Ты хоть и рыжая, но далеко не скотина.

– Я лопух. Самый настоящий лопух. И теперь мой меч лежит в сейфе одной мегеры и никто его больше не лапает.

– Интересно, как он в сейф поместился?

– Хороший вопрос. А вы очень внимательны.

– Это часть моей работы. Быть ко всему внимательным. Кажется, нам пора освежиться.

– Согласен.

Они выползли на лоджию. Ночь была безлунной, светили звёзды, рассыпанные по всему небу, слышался хор летних насекомых, сидящих в траве. Доселе спящие дома и окна ожили. Из балконов доносились приглушённые возгласы.

– В сейф он поместился потому, – продолжил Витёк, – что я его перед этим разобрал.

– А ты начинаешь повторяться.

– Согласен, этому больше не наливать. А длина полотна семьдесят сантиметров.

– Будьте любезны, помедленнее, я записываю.

– А у классической кктаны шестьдесят восемь. Усссекаешь, к чему клоню?

– Нет, не усссекаю, – мотаясь во все стороны, и не отпуская поручень произнёс Панчик.

– Длина на скорость не влияет. Но это только предположение.

Внизу уже кучковалась группка подозрительных типов. Даже затуманенным сознанием Панчик понял, что дальнейшее промедление чревато потерей, и если не самой машины, то её комплектации. Они лихо скатились по лестнице на улицу. При виде хозяина машина радостно пикнула, парни огорчённо вздохнули и направились в другой угол двора, где стоял микроавтобус.

– Кажется, мы вовремя, – обрадовано подметил Рыжий.

– Мне показалось, что они с тобой поздоровались?

– Ну конечно. Я им в песочнице штаны менял. Они же с моим пацаном росли.

– Вот жизнь. Время-то как летит!

– Кстати, о времени. Стоянка работает круглосуточно. Давай отгоним и продолжим. Здесь не далеко, – предложил Витёк, мотая головой.

– Пожалуй… Нет. Домой. Срочно домой. Пристроюсь за каким-нибудь крутым рэпером и тихонько доеду.

– Окна не открывай. А то проезжать будешь мимо гаишника, его вырвет.

– Наоборот. Включу погромче, и окна раскрою. Пусть слушают.

Они завели машину, которая долго сопротивлялась и не хотела трогаться. Потом…


9.


Он открыл глаза и увидел синие небо. Оно светило сквозь открытый верхний люк. Он огляделся и обнаружил себя лежащим на переднем сидении своей машины у подъезда своего дома. Рядом на сидении пассажира валялся его мобильный телефон.

– Ну, ни хрена себе!

Панчик с трудом оторвал голову, пытаясь сообразить, почему он тут находится, и сразу почувствовал, как затекло всё его тело от неудобной позы. «Слава богу, не блевал», – подумал он, открывая дверь. Впрочем, она была не заперта. «Ну и ну». На лобовом стекле он увидел приклеенный скотчем листок с очень короткой, но ёмкой надписью: «Ты скотина, Панчик! Лучше домой не приходи».

Ещё какая, – согласился он, пытаясь обрести заново утраченную подвижность. Ему всегда было весело, когда жена обзывала его Панчиком. Он вспомнил, что не смог справиться с кодовым замком подъезда, а стучать и будить почему-то побоялся. «Ну и налакался. Ох, Рыжий! Реальный мужик, со своей реальной самогонкой. И кто бы мог подумать, что ею можно так обожраться. В натуре, как её там. Слово забыл». Потом он вспомнил, как сел за руль и со скоростью сто километров гнал по Краснореченскому шоссе мимо постовых. «Ну, идиот!». Голова, на удивление, не болела, если учитывать условия, в которых он провёл остаток ночи. Наоборот, настроение было приподнятым, и слегка возбуждённым. Он запер машину, осмотрев её со всех сторон, и, едва сдерживая напор мочевого пузыря, побежал домой.

Катька была ещё дома, собирая в садик Анжелку. Рядом стояла тёща и, не скрывая любопытства, смотрела на зятя.

«Сейчас будет взбучка», – подумал Панчик.

– Тебе звонили. Сто человек, – равнодушно, без эмоций, сказала Катька, прихорашивая себя у зеркала. – Если не поменяешь номер, выброшу телефон в мусорное ведро.

– Телефон-то зачем? – простонал Панчик, стараясь не нагнетать атмосферы. – Он японский, дорогой. С автоответчиком.

– Тогда тебя, в мусоропровод. Пойди, послушай, что тебе в него за вечер наговорили. В театр не надо ходить.

– Ну, тогда отключи его.

– Кого? Телефон, или автоответчик? – начала заводиться Катька. – Я у тебя секретарём работаю? Ты где свой сотик носишь? Ты почему на звонки не отвечаешь, когда тебе звонят. Три раза тебе звонила. Мама пирогов испекла вчера, думали, как люди, посидим вечером, чаю попьём. А ты нажрался, как свинья.

– Да где ты грязь увидала, – возмущённо обиделся Панчик, осматривая одежду.

– Ты зачем за руль сел? Мог бы и там, где водку жрал, остаться. А если бы в столб въехал? Или в такого же дурака, как ты. Мимо бы не проехали, будь уверен. Ты же обещал, клялся, что не сядешь за руль нетрезвым.

«Понеслось». Панчик тяжело вздохнул, закрыл глаза и сполз по стене на пол.

– Не лугай папу! Он домой очень хотел, – вступилась Анжелка.

Все рассмеялись. Даже Панчик.

– Ну хоть один человек меня понимает. Иди ко мне, доча.

– Не дыши на ребёнка. А то меня вырвет сейчас.

– Ну, хохляндия. А как меня не рвёт от твоих красок. Весь дом провонял пиненами да скипидарами. Скоро токсикоманом стану.

– Не станешь. Скорее столб на дороге поймаешь, – добивала Катюха. Спорить с ней было пустой тратой времени, но при тёще, да при Анжелке, как-то не хотелось низко падать.

– Да в Южном я был! А там оставлять тачку, сама знаешь. Себе дороже.

– Себе дороже права через Костика выкупать или гроб заказывать. Тоже не бесплатно, между прочим.

– Это кощунство.

– Звонил какой-то тип, с заутробным голосом. Я с трудом поняла, чего он хочет. Какой-то Протас.

– Ну и чего он хочет?

– Тебе лучше знать.

«Значит, не сказал. И на том спасибо».

– Выкинь из головы.

– Как же. Такой голос услышишь и жить не захочешь.

– А вот. Я с такими каждый божий день общаюсь. А вы на меня собак спускаете.

– А ещё звонил твой Пончик. Соскучился по тебе, видать. Говорит, что тебе надо устроить взбучку. И я с ним согласна. Спасибо ему, Анжелку из садика забрал.

– Он и на кухне побывал?

– Ну да. Должна же была я его чаем напоить.

–Значит, пирог мне не светит.

– Не светил бы. Если бы мама два не сделала.

– Повезло мне с пирогом.

– С мамой тебе повезло, да со мной, что терплю твои выходки с самой школы.

– А ты чем занималась? Интересно.

– Да уж точно, не жрала водку. Давай ключи! Два дня за руль не сядешь. От тебя, как от помойного ведра, несёт. Всё. Права отбираю, будешь пешком ходить. Японцы говорят, полезно.

– Опять японцы, везде одни узкоглазые, куда не глянь.

– Гляди-ка, прозрел. Почему колёса спущены? Ты вообще, как ехал? Задний левый диск погнул. Хорошо не пробил шину. Я б тебе устроила. Зеркало левое вывернул. Ты что, на таран шёл?

«Ну, влип. И когда углядела?»

– Да в Южном же тебе говорю. Там и дорог-то нет приличных. Сдавал где-то, ну и погнул.

– Ты меня за дурочку не держи. Пошли, доча. Не бери с папы пример, и никогда…

– Не садись пьяной за руль, – договорил Панчик, уползая в спальню и сбрасывая на ходу туфли.

Поспать ему так и не удалось, и тем более насладится остатками второго пирога, потому что нежданно-негаданно притащился Андрей. Не успев усесться за стол, он начал пересказывать свежие городские старашилки: что главная ледовая арена города осиротела, перейдя в дар городу со всеми потрохами, что китайцы вымогают острова, на которых через пять лет уже будет город. И вряд ли отстанут, потому что в противном случае они засыпят протоку песком, и тогда это будет уже их территория по закону. Что в приморье подстрелили ещё одного тигра, а совсем недавно хвастались перед иностранцами тем, как ему хорошо живётся в тайге. Что Протас начал войнушку с местной братвой, опять не поделив детские игрушки. Были ещё страшилки, от которых хотелось спрятаться под кровать.

– Прикинь я что узнал… У нас оказывается, настоящие пирамиды есть.

– Ты что такое говоришь? Это типа как в Египте? Ты совесть то имей! Пирамиды…

– А при чём тут совесть? Пирамиды стоят тысячи лет, мозолят глаза окружающим, одной уже половину срезали. Ты в Находке был, надеюсь. Брат и Сестра. Вот тебе и пирамиды. Ещё неизвестно, кто из нас русофоб. Если хочешь знать…

– Что-то ты меня совсем загрузил братан, – перебил Панчик.

– Вот я и говорю, надо посмотреть, кто из нас страус. Я ему о важном, а он уши затыкает. Помнишь, мы в Сикачи Алян гоняли, на шашлыки. Там ещё рисунки на камнях смотрели.

– Ну, допустим. Их нанайцы делали. Что с того?

– Нанайцы здесь ни при делах. Эти рисунки пальцем выдавлены.

– Как по пластилину что ли?

– Вот именно. Выходит, что древние, которые жили до нанайцев, умели изменять структуру камня на молекулярном уровне. Мне в тайге показали стену из камней, размером с твою тойоту. А стена метров восемь высотой, и длинной километр. Ну и прикинь, кто её соорудил. Скажи что нанайцы. Здесь в древности натуральная ядерная война была. С применением летающих тарелок. У той стены, что я видел, пролом от снаряда, и половина стены вывернута. И всё мхом заросло тысячелетним. Думали скала обычная. А под Хабаровском целый подземный город, оказывается. Ты что, про это тоже не слышал? Скучно ты живёшь Родя. Сидишь дома, с нормальными людьми не общаешься.

– Это точно, нормальных нет, – согласился Панчик.

Слушая дружка, Панчику было ясно, что дальше будет ещё интереснее, поскольку между всем этим ворохом событий и людей умудрялся как-то закрепиться Андрюша, вынося не только свежие новости о пирамидах и катастрофах, но и идеи для своего нового и грандиозного романа-страшилки. Название глав было уже известным, оставалось налить воды, как выражался сам писатель.

– Я такую фишку придумал, – пытался заинтриговать друга Андрей, – там чувак в широкополой шляпе будет появляться в самых неожиданных моментах и гасить всех на заказ из охотничьего ружья. А вместо картечи в труппах будут обнаруживать человеческие зубы. Прикинь, я у экспертов консультировался, они сказали, что это реально. А ещё фишка: в этом деле будет замешан президент. Я его назвал Боря Букин.

– Настоятельно не советую тебе этого делать, – с трудом проглатывая кусок пирога, посоветовал Панчик. – Придумай какое-нибудь другое имя. Это слишком уж бросается в глаза.

– Вот уж дудки. Это реальность, Родя. Условия близкие к боевым. Ты думаешь, я всё это выдумал?

– Это не важно, брат.

– А что тогда по твоему важно?

– Чтобы тебя не нашли в мусорном баке без головы.

– Ага. И жить, как австралийский страус, зарывшись головой в песок? Кстати, о птичках… Тебе Рыжий про свои приключения ничего не рассказывал?

– Ну, мы долго сидели…

– Но это я понял по твоей помятой роже.

– Наверное, ему не особенно хотелось, чтобы я знал эту страницу его биографии. Он на что-то намекал, про путешествие во времени, про то, как русских перестали бояться, но я подумал, что это абстрактно. Но мне, ей богу, не хочется за его спиной сплетни разводить.

– А это не сплетня. Об этом знают все, кто его знает. Это целое приключение. Он же в Австралию попал по распределению.

– Это где страусы? Ты чего мелешь!

– Да это так, фишка очередная. Я не знаю, как его туда занесло, но Витёк любил вот так скитаться. А что. Жены нет, ребёнок раз в неделю. Он с подругой австралийкой там познакомился. А он же чудной.

– Это я заметил.

– Та задницей крутанула вокруг своей оси, он и запал на неё. А потом она на него в суд австралийский подала за сексуальное домогательство. Витёк подумал, что это так, хихоньки, за попу обнять. Ан нет. Прикинь, просто за то, что мужик сделал бабе приятное, стихи ей прочитал, типа, я вас люблю, чего же более…

– Ты не путаешь? Помоему это слова адресованы мужику…

– Да это не важно. Главное, что Витька посадили в тюрягу. Он же безобидный, как кролик. Мухи за всю свою жизнь не обидел, а его к австралийским уркам.

– Грустно.

– Не то слово. И вот он там сидел, добросовестно. С него кучу бабок требовали в качестве компенсации морального ущерба. А он сказал, что гусары денег не дают.

– Круто.

– А ты думал… Виктор – серьёзный мужик. У него, кстати, далёкий предок был, в войске Ермака служил, Бурнаш. Так и фамилия закрепилась, Бурнашёв. Это он с виду скромный. А то, что чудак, так мы все немного акаем. Один чудак, другой дурак, третий му…

– А у кого-то синяк.

– Да, это доча зарядила. Ко мне же детки приехали наконец-то. Настя сразу на каратэ пошла, что бы без дела не сидеть. У меня один товарищ детишек обучает. Пришла после первой тренировки и говорит: давай, папа, я тебе удар покажу.

– Показала?

– Показала… Да, и молодец. Кому надо зарядит.

– А дальше что? – спросил Панчик, не отрывая взгляда от Андрея.

– Дальше не знаю. – Андрей некоторое время молчал и тупо смотрел в окно. Потом тяжело вздохнул. – В городе конкретный бардак, такое чувство, что в зоопарке животных выпустили.. После одиннадцати из подъезда не выйти. Мне-то похер, а за детей страшно. Хочется в лес убежать.

– Ты уже убегал. Кажется, не прокатило.

– Налей ещё чайку кружечку. Мне, Родя, деньги нужны были, и я их у Протаса занял.

– И фишку нашу слил? Ты это хочешь сказать?

– Ну, не совсем слил. Дело в том, что он её знал раньше меня. Ты видел у Витька указательный палец?

– Только половину, а что?

– Протас был в курсе всего этого, потому что они работали вместе. Вернее Витёк ему подгонял пару раз финские ножи. А у них же с информацией всё в порядке. Да и как Витёк скроет такой изъян с пальцем? Он же не станет здороваться лево рукой, тем более с таким человеком как Протас. Потом Витёк пропал надолго, и дело само собой затухло. А недавно Витёк снова нарисовался, поэтому Протас тоже стал что-то чуять. Это же хищник. Где деньги – там и Протас. Так что, тебе надо держать ухо востро.

– Да уж, держу после твоих страшилок.

