Уильям Гильдер
Гибель экспедиции Жаннетты

Жертва льда

Восьмого июля 1879 г. из гавани С. Франциско ушел в море гордый трехмачтовый парусник «Жаннетта», располагавший и паровой машиной. Он уносил с собой в неизведанные страны вечных льдов смелых исследователей северного полюса. Газетный король Нью-Иорка, Гордон Беннет, снарядил «Жаннетту» для этой экспедиции – тот самый Гордон Беннет, который послал в 1874 году Генри Стэнли вглубь Африки, на поиски пропавшего Ливингстона. Как самое судно «Жаннетта», так и глава экспедиции – лейтенант американского флота Де Лонг – были испытаны в трудностях путешествия к северному полюсу.

Де Лонг имел под своим начальством трех офицеров и судовую команду из двадцати шести человек; среди них было два китайца-повара и два эскимоса, надсмотрщика за упряжными собаками. Кроме того экспедицию сопровождали: один врач, один ученый и один корреспондент, откомандированный газетой Гордон Беннета – «Нью-Йорк Геральд». Весь экипаж «Жаннетты» состоял из тридцати трех человек. Задачей Де Лонга было достижение Северного полюса. Исходя из предположения, что одно из морских течений Берингова пролива имеет направление на север, Де Лонг решил использовать этот путь для своей цели. Сверх того Де Лонгу было поручено найти следы экспедиции Норденшельда, уехавшего из Швеции в 1878 г. с целью отыскать северо-восточный морской путь и исследовать северные берега Старого Света.

Путь держали вверх по Берингову проливу, мимо открытого Де Лонгом-же в 1867 г., острова «Врангелева Земля». Через два месяца после отплытия из С. Франциско, «Жаннетта» уже попала в полную опасностей ледяную пустыню Полярного пояса, а в ноябре она была окончательно затерта льдами. Со всех сторон осаждали ее высоко нагроможденные горы плавучего льда; то быстро, то медленно гнал лед беспомощный корабль на северо-запад; много раз грозила «Жаннетте» опасность быть раздавленной неистово движущимися, разбивающимися и вновь смерзающимися льдинами. Сильный напор льда заставил корабль дать значительный крен. Страх за судьбу «Жаннетты» повлиял на бодрое и уверенное настроение экипажа: закрадывалось жуткое сомнение в успехе экспедиции, парализующее силу воли. Ни один день не проходил без научных наблюдений, но самое движение корабля было уже вне рук и разума человеческих: могучие льдины гнали корабль все дальше на северо-запад, в жуткую неизвестность. Подобно хищному зверю, бросались ледяные громады на судно, угрожая затащить свою жертву в полярные дебри.

Два года продолжалось такое вынужденное плавание, когда, наконец, 17-го мая 1881 г., впервые после отплытия от «Врангелевой Земли», путешественники увидели землю. Это был маленький, скалистый островок, который они назвали «Островом Жаннетты». Ненадежное состояние льда не позволяло и думать о высадке на берег.

24-го мая был замечен второй остров. После многодневного утомительного перехода по движущемуся льду, отряд из пяти человек достиг берега. Мужественные моряки подняли на нем американский флаг, вступили во владение островом от имени Северо-Американских Соединенных Штатов и назвали его «Островом Генриетты». Остров этот, удлиненной формы, гористый, по-видимому вулканического происхождения, находится под покровом вечного льда и лежит приблизительно на 77° северн. шир. и 157° восточн. долготы, в семистах километрах от Сибирского материка.

6-го июня отряд вернулся на корабль, которому грозила большая опасность: ледяное поле находилось в быстром движении; гигантские, хаотически-наваленные глыбы льда вздымались со всех сторон. В ночь на 10-е июня сильные толчки так встряхивали корабль, что его подняло на несколько дюймов. Ничто не могло вырвать «Жаннетту» из когтей белой смерти.

Капитан Де Лонг описывает гибель корабля в своем дневнике, который он вел до последней минуты своей жизни:

«В воскресенье утром, 12-го июня 1881 г. свершилась злосчастная судьба „Жаннетты“. Накануне, в четыре часа пополудни, лед с такой силой продвинулся на бакборт (левый борт), что судно легло под углом в 16° на штирборт. В шпангоутах корабля трещало и хрустело до жуткости; палуба правого борта провалилась, а в других местах швы дали трещины шириной в палец. Надо было опасаться серьезных повреждений корабля.

Я немедленно отдал приказ спустить с правого борта шлюпки и водворить их в безопасном месте на льду. Мой приказ был выполнен очень спокойно и без всякого замешательства. Лед, все выше нагромождавшийся на бакборте, ударял и по корме с гигантской силой. Нос корабля высоко поднялся, корма опустилась очень низко и сильно врезалась в лед. „Жаннетта“ стала игрушкой в лапах полярного льда.

Мельвиль, инженер „Жаннетты“, вдруг заметил в машинном отделении, позади котлов и машин, широкую щель. Корма была так крепко защемлена, что под сильным давлением льда разламывались толстые доски. Да и правый борт был, по-видимому, сильно поврежден, так как в угольных ямах вода прибывала с угрожающей быстротой.

Я приказал вынести из палубной кладовой на лед половину запаса хлеба и пеммикана (смесь жира и мясного порошка) и водворить продовольствие, а также собак и сани, в надежное место.

Около половины пятого напор льда вдруг ослабел. У нас блеснула надежда, что лед не нанесет судну дальнейших повреждений. Ведь и без того корабль накренился под углом в 22° и поднялся на полтора метра вверх.

В 5 часов пополудни напор льда возобновился с такой силой, что корабль трещал по всем швам. Верхнюю палубу стало угрожающе сводить, и казалось, что правый борт вот-вот отделится от корабля. Я приказал прежде всего устроить больных на льду, а затем снести с судна запасы продовольствия, одежду, постели, судовые книги и бумаги.

В то время, как команда была занята выполнением моего приказания, последовал новый ужасный толчок, и в шесть часов вечера мы увидели, что корабль стал быстро наполняться водой. С этой минуты все наши усилия были направлены на спасение сложенных на льду припасов от угрожающей им опасности. Мы работали не покладая рук, пока вода не поднялась до верхней палубы, и пока корабль не перевернулся на левый борт под углом в 30°. Верхняя палуба левого борта лежала в воде, заливавшей уже поручни. Надо предположить, что лед продавил левый борт против гросмачты.

Медленно, но неуклонно тонула „Жаннетта“. В 8 часов я приказал оставить корабль. Мы оттащили все лодки и запасы подальше от опасных щелей и пропастей и разбили на льду палатки для ночлега.

В 3 часа утра корабль погрузился так глубоко, что труба лежала почти горизонтально на воде. Плавучий лед закончил дело разрушения.

Час спустя „Жаннетта“ окончательно погрузилась в свою холодную могилу.»

Тернистый путь

Члены экспедиции превратились теперь в наездников без лошадей, в странников без дороги, без палок и посохов. С какой уверенностью они приступали к путешествию на северный полюс! И вот, приблизившись к своей цели, они вынуждены были для спасения жизни повернуть назад. С тяжелым сердцем повиновались они закону самосохранения.

Необходимо было как можно быстрее продвинуться на юг, чтобы найти открытый фарватер и какое-нибудь поселение. При этом приходилось тащить с собой через снега и льды три лодки с продовольствием.

Пришло время невыразимых страданий! Капитан Де Лонг рассказывает о них в своем дневнике:

«Вторник 14 июня 1881 г. В 7 часов вызвал всех людей; немедля приступили к работе. Из каждой палатки было взято по два человека; они должны были под руководством Мельвиля отобрать и уложить продовольствие, необходимое на шестьдесят дней пути. Другая часть команды была занята работами для облегчения нашего путешествия: приготовляла меховые носки, переделывала мешки для спанья и т. п.

Раньше всего распределили по саням 1800 кг. пеммикана и 900 литров спирта, а потом наполнили недельными порциями приготовленные уже для этого мешки. Суточная порция чая на человека составляла 15 гр., а кофе и сахара – по 30 гр.

18 июня. То, что нам пришлось проделать до сих пор, не придает бодрости. На каждом шагу нас задерживал мягкий, глубокий снег и угрожали щели во льду, так что мучения при продвижении вперед превзошли все ожидания. Необходимость заставила нас перегрузить сани. По гладкому, скользкому льду тяжелый груз не мешал бы быстрому ходу саней, но в мягком, глубоком снегу сани постоянно застревали. Двадцать восемь человек и двадцать три собаки, напрягая все свои силы, могли двигать сани с грузом в 750 килогр. только очень медленно; если же мы давали саням скользить вниз с горы, то они нередко зарывались в сугробы снега, откуда их приходилось откапывать с громадным трудом.

Список наших больных жутко увеличивается.

19 июня. Ни одно время года не представляет здесь таких затруднений для передвижения, как сейчас. Зимой и весной, конечно, мучительно холодно и неуютно, но по крайней мере хоть сухо. Позднее лето и осень особенно благоприятны, так как твердый лед свободен уже от снеговых вод. В данный-же момент снег так мягок, что при каждом шаге глубоко проваливаешься, а когда к этому присоединяется еще дождливая погода, то наши страдания достигают апогея.

Даже собаки жмутся, как наседки, друг к другу под защитой лодок или толпятся с визгом у дверей палаток. На родине, когда в дождливый день сидишь в уютной комнате и слышишь, как дождь барабанит по крыше, воспринимаешь этот шум, как музыку; здесь же, в снеговой и ледяной пустыне бесконечные ливни приводят в отчаяние.

Сегодня я заметил, что некоторые члены экспедиции имеют при себе гораздо больше вещей, чем я мог разрешить. Просто поразительно, сколько „маленьких вещей, которые, ведь, ничего не весят“, проникли „контрабандным путем“ в багаж; не менее удивительно, насколько велик общий вес этих „мелочей“! Когда мы снимемся с лагеря, я предприму строгую чистку багажа.

Четверг 23 июня. По направлению к югу лед хаотическими массами вздымается перед нами. Кажется, как будто исчезла всякая возможность для нас пробиться в этом направлении через бело-зеленый лабиринт. Правда, нельзя предвидеть, какие перемены принесут с собой ближайшие часы… может быть, перед нами блеснет где-нибудь выход среди массы льда.

Сегодня переправа через лед, залитый водою, была особенно неприятна: люди часто погружались в воду по колена. Страшно трудно при таких условиях тащить тяжелые сани. Стоящая на поверхности льда вода превращается ночью в скользкий лед, а полуденное солнце расплавляет ледяную кору, и прежде, чем мы успеваем оглянуться, мы бредем по глубокой воде.

Мои измерения географического положения меня беспокоят. С 77°18′ сев. широты мы идем уже неделю по льду прямо на юг, а между тем измерение высоты солнца вновь показывает широту 77°46′, т. е. больше чем на 50 километров севернее места нашего отправления. Движение льда гонит нас незаметно, но неуклонно на северо-запад. Чтобы добраться скорее до пределов подвижного льда, я должен изменить курс и держать его на юго-запад.

Понедельник 27 июня. После того, как мы покинули место нашей стоянки, мы пришли к щели во льду, шириной в 7 метров. Пока мы были заняты устройством моста, щель неожиданно расширилась до 14 метров. С большим трудом люди притащили три громадные глыбы льда и вдвинули их в щель в виде моста, по которому мы, напрягая все силы, перетащили лодки и сани. Пройдя не больше километра после этой трудной переправы, мы снова очутились перед щелью, шириной в 20 метров. Снова пришлось тащить ледяные понтоны громадной толщины и укреплять их. Когда нам это удалось, щель опять расширилась и нам вновь пришлось искать подходящих глыб.

Необходимость работать, как лошадь, десять, одиннадцать часов в день, чтобы в результате продвинуться вперед на один, два километра, действует сама по себе достаточно угнетающе, если же к этому прибавить опасение, что могучая льдина, на которой хочешь пробиться к югу, будет отнесена морским, течением на северо-запад, то совершенно опускаются руки!

К счастью, экипаж не сознает еще опасности положения. Люди полны бодрости и радостной уверенности и только редко замолкает их веселая песня.

Среда 29 июня. Наше существование – беспрерывная цепь препятствий и неудач. Только что нам удастся счастливо перевести через щель передний отряд, как сзади зияет уже новая щель, к которой надо вернуться, чтобы устроить переправу для остальных. А в то время, как мы переправляем вторые сани, приходит весть о новых расщелинах и пропастях. К тому же эти щели всегда имеют направление с востока на запад. И почему бы, право, судьбе не послать нам фарватера в направлении с севера на юг?

Нередко случается на протяжении одного километра устраивать мосты через четыре щели. Принимая во внимание, что при каждом таком препятствии надо разгружать и вновь нагружать сани, и что для переправы больных необходимы особенно благоприятные условия, легко понять, какому испытанию подвергается наша сила воли при виде каждой новой щели!

Пятница 1-го июля. Я так скрючился ночью, что ноги, наконец, попали на более сухое место; тогда я проспал хоть несколько часов, пока не почувствовал сильной боли в костях: они были как бы разбиты твердым льдом нашего ложа. Конечно, было бы гораздо мягче лечь в снег, но он скоро растаял бы от теплоты тела, и тогда утром нам пришлось бы плавать в луже воды. Даже самые опытные из наших людей признают, что никогда еще им не приходилось испытывать такого напряжения. Тащить постоянно тяжести, скользить, спотыкаться, чувствовать трение и давление ремней на груди – все это невыразимо утомительно. Иногда приходится часами, то стоя на коленях, то плавая в воде, пробивать лед киркой, вследствии чего скоро начинаешь чувствовать острую боль во всех членах.

Вторник, 12 июля. Страшные снежные бури свирепствуют в этой бесконечной пустыне. Руками и перочинными ножами мы роем себе пещеры, чтобы укрыться от арктической непогоды. Число наших больных угрожающе растет. Продовольствие тает.

Девственный снег стелется, как громадный саван. Непроницаемые туманы окутывают нас… Я всматриваюсь в них, как в символ нашей будущности…»

Отъезд спасательной экспедиции

В то время, как на далеком севере мужественная команда «Жаннетты» в жестоких страданиях боролась за свою жизнь, в Нью-Йорке царило большое беспокойство за их участь.

На родину не дошло ни одного известия об экспедиции. Над судьбой Де Лонга и его верных спутников опустилась мрачная завеса. Весь культурный мир старался ее приподнять.

Проходила неделя за неделей, месяц за месяцем, а вестей все не было! Гнетущая неизвестность выросла постепенно в грозные опасения. Ежедневно возникали новые волнующие слухи, которые сейчас-же опровергались. Во всех частях света печать была занята разгадыванием загадки участи экспедиции «Жаннетты». Скоро созрел план снаряжения экспедиции для спасения «Жаннетты».

Благодаря американской энергии, намерения очень быстро перешли в действия. Парусное судно «Роджерс», имевшее также паровую машину, должно было доставить спасательную экспедицию в полярные страны. Газета «Нью-Йорк Геральд» пригласила Вильяма Г. Гильдера принять участие в плавании, с целью давать широким массам отчет о ходе экспедиции.

16 июня 1881 года.

Гавань С. Франциско празднично разукрашена флагами. Даже небо облачилось в честь отъезжающего «Роджерса» в золотисто-голубые веселые одежды. Весь город на ногах. Много мужчин и дам сопровождают наш корабль в виде почетного конвоя. Большой буксир, густо усеянный любопытными, пыхтит рядом с «Роджерсом». В веселые мотивы его военного оркестра глухо врывается гул почетных салютов из крепостных орудий.

Бесчисленные яхты, блестя белыми парусами, резвятся, подобно бабочкам, вокруг нашего корабля. На воде столько жизни и движения, как будто речь идет о праздновании национального торжества. Дамы машут нам платками, мужчины приветствуют нас шляпами; свежий ветер подхватывает с их уст сердечные слова и добрые пожелания и доносит их до нас. На провожающих нас судах пьют за наше здоровье; все предвкушают радость нашего успеха. Каждое сердце бьется сильнее, слезы блестят на глазах многих испытанных морских волков…

Все, от первого до последнего члена экспедиции, хорошо сознают, какая возвышенная цель перед ними: дело идет об исполнении долга чести моряка, о подвиге любви для спасения несчастных мореплавателей, отдавших жизнь для служения научным исследованиям.

Бьет час прощания. Гости, остававшиеся еще у нас, переходят на катеры. Густою толпой стоят они на палубах маленьких судов. Вновь и вновь раздаются крики «Ура» и сердечные слова прощания. Последний привет прозвучал. Море катит свои воды ко входу в гавань и последние приветствия толпы тонут в шуме волн. На сигнальной станции развевается звездное знамя, на нем слова напутствия нам:

«Счастливый путь!»

Медленно огибаем мы мыс «Золотых Ворот», у входа в залив Сан-Франциско. Над «Роджерсом» царит тишина торжественного умиления. Сосредоточено думает каждый о будущем, мысли заняты несчастными героями Жаннетты.

Около 8 часов вечера нас покидает последний гость корабля – лоцман. Он берет с собой в город много быстро написанных прощальных приветов к нашим близким. Когда почтенный, седовласый моряк спускается в свою лодку, в глазах его виден влажный блеск внутреннего волнения.

Погруженные в серьезные мысли, плывем мы к Океану, навстречу неизвестной цели. Окажет ли нам Господь Свою милость, укажет ли Он нам дорогу к нашим братьям?

Бурное плавание

После нескольких непредвиденных задержек, мы плывем, наконец, по необъятной шири Тихого Океана, на расстоянии тысячи морских миль от Сан-Франциско. Упорный ветер вздымает волны, иначе много времени было бы у членов экспедиции для воспоминаний и дум о ближайшем будущем. Но наш «Роджерс», увы, имеет неприятную привычку качаться жесточайшим образом, да еще килевой качкой! Все мысли заняты одним вопросом о перемене погоды!

В то время, как я пишу эти строки, светит солнце, но море очень бурно, и, от времени до времени, волна обрушивается с диким остервенением на палубу, обдавая соленой пеной дежурного офицера.

Где же Доминик? Негр Доминик Букер – судовой лакей кают-компании – приехал из Луизвиля в Кентукки, чтобы завоевать славу: он хочет быть первым чернокожим, побывавшим на северном полюсе! Улыбающееся добродушие, отличавшее его в начале, превратилось скоро в унылую задумчивость, а в конце концов на его лице застыло выражение такого беспомощного горя, что было просто трогательно на него смотреть.

До сих пор работа лакея и поваров не была очень утомительной. Судно качало и швыряло так сильно, что почти не было возможности готовить. Немного кофе, неизменно проливавшегося по дороге от кухни до кают, поджаренный картофель и хлеб составляли нашу трапезу. Чтобы проглотить даже это немногое, надо было судорожно вцепиться в какой-нибудь выступ стены или, обвив одной ногой ножку стола, упереться другою в дощатую перегородку. Из-за страшной качки перебита почти вся посуда, что придает офицерской кухне удивительно привлекательный вид! У нас прекрасный экипаж; он состоит из добровольцев моряков, молодых, дисциплинированных, хорошо обученных людей, полных свежей жизненной силы. Пусть буря ревет, волны сотрясают корабль, – наша храбрая команда не теряет ни на минуту бодрости. Просто удовольствие наблюдать за людьми во время работы, слушать их пение при наматывании канатов. Песнями они стараются насколько можно развлечься во время однообразного путешествия. У многих из них сила так и рвется наружу, трудно бывает даже обуздать ее. Как-то вечером, когда в ожидании шторма надо было свернуть паруса, один из матросов должен был полезть с верхней мачты на нижнюю рею. Вместо того, чтобы воспользоваться вантами, он спустился вниз по канату, и, исполнив работу, поднялся не обычным путем, а вскарабкался ловко по канату же наверх. Буря раскачивала его над свирепыми волнами, но эта опасность не пугала его! Старший офицер не мало ворчал на этих легкомысленных удальцов за подобные выходки.

Но люди проделывают эти шутки не из хвастовства, а из безусловного доверия к своей силе и ловкости. Сильные, молодые, ловкие, добродушные и привыкшие к послушанию, они обладают всеми качествами, нужными для того, чтобы отличиться в предстоящей борьбе со льдами и бурями полярного моря. Многие из них еще до этого плавания отбывали свою службу на крайнем севере.

Конечно, можно придерживаться того мнения, что для главы экспедиции скорее неудобно, чем полезно иметь под своей командой людей с опытом в полярном плавании: бывает, что они своим знанием практики дела пытаются перещеголять ученость офицеров. Но и между нашими офицерами есть несколько человек, имеющих опыт в подобных плаваниях, так что команда не сможет претендовать на превосходство в этом отношении. Приятно видеть с какой готовностью она выполняет приказания офицеров. Не менее отрадно наблюдать, какое понимание и правильность суждений выказали молодые офицеры во время преследовавшей нас неблагоприятной погоды.

Все наши офицеры – холостые. Все молоды, полны жажды действий и честолюбия. Вероятно, каждый из них покинул на родине любимое существо, ради которого хочет прославиться. И мысль о том, что ежедневно возносится горячая молитва за храброго моряка, что любящее сердце с тоской ждет от него добрых вестей и смелых подвигов, закаляет каждого и удваивает его силы в минуту опасности!

Если дикая игра волн не требует полного внимания дежурного офицера, то ночная вахта в одиночестве дает ему полную возможность перенестись мыслями в прошедшее и мечтать о храбрых подвигах в ближайшем будущем.

Вверх по Берингову морю

На борту «Роджерса», 23 июля 1881.

Мы думаем завтра утром проехать дальше, до форта Св. Михаила, чтобы взять груз угля в 200 тонн, заготовленный для нас одним из пароходов общества «Аляска». Куда нам сложить этот уголь, это пока загадка даже для самого искусного фрахтовщика. Около ста тонн может вместить угольный трюм, другую половину надо принять на палубу; но куда? В Петропавловске, нашей первой остановке, мы хотели закупить оленины, но вместо неё вынуждены были приобрести 6 быков. Эти животные стоят перед фок-мачтой; строительные материалы, топливо и собаки помещаются между мачтой и задней палубой. Все снасти увешаны лососями, которых сушат в пищу собакам. Куда же сложить уголь? К счастью в Беринговом море не приходится опасаться бурной погоды, да и наша зимовка, на Врангелевой Земле или Сибирском побережье, не заставит себя долго ждать.

Но не будем хвалить утра раньше вечера, а морского плавания – до надежной гавани.

Ночь с четвертого на пятое июля принесла несколько сильных шквалов. Если бы один из них, пронесшийся вправо от корабля, налетел на нас, он был бы, по мнению старшего офицера, роковым. Офицер описывал нам картину его приближения. Шквал прорезал море глубокой бороздой. Серое, холодное освещение придавало окружающему мрачную, мертвенно-бледную окраску. Офицер прибавил еще, что никогда в жизни он не чувствовал себя таким ничтожным и жалким, как в то мгновение, когда ураган пронесся мимо. Он слишком хорошо сознавал всю свою беспомощность, если бы шквал обрушился на нас. Но, к счастью, мы очутились влево от него и потому живы и можем рассказывать о нем с радостью, смешанной с ужасом.

Девятого июля на горизонте показались горы. На следующий день мы увидели на расстоянии 50 морских миль снежную вершину вулкана высотою в 1500 метров. Его кратер возвышался над облаками, и заходящее солнце окружало его лучисто-красным сиянием. Эта гора, как бы украшенная легким кружевом серебристых облаков, представляла собой картину, навеки врезавшуюся в нашу память. Невдалеке виднелся другой вулкан, действующий; над ним стоял большой столб дыма.

В четверг 14 июля мы пересекли 180-й меридиан и вместе с этим, границу календарного исчисления и находились теперь на восточной долготе. Как известно, каждому мореплавателю, объезжающему земной шар с востока на запад, удается перехитрить вечность на одни сутки: он внезапно оказывается вне календаря. – Но где-нибудь ему придется вновь подчиниться законам времени, и это место выравнивания календарной несогласованности падает на 180° долготы. При курсе на запад моряк именно здесь присчитывает сутки, а при плавании на восток их вычеркивает. Так как мы вернемся через несколько дней и опять пересечем этот градус долготы, то нам пришлось бы дважды менять календарь. Лейтенант Берри того мнения, что мы свободно можем придерживаться нашего старого счисления.

Когда мы прибыли в Петропавловск, по нашему в субботу, там люди были на воскресном богослужении. Мы и теперь еще в сомнении, действительно ли сегодня – сегодня, а не вчера или завтра. Если бы мы при каждом пересечении 180° долготы прибавляли или убавляли сутки, то при продолжительном пребывании на Врангелевой земле мы вечно были бы в сомнении, так как 180° долготы проходит по всему этому острову. Мы постоянно пересекали бы его, внося полный хаос в свои дневники. Пожалуй, уйдя на охоту куда-нибудь за сто шагов, мы пришли бы туда на другой день, а домой могли бы вернуться на один день раньше, чем ушли!

Я сожалею, что на этом должен кончить мое письмо, но здесь, в кают-компании «Роджерса», мне приходится терпеть страшные муки: комары – эта пытка полярных мест – беспрерывно преследуют меня. Трудно себе представить их существование в полярных странах, а между тем в июле они носятся здесь тучами и отравляют жизнь обитателям этих широт.

Нигде ни следа «Жаннетты»

В отвратительную, дождливую погоду мы двигались дальше на север и пришли к маленькому, защищенному поселку – форту Св. Михаила. За высокой, деревянной оградою расположено несколько простых жилых домов и амбаров. Первоначально эта ограда была построена для защиты от нападений индейцев, теперь же она служит больше для защиты от ветров, чем от дикарей.

Соседние племена спокойны и миролюбивы, пока водка не подстрекнет их к враждебным действиям. Несмотря на строгий закон, запрещающий агентам американских фирм ввозить водку, вино или пиво, туземцы снабжены водкой в изобилии. По высокой цене агенты меняют водку на меха и китовый ус. Эта контрабандная водка – самого низкого качества: в разбавленную водой сивуху прибавляют каненский перец и табачный сок. Надо удивляться, что потребление её не ведет к немедленной смерти.

Дома поселка Св. Михаила почтенного возраста. Они построены русскими почти пол века тому назад, когда Россия еще не продала Аляски Северо Американским Соединенным Штатам, что произошло в 1867 г. Эти грубо сложенные постройки из могучего плавучего леса еще и сейчас могут противустоять любой сильнейшей буре. Для построек, как и для отопления, здесь употребляется только лес, который можно получать даром на соседнем берегу: реки, текущие из глубины Аляски, несут с собой в Берингово море стволы деревьев, множество которых прибой выбрасывает на берег. За оградою возвышается маленькая, нарядная русская церковь; она тоже построена из неотесанных бревен, но украшена красным куполом и деревянным крестом.

В форте Св. Михаила мы узнали, что американский таможенный катер «Корвин» был здесь дважды и девятого июля ушел в полярное море. «Корвин» нес службу по надзору за китоловным американским флотом. В этом году полярное море было особенно свободно от льда, так что ловля дала очень хорошие результаты. У сибирского берега катер нашел остатки разбитого судна. Оно, очевидно, было разбито льдом, а команда его погибла. Так как туземцы сибирского побережья очень дорожат какими бы то ни было остатками кораблей, представляющими для них огромную ценность, то если бы, действительно, к берегу прибило остатки «Жаннетты», мы наверное услыхали бы об этом. Таким образом, пока-что из донесения «Корвина» мы могли почерпнуть надежду, что «Жаннетта» пробилась счастливо через лед и укрылась, быть может, в одной из гаваней Врангелевой Земли.

Поэтому нашей ближайшей задачей стало пройти через Берингов пролив на север и пристать к Врангелевой Земле. При этом мы могли бы установить, составляет ли Врангелева Земля часть Сибирского материка или представляет собой остров.

Зверолов. Рисунок эскимоса

Туземное население около форта Св. Михаила состоит из индейцев и эскимосов. Тип этих эскимосов вполне совпадает с типом их единоплеменников на восточном побережье Америки и в языке их оказалось много общих корней. Исследователями Гренландии давно уже установлено, что эскимосы – искусные рисовальщики. И здесь также повар одного американского чиновника, чистокровный эскимос, дал нам новое неопровержимое доказательство способностей этого народа к рисованию. Я привожу несколько образцов его искусства, ясно говорящих об острой наблюдательности этих детей природы.

Чайки. Рисунок эскимоса

Постройка чукотской палатки

Наш лагерь в Идлидльже

Средне-Колымск

Двадцать пятого августа, около 10 часов вечера, мы стали на якорь приблизительно в одном километре от берега Врангелевой Земли. Три отряда наших людей обыскивали в течение шестнадцати дней берега и глубь острова, чтобы найти следы «Жаннетты», но, увы, – тщетно. Жители маленького поселения чукчей, найденного нами на Врангелевой Земле, тоже ничего не слыхали о Де Лонге и его верных спутниках.

Поселение это состояло из семи круглых, больших куполообразных палаток, имевших около шести метров в диаметре. Палатки были сделаны из шкур тюленей и покоились на подмостках, искусно сложенных из жердей. На противоположной входу стороне находилось несколько спальных помещений, отделенных друг от друга занавесками из тюленьих шкур. Перед нами был «многоквартирный» дом на чукотский лад.

Некоторые из этих занавесок были подняты, так что видно было устройство комнат. Постели, состоявшие из оленьих шкур, покрывали весь пол маленького помещения. На них сидели женщины, часть которых была занята домашними работами, часть – нянчила грязных, полуголых ребят. Отвратительный запах грязи и ворвани сперал дыхание. В эти дебри еще никогда не проникал луч гигиенических знаний.

Почти все население деревни провожало нас к лодке, многие пытались влезть в нее, что нам пришлось очень невежливо, но энергично отклонить.

Около полудня мы достигли острова «Геральд», свободного от льда, так что мы сделали попытку обогнуть его западный берег. К сожалению, нам помешал сильный береговой прибой, яростно хлеставший по опасным рифам. «Роджерс» бросил якорь в пяти километрах от западной оконечности острова, и мы послали только одну лодку на берег на поиски следов «Жаннетты». В память о нашем посещении на берегу соорудили огромную кучу из камней и в нее вложили записку.

Для поддержания связи с высадившимся отрядом, мы пускали вечером ракеты. Фейерверк произвел громадное впечатление на двух чукчей, нанятых нами для помощи на судне. Уже искры и шипение фитилей поразили их, когда-же загорелся свистящий огненный сноп и с громким треском вознесся пламенной полосою к небу, чукчей охватил неописуемый ужас, выразившийся самым потешным образом. Как по команде, оба одновременно взъерошили свои густые волосы, затем сделали громадный прыжок назад и, застыв на месте, затаив дыхание, смотрели с безграничным удивлением на разноцветные звезды, медленно падавшие вниз, точно видения из другого мира.

После того, как на берег высадилось еще несколько маленьких отрядов, имевших задачею научное обследование острова, на корабле осталось всего 19 человек, включая обоих чукчей и одного камчадала из Петропавловска, который взялся служить на «Роджерсе» и сопровождать нас в Соединенные Штаты.

Следующий день, 28 августа, было воскресенье – один из прекраснейших дней, пережитых нами до сих пор в этой стране бурь. На небе ярко сияло солнце, ни одно дуновение ветра не волновало зеркальной поверхности воды. Мы использовали благоприятную погоду, чтобы устроить на берегу палатку для обсерватории. Старший лейтенант Пэтнем немедля приступил к определению магнитных условий этой местности. Мы определили географическую долготу и широту гавани, сняли фотографии с судна и окрестностей, а потом отправились на охоту.

Помощник боцмана выехал на каюке далеко в полосу плавучего льда и уложил не менее десяти моржей! На обратном пути он хотел взять свою добычу на буксир, но животные были слишком тяжелы. Ему пришлось бросить их одного за другим, пока, в конце концов, у него остался только один морж. Между тем, густой туман спустился на море. Мы опасались, чтобы наш охотник на моржей не заблудился во льду и выслали за ним нашего плотника с несколькими людьми на маленькой лодке. Каждые пять минут с корабля давали сигналы сиреной.

К одиннадцати часам обе лодки благополучно вернулись. Им пришлось усиленно грести, чтобы дотащить до судна даже одного моржа. Все находившиеся на борту, как офицеры, так и команда, приложили свои силы, чтобы поднять животное на канатах на палубу. Это была самка средней величины, около двенадцати центнеров весу. Улов представлял собой удачное пополнение наших запасов продовольствия для собак.

Оба чукчи принялись за сдирание шкуры и препарировку туши, что и произвели, громко выражая свой восторг. Они не преминули полакомиться при этом особенно хорошими кусками любимого, сырого мяса. Наша пища давно потеряла для них всякую прелесть: у них была потребность в более укрепляющем питании.

На следующий день убили еще двух моржей и притащили их на корабль. Мы были обеспечены надолго мясной пищей для наших пятидесяти собак.

Между тем, хорошей погоде опять пришел конец. Северные бури дали нам возможность произвести интересные наблюдения над изменениями движения льда. Лед пришел в движение, и хотя ветер дул с берега, вода, до сих пор свободная от льда, превратилась после немногих часов в адский котел крутящихся льдин, сталкивавшихся с жутким грохотом. Было очень интересно наблюдать, как гнало лед вдоль берега на запад, тогда как надо было ожидать, что буря понесет его от берега. Идешь, бывало, спать – видишь все пространство кругом, сколько глаз хватает, покрыто плавучим льдом; придешь утром на палубу и, к удивлению, перед тобой чистая морская ширь, по которой носятся отдельные большие льдины. И наоборот: утром нас встречают густые массы льда там, где вечером его не было и следа. Эти быстрые перемены заставляют менять часто план действий и могут быть очень опасны для мореплавателей. Вода, лед, пустыня, и нигде ни следа «Жаннетты»! Но мы все еще твердо верили в радостное свидание с Де Лонгом и его верными спутниками.

Охота на белых медведей

Неблагоприятная погода следующих дней допускала только самые ограниченные научные наблюдения. Наша жизнь стала бы очень монотонной, но на наше счастье волнения медвежьей охоты внесли желанное разнообразие.

В субботу третьего сентября, только что мы хотели в 6 часов сесть за стол, как на берегу острова показались два белых предмета. В подзорную трубу мы рассмотрели, что это – медведица с детенышем. Немедленно на воду была спущена маленькая шлюпка, и сильные удары весел понесли нас к берегу. К сожалению пришлось бороться изо всех сил с сильным ветром, так что у медведей было достаточно времени, чтобы уйти, изрядно опередив охотников.

Когда лодка достигла берега, началось преследование. Впереди несся наш плотник, горя охотничьим пылом, несмотря на холодную ванну, принятую им, против собственного желания, при высадке на берег. После нескольких километров форсированного марша, довольно безнадежного, охотники решили вернуться на корабль, но наш плотник с неослабевающим воодушевлением крикнул: «вперед!» и продолжал преследование в одиночестве. Его упорные усилия увенчались заслуженным успехом: в 10 часов вечера, пройдя километров пятнадцать, он возвратился, уложив обоих медведей.

Множество водяных птиц кончало жизнь у нас на кухне, особенно одна порода гагар, отличавшаяся прекрасным вкусом. Охотиться на них было так легко, что мы не убивали больше, чем требовалось на один раз. Помощник Пэтнема, который записывал магнетические наблюдения, регулярно брал с собой на берег ружье и пользовался каждой пяти или шестиминутной передышкой в работе, чтобы выйти на берег и настрелять несколько гагар. В нашем меню теперь редко отсутствовало жаркое из уток. Молодые утки были необыкновенно нежны и вкусны. Для усердного охотника Врангелева Земля представляет собой настоящий рай, тем более, что стеснительные законы отсутствуют, так что можно без помехи предаваться этому занятию.

В течение следующего дня мы заметили на берегу предмет, похожий на каменную бабу. Чтобы исследовать его поближе, мичман Гунт немедленно отправился на берег. Его похвальное усердие чуть не поставило его в очень неприятное положение: когда он сошел на берег и прошел немного вглубь острова, то очутился внезапно, совершенно неожиданно для себя, на расстоянии шести шагов от большего белого медведя, отдыхавшего здесь после своего обеда. Могучее животное подняло голову и повернуло ее к нарушителю покоя; – несколько секунд они стояли друг против друга, пока решительный молодой прапорщик не положил конца этому визави. С быстротой, которую он никогда в себе не подозревал, он повернулся и побежал к лодке. На бегу он все время кричал, чтобы ему дали ружье.

Медленно и величаво поднялся медведь и, не торопясь, побрел к морю. Но раньше, чем он спустился вниз, в него попала пуля Гунта и заставила его быстро повернуть на береговые высоты. От второго выстрела он упал, а от третьего ослабел настолько, что Иоганисен мог подойти к нему и прикончить его.

Теперь Гунт мог исследовать дорогу, на которой он в погоне за ружьем побил рекорд. Судя по следам, его шаги были длиннее двух метров!

Стали поспешно сдирать шкуру с чудовища; окорока, печенку и сердце мы взяли с собой, как желанное для нас увеличение запасов. Печенка оказалась очень вкусной. Многие дни она составляла главную часть нашей пищи. Туземцы считают ее, правда, ядовитой, но для нас она оказалась очень полезной.

Как уже было упомянуто, вдоль всего побережья острова разбросана масса плавучего леса. Среди него попадается разная деревянная утварь, инструменты, употребляемые жителями берегов Сибири или американского материка. Члены экспедиции набрали много интересных предметов, частью почтенного возраста, чтобы привезти, как сувениры, домой. Мы находили также не мало обломков кораблей и прибитых течением осколков предметов, изготовленных в культурных странах. Кто может решить, являлись ли они печальным доказательством кораблекрушений, смертельной опасности, или были просто снесены арктической бурей с палубы китобойного судна?

Наши отряды, высланные на запад и на восток, установили, что Врангелева Земля представляет собой, действительно, остров, но следов «Жаннетты» мы не нашли, несмотря на все усилия вырвать у этой пустыни ответ на самый важный для нас вопрос.

Ужасы плавучих льдов

С четырнадцатого сентября мы с научной целью крейсируем на северо-востоке и северо-западе островов Геральда и Врангелевой земли.

В один из этих дней мы на пространстве 6 километров увидели 7 китоловов, занятых своим тяжелым ремеслом. С большим интересом следили мы за тем, как три лодки преследовали одного кита и поймали его. Когда, вскоре после этого, курс нашего плавания привел нас к одному из китоловных судов настолько близко, что можно было его окликнуть, мы запросили капитана, не уступит ли он нам одну из своих лодок взамен нашей, оставленной на Врангелевой Земле. К обоюдному нашему сожалению, капитан не мог исполнить нашей просьбы: последний убитый кит нанес в предсмертной борьбе большие повреждения его лодкам.

Еще в тот-же вечер мы достигли плавучих льдов и стали на якорь в ожидании рассвета. Когда-же при восходе солнца спустился густой туман, а потом разыгралась и снежная буря, мы укрылись в глубокой бухте, образовавшей как бы тупик во льду. Здесь мы имели возможность точно исследовать свойства льда, который в этом месте очень отличался от старого, грязного, разъеденного льда у Врангелевой Земли: здесь он состоял из высоких, крепких, кристаллически-чистых льдин, кое-где просвечивавших из-под ослепительного покрова свежевыпавшего снега. Нам стало ясно, что малейший натиск нескольких таких льдин на корабль приведет его в полную неподвижность. Внезапное понижение температуры может сделать наш корабль пленником подвижного льда на многие месяцы!

Придя к этому выводу, мы осторожно повернули назад. Медленно пробирались мы к открытому морю и вечером бросили якорь.

Около полудня следующего дня мы въехали в канал. Медленно двигались мы вперед, пока в 6 часов вечера не уперлись в компактную массу льда, преградившую нам путь. Капитан Берри спустился с своего «вороньего гнезда» на верхушке гросс-мачты, где он всегда держал вахту во время борьбы со льдом. Его борода и волосы были покрыты инеем. Белая шелковая, осыпанная брильянтами пелена инея окутывала все снасти корабля. Сказочно чудная картина для праздного зрителя! Но для бедных матросов, которым приходилось все время иметь дело с этими снастями, изморозь невероятно затрудняла работу и делала ее очень мучительной.

Полное затишье и температура в 3° ниже нуля только благоприятствовали новому образованию льда. К счастью, небо было облачно, и температура за ночь упала только на пол градуса. Внезапное наступление более сильного мороза очень ослабило бы наши шансы выбраться отсюда.

На ночь «Роджерс» был прикреплен канатами к огромной льдине. Около полуночи открытая водяная поверхность почти сплошь покрылась льдом, напиравшим с юга. Когда, около 3 часов утра, мы хотели двинуться в путь, нам пришлось вдвинуть нос корабля между двух льдин и пустить машину полным ходом.

Невыразимо медленно, шаг за шагом, шло наше продвижение, пока, наконец, нам удалось раздвинуть льдины настолько, чтобы судно могло протиснуться. Вскоре после этого, счастливая звезда привела нас к проходу, по которому мы достигли открытого моря без особых затруднений. Новый лед, толщиной свыше двух сантиметров, образовавшийся ночью и крепко спаявший осколки льда, значительно мешал раздвижению льдин.

Когда днем семнадцатого сентября мы по открытому каналу въезжали в плавучий лед, мы тоже везде натыкались на новый лед и хотя он был толщиной только в пол сантиметра и пока мало мешал нам, все же он вызывал немало опасений. Стоило только ночью подняться сильному южному ветру, и наш открытый канал, длиной в 24 километра, будет окончательно загроможден льдинами. Это сделало бы невозможным наше спасение до начала зимы. Такая неудача была бы для нас вдвойне тяжела: до нашего освобождения мы, естественно, не могли бы ничего предпринять для розысков «Жаннетты».

Восемнадцатого и девятнадцатого сентября мы шли вдоль южного края льда. Мы исследовали почти все бухты, в надежде найти канал, по которому можно будет проникнуть дальше на север, но снова и снова натыкались на тяжелый, сплошной лед, простирающийся в виде языка на юг.

Вдоль западного края этого подвижного льда шли мы дальше на север, пока мощный ледяной пояс не преградил нам пути. Девятнадцатого сентября мы достигли наибольшей широты: 73°44′. Хотя северный полюс был еще достаточно далек, эта точка являлась крайней, достигнутой до сих пор людьми в этой части моря.

Во все время нашего пребывания в этих широтах погода была недостаточно ясной, чтобы мы могли увидеть землю на далеком расстоянии. А потому мы не можем подтвердить показаний тех путешественников, которые заявляют, будто видели сушу на север от Врангелевой Земли. Одно из утверждений полярных мореплавателей мы можем, однако, категорически опровергнуть: мы плыли беспрепятственно по морю там, где по их указаниям на карте были помечены большие пространства суши с высокими вершинами.

Худо ли, хорошо ли, но «Роджерс» должен был прокладывать себе путь среди рыхлого льда. Сильное морское течение держало лед в постоянном движении. Далеко был слышен треск ледяных осколков, тершихся о края плавучих льдов. Температура дошла до пяти градусов ниже нуля. В бухтах, глубоко врезывающихся в лед, термометр всегда показывал на несколько градусов больше, чем в открытом море. Своеобразное зрелище представляли собой большие стада моржей, спокойно отдыхавших на краях льдин.

Измерения глубины лотом, веденные нами регулярно, указывали скорее на постепенное удаление от земли, чем на приближение к ней. Чем дальше мы проникали на север, тем больше возрастала глубина воды, пока, в конце концов, мы не нашли глубину в 150 метров. Морское дно было самого разнообразного свойства: местами оно было каменистым, местами состояло из черного сыпучего песка, а в самых глубоких местах – из голубого ила.

Во все время этого продолжительного крейсирования среди плавучих льдов, мы нигде не нашли следов санных экспедиций «Жаннетты». Дальнейший путь на север был нам отрезан, и мы решили поэтому вернуться на остров «Геральд». Там мы хотели приступить к поискам таинственного течения, которое, будто бы, имело направление на северо-запад.

Только-что мы направили курс «Роджерса» ко входу в бухту, как увидели большего белого медведя, плывущего прямо на нас. В одно мгновение на палубе очутился целый ряд стрелков – казалось, что готовятся защищать корабль от вражеского нападения. Наш плотник, опытный и счастливый охотник на медведя, открыл стрельбу промахом. После первой пули, последовали две другие, угодившие врагу в голову и заставившие его быстро отступить. Теперь началось состязание в стрельбе. Медведь был ранен четыре раза, но все еще плыл ко льду. Он наверное успел бы спастись, если бы не пришла ему в голову шальная мысль бросить последний гневный взгляд на корабль. Когда он повернул голову, пуля с треском пробила ему череп – бедняга больше не шелохнулся.

Мы медленно подплыли к месту, где пуля уложила свою жертву, прикрепили к задней лапе медведя канат и благополучно втащили его на борт. Медведь был почтенного веса – целых 500 кило!

Охота давала нам возможность на несколько дней или часов забывать ужасы плавучих льдов. Но могущественная природа заставляла нас вновь и вновь чувствовать её возвышенное величие и ничтожество бессильного карлика – человека.

В полярную снежную бурю

Восьмого октября «Роджерс» бросил якорь около Идлидльжи, маленького острова, лежащего перед самым северо-восточным мысом Старого Света.

Маленький отряд нашей команды был отправлен на материк. На Сибирском берегу предполагали устроить небольшую базу для имевшихся в виду поездок на санях в течение зимы и будущей весны. Здесь мы хотели собрать в амбарах запасы продовольствия; здесь-же потерпевшие кораблекрушение должны были найти гостеприимный кров. Может быть нашей станции предстояло приютить и укрыть людей с «Жаннетты», так как легко было предположить, что в последние месяцы их занесло на сибирское побережье, и что они бродят где-нибудь в окрестностях.

К сожалению, буря, свирепствовавшая у песчаного берега материка, подняла такой бурун, что нельзя было и думать о высадке на берег. Тогда капитан Берри решил изменить первоначальный план и устроить стоянку не на материке, а на острове. Это было легко выполнимо у защищенного от ветра берега.

Изменение программы имело много неприятных сторон: на острове нам предстояло отказаться от многих преимуществ и приятностей, связанных с пребыванием на материке и, прежде всего, от содействия чукчей. Кроме того, на материке мы могли иметь в большом количестве питьевую воду, которой на острове почти совсем не было. К сожалению, нам приходилось по целым дням страдать от беспрерывных посещений туземцев. Они приезжали на лодках и на санях и страшно надоедали нам, тем более, что единственным месток сборищ была хижина, и без того недостаточно поместительная.

В продолжении трех дней, пока шла выгрузка корабля, плотник соорудил нам новый, видный дом в 6 метров длины, 3½ метра ширины и 2½ метра высоты. В доме были двойные стены, промежуток между которыми предполагалось наполнить травой. К сожалению, наши поиски травы на острове были тщетны. На материке травы было довольно, но чукчи доставляли ее не в достаточном количестве: невероятно ленивые, они целые дни занимались тем, что рассматривали нас – белых людей и наблюдали за нами.

Швы и щели крыши дома были заделаны досками, для защиты от дождя. Цель эта, однако, не была достигнута. Заметное улучшение внес старый кусок парусины, положенный на крышу и прикрепленный планками. Когда вскоре наступил сильный мороз, мы покрыли крышу толстым слоем дерна, привезенного на лодках нашей командой. Мы хотели этим помешать проникновению холода, но морозная погода держалась не долго, стало теплее, дождь шел почти не переставая и тогда вместо чистой дождевой воды через крышу стала просачиваться противная, грязная гуща! Только когда выпал снег, наша вилла сделалась более или менее обитаемой, хотя и не очень уютной.

Чтобы раздобыть продовольствия, мы решили однажды посетить чукотское поселение на материке. Эту поездку вдоль берега я буду с ужасом вспоминать до конца жизни, так как нас неожиданно застигла снежная буря и мы были вынуждены провести ночь на льду. В этих безнадежных ледяных пустынях бывает подчас так же опасно пережидать бурю, как и двигаться дальше. Нередко случается, что глубоко на материке целые караваны путешественников, вместе с санями и упряжными животными, заносятся снегом и совершенно им засыпаются. Если такая снежная пурга застигает почту, то со станции немедленно высылают на помощь толпу людей, под руководством опытного человека. Иногда они находят по дороге холм, на который их проводник указывает со словами: «А видали вы его уже раньше?» и, разрыв снег, рабочим нередко удается вытащить на свет Божий лошадей и пассажиров, мертвыми или обреченными на смерть.

В общем, туземцы точно знают все признаки, предвещающие близость пурги. Они никогда не предпримут поездки, когда грозит перемена погоды. Но от сюрпризов бога погоды и они не застрахованы.

Во время бури старший лейтенант Пэтнем отморозил себе кисть руки, а Петерсен все кончики пальцев. Оба отнеслись юмористически к своей неудаче: Петерсен говорил, что его не очень трогают отмороженные пальцы, но что ему неприятно эта происшествие потому, что лишает его возможности играть здесь на рояле, а Пэтнем даже как-будто злорадствовал по поводу того, что, наконец, и у доктора есть опять работа!

Буря утихла, мы продолжали наш путь.

К несчастью, мои сани провалились, как только попали на превратившийся в кашу лед, и я погрузился по пояс в воду. Благодаря быстрому движению назад, мне удалось удержаться на поверхности воды до тех пор, пока не подоспели последние сани, за которые я мог уцепиться. Напрягая все силы, я кое как пробирался от льдины к льдине.

Упряжные собаки часто тщетно старались втащить сани на льдину, и тогда людям приходилось помогать им, подталкивая сани. Таким образом, мы с великим трудом продвигались вперед и, наконец, после полуторачасовой ужасной работы, кое-как добрались до селения чукчей.

Судьба «Жаннетты» все еще была для нас книгой за семью печатями.

В гостях у чукчей

Чукчи – честный и порядочный, но курьезный народец, занимающийся главным образом меновой торговлей: они обменивают шкуры и мясо оленей на ворвань и кожу тюленей и моржей. Благодаря занятию торговлей, чукчи ведут более оседлый образ жизни, чем эскимосы. Их жилища состоят из больших, куполообразных палаток, покрытых летом кожами моржей, а зимой – оленьими шкурами. Внутри такой палатки, защищающей от ветра и непогоды, находится другая поменьше, квадратной формы – служащая спальней. Она сделана из сшитых оленьих шкур, натянутых на деревянные рамы. Эта внутренняя палатка абсолютно недоступна ветру, но зато и лишена какого бы то ни было притока воздуха. К тому же в этой каморке днем и ночью горит лампа, наполненная ворванью, с фитилем из мха; благодаря ей, температура в этом ужасающе-крошечном помещении достигает свыше 25° тепла даже в сильнейшие морозы. Но запах от лампы отвратительный! В такой палатке мужчины сидят в одних коротких кожаных штанах и на женщинах ничего нет, кроме шаровар из тюленьего меха. Все помещение представляет собой такую грязную нору, что Авгиевы конюшни должны были быть раем в сравнении с нею!

Весною, во время охоты на спящих на льду тюленей, прибрежные чукчи накидывают поверх одежды кафтаны из белой материи, летом же носят длинные непромокаемые кафтаны из искусно сшитых тюленьих кишок, имеющие очень нарядный вид, благодаря нашитым на них пучкам перьев. Кафтаны эти прекрасно служат своей цели: защищают меховую одежду от дождя и морской воды. Существенной частью зимней одежды является большая шаль, сшитая чаще всего из беличьих хвостов. На такую шаль идет нередко от 500 до 600 хвостов.

Как и у всех диких народов, у чукчей жена – рабыня мужа; на ней лежит вся тяжелая и неприятная работа. Женщины невероятно грязны, но носят много блестящих украшений, из которых самым любимым являются стеклянные бусы. Их носят в виде длинных цепочек, обвитых вокруг шеи и продетых под одной из рук. Я видел не одну красавицу, настолько увешанную этими цепями, что она сгибалась под их тяжестью. Не только женщины, но и мужчины любят украшения и нередко можно видеть мужчин с длинными серьгами из бус в ушах. При этом уши всех, кто следует этой моде, ясно доказывают её неудобство и обременительность: мочка уха часто надорвана во многих местах, новые дырки приходится прокалывать все выше, так что ушная раковина становится похожей на густо усеянный дырками ремень. И несмотря на это, мужчины гордятся своими длинными цепочками, всем этим уродливым хламом. Излюбленное украшение и женщин, и мужчин составляют, кроме того, браслеты и пряжки из тюленьего меха. Некоторые носят еще вокруг шеи длинную ленту, спуская концы её на грудь. У женщин эта лента имеет особое назначение: на ней висит маленький меховой кисет для табаку. Мужчины чукчи курят почти все, да и среди женщин часто попадаются курящие, но все женщины без исключения жуют табак и в таком кисете они хранят ежедневную порцию жевательного табаку. Мудрая бережливость повелевает высасывать каждую щепочку до последней степени и выплевывать ее только тогда, когда и гидравлический пресс не выжал бы из неё и следа табачного сока.

Для экономии мужчины смешивают табак с мелко изрубленными стружками коры или дерева, а также с волосами оленей. Курят они из крохотных трубочек и, закурив, делают такую длинную затяжку, что весь табак в трубке сгорает сразу. При этом лицо и шея курильщика вздуваются, жилы напрягаются, глаза слезятся и когда, наконец, у него больше не хватает дыхания, наступает сильный припадок кашля, продолжающийся несколько минут. От момента закуривания трубки, до благополучного окончания припадка кашля, нечего и думать заговорить с чукчей. Было бы напрасно в эти торжественные минуты пытаться втянуть его в разговор – пока он наслаждается своей трубкой, он не замечает ничего кругом.

Между нашими знакомыми чукчами был один, который нюхал табак. Этот передовой, светский человек прожил, правда, довольно долго среди русских и у него были еще и другие слабости, например: употребление вилки, с помощью которой он ел мясо моржа, и роговой ложки, которой он ел ворвань и рубленную траву. В тех кругах, где он теперь вращался его считали слишком важным и с таким пустым, жеманным фатом не хотели даже дела иметь!

Во второй половине ноября я посетил соседнее племя чукчей – оленеводов, так как мы хотели раздобыть свежего оленьего мяса. Их лагерь находился приблизительно в шестидесяти пяти километрах, но дни были короткие и собаки стали очень ленивы, поэтому нам пришлось заночевать на льду. На следующий день разразилась буря с сильной метелью. Я не мог разглядеть и следа дороги, но мой опытный кучер управлял санями в этой снежной пустыне с безукоризненной уверенностью. Местность была совершенно ровная, но из-за сильной бури мы увидели палатки чукчей только тогда, когда подъехали к ним совсем близко.

Впервые мне пришлось провести ночь в чукотском жилье. Я боялся, что задохнусь от жары и вони. Существовала единственная возможность заснуть: надо было просунуть голову под олений меховой занавес, во внешнюю часть палатки. Так мы все и спали – корпусом в одной палатке, головою – в другой. Но и этот хитроумный способ имел свои неприятные стороны, в чем я скоро убедился. Внешняя палатка служит местом пребывания всех собак. Несколько раз за ночь пришлось испытать ощущение чего-то необыкновенно холодного. Оказалось, что собаки, желая проникнуть во внутреннюю палатку, нежно лизали нам лица или обнюхивали грудь своими холодными носами.

В общем, эти чукотские палатки были самыми оригинальными гостиницами, в каких мне когда-либо приходилось ночевать, и не удивительно, что я был на седьмом небе, очутившись опять в своей узкой, но уютной каюте на борту «Роджерса».

Гибель нашего корабля

30-е ноября 1881 г. Сквозь серую, холодную завесу утреннего рассвета, глядит устало и безрадостно молодой день.

Там! Там! Разве вы не видите? На помощь!!

Что случилось?

Густой дым идет из передней части «Роджерса», стоящего на зимовке в заливе Св. Лаврентия.

Пожар на борту!

«Все люди на палубу!»

Клубы дыма стелятся по палубе, предвещая гибель, рвутся из трюма корабля – черные, мрачные, грозные.

Звучит команда офицеров. Без суетливой поспешности идет экипаж к своим постам.

«Закрыть люки!»

«Качать насосы!»

Все руки в движении; ручной насос пускает водяную струю в шипящий дым.

«Топоры!»

Взламывают палубу. Необходимо как можно скорее найти очаг пожара. Вновь и вновь вырываются густые массы дыма из глубины корабля. На передней палубе точно образовался смертоносный кратер. Желто-зеленые полосы пересекают черные клубы.

Истопник, весь в саже, показывается на палубе. Дым прогнал его с поста в котельном отделении. Ему хочется скорее рассказать, что он пережил, но удушье мешает ему…

«Добровольцы, вперед!»

Это офицеры зовут на борьбу с злейшим врагом моряка. Трое, четверо людей быстро спускаются по узкому трапу, чтобы изолировать котельное отделение. Другие увеличивают дыру на палубе, открывая выход огню.

Дует упорный ветер. Кажется он только и ждет, когда можно будет раздуть растущий жар в бушующее пламя.

«Разжечь котлы!»

Надо привести судно в готовность. Его надо так повернуть, чтобы вырвать нос из власти ветра.

Кто-то облегчает себе душу крепким ругательством. Надо быстро запаять и скрепить склепками трубы, которые были перерезаны, чтобы предохранить их от замерзания. Офицеры убеждают команду не превращать поспешность в нервную суетливость.

Молотки и клещи работают, тяжело падают удары топоров, пот катится градом. Водяная струя, направленная насосом в кипящий кратер, испаряется, как капля на горячем камне.

Огонь, по-видимому, нашел внизу хорошую пищу. Теперь уже выбивается наружу яркое пламя. Облака дыма принимают гигантские размеры. Столб дыма взвивается до самого неба.

Приказы быстро передаются дальше. Котлы работают. Корабль ставят кормой против ветра, чтобы жертвой огня стала только передняя часть…

Новые приказы заглушают громкую беготню лихорадочно суетящейся команды. – Весь запас масла и пороха переносится из пределов опасности на палубу.

Черные от копоти люди приносят из глубины недобрые вести. Несмотря на все меры, дым проник в склад угля и в топку. Там легкия не могут дышать, глаза ничего не видят. Огонь уже овладевает сердцем корабля – машинным отделением. Перед маленькой, заброшенной судовой командой во всей своей грозной величине встает вопрос о её судьбе. Люди начинают сознавать, какая трагическая участь ждет их.

Отдают приказ поднять наверх запасы, сложенные в задней части судна. Храбрецы пытаются выполнить приказание – напрасно! Кладовые полны удушливыми газами; никто не мог бы проникнуть туда безнаказанно.

А что там происходит?

Трое людей, напрягая последние силы, тащат наверх канат. За его конец держится, крепко уцепившись, наш фейерверкер. Имя храбреца – Морган. Он поправлял внизу пожарную трубу и ни за что не хотел уступить натиску дыма и огня.

Едва глотнув несколько раз свежего воздуха, он опять рвется вниз, в грозную пропасть. Нам пришлось преградить ему путь и силой удержать от сумасбродного поступка.

Жалобный вой и стон разрывают нам сердце: мы ясно слышим визг двух собак. Они заперты в каюте и корчатся в предсмертной муке. Матросы хотят пробраться сквозь удушливый дым и вырвать из когтей огня обоих верных спутников. Несколько шагов – и люди отшатываются назад.

Одна собака уже умолкла. Слышен только визг маленького одноглазого Рилея, любимца команды и офицеров. Пошли ему, великий Боже, скорый конец!

Вся передняя палуба теперь – море огня. Пламя жадно пожирает деревянные части. Ветер помогает ему продолжать и закончить отвратительное дело разрушения и на задней палубе. Ценные сокровища – масло и порох – выбрасывают за борт.

Еще один, последний, козырь против бушующей стихии.

«Перерезать паровые трубы!»

Весь корабельный трюм должен быть наполнен паром, чтобы задушить огонь.

Со свистом вырывается пар из подрезанных труб и рукавов. Действительно, скоро мы не видим огня; водяной пар придушил его. Луч надежды загорается в глазах всех.

Но не проходит и тридцати секунд, как пламя пробивается с удвоенной силой. Победа над бушующей стихией кажется невозможной. Слишком неравны силы противников.

Горестно отдают офицеры приказ об отступлении и спасении команды.

Спасение? Вокруг корабля подкарауливает новая гибель! Весь залив заполнен ледяной гущей. Лед недостаточно крепок, чтобы выдержать и одного человека. Он представляет собой такую кашу, что лодки не могут продвигаться.

В порыве отчаяния делают последнюю попытку направить горящее судно к берегу. Для этого надо поднять все паруса, насколько это возможно сделать при таком густом дыме. Матросы собирают последние силы, чтобы распустить затвердевшие от копоти, местами опаленные, паруса и двинуть корабль по ледяной гуще к берегу.

Но бесконечно коварная судьба губит и этот последний шахматный ход. Крепкий ветер, еще четверть часа тому назад раздувавший пламя, вдруг ослабевает. Корабль движется медленно, как улитка. Кроме того он не повинуется больше рулю. Безвольно носится он по ледяной гуще.

В мелкой воде он садится на мель. Еще раз блеснул луч надежды – открыть клапан конденсатора! Надо погрузить корабль в воду! Это вызовет немедленное потухание огня и еще удастся спасти кое-какое имущество!

Но увы! Непроницаемая стена дыма преграждает путь к конденсатору. Извиваются ядовитые, зеленые змеи. Они не пускают ни одного человека в свои владения.

Три, четыре сильных удара волн – опять корабль согнан с мели в глубокую воду. Офицеры и команда собрались на носу. Смерть в огне или гибель в лодках, которые не смогут двигаться среди густой каши льда. Мы возносим мольбу Всевышнему.

Пламя с угрожающим упорством продвигается к носу корабля. Мы вынуждены рискнуть и спускаемся на канатах в шлюпки. До материковой косы нет и полукилометра – но удастся ли нам туда пробраться среди цепкой, движущейся ледяной гущи? Наступает вечер. В поте лица своего мы гребем и гребем, но не можем сдвинуться с места.

Новый испуг парализует наши члены. Из всех люков корабельного корпуса, из всех швов неистово вырывается огонь. Ярко светящиеся языки огня окутывают в один миг все судно – ужасающая, но прекрасная картина! Горящий корабль среди ледяной пустыни – титанически страшное зрелище, которое до конца дней наших будет пугать нас в кошмарных снах…

Пламя находит себе все новую пищу. В полночь оно все еще не насытилось. Мы гребем и гребем. Около двух часов утра мы пристаем, наконец, к берегу, но смертельно усталые, остаемся, скорчившись, в лодках, душевно-разбитые, прикованные к страшной картине.

Из моря пламени вдруг вздымается к ночному небу ракета. Два ружья, которые пришлось оставить на корме, дают громкий залп – последний почетный салют над тонущим кораблем. Медленно погружается «Роджерс» в море. Огромные, черные клубы дыма рассказывают арктическому миру о гибели корабля – носителя таких гордых замыслов. Он отправился в путь для спасения других и теперь сам пал жертвой бушующих стихий.

Гибель «Роджерса»

Петропавловск

Трагедия лейтенанта Пэтнем

Напрасно мы, жертвы кораблекрушения, старались в эту первую ночь на берегу найти сон или хотя бы покой, в котором мы так нуждались. Был лютый холод. Нам приходилось все время вставать и бегать, чтобы предохранить себя от замерзания. Мы колебались, сделать ли попытку пробраться на лодках к форту Св. Михаила, или отдать себя под защиту окрестных туземцев.

Основательно взвесив все условия, мы пришли к заключению, что поездка в форт Св. Михаила невыполнима: расстояние равнялось почти 640 километрам, да и лодки вряд ли пробрались бы через лед. Значит, вперед к туземцам! Как-то они нас примут? До сих пор мы не вступали с этими дикарями в более близкие сношения, так что и не знаем толком их настоящего отношения к чужестранцам. Надо попытаться.

Ночью лед отогнало от берега. Утром мы приготовили лодки и поплыли к северному мысу залива. К сожалению, лед угрожал закрыть позади нас проход – несчастье сделало нас дальновидными и мы поторопились вернуться. Лодки втащили на берег. Из палаток и парусов приготовили кое-как ложе, на котором мы перенесли страшную снежную бурю.

Скоро к нашему лагерю подоспели на санях туземцы, пригласившие нас всех в гости. Мы с благодарностью приняли это предложение, тем более, что наши запасы продовольствия были очень скудны – дневная порция состояла из полуфунта пеммикана и небольшого количества хлеба. Когда буря начала стихать, команда отдельными отрядами направилась к поселению, находившемуся в 12 километрах. После тяжелого дневного перехода по глубокому снегу, мы достигли, наконец, поселка.

Попав в деревню, потерпевшие с «Роджерса» были распределены по-двое в разных хижинах, где скоро произошло их первое знакомство с мясом моржа и рыбьим жиром. Когда, после четырех или пяти дней, буря прекратилась, отряд людей был послан к тому месту, где оставались наши лодки. Между тем вода у берега настолько очистилась от льда, что можно было спустить нагруженные лодки и переправить их к нашему новому месту жительства. Была сильная стужа и поездка оказалась до нельзя неприятной. Благополучно вернувшись, мы укрепили лодки канатами на берегу и приступили к самому необходимому делу: закупке меховой одежды. Благодаря разным товарам, спасенным с горящего корабля, лейтенанту Берри удалось скоро приобрести достаточное количество теплого платья для всей его команды. Спасенные запасы продовольствия были припрятаны, офицеров и матросов посадили на чукотскую пищу. Через три дня, однако, мясные запасы туземцев очень сократились, благодаря хорошему аппетиту нашей команды. Капитан Берри решил, что люди не должны оставаться все в одном месте. К счастью, жители других деревень тоже выразили готовность приютить нас на зиму, так что можно было разделиться на три отряда.

О судьбе одного из этих отрядов я и хочу рассказать.

Старший лейтенант Пэтнем, лейтенант Цане, доктор Кастилло и лейтенант Гэнт с несколькими матросами и туземцами отправились на санях, запряженных собаками, в прибрежную деревню. Это была поездка, которую все пережившие ее будут помнить вечно. Только у одного из них она не осталась в памяти, так как здесь он нашел преждевременную могилу.

Около полудня небо заволоклось тучами. Довольно сильный северный ветер превратился скоро в ужасную снежную вьюгу. Невозможно стало разобрать дорогу. Несмотря на это, люди храбро двигались вперед против ветра. В шесть часов дня туземцы объявили, что необходимо остановиться на ночлег: собаки не в силах бежать дальше. Между тем снег стал сыпать с такой силой, что погонщики собак не могли уже различать впереди ищейку. Эта ночь была ужасна: люди напрасно старались хоть немного уснуть, сидя в санях, или бегали взад и вперед, чтобы согреться. Термометр показывал 35 градусов мороза. При такой температуре, в сильнейшую бурю, они должны были оставаться от 6 часов вечера до 8 часов утра в открытом поле.

К утру снежная вьюга ослабела, и отряд решил вернуться к заливу Св. Лаврентия, чтобы там дожидаться лучшей погоды. Обратное путешествие прошло без дальнейших препятствий. Ветер все крепчал, но дул неизменно с севера, в спину.

К сожалению, в деревне у северного мыса путешественники не нашли достаточно пищи для собак и должны были, волей-неволей, решиться перейти на южный берег. Благополучно перейдя крепко замерзший залив, они оказались всего в двух километрах от деревни, где хотели передохнуть.

Эта часть дороги шла почти все время недалеко от берега в южном направлении, и ее проехали быстро. Только перед самой деревней дорога круто сворачивает вправо.

Здесь, под самый конец пути, когда оставалось сделать не больше 200 метров, метель вновь стала хлестать путникам в лицо. Сани следовали друг за другом в следующем порядке: первым шел доктор Кастилло, вторым Пэтнем, за ним Цане, а в некотором уже отдалении – лейтенант Гэнт. Езда шла очень удачно до поворота дороги. Первые сани свернули правильно направо. Здесь несколько отставшего Пэтнема обогнали третьи сани. Обгоняя его, Цане крикнул:

«Ну, Пэтнем, мне начинает казаться, что мы все-таки доедем.»

«Да, я тоже надеюсь,» крикнул в ответ Пэтнем. Цане поехал дальше, не предчувствуя, что он в последний раз видит товарища, в последний раз слышит его голос…

Итак, Цане свернул вправо. Ему было трудно управлять собаками против ветра, и потому он не оборачивался. Он естественно предполагал, что Пэтнем, с которым он только что говорил, следует за ним.

Но Пэтнем не следовал за ним. Быть может, ослепленный снегом, он потерял из виду передние сани, или же, не имея опыта туземцев, не сумел круто повернуть собак против ветра? Вместо того чтобы повернуть направо, он поехал прямо и попал, как потом оказалось, на прибрежный лед. Возможно также, что, защищаясь от ветра, он сидел в санях боком и был незаметно отнесен хлещущим снегом и бушующей бурей с тропы на прибрежный лед. Надо предположить, что если он и проехал в этом направлении некоторое расстояние, то, в конце концов, заметил свою ошибку и стал звать товарищей. Но его крики о помощи могли быть заглушены ревом бури, и Пэтнем, вероятно, решился, в ожидании лучшей погоды, провести ночь на льду. Он мог надеяться, что товарищи, заметив его отсутствие, немедленно примутся за поиски и не успокоятся, пока не найдут его.

Через каких-нибудь пять минут после разговора с Пэтнемом, Цане приехал в деревню. Полузамерзший, он поторопился укрыться в тепле. Погонщики других саней заметили отсутствие третьей упряжки и не зная, чем это объяснить, побежали на берег, чтобы встретить Пэтнема. Они кричали изо всех сил, но не было и следа пропавшего. Гэнт и его чукотский проводник, только теперь приблизившиеся к деревне, думали, что крики относятся к ним и указывают им дорогу. В деревне они, к своему ужасу, узнали, что Пэтнем еще не прибыл. Гэнт поспешил к Цане, чтобы вместе обсудить дальнейшие меры для розысков Пэтнема. К его великому удивлению, он нашел Цане в полном неведении всего происшедшего. Туземцы по своей халатности даже и не подумали сообщить ему об отсутствии саней. Много драгоценного времени было потеряно из-за их бессмысленных, беспорядочных поисков.

Страшно обеспокоенные, Цане и Гэнт немедленно поспешили на берег. Напрасно предлагали они туземцам всякия награды, тщетно старались они просьбами, приказаниями, обещаниями целых богатств заставить их запречь собак и отправиться на поиски несчастного. Люди упрямо стояли на своем: при такой погоде они и сами не поедут и не дадут другим ни саней, ни собак. Коварство бури слишком велико, да и не видать ничего кругом. На другое утро погода, верно, прояснится, тогда они охотно отправятся на поиски.

Все угрозы оставались тщетными; приходилось ждать следующего дня. С каждой минутой буря становилась все свирепее. Ночью ураган оторвал лед от берега и угнал его далеко в море.

На следующее утро начались поиски. Ветер немного стих, но был еще достаточно силен, чтобы затруднять продвижение вперед. Чистый воздух открывал широкий кругозор. Туземцы рассыпались по разным направлениям, Гэнт же и Цане шли вдоль берега. Здесь они увидели вместо вчерашней безграничной ледяной равнины, простиравшейся от берега далеко в море, открытую воду, на которой не видно было ни одной льдины. Часами шли они вдоль берега, но напрасны были их старания найти какой-нибудь след заблудившагося.

Все правдоподобнее делалась мысль, что Пэтнем, оставшись ночью на льду, был отнесен на оторвавшейся льдине в море. В таком случае представлялись только две возможности его спасения: одна – если бы ветер подул на юг, что привело бы к возвращению льдины к берегу; другая если бы наступило полное затишье, при котором новый лед образовал бы мост между старым льдом и берегом, и тогда несчастный Пэтнем мог бы пробраться на берег.

На другой день Цане и Гэнт, в сопровождении трех туземцев, поехали в деревню у северного мыса. Доктор Кастилло остался на месте, чтобы оказать Пэтнему помощь, в случае его возвращения.

Энергичная разведка Гэнта и Цане была беспрерывной сменой надежд и разочарований.

Днем 13 января 1882 года Цане получил известие, что Пэтнема видели утром того-же дня на льдине, приблизительно в 5 километрах от берега. Немыслимо было заставить туземцев пуститься в путь для его спасения. Не взирая на обещание высокого вознаграждения, они упорно отказывались выехать из страха перед надвинувшейся туда ледяной гущей.

На следующий день опять пришло сообщение из другой деревни, лежащей на 10 километров южнее: Пэтнема видели на льду на расстоянии около 14 километров от берега, и на этот раз туземцы приняли меры для его спасения. Немедленно офицеры отправились в ту деревню. Там они узнали, что, действительно, накануне двое людей с «Роджерса», при помощи двух туземцев, предприняли попытку спасти Пэтнема. Но едва лишь они отъехали на 5 километров от берега, как были вынуждены повернуть обратно: лед повредил лодку в стольких местах, что им с трудом удалось добраться до берега.

Теперь опять дул сильный ветер с суши, давно унесший несчастного из виду. Туземцы были глубоко убеждены, что льдину Пэтнема прибьет к какой-нибудь выступающей части суши. Поэтому были приняты меры, чтобы немедленно быть на месте, готовыми для помощи, когда погода прояснится, но при этом натолкнулись на непредвиденные трудности: туземцы были в ссоре с жителями прибрежных деревень и не только отказывались сами туда ехать, но не желали дать даже собак для поездки. По их словам, как людям, так и собакам грозила там смерть.

Товарищи Пэтнема прошли много миль вдоль прибрежной полосы, но не узнали ничего утешительного. 26 января прошел слух, что к берегу прибило несколько собак. 29 января, после 2-х дней пути при отчаянной вьюге, офицеры добрались до того места и установили, что, действительно, эти три собаки были из упряжки Пэтнема.

Скоро волны выбросили на берег еще одну собаку Пэтнема. На шее её зияла рана, очевидно от револьверного выстрела. Собака была очень худа, измождена и вся покрыта льдом. По-видимому, Пэтнем хотел застрелить ее себе в пищу, но совершенно обессиленный, только ранил ее и собаке удалось убежать. Когда в печальном факте смерти Пэтнема нельзя было уже дольше сомневаться, офицеры отказались от дальнейших розысков. Точно установлено только, что на третий день своих блужданий Пэтнем был еще жив. О времени же, проведенном им на пловучей льдине, лицом к лицу со смертью, можно только строить догадки. В те дни стоял мороз в 30-40 градусов, и хотя Пэтнем был одет очень тепло, но продовольствия у него совсем не было. Вероятно, льдина, на которой уносило несчастного, в конце концов раскололась, и Пэтнем нашел могилу в ледяных волнах.

Кроме гибели «Роджерса», кроме жуткого беспокойства за участь «Жаннетты», судьба нанесла нам еще этот третий тяжелый удар.

Ненадежные помощники

В самое неблагоприятное время года я покинул Идлидльжу, чтобы поехать вдоль северного берега Сибири в Нижне-Колымск на телеграфную станцию. Мне давно хотелось дать знать на родину о судьбе «Роджерса» и о трагической кончине лейтенанта Пэтнема.

В один прекрасный день к нам явился некий Ванкер, русский из Нижне-Колымска, и предложил доставить меня в его родной город за 50 рублей. Я согласился хотя, вид его сразу не внушил мне доверия. В этом были виноваты не только его близко посаженные глаза, но вся его внешность жулика, которую он не мог изменить при всем своем искусстве.

В первый же день я узнал, как ловко он врет. Он рассказал мне, что умеет читать, и я дал ему написанное по русски письмо русского консула в С. Франциско. Ванкер прочел письмо про себя с выражением высшего удовлетворения и живейшего интереса. Иногда он улыбался, как бы шутливому обороту в письме, несколько раз останавливался перед трудным, неразборчивым словом, в которое он долго и пристально всматривался. И при этом все время держал письмо вверх ногами!

Я повернул лист, но он опять взял его по-своему, причем смерил меня взглядом, ясно выражающим:

«Я имею обыкновение читать письма именно таким образом».

Подвергнув основательному исследованию водяные знаки бумаги, он мне вернул, наконец, письмо, заявивши, что все в порядке, за что я его, понятно, поблагодарил;

Ванкер свободно объяснялся с камчадалом Константином, служившим раньше на «Роджерсе», и посоветовал мне нанять его в качестве погонщика собак и переводчика. И действительно, Константин переводил очень хорошо, но только пока дело касалось их двоих, у меня же с ним ничего не выходило.

Чтобы облегчить себе в будущем сношения с русскими, я решил выучиться хотя бы нескольким русским словам и выражениям и начал с того, что спросил Константина, какое слово употребляют русские вместо немецкого «Ja»? «Они говорят „Я“,» был его ответ. Это легко запомнить, и я поэтому сейчас же перешел к следующему слову.

«А как они говорят вместо „Nein“?»

«Они говорят „нейн“.»

Удивительное совпадение! подумал я, – во всяком случае, очень удобное. Я перешел к более трудным вопросам:

«Константин, а как говорит русский, когда он голоден и хочет что-нибудь поесть?»

«О, господин, он говорит, он хочет что-нибудь поесть,» ответил Константин, повторяя опять мои слова. Этот ответ показался мне чересчур бессмысленным и я прекратил вопросы. Я увидел, что глупый парень не переводит с одного языка на другой, а просто повторяет все, что слышит.

Константин стал моим возницей. К сожалению, мы двигались очень медленно, так как наспех купленные собаки представляли собой жалкую упряжку. Как я вскоре убедился, туземцы далеко не всегда выбирали для меня лучших собак, а с особенным удовольствием подсовывали всех негодных и хромых на задния ноги. Если и попадалась иногда собака получше, то, вероятно, по той простой причине, что у чукотского продавца в это время не было худшей.

Мы были постоянно заняты покупкой собак, при чем Константин, прицениваясь к собаке, прежде всего спрашивал дрессирована ли она водить упряжку. У него, по-видимому, была особая страсть к передовым – собакам, бегущим впереди остальных упряжных собак. Мне и сейчас еще абсолютно не ясно, какие же собаки, по его мнению, везли бы наши сани, если бы он получил столько вожаков, сколько хотел купить.

Между прочими сомнительными качествами, у Константина была одна привычка, особенно неприятная для кучера: он постоянно терял части упряжи. В каждой деревне, где мы останавливались, мне приходилось покупать новые вожжи, ремни и кнуты. Но когда дело дошло до такого безобразия, что в одной деревне, в которой я купил ему новый кнут, он, через каких-нибудь полчаса, пришел просить второй, я положил конец этому наглому обману. Константин оправдывался тем, что на случай потери нового кнута он хотел сразу иметь под рукой другой.

Чукотское меню

Вторую ночь нашего путешествия мы провели в деревне Жинретлене, вблизи которой зимой с 1878-1879 год была стоянка «Веги». Меня приютили в палатке начальника племени – самой большой, какую мне доводилось видеть до сих пор. Мне пришлось из-за бури пробыть там четыре дня и четыре ночи, вместо предполагавшагося короткого отдыха и я действительно мог почитать за счастье, что это жилье было сравнительно благоустроено. Кроме того, у моих хозяев были большие запасы моржевого мяса и оленины, так что по чукотским понятиям мы жили очень хорошо. Здесь мне удалось познакомиться с домашней жизнью и бытом туземцев.

Как бы рано ни проснулся гость в чукотской палатке, он видит хозяйку уже на ногах. Заметив чье-нибудь пробуждение, она немедленно приносит несколько кусков мяса, около 30-50 грамм, не больше, но этого количества достаточно, чтобы успокоить желудочные нервы. Затем хозяйка идет во внешнее помещение, в отгороженное место в роде кладовой, где прячут запасы от собак. После пятнадцати минут усердной, шумной работы ступкой и сечкой, она возвращается с завтраком. Теперь на пол ставят плоское, деревянное корыто, у одного конца садится на корточках хозяйка, остальные члены семьи и гости располагаются «вокруг стола», то есть ложатся плашмя на живот, головой к еде, вытянув ноги от корыта. С птичьего полета такой чукотский стол с венком из едоков выглядит, как огромный, страшный жук.

Первым блюдом на завтрак подают мороженные травы, перемешанные с ворванью. К этому полагаются маленькие кусочки свежего сала определенной величины, нарубленные хозяйкой при помощи сечки. По старинному обычаю это блюдо едят следующим образом: каждый кладет на гору зелени, находящуюся в общем корыте, свой кусок сала; затем, при помощи большего пальца и еще трех других, набирает на сало как можно больше зелени, после чего ловким движением препровождает свой комок в рот.

Второе блюдо состоит из мяса моржа. Хозяйка раздает его щедрой рукой. Здесь уже преимущество на стороне того, кто может проглотить большие куски с наибольшей скоростью, не теряя времени на разжевывание. Кто не хочет отставать от прожорливых, торопливых едоков, тот должен привыкнуть, имея один кусок во рту, держать всегда еще два в руке.

После мясного блюда подают большой кусок моржевой кожи. На её внутренней стороне находится еще тонкий слой сала, внешняя же сторона покрыта щетиной. Если мясо уже гниет, можно легко сцарапать волосы, если же нет, то волосы глотают вместе с кожей в 2½ сантиметра толщиной и такой твердой, что самая добросовестная обработка зубами не может промять ее. Даже собаки жуют иногда целый день маленький кусок моржевой кожи и все-таки не могут отделить мяса. Главная заслуга этого дессерта состоит, очевидно, в том, что желудок занят им все время, вплоть до следующей еды.

Кроме определенных ежедневных трапез, каждому гостю, прибывшему в течение дня, подают особую закуску. К этой закуске домочадцы так энергично приобщаются, что путешественник должен быть очень настороже, чтобы получить хоть что-нибудь из яств. Я это знаю по собственному опыту, купленному дорогою ценой. Достаточно часто предложенная мне обильная закуска истреблялась другими, только-что, может быть, поевшими! Пока я, из вежливости, медлил, домочадцы усердно поглощали все. Постепенно и я стал отвыкать от излишней деликатности и теперь всегда вставал из-за стола с успокоительной уверенностью, что и я получил свою скромную долю трапезы.

Игрушка бури

13 января 1882 г., темной ночью, мы собрались в путь и около полудня приехали в ближайшую деревню. С нами вместе ехала чета чукчей из Онмана. Прибыв в деревню, супруг пошел в какой-то дом, откуда, после коротких переговоров, вышел вместе с хозяином дома и сообщил мне, что здесь нет корма для собак. Его совет – передохнуть и продолжать путь до Онмана.

Нас угостили мясом моржа. За едой я пришел к решению заночевать здесь, вопреки доброжелательному совету моего спутника. Мне казалось более правильным дать голодным собакам хотя бы отдых, вместо того, чтобы гнать их, без ночного отдыха и без кормежки, дальше. До Онмана, лежащего довольно далеко, мы могли добраться не раньше утра. Втихомолку я додумывал и о том, что за хорошую плату я, в конце концов, и корм раздобуду.

Как только наши спутники уехали, я убедился в правильности своего предположения. Уверения хозяина, что нету корма, были только привычной хитростью, предлогом, чтобы освободиться от нежелательных гостей.

К великому своему удивлению, я убедился, что между Восточным мысом и Нижне-Колымском существовали очень оживленные сношения. Путь в 2400 километров не пугает туземцев, и они легко проделывают его, чтобы раздобыть то здесь, то там нужные им товары. У Восточного мыса онт могут обменивать свою охотничью и рыболовную добычу на ружья, патроны, американские ножи и хлопчатобумажные ткани. В Нижне-Колымске они получают дешевый, но очень крепкий кавказский табак и маленькия курительные трубочки из меди. Здесь же они закупают рогатины для медвежьей охоты и тому подобные полезные предметы. Запасы товаров у Восточного мыса лежат в складах американских китоловов. В Нижне-Колымске товары в руках русских купцов, ежегодно устраивающих во второй половине февраля вблизи города большую, очень оживленную ярмарку.

В прибрежных деревнях путешествующие туземцы пользуются бесплатным ночлегом и содержанием; за то щедрые хозяева хорошо наживаются на чужих. Моя поездка на почтовую станцию в Нижне-Колымск была связана с значительными расходами.

Мне было неприятно сознание полной зависимости от враля – Ванкера и плута Константина – людей, которым совершенно нельзя было верить. Много раз во время путешествия туземцы предостерегали меня относительно Ванкера: они думали, что он замышляет что-то против меня, советовали вернуться к Восточному мысу и даже предлагали проводить меня туда. Я лично больше всего опасался того, что оба парня улетучатся ночью с санями и упряжкой, оставив меня одного в этих дебрях и потому мне приходилось смотреть за ними в оба. Днем туземцы предупредили бы меня в случае бегства Ванкера, ночью же я спал всегда в одном доме с ними и скоро привык просыпаться при малейшем шорохе. Во все время пути я не удалялся от Ванкера дальше, чем на револьверный выстрел и, кажется, он, в конце концов, заметил, что я не спускаю с него глаз. В начале он часто пользовался моим незнанием чукотского языка и насмехался надо мной на потеху туземцам. Раз он даже так забылся, что прикрикнул на меня самым нахальным образом. Тогда я поговорил с ним по настоящему, на крепком, выразительном английском языке! Если он и не понял моих слов, то прекрасно понял, что я хочу сказать.

С этого дня его поведение в отношении меня стало гораздо более осторожным.

На следующее утро, задолго до рассвета, поднялась такая злая вьюга, какой я еще не видывал. Снег падал так густо, что мы не различали даже второй собаки. Короткий переезд в 5 километров казался бесконечною мукой. Мы ехали против ветра, который с такой силой хлестал нам в лицо острым, морозным снегом, что мы едва решались от времени до времени бросить беглый взгляд вперед. В конце концов, собаки не могли больше бежать против ветра и, несмотря на все наши понукания, малодушно бросились в снег. Нам оставалось только итти вперед и – о, свет на изнанку! – тащить собак, причем итти приходилось по колена в снегу.

Наконец, мы очутились у склона холма, догола обметенного ветром. Там мы нашли следы саней, и Ванкер признал, что мы на верной дороге. Думая, что победа за нами, мы весело поехали дальше. Вдруг произошло что-то чудовищное: у поворота дороги ураган подхватил одни из саней и сбросил их в пропасть. Через несколько секунд я увидел, как сани другого моего спутника взлетели над гребнем холма и исчезли в облаке крутящагося снега… Я чувствовал, что в следующий миг черед за мной, закрыл глаза, стиснул зубы – и, действительно, почувствовал, что лечу по воздуху и куда-то падаю. Куда, я не знал. К счастию, мы все упали только с высоты в 6 метров и попали в снежный сугроб. Оттуда и мы, и собаки потихоньку скатились до дна ущелья. Ваикер, сидевший на другой стороне саней, спиной к пропасти, перелетел через мою голову и очутился там раньше нас. Хорошо, что никто не пострадал: снег был мягок и сыпуч. Правда, провалились мы так глубоко, что еле встали на ноги. Я не мог не посмеяться от души над комичной фигурой Ванкера, когда он, свернувшись в комочек, отчаянно схватившись за свою палку, летел над моей головой. Он выглядел, как ведьма на помеле.

Встав на ноги, мы принялись искать выхода из этой снежной пещеры, окруженной высокими стенами скал и снега. Только в одном месте виднелось узкое ущелье, ведущее к вершине холма. Туда мы и поползли на четвереньках, худо ли, хорошо ли продвигаясь вперед. Нам пришлось тащить собак силой, что очень замедляло дело. Снова и снова опускались мы на снег, чтобы передохнуть минут пятнадцать и набраться сил для дальнейшей, невероятно трудной работы. Через несколько часов нас опять сбросило с холма, но на этот раз в долину, где Ванкер нашел дорогу в деревню.

Теперь мы уже двигались быстрее. Скоро мы достигли берега, и, повернув направо, через несколько минут добрались до самой деревни. У меня на лбу, на носу, на подбородке и на щеках красовались волдыри, у моих спутников – тоже. Этому нечего удивляться: ведь в течение утра наши лица много раз покрывались густой корой замерзшего снега толщиной в сантиметр; эту кору мы, от времени до времени, снимали как маску. Во время этой бури мы потеряли трех собак.

Вечером мы сделали привал у одной покинутой хижины. Правда, она наполовину была занесена снегом, но все-же представляла собой достаточную защиту от разыгравшейся опять вьюги. В этом маленьком помещении было гораздо приятнее спать, чем под открытым небом и вообще было довольно уютно и приветливо. Горел огонь, и хотя дыры в крыше вытягивали только небольшую часть дыма, все-же над огнем висел чайник с чаем, а рядом, в большом горшке, тушился сочный кусок оленины. Мы с удовольствием съели мороженную рыбу, найденную моим проводником в укромном уголке под крышей. В ожидании чая, мои новые русские друзья затянули песню. Чувство домашнего уюта, неизведанное уже много недель, развеселило меня. Скоро я сладко уснул, убаюканный грезами о родине…

В конце концов, я добрался-таки до Нижне-Колымска и сдал телеграмму. Потом я занялся розысками сведений о «Жаннетте». Кое-что мне удалось узнать и эти сообщения давали повод думать, что «Жаннетта» погибла, но что несколько человек спаслось. К сожалению, я не владел ни русским, ни чукотским языками, а потому многие подробности гибели оставались для меня неясными, тем более, что и все слухи об этом печальном происшествии были неточны и сбивчивы.

Гостеприимство в Восточной Сибири

Когда в воскресение 5 марта я прибыл в сопровождении казака из Нижне-Колымска в город Средне-Колымск, меня остановил на улице пожилой, очень приличного вида господин в военной форме. Он обратился ко мне по французски, представился уездным исправником и пригласил меня к себе. Я был так долго лишен удовольствия слышать знакомый язык, что очень обрадовался возможности поговорить по-человечески, а не запинаясь и заикаясь на наречии дикарей.

В доме этого чиновника я был представлен бывшему исправнику Верхоянского уезда, господину Кочеровскому. Он недавно приехал, чтобы занять пост того самого господина, у которого я был в гостях. Я стал расспрашивать его о «Жаннетте», и он вспомнил, что в Верхоянске говорили о каком-то несчастьи с кораблем, но, к сожалению, не мог мне дать более подробных сведений. Он очень любезно пригласил меня приехать в Верхоянск, предполагая, что там я несомненно узнаю подробно, как о самом крушении, так и об участи потерпевших.

Можно себе представить мою радость! Я, конечно, принял его предложение, надеясь в его обществе совершить путешествие скорее, чем это было до сих пор. Потеряв массу времени на ожидание в пути, я сейчас больше всего заботился о том, чтобы быстро двигаться вперед.

До нашего отъезда оставалось еще несколько часов. Я воспользовался ими, чтобы осмотреть Средне-Колымск.

Как во всех маленьких русских городах, и здесь церковь – самое выдающееся здание в городе. Выстроенная в довольно громоздком восточном стиле, она заканчивается обычным куполом с высоким золотым крестом. Рядом с церковью, внутри окружающей ее изгороди, возвышается маленькая башня. Она была построена первыми поселенцами для защиты от нападений диких якутов и чукчей. Правительственные здания расположены далеко в стороне от центра поселка. Под правительственными зданиями надо понимать амбары для зерна и хлеба, а также склады, где хранятся меха, внесенные в виде податей. Это большие блокгаузы с громадными, тяжелыми дверьми и колоссальными замками. Ключи к ним соответствующего вида и веса.

Я посетил склады как раз во время торжественной приемки товаров новым исправником. Толпа рабочих, не в рубашках, как у нас, а в меховой одежде, переносила на плечах громадные тюки и сбрасывала их на большие, плоские чаши неуклюжих весов примитивной конструкции. На одну сторону нагромождали горой тюки с мехами и мешки из воловьей кожи, наполненные зерном, а на другую накладывали большие железные гири с ручками. Нельзя сказать, чтобы при этом заботились о точном взвешивании: когда груз на обеих чашах приблизительно уравнивался, товар снимали и «подсчитывали» сумму железных гир. В первый раз мне пришлось заглянуть за кулисы русского управления и мне стало жутко.

Странное зрелище представлял собой казак, шагавший с ружьем на плече взад и вперед перед большими весами. Он выглядел как сверток меха, начиненный ружьем. Около весов стоял новый исправник. Он был тоже так закутан в меха, что кроме глаз ничего не было видно – даже кончика носа. Такой костюм был, впрочем, вполне уместен: я никогда в жизни не мерз так ужасно, как во время моего пребывания в Средне-Колымске.

Местное население, даже люди, принадлежащие к привилегированным классам, питается главным образом рыбой, ржаным хлебом и чаем. Все озера и реки страны изобилуют прекрасной рыбой и бедное население не видит ничего, кроме рыбы изо дня в день. Мои наблюдения над связью между потреблением рыбной пищи и степенью развития человека навели меня на следующую мысль: всех врачей, утверждающих, что питание рыбой, благодаря содержащемуся в ней фосфору, полезно для развития мозга, следует послать на казенный счет сюда, чтобы они могли убедиться в противном. Во всем мире нет народа с таким скромным умственным развитием, как население Восточной Сибири.

Кому позволяют средства, тот покупает, кроме неизбежной рыбы, еще оленину и воловье мясо, считающееся лакомством.

Для меня так и осталось непонятным, почему предпочитают воловье мясо, когда мясо оленя гораздо нежнее и мягче, обладая кроме того приятным запахом, благодаря душистому лишайнику, являющемуся главной пищей животного. Оленина достаточно дешева, чтобы быть на столе самого скромного хозяйства. Хорошо откормленное молодое животное стоило только три рубля!

Рыба, ржаной хлеб, чай! Я не могу себе представить здешних людей без чая. Чай – господствующий напиток. За едой пьют не меньше четырех чашек, а часто доходят до двадцати, то с сахаром, то с молоком. Дороговизна сахара заставляет обращаться с ним очень экономно. Сахар кладут не в чашку с чаем, а раздают перед едой, каждому по куску. Этот кусок грызут с наслаждением во все время чаепития.

В Средне-Колымске я видел политических ссыльных, сосланных сюда за принадлежность к социалистическим партиям. Впрочем уже и в Нижне-Колымске я встретил двух; один из них был поляк. Оба принимали участие в политической деятельности против правительства. Поляк был сначала приговорен к ссылке в Западную Сибирь, но там, в припадке гневного возбуждения, он высказал все свое озлобление против русского правительства и даже разорвал портрет царя. За этот проступок его и сослали в одно из наиболее отдаленных мест Сибири. Это был очень любезный старик, стоявший по своему образованию и манерам много выше окружающих. Не мало было препятствий для нашего общения: он почти совсем забыл французский язык, но плавно говорил по-немецки, я же немецким не владел. Однако, смело перемешивая английский, французский, немецкий, русский, польский и чукотский языки, мы все-же кое-как объяснялись.

Для меня было в диковину видеть в стране такое полное господство одного вероисповедания, как это имеет место в Сибири с православием. Не только русские жители, но и живущие вблизи русских поселений якуты, тунгусы, ламуты и чукчи исповедуют, без исключения, православие, что впрочем легко объяснимо, так как нельзя себе представить более удобной религии. По всему тому, что я здесь видел, религиозные обязанности православного человека состоят преимущественно в частом употреблении крестного знамения, коленопреклонении перед иконами и соблюдении многочисленных постов, когда разрешается есть только рыбу. В стране, где кроме рыбы почти нечего есть, соблюдение поста очень легко.

Я скоро убедился в том, что соблюдая внешние церковные обряды, люди внутренне мало проникнуты их значением. Однажды я видел, как старый человек, известный своим благочестием и набожностью, во время молитвы еле сдерживал свой гнев против непослушного подчиненного, но с последним словом молитвы на устах, он обернулся к виновному и, содрагаясь от ярости, осыпал того целым потоком самых нехристианских проклятий.

Православная религия особенно отвечает вкусам ленивых людей. Что ни день, то праздник какого-нибудь угодника, или церковный; а в эти праздники ни один настоящий православный человек не станет работать. Он празднует и постится. Не будь здесь такого обилия рыбы, я боюсь, что все эти набожные, но ленивые люди перемерли бы с голода из-за своих постов.

Но у этого религиозного культа есть своя громадная, своеобразная красота! Сюда относятся многочисленные, полные любви приветствия, предписываемые этим учением. Так, после молитвы каждый целует своего соседа в щеку и в губы. При этом не делают никаких исключений: мужчины, женщины, дети, прислуга и господа, солдат и офицер все целуют друг друга. И это не театральный поцелуй, не поцелуй религиозного экстаза, а поцелуй внутреннего умиления. Лица святых на иконах окружены, очень реалистически, блестящим сиянием из металла и перед их пестрыми изображениями все члены дома молятся совместно. Они крестятся и равномерно склоняются. Только изредка особенно набожный бросается на колени и с горячим воодушевлением целует пол в углу перед образами. Когда я раз увидел, как седой старик, взяв маленькую внучку за руку, подвел ее к киоту и они вместе молились, я был глубоко тронут этой чудной картиной. Как только молитва была окончена, девочка сложила свои ручки и подняла их с мольбой к старику. Он перекрестил ее и положил свою жесткую руку на волосы ребенка. Девочка поднесла руку дедушки к губам и нежно ее поцеловала. Этим заканчивалась каждый раз тихая домашняя молитва.

Во время моего пребывания в Средне-Колымске многие любезные жители города приглашали меня в гости. На всех таких собраниях хозяин строго следил за тем, чтобы я выпивал чуть ли не каждые пять минут по стакану водки. Сначала я думал, что необходимо подчиняться этому обычаю страны, но скоро, наученный горьким опытом, стал пить только маленькими глотками. Тогда кое-кто из гостей обратил мое внимание на то, что лучше не противиться местному обычаю, иначе каждый хозяин в праве обидеться за такое нарушение его и вообще за воздержание.

И пришлось мне пить против моей воли не задумываясь над последствиями. Я держался, насколько мог, на ногах, но после обеда никогда толком не знал, ел ли я вообще что-нибудь или нет, зато ясно сознавал, что я выпил.

Постепенно я открыл тайну восточносибирского обычая выпивки. Закон этой страны требует: рюмочку водки перед обедом, одну перед каждым блюдом, одну после каждого блюда, одну после обеда. Для новичка – задача непосильная! Но человек привыкает ко всему…

Печальные вести о «Жаннетте»

Можно себе представить с каким нетерпением я ждал Верхоянска, чтобы там узнать подробности о «Жаннетте». Но Сибирь лежит вне всяких расписаний путей сообщения и мало-мальски возможных расчетов времени. Страна и люди воздвигали перед нами бесконечные преграды, пока мы пробирались к Верхоянску.

Мне пришлось провести не одну жестокую зиму на крайнем севере Америки, приходилось видеть там и таяние снегов, и ледоход, но все это – ничто в сравнении с тем, что наблюдаешь здесь. Кто хочет видеть весеннюю революцию природы во всем её величии и значении, тот должен отправиться в область одной из великих сибирских рек, текущих на север. Здесь он увидит громадные части суши, покрытые водой и плавучими льдинами. На много километров вокруг не видно земли, только кое-где среди водяной пустыни выступает лес. Путешественник должен быть готов проехать сотни метров на санях по лужам. Приходится стоят на сидении или судорожно цепляться за спинку саней, при чем сплошь и рядом экипаж вдруг опрокидывается и седок погружается в яму с водой.

Большую часть пути можно вообще проделать только верхом и нужно сказать, что маленькия, грязные лошаденки очень соответствуют стилю этих дорог!

Я скоро понял, каким счастьем для меня являлась возможность проехать до Верхоянска в сопровождении бывшего исправника. Якуты, занимающие на почтовых станциях – поварнях – места начальников или почтмейстеров, не отличаются особенной толковостью и поворотливостью. Добиться у них смены упряжки для следующего перегона не легко – для этого нужен некоторый опыт в обращении с этими жалкими, по природе своей рабски-трусливыми людьми. Только руганью и угрозами можно от них чего-нибудь добиться. Кто с ними любезен, тот будет обманут и обойден; тот же, кто обращается с ними грубо, высокомерно, презрительно, пользуется наибольшим уважением. К моему великому утешению, мой спутник был такой мастер на ругань и проклятия, что редко где на станциях нам приходилось испытывать затруднения.

Во время этого путешествия по бесконечной сибирской тайге мы должны были отказаться от ночлегов. Мы ехали круглые сутки, и все расстояние в 1500 километров проделали в восемнадцать дней. Только тот, кто ездит на собаках, останавливается на станциях для ночлега, мы же ехали на лошадях или на оленях, причем предпочитали последних – они бегут быстрее и лучше слушаются ямщика, чем якутские лошади, которых никакой кнут не может вывести из неторопливого аллюра; но зато, если, на несчастье, сани опрокидываются – лошади пускаются вскачь, как бешенные, и тогда почти немыслимо их остановить. Лошади здесь так же ненадежны, как и их хозяева.

На пятый день после отъезда из Средне-Колымска, мы подъехали к водоразделу Колымы и Индигирки. Это был момент, полный торжественности. У самой дороги, на вершине холма, возвышается большой деревянный крест, отмечающий границу Колымского и Верхоянского уездов. Мы должны были здесь остановиться на несколько минут, так как мой спутник хотел помолиться перед тем, как покинуть подчиненный ему уезд.

Он стал, обернувшись к востоку, у подножия креста и с непокрытой головой, несмотря на бурю и снег, произносил молитвы, крестился, а мы все смотрели на него в почтительном молчании.

Лошади воспользовались короткой передышкой, чтобы откопать из-под снега мерзлую траву и обглодать ее. Крест был увешан разными маленькими тряпками, лентами и пучками лошадиных волос. В многочисленные щели старого, разъеденного непогодою дерева была натыкана масса медных монет. Все это были жертвоприношения проезжающих. Эти даяния должны были побудить богов предотвратить несчастие, подстерегавшее, может быть, по ту сторону границы.

И мы все внесли свою лепту в эту своеобразную коллекцию. Мой спутник дал лист табаку, одна молодая девушка – ленту из темных кудрей. Я взял из хвоста каждой лошади по несколько волос, связал их в пучок и прикрепил к кресту среди других жертв старым якутским и сибирским идолам. Для меня это зрелище было интересно и оригинально. Старый крест с развевающимися по ветру чудодейственными украшениями из лент и лошадиных хвостов; маленькая группа культурных людей, закутанных в меха, среди толпы полудиких ямщиков; голодные лошади, откапывающие из-под снега корм, подобно оленям; набожные вознесения молитв и языческие обычаи;, противоречие между искренней молитвой и суеверным украшением христианского креста символами языческого богослужения – все это произвело на меня глубокое, неизгладимое впечатление.

Наконец мы прибыли в Верхоянск! Здесь я получил первые подробные сведения об офицерах и команде «Жаннетты». Прошлой осенью в дельту Лены добрались старший инженер Мельвиль, лейтенант Данненгауэр, профессор Ньюкомб и восемь матросов. Я передам вкратце, что мне сообщили об участи пропавшего корабля на основании рассказов спасшихся.

Почти два года «Жаннетта» была затерта подвижным льдом и носилась по произволу ветра и льда по Полярному морю, отыскивая проход на юг. Двенадцатого июня 1881 года она была раздавлена сильным напором льда и утром 13 июня затонула на 77° северной широты и 155° восточной долготы. Экипаж спасся с лодками, санями и запасами продовольствия. Людям пришлось с невероятными усилиями пробираться по льду назад к югу. До двенадцатого сентября горсточка спасенных оставалась вместе. В этот день несчастные покинули самый западный из Ново-Сибирских островов, достигнутых ими после страшных мытарств и блужданий по льду, чтобы отправиться дальше, к дельте Лены. Придерживаясь принципа – двигаться отрядами отдельно друг от друга, Де Лонг разместил всех на трех лодках. На первой находились кроме Де Лонга еще один офицер, корреспондент газеты и одиннадцать человек команды. Командование над второй лодкой принял лейтенант Шипп; в ней было шесть матросов и лоцман Дэнбар. Третьей лодкой управлял инженер Мельвиль, так как лейтенант Данненгауэр, командовавший этим отрядом, страдал снежной слепотой. На лодке было 11 человек.

Сначала все шло благополучно. Но вечером двенадцатого сентября поднялась сильнейшая буря, разъединившая лодки и отогнавшая их далеко друг от друга. До сих пор радости и горести были общие; теперь экипаж каждой лодки отвечал сам за свою судьбу.

Счастье сопутствовало только Мельвилю и его отряду. Четырнадцатого сентября они достигли восточной части дельты Лены, шестнадцатого же сентября въехали в рукав при устьи и водворились, измученные до смерти, в покинутой хижине. Большинство из них были тяжело больны, с отмороженными членами; один матрос сошел с ума.

Несколько дней спустя счастливая случайность столкнула эту кучку людей с туземцами, которые им охотно помогли. Медленно, с невероятными затруднениями и лишениями, двигались они вверх по Лене. Только второго ноября Мельвиль, поспешивший вперед за помощью, прибыл в Булун – поселение на расстоянии 250 километров от дельты Лены.

Здесь в Булуне Мельвиль встретил двух матросов с лодки Де Лонга, Ниндерманна и Нороса, в состоянии полного истощения. Оба, как наиболее бодрые, были высланы Де Лонгом 9 октября вперед за помощью для остальных, которым грозила голодная смерть.

Они рассказали Мельвилю о тех ужасах, которые пришлось испытать отряду их лодки после того, как 16 сентября они достигли одного из рукавов Лены. Их рассказ, их слабый голос, прерывающийся рыданиями, так глубоко взволновали Мельвиля, что он немедленно отказался от своей дальнейшей поездки в Иркутск.

Обеспечив, насколько это оказалось возможным, приют и пропитание обоим матросам, Мельвиль наскоро собрал продовольствие и отправился с несколькими туземцами и санями на собаках опять на север, вниз по Лене, чтобы отыскать Де Лонга и его спутников.

Оба матроса, как Ниндерманн, так и Норос, говорили, что 9 октября Де Лонг находился на северном берегу одного из больших западных рукавов Лены.

Энергичные расследования западной дельты привели Мельвиля к многочисленным следам отряда. Он нашел места стоянок, разные бумаги, но людей нигде не мог отыскать.

К его большому горю, наступившие зимния бури скоро помешали дальнейшему его продвижению. Запасы продовольствия иссякли, да и туземцы отказывались, по всевозможным, нам уже знакомым причинам, сопровождать его. 27 ноября он вернулся в Булун и оттуда отправился с тремя спасшимися товарищами в Иркутск.

Все это, как мне рассказали в Верхоянске, произошло последней осенью.

За истекшую зиму Данненгауэр и еще девять человек уехали в Европу, Мельвиль же остался с двумя наиболее сильными людьми экипажа. Уже в последних числах января хорошо снаряженная экспедиция под его руководством отбыла на дельту Лены для новых розысков Де Лонга и его несчастных товарищей. Об отряде лейтенанта Шиппа до сих пор не поступило никаких известий. Несмотря на уверенность в гибели маленького, довольно неуклюжого катера, в котором Шипп и семь человек команды бурной ночью направились к берегу, Мельвиль не хотел упустить ничего, что дало бы возможность узнать достоверно о постигшей их участи.

Русские власти проявили живейший интерес к делу розыска пропавших. Они шли охотно навстречу всем желаниям Мельвиля в смысле снаряжения экспедиции и доставки сопровождающих команд. Кроме того, они призывали и туземцев к новым разведкам. Надо было предположить, что эти планомерные, дружные усилия приведут к осязательным результатам, и в Верхоянске напряженно ждали известий. Для меня лично стало ясно, что я не могу уехать, пока не узнаю подробностей о ходе розысков инженера Мельвиля. Местность, где он находился, была, по уверениям сведущих людей, в семидесяти днях пути от Верхоянска. Не долго думая, я решил сделать еще и этот маленький крюк, чтобы разузнать обо всем на месте.

«На курьерских» в дельту Лены

Я попрощался со своими старыми спутниками и в полночь пустился в путь, на далекую Лену, находившуюся в 1200 километрах от меня. Верхоянский исправник дал мне казака – частью в качестве слуги, частью в виде охраны. Он скоро сделался моим доверенным лицом и делопроизводителем. На нем лежал надзор за багажом, но главной его обязанностью было добывание лошадей на каждой станции. Кроме того он должен был заботиться о моем продовольствии.

К сожалению, я все еще не владел русским языком; несмотря на мое многонедельное пребывание среди русских, до сих пор не было крайней необходимости в изучении их языка: в Нижне-Колымске большинство русских говорило по-чукотски, в Средне-Колымске исправник великолепно владел французским языком и освободил меня от всех забот и хлопот по путешествию. Теперь-же положение стало более критическим: мой казак говорил только по-русски, с примесью якутского. Виды на плодотворную совместную работу были очень неблагоприятны.

Но я не терял мужества. Если я мог совершать большие путешествия в странах диких, абсолютно не понимая языка, то удастся-же мне объясниться с культурными людьми. Кроме того я имел при себе довольно солидную опору в виде словаря французского, немецкого, русского и английского языков. Должен сознаться, впрочем, что пользоваться им было не очень удобно: основным языком словаря был французский и я, будучи американцем, должен был находить раньше по-французски то, что хотел выразить по-русски. К счастью, мой казак, хотя и не ученый, но очень интеллигентный для своего сословия человек, умел читать и писать. С помощью словаря и универсального языка жестов мы недурно объяснялись. Правда, наша беседа не бывала особенно продолжительной и не блистала остроумием: нам важно было сговариваться о повседневных нуждах. Мой словарь был всегда при мне; в санях его место было под подушкой, а на остановках он неизменно лежал рядом с моим прибором, и мы оба усердно рылись в книге, пока варилась наша еда. Я находил нужное мне выражение и показывал Михаилу русское слово, которого я не мог прочесть. Иногда вежливый якут становился рядом, чтобы посветить нам лучиной. Конечно, это был довольно сложный способ для сношений друг с другом, но уже через несколько недель я сделал такие успехи, что мог разговаривать с Михаилом обо всем, происходившем вокруг нас.

Мне рекомендовали Михаила, как особенно энергичного парня, способного подгонять якутов, и эта рекомендация не была преувеличена. Часто мне бывало неприятно смотреть, как, хлопоча о быстроте нашего путешествия, он держал себя с якутами как деспот: ругался, разбрасывал утварь, инструменты и отдавал свои распоряжения и приказания тоном хозяина дома. Если кто-нибудь пытался ко мне приблизиться, он просто гнал его прочь. Люди могли стараться во всю, Михаил никогда не бывал доволен! Следствием этого было всеобщее обожание – якуты были готовы целовать место, на котором он стоял. Очевидно, у него были правильные приемы для покорения сердец якутов, этих рабских душ, не умеющих ценить приветливости и сердечности.

С таким конвоиром, как Михаил, я двигался настолько быстро, насколько позволяло состояние дорог. О задержках на почтовых станциях не могло быть и речи. Я с ужасом вспоминал время моей зависимости от Ванкера и Константина, у которых был интерес только к моему карману, но не ко мне лично и не к моим задачам.

Второго апреля мы отъехали от Верхоянска больше чем на 300 километров. Около девяти часов вечера мы очутились на станции, куда только что перед нами прибыл курьер. Он вез письма и депеши с устья Лены в Иркутск. Я удостоверил свою личность паспортом и другими оффициальными документами, после чего курьер-казак разрешил мне вскрыть сумку, в которой он хранил почту.

На одном из конвертов я немедленно узнал почерк Мельвиля. Я знал, что буду действовать вполне согласно желаниям этого храброго человека, так глубоко проникнутого интересами своих товарищей, если вскрою письмо и, в случае важных сообщений, протелеграфирую о них в Нью-Иорк.

И действительно, едва ли когда либо письмо, отправленное из этих дебрей в цивилизованный мир, заключало в себе такие важные известия, как это, вскрытое мной.

Письмо гласило:

Устье Лены, 24 марта 1882.

Его Превосходительству Секретарю Флота,

Вашингтон.

Милостивый Государь! Имею честь доложить Вам о результатах моих розысков лейтенанта Де Лонга и его отряда.

После многократных, бесплодных усилий подойти к следам Де Лонга с севера, я попробовал продолжать путь Ниндерманна в обратном направлении, то есть с юга. Я исколесил все пространство суши, лежащее среди громадной сети водяных артерий, которую образуют разветвления Лены. Затем я проник дальше в направлении с запада на восток. Проходя по одной косе, я увидел недалеко от берега остатки лагерного костра. Ниндерманн немедленно признал эти воды той рекою, вдоль которой он шел с Норосом.

Я обошел косу, чтобы пройти противоположным берегом дальше на север, и в каких-нибудь ста метрах оттуда увидел четыре связанных столба, возвышавшихся приблизительно на 60 сантиметров над снежными сугробами. Я соскочил с саней, побежал туда и увидел дуло ружья, торчавшее из-под снега. Ремень ружья был обмотан вокруг столбов. Я велел туземцам немедленно отгрести снег, а сам пошел с Ниндерманном обыскивать берег и лежащую выше местность. Не успели мы отойти и 500 метров в этом направлении, как увидели походный котел, блестевший в снегу. Здесь-же лежали, наполовину занесенные снегом, три трупа. Это были Де Лонг, доктор Амблер и А-Сам, китаец-повар.

Рядом с телом Де Лонга лежал его дневник, копию с которого я прилагаю. Запись начинается первого октября 1881 года и кончается днем, когда смерть вырвала перо из рук командира «Жаннетты». Под столбами мы нашли книги, записки, донесения и еще два тела. Остальные покоились вечным сном между тем местом, где мы нашли Де Лонга и отдаленным местом на берегу, где лежали остатки лодки. Сугроб, который я распорядился разрыть, имеет 10 метров ширины и 7 метров высоты.

Место последнего успокоения наших дорогих усопших представляет собой косу, несколько возвышенную, но покрытую плавучим лесом. Из этого можно заключить, что в определенное время года вода заливает здесь сушу. Поэтому я перенесу тела на более подходящее место высокого берега Лены и там их похороню. Пока-же, если погода позволит, я буду усердно и тщательно продолжать розыски второго катера, о судьбе которого ничего еще не известно. До сих пор нам пришлось очень много страдать из за неблагоприятной погоды. В среднем мы могли продвигаться вперед только каждый четвертый день. Все-же я надеюсь, что наступающее время года принесет нам и лучшую погоду.

С выражением глубокого уважения

Вашего Превосходительства покорный слуга

Г. В. Мельвиль.

Инженер Флота Соедин. Штатов.

Ознакомившись с содержанием этого письма, я приступил к чтению другого документа: это был дневник Де Лонга, который он вел с 1 по 30 октября 1881 г. Этот дневник с его душу раздирающим описанием мучительно-медленного умирания, представляет собой один из самых потрясающих документов человеческого страдания, который мне когда-либо пришлось видеть.

Потрясающее повествование

Я прочел следующее:

Суббота 1 октября. 111-й день со дня гибели «Жаннетты». Перекличка всех людей, когда повар доложил, что чай готов. В 6 часов завтракали: пол фунта оленины и чай. Послал Ниндерманна и Алексиа, чтобы исследовали главный рукав реки, остальные пошли собирать дрова. Доктор вынужден был сегодня опять отрезать бедному Эриксену несколько пальцев на ногах. Если не наступит конец или мы не доберемся скоро до поселения, ампутации придется продолжать, пока не отрежут обеих ног. У него остался только один палец, – Погода ясная; легкие северо-восточные ветры.

Здесь я оставляю следующее донесение:

Четырнадцать офицеров и команда северо-американского полярного судна «Жаннетта» пришли к этой хижине в среду 28 сентября 1881; вынуждены были остаться здесь до сегодняшнего дня, выжидая замерзания реки. Перейдут теперь на западный берег, чтобы продолжать свой путь к какому-нибудь поселению на Лене. Нашей провизии хватит на два дня. До сих пор нам удавалось в моменты крайней нужды находить дичь, так что этим мы не озабочены. Все члены отряда здоровы, за исключением одного человека, Эриксена: ему пришлось ампутировать пальцы ног. Во многих хижинах на восточном берегу этой реки, вдоль которой мы шли с севера, я оставил еще другие донесения.

Георгий В. Де Лонг

Лейтенант Флота Соединенных Штатов.

Начальник экспедиции.

К этому документу я присоединил список членов нашей экспедиции.

В 8 часов мы перешли реку и благополучно доставили нашего больного на берег. Три часа мы тащили его сани. Сделали привал для обеда – пол фунта мяса и чай. Пошли дальше в час дня. В 8 часов вечера залезли под свои одеяла.

Воскресенье, 2 октября. Мне кажется, что мы все хорошо спали до полуночи. Потом сделалось так холодно и неуютно, что о сне не могло быть и речи. В 4 часа мы все были уже на ногах; начинало только светать. Эриксен всю ночь бредил и этим разбудил и тех, кто еще не проснулся от холода.

Завтрак в 5 часов – пол фунта мяса и чай. Ясное, безоблачное утро. В 7 часов опять двинулись, следуя вдоль замерзшей реки в тех местах где мы ее находили. Наш утренний переход я оцениваю не меньше, чем в 10 километров.

Но где мы? Я полагаю, что мы добрались до устьев Лены. В некотором отдалении мы видели две старые хижины, но это было все. Они стояли довольно далеко от нашей дороги и мы не могли ближе к ним подойти, да и рано еще было, чтобы устраивать привал. Весь день мы шли по льду и предполагаем поэтому присутствие воды. Река так узка и извилиста, что, во всяком случае не судоходна. Моя карта просто неприменима. Я должен продолжать, не взирая ни на что, наш путь на юг и предоставить Господу Богу привести нас к жилью. Одно не подлежит сомнению: мы здесь в руках Божиих и бессильны помочь себе сами.

Ясный, тихий, чудный день принес нам благотворное солнце. Дорога по льду. Остановились на высоком, крутом берегу, чтобы провести холодную, неуютную ночь. Развели большой костер и устроили постель из бревен и плавучего леса. Поставил караул с двухчасовой сменой, чтобы поддерживать огонь. Еще вчера был такой сильный ветер, что мы поставили навесы палаток вместо ширм и сидели за ними, закутавшись в одеяла, дрожа от холода.

Понедельник, 3 октября. Было так ужасно холодно и жутко, что я дал всем чаю. Затем мы с трудом тащились до 5 часов пополудни. Съели наши последние порции мяса и пили опять чай. Наша провизия состоит теперь только из очень небольшего количества пеммикана и полуголодной собаки. Помоги нам Господи!

Как долго придется нам еще плутать, пока мы найдем кров или поселение, один Бог знает. С Эриксеном дело идет, очевидно, к концу. Он слаб и как только закрывает глаза, начинает громко говорить сам с собой по-датски, по-немецки и по-английски. Кто-же способен при этом спать!

По неизвестной причине мои часы вчера остановились; они были у одного из караульных. Я их поставил сегодня, приблизительно определив время. К счастью, сегодня идут Божьи часы – солнце.

Наш дневной переход равнялся 8 километрам. На другом берегу реки мы заметили капканы для лисиц; это заставило нас переправиться туда и потерять немного времени. Там же на снегу виднелись и человеческие следы; они вели на юг. Мы двинулись по следам пока они не приблизились к берегу, очевидно продолжаясь на западном берегу реки. Здесь мы вынуждены были повернуть, так как река была местами открыта. и следы пропадали. Одна из многочисленных мелей, которыми река изобилует, дала нам возможность после далекого обхода, перейти на другой берег уже к вечеру.

Вторник, 4 октября. Наша последняя порция пеммикана была съедена и в 2 часа мы храбро пошли вперед.

Когда мы были еще на другом берегу, Алексиа показалось, что он видит хижину. Теперь, во время обеденного отдыха, он и уверял, что видит еще одну. У меня было сильнейшее желание как можно скорей достичь этой хижины. По указанию Алексиа, она находилась на левом берегу, а мы были на правом берегу реки.

Нам пришлось пройти два, три километра по отмели, пока, повернув влево, мы могли вкось пересечь реку… Смертельно усталые, мы опять остановились, и Алексиа влез на высокий берег, чтобы еще раз выяснить положение хижины. Он вернулся с донесением, что видит и вторую хижину, лежащую приблизительно в двух километрах от берега. Та же, которую он заметил раньше, лежит приблизительно на таком-же расстоянии по направлению к югу, у края крутого берега. В виду трудности санного транспорта для нашего больного, я остановился на хижине, лежащей южнее, куда мы могли добраться в один или два часа. Ниндерманн тоже влез на холм и с уверенностью признал в видневшемся на горизонте предмете хижину, но во втором случае не был так уверен. Однако, Алексиа оставался при своем, а так как я сам вижу не вполне хорошо, то, к сожалению, положился на его зрение и отдал приказ итти вдоль реки, на юг.

Ниндерманн и Алексиа указывали путь. Мы прошли каких-нибудь 2 километра, как вдруг лед подо мной провалился. Я погрузился по плечи в воду. Не успел я выкарабкаться, как в пятидесяти метрах позади провалился Герц, по самую шею, а за ним Коллинс – до пояса. Едва мы вылезли из воды, как немедленно покрылись ледяной корой. Возникла опасность замерзнуть. Но мы, все-таки, ковыляли дальше, пока в четыре часа не дошли до поворота реки, где должна была находится хижина.

Ниндерманн первый влез на высокий берег, за ним доктор.

Спасшиеся участники экспедиции «Жаннетты»

Место гибели последних членов экспедиции

«Все верно, идите наверх!» крикнул Ниндерманн. Но когда и мы добрались доверху, он вдруг спросил с сомнением: «А может быть, это все-таки не хижина?»

К моему величайшему ужасу, я увидел перед собой только большой земляной холм! Судя по правильной форме и расположению, он должен был, вероятно, служить указателем дороги. Уверенность Ниндерманна в существовании хижины была так велика, что он все-таки стал искать входа. Он обошел холм кругом и, наконец, поднялся наверх, думая найти дыру в крыше, но не нашел ничего. Это было и оставалось земляной насыпью. С тяжелым сердцем я дал приказ разбить лагерь в пещере у берега. Скоро мы сидели вокруг пылающего огня и сушили одежду, а резкий, холодный ветер дул нам в спину.

На ужин нам оставалась только собака. Я велел Иверсону заколоть ее. Части мяса, неудобные для сохранения, тут же сварили и все ели с жадностью это блюдо, кроме доктора и меня. Я дал взвесить остатки мяса: мы получили в общем около двенадцати кило. Животное было жирное и, вероятно, чистое, так как его кормили только пеммиканом.

Когда мы остановились для ночлега, Алексиа пошел с ружьем еще дальше, в надежде найти дичь. Кроме того, ему хотелось посмотреть не является ли вторая замеченная им хижина тоже только плодом его фантазии. С наступлением темноты, он вернулся и уверял, что не ошибся: он был сам в той хижине и нашел несколько кусочков оленины и кости.

Одну минуту меня сильно искушало желание направиться туда, но Алексиа не ручался, что найдет хижину в темноте. А заблудись мы – положение наше станет еще хуже. Мы постарались устроиться на ночь как можно лучше. Когда мы, трое промокших, уселись у огня, густые клубы пара повалили от нашей одежды. Коллинс и Терц выпили немного спирта, я же не мог проглотить ни одной капли. Не имея крова и защиты против лютой стужи и сурового ветра, не видя возможности спасения от них, я представлял себе наше будущее мрачной, печальной ночью.

Эриксен скоро начал бредить. Его бессвязные речи были жутким аккомпаниментом окружающего нас несчастья и ужаса. Мы не могли согреться и казалось невозможным, что мы когда-нибудь высохнем. Мне представлялось, что все мы в полубезсознательном срстоянии и я стал опасаться, что многие скончаются этой ночью.

Я не знаю точно, сколько было градусов мороза. Мой последний термометр сломался при одном из многочисленных падений на льду. Я думаю однако, что было больше 12 градусов. Мы сгрудились вокруг огня и так провели бессонную ночь. Я бы наверное замерз, еслибы не Алексиа. Он закутал меня в свою моржевую одежду и прижался ко мне вплотную, чтобы теплом своего тела согреть меня. От моего мокрого платья шел пар, а меня потрясал лихорадочный озноб. Стоны и бред Эриксена непрерывно нарушали страшную тишину – не приведи Бог провести еще одну такую ужасную ночь!

Вторник, 4 октября. Как только начало светать, мы поднялись, чтобы согреться движением. Повар должен был немедленно приготовить чай. Доктор с ужасом увидел, что Эриксен сбросил ночью перчатки и отморозил себе и руки! Не теряя ни минуты, несколько человек принялись попеременно растирать ему руки. В шесть часов утра кровообращение было настолько восстановлено, что мы могли рискнуть перевезти больного. Каждый наскоро проглотил свою кружку чаю и укрепил на себе ношу. Эриксен окончательно потерял сознание; мы должны были привязать его ремнями к саням. Дул резкий юго-восточный ветер и был лютый мороз. Мы двинулись в путь в 6 часов, сделали утомительный переход и от души благодарили Бога, когда через два часа нашли кров в хижине, достаточно большой, чтобы вместить нас всех. Мы сейчас же развели огонь, около которого в первый раз за последние пять дней основательно согрелись.

Доктор исследовал Эриксена и нашел, что его силы очень упали, пульс бился слабо. Наш верный товарищ лежал без сознания и, очевидно, умирал. Доктор опасался, что ему осталось всего несколько часов жизни, и я предложил людям помолиться вместе со мной «за болящаго».

Установив караул у огня, мы улеглись. В десять часов утра Алексиа ушел на охоту, но около полудня вернулся промокший и без добычи: он провалился в яму и попал в воду.

В 6 часов дня мне надо было позаботиться о том, чтобы дать поесть людям. Каждый получил по полуфунту собачьего мяса без всякой приправы и чашку чаю. Этого должно было хватить на весь день.

Хотя в желудке бурчало, мы были бесконечно благодарны судьбе, что нашли кров, защищающий нас от свирепствующей бури.

Среда, 5 октября. В 7 часов повар начал приготовлять чай из употребленных уже вчера листьев. Этого нам должно хватить до сегодняшнего вечера. Пока подоспеет помощь, нашу ежедневную порцию будет составлять полфунта собачьего мяса. В 9 часов Алексиа опять пошел на охоту. Я послал других набрать сухих дров, чтобы выложить ими пол нашей хижины. Замерзшая земля ночью под нами оттаивает, пронизывает сыростью, вызывает простуду и мешает спать. Буря продолжается.

На ноге Эриксена началась гангрена. Дело идет к концу. Произвести еще ампутацию бесполезно: он умер бы во время операции. Он только моментами приходит в сознание. В 12 часов вернулся Алексиа; он не встретил ни одного живого существа. Он перешел реку, но должен был вернуться, так как не был в состоянии бороться с ледяным ветром.

По моему мнению, мы находимся на восточной стороне острова Титари, километрах в сорока от Кумак-Сурки, где карта указывает человеческое поселение. Добраться туда – наша последняя надежда.

Хижина, в которой мы находимся, совсем новая; это, очевидно, не астрономическая станция, нанесенная на карту. Изба даже не совсем готова – не достает двери. Может быть это летний охотничий домик, хотя многочисленные лисьи западни указывают на то, что избушка посещается и в другие времена года.

Как только буря утихнет, я пошлю вперед Ниндерманна и Нороса в Кумак-Сурку, за помощью. В 6 часов вечера каждый получил свои полфунта мяса и чашку уже дважды вскипяченного чаю. Затем мы легли спать.

Четверг, 6 октября. Получили по кружке чаю, вскипяченного в третий раз, смешанного с 10 граммами спирта. Все очень слабы. Буря немного затихает.

В 8 часов скончался наш товарищ Эриксен. Я обратился с несколькими словами утешения и ободрения к остальным.

Алексиа вернулся с пустыми руками: метель слишком густа! Что с нами будет? У нас есть не больше 6 кило собачьего мяса, а предполагаемое ближайшее поселение находится в 40 километрах от нас.

Бедный Эриксен, мы не могли даже вырыть тебе могилы; земля так крепко замерзла, а у нас нечем ее вскопать.

Мы зашили тело в парусину и покрыли флагом. Я велел людям приготовиться. Каждый получил 10 грамм спирта. Мы хотели попытаться выйти и похоронить его. Все так слабы, что не знаю, доберемся ли до цели.

В 12 часов я отслужил панихиду, затем мы снесли нашего товарища к реке. Прорубив дыру во льду и опустив в нее тело, мы отдали ему последнюю честь троекратным салютом из ружья. На его могиле мы установим доску, на которой будет вырезано:

«В память Г. Г. Эриксена; 6 октября 1881. Соед. Шт. Судно „Жаннетта“».

Я поделил его одежду между товарищами. Иверсон взял его Библию и отрезал прядь его волос.

Пятница, 7 октября. Завтрак состоит из последнего полуфунта мяса и чаю. Наш последний остаточек чая опущен, сегодня утром в котелок, а мы-то должны пройти еще 40 километров! Я уповаю на Бога и думаю, что Он, охранявший нас до сих пор, не даст нам погибнуть голодной смертью!

Мы готовимся к отходу. Одно из ружей не в порядке, поэтому мы его оставляем. Я оставляю в хижине следующее письмо:

«Ниже поименованные офицеры и команда с погибшего карабля Соединенных Штатов „Жаннетта“, покидают сегодня утром эту хижину, чтобы приступить к форсированному маршу в Кумак-Сурку или другое поселение на Лене. Мы пришли сюда во вторник 4 октября с больным товарищем, матросом Г. Г. Эриксеном. Он умер вчера утром и похоронен днем в реке. Смерть наступила от гангрены и полного истощения.

Все остальные члены отряда здоровы, страдают от страшного недостатка продовольствия. Сегодня утром мы уничтожили наши последние припасы.»

Мы отправились в 8 часов и за три часа прошли 5 километров. Наши силы истощились и дальше мы плелись, а не шли. Возле большой кучи прибитых приливом деревьев я велел остановиться для обеда: 20 грамм спирта и горшок чаю. Мы пошли дальше и скоро очутились у замерзшего потока. При попытке перейти его, четверо человек провалились.

Чтобы не отморозить членов, мы развели на западном берегу огонь, около которого обсушились.

Тем временем я отправил Алексиа вперед раздобыть чего-нибудь съестного. Я просил его не слишком удаляться и вернуться поскорее. Сейчас 2 часа – он еще не вернулся и его не видать.

Легкий юго-западный ветер, туман. К югу на горизонте вырисовываются горы. В 5 часов пришел Алексиа с одной куропаткой. Мы сейчас-же сварили суп. Залезли под одеяла, чтобы заснуть. Полнолуние, звездное небо, не очень холодно. Алексиа видел целую милю открытой реки, свободной от льда.

Суббота, 8 октября. Завтрак: 20 грамм спирта с тремя десятыми литра горячей воды. В 11 часов подошли к большой реке. Пошли вперед. Большие снежные сугробы – мы должны опять повернуть. Неудача, Снег. Ветер с юго-юго-запада. Мороз. Мало дров. 10 грамм спирта.

Примечание доктора: Потребление спирта оказывается чрезвычайно целесообразным. Он заглушает чувство острого голода и ноющую боль в желудке. Благодаря потребляемому нами количеству, силы людей в сравнительно хорошем состоянии.

Воскресенье, 9 октября. Служил церковную службу. Посылаю Ниндерманна и Нороса вперед на поиски помощи. Они берут с собой свои одеяла, одно ружье, 40 патронов и 40 грамм спирта. Должны итти по западному берегу реки, пока не найдут поселения. Они ушли в 7 часов, провожаемые нашими криками «ура».

Мы отправились в 8 часов. Переходя через реку, мы провалились в воду; нашли топливо и развели огонь. Сушили одежду. В 10 часов опять в путь. Ли заболел. На обед 20 грамм алкоголя. Алексиа настрелял трех куропаток. Мы варим суп. Идем по следам Нороса и Ниндерманна. Их самих уже давно не видно.

В 3 часа опять идем дальше. Высокий, крутой берег. Льдины на реке быстро несутся на север. В пять часов остановка. Много плавучего леса, у которого делаем привал. Находим лодку. Ложимся головой в лодку и спим. 10 грамм спирту.

Понедельник, 10 октября, Посылаю Алексиа на поиски куропаток. Ужасный голод… Мы едим куски оленьего меха. Легкий юго-восточный ветер. Воздух не очень холоден. При переходе через ручей трое из нас провалились. Развели огонь, обсушились. Тащились дальше до 11 часов. Полное изнеможение. Варим из чайных листьев, оставшихся в спиртной бутылке, нечто в роде чая.

В полдень – опять дальше. Свежий ветер с юго-юго-востока. Снежная метель. Очень трудно итти. Ли просит, чтобы мы его бросили; мы его не оставим. Идем по следам Ниндерманна. В 3 часа остановка. Полное изнеможение. Залезаем в береговую пещеру, собираем дрова и разводим огонь. Алексиа идет на поиски дичи. На ужин только по чайной ложке глицерина. Все слабы и обессилели. Господи, помоги нам!

Вторник, 11 октября. Буря со снегом. Мы не способны ни к какому движению. Дичи нет. Чайная ложка глицерина и горячая вода. По близости нет больше дров.

Среда, 12 октября. Последняя чайная ложка глицерина и немного горячей воды. В полдень варим две пригоршни веток полярной ивы в горшке воды и пьем этот настой.

Все постепенно слабеют. Еле хватает сил принести дров. Юго-западная буря со снегом.

Четверг, 13 октября. Чай из листьев ивы. Сильные юго-западные ветры. От Ниндерманна нет вестей. Мы в Божьих руках. Если Он не сжалится над нами, мы погибли.

Не можем двигаться против ветра; оставаться здесь – значит умереть от голода…

После полудня прошли 2 километра, пересекли новую реку или рукав прежней. Когда мы перебрались на другой берег, то хватились Ли. Пошли к пещере на берегу, в ней расположились. Послал назад за Ли. Он зарылся в снег и ждал смерти. Все вместе произнесли молитву «Отче Наш» и «Верую».

После «ужина» сильная буря. Ужасная ночь.

Пятница, 14 октября. Завтрак: чай из ивы. Обед: чай из ивы. Южный ветер ослабевает.

Суббота, 15 октября, 125-ый день. Завтрак: чай из ивы и два сапога. Решаем двинуться при восходе солнца. Алексиа слаб. Подошли к пустой лодке из-под зерна. Остановка и лагерь. В сумерки видели к югу, на горизонте. Дым.

Воскресенье, 16 октября, 126 день; Алексиа совсем ослабел; богослужение.

Понедельник, 17 октября, 127 день. Алексиа умирает. Доктор окрестил его. Молились «за болящаго». День рождения Коллинса; ему исполнилось 40 лет.

При восходе солнца Алексиа скончался: потеря сил от голода. Накрыли его флагом, положили в лодку.

Вторник, 18 октября, 128 день. Тихий, мягкий воздух. Снег. Днем похоронили Алексиа. Положили его на лед реки, накрыли его плитами льда.

Среда, 19 октября, 129 день. Разрезали палатку, сделали обувь. Доктор ушел вперед искать нового места для стоянки. В сумерки перебрались туда.

Четверг, 20 октября, 130 день. Ясно, солнечно, но очень холодно. Каах совсем обессилел.

Пятница, 21 октября, 131 день. Около полуночи доктор и я нашли Кааха мертвым.

Суббота, 22 октября, 132 день. Слишком слабы, чтобы вынести тела Ли и Кааха на лед. Доктор, Коллинс и я снесли их только до края холма. Потом мои глаза закрылись.

Воскресенье, 23 октября, 133 день. Все еще больше ослабели. Перед сумерками принесли еще немного дров. Я прочел отрывок воскресной службы. У всех очень болят ноги. Нет обуви.

Понедельник, 25 октября, 134 день. Ужасная ночь.

Вторник, 25 октября, 135 день. Безнадежно.

Среда, 26 октября, 136 день. Холод. Голод. Больны.

Четверг, 27 октября, 137 день. Иверсон слаб.

Пятница, 28 октября, 138 день. Иверсон умер рано утром.

Суббота, 29 октября, 139 день. Сегодня ночью умер Дресслер.

Воскресенье, 30 октября, 140 день. Бойд и Герц скончались ночью. Коллинс умирает…

Последняя страница дневника Де Лонга

На этом дневник обрывается.

Когда я прочел донесение, я хотел передать его содержание казаку – и не мог говорить. В первый раз в моей жизни я не мог скрыть своих чувств перед чужими людьми – закрыл лицо руками и заплакал.

Как Мельвиль нашел погибших

В течение следующих двух недель я усердно старался собрать дальнейшие сведения об этой потрясающей драме. Мне хотелось в первую очередь найти ответ на вопрос, каким образом дневник Де Лонга оказался в руках Мельвиля.

Во время моего пребывания в Верхоянске мне удалось познакомиться с господином Леон, политическим ссыльным, совершенно свободно владевшим английским языком. Этот человек оказал неоценимые услуги в качестве переводчика при переговорах Мельвиля с русскими чиновниками и, благодаря этому, знал все подробности плавания «Жаннетты», а также многое, касающееся дальнейшего пути и печальной участи каманды. От него я, наконец, узнал о том, какие шаги предпринял Мельвиль для розысков и погребения погибших.

Мельвиль уже зимой тщательно подготовлял планомерные, основательные розыски Де Лонга и его несчастных спутников. Была образована новая спасательная экспедиция, членами которой состояли: Джемс Г. Бартлетт, второй инженер с «Жаннетты», Вильгельм Ниндерманн, один из двух матросов, высланных Де Лонгом вперед за помощью, что спасло их от общей участи, два переводчика, один казак и один русский ссыльный, которому были поручены самые разнообразные работы и, главным образом, надзор за якутами – рабочими и ямщиками и, наконец, повар, за которым, в качестве его помощницы, следовала его жена. Эта экспедиция покинула последнее жилье в дельте Лены 23-го марта и вскоре нашла тот остов лодки, который, по совету Ниндерманна, тщательно искала, считая его вернейшим указателем пути. Мимо этого остова Ниндерманн и Норос прошли в первый же день своего путешествия на юг. Зная, в каком безнадежном состоянии находились уже тогда оставшиеся товарищи, Ниндерманн был твердо уверен, что они не могли отойти далеко от этого места.

Его предположение оправдалось. Пройдя около 500 метров вдоль берега, они увидели большой снежный сугроб с торчащим из него дулом ружья. Немедленно двое рабочих стали разгребать снег и очень скоро обнаружили два, лежащих вплотную друг около друга, трупа. Это были Бойд и Герц.

Приблизительно в километре от места стоянки, Мельвиль наткнулся на что-то твердое и, нагнувшись, увидел промерзшую человеческую руку как бы с мольбой протянутую из под белого снежного покрова. Быстро отгребли снег, слой которого здесь достигал лишь 30 сантиметров, и Мельвиль увидел тело несчастного капитана Де Лонга.

В одном метре от него лежал доктор Амблер, а в их ногах китаец-повар А-Сам. Ноги всех трех были покрыты брезентом палатки, очевидно принесенным сюда с места стоянки, когда другие товарищи уже больше в ней не нуждались. Тут-же лежало несколько обрывков теплого шерстяного одеяла. Недалеко от снежной могилы найдены были следы костра. В походном котле сохранилось еще несколько веток полярной ивы, из которой они варили чай.

На земле, рядом с телом Де Лонга, лежал его дневник. В предыдущей главе я передал его содержание. Несомненно, Де Лонг скончался в день последней записи. Вероятно, он уже не был в состоянии положить дневник обратно в карман. Возле дневника на снегу лежал карандаш, выскользнувший, по-видимому, из коченевших пальцев Де Лонга.

Ниндерманн и Норос

Надгробный памятник на скале

Бурятские девушки

Тунгусы

Перед тем, как Де Лонг и его последние оставшиеся в живых спутники покинули палатку, чтобы, еле передвигая свои измученные необутые ноги, дотащиться до места своего последнего успокоения, они благоговейно накрыли платком лицо своего умершего товарища Коллинса.

Ноги умерших были укутаны тряпками, представлявшими плохую защиту от холода и сырости. Ни у кого из них не было на ногах сапог, но в карманах их платья были. найдены изгрызанные куски кожи и остатки меховых сапог, свидетельствовавшие о том, до чего довел их голод. Руки и платье погибших были опалены и обожжены. Очевидно, несчастные, измученные голодом и холодом, пытаясь как-нибудь согреться, напрягая последние силы забирались в самый огонь. Бойд лежал прямо на остатках костра; одежда его была прожжена насквозь, но на теле ожогов не было.

Мельвиль велел перенести все тела на скалистый утес, возвышавшийся надо льдом метров на сто. Там, из деревянных частей той лодки, возле которой были найдены тела, соорудили гробницу. Большой крест, сделанный из огромного бревна, был воздвигнут на самой вершине скалы, и у подножья его поставили гроб, в виде ящика длиною в 6,5 метров, шириною в 1,8 метров и высотою в 60 сантиметров, продольную ось которого установили в плоскости магнитного меридиана. Когда все трупы были положены на это общее ложе, гроб закрыли крышкой из крепких досок, над которою сделали высокий настил из наклонно поставленных бревен. Все это сооружение обложено было толстым слоем песку и камней; таким образом возник громадный памятник, видный с реки на расстоянии 20 километров.

Вид гробницы в разрезе. Масштаб 1:110

Надпись на кресте, вырезанная Мельвилем и его товарищем, гласит:

«В память двенадцати офицеров и матросов полярного корабля „Жаннетта“, погибших от голода в дельте Лены в октябре 1881 г.»

Далее следуют имена погибших.

Крест на могиле погибших

Рассказ Ниндерманна и Нороса

Вот что рассказали Ниндерманн и Норос, матросы с «Жаннетты», о своем ужасном переходе на юг, к обитаемым местам:

Не обращая внимания на бурю и снежную вьюгу, холод и голод, мы целый день шли вперед. Не найдя себе приюта на ночь, мы вырыли пещеру в снежном сугробе и так как располагали только собственными руками да перочинными ножами, то употребили на эту работу три-четыре часа. Наконец, дыра была настолько велика, что мы оба могли в нее влезть, и едва мы в ней укрылись, как ветер нанес сугроб снега, засыпавший вход в наш снежный погреб. На следующее утро нам пришлось долго работать, чтобы освободиться из этой своеобразной тюрьмы.

Проглотив несколько капель спирту, мы немедленно отправились дальше. Внизу у реки нам пришлось бороться с таким яростным южным ветром, что мы едва могли продвигаться вперед. Через каждые несколько шагов мы останавливались, задыхаясь, не будучи в силах пошевельнуть ни одним членом. Такое бессилие было неудивительно: наше питание давно уже состояло исключительно из ивового чая и нескольких кусочков моржевой кожи, которые мы отрезали от наших панталон.

Несмотря на холодный, режущий ветер, мы заставляли себя двигаться дальше. Каждые пять минут нам приходилось ложиться на лед, чтобы передохнуть. Ноги отказывались повиноваться, но мы не поддавались: мы хотели во что бы то ни стало сдержать свое обещание и если бы не смогли больше идти, пробирались бы дальше ползком. Только смерть остановила бы нас.

К счастью, помощь была ближе, чем мы думали.

Вечером 19 октября, обогнув выступающий мыс, мы вдруг увидели маленькую избушку. Она стояла в узком ущельи, между двумя высокими горами, на западном берегу реки. Вскоре мы заметили еще две другие хижины – маленькие деревянные сараи, похожие на палатки, обмазанные глиной. Мы дошли до поселения Булкур!

Кто может себе представить нашу радость! Мы нашли кров и даже больше того: избушка оказалась чем-то в роде склада припасов, и мы нашли в ней около 6 кило сушеной рыбы. Нас нисколько не смутило то обстоятельство, что рыба вся была покрыта плесенью: ведь она все-таки могла утолить наш мучительный голод!.

Только что мы принялись за варку нашей еды, как услыхали шум снаружи – олени! Схватив ружья, мы тихонько подкрались к двери, но она вдруг распахнулась и на пороге показался тунгус. При виде ружья, он испуганно упал на колени, поднял руки вверх и, по-видимому, умолял о пощаде. Мы постарались успокоить его знаками, но он долго не мог превозмочь своего страха. Наконец, он все же решился привязать своих оленей возле избы и войти.

Едва он подсел к нам, как мы стали объяснять ему, что хотим пройти в Булун, и что у нас есть еще товарищи, оставшиеся на севере. Но он не понял ни одного слова.

Вскоре к избе подъехал целый караван: семь мужчин, три женщины и 30 саней с 75 оленями.

Понятно, что и им мы пытались дать понять, что где-то там, далеко на севере, наш корабль был разбит льдом и затонул. С помощью нескольких, наскоро вырезанных лодочек, мы старались наглядно показать нашим слушателям, как мы спасались с тонущего корабля; как мы с санями, собаками и лодками пробирались по нагроможденным льдинам через трещины во льду, через воду; как, наконец, добрались до этого берега и как к нему пристали.

Чтобы объяснить им сколько дней мы находились в пути, мы закрывали глаза и опускали голову, как бы засыпая, и при этом отсчитывали на пальцах количество ночей. Всеми силами пытались мы втолковать им, что капитан погибшего судна послал нас, чтобы добыть пищу, одежду и оленей; что мы должны вернуться за оставшимися и привезти их в какое-нибудь поселение, но что мы совершенно обессилели от голода и усталости и не можем идти дальше; что уже шестнадцать дней прошло с тех пор, как мы расстались с товарищами, а между тем уже за два дня до того нам нечего было есть. Но увы, все наши старания не привели ни к чему. Добродушные дикари ничего не поняли. Если минутами нам и казалось, что им все стало ясно, то на следующем слове приходилось убеждаться, что из всего рассказанного они не поняли ни слова.

Тем не менее, мы не отступали и весь день старались знаками, жестами и новыми рисунками и моделями объяснить печальное положение наших несчастных товарищей. – Все, все было напрасно! В ответ на наши мольбы послать немедленно помощь погибающим, слушатели смотрели на нас с выражением полного непонимания.

Можно представить себе наше отчаяние! Мысль о товарищах, может быть уже погибших или, во всяком случае, близких к смерти, с тоской ожидающих нашего возвращения, неотступно преследовала нас. В конце концов, измученные физическим напряжением и душевными муками, мы окончательно обессилели.

И вот мы, без страха и колебания смотревшие в лицо смерти, перенесшие неслыханные страдания и муки – забились в угол избы и плакали, как дети.

Через якутские владения

От героев «Жаннетты» и их трагической участи я возвращаюсь к своим собственным незначительным переживаниям.

По мнению местных жителей, лето в этом году должно было наступить необычайно рано, а потому мне волей-неволей пришлось сократить время пребывания в низовьях Лены.

Не могло быть и речи о колебании и длительном раздумье. Для возвращения домой через Европу нужно было во что бы то ни стало попасть в Якутск раньше, чем вскроются многочисленные притоки Лены, через которые надо было переправиться. Меня очень ободрили и обнадежили уверения верхоянского исправника, с которым я встретился по дороге в Булун, что я успею проделать этот путь еще на санях, если покину Верхоянск не позже 6-го мая.

Из Верхоянска я поехал дальше на тех-же санях, которые доставили меня раньше из Средне-Колымска в те места на Лене, где езда производится только на собаках. Это были маленькие сани с верхом из оленьих шкур, защищавшим седока от ветра. Во время прежнего путешествия мне постоянно приходилось в дороге чинить мой маленький экипаж и на каждой мало-мальски длительной остановке возобновлять отдельные части, так что, в сущности, с моей стороны было довольно рискованно утверждать, что это были те же сани, которые я привез из Средне-Колымска.

У третьей станции за Верхоянском мы неожиданно наткнулись на песок и должны были, поэтому, решиться продолжать путь верхом. Здесь я имел возможность познакомиться со всеми неприятностями и злоключениями, связанными с поездкой верхом по якутским землям.

Якутские лошади едва ли заслуживают названия лошадей. Это – полудикие животные, маленькие, неуклюжие и некрасивые, с твердой, как щетина, шерстью, длинной, тяжелой гривой и густым хвостом и челкой, часто почти совсем закрывающей глаза и всю переднюю часть головы.

Лошади эти обладают своеобразной особенностью: они спотыкаются и падают в самый неподходящий момент и, раз упав, не дают себе труда опять подняться на ноги. Вытянув голову настолько, чтобы достать до сухой, промерзшей травы или до мелких веток, они преспокойно начинают глодать их и занимаются этим делом до тех пор, пока пинки, удары и понукания возницы не заставят их, наконец, встать.

Обыкновенно они идут длинной цепью, одна за другою, и так к этому привыкли, что почти невозможно запрячь якутских лошадей парой: каждая из них непременно захочет бежать или впереди или позади другой лошади. Причина этой особенности кроется в том, что лошади там чаще всего употребляются в качестве вьючных животных и тогда им приходится передвигаться гуськом, при чем задняя лошадь крепко привязана к хвосту передней.

Якутское седло сделано из куска выдолбленного дерева. На луке часто бывают серебряные и золотые украшения тонкой работы, делающей честь вкусу и искусству местных художников. Седло всегда лежит на высокой подушке из соломы, что придает якутской лошади некоторое сходство с верблюдом. Кроме того туземцы кладут на седло один или два кафтана и сидят таким образом на головокружительной высоте.

Якутские лошади лишены всякого темперамента и огня; они до тупости покорны, и править ими очень легко. Их любимый ход – медленная, спокойная трусца, с которой нелегко примириться хорошему ездоку. Понятно, что при такой верховой езде нет и речи о чувстве гордости и радостного удовольствия. И якуты и родственные им буряты, населяющие южную часть Иркутской губернии – плохие наездники. Это тем более удивительно, что они растут среди лошадей и их детской является, по настоящему, конюшня.

На моем дальнейшем пути я встречался с татарами, как известно, тоже занимающимися коневодством. Это – прекрасные наездники, на которых любо смотреть, когда они сидят в седле. Правда, мне рассказывали, что они особенно искусны в езде на чужих лошадях… Действительно, встретившиеся мне здесь татары были сосланы сюда главным образом за конокрадство.

Если я говорю об обилии лошадей в этом крае, то не надо, однако, думать, что путешественник легко находит на почтовой станции нужную ему для дальнейшей езды смену лошадей. На вопрос о лошадях неизменно получаешь краткий ответ:

«Нет здесь лошадей», и часто приходится часами ждать, пока явится возможность продолжать путь.

На станциях между Верхоянском и Якутском дело обстоит особенно скверно. Когда мне пришлось ехать по этим местам, нередко случалось, что на станциях не оказывалось ни лошадей, ни почтмейстера и, вообще, ни живой души – ничего, кроме пустых домов. Не один раз приходилось мне на этих перегонах самому ловить по дороге пасшихся в степи лошадей и гнать их перед собою до следующей станции, чтобы там иметь смену.

Сибирские горе-дороги

Преодолев множество трудностей и неприятностей, я приехал, наконец, к подножию горного хребта, к югу от которого простиралась долина реки Алдана. Здесь мы не нашли ни лошадей, ни оленей!

Впрочем, в последующей части дороги лошади оказались бы совершенно непригодными, так как в долинах лежал глубокий, рыхлый снег, уже растаявший с поверхности под лучами майского солнца. Существовало, правда, какое-то подобие дороги, протоптанной оленями до самого Алдана; но беда в том, что олени запрягаются парою, а лошади – в одиночку, а потому не могут пользоваться колеей, протоптанной оленями.

Когда мне стало ясно, что на этой станции нам не дождаться упряжки, я послал одного из моих ямщиков к туземцам, чтобы сговориться с ними о переправе на другой берег Алдана, что составляло конец в 230 километров. После нескольких безуспешных попыток, я заручился, наконец, обещанием якутов из ближайшего поселка привезти в 9 часов вечера на станцию нужное количество оленей.

И они сдержали слово!

Всю ночь напролет ямщики шагали впереди своих саней, нащупывая длинными палками дорогу в глубоком снегу, и, тем не менее, довольно часто то тот, то другой сбивался с пути и немедленно проваливался по горло в мягкий снег.

Когда мы подошли к горной цепи, через которую собирались перевалить без предварительной остановки, то увидали несколько спускающихся нам навстречу саней, запряженных оленями. Дорога была так крута, что издалека упряжные казались большими жуками, ползущими вниз по стене. Тунгусы, ехавшие с Алдана, сообщили нам, что состояние дороги ужасное. Мы вскоре имели возможность убедиться в том, что они не преувеличивали.

Мы приступили немедленно к подъему на перевал.

Задача была нелегкая. Понятно, что никто не мог оставаться в санях, все должны были ползти, в полном смысле этого слова, на «собственных руках».

Снег был так глубок, что я не мог сделать, не отдыхая, больше шести-восьми шагов и, вероятно, не в силах был бы сделать и этого, если бы снег не был сравнительно тверд. Наконец, мы добрались до вершины; через несколько шагов начинался спуск. Когда я посмотрел вниз, спуск показался мне не только опасным, но просто безумно-рискованным. Тем не менее, я послушно последовал примеру и указаниям моего проводника: сел на землю и, откинувшись назад, стал скользить вниз, так что не прошло и часу, как две трети пути были позади.

Я оглянулся. Казалось, что олени и люди скользят вниз по отвесной стене. Ямщики связали наши сани вместе, привязали оленей сзади и, опираясь изо всех сил ногами в снег, осторожно и медленно спускались вниз, при чем олени тоже сдерживали ход саней; только благодаря этим соединенным усилиям удалось благополучно довезти сани до подножия горы.

Не думаю, чтобы еще где-нибудь в мире существовал такой ужасный перевал. А, между тем, я его узнал далеко не в худший момент! Весной, в период гололедицы, склон горы представляет собой сплошной каток, переход через который невозможен. В это время года люди спускаются сверху только одним способом: садятся верхом на палку, которая одновременно служит санями и тормозом. Правда, для такого способа передвижения нужна большая ловкость и – крепкие кожаные штаны!

Дорога по долине оказалась также убийственно-трудной – о чем нас и предупреждали тунгусы. В конце концов, нам пришлось остановиться и выждать, пока вечерний холод настолько подморозил поверхность снега, что можно было двинуться дальше, хотя и черепашьим шагом.

Среди плутов и мошенников

Договариваясь со мной, ямщики наотрез отказались везти меня дальше станции Бирдакуль, лежащей в 90 километрах к югу, но по дороге они сообщили мне то, что раньше от меня скрывали: селение Бирдакуль покинуто жителями и совершенно пусто. Впрочем, они тут-же предложили доставить меня – за огромную сумму – еще верст на 60 дальше, до постоялого двора, который, правда, тоже покинут, но по близости которого живут ламуты, могущие доставить меня до Алдана за общепринятую поверстную плату в 9 копеек. Ямщики предложили даже пойти в ламутское селение и привести оттуда ко мне людей для переговоров о дальнейшей поездке.

Волей-неволей я должен был согласиться на предложенные условия. Ведь, отказавшись от этого, я рисковал быть брошенным на произвол судьбы в этих дебрях, в такое время года, когда благодаря ледоходу прекращается всякое сообщение между отдельными областями.

Чтобы как-нибудь оправдать свою подлость и обосновать свои бессовестные требования, ямщики сказали мне, что сейчас за Бирдакулем переправа через реку невозможна, так как на льду стоит вода, так что немудрено и утонуть. Сообщая эту приятную новость, плуты усиленно крестились и молились. В довершение всех прелестей, полил первый весенний дождь. Я слишком хорошо знал, какие последствия будет иметь такой теплый дождь в этой местности, и с большой тревогой думал об Алдане, до которого во что бы то ни стало нужно было добраться до вскрытия льда.

Когда опасная река, столь живо описанная ямщиками, была приблизительно в 10 километрах, неисправимые негодяи вдруг потребовали новой остановки здесь, в лесу, для чаепития, хотя не прошло и двух часов после нашей последней продолжительной остановки с той-же целью. Я всячески старался уговорить их доехать не останавливаясь хотя бы до реки, но напрасно! Ни мои просьбы, ни уговоры не действовали и я, наконец, обратился к более действительному средству: вынул из кармана револьвер. Это помогло. Они сразу поняли мой намек, крикнули свое обычное «Педжет!» (вперед!) и стали подгонять животных.

Группа членов экспедиции Гильдера в Якутске.

1. Капитен Берн. 2. Прапорщик Гунт. 3. Генерал Черняев. 4. Старший инженер Мельвиль. 5. Гильдер. 6. Ниндерманн. 7. Бартлетт

Байкал

Деревья на берегу реки были обвешаны такими же украшениями, какие я видел на пограничном кресте между Колымским и Верхоянским уездами. Мои возницы прибавили к ним и свои даяния и, крестясь, стали спускаться к реке. Их горячая молитва была, очевидно, услышана – во всяком случае, мы нашли здесь на льду гораздо меньше воды, чем во многих ямах по дороге и перешли реку без особенных трудностей.

Перейдя на южный берег, мы сделали привал и стали пить чай. Чтобы не терять времени, я послал отсюда одного из ямщиков вперед, к ламутам. За эту экстренную услугу он получил значительное вознаграждение и обещал ждать меня с ламутами на почтовой станции.

Во второй половине дня мы добрались, наконец, до постоялого двора; это был убогий сарай, крыша которого оказалась в таком состоянии, что нигде нельзя было укрыться от дождя… Впрочем, если бы дело шло только о дожде, мы, быть может, и не стали бы жаловаться. Но крыша на доме была дерновая и вода, просачиваясь через нее, стекала вниз в виде жидкой, отвратительной кашицы. Весь пол был залит водой, и вдоль стен были положены доски, чтобы можно было посуху добраться хотя бы к огню. Дымовой трубы не было, вместо неё в крыше над очагом сделана была дыра: сюда должен был выходить дым – если ему заблагорассудится это сделать. К сожалению, его большей частью туда не тянуло.

В этой шикарной гостинице я встретил знакомого помощника Средне-Колымского исправника, с женой и маленькой двенадцатилетней дочерью. Уже четыре дня они сидели в этой несчастной избе в ожидании дальнейшей переправы и все не могли получить упряжки. Здесь же, к своему огорчению, я нашел и моего гонца якута. Мошенник и не думал быть у ламутов! По его словам, он дошел до глубокой реки, через которую, при всем желании, не мог перебраться. Он обещал, однако, в этот-же вечер сделать еще одну попытку и отправиться туда в сопровождении ямщика. Но можно ли было верить его басням и рассчитывать на его обещания?

Вдруг наши ямщики заявили, что собираются отправить оленей на ближайшее пастбище под наблюдением мальчика-ламута. Мы не имели права отказать им в этом, но я был глубоко уверен, что они и не думают ехать к ламутам, а только ждут, когда мы заснем, чтобы захватить оленей с пастбища, повернуть оглобли и отправиться домой.

Я поделился своими опасениями с помощником исправника, но он и мой казак уверяли меня, что все мои страхи напрасны, и, предполагая, что они лучше меня знают характер туземцев, я отказался от своего намерения оставить одного ямщика заложником для того, чтобы, в случае если бы ламуты на другое утро не явились, я мог заставить ямщиков довести меня до Алдана. Им это сделать было не трудно, т. к. их олени были достаточно сильны, да и оставалось всего 50 километров до места, где я мог найти лошадей для переправы. Если бы я настоял на своем плане, я бы наверное переправился через Алдан до вскрытия льда. Сколько страха и мучений я избежал бы тогда! Но, к сожалению, я положился на суждения других, вместо того, чтобы следовать завету известного исследователя полярных стран, лейтенанта Шватке, который сказал: «Каждый, путешествующий по северу или вообще по незнакомым странам, если он хочет достичь успеха, должен полагаться только на собственное мнение, а не на советы других.»

Мои предчувствия насчет намерений этих плутов и мошенников вполне оправдались: в ту же ночь мои якутские ямщики бесследно исчезли, оставив меня в этом ужасном сарае без провизии, без какой бы то ни было возможности двинуться дальше. Здесь я должен был ждать, пока дороги станут опять проходимыми.

Во власти водяной стихии

На следующее утро мой казак, взяв с собой проводника – ламутского мальчика, отправился к ламутскому поселению, находившемуся в 20 киломстрах. Из предосторожности он захватил с собой топор: если бы река оказалась действительно непроходимой, он мог бы срубить дерево и воспользоваться им, как лодкой.

Вечером казак вернулся с радостной вестью: ламуты явятся еще этой ночью, чтобы привести меня в один дом, где я смогу сговориться насчет дальнейшей поездки. Они хотели только дождаться возвращения оленей и саней, отправленных в лес за тремя лосями, убитыми охотниками из их становища.

В эту ночь ламуты не приехали, но на следующую, незадолго до полуночи, явились.

К этому времени с Алдана успели прислать восемь лошадей для помощника исправника. Мы все уселись в сани, багаж же наш должны были доставить на лошадях. За последнюю неделю дороги еще больше испортились. Вследствие выпавших во многих местах дождей, вода на дорогах стояла так высоко, что заливала сани, седоков и багаж.

До-смерти уставшие, промокшие до костей, мы подъехали, наконец, к убогой избе.

Виды на дальнейшую поездку были, по словам обитателей избы, очень неблагоприятны. Хотя мы были всего в тридцати верстах от Алдана, и лед на нем еще стоял, но на Лене был уже полный ледоход и надо было ждать с минуты на минуту, что вскроется и Алдан.

Нельзя было терять ни минуты. На следующий день, чуть свет, мы оседлали шесть усталых лошадей, привезших накануне наш багаж. Мы могли захватить с собой только наши одеяла, чайник и небольшой запас провизии, выпрошенной у ламутов. Однако это обстоятельство нас мало беспокоило: мы, ведь, твердо рассчитывали еще до вечера переправиться через Алдан и остановиться на станции на другом берегу, где несомненно могли бы прожить и прокормиться до прибытия нашего багажа. Но состояние дорог оказалось хуже, чем я ожидал! То, что я еще вчера считал невозможным, стало возможно: переживания этого дня оказались гораздо более страшными, чем все предыдущие. Почти все время дорога шла полузамерзшим болотом, куда собиралась стекавшая с возвышенностей вода. Лошади шли по брюхо в воде и, неподкованные, с трудом держались на скользкой, обледенелой почве. Маленькая дочь исправника сидела с казаком на одной лошади. Вдруг животное упало, и в воде забарахталось восемь ног. Я уже думал, что девочка утонет, когда подоспел следующий верховой и во-время вытащил ее из воды. В этот день почти все лошади неоднократно падали. Вызванные этим обстоятельством задержки были крайне неприятны; но гораздо большие затруднения причиняли переправы через многочисленные, уже очень полноводные ручьи. Пользоваться обычным бродом уже нельзя было, и нам часто приходилось подолгу искать нового брода и затем, соскочив с седла, помогать лошадям выбраться из потока на берег.

В 10 часов вечера мы, наконец, были на берегу Алдана – увы, слишком поздно! Река уже вскрылась и громадные льдины неслись вниз по течению со скоростью 14 километров в час. Наши худшие опасения оправдались! Нечего было и думать темной ночью найти дорогу назад к дому, из которого мы уехали утром и где моглибы переждать половодье. Мы прошли еще около трех километров вдоль реки, затем развели костер из плавучего леса, сварили немного мяса и легли спать с тем, чтобы утром попробовать пробраться назад среди целой сети маленьких потоков. и ручейков, бежавших теперь со всех сторон и по всем направлениям. Мои люди говорили, что ледоход продолжится не меньше восьми, а может быть и до двадцати дней и уговаривали нас добраться до находившейся в 20 километрах избушки, где можно было приютиться на это время. Итак, утром мы пустились в путь на поиски этого крова.

Хотя проснувшись я и заметил, что вода в реке за ночь сильно поднялась, но не очень тревожился на этот счет. Каков же был мой испуг, когда, пройдя не больше километра, мы наткнулись на большую водную поверхность. Ямщик успокаивал меня, уверяя, что знает другую дорогу, мимо озера, находившегося позади нашей ночной стоянки. Мы повернули назад; увы, дорога и здесь была отрезана.

Нам оставалось только выбрать самое высокое место на этом острове, окруженном со всех сторон водой, и устроиться там кое-как в ожидании того, что вода спадет. Виды на ближайшее время нельзя было назвать благоприятными. От нашего багажа мы были отделены широкими водными пространствами; провизию мы уничтожили – оставалось только немного чаю. При этом самая высокая точка, которую я мог выбрать для стоянки, очень мало возвышалась над равниной, а когда я заметил на окружающих деревьях, на высоте не менее метра, следы прежних наводнений, то наше положение стало казаться мне довольно опасным.

К счастью, у нас было так много работы, что не оставалось времени для размышлений над серьезностью положения. Мы нарезали сучьев и веток и кое-как устроили шалаш для защиты от ветра, покрыв его несколькими меховыми одеялами и войлоками, так что часть этого небольшого помещения оказалась защищенною от дождя. Между тем, я установил футшток и обнаружил, что вода все еще поднимается со скоростью 30 сантиметров в час. Если наводнение не остановится, наш шалаш через четыре часа должен стать добычей волн! Можно себе представить, как неутешительна была такая перспектива. Однако, пока я, из предосторожности, подготовлял место, куда в случае нужды можно было бы поместить женщину и девочку, положение вдруг изменилось к лучшему. Футшток показал, что вода в течение 12 минут оставалась на одном уровне и, вслед за тем, начала спадать. Велика была наша радость! Вода спадала с такой же быстротой, как прежде прибывала. К вечеру я мог установить падение на 1,80 метра. Громадные льдины неслись по воде, гнали массу плавучего леса и выбросили несколько вырванных с корнями деревьев вблизи нашего шалаша.

У нас было шесть лошадей, так что нечего было опасаться голодной смерти. Казалось, что наши неудачи приходят к концу, и мы могли бы, наконец, спокойно выспаться, если бы нас не пугала свирепая, дико воющая буря со снегом и дождем, врывавшаяся в открытую дверь шалаша.

О постоянной смене надежд и опасений этих дней нагляднее всего рассказывают те страницы моего дневника, которые относятся к моему пребыванию в этом шалаше.

17 мая. Второй день моего пребывания в шалаше. Сегодня весь день была гроза. В промежутках выглядывало солнышко ровно на столько времени, что мы успевали развесить для просушки наши мокрые одеяла и одежду. Но через несколько минут нам приходилось спешно снимать все это, успевшее промокнуть еще основательнее, чем раньше.

После неудачной попытки вернуться назад, мы держали сегодня утром военный совет и пришли к следующему решению:

Так как нам все равно придется заколоть одну лошадь, то лучше сделать это немедленно, не дожидаясь, пока нас принудит к этому голод. Ямщик получил приказание убить лошадь и сейчас же принялся за дело. Лошадь раньше всего привязали за задние ноги к дереву, потом к передним ногам привязали веревку и соединенными силами так долго тянули за конец её, пока сопротивляющееся животное не упало на землю. Тогда связали лошади и передние ноги; ямщик оглушил ее, а потом убил ловким ударом ножа по горлу. Свежевание продолжалось недолго, и так как все были очень голодны, то немедленно сварили большой кусок задней части в котле для чая. Вернувшись с прогулки на берег реки, я с большим удовольствием съел кусок мяса, в полной уверенности, что оно воловье: у нас был еще остаток прежнего жаркого, и я думал, что мои спутники оставили его для меня, предполагая, что я не стану есть свежей конины.

18 мая. Мое желание, чтобы ветер изменил направление, кажется исполняется. Сегодня он дует преимущественно с юго-запада и гонит дым очага обратно в шалаш. Если ветер не изменит опять направления, можно надеяться, что наступит лучшая погода. Я охотно использовал бы это время для записей, но боюсь открыть мой сундук в такую ненадежную, переменчивую погоду. Приходится терпеливо ждать, пока река совсем очистится ото льда и можно будет переехать на другой берег на лодке. Будь при нас багаж, мы утешались бы чистым бельем и табаком.

19 мая. Вода продолжает подниматься и залила наш очаг. Мы перебрались на более высокое место, где немедленно развели костер и сварили кусок конины. Около восьми часов наш шалаш был снесен волнами. Еще два раза нам пришлось менять место; теперь, в восемь часов, мы находимся на самом высоком месте, которое могли найти. Здесь приходится выжидать, как пойдет дело дальше. Вода все еще прибывает.

Мой казак только что перекрестился, помолился и теперь спит сладким сном, растянувшись на большом бревне. Мы сидим рядом на другом бревне, поджав ноги, чтобы не касаться воды. Я рад, что мой казак спит, а то он не перестает ругать ямщика, который, по его мнению, всецело виноват в нашем несчастии.

Я больше беспокоюсь за женщину и ребенка, чем за нас. Будь у нас топор, мы могли бы построить плот. Я прихожу в ярость, когда вспоминаю, что мои люди по лености оставили топор на последней станции.

Сегодня вечером погода относительно хорошая; нет ни снега, ни дождя и настолько тихо, что мы общими усилиями попробовали докричаться до другого берега. Нас услыхали и ответили. Уверенность, что там, на станции, знают о нашей судьбе, подействовала на нас очень ободряюще. Несомненно, что, как только будет возможно, они пришлют за нами лодку.

К шести часам дня вода упала уже на 60 сантиметров. Можно опять приняться за постройку шалаша. Мне уже начинает казаться, что ледоход не грозит нам гибелью.

20 мая. Сегодня мы опять перекликались через реку и, после целого часа безуспешных стараний, получили, наконец, радостное известие, что завтра пришлют к нам лодку.

21 мая. Днем пришла маленькая, кривая лодочка с двумя якутами, привезшими нам чаю, муки и того ужасного, смешанного с салом, масла, которое якутские хозяйки считают лучшим лакомством. Мы устроили себе настоящее пиршество: сделали тесто из муки и воды и, нанизав маленькие кусочки его на ветки, жарили эти своеобразные пирожки на огне; затем пили чай, заваренный в мясном котле и потому слегка отдававший кониной.

После чая мой казак поехал с обоими якутами на тот берег, чтобы привезти нам молока, сахару и диких гусей и, главное, табаку! Мы терпели уже несколько дней острую нужду в табаке и занимались приготовлением суррогата: мелко нарубленную сосновую кору мы смешивали с измолотым деревом от хорошо прокуренной трубки. Результат оказался хорошим, так как пропитанное никотином дерево придавало смеси табачный аромат.

22 мая. Только что к нашему «острову Ужаса» причалила лодка с двенадцатью гребцами – мы спасены!

По дороге на родину

Получив 26 мая свой багаж, я продолжал путь – на этот раз не один, а в сопровождении русского чиновника, который вез в Якутск кррабельные книги и бумаги с «Жаннетты», а также много мелких вещей, найденных у Де Лонга и его товарищей. Их решили передать, как последнюю память о погибших, их близким.

Нагруженная тяжелым ящиком, лошадь не раз падала во время перехода через многочисленные потоки. Дорога здесь была в ужасном состоянии… Нам постоянно приходилось чинить мосты, раньше чем осторожно переводить через них животных. Туземцы плели из тонких веток гибкие канаты, на которых и вели лошадей через мосты и реки. Багаж приходилось неоднократно перегружать с седел на лодки. Все время царила беспорядочная суматоха и безбожный сумбур. По вполне понятным причинам, я, как цербер, охранял ящик с драгоценными реликвиями несчастных героев «Жаннетты». Жилища якутов очень странного вида: чтобы сделать стены домов непроницаемыми, якуты обмазывают их снаружи коровьим навозом. Как богатые, так и бедные живут в подобных домах, причем только небольшая часть помещения отводится для людей, остальная же служит хлевом для коров и телят. Много месяцев в году молоко является единственной пищей как богатых, так и бедных; моя поездка по якутской области пришлась как раз на такое время. Молоко обыкновенно смешивается с мелко-истолченной корой сосен и лиственниц, часто заменяющей здесь муку. Из этой смеси варят густой суп и в него опускают мелких рыбок – вид гольянов – которые в изобилии ловятся в местных озерах и реках. Во время моего путешествия мне не раз приходилось есть это любимое блюдо якутов. Всякий мужчина, участвующий в трапезе, получает большую деревянную ложку, с помощью которой он хозяйничает в общем горшке. Женщины пользуются при еде почти исключительно пальцами. На голодный желудок суп этот кажется совсем недурным, но мне всегда было непонятно, как могут сильные, рослые мужчины довольствоваться такой пищей, имея огромные стада и, следовательно, возможность пользоваться прекрасным мясом. Возможно, что недостаточное питание отчасти способствовало выработке трусливого, приниженного характера якутов.

Еще четыре дня пришлось нам пробираться по невероятным дорогам – частью на быстрых лошадях туземцев, частью на лодке – пока мы, наконец, не добрались до Якутска. Одну ночь мы провели в деревне, в доме мелкого русского чиновника; другую – у старого, почтенного, хотя и несколько странного на вид, священника, в высшей степени радушно принявшего нас. Все лучшее, что хранилось в его кладовой, было вытащено и поставлено на стол: разные сорта мяса, сухари, чай, сахар, вкусно замаринованная рыба. И он открыл не только кладовую, но и еще одно святилище: погребец, из которого появилась бутылка водки. Наполняя рюмки, он неизменно благословлял благородный напиток. «За счастливое возвращение в Америку!» Но до Америки было еще далеко. В Якутск я приехал днем, 30-го мая, через 28 дней после отъезда из Верхоянска – голодный, в изодранной одежде, носившей следы поездки по воде и болотам.

Неделю спустя прибыли также другие члены экспедиции Мельвиля, и мы все вместе пользовались еще несколько дней гостеприимством любезных жителей. Губернатор, генерал Черняев, отнесся ко мне с поистине отцовской заботливостью, и я с глубокой благодарностью вспоминаю ту любовь и внимание, которыми все население, от мала до велика, окружало, как меня, так и членов экспедиции Мельвиля.

11-го июня мы сели на маленький пароход «Пионер». Половина населения города провожала нас на пристань. Даже губернатор и его чиновники не испугались большего растоянии и явились на пристань, чтобы еще раз, по русскому обычаю, крепко поцеловать нас на прощанье.

«Пионер» – маленькое, жалкое суденышко – с трудом пробирался, пыхтя и шипя, против сильного течения Лены, постоянно обдавая нас дождем искр. В Витимске мы, наконец, сошли с этого ужасного судна и пересели на пароход «Константинополь», гораздо более благоустроенный и уютный. Здесь мы застали пеструю смесь народностей: русских, якутов, тунгусов, татар, монголов и персов.

Плавание было бы ужасно скучным, если бы не живописный пейзаж долины Лены.

Отвесные береговые скалы, поднимающиеся в виде зубчатых крепостных стен, увенчанных башнями, не менее живописны, чем покрытые, прекрасным лесом откосы, окаймляющие долину на протяжении многих миль. Богатые пашни, трудолюбиво, но неумело обработанные, простираются далеко вглубь лесов; по берегу реки разбросаны маленькия села, на расстоянии 20-30 километров друг от друга. В каждом селе виднеется одна или несколько церквей, пестро раскрашенные или золоченые купола которых придают группам деревянных домов какую-то торжественность. Дома в городах украшены красивой резьбой; особенно хорош орнамент оконных наличников. Даже водосточные трубы заканчиваются на крыше головами драконов, львиной пастью или другими подобными художественными украшениями. Маленькие балконы и вышки приятно нарушают однообразие скромных деревянных стен. Ставни часто выкрашены в яркие, кричащие цвета; везде видно старание внести красочность и радость в серые будни.

За этой поездкой по реке последовала четырехдневная поездка на почтовых, и я, наконец, приехал в Иркутск – первый настоящий город, который я увидел в Сибири. Так как мне много раз приходилось слышать, что грешно быть в Иркутске и не видеть Байкальского озера, то я отправился туда и два дня наслаждался величественной красотой его берегов.

Отсюда я должен был кратчайшим и удобнейшим путем добраться до родины.

Этот путь шел сначала на протяжении 1600 километров по почтовому тракту до Томска, видного города с 40000 жителей. В Томске я свел интересное знакомство с городским головой. В юности своей он был охотником, понемногу копил деньги и, наконец, так разбогател, что мог купить крупную долю в золотом прииске. Теперь его считали одним из богатейших людей Сибири.

Из Томска я поехал в Екатеринбург, связанный железной дорогою с Пермью, городом, находящимся по ту сторону Урала, уже в Европе. Здесь мы сели на пароход и в четыре дня доехали до Нижнего-Новгорода, города, расположенного на южном берегу Волги и известного своей ярмаркой. Это была в то время конечная восточная станция большой европейской железнодорожной сети.

Итак, непроторенные, бесколейные дороги лежали позади меня, а впереди вновь открывались прозаические, изъезженные пути современной культуры и цивилизации. Моя задача была закончена.

Заключение

Наперекор общему мнению, считавшему лучшими исходными точками для путешествия к северному полюсу Гренландию или Шпицберген, то-есть путь с запада, Де Лонг сознательно рискнул выбрать направление с востока, т. е. через Берингов Пролив. Он исходил из предположения, что по этому пути проходит теплое японское течение Куро-Сиво, которое, омывая восточный берег уходящей далеко на север Врангелевой земли, доходит почти до полюса. Оно то и должно было медленно, но верно донести Жаннетту до полюса и дальше, через полюс, на восток. Де Лонг понимал, что это же течение помешает ему повернуть назад, если это окажется нужным, и вполне сознавал связанную с этим опасность. И как ужасно оправдалось его опасение! Не успела «Жаннетта» начать свое полярное плавание, как участь её была решена. Только несколько смельчаков из её команды спаслось каким-то чудом, и долгое время казалось, что этот геройский подвиг человеческого духа не принес никаких плодов.

Но не напрасно было принесено в жертву столько человеческих жизней: «Жаннетта» неожиданно сыграла громадную роль в истории полярных исследований. Её судьба натолкнула Фритьофа Нансена на план экспедиции, которую он так успешно провел в 1893-96 г. г. на «Фраме» и которая одним ударом рассеяла представление о громадном полярном материке, посреди которого, якобы, находится столь усердно разыскиваемый полюс. Вместо предполагавшегося материка, к северу от Азии и Америки оказалось открытое море, на котором расположены отдельные острова или целые группы островов. Идущее с востока на запад течение медленно, но неуклонно гонит льдины к берегам Гренландии.

Скромная газетная заметка дала толчок для этого существенного изменения в географических представлениях.

Это было поздней осенью 1884 года, через три года после гибели «Жаннетты». Фритьоф Нансен, тогда еще молодой человек 23 лет, усердно изучавший историю полярных исследований, прочел в газете «Моргенбладет», издающейся в Христиании, сообщение и странной находке: у юго-западного берега Гренландии эскимосы нашли пару панталон из промасленной ткани с меткой «Луи Норос», козырек от фуражки и несколько исписанных листов бумаги. Выяснилось, что это часть записок Де Лонга, начальника экспедиции «Жаннетты», и что Норос – имя одного из его матросов. Велико было изумление в Гренландии и, особенно, в Америке! Однако, подчиняясь существовавшим тогда географическим представлениям, люди склонны были даже усомниться в подлинности найденных предметов. Но Нансену эта газетная заметка сразу выяснила, что должно существовать морское течение, идущее с востока через полюс на запад и что, следовательно, вокруг полюса во всяком случае не может быть материка. Это его предположение блестяще подтверждалось тем обстоятельством, что у берегов Гренландии и раньше находили самые странные предметы (в роде, например, игральной доски с вделанными в нее китайскими стеклянными бусами), которые могли принадлежать только эскимосам, жившим вблизи Берингова пролива. О том же свидетельствовали и ежегодно пригоняемые к берегам Гренландии массы плавучего леса. В Гренландии нет деревьев, пригодных для постройки лодок, саней и т. п., и этот сибирский лес, снесенный великими реками Сибири в полярное море, представляет собой для гренландца благодать Божию.

Нансен поехал в Гренландию, обошел на лыжах весь огромный остров вдоль и поперек и когда вернулся в Норвегию, то план его экспедиции к северному полюсу, построенный на основании опыта экспедиции «Жаннетты», окончательно созрел.

Мысль Де Лонга оказалась верной. Это блестяще доказало путешествие на «Фраме», описанное Нансеном в его прекрасной книге «Среди ночи и льда».

Увы! Судьба не была так милостива к храбрецам «Жаннетты», как к Нансену. Лед вероломен, и много радушных надежд погибло в его неумолимых тисках. Но человеческий дух, человеческая энергия и выдержка разрушают все преграды и, в конце концов, везде одерживают победу.