# Про котов и некотов

Елена Геннадьевна Степанова

Это не дань моде – писать про котиков, это веление сердца. Когда вспоминаешь о своих питомцах, оживает детство и юность, вереницей проходят знакомые лица, хочется петь и смеяться, как дети, грустить и плакать, шутить и делать глубокомысленные выводы. Вот такие ироничные мяумуары.

## Котословие

Надо сказать, мы кошатники. Слово, может, не слишком красивое, но зато точно выражающее суть – любители кошек, котолюбы. Вы думаете, мы не любим собак? Нет, собаки хорошие, некоторые очень даже милые, просто сердце наше отдано кошкам, и с этим ничего не поделаешь.

## Глава первая. Баллада о Мимише

Хорошо быть кисою, хорошо – собакою!


Правда, было одно исключение. Я говорю о Мимише. Взяла как-то наша мама у своих знакомых щеночка. Жили они в соседнем подъезде, и их питомицу я часто видела на прогулке. Она больше всего напоминала маленькую упитанную белую овечку на коротких кривых ножках с визгливым голоском, и мне тогда, простите, казалась такой же тупенькой, как все овцы. Думаю, её хозяева были другого мнения.

Щеночек же, отпрыск этой сварливой «овечки», выглядел просто ангелочком, мохнатеньким, кудрявеньким и невинненьким, белым и пушистым. Даже фотография младенца сохранилась. На обороте написано: «Август 1987 г. Мимишке 1,5 месяца». На ней мы с братом и наше сокровище – Мимú, Мимишка, Мимишечка. Кажется, что в руках игрушечка, но нет, у игрушечки есть характер, своё мнение, острые зубки и любовь к шоколаду.

Кто-то сейчас точно поморщится и скажет: что за сюсюканье? А что я могу поделать, если мне с детства нравятся уменьшительно-ласкательные формы слов, если с языка так и слетают всякие глупые рифмовки?

Росла наша Мимиша, росла, кормили мы её всякими вкусностями, от себя отрывали (время-то, помните, какое было?), но даже до мамаши своей она так и не доросла, осталась маленькой, изящной девочкой. Овечьего в ней было немного – белые кудряшки, а мордочка скорее напоминала лисью остренькую. Когда её держали на руках, то волнистая шёрстка вместе с нежным полуприкрытым животиком напоминала белое платье в стиле ампир. Кокетка оказалась ещё та: только выйдешь с ней гулять, она уже зырк по сторонам – где кавалеры? Кого можно облаять и тут же за хозяйку спрятаться, на ручки попроситься? Кого выбрать в провожатые сегодня?

Перед глазами стоят картинки забавной собачьей жизни: вот Мимиша бегает по двору, окружённая кавалериками, их человек, простите, собак пятнадцать, все разномастные и разнокалиберные.


Некоторые огромные просто, даже страшно к ним подходить, брутальные такие, мохномордые, волкоподобные или львообразные. А в основном средненькие, немногим больше нашей красавицы. А она, малявочка, козявочка такая бесстрашная, вертится в центре всеобщего внимания, повизгивает, авансы воздыхателям раздаёт.

Удивляюсь многообразию собачьих типов. Среди них, как и у людей, оказывается, есть свои простаки и чудаки, злюки и подлюки, трусишки и храбрецы, великодушные рыцари и рыцари скупые, жадины-говядины, сердцееды и кокетки. Наша Мимиша рождена была покорять собачьи сердца.

Помню, как один паладин не поленился дойти по лестнице, бряцая когтями, до нашего девятого этажа и ломился в дверь, ударяясь в неё своей тушей. Надо сказать, в то время моя младшая сестра расцвела, как роза, и у нас с ней были проблемы: приходилось отбивать её у двуногих кобельков, которые просто преследовали её, проходу не давали, даже по ночам звонили в дверь, требуя немедленного свидания. Причём наша красавица (вы поняли, о ком я сейчас) спала без задних ног, а нам с мамой было не до сна. Я через дверь вела долгие переговоры с влюблёнными юнцами, уговаривая их прийти утром. Минут через двадцать уговоров юнцы исчезали, причём навсегда, мы с мамой долго не могли после этого уснуть, а сестрёнка мирно посапывала, знать ничего не зная о треволнениях семьи.

Так что моей первой реакцией на дневное сотрясание двери было возмущение: опять кто-то к сестре пришёл?! Ну всё, сейчас я те дам по мордам! Открываю дверь, решительно глядя вперёд, на ожидаемого наглеца, а там, на уровне моих глаз, никого. Смотрю ниже – батюшки светы, пёс! Смотрит так нахально, вызывающе – я пришёл! И пытается уже просочиться в квартиру. Пришлось ногой топнуть, прикрикнуть и послать его подальше, на улицу. Побежал кавалерик вниз по лестнице несолоно хлебавши. Мимиша, возможно, была немного расстроена, но, как всегда, умильно-ласково смотрела на меня, виляя хвостом, и не любить её было невозможно.

Однажды вечером вышла я с Мимишей погулять. Кажется, начало осени было, ещё довольно тепло, сухо, хорошо так. Вечер не поздний, но всё уже окутано лёгким сумраком. Только отошли мы от дома – вдруг около моих ног появился пёсик, белый, кудрявый, похожий на нашу девочку, только покрупнее и потолще. Это была любовь с первого взгляда. Как они резвились, бегали, кружились, почти танцевали, прижимались нос к носику, вставали на задние лапы, а передними на мгновение касались друг друга… Не знаю, сколько минут прошло, потому что их чувства странным образом подействовали и на меня: я ощутила что-то вроде лёгкого головокружения, истомы, что-то сладкое разлилось по моему телу… Я была счастлива вместе с ними, радовалась их радостью. Во мне что-то пело и ликовало: вот она, жизнь, вот оно, счастье, вот она, любовь…

Вдруг вижу – парочка удаляется. Ещё немного, и наша драгоценная Мимиша исчезнет из виду, убежит с кавалериком. И где тогда её искать? Сможет ли она вернуться домой? А вдруг пропадёт? А вдруг это последний раз, когда я вижу её? И что я скажу дома, когда на меня обрушатся упрёки мамы, сестры и брата? «Мимиша!» – позвала я её. Она остановилась, виляя хвостом, преданно глядя на меня, но я видела её нетерпение и желание как можно быстрее убежать с возлюбленным. Уже стемнело, и только благодаря белой шёрстке собаки были различимы в полутьме осеннего вечера. Я разрывалась между двумя противоположными желаниями: отпустить на волю свою питомицу, пусть порезвится с молодым избранником, пусть будет счастлива – нет, удержать, спасти, сохранить для себя, ведь это наша девочка, как мы без неё, а она без нас? Чувствуя себя почти преступницей – убийцей любви, я увела Мимишу домой. Кавалерик всё бежал за нами, всё не верил, что его мечта уходит. Я закрыла дверь подъезда перед его почти человеческим лицом, исполненным надежды.

Прошло столько лет, а мне до сих пор не по себе, когда вспоминаю об этом: и стыдно, и грустно, и радостно. Словно приоткрылся неведомый мир и тут же ускользнул. Среди обыденности серой жизни иногда промелькнёт след этого иного, зовущего и манящего, растравит сердце, и ещё противнее покажется каждодневная суета. Ну, вздохнёшь и живёшь дальше.

Я-то уже давно живу, шестой десяток пошёл, а наша Мимиша прожила короткую жизнь – три с половиной года всего. Успела, правда, родить щенят (убежала-таки раз с кавалером), стала любимицей у моих учеников (я тогда в школе работала). А когда мы приехали вместе с ней к родственникам в посёлок, дети там смотрели на неё, как на чудо чудное, диво дивное.

Детей этих было шестеро – мои двоюродные братья и сёстры, белоголовые, ясноглазые, круглолицые. Наверное, больше в свою маму, мою тётю Катю – младшую сестру моей мамы. (Как-то нескладно я о родственных отношениях: мама, мама, моя, своя, твоя. Чья мама? Моя. Чья? Твоя. Нет, моя.)

Местные волкоподобные собаки в домах не жили, они или на цепи во дворе сидели, или свободно бегали, как дикие животные. А тут маленькая кудрявенькая белая живая игрушечка, видимо, по ошибке названная собакой. Разве такие собаки бывают? Она и не лает практически, на руках сидит, шоколадные конфеты кушает, и зовут её не по-нашему – Мими. И вот мои двоюродные братья и сёстры давай Мимишу к себе приваживать: каждому хочется её на руках подержать, потискать, погладить, поцеловать, к груди прижать. А мой младший брат считал себя настоящим хозяином Мимиши (мать и сёстры не в счёт), так что ругмя ругался с роднёй, вырывал собаку из рук мальчишек и девчонок, говоря, что она его и только его, никому не даст, руки прочь от моей Мимиши.

Отцом этих детей был мой дядя Миша, муж тёти Кати. Услыхав имя собаки, он обиделся. Пришлось объяснять, что такое совпадение случайно: назвали щеночка Мими, а потом появились всякие производные от этого имени: Мимиша, Мимишка, Мимишечка и так далее. Но всё равно, услышав «Мимишка!», он недовольно морщился.

С едой там было раздолье: и парное молоко, и разнообразная речная рыба, которую дядя Миша ловил, и вкуснейший белый хлеб в больших буханках с наплывающей по бокам корочкой. Кстати, почему в деревенских пекарнях такой вкусный хлеб? А в городе мы питались скромно. Мама ухитрялась нас троих кормить на свою небольшую зарплату. Впрочем, почему троих? Четверых. Троих детей и одну собаку. Мясо у нас на столе было редко, его и в магазине было не купить, а если оно чудом появлялось, то за ним выстраивалась огромная очередь.

Однажды мама вывела Мимишу погулять. Бежит наша кралечка так изящно, хвостиком виляет, ушками потряхивает. Тут проезжает грузовая машина, в кузове которой сидит солдат, он, глядя на Мимишу, вдруг бросает ей огромный шмат варёного мяса… Мама не успела ахнуть от удивления, как кусок уже стал исчезать в Мимишиной пасти. Как он вошёл в её маленький желудок, непонятно, но ведь вошёл же. Собака, радостная, побежала дальше, а мама стала грустить: вот если бы такой кусок оказался на столе у моих детей… Ну ничего, зато собака сыта.

Собака всегда была сыта. Мы не жалели для неё ничего. Если еды было мало, я просто жевала кусочек хлеба, и эту жёваную массу Мимишенька охотно поедала. Мой брутальный брат шутил, что если я разжую ей даже г…, то она и г… съест из моих рук. Он вообще любил такие фекальные шуточки. Например, я вечером возвращалась из школы, уставшая после уроков, а меня встречала Мимишенька, которая всегда радостно подбегала и просилась на ручки. Я подхватывала свою девочку, тискала, обнимала, целовала прямо в носик, в ротик. Домашние умильно глядели на эту сцену. Глядел и брат. Наглядевшись вволю, ухмылялся. Лучше сказать, цинично осклаблялся и с гыгыканьем произносил очередной шедевр: «А Мимиша на улице г… ела!» И жадно смотрел мне в лицо: какова будет реакция? Я досадовала на него за грубость и говорила: «Ну и что? Я её от этого меньше любить не стану!» Ответ всех удовлетворял, и мы шли ужинать.

Да, было дело. Мимиша, несмотря на упитанность и воспитанность, дорвавшись до улицы, порой вела себя по-свински. Однажды мы её искупали, шёрстка стала совсем чистой, шелковистой, кудри-мудри завились с новой силой, раскрасавица, да и всё тут.


Только вывели Мимишу погулять, как она тут же, во дворе, нашла какое-то полуразложившееся вонючее месиво неизвестного происхождения и стала в нём валяться. За считанные секунды от чистоты и красоты не осталось ни-че-го. Еле оторвали собаку от этой гадости, увели домой и опять стали мыть. Спрашивается: зачем это делали в первый раз? Хватило бы второго.

Где-то я читала, что почти все современные породы собак произошли от шакала, и только немногие от волка. А шакалы, как известно, падальщики. Видимо, стремление подъедать всё, что можно, у наших собак в крови. Мимиша не была исключением: она постоянно что-то подъедала. Нравится мне это слово: оно смешное и точное. Можно ведь сказать «ела» или «подбирала», но «подъедала» лучше. Выйдешь из подъезда, а Мимиша уже летит во весь опор к какой-то едва видимой нам точке и начинает нюхать, грызть, лизать. Идёшь, бежишь, кричишь: «Брось!» Но бабака уже успела…

Пару раз я брала с собой Мимишу в школу, где учила четвероклашек-пятиклашек русскому языку и литературе. На выбор профессии повлияло и то, что мои родители были преподавателями, и то, что мне повезло с учителями. В первой школе города Тобольска, где я проучилась десять лет (напоминаю: раньше была десятилетка), было много хороших, сильных, строгих педагогов, любивших своё дело; нам так преподавали математику, химию, русский язык, литературу, историю и другие предметы, что сформировали мировоззрение и прочный костяк знаний, который не рассыпался за долгие годы.

Самое трепетное чувство осталось к первой учительнице, Валентине Петровне Селивановой, материнскому терпению которой удивляюсь до сих пор. Помнится, мальчишки в начальной школе как-то стали дразнить меня гориллой. Хм, я вроде бы на неё не сильно походила, но им нравилось выкрикивать это слово, а меня это бесило, и я бегала за дураками всю перемену, уподобляясь и им, и горилле, а кого настигала, того лупила. Одному несчастному даже оторвала рукав школьной курточки, ну не совсем оторвала, а так, наполовину, и он стал кукситься, хныкать, что совсем не было похоже на охотника за гориллами.


Подошла Валентина Петровна, взглянула на меня своими лучистыми глазами и мягко сказала: «Лена, как же теперь Витя пойдёт домой? Возьми его куртку и отнеси своей маме, пусть она зашьёт».

Тут плохо стало мне, потому что я боялась свою маму, точнее, боялась её расстроить. Пришлось взять раскуроченную куртку хлюпавшего Витьки и на полуонемевших ногах пойти домой. Мама действительно была там, я с замиранием сердца кое-как ей рассказала, почему так получилось, и по сжатым маминым губам поняла, что она очень мной недовольна. Но куртка была быстро зашита, и я бегом вернулась в школу.

Помнится, в первом классе в моём дневнике не раз появлялась большая единица за поведение. Что же я, малявка, ставшая первоклассницей в шесть лет (неполных семь), такого страшного делала? Видимо, ещё как-то не до конца осознала, что такое школьная дисциплина, и потому могла, например, во время урока протянуть ногу вправо через проход, чтобы пнуть ею того, кто сидел в среднем ряду. Уверена, что пинаемый заслуживал пинания, но не на уроке же, правда. Валентина Петровна укоризненно качала головой, я спохватывалась, понимая, что мною недовольна моя любимая учительница. А потом красивым почерком она выводила в дневнике красную единицу, в целом тоже красивую, но грозившую мне домашними карами – маминым недовольством, стоянием в углу, ремнём по попе…

Итак,

Моей первой учительнице, Валентине Петровне Селивановой, посвящается

Вот уже осень, кружатся жёлтые листья,

Воздух холодный режет ветра порыв,

Радуют глаз лишь рябины яркие кисти.

Осень волнует меня, едва наступив.

Я вспоминаю себя первоклассницей робкой,

На фотографии старой слёзы из глаз. —

Что же ты, девочка, плачешь так горько? —

Мне очень страшно идти в первый класс…

Страхи прошли удивительно просто и скоро,

Буквы и цифры учить интересно, легко.

Низкий поклон тебе, Валентина Петровна,

За доброту, за терпение, за любовь.

Вот фотография первого «а».

С мягкой улыбкой, как Мона Лиза,

Первая учительница моя

В центре стоит, нас навеки сблизив.

Занятия в девятой школе, где я сама стала преподавать, шли шесть дней в неделю, а в воскресенье, когда уроков не было, мы приходили с ребятами, чтобы нарисовать стенгазету, провести репетицию спектакля «Снежная Королева» или «Первые пионеры Тобольска», подготовиться к викторине или концерту с чаепитием. Кстати, именно в школе мне довелось испытать мгновения удивительного, ни на что не похожего счастья.

Это был первый год работы, когда мои воспитанники учились в четвёртом классе. Классное руководство было в 4«д», а в 4«г» просто уроки, но для спектакля «Снежная Королева» понадобилось много народу, так что в нём участвовали ребята из обоих классов. Репетиции шли несколько месяцев. Ученики, получившие роли, оставались после уроков