– Зря ты, Родя, на меня обижаешься. Он сам мне предложил деньги. Говорит, что зла не держит. Просто ему не хочется, чтобы все думали, что он лох, и потерял нюх. Поэтому он делает вид, что держит крепко меня за… Ну тебе понятно за что. Кстати, у него дела не сладкие. Вообще слухи о его кровожадности сильно преувеличены. Ему, кстати, шкаф делают с запасной дверью в задней стенке. Прикинь, как в детективах. А ты говоришь. Кстати, ему Павлик, твой бывший одногруппник по фазанке, такую библиотеку из дуба делает, закачаешься. Все на халяву хотят поиметь, а Протас реальные деньги платит. Денег у него куры не клюют, и ему их не жалко. Просто у него напряги со своими ворами.

– Ну, ты уже говорил. У них всегда напряги. Волки всегда на мясе грызутся.

– Всё так, Родя, но лишний раз предупредить не грех. Вот зачем я к тебе приходил. А по чужому мобильнику, сам понимаешь, обломно о таких вещах гутарить. Кстати, не исключено, что ты на прослушке у него. Может, и слежку устроить. Тот ещё волчара.

– Я думал об этом, но не хочу голову забивать всякой дрянью. Но он звонил вчера мне.

– А ты?

– Ну мы же с Витьком отрывались.

– То-то на тебя без слёз не взглянешь.

Когда Андрей собрался уходить, Панчик остановил его:

– Хотел спросить, может, ты в курсе. Ты кого-нибудь в музее, может, знаешь, кроме охранников и директора?

Андрей ненадолго задумался:

– Вроде никого… Хотя постой. Там же бывшая жена Рыжего работала. Она тоже на худграфе училась, на курс моложе. Может и Катюха её знает. Симпотная такая бабёнка, евреечка. Потом они разбежались. Это его вторая жена. Она ещё одно время в Израиль сваливала, затем вернулась. Точно. Он ещё наотрез отказался с ней ехать, а после этого у неё ребёнок родился, с каким-то дефектом.

– Откуда ты всё это знаешь?

– На месте не сижу. Мы же работали с Витьком. Он нет-нет, да и расскажет чего.

– И после этого он в Австралию навалил? И в музее подрабатывал с её подачи. Иначе кто бы его пустил одного в запасники?

– Этого я не знаю, Родя.

– Он говорил, что снимал там всё подряд, и наткнулся на меч. А потом им палец себе отчекрыжил.

– А мне тогда наврал, что косой на даче. Прикинь, какой тихушник. А картинка–то проясняется помаленьку. Понятно, почему Витёк от баб шарахается, как от чумы.

– Может, ты помнишь, как зовут его жену бывшую.

– Чего не помнить. Рита.


10.


Было странно, что Слон звонил со своего номера. В книжке он значился как Слоник, и, когда Панчик отвечал на звонок, у него всегда возникало желание назвать его именно так, ласково, по-домашнему. Но что-то подсказывало ему, что Слоник не в духе. Была уверенность в том, что Слон в плохом настроении. По опыту общения он знал, что это крайне опасно для жизни. Панчик глянул в окно и окончательно в этом убедился, увидев старого «Кориба» и Слона, десятый раз набиравшего его номер, словно тот знал, что Панчик сидит под домашним арестом. «Сейчас что-то будет», – подумал Панчик, спускаясь по лестнице. Когда он выходил, Слон шёл ему навстречу и, не предупреждая и как всегда без намаха, провёл Панчику прямой. «Хорошо не по морде», -мелькнула в голове последняя мысль. Всё помутнело в голове, но не исчезло. Потом он примерно полчаса валялся в песочнице, а Слоник лепил из песка какое-то сооружение.

–Отвёл душу, – пробурчал, приходя в себя Панчик. Когда он открыл глаза, Слон уже что-то говорил, и это была его последняя фраза.

– Вообще-то тебя следовало убить, – ещё не успокоившись полностью, сказал Слон, бросив своё занятие.

«Значит, обошлось». Было тяжело дышать и очень хотелось кашлять.

– Ты мне ребро сломал, наверное, – кое-как выдавил Панчик.

– Скажи спасибо, что не челюсть. За такие дела надо голову отрывать. Вообще убивать надо, понял!

– Согласен. Но мне кажется, что за убийство садят в тюрьму.

– За таких как ты, только спасибо говорят и премию дают. В общем так. Слушай, что я тебе скажу. Пошёл ты в жопу! И держись от меня подальше! Забирай свою вонючую икру, и до свидания.

– Но ты не можешь меня так просто бросить одного, особенно сейчас! Это малодушно!

Слон бесцеремонно ухватил Панчика за плечи, поднял, вернее, подкинул и поставил на ноги.

– Действительно, обидно. За такое дерьмо в тюряге сидеть.

– Погоди, не кипятись, братан, – выдавил Панчик, превозмогая боль в животе. – Чего ты истерику закатил! Врезал поделом. Проехали. Дай сказать сначала. Когда ты говорил, я тебя слушал.

Слон вернулся, сел на деревянный бортик песочницы и тупо уставился в своё рукотворное сооружение. – Ну и. Что ты можешь мне сказать? Иуда.

– Ну, а ты, стало быть, Исус? Когда пойлом палёным торговали, не забыл, надеюсь. Тогда, значит, всё нормально было. Правильно. Деньги ведь не пахнут. А кому его пить пришлось, то это нас не касается. Ладно, это мы пережили, как детскую болезнь. Когда баксами занимались, а это валюта, тоже ничего. А среди них куча фальшивого дерьма попадалось. Но мы этого тоже не замечали…

Пока Панчик загибал пальцы, выгребая на свет все общие дела и проделки, Слон, насупившись, молчал, но слушал, тупо рисуя пяткой на песке. Потом он опять встал.

– Тогда мы были в одной упряжке и отвечали за всё вместе. А сейчас ты меня подставил! Ты понял, Пан? Ты же мог мне сказать, что там будет наркота! Я бы хоть знал.

– Ты бы послал меня подальше.

– Какой ты догадливый! Мог бы и сам в таком случае в Нанайку сгонять. А там вези хоть тонну анаши с героином, мне по хер. Мы же договорились с наркотой больше не связываться. Или у тебя память отшибло?

– После твоего кулака наверняка, – ответил Панчик, понимая, что говорить по-другому бесполезно. – Ладно, хрен с тобой. Вези обратно.

– Ну, ты юморист, – рассмеялся Слон. – Мне, как минимум, пятирик светил, а он шутит.

– А ты знаешь, что мне светит?

– Не знаю и знать не хочу, – сказал Слон. – Ну и что тебе светит?

– Ты думаешь, я знал, что с икрой будет ботва?

– Может, и не знал, но догадывался, – не унимался Слон. Но тон его голоса был уже не таким резким. Слон постепенно отходил. – Не первый год с урками общаешься.

– Вот именно. Ты в курсе, что у Протаса моя расписка на квартиру.

– На половину, – поправил Слон.

– А где разница? Один хрен, как лягушка прыгаю, между молотками.

– Да как ты не врубишься? Протасу не помощники нужны, а рабы. Что у него, своих шестёрок нет? Он же любого своего гоблина мог отправить за этой долбаной икрой! Тоже нашёл сложное дело, в Лидогу сгонять. Я бы не удивился, если бы на дороге пасли этот товар.

– Наконец-то дошло до твоих бивней.

– Ты хочешь сказать…

– Хочу сказать, что Протас мог запросто меня пасти. Меня, понимаешь! И пас наверняка. А потом отмазать. Думаешь, у него своих мусоров нет? Он вор в законе. Авторитет. Можешь ты это понять? Тогда я у него вообще в долгах на всю жизнь. Ты не представляешь, чего стоит не сесть на ошейник.

– Не представляю, – буркнул, обиженно Слон и отвернулся. – Ну и что теперь делать?

– А я почём знаю. Наверно, придётся хату менять, в двушку переселятся, в какой-нибудь сарай. Найди ещё. Жалко. А что делать? Раз влетел так глупо. Я уж и сам вижу, что дальше так нельзя. Катьку жалко. Она баба сильная, но может не понять. Она же ничего не знает.

– А с икрой что делать? Ботву куда девать? У меня вся машина провоняла.

– Да забудь ты про неё. Теперь это не наше дело. Вся дурь на зону уйдёт по-любому. А как ты догадался? Я думал, что уж если что подложат, то наверняка сделают так, что будет незаметно. Прошлый раз они хорошо упаковали. Даже намёка на запах не было.

– Это когда? – насторожился Слон.

– Да без тебя, ты не ездил тогда.

– Не хватало мне. Пока сидел, не чуял. А как вышел пописать, тут ещё заднее колесо спустило. Такие говёные бескамерки купил.

– Нечего на фуфло китайское зариться.

– А гляжу, заднее приспустило…

«Ну, слава богу, оттаял», – подумал Панчик, наблюдая за прежним, тюфяковатым Слоном.

… – Дай, думаю, качну. В багажник сунулся, за насосом, у меня аж глаза защипало, чуть не вырвало. И главное, тока-тока пост проехал. Хорошо не тормознули. Какого-то дальнобоя трясли. Я потом, как заяц, каждого куста боялся. Они же любители с радарами под кустами прятаться.

– Зато скорость не превышал.

– А то. Шестьдесят до самого города. Ну короче… Ещё раз такое устоишь – сразу пиши завещание. Чтоб родным не так гиморойно было наследство оформлять.

– Да уж, подумываю. Вообще, мог и потише. Как будто копытом конским приложил.

– А ты что думал? – ухмыльнулся Слон. – Я тебя по головке поглажу? Ладно, поехали к Протасу. Но сначала эту хрень куда-нибудь выгрузим. В гараж, например. Я хоть и побрызгал в багажнике, а всё равно воняет. Не дай бог, гаишник остановит.

– Не каркай.

– Слоны не каркают. Они трубят.

– Ну, садись за руль, поехали сначала в краевую больницу.

– Что, рентген рёбер хочешь сделать? Неужели так больно?

– А ты думал… Нет. Надо одного знакомого хирурга косметолога навестить. Выяснить кое-что. А вообще-то не мешало бы проверить. Болит сильно.


11.


Этим же вечером Слон привёз его к музею. У главного входа, как и всегда, не было ни одной живой души. Вооружившись букетиком из одного цветочка, Панчик прогуливался в ожидании, когда музейные работники пойдут по домам. Другого способа найти Риту он не видел. Всякий, кто проходил мимо, бросал короткий, и как будто укоряющий, взгляд на его куценькую, но яркую розу, а самому Панчику было чертовски неудобно в этом всегда безлюдном месте изображать из себя Дон Жуана. К тому же, здесь его могли увидеть знакомые, но дело требовало этой жертвы, и он терпеливо ждал и надеялся, что его план сработает. Слон приютился на другой стороне улицы, делая вид, что слушает музыку. Однако его «Кариба» всё равно бросалась в глаза своим убогим видом, на что Слону было, конечно же, наплевать. Он был уверен, что его старый конь ещё послужит, прежде чем его отправят на запчасти. Наконец-то стали выходить из музея. Он сразу узнал, вернее, догадался, кто Рита. Это была эффектная женщина, каких Панчику видеть ещё не доводилось. Ростом она была не очень. Даже очень не очень. Хотя для женщины это могло быть и преимуществом. Рита немного косолапила при ходьбе на невероятно высоких шпильках. Это было нечто неподражаемое. Мило улыбнувшись сотрудникам и даже чмокнув кого-то в щёчку, она тут же надела на своё личико непроницаемую маску такой силы, что вряд ли у кого-то возникло желание подойти к ней для знакомства. У ней был высокий открытый лоб, яркие сочные губы и огромные, до неприличности, глаза. Подойдя к женщине, Панчик немного растерялся. Рита, если это была действительно она, смутила его своей внешностью: аккуратным, с маленькой горбиночкой носиком, пышной шевелюрой пшенично-пепельного цвета и единственным изъяном, который, впрочем, не сильно портил её лица – маленьким пушком на верхней губе. Панчик подумал, что она могла бы легко избавиться от этого недостатка, а раз этого не сделала, то он имел дело с уверенным в себе человеком с большим запасом духовной силы.

Он вдруг засомневался в правильности своего выбора, вспомнив безобидное лицо Рыжего. Из музея выходили ещё работники, и среди них были очень даже ничего особы, такие же моложавые и симпатичные, но отступать было уже некуда.

– Вы Рита, – не спросил, а как будто подтвердил Панчик.

– Ну, и что с того? – вопросом на ответ отозвалась Рита. Панчику нечасто встречались такие женщины. Без кокетства и страха, готовые абсолютно ко всему, колючие и сообразительные. Он немного приосанился, сделав нарочитый поклон, и протянул цветок. – Это вам, – важно произнёс Панчик, начав свою игру.

– Мне? С чего это? Я всего лишь работник музея. – Рита цепко осмотрела незнакомца с ног до головы и уставилась на розу.

– А что, вам не нравится? Вы красивая женщина. Может, вам не нравится красный цвет? – спросил Панчик, решив, что с Ритой лучше быть раскованным и непринуждённым. – Может, вы розы не любите?

– Ну вот ещё! Я люблю розы, – сказала Рита, уверенно взяв цветок. – Я не люблю когда ярлыки вешают.

– Но это правда, – не сдавался Панчик, – и вы не можете об этом не знать. Осторожно, она колючая.

– Спасибо. Мне давно не дарили розы.

– Вот уж не поверю! Ими вас должны осыпать с ног до головы.

– Бросьте ваши фантазии. Говорите, кто вы такой и что вам от меня нужно. Такой цветок просто так дарить не станут, – уверенно произнесла Рита, оглядывая улицу.

– Ну, я кореец.

Рита опять посмотрела на него и удивилась.

– Кто бы мог подумать. Правда что ли? И что же тогда вам надо от меня. Я не кореянка.

У Риты был острый язык, но судя по поведению, она не была болтуньей и говорила исключительно по делу.

– Меня зовут Родион, – сказал Панчик, набрав перед этим полную грудь воздуха. Там всё ещё кололо от лошадиного копыта. – И мне нужно то, что у вас определённо есть. То, что, по-моему мнению, вам не очень нужно, с чем вы можете спокойно расстаться.

– Я что, похожа на девственницу? – Рита откровенно рассмеялась и сделалась пунцовой.

– Разумеется не задаром. Это выгодное предложение, – продолжал темнить Родион.

– Я думала, что посерьёзнее, – расстроилась Рита.

– Вы, конечно, исключительная женщина, но не в моём вкусе, – смущённо сказал Панчик.

–А кто же в вашем вкусе тогда?

– В моём вкусе хохлушки. А вы, как мне сказали, еврейка.

– Кто вам сказал? – вскрикнула Рита, ещё больше наливаясь краской, и стала оглядываться, как будто испугалась, что это могут услышать.

– Андрей. Друг вашего бывшего мужа.

– Нашли кого слушать. У этого Андрея язык без костей.

Рита рассмеялась, и по её реакции Панчик понял, что дело движется в правильном направлении.

– Вообще-то вы мне тоже нравитесь, – начал льстить Панчик.

– Но вы же только что сказали, что вам нравятся хохлушки, а я не хохлушка.

– У вас характер очень своеобразный, – начал заигрывать Панчик. Находясь рядом с вами, ощущаешь прелесть жизни. Всё становится более ярким и содержательным.

– Не валяйте дурака. Постояли пять минут и уже раздули целую философию. Если это всё, то до свидания. Вернее, прощайте. Спасибо за цветочек, – сказала Рита и застучала своими шпильками по асфальту.

– Мне нужно вот это, – сказал Панчик и протянул Рите фотографию.

Увидев её, Рита едва не запнулась, мгновенно изменилась в лице и огляделась. Затем почти шёпотом спросила, словно змея: – Откуда у вас эта фотка? Кто вам её дал?

– Рыжий. Витёк.

– Ух, – вздохнула Рита.

– Вообще-то я у него её без спроса взял. Одолжил как бы.

– Воровать нехорошо.

– Я знаю. Это грех.

– Нет, это не грех. Это подлость. Особенно у друзей. Ладно, хватит играть на публику. Где ваша машина? Я надеюсь не та развалюха?

– Вы недооцениваете её. Она очень надёжна, а главное, не привлекает внимание.

– Вы всё перепутали. Ну ладно. Делать нечего, чувствую, вы от меня просто так не отстанете.

– Это точно. Не отстану.

– Только без фокусов. Начнёте приставать, получите шпилькой по морде. Заодно отвезёте меня домой.

– С большим удовольствием.

– Ты хоть знаешь, где я живу, – неожиданно перешла на ты Рита.

– Не имею понятия. Но с такой женщиной хоть на край света.

– А я знаю, – брякнул Слон, расплывшись в своей розовой улыбке и наполовину вылезая из окна. – Вы живёте в Берёзовке. Я вас там видел два раза.

– Поздравляю, – сказала Рита, удобно усаживаясь на заднее сидение.

– Спасибо, – во весь рот отозвался Слон. Его раскрасневшаяся физиономия лоснилась от удовольствия. Он вылез из машины и сделал низкий поклон.

– Панчик, я пойду? Что-то мне неловко с такой красивой куколкой. Я лучше прогуляюсь.

– Чем я вас напугала? – не скрывая возмущения, спросила Рита.

– Боюсь умных женщин.

– А вам больше дурочки нравятся?

– Ага. И чем дурнее, тем лучше.

– Каждый выбирает по себе.

– А я что говорил. Я её боюсь, – подтвердил Слон, наклонился и ещё раз осмотрел Риту, словно она была и вправду куклой, а не человеком.

– Поосторожнее, Персей! Советую смотреть на эту красотку только в зеркало заднего вида, иначе превратишься в каменную статую.

Рита растерялась и даже собралась вылезти из машины, но Панчик придержал её.

– Слон! Кончай дурака валять. В натуре! Собрался валить, так и вали. А ерунды не болтай.

– Я думала, вы заранее договорились, – успокоилась Рита.

– Ну вот ещё. Просто Тимоха действительно не нравится общество красивых женщин. Он их реально боится.

– Вот именно, – подтвердил Слон. – Красивая женщина что лошадь. Вечно взбрыкивает, и всякий норовит её украсть. Смотри не поцарапай мою лошадку! – уже издали прокричал Слон.

– Как скажешь, казак Львов.

Когда Слон ушёл, Панчик с трудом завёл машину, и они покатили туда, где жила Рита.

– А с вами, правда, интересно, – сказал он после того, как они выехали из центра.

– С вами тоже не соскучишься.

– Нет, ей богу. Вы необычная женщина. Мне даже понятно, почему Рыжий убежал от вас.

– Только не надо хамить!

– Панчик едва не затормозил от неожиданности. – Я хотел сказать, что вы от него убежали.

– И вовсе я от него не убежала. Просто ушла. Что он наплёл вам?

– Мы же вроде бы на ты перешли?

– Рановато. Ну и что он наговорил про меня? – не унималась Рита.

– Ох уж это женское любопытство. Я думал вам всё равно.

– Мне всё равно, но я женщина, и мне интересно, что про меня думают.

– Представьте себе, ничего.

– Что, вообще?

– Вообще, – кивнул Панчик.

– Откуда же вы про меня узнали? Ах да… Андрей. Ну и что вы хотите от меня?

– Я же сказал, что мне нужен меч.

– И всё?

– Ну да, – невозмутимо ответил Панчик, пожимая плечами, чувствуя, как Рита постепенно начинает терять прежнюю твёрдость. – А вам, насколько я догадываюсь, нужны деньги.

– Кто вам такое сказал? Рыжий? Андрей? Я бы вам посоветовала…

– Я бы вас попросил, – перебил Панчик, не отрывая взгляда от дороги, – сначала внимательно выслушать меня и не говорить слишком громко. А то прямо в ухо получается. Не люблю, когда кричат, особенно женщины.

– Но вы же сказали, что у вас жена хохлушка. А хохлушки все горластые.

Панчик рассмеялся.

– Чувствую, мы поладим.

– Это почему? – возмутилась Рита.

– Вы очень хорошо соображаете. А значит, рано или поздно согласитесь со мной.

– Уже поладили, – немного сбавив тон, иронично заметила Рита.

– В общем так. У вас есть ребёнок. Мальчик. Ему пять или шесть лет.

– Шесть.

– Скоро в школу, – с сожалением произнёс Панчик. Рита молчала, и напоминала обиженную девочки. Панчик ждал этой реакции. – И у него заячья губа, или что-то в этом роде. Так или нет?

– Это не твоё дело, – сказала Рита сухим голосом.

– Значит, всё-таки я прав? Я ничего не напутал?

– Ничего, – не сдерживая эмоций выдавила из себя Рита и отвернулась в окно. И без того огромные глаза наполнились влагой, и были готовы прорваться слезами. Панчик некоторое время молчал, делая вид, что занят манёвром.

– Извините, что расстроил вас. Поверьте, я без всякого умысла. Просто это часть моей общей мысли.

– Ладно, проехали. Ну так что с того? Зачем вы мне всё это рассказываете?

– А затем, что вам нужно много денег и как можно скорее, чтобы оплатить операцию по исправлению дефекта верхней губы вашего ребёнка. Заработать такие деньги без мужа с вашим музейным окладом вы сможете только за десять лет, и то, если будете питаться одним святым духом, а домой ходить пешком. Согласитесь, что я прав.

Рита сначала побледнела, а потом начала краснеть, готовая взорваться.

– Только не надо издеваться! Даже если…

– Над вами никто не издевается, Рита, – опять перебил Панчик. Просто я человек дела, и привык не ходить вокруг да около.

– Это я заметила.

– Мне кажется, что вы не любите, вернее не умеете проигрывать, и бьётесь до последнего.

– А кто вам сказал, что я проиграла?

– Вот это другой разговор. Это мне больше нравится.

– Послушайте, – вспыхнула Рита. – Если вы и работаете разводящим на барахолке, то это не значит, что на мне можно тренироваться. Я не девочка для битья.

– Рита, – спокойно отреагировал Панчик. – Больше такого шанса у тебя не будет. Поверь мне.

Рита надолго ушла в себя.

– Вот до чего доводит гордыня. Витьку с вами явно не повезло.

– Это мне не… – Она осеклась и опять отвернулась.

– Я же говорил, гордыня до добра не доведёт, – сказал улыбаясь Панчик. – Ладно. Поругались – и к делу.

– Давайте, – согласилась Рита, поправляя волосы.

– А у вас редкостные волосы.

– Это и есть ваше дело? Я же просила не вешать на меня ярлыков. Я не вещь.

– Это правда, Рита. Волосы просто отпад.

– Спасибо. Меч не продаётся.

– Всё продаётся Рита.

– Вы хоть знаете, что это за меч?

– Не знал бы, не спрашивал.

– Да неужели?

– Не думайте, что вы умнее всех. Это очень невыгодно, к тому же вредно. – Не давая Рите открыть рта, Панчик продолжил. – Если вы так хотите, то пожалуйста. Этот меч был подарен адмиралу российской эскадры Путятину во время русско-японских переговоров в городе Нагасаки. В тысяча восемьсот пятьдесят третьем году. Если мне не изменяет память, под Рождество.

Рита неподдельно открыла рот и смотрела, не мигая, на Панчика через зеркало, как будто пыталась загипнотизировать его.

– Откуда вы узнали? – придавлено спросила она.

– Я же говорил, вредно считать себя умнее других. Это дело случая. Честное слово. Такое стечение обстоятельств. На моём месте мог быть любой другой бандит. Я ведь, если на то пошло, бандит.

– Догадалась.

– И оказался последним звеном в длинной цепочке обстоятельств.

– А может, будут ещё звенья?

– Кто знает, Рита. Но упускать такой шанс я не могу. Не такой я человек.

Рита тяжело вздохнула, прикрывая лицо ладонями.

– Я давно ждала этого момента. Рано или поздно это всплыло бы.

– Шила в мешке не утаишь, как известно.

– Ну и что вы мне хотите предложить? Его же надо ещё как-то вынести.

– Это уже ваши проблемы. Вы женщина сообразительная. Чует моё сердце, что вы найдёте способ решить эту задачку.

– А вы действительно хам. Ну хорошо. А ваша задача в чём?

– Найти человека, желательно в Японии, который реально понимает в мечах. Это должен быть, как минимум, тоже коллекционер, с выходом на консульство. Всё не так просто, как кажется на первый взгляд. Подлинный меч, подлинный коллекционер.

– И вы в том же духе?

– Это вы о Рыжем?

– Ну, а о ком же? Он же у нас подлинный. Все остальные подделки.

– Не стоит о нём так говорить. Он не лучше и не хуже нас с вами. К тому же он ни словом не обмолвился о вас. И вообще, ему надо сказать спасибо. Ведь это он нашёл в вашем сарае меч. Кто-то другой давно стащил бы.

Рита уже помалкивала, поглядывая на дорогу.

– Теперь поверните направо. Мы почти приехали.

– Как скажешь, – учтиво отозвался Панчик, зная, как подобный тон усмиряет строптивых женщин. – Дело в следующем. Я хочу, чтобы ты была в курсе всех моих планов. У меня есть человечек, через которого это дело можно решить. Реализовать подобную вещь в России нереально. Надеюсь, ты это понимаешь. Можно схлопотать. Да и вообще, ценителей такого клинка у нас вряд ли найдётся. – Согласна?

Рита молчала.

– Этот человек – японец. И ещё не факт, что он не подожмёт хвост, когда узнает историю происхождения этой игрушки. Но думаю, что попробовать можно. Но дело ещё вот в чём. Тебя же интересует цена. Тебе же нужны деньги для операции.

Панчик остановил машину, потому что они, как ему показалось, приехали, и потому что Рита плакала, закрыв лицо ладонями. Он молчал.

– Что случилось, Рита?

– Неужели я похожа на продажную шлюху!?

– Ты не похожа на шлюху. Могу тебя успокоить.

– Ты хоть понимаешь, на что меня толкаешь! Я уже не говорю о профессиональной этике.

– Да при чём тут этика!? – вспылил Панчик. Причём тут какая-то этика, когда тебе срочно нужны деньги. Твоя очередь на операцию к пластическому хирургу две тысячи восьмая, а ты сидишь и ни хрена не делаешь. Или ты думаешь на алиментах разбогатеть? Тебе предлагают реальный шанс решить свои проблемы, а ты начинаешь молоть всякую чепуху. Не сегодня – завтра на тебя наедут настоящие бандиты, и тогда тебе придётся либо увольняться с работы, либо… Да что я говорю? Тебе деньги нужны или нет?

– Деньги всем нужны. – Рита стала приходить в себя и устранять неполадки на лице. – Деньги нужны всем. Тебе, как видно, больше других. И все двадцать четыре часа в сутки ты только о них и думаешь. Где бы и у кого бы их вытянуть. Именно поэтому ты собираешься, быть может, единственную уникальную вещ в России продать какому-то японцу. А у них этих мечей куры не клюют.

– Деньги мне нужны. Ты права. Но я поступаю так не только поэтому. Я поступаю так потому, что это моя единственная возможность на сегодняшний день решить свои проблемы. Это подарок, от которого я не могу отказаться, потому что другого такого может не быть уже. И я его не упущу. Будь уверенна. Потому что в противном случае один большой дядя отметёт у меня хату, и я вместе со своей женой хохлушкой и дочкой окажусь в лучшем случае в бараке, а в худшем – на тротуаре. Я этого не хочу. И жена не хочет. Что она, по-твоему, скажет, когда узнает, что у меня был шанс, а я им не воспользовался. Что молчишь? А что скажет твой сынок, когда вырастет и поумнеет. Он спросит маму: «А почему ты, моя дорогая мамочка, не нашла бабулек для нормальной операции по трансплантации ткани? Разве ты не знала, что к десяти годам окончательно формируется костная ткань черепа, а вместе с ней и мимические мышцы лица. А когда такое происходит, то любая пересадка не пройдёт незамеченной. Она попросту уже не будет иметь смысла. Во всяком случае, для такого красивого мальчика, как я». А я несколько не сомневаюсь, что у тебя красивый ребёнок. Что молчишь? Дело в том, дорогая моя Рита…

– Я не твоя!

– Молчи, не перебивай, когда мужик говорит. Дело в том, дорогая моя Рита, что мы должны быть безупречны. В любой момент нашей жизни от нас что-то может зависеть, и никто не должен упрекнуть нас в том, что мы были не на высоте. Ты уверена, что твой сын не упрекнёт тебя?

– А откуда он узнает?

– Не будь дурой! Ладно. Молчишь? Давай тогда так. Если на три моих вопроса ты ответишь

одним словом «нет», тогда будет по-моему. Только отвечай честно. Договорились?

– Задавай свои вопросы, – почти прошипела Рита.

– Твоему сыну в жизни этот меч понадобится?

На какое-то время Рита растерялась, удивлённо поглядывая в зеркало заднего вида на Панчика

– Ну так что? Да или нет?

– А почему ты за него решаешь? Может, он будет думать не так, как я?

– Да мне плевать на то, как будет думать твой пацан, когда вырастет! С красивым лицом или с

заячьей губой во все зубы! Ты лично как думаешь? Я же не его, а тебя спрашиваю.

– А ты жестокий, и не так прост, как мне показалось.

– Тебе показалось, потому что я дурак! Терплю твоё упрямство уже целый час. Или все бабы

такие? Привыкли, чтобы их уламывали.

– Нет.

– Что нет? – не выдержал Панчик.

– Ну нет. Ты же это хотел услышать, – тоже вспылила Рита.

– Хорошо. Тогда другой вопрос: лично тебе этот меч нужен?

– Ну нет. Что дальше?

– Так может другой вопрос мне не задавать? Чувствую что ты уже на всё согласна, – усмехаясь,

заметил Панчик. – По-моему, я знаю, какой будет ответ.

– Задавай, давай! Ничего ты не знаешь! Бандюга.

– Ты ещё бандюги не видела. Уверяю тебя, он другой. Ну так вот. Главный вопрос. Не сегодня,

так завтра придёт реальный бандюган со своей сворой. Ты сможешь ему отказать? Учти, что этот

человек будет знать, что этот меч не фишка, а реальность, и за него можно наварить кучу

зелёных. Ну, и что ты мне скажешь?

– Все твои вопросы гроша ломаного не стоят. Они рассчитаны на идиотов. Но ты, как всегда,

прав. – Я не смогу отказать.

– Разумеется. Только денег тебе в таком случае никто не даст. Пообещают три короба и не

дадут. Разведут, как говорится, по умолчанию.

– Ладно. Я согласна.

– Тогда отсюда вытекает технический вопрос.

– Ты же говорил что только три.

– Или или. Вот в чём вопрос, – произнёс Панчик, улыбаясь. – Или ты мне отдаёшь его под

честное слово, и я его сначала продаю, и тебе достаётся процентная доля. Она будет

немаленькой. Десять процентов от любой суммы. По моим прикидкам, меньше, чем сто тысяч

баксов, он не стоит.

– Или?

– Или я тебе плачу ровно столько, сколько стоит операция. Здесь и сейчас.

– Что, прямо сейчас? Может, мне за сумкой сбегать на радостях?

– Ну, не так быстро, Рита. Я не расстроил тебя?

– Ужасно расстроил. Не бойся, это шутка.

– Ну вот и славно. По моим сведениям, операция в Китае стоит от двух до пяти тысяч. Значит,

примерно три с половиной. Плюс дорога. В общем, четыре. Тогда вечером стулья, утром деньги.

Они дружно посмеялись.

… – Я рад, что мы нашли общий язык. Позвони, когда будут готовы стулья. Тогда и деньги.

– Пять, – сказала Рита.

– Что пять?

– В Израиле эта операция стоит пять тысяч. Плюс дорога.

– Не говори чепухи. В Израиле, бесспорно, полно хороших врачей и оборудования. Но это

просто раскрученная фишка. Бренд, причём не новый. Сегодня все деньги в Китае, а значит, там

есть спрос на всё, в том числе и на хорошее медицинское обслуживание. Ты тоже спрос. Я сам

найду тебе человека, он лично будет решать твою проблему. Четыре с половиной, или до встречи

с мистером икс. Тебе достаётся хоть и синица, но реальная, живая. А мой журавлик пока ещё

эфемерный. Ты должна меня понять.

– Но ведь это и не синица, – упорствовала Рита.

– Слушай, по-моему, Андрей прав относительно твоей национальной принадлежности.

– Это в расчёт не идёт.

– Правильно, Рита. Только безупречность. Только она идёт в расчёт. Как ты решишь, так и

будет. Но твоего решения уже никто не изменит.

Панчик не стал довозить её до дома. Рита жила в трёхэтажной малосемейке, принадлежащей

птицефабрике, куда Слон неоднократно приезжал за зарплатой. Панчик позавидовал стойкости и

уму этой женщине, державшейся до последнего и не ударившей лицом в грязь. Упрекнуть её

было действительно не в чем, но находиться с такой рядом было равносильно приговору на

каторгу. Он пожалел Витька и поблагодарил судьбу за то, что она не свела его с этим редкостным

человеком, достойным всякой похвалы, но по всему не очень счастливым.

Вечером, при свете ночника, перечитывая Палладу, он не раз отвлекался от текста и видел

оленьи глаза Риты, и удивлялся тому, как природа несправедливо разбрасывала на своих детей

внешние различия. Он вспомнил разговор в машине, и отметил про себя, что у ней можно было

многому поучится. Она держалась до последнего, и даже когда они договорились о

сотрудничестве, у Панчика осталось ощущение, что она осталась при своих, гордая, и до жути

красивая. Он мысленно поставил рядом свою Катрин и Риту, и вдруг почувствовал, что

испытывает влечение. Руки его ослабли в одно мгновение, словно он уже согрешил, и ему вдруг

показалось, что все его мысли кто-то контролирует сверху. Он тяжело вздохнул и потянулся к

телефону, словно это был спасательный круг.

«А не пора ли позвонить господину Эйноске. Быть может, ваш прапрадедушка имел честь

держать в руках сие творение?»


12.


Они встретились, как и договаривались, на утёсе. Эйноске был явно недоволен вызовом.

Вероятно, он думал, что лишь в его власти назначать встречи и приглашать в рестораны. Сухо

поздоровавшись, он спросил о здоровье, о семье. Панчик был несколько скован, поскольку не

представлял, какой будет реакция японца на его предложение, но отступать уже было некуда. Он

словно чувствовал, что кто-то идёт по его пяткам. А потому после коротких дежурных фраз он

вынул фотку и протянул её Эйноске. Тот, долго оглядывался по сторонам, словно ждал подвоха,

потом неуверенно взял, и так же долго всматривался в фотографию. Потом, ещё раз

оглянувшись, вызвав откровенный смех, наконец-то взял её и натянуто улыбнулся.

– Это и есть ваше предложение? Если я не ошибаюсь, это японский катан.

– Вы не ошибаетесь. Предлагаю купить его.

– Вы шутите? Откуда у вас эта вещь? Или на вас подействовал наш разговор? Вы что, и впрямь

у себя на чердаке окопали настоящий средневековый клинок времён Кото. И теперь желаете

разбогатеть. Скажу вам, что время легенд давно прошло.

– Я полагаю, это Камакура, – коротко ответил Панчик на монолог собеседника. – И если меня не

подводит интуиция, то автор этого меча – Муромаси.

Эйноске откровенно рассмеялся, выискивая в лице собеседника какой-то подвох.

– Мастер проклятых мечей? Если бы знали, какую глупость только что сказали.

– Панчик пожал плечами, перейдя на ту же волну отчуждения, что и гость.

– Говорите Камакура… Вы подготовились. Это похвально, – улыбнувшись типичной японской

улыбкой, протянул Эйноске. – Но я думаю, что вы всё-таки ошибаетесь. Ваши заблуждения

типичны для новичка. Всем, кто соприкасается с этой темой, поначалу всегда мерещится либо

Муромаси, либо ещё кто-нибудь в этом духе. Вы даже представить себе не сможете, сколько в

Японии было мастеров. Камакура… Не смешите меня. В лучшем случае Хосодати. Да, скорее

всего, это типичный Хосодати.

– К сожалению, про этот период ничего не знаю.

– С удовольствием расскажу вам, хотя, у меня не так много времени, – ответил Эйноске,

расплывшись в улыбке. – Люблю открытых людей.

– Спасибо за похвалу. Я тоже.

– Вам спасибо. Хосодати – меч для церемоний. Это красивая игрушка предназначалась для

выхода в свет и надевалась по особым торжественным случаям. Когда надобность в настоящем

оружии окончательно отпала, то всё внимание перешло на внешнюю отделку. Судя по рукоятке,

это именно Хосодати. Стоили недорого, были относительно легкодоступны для чиновников

средней руки, которым не обязательно было владеть мастерством фехтования, а лишь

производить эффект значимости. Ещё раз повторюсь, что в этот период уделяли внимание

внешнему виду, но не самой стали. В общем, эта вещь хороша лишь как сувенир. На рынке стоит

от десяти до двадцати тысяч долларов. Это в том случае, если вещь действительно подлинная. Их

использовали как подарки для чиновников средней руки. Но откуда он у вас? Вы, как мне

показалось, не занимаетесь рыночной торговлей.

Панчика немного обескуражил уверенный тон Эйноске. В его словах была не только

уверенность, но подобие правды. Его вдруг обожгло отчаянье. Он уже собирался забрать

фотографию и извиниться, как вдруг начал говорить, даже не размышляя предварительно о том,

что хочет сказать.

– Значит, вы считаете, что это игрушка? Для чайных церемоний и подарков.

– Скорее всего так, – равнодушно произнёс Эйноске пожимая плечами. – Впрочем, если вы

настаиваете, то у меня есть неплохой эксперт, сделаю что смогу, но вы же понимаете…

– Значит, если эта игрушка снимает с гвоздя стружку как с простого карандаша, то это не в счёт.

Одним только прикосновением отсекает указательный палец, и это то, что лучше всего подходит

для чайных церемоний. От одного неловкого прикосновения к лезвию палец валится на

пол, а хозяин этого пальца даже не чувствует боли в первую секунду. А потом этот палец

заживает полгода. И после этого всё равно это игрушка, безобидная и милая, годная лишь для

подарков, которую надевают исключительно в мирных целях, чтобы оказать знаки внимания,

пожелать здоровья и раскланяться. Я вас правильно понял, господин Эйноске?

Пока Панчик произносил свой монолог, Эйноске всё больше напрягался. В конце концов его

милая восточная улыбка превратилась в страшную гримасу, на которую даже стали обращать

внимание случайные прохожие.

– Вы сказали «палец»? – почти прошептал Эйноске.

– Указательный. Вы не ослышались, – кивнул Панчик, осознав, что пресмыкаться

перед японцем себе дороже. – Хотя я предлагаю вам самому во всём разобраться. В этой

занятной книженции есть закладка. Там вы найдёте для себя много познавательного и даже

забавного. Кое-что может касаться лично вас. Поверьте, я не шучу. Но времени у нас не так уж и

много. Во всяком случае, не год.

Эйноске неуверенно взял книгу, пролистал, коротко остановившись на содержании, и кивнул.

Он уже не улыбался.

– Кажется, я догадываюсь, о чём может идти речь. Извините, я вначале плохо о вас подумал. Вы

меня в который раз удивляете.

Когда Эйноске уже собирался уходить, Панчик остановил его и спросил:

– Простите меня за назойливость. Но чем больше общаюсь с вами, тем больше захожу в тупик.

Не могу понять, откуда вы так знаете русский язык?

– Здесь, как раз, всё очень просто, – улыбнулся Эйноске. – Я потомственный переводчик. В

Японии это принято. Кажется, я говорил вам об этом. Мой отец работал в Москве, в посольстве, а

я в это время учился в русской школе.

– И сколько вы учились?

– С четвёртого по восьмой. Пять лет. У меня даже аттестат есть о восьмилетнем образовании.

Забавно, не правда ли? Я даже умею материться, играть в секу, буру, трясучку.

Панчик не смог ничего ответить. Он просто пожал японцу руку и пошёл своей дорогой. Ему

вдруг показалось, что он кролик и его чуть не проглотил удав. Хотя у него всё же было

небольшое преимущество. Он не знал толком, кто он сам на самом деле. Русский или кореец.

Или просто бандит и уличный разводила. «Пусть попробует проглотить. Мы тоже не лыком шиты.

Вот так, господин Эйноске, он же Мата Хари, он же Мадам Батерфляй».


13.


Слон уехал в деревню на поминки. Перед отъездом он, как обычно, долго не появлялся. Как

выяснилось, торчал в Волочаевке у Эдика – каратиста, знакомясь с местной братвой. Он пересёкся

с ними в городе, уверяя, что «братва реальная» и может сгодиться в будущем. После этого он

умотал в деревню, но Панчик не сердился и был только за, понимая, что родная бабка умирает

всего один раз в жизни и проводить её надо как следует. Да и лишние друзья за Амуром были

совсем не лишние, особенно если учесть традицию аборигенов рассекать в угорелых джипах

набитых, как селёдка в бочке.


Слон всё не приезжал, а без него было и скучно, и неудобно решать дела. Даже Анжелка

начала спрашивать: – Где Своник?

– В зоопарке, – отвечал Панчик и смеялся над наивной и непосредственной любовью своего

единственного чада.

Однажды позвонила Рита. Её предложение посидеть в каком-нибудь кофе сначала вдохновило

его. Он и сам несколько раз порывался напросится на чай, но дела отвлекали, а тут предлагала

сама Рита. На ходу, и стараясь не глядеть в глаза жене, он сочинил причину внезапного бегства из

дома, и не прогревая двигателя, рванул с места, не в силах унять накатившее волнение. Выйдя на

основную трассу, он едва не зацепил при обгоне какого-то встречного джипа. Он сбавил скорость,

и первый, кто обгонял его, и всё видел, показал ему палец у виска. И тут его словно обожгло. Он

окончательно сбросил скорость, ушёл в обочину и включил аварийку. Его уже трясло в лихорадке.

И дело было даже не в том, что он едва не врезался в «Круизёра». Он понял, что его повело нечто

сильное и властное. Потом он набрал номер Риты, и стараясь не заикаться, извинился за то, что не

приедет. Что машина его заглохла, а бросать её на обочине не тот случай. В трубке долго молчали,

потом он услышал её смех, вызывающий и обличающий всё его враньё, а потом гудки. Просидев в

машине с полчаса, Панчик поехал кататься по городу. Надо было прийти в себя, успокоится, а

главное, привезти в порядок мысли, и разобраться в том, что произошло, и что могло произойти.

Неожиданно снова позвонила Рита. Он догадался, что она проверяет его, поскольку в телефон

легко можно было услышать шум дороги. Он не стал отвечать, и через минуту пришло сообщение:

«А ты не дурак», как Рыжий. Только врать-то зачем».

Панчик улыбнулся и повернул к дому. Теперь он точно знал, как держаться с этой женщиной.


Рита позвонила через неделю. Это было словно удар током. Не успел он сказать и двух слов,

намекнуть, чтобы она хоть как-то шифровалась, как она открытым текстом сказала, что меч у неё

дома, и что она не намерена ждать полгода, когда прилетит журавль. И что не спит уже сутки,

потому что ей снятся кошмары. Панчик тут же сел в машину и погнал в Берёзовку. Перед этим он

заехал на рынок к менялам и разменял нужную сумму. Пришлось больше часа ждать, поскольку

таких денег там давно не водилось сразу в одних руках. Но потом все менялы скинулись, поделив

меж собой рубли, и Панчик стал обладателем целого мешка зелёной мелкозернистой капусты. Его

карман топорщился от потёртых, но подлинных баксов и вызывал необычное состояние весёлости,

переходящей в кураж. Рита гуляла на детской площадке. Был понедельник, выходной во всех

музеях. Она, одетая в обтянутые модные джинсы, на высоких каблуках, была словно павлин на

сельской ферме, но при этом нисколько не смущалась и прогуливалась вместе со своим

сынишкой. Панчик старался не смотреть на ребёнка, но один раз это всё же произошло, и его

кольнуло где-то под копчиком. Их дети были примерно одного возраста, но одному повезло, а

другому … Он постарался об этом не думать, улыбнулся Медузе и помахал рукой, стараясь тоже

не смотреть в глаза. Мало ли что в этих глазах таится. А то, что там что-то таилось, для Панчика

было очевидной вещью.

–Привёз синицу? –спросила Рита, делая нарочито строгое выражение лица. –Машина больше не

ломалась?

–Разумеется, как договорились, – буркнул Панчик, делая вид, что последней фразы не услышал.

– Сколько?

– Как договорились, – повторил он.

– Ну, и на сколько мы договорились?

– Тебе лучше знать.

– Мы договорились на десять, -беззаботно пропела Рита. Панчик повернулся и пошёл к машине.

–Я пошутила. Ты что, шуток не понимаешь? Пошли. Я не намерена держать у себя в доме

гремучую змею.

Рита демонстративно выставила правую руку и на ней забинтованный мизинец.

– Хорошо не указательный, – пошутил Панчик.

– Не каркай. И так чуть без пальца не осталась.

Когда они уже сидели в машине, Панчик спросил, как она смогла одна провернуть дело. Он

был немного расстроен тем, что Рита принесла лишь одно лезвие, а рукоятку с ножнами оставила.

Но потом понял, что мудрее решения на её месте вряд ли бы придумал. Меч находился в её

ведении. Она была первой и последней, с кого могли спросить. На вопрос как, Рита просто

пожала плечами и усмехнулась. На её коленках лежал клинок, и теперь всё остальное уже не

имело никакого значения. Осознавая всю серьёзность сложившейся ситуации, Панчик даже

поёжился, но глядя на непроницаемое лицо Риты ему стало стыдно за свои чувства.

– А если сунутся? Станут проверять. Что будешь делать? Что скажешь, если спросят?

– Ничего не скажу. Кому он там нужен? Мне кажется, про него давно забыли. Рукоятка есть,

ножны тоже на месте. Скажу, что так и было. Будто мне надо каждый день смотреть на него. Мне

вообще кажется, что пора увольняться.

– Что так ? – заволновался Панчик, аккуратно осматривая лезвие.

– Да звонил мне на работу один тип. Такой голос, что ночь потом не спала.

– Понятно. То, о чём я тебе говорил.

– Вообще-то я сначала подумала, что это ты дурака валяешь, проверяешь меня. Но когда он

спросил про тебя, знаю ли я тебя, тогда я поняла, что могу влипнуть в историю.

– Ты уже влипла, как и я. Ты не бойся его, Рита. Он хоть и страшный, но, думаю, обижать тебя

не станет, если ты не будешь пытаться перехитрить его.

– А я и не пыталась. Он спросил про меч, я ответила.

– И что ты ему сказала?

Панчик едва не стукнулся лбом о лобовое стекло.

– Сказала, что отдала его тебе. Что, по-твоему, я могла ему сказать?

– Мне? – Панчик завертелся на сидении, как будто его обложили со всех сторон. Но вокруг было

всё так же тихо и без подозрительных машин. Он ухмыльнулся, осознав, что был не готов к

такому повороту. – Но получается, что ты его всё-таки обманула.

– Это вчера. А сегодня – нет.

– Тоже верно. Ладно. В любом случае ты всё сделала правильно, и он тебе ничего не сделает.

Скажи хоть, как вынесла его?

– По-твоему, меня должны обыскивать? Взяла холст на дом для реставрации. Обклеила лезвие

скотчем с двух сторон, он же острый, как бритва, не дотронуться. Приклеила к обратной стороне

холста, а сверху ещё холста кусок. Ты же видишь, на нём ворсинки. Он же липкий как зараза.

– Всегда считал, что женский ум более изощрён, чем у мужиков.

– Кто бы сомневался. Вы же думаете мозгами.

– Вот тут поподробнее, пожалуйста. Чем вы думаете, интересно.

– Я же говорю, у вас с фантазией не всё в порядке.

– Ладно, – рассмеялся Панчик, – удачи тебе, Медуза Горгона!

– Ещё чего? – Рита прыснула и даже присела от смеха, держась за свои красивые колени. – Это

кто такое придумал? Только не говори, что ты.

– Ну, разумеется, не я.

– Этот, что ли, казак Тимофей Львов? Пончик?

– Ну, а кто же.

– Ты мне телефончик его дашь как-нибудь?

– Ни за что. Я своими друзьями дорожу. Да он и сам тебя, как огня, боится.

– Он всё равно ответит мне за Горгону.

Панчик поднял стекло и покатил по старому асфальту в сторону города. Что-то подсказывало

ему, что за ним наблюдает ещё кто-то очень осторожный. Уже на выезде он всё же заметил

Королу. «Кто бы это мог быть? Не иначе, Протасята? Сам бы наехал незамедлительно.

Скорее его волчата по следу бегут. А без папаньки – главаря хрен набросятся. Ладно, и то хлеб.

Поглядим, что будет дальше». Под сидением лежало нечто стоимостью в птицефабрику вместе с

посёлком и прилегающей территорией. От этой мысли немного шумело в висках и потряхивало.

Ночью, как и Рита, он так и не уснул. Несколько раз выходил на балкон и видел знакомую

«Тойёту», в которой уже, не стесняясь, раскуривали косяки в открытые окна и слушали дорожную

попсню про крутых дальнобойщиков. Понимая, что это хвост, Панчик не выходил из дома

вообще, даже в магазин, ссылаясь на хандру и плохое настроение. Сначала он ждал, когда

объявится Слон, но потом махнул на него рукой, поняв, что это пустое дело. У Слона была своя

жизнь, а у него своя.


14.


Наконец-то объявился Эйноске. Панчик уже начал впадать в депрессию, когда услышал в

трубке телефона его голос. Эйноске звонил с городского автомата и без вступления и вопросов о

здоровье сообщил, что приехал человек, готовый ознакомиться с подарком. Из последнего слова

Панчик догадался, что книга и фотография произвели на Эйноске должное впечатление, и теперь

тон его голоса был совершенно другой. Панчик предложил для встречи свою квартиру, но

Эйноске наотрез отказался. При этом Панчик не мог сказать о неприятностях, связанных с

хвостом. Это могло раз и навсегда спугнуть дорогого клиента. К тому же он показывал дело так,

что меч действительно провалялся на чердаке, отчего ручка затерялась, а само лезвие потеряло

прежний блеск. Но на этот бред Эйноске никак не отреагировал, словно это была пыль, которую

легко сдуть одним дыханием. В конце концов, любопытство взяло верх, и Эйноске согласился

прийти в гости. Не проходя дальше прихожей, он долго вертел в руках обклеенный скотчем кусок

металла, и всё цокал языком и качал головой.

– Ну вы же понимаете, что определить цену этой вещи я сразу не могу. На это нужно время.

Панчик пожимал плечами и театрально вздыхал. – Ваш купец – наш товар – поддразнивал он

японца, понимая, что тот окончательно заглотил наживку и уже её не отпустит ни за что. Потом

Эйноске долго говорил по телефону Панчика и что-то доказывал, приводя в восторг своей

необычной тональностью и неожиданными переходами в голосе.

– Ну, вы же понимаете, – не унимался Эйноске, пытаясь навязать свои условия, – что это кот в

мешке.

– А, по-моему, это журавль в небе. Вернее, очень жирная синица в ладони.

– Как вас понимать, Родион? Я этой аллегории не знаю.

– Никогда не поверю. Вы русский знаете лучше меня.

– Уж извините, школу я заканчивал в Японии.

– У нас говорят, лучше синица в руках, чем журавль в небе.

– Ну что ж, в одном вы правы. Это не синица. Между прочим, журавль – японская птица и наш

национальный символ.

– Я не в претензии. Наверное, наши журавли отличаются от ваших другим акцентом. Так как

насчёт журавля в руках? Много не прошу. Панчик назвал сумму, от которой Эйноске даже

немного подпрыгнул. Потом он многозначно водил бровями, раздумывая над предложением,

опять звонил по городскому телефону, на этот раз совсем недолго, и был уже не так эмоционален

как в первый раз.

– Ну что ж. Будь по-вашему, если вы скинете десять процентов, как и полагается,

комиссионных. Это я считаю справедливым. За посредничество. Вы знаете, что по такому случаю

приехал мой очень давний друг из Японии. Я рассказывал вам о нём. Он понял, о чём идёт речь,

и кажется согласен, если вы уступите, конечно.

– Значит, он заранее знал, что согласится на моё условие? Ведь, выходит, он уже приехал с

деньгами?

– Ах, вот вы о чём? Ну разумеется! Я ему объяснил, что вы очень серьёзный человек, который

не привык бросать дело на половине.

Что-то в последних словах не понравилось Панчику. Слишком гладко всё выходило у Эйноске,

тем более что сумма вызывала холодок. Но уличить его в чём-либо он не мог.

На следующий день он взял один из Катькиных холстов, и не мудрствуя, приклеил к обратной

стороне скотчем свою маленькую ворону и пошёл к своей машине. Перед этим он долго наблюдал

в окно, выискивая своих караульщиков. Как ему показалось, хвоста не было. Он выкатил со

двора и, не успев ахнуть, едва не врезался в знакомый китайский «Хамер». Там он увидел

знакомые рожи с бритоголовым дядей Протасом во главе. Он понял, что опоздал с выездом, но

деваться было некуда. От обиды он едва не расколотил кулаком стекло. Он закрутил головой в

надежде прорваться через другой выход со двора, но в это время заиграл его телефон. Звонил всё

тот же обладатель бритой головы.

– Чего тебе надо Протас? – не сдерживая эмоций, заорал в трубку Панчик, чувствуя, как

Начинает задыхаться в тесном, ещё не проветренном салоне.

– Далёко собрался Родя? Может, вместе прокатимся? Мне кажется, нам по пути.

У Панчика опустились руки. Он вдруг осознал, что все его дела и логические построения были

обычным мыльным пузырём, который лопнул от одного прикосновения с твёрдым предметом.

– Расписка у тебя с собой? Я надеюсь.

– Правильно надеешься, – отозвался хриплый голос. Протас помахал через стекло знакомой

беленькой бумажкой, а в трубке послышался приглушённый смех. – Давай ставь своё красивое

японское ведро и пересаживайся в моё, китайское. Как раз имеется одно местечко, на заднем

сидении. С трясущимися ногами Панчик едва выполз из «Тойёты», и, задрав голову высоко к

небу, тяжело вздохнул, словно это был его последний день. Дверца «Хамера» открылась.

– Не надо отчаиваться, старик. День только начинается. Залезай, – пригласил вежливо Протас.

Несмотря на просторный салон, Панчик едва втиснулся между двумя амбалами, ничуть не

уступающими Слону в комплекции, но с туповатым выражением лиц, от которых до тошноты

несло табаком и перегаром.

– Ну, давай показывай. Что там у тебя за меч. Как же ты музей без такой редкостной вещички

оставил? Значит, подруга не соврала. А то я уже хотел к ней в гости напроситься.

– Порвал бы? – съязвил Панчик.

– Тоже сказанул. Такую красивую бабу. Разе можно? Ну, к делу.

– Сначала расписка.

– Ну разумеется! Держи, горячий восточный парень. Больше не играй с нехорошими дядями в

азартные игры. Так и жену недолго проиграть.

– Я в курсе, – буркнул Панчик, пряча расписку в задний карман брюк.

– Ну, раз в курсе, тогда колись, где когда и сколько. Я люблю, чтобы всё до мелочей. И чтобы

Без фокусов. Кстати, где этот твой телохранитель.

– Слон, – подсказал один из амбалов.

– Мы просто друзья.

– Я понял. Слон твой друг, – кивнул Протас, не обращая внимания на вызывающий тон своего

гостя. – Ну, и где твой друг Слон? Что-то его не видать.

– Не знаю. Может, в деревне, – пробурчал Панчик, стараясь не расслабляться.

– Это хорошо, – прошипел Протас. Мне только проблем с ним не хватало. Я ничего не имею

против твоего дружка, мужик он верный, но уж больно отчаянный. Скажи Санёк.

– Крутой мужик, – пробасил один из братьев, впервые улыбнувшись за всё время.

Они тронулись в путь. В кармане у Панчика лежала злополучная расписка, но от этого у него на

душе было не легче.

– А вообще ты молодец, Панчик, – сказал Протас. – Такое дело провернул. Даже японца за

Ноздри подтянул. А те, как мухи слетелись.

– Нам их не понять, – возразил Панчик, подчёркивая свою независимость.

– Верно, брат, – прошипел Протас, – не забывая показывать водителю дорогу. Водитель тоже

Был на редкость объёмным; с такими руками, в которых руль «Хамера» напоминал

Шестикопеечный бублик, посыпанный маковыми зёрнами.

– Бублик! Ты что, права купил? Тебя где рулить учили? Ты правило правой руки не знаешь?!

Ты его пропустить был должен, мы же не в пивной, а на дороге. Здесь правила надо соблюдать.

Панчик даже рассмеялся. Он вспомнил из своего далёкого детства одного типа, тоже подростка,

Вернее, переростка, по кличке Бублик. Этот Бублик был наказанием всего Квадрата, района, где

жили железнодорожники. Квадрат состоял из двухэтажных деревянных бараков, и Панчик

всегда старался обходить это место стороной. Бублик мог и не знать Панчика в детстве, но,

несомненно, знал в настоящем и относился с должным уважением, поскольку Панчик не входил в

круг подчинённых его шефа. Бублик был незлобным и на редкость послушным типом, когда был

трезв, конечно. Он гротескно улыбнулся в зеркало, когда поймал на себе заинтересованный

взгляд Панчика и почему-то подмигнул. Его вдруг стало жалко. По сути это был обиженный умом

послушный конь, на котором можно было прекрасно пахать. Но его подобрал Протас, потому что

Бублик был своим человеком на зоне, и сделал из него нечто среднее между носорогом, которому

всё было по барабану, и волком, жадным до крови.

Потом они остановились и вышли из машины. Вернее, вышел один Панчик. Его уже ждали в

знакомой «Максиме». Из «Нисана» вышел Эйноске и помахал рукой. Панчик тоже помахал рукой

и, как будто извиняясь, пожал плечами. В это время вышел Бублик и, достав из багажника холст с

приклеенным клинком, оторвал его и, не сговариваясь, мелкими шажками, вперевалочку, пошёл

на встречу Эйноске. Там же, рядом с машиной, прогуливался ещё один японец, невысокий, с

небольшим брюшком.

– Их двое, Протас, – несколько растерянно сказал Бублик и остановился.

– Ты что, Вицын? Ты их испугался, что ли? Осёл не в счёт. Забирай бабло, отдай железяку, и все

дела. Только не забудь посмотреть деньги, а то кукол напихают. Знаю я этих узкоглазых.

Эйноске что-то сказал незнакомому японцу, показывая на Бублика. Тот улыбнулся и

направился навстречу. В руках у него была небольшая брезентовая сумка, какие обычно

застёгиваются на молнию. Подойдя почти вплотную, он кивнул головой и опять улыбнулся.

Сначала он расстегнул сумку, вынимая из неё одну из пачек. Перед носом у Бублика он

прошелестел бумажками, словно догадываясь, что могут думать в таких случаях, а потом протянул

для приветствия руку. Бублик перехватил свою ношу в левую руку и тоже протянул ладонь. После

этого произошло нечто странное; Бублик вдруг вздрогнул, его ноги подкосились, и он растянулся

прямо возле ног японца. Все, кроме Панчика, стали вылезать из машины и побежали к японцу, который даже и не думал убегать. Вместо того, чтобы прихватить клинок и дать дёру, он

стал вести себя до того нелепо, что Панчик невольно открыл рот. Он стал покачиваться на месте и

немного подпрыгивать, но невысоко, чем-то напоминая пьяного раздухорившегося мужика.

Панчик сразу вспомнил недавнее поведение Слона и буквально застыл от изумления. Он вдруг

понял, что сейчас произойдёт нечто особенное, из ряда вон выходящее, то, что он уже видел. Когда до японца оставалось метров пять, тот вытянул левую руку, как бы прикрывая себя

ладонью, и что есть силы закричал. Этот необычный крик заставил Панчика передёрнуться. Он

был настолько проницательным, что у Панчика заболели уши. При этом он почувствовал резкий

приступ в нижней части живота, и ощутил какой-то даже животный страх. Его буквально

затрясло от этого чувства. Источником страха мог являться именно этот крик, скопировать

который Панчику вряд ли удалось бы. Он чудом удержал мышцами всё содержимое кишечника, и

что есть силы сдавил ладонями уши, потому что японец снова открыл свой рот. Это было что-то

среднее между скрежетом по стеклу и волчьим воем, да такой силы, что Панчик даже через

ладони почувствовал, как всё его нутро опускается вниз. В это же мгновение японец сделал

плавное движение другой рукой и резко шлёпнул по вытянутой вперёд левой ладони, отчего все,

кто уже был рядом, дружно повалились один на одного, словно доминушки. Этого Панчик никак

не ожидал. Один из помощников Протаса сумел подняться и замахнулся. Он несколько раз

ударил по воздуху рядом с собой, словно не видел, что его противник в двух метрах, при этом бил

так сильно и размашисто, что не возникало сомнения, что он знает, куда наносит свои

смертоносные удары. От последнего удара в пустоту он потерял равновесие и вконец завалился. Всё происходящее продолжалось не более полминуты. От увиденной картины Панчик

растерялся. Единственное, что напоминало ему о реальности, это Эйноске. Он посмотрел на него

и обратил внимание на то, что тот сидит в запертой машине и слушает очень громкую музыку,

словно его это не касается. Он помахал Панчику рукой и улыбнулся. Панчик ничего не ответил и

продолжал стоять в растерянности. В это время пузатый японец подошёл к Бублику, взял из его

рук сумку, подобрал то, за чем пришёл, и направился к машине. Потом они уехали.

Когда Панчик пришёл в себя, то услышал несносную брань, в том числе и в свой адрес. Протас

и все его подельники сидели на земле и несносно ругались. Панчик поднял Катькин холст и через

пять минут уже ехал в попутной машине в сторону города.


14.


Прошло несколько дней после неудачного обмена. Всё это время Панчик не включал телефон,

и звонил только по особым случаям. Зная по опыту, что для того, чтобы страсти улеглись, нужно

время, он решил съехать с квартиры и пожить у родителей. Катьке он купил путёвку на две

недели в Шмаковку, благо, она весь год жаловалась на плохой аппетит, а в качестве причины

нагнал водопроводчиков менять батареи. Всё выглядело естественно, и жена ни о чём не

догадалась, даже когда Панчик поехал провожать её, вызвав извозчика.

Эйноске не отвечал, и было понятно почему. Его номер был заблокирован, что совсем не

удивляло Панчика. Он и сам неоднократно прибегал к такому способу общения с теми, кто от него

чего-то хотел. Но когда он включил телефон, то от Протаса было зарегистрировано всего пара

звонков, и то тем самым днём. Это не могло не удивлять, но сильно не расстраивало. Однако

подвешенное состояние давало о себе знать, и Панчик вдруг подумал, что на нём, скорее всего,

поставили крест. Так продолжалось почти неделю. Однажды он оказался в центре. Особых дел не

было, он решил побродить и снова оказался на утёсе. Он захотел зайти в кафе, но там, как

обычно, все столики были заняты. Он решил подождать. Было немного прохладно, но первые

осенние дни были ещё тёплые. Вдруг он увидел толпу японских туристов, а вместе с ними и

Оксану. Она тоже заметила Панчика и помахала рукой. Делая многозначительные жесты в

сторону Амура, Оксана что-то рассказывала своим подопечным.

«Перед вами одна из самых красивейших панорам Дальнего Востока. Ещё Антон Павлович

Чехов, великий русский писатель и драмматург, путешествуя на Сахалин, отмечал, что Амур в

районе Хабаровска имеет великолепную панораму!»

Ни слова не понимая из того, что говорит Оксана гостям, Панчику вдруг подумалось, что это

должно быть примерно так. Почему бы нет, поскольку были и Чехов, и грандиозный поворот, и

широта, и …

Оксана подала ему сигнал, чтобы он подождал её. Она появилась через несколько минут,

объяснив, что дала японцам немного времени походить самим по набережной. Им это очень

нравится.

–Как поживает ваша Катя Пан? –спросила Оксана. Панчика удивило то, что она знала его жену.

Он смущённо пожал плечами. Оксана рассказала, что её ребёнок ходил в центр детского

творчества, где преподавала живопись его Катрин. Панчика позабавило то обстоятельство, что

даже в таком большом городе, как Хабаровск, крайне трудно остаться незамеченным.

–А почему у вас такая необычная фамилия? -спросила Оксана, когда тема детей себя

исчерпала.

–Это фамилия не моя, -немного растерявшись сказал Панчик. –Моя фамилия Пак. Пан её

девичья фамилия. Это псевдоним, и она им пользуется ещё с института. Она же из Запорожья.

–Так она у вас, наверное, казачка?

–Как-то не думал, -сказал Панчик, пожимая плечами. Надо будет поспрашивать её.

–А почему же вас так странно зовут?

–Панчик, что ли? А вот, из-за Катьки. Как женился, так и пристала кличка. Все говорили, что я

стал подкаблучником, а по мне хоть горшком назови.

–Только в печь не ставь, -добавила Оксана.

Они посмеялись. У неё было ещё несколько свободных минут, и у Панчика вдруг возникла

идея. Сославшись на сломанный телефон, он попросил, чтобы Оксана набрала Эйноске.

Дождавшись гудков, он извинился перед Оксаной и отошёл подальше, чтобы она не слышала, как

он будет ругаться со своим японским знакомым.

Первое, что он услышал, это – Здравствуйте, Оксана. – Приветствие было на японском языке, из

чего Панчик сделал вывод, что Эйноске никто не мешает говорить.

–Здравствуйте, господин Джеймс Бонд, -ответил Панчик. -Эйноске рассмеялся и попросил его

передать Оксане большой привет.

–Всегда считал вас крайне сообразительным человеком, -начал с лести Эйноске. -Извините за

представление и за то, что не отвечал. Думаю, что это ничего бы не изменило. Но раз вы меня

нашли, то так тому и быть.

–Да уж. Представление стоимостью в полмиллиона. Что хоть это было? Я до сих пор чувствую

в животе бурление. И колени до сих пор трясутся.

–Кто-то называет это срасаной, -ответил Эйноске, стараясь произносить последнее слово как

можно отчётливее. Несмотря на это, Панчик переспросил.

…-Это древнее оружие буддийских монахов. Так они от разбойников защищались.

–А я-то здесь причём? Чуть в штаны не наложил от вашей срасаны. И где мои деньги? Если уж

на то пошло.

–Ну, вы же не ребёнок, -посмеиваясь, отозвался Эйноске.

–Понятно, -вздохнул Панчик. –Спасибо за урок. Может быть, в следующий раз буду умнее.

–А у вас на чердаке ещё что-то есть? –продолжая смеяться, спросил Эйноске. -Вы и так

неглупый человек. Полагаю, что у вас были неприятности с местными бандитами. Как, кстати, вы их решили?

– Они не были, они есть. А что, если бы я один приехал? Мне тоже срасану бы

устроили? Ваш буддийский монах. И почему на вас она не подействовала?

–Меня спасла громкая музыка. Но если бы вы приехали один, то думаю, до

этого бы не дошло. Он просто взял бы у вас то, что нужно, и всё. И вообще, сослагательные

наклонения только портят жизнь.

–А как же мои деньги? У нас же уговор был. Это не по-русски.

–Зато по-японски. В лучших восточных традициях. Я же вам говорил, что вы человек не

восточного менталитета. Вы русский.

–Ну да! Русский Ваня.

–Запомните, Родион. Когда речь идёт о таких вещах, как самурайский меч, то о деньгах, как

правило, не говорят. Но если честно, то я несколько разочарован. Хотя, дарёному коню в зубы не

смотрят. Впрочем, не буду вас учить. Вам лучше знать, как жить.

Панчик не понял, о каком коне намекал Эйноске. Его больше занимал факт откровенного

обмана, который он никак не мог предвидеть.

–Что же я тогда должен был сделать, по-вашему? – спросил Панчик, понимая, что этот поезд уже не догнать, но впереди может быть следующий.

–Вам всё не даёт покоя сумка с деньгами? Проще было подарить и не выдумывать всякие

истории с отрезанными пальцами.

–Вы серьёзно? Полчемодана денег? Подарить?

Было слышно, как Эйноске вздохнул.

–Вы неисправимы. Я вам сочувствую.

–Я тоже себе сочувствую.

В трубке рассмеялись.

–Ладно, до встречи. Вы интересный человек, несмотря на то, что любите деньги. Надо будет

подумать на досуге, как скомпенсировать ваши потери, но о деньгах забудьте. Кстати, как ваши

друзья?

–Вы шутите? Они пасли меня, как овцу, и вас, вероятно, тоже.

–А вы думаете, что я этого не заметил? Я ведь поэтому не хотел ехать к вам домой, а вы боялись

со своим сокровищем выходить.

–Но почему вы не предупредили меня, -возмутился Панчик.

–У вас своя игра, у меня своя. Всё по-честному. Во всём надо стараться быть безупречным.

Кажется, это ваши слова.

–Вообще-то это Кастанеда.

–Ну, тем более. Желаю вам удачи!

Панчик услышал гудки и выключил телефон. Оксана уже делала ему знаки. Он развёл руками и

извинился. В словах Эйноске было много неясного, но одно Панчик всё же понял. Связываться с

Азией – дело пустое и заведомо проигрышное. Он полез в карман за телефоном, чтобы сделать

звонок Слону, но это время он зазвонил, да так неожиданно, что Панчик чуть не выронил его,

когда доставал из кармана. Номер был неизвестным. «Кто бы это мог быть? Неужели Протас

шифруется, понимая, что ему не очень хотят отвечать».

–Кто это? –спросил Панчик, махая Оксане рукой. Вокруг той уже собрались, словно

цыплята вокруг квочки, туристы, и вся группа потянулась в сторону музея.

–Это я Андрон. Знаешь что? Так не честно, брат. Неделю не могу дозвониться до тебя. Ты что, шифруешься.

–А что, просто прийти ко мне домой ты не догадался?

–Родя не наглей. Я всех твоих соседей обзвонил. Они как слоны трубили, что ты уехал в санаторий, причём, вместе с женой и ребёнком.

–Ну и что?

–Что ну и что? Я понял, что ты в опале, типа. Ладно, проехали. Я что звоню… Я тут повесть набросал, такой детективчик, полубоевичёк.

–Не спиться ночью?

– Да хреново на душе, в голову всякая дрянь лезет.

– А потом её нормальные люди будут читать? И ты сейчас по чужой трубе будешь мне пересказывать сюжеты твоих бессонных ночей ? -возмутился Панчик.

–Да ладно Родя, не считай чужие копейки. Номер безлимитный. В общем, это про нас с тобой.

–Что? – Панчик закашлял и едва не выронил телефон. –Ты что там придумал? Пелевин?

–Ну это ты зря, братан. На порядочного человека понапраслину гонишь.

–Это ты что ли порядочный человек?

–А при чём тут я? Знаешь что… Кончай огрызаться, слушай. Там два чувака задумали из одной частной коллекции стырить антикварный меч, средневековый. План разработали, ну, как полагается.

Ну так и знал. Ну, сволочь! -подумал про себя Панчик. –Андрюха, может, оставишь эту тему? Ведь жизнь так многообразна, -чуть не заорал Панчик, заставляя прохожих оборачиваться в свою сторону. -Давай про что-нибудь другое напиши. Про…

–Да ты послушай. Там всё не так, как ты думаешь. Им деньги нужны были, чтобы другана из тюряги вытащить. Типа Слона. Он в ментовке работал, банк охранял, и там его подставили. А эту зону, куда его посадили, смотрел один вор в законе. И он узнал их план, и каждый их шаг просекал.

–Не продолжай, мне кажется, я знаю как будет развиваться сюжет. -Панчик чуть не рассмеялся. – Скажи ещё, что в самом конце появляется воин нинзя. И всех дубасит простой столовой вилкой, –уже намеренно с издевкой, предложил Панчик.

В трубке на некоторое время замолчали.

–А ты как догадался? Я, вообще-то, думал про это.

–Это ты как догадался? – уже заорал Панчик, переставая обращать внимание на людей. Тебе кто насвистел про меня?

–Никто мне не свистел! Сказать по-честному, я этот сюжет просто увидел, всё как есть. Я же говорю, ночью всякая хрень в голову лезет, я просто её вижу в темноте. Как художник видит облик своего будущего полотна. Это моя тема, я в неё вошёл, и уже не выйду, пока не закончу.

Панчик едва сдерживал эмоции. «Вот до чего доводит бессонница». –Старик, может тебе снотворное прописать. У меня хороший невропатолог есть, знакомый. В краевой работает. Нет, правда…

–Да как ты не поймёшь Родя! Это тебе надо снотворное. А мне нужны бессонные ночи, чтобы писать.

–Тоже мне, писатель. А спонсором кто будет? Может, дяде Протасу предложишь профинансировать свои бредни.

–Протас?

Возглас был настолько резкий, что Панчик вздрогнул. На том конце опять замолчали, и он заволновался, и стал дуть в трубку.

–А ты разве не знаешь? – услышал он наконец.

–Что я должен не знать, -тупо спросил Панчик, усевшись на подвернувшуюся скамейку, и понимая, что разговор только начинается. Ухо уже трещало от микроволн, но Андрейкины скрытые намёки на что-то из ряда вон выходящее заинтриговало его в серьёз.

–Только не надо тупить Родя. Не не знать, а знать. Довожу до тебя главную новость недели, Дядю Протаса замочили.

Панчик аж подскочил.

–Не понял. Ещё раз повтори. В чём его замочили?

–Что у тебя с ушами? Говорю по слогам. За мо чи ли. Напрочь. Ты, правда, где отсиживался?

Для него уже деревянный костюм шьют из дуба. У него проблемы пошли с комсомольской

братвой, и он в Приморье поехал своих бандюков поднимать на бой. Там его кто-то и завалил,

вроде как из своих.

–Если это не шутка, то поздравляю, -неуверенно произнёс Панчик, оглядываясь по сторонам,

словно его кто-то мог караулить.

–Ещё бы. Я бы до конца жизни в должниках ходил, а теперь словно в вакууме. Хорошо хоть

клавиши под рукой. Стучу всю ночь. Но вообще-то мерзко на душе. А сам-то что не радуешься?

Ты ведь тоже должен прыгать от счастья.

–Да уж напрыгался. Если честно, то мне почему-то стало грустно. И вообще, о покойниках

плохо не говорят. Каждому своё. Кстати, о птичках. Ты работу нашёл? Надо как-то начинать

отдавать. Думаешь, я забыл? Не фига я не забыл!

–Я и сам хотел с тобой поговорить на эту тему.

–Интересно закрутил. Знаешь что, кончай мозги парить. Целый час про какой-то меч втираешь,

и вдруг на тебе, вспомнил.

–Извини, перебью. Что у вас с мечом вышло? На самом деле.

–Издеваешься?

–Ничуть, Паныч. Я вот подумал на досуге, пока свою чтиву писал… Вообще-то, я ни с того

начал. Недоброе мы задумали Родя. Я тебе не всё рассказал про этот меч. Тут недавно с Рыжим

пересёкся в городе. Он, кстати, поделился впечатлением о тебе.

–Ну и какое, -чувствуя, что напрягается, спросил Панчик.

–Херовое Родя. Рыжий сказал, что ты можешь влипнуть в историю, что с этим мечём лучше не

связываться. Понимаешь… Он стал сопоставлять детали…

Пока Андрей излагал свои мысли, Панчика поймал себя на мысли, что мысли друга взволновали его. На фоне разговора тут же всплыли сюжеты минувших событий, которые явно указывали ему, что дело не просто нехорошее или не этичное, оно мрачноватое, если не хуже. Чего стоила одна мысль о братве, о том, как они могли повести себя после неудачного торга. Да и сами восточные друзья… Их безобидная внешность, и практичный, даже жесткий подход к делу, безукоризненный и безвариантный для слабой стороны, которой был Панчик и его товарищи бандиты, указывал Панчику на то, что он едва не влип в очень большие неприятности. Всё обошлось просто чудом.

–Родя, ты слушаешь меня?

–Говори, говори. Я весь в внимании.

–Ты как всегда иронизируешь. Пойми старина. Мы как мелкие мошенники, позарились на то, что выше нашего сознания. А мир не так прост, каким ты его видишь. Мне Витёк объяснял долго, а потом я понял его. Его отрезанный палец не случайность. До него ведь тоже кто-то хотел эту железку умыкнуть, но разумно съехал. Витёк, оказывается, встречался с тем охранником. А тот мужик калач ещё тот. Крутой мужик. Но он то как раз мудрым оказался, сразу неладное почуял. Когда вокруг черти начали виться. Там такое было… Он два раза меч в руках подержал и хватило. Через неделю жену поколотил из-за мелочи, а она убежала от него к другому. Но это всё частности. Брат у него в то же время с крыши упал, хороший мужик был, говорят. До сих пор никто понять не может как это могло произойти. Просто свалился с десятого этажа. Тогда этот охранник в серьёз задумался, ну и одумался, хотя, вроде как поздно. Может я чего и преувеличиваю, но поверь моему опыту, не лезь в это дерьмо. Я понимаю, с историей у тебя не шибко, но раскинь мозгами. Получается, что япошки своим подарком нам свинью подложили. Может и не осознанно, но кто знает… Оружие подобного типа, вообще, не дарили раньше. Тебе Рыжий наверняка рассказывал, что в Японии был мастер, у которого только что клейма дьявола не было на клинках. А что если это действительно его меч был. Прикинь, какая подстава. И как тонко сделано. А потом нашу матушку Россию кто только не рвал на части. И всё в аккурат, после этого посольства проклятого. А фрегаты… Что от них осталось? А крымская война? Или ты из тех, кто верит в случайные совпадения?

Панчик тяжело вздохнул и вытянул руку, освобождая нагревшееся ухо. Андрей всё ещё говорил, эмоционально и до удивления правдиво. Но по большому счёту это был бред сумасшедшего. Свои склонности к мелкому вымогательству он конечно же не исключал, и прекрасно понимал, что влез не в своё дело. Но Андрейка… Его склонность к мистицизму, и окраска событий в мрачные роковые тона уже зашкаливала. Отчасти Панчику было понятно, что так давало о себе знать одиночество и вакуум, в котором находился его старый друг. Он не пил, и не курил, не баловался травкой… Просто его одолевали чёртики, а те могли нашептать в ночи всё что угодно. Но была и правда неприятная, выставлявшая Панчика мелким паразитом, причём, озабоченным деньгами.

–Тебе бабы не хватает, -грубо перебил Панчик.

В трубке возникла тишина. Панчик тоже молчал. Он включил громкую связь, и ждал, поглядывая на трубку с расстояния.

–Я думал мы друзья, -услышал Панчик. Потом послышались гудки. Он выключил снова

телефон и сел. Он даже не понял, как и почему так поступил, уколов друга в самое больное место.

Он решил позвонить ему и извиниться, но у того не было своего телефона. Он стал набирать

последний номер, но потом передумал. Неожиданно накатила усталость. По пути домой он зашёл

в магазин и купил там пузырь водки. Обычной, ни на каких-нибудь бруньках или с лимоном, а

простой водяры кристаловского завода. Потом он позвонил Катьке в Шмаковку. Она с первого дня

ныла и просилась домой, но Панчик ей не разрешал, пугая глобальными реконструкциями.

Батареи поменяли за два дня, и теперь у него были все основания «сжалиться» над ней, и

разрешить ехать домой. Катька была ужасной домоседкой и скучала без дочки, да к тому же, она

была одержима своей работой.

Вообще-то у Панчика было сильное желание рассказать жене всё, что касалось событий этого

лета, но это в будущем. А сегодня…

Придя домой, он включил телевизор на полную громкость, в надежде, что услышит свежую

новость, достал из холодильника чимчу, красный перец, соевый соус… Выгреб из морозилки все

пельмени, и поставил их варить. В дверь неожиданно постучали.

Он тупо побрёл в прихожую и, не спрашивая, открыл. Во весь проём стоял Слон и, как всегда

улыбался. Однако в этот раз в этой улыбке было что-то необычное, точнее незнакомое Панчику.

Он некоторое время разглядывал друга, его добротную бороду, которая успела вырасти, пока

Слон бегал неизвестно где, и поймал себя на мысли, что эта улыбка в одну Секунду изменила всё

его состояние, словно была волшебной. Она была тёплой и глубокой, особенно лучились глаза,

необычайно голубые, во всяком случае, Панчику так показалось. Он и

до этого знал какого цвета эти глаза, но в этот раз он словно увидел их впервые. Вся окаменелость

в теле и голове в один момент превратилась в воск, который начал растапливаться от одной этой

улыбки. Пока Панчик соображал, что с ним происходит, Слон всё так же продолжал стоять и

улыбаться. Потом вдруг рассмеялся, и наверное, в первый раз, легонько, по-братски обнял

Панчика, словно они не виделись сто лет.

–Ты что? Ты это специально сделал? Слон… Это всё твои штучки?

Слон ничего не ответил на вопрос, нагло отодвинул хозяина с пути, и не разуваясь прошёл в

зал, где работал телевизор.

–Ты почему не открывал так долго? –нарочито обиженным тоном спросил Слон.

Панчик пожал плечами и вернулся на кухню.

–А я слышу, дома кто-то бродит. Телевизор орёт на всю катушку. Да и тачка у подъезда стоит.

Кстати, незапертая, окна на распашку. Да что с тобой? Ты словно конского навоза объелся.

–Пельмени будешь? Тёща перед отъездом наляпала, отозвался из кухни Панчик, испытывая

подъём настроения.

–Не вопрос, пельмешки моя слабость. Да ты паря не заболел ли? Домашними пельменями

разбрасываешься. На тебя не похоже. Капуста по-корейски… Соус, самделешний… Родя, ты так

не шути.

– Я меч просрал.

–Меч? Какой меч?

–Ну, тот самый, из музея. Ты же Ритку помнишь? Я за него ей почти пять штук отдал, зеленью.

Там и твои, кстати, были.

–Это на её зайчонка, что ли?

–Ну да. Слушай, откуда у тебя такие словечки? Горгона, зайчонок. Мне такое никогда и в

голову не придёт.

–Потому что твоя голова дерьмом забита.

–Что верно, то верно. Одна сплошная срасана.

–Это что за гадость?

–Да есть… Оружие буддийских монахов. Так тебе пельменей накладывать?

–Спрашиваешь. С утра ничего не ел. В аэропорт ездил, провожал кое-кого.

–У тебя дома всё равно жрать нечего.

–Греча, -важно заявил Слон.

–Только не произноси это слово!

Приход Слона изменил не только ход его мыслей, но и настроение в целом. А потому,

приготовленная бутылка осталась нераспечатанной. К тому же сидеть за одним столом со Слоном

и философствовать под налитую рюмочку было глупо. Можно было остаться голодным.

–Я вот чего приехал, -сказал Слон, закончив с последним пельменем. –А поехали в деревню. На

пасеку. Помнишь Мишаню. Ну, пузатый такой. Он ещё матерился громче всех. У него ещё внучок,

такой белобрысый, на китайчонка похож.

–Ну и…

–Я же с ним скорефанился. Классный мужик. У него вездеход армейского образца, пасека в

тайге, карабинчик. Вокруг вообще никого. Одно зверьё и мы.

–И комары?

–Да какие комары? Всё равно бездарно торчишь здесь, как в слива в заднице.

–Что верно, то верно, -вздыхая, согласился Панчик, размышляя, как всё это дело обставить

перед Катькой.

–А медведи там есть? Мне китайцы лапы заказали. Хорошо наварить можно.

–Паныч… Я тебя убью.

–Я пошутил. С Азией больше никаких дел. Кстати, там в прихожке.. Когда ты появился… Это

что такое было?

Слон сделал глупое выражение, и вдруг, его глаза снова стали словно жарить Панчика.

–Ты это имел в виду, -спросил Слон, уже прищурив глаза.

–Кончай валять дурака, Слон. Я же серьёзно. Ты это специально сделал? С некоторых пор мне

даже как-то страшновато от твоих штучек.

–Паныч, ты дебил.

Панчик рассмеялся, но возражать не стал.

–Согласен, -вздохнул он.

–Ты чем думаешь? Когда с людьми говоришь, чем смотришь?

–Глазами, разумеется, головой.

–А надо?

Слон опять заулыбался, но со стороны это совсем не выглядело как улыбка. Во всяком случае

губы его не развернулись до ушей.

Панчик задумался.

–Сердцем? Это у твоих казаков так?

Слон протяжно вздохнул и отвернулся, делая понятным своё согласие.

Панчик тоже уставился в окно, и тоже молчал.

–А знаешь? Катька-то моя, оказывается, тоже казачка.

–Тем более, -чуть ли не закричал Слон. Поехали. Сидишь возле жены, как привязанный. Даже

погоняло получил из-за этого. Охота, рыбалка. Хайрюзов половим. Там речки такие, что уезжать

не захочешь. Знаешь, как там рыбу ловят? В воду зайдёшь в болотниках, и ногами по дну, жик

жик – муть напускаешь. А он из под коряжины хвать за крючок! Такие ленки попадаются, что будь

здоров. Ночью на солонце посидим, зверя покараулим.

–Это же браконьерство!

–Панычь, кончай тоску нагонять.

–И на Амуре порыбачим?

–Нет, паря. Амур на замке. Там только китайцам разрешено. Да бог с ним, с Амуром, никуда он не денется. Медку поедим, медовушки попьём, если пожелаешь. На лошади покатаешься.

У меня мыслишка есть. Там же Малый Хинган. Горы с хвойником. Скалы.

–Ну, и что с того?

Панчик вдруг почувствовал, что уже знает продолжение мыслей Слона.

–А ты про каменное масло слыхал?

–Бракшун, что ли? Нет, не слыхал, -нагло соврал Панчик, глядя тоскливо в окно.

–Ну, лекарство от всех болезней. Его на Тибете монахи употребляют и живут до ста лет.

–До ста лет говоришь?

Глядя на поглупевшего друга, Панчик рассмеялся.

–Ладно, чёрт с тобой. Поехали. Только с Катюхой будешь ты говорить.

В этот момент зазвонил телефон. Этот звонок мало чем отличался от других, но одно Панчик

знал наверняка, что звонит не Протас. Он очень удивился, когда увидел номер рыжего Витька.

Тот просил приехать и взять кое-что оставленное специально для него.

–Ты хоть толком скажи, зачем мне ехать и что забирать? –стал выяснять Панчик, которому

совсем не улыбалось гнать через весь город в гости к Витьку. Тот не сдавался и настаивал на

своём.

«Ладно. Человек хочет общаться. Надо уступить». –Поехали, Тимоха, в гости. Познакомлю

тебя с одним интересным кадром. У него, кстати, есть кое-что по вашу казацкую душу.


Витёк открыл не сразу, и большим восторгом его лицо почему-то не светило. Панчику

показалось, что он вообще был не в духе и угощать гостей не собирался.

–Разувайтесь, -скупо предложил Витёк, даже не поздоровавшись. Гости растерянно

переглянулись. Витёк на некоторое время исчез из виду.

…-Тут тебе письмо попросили передать. Кое-кто, -всё так же сдержанно поведал Рыжий,

протягивая запечатанный конверт. Почерк был незнакомым, но у Панчика появилось чувство, что

он знает его хозяина. На конверте было написано: «Панчику – человеку дела».

Он распечатал конверт, озираясь на друзей, и вслух прочитал:

«Только не надо считать себя самым умным. Это очень невыгодно, к тому же вредно для

здоровья. И вообще, главное – безупречность, не так ли? Твоя Рита». Чуть ниже красовалась

приписка: «Огромное спасибо за синицу».

Панчик ещё раз вслух прочитал содержание письма и задумался. Дружки тоже помалкивали.

Мыслей никаких не было. Он совершенно не понимал, в чём спрятана фишка. Но то, что она

определённо была, Панчик не сомневался.

–Витёк, кстати, пока не ушли совсем. Будь другом, засвети ещё раз свой катан. Вот и Тимофею,

амурскому казаку, тоже хочется подержать в руках подлинный самурайский меч, -попросил

Панчик.

Витёк пожал плечами, и с глупым выражением лица и пошёл в ванную. Там он несколько

минут гремел тазами и вышел с ещё более глупым выражением, чем до этого, держа в одной руке

рукоятку, а в другой ножны от своего сокровища. По его выразительным глазам Панчик

догадался, что меча у Витька больше нет. И тут до него дошло.

–Слон, ты представляешь, какой меч мы толкнули японцам?

Тимоха пожал плечами, пытаясь прочитать мысль друга по глазам.

Неожиданно прорвало Витька. Он так залился смехом, что увлёк остальных. Так они смеялись

несколько минут. Потом Витёк рассказал, что однажды приходила Рита и предложила провести

вечер при свечах. Такое иногда происходило после их развода. Рыжий на радостях побежал за

вином и конфетами, а когда вернулся, её уже не было. Он подумал, что Рита обиделась на его

нерасторопность, что Витька совсем не удивило. Но он всё же расстроился. А потом в почтовом

ящике появился конверт, почему-то адресованный Панчику, и записка. Витёк нашёл их в своём

почтовом ящике. Он, конечно же, хотел его вскрыть и узнать содержимое, но совесть и

воспитание не позволяли ему это сделать. И в таком расположении духа он находился до той

минуты, пока не пришли гости.

Когда они ехали обратно, Панчик сказал:

–Знаешь, я всегда был уверен, что ради ребёнка женщина готова на всё. Я на это и рассчитывал,

когда обратился к Рите. Но я не предполагал, что она способна на большее. Не могу поверить, но

она провела абсолютно всех. Меня, Витька, Протаса… Но если честно, обидно не это.

–Интересно, – пафосно прокомментировал вступительную речь друга Слон, отстранённо

наблюдая за дружком.

–Да ладно притворяться. Не делай из меня дурака, ты всё понимаешь. Пока я изображал из себя

безупречного мачо, разводил и сводил людей, а на самом деле вертелся, как вошь на гребешке…

–Типа выживал.

–Ну да, типа того. В общем, вёл себя до неприличия мелочно, и даже боялся. А в это время

какая-то обычная баба просто показала всем, кто есть кто. И не забздела, как некоторые.

–Это ты про кого? -недовольно пробурчал Слон.

–Не думай, не про тебя. Про себя. Мне ведь в натуре страшно было, когда нас япошки кинули.

Думаешь, Протас это спустил бы на тормозах? У меня такие сценарии в башке крутились по

ночам… Боливуд отдыхает.

–Голивуд, – поправил Слон.

–И Голивуд тоже. А каково ей должно было быть. Когда столько мужиков крутых наехали на

неё.

–Стало быть не простая баба.

–Вот и я о том же. Понимаешь, она не испугалась вообще. Может и испугалась, но повела себя

не так как другие. Отстояла ценнейшую вещь, хотя, если верить Андрюхе, то лучше бы её вообще

утопить в каком-нибудь болоте. Не знаю, может она и свою шкуру прикрывала, но в итоге

получается, что она совершила подвиг, а мы подлость. Она патриот, а мы просто мелкие

вымогатели, деляги.

Пытаясь воспроизвести в голове образ Риты, Панчик ненадолго задумался.

–Как сказал бы один великий человек, она умудрилась проскочить между клювом орла.

–Не знаю, что ты имеешь в виду, своим орлом, но мне показалось, что она добрая и беззащитная

женщина, я бы сказал девушка. И вполне приятная в общении, -пробубнил Слон. -И вообще, мне

кажется, что ты не те книжки читаешь, Паныч. От твоего чтива холодом тянет. Моргом. У меня

даже сустав заломило.

–А какие, по-твоему, надо читать книжки? Проясни, может я чего пропустил в детстве.

–Вот иманна, пропустил.

–Знаешь что! Кончай так с родным языком. Или ты придуриваешься опять?

–А то.

–Ну дак, какие ты мне книжки предложишь?

–Что читал, то и предложу. Тимур и его команда.

–Понял. Дальше.

–Как закалялась сталь, -продолжал с издевкой Слон, напуская на себя нарочитую серьёзность.

–Это всё?

–Винипух.

Их обоих прорвало от смеха.

–В принципе, ты прав Слон. Меня конкретно понесло. Я как раз дочке про Винипуха читаю. А

мультики про него обожаю вообще. Но ты от темы ушёл. Я что-то услышал про приятное

общение с девушкой. Чего-то я не пойму тебя, старик. Ты это правду сказал? Что, в натуре,

приятная в общении? И когда ты успел это понять. Мне кажется, что в отношении Риты ты

недоговариваешь. Как бы то нибыло, я думаю, надо прокатиться до музея, и поставить все точки

над «и».

Слон загадочно молчал, но было видно, что его распирает от желания чем-то похвастать.

–Это необязательно старик.

–Это почему необязательно? Колись, давай!

–Потому, что она уже на пути в Китай.

–Так это ты её с утра на самолёт отвёз? Но как? И почему ты ничего не сказал мне? А как же

она тебя нашла? Ну, Рита!

Слон покраснел и в смущении отвернулся.

…-О… Мне кажется я знаю, как будут называть зайчонка, когда он станет большим.

Эпилог

Как мал человек и слаб в сравнении с силой природы. Как ничтожен он и его стремления в глазах богов. Годами и десятилетиями сооружает он вокруг себя дворцы и грандиозные башни, чтобы оказаться на равных с ними, но приходит ниоткуда дыхание океана или неба, и всё рушится в одно мгновение как карточный дом. И снова проходят годы, и вот уже забыты прежние деяния, и землю вновь украшают человеческие дела. Словно муравей трудится человек, воздвигая новый памятник своему гению, но снова подламывается исполинское древо жизни, погребая под своей тяжестью все его начинания. Такова судьба человека на земле.

С такими тяжёлыми мыслями возвращался Кавадзи из Симодо. Ещё не прошло и месяца с того самого события, которое потрясло всю Японию. До этого очень удобная для рейдов, бухта Симодо казалась райским уголком и была усыпана рыбацкими лодками, постройками, подходящими почти к самой воде, домами, уютно умастившимися на крутых возвышенностях, окружающих бухту. Всюду слышался детский смех и весёлые песни рыбаком. В одно мгновение всё это было уничтожено огромной волной.

Цунами. Оно приходило не так часто, но когда это случалось, люди всегда были к этому не готовы. Некоторые, кто был особенно отчаянным, и заранее почувствовал надвигающуюся опасность, желая спасти свои лодки, ушли в море, но большая часть этих смельчаков так и не вернулась. Другие, кто оказался далеко от воды, наблюдали со скал, как огромный вал появился на горизонте, ворвался в бухту, проглатывая всё, что оказывалось на его пути. Не успела волна отхлынуть, как следом за ней подпирая первую, в бухту ворвалась ещё одна, гораздо страшнее. Всему этому Кавадзи стал живым свидетелем, чудом оставшись в живых. На его глазах город исчез. Уже когда вода отошла, вся кромка берега, до самого выхода из бухты, и всё мелководье, были заполнены обломками лодок, домов, людского скарба и человеческих тел. У одной из выступающих скал беспомощно держалась на поверхности Диана. Она была почти мертва, чудом не затонув.

Когда волна ворвалась в бухту, все, кто находился на борту фрегата, в бессилии наблюдали за тем, как его, словно щепку, подхватили невидимые ладони океана, и подняли на высоту гор. Вспенившийся вал, словно игрушку в глиняном чане, таскал огромный фрегат по всей бухте, несколько десятков раз прокрутив по кругу. Удары его глубокого киля о дно были слышны всем, кто видел эту страшную завораживающую картину. Корабль чудом не развалился на куски, и это спасло почти весь состав команды. Мужество русских матросов не могло не произвести впечатления на местных жителей. Хлебнув и сами сполна, все, кто держался на ногах, помогали русским морякам чем только могли. Спасали имущество, давали еду, перевозили на берег, несмотря на запрет общения с чужаками. В самые тяжёлые времена человек проявлял свои самые лучшие качества.

Эти прожитые недели показались Кавадзи вечностью. Он почти не смыкал глаз, да и как такое могло произойти. Беда была общей, и в ней Кавадзи увидел, как сплочён его народ, как без лишних слов, выбиваясь из последних сил, люди делают одно дело, восстанавливая разрушенный город. Сотни людей оставались без еды и крова, но ни у кого в глазах он не видел страха и отчаяния. Только усталость и надежду. И это придавало ему новые силы. Словно позабыв о минувшей драме, люди разбирали обломки домов, лодок, людское добро, искали уцелевших хозяев, чтобы утешить хоть тем, что сохранилось. Из обломков сооружали временные жилища для тех, кто их потерял. Жизнь была сильнее смерти, а страх её подгонял ещё больше.

Среди бесконечной череды дел вопрос о русских был самым сложным. Кавадзи ехал к Тутсую, и не столько за советом, сколько выговориться и восстановить равновесие души. Несколько месяцев совместной работы по подписанию договора сблизили их, и теперь, после пережитого он больше всего желал видеть именно его.

В комнате, где находился старик, было темно, он сидел рядом со светильником и как будто не услышал, как вошёл гость. Угли в очаге давно прогорели, и в помещении было даже холодно. Но старика это не волновало, он отстранённо смотрел на ещё мерцающие угли и что-то нашёптывал сухими обескровленными губами. За минувшие дни он заметно постарел, его светлое когда-то лицо уменьшилось, а под глазами появились тёмные отчётливые круги. Кавадзи сел в отдалении и стал ждать. Тело старика слегка подрагивало, словно он плакал, но слёз на лице не было, как будто они высохли ещё внутри сердца. Потом он повернулся, и неожиданно для гостя улыбнулся. Кавадзи потрясло то, как ниоткуда, вдруг, появилась на лице старика улыбка, эти лучи света, способные растопить любой лёд. В глубоком порыве, забыв о своём положении, он подскочил к нему и склонил голову.

–Спасибо вам, что откликнулись на мою просьбу.

–Ну что вы. Не ставьте ничтожного и беспомощного старика в неловкое положение. Что я могу ещё сделать для вас, будучи таким немощным? Правда, моё сердце всё ещё бьётся.

Тутсуй поднялся и протянул свои руки к очагу. Угли в жаровне давно остыли, но он, казалось, не замечал этого, пытаясь согреть озябшие ладони.

–Боги посмеялись над нами. Не правда ли? И поделом. Вот только людей жалко. Когда плачут люди, боги тоже грустят. Но слезами горю не поможешь. Что там? Расскажите, дорогой Кавадзи. Вы всё видели своими глазами. У меня уже не осталось сил, чтобы подняться и выйти из этих стен. Я даже окна приказал закрыть от стыда. Я знаю, это моя вина. Не будь я таким недальновидным, словно юнец, этого бы не произошло, уверяю вас.

–Что вы такое говорите Тутсуй! Вы опять за своё! –вспыхнул Кавадзи, вскочив на ноги. –Да причём тут вы? Вы никак не можете забыть тот злополучный подарок. Но какое это имеет отношение к силам природы? Ведь всем давно известно, отчего возникает цунами. Виной всему подводные вулканы и землетрясения. Но только не этот проклятый клинок!

–Вот именно что проклятый! Вы не представляете, на что способен человек, заключивший договор с духами.

Возникла долгая пауза. Глаза Тутсуя замерли в одной точке, как будто увидели нечто из другого мира или времени. Кавадзи, почувствовал, что замерзает, и отдал распоряжение, чтобы обновили очаг. Его тот час принесли наполненным свежими углями. Вскоре от новых углей пошло тепло. Он придвинул угли ближе к старику.

–Если всё именно так, как вы думаете, то тогда надо прямо сейчас пойти к русским и забрать у них этот меч. Всё рассказать и…

–Что вы! Дипломатия не знала такого случая, чтобы подарки просили обратно, хотя… Даже если и допустить эту мысль. Волне никогда не догнать другую. Мы уже ничего не изменим.

Опять возникла тишина, сквозь которую было слышно завывание ветра за стенами дома.

–О боги. Что же происходит? –вновь заговорил старик. –Вам должно быть известно, что между Россией и Англией назревает война. Вполне вероятно, что она уже идёт. Русские у наших берегов оказались в мышеловке. Грядущие события говорят, что своим подарком мы принесли жертву дьяволу, и что будет дальше известно одному только богу.

Тепло постепенно наполнило комнату, вместе с ним посветлел и старик. Приход Кавадзи вывел его из оцепенения, он протянул к огню руки. От берёзовых углей исходил жар, а красное мерцание создавало какое-то волшебное таинство. Кавадзи даже немного растерялся, увидев старика в таком качестве. Хозяин незаметно преобразился, и Кавадзи снова увидел в его глазах интерес к жизни.

–Вы были у русских, я слышал, что из пятисот человек команды погиб всего один матрос. Кажется, его раздавило пушкой. Как это печально. Даже когда солдат гибнет в бою, по нему плачут, а тут нелепый случай. Им удалось что-нибудь спасти? Ах какой был замечательный фрегат! Они смогли его починить?

–Диана затонула. Всё, что мы не пытались сделать, оказалось тщетным. Если бы не шквал. Мы собрали все уцелевшие лодки, которые только были в окрестности, чтобы отбуксировать фрегат в безопасное место. Но ветер был таким сильным… Им нужна еда и кров, и пресная вода.

–Конечно. Они же тоже люди, как и мы.

–Им нужен лес. Хороший строевой лес. Я встречался с русским командованием. Они готовы в течении короткого времени своими силами соорудить небольшую шхуну и уйти из Японии.

Старик некоторое время смотрел на Кавадзи с удивлением, слова вызвали на его лице волну эмоций, потом он словно вспыхнул, как будто его осенило.

–Ничего не жалейте для этого дорогой Кавадзи! – воскликнул Тутсуй. Он неожиданно вскочил, словно был молодым юношей. –Нет худа без добра. Вы не знаете, а я знаю, насколько сложное и секретное ремесло постройки судна. Наши галеры способны ходить лишь вдоль берега, они ничто в сравнении с европейскими судами. Пока они его будут делать, мы будем незаметно смотреть и учится. Где-нибудь в отдалённой бухте будем строить такой же. Для этого подберите верных и сообразительных людей, одни будут наблюдать незаметно, а другие, принося провизию и материалы, тщательно фиксировать все этапы строительства.

Глаза старика заискрились, а сам Кавадзи был в восторге от этого зрелища и неожиданных мыслей.

–Но на постройку такого судна уйдёт много дорогого леса. Тем более на два. Это очень дорого.

–Конечно, вы правы. Это дорого, но где беда там и польза. Просто смотреть надо дальше. Лес рано или поздно вырастет. Но если мы поскупимся, это останется в памяти русских надолго, может быть навсегда.

–Вы правы. –Кавадзи поднялся, и стал решительно отмерять пространство комнаты шагами. –Поразительно! Ещё час назад я видел мир в одних лишь чёрных красках и не знал что делать, но вы снова вселили в меня надежду и радость жизни. Я благодарен вам за урок.

–Нет никакого урока. Вернее, этот урок не мой. Его нам преподнесли боги. И это цунами и русские. Мы учимся жить, и эта учёба никогда не прервётся. Эта беда заставит нас учиться и смотреть на мир по-новому. Нельзя обманывать себя, и закрывать глаза от жизни. Вы знаете игру в шахматы? Наверное. В неё играют двое. А смогли бы вы играть в неё один? Это очень непросто. Для этого надо преодолевать малодушие и быть честным и требовательным к себе. Признаюсь вам. Когда шли переговоры с русскими, то я полагал, что мы, японцы, обязательно должны переиграть их в этой игре. Но сейчас до меня вдруг дошло. А что если русские это мы сами? Наша другая, неизвестная нам сторона. Тогда против кого мы играли? Если это так, то выходит, что мы играли против самих себя. И погибший фрегат показал нам, чего мы заслужили своим лукавством и нежеланием идти на встречу первыми.

Произнося эти слова старик не видел лица Кавадзи, он смотрел на огонь, словно читал свои мысли в его мерцании. Но если бы он на секунду оторвал от него взгляд, то увидел лицо своего гостя искажённое гримассой страха и изумления. Глаза Кавадзи округлились, а уголки губ опустились вниз до предела; он не верил своим ушам, и вместе с тем был потрясён открытием старика. И русские и японцы оказывались всего лишь пальцами разных рук одного большого существа, объять и осознать которое мог лишь мудрец, каким оказывался его собеседник.

…-Поэтому я и привёл вам пример с игрой в шахматы, -закончил старик, медленно поворачивая взгляд. –Вы удивленны?

–Кавадзи резко кивнул головой, словно боялся, что этот кивок увидит кто-то ещё.

–Не бойтесь Кавадзи сан, -доверительно произнёс Тутсуй, поднимаясь с колена и подходя к гостю. Прожив долгую жизнь, я понял, что человек всегда должен что-то для себя открывать, а всё новое начинается с преодоления собственного страха. Боги только и делают, что учат нас правильно жить, посылая нам бури и цунами. А мы их воспринимаем как трагедию, ведь невзгоды не дают нам жить сытой жизнью. Люди мечтают о сытой жизни, а должны совершать поступки. Вот вы говорили про меч… Пока вас не было я остановил свои мысли и как буд-то смотрел в пустоту. Там я многое увидел, но не из будущего, а из прошлого. Всё ведь повторяется. Не знаю, что нас ждёт впереди, да и кто я такой, чтобы пророчить. Наверное, будут и хорошие и плохие времена. Куда же деться от этого. Но всякое испытание делает нас сильнее и ближе друг к другу. В это легко поверить, выглянув в окно. Жизнь, это великое испытание!

Тутсуй подошёл к окну и неожиданно раздвинул створки. В одно мгновение всё изменилось, порыв колючего зимнего ветра всколыхнул седую прядь старика, и Кавадзи увидел совсем другого человека, решительного, и способного бороться.

– Человек всё равно сильнее! И ветра, и самой огромной волны, и самой твёрдой стали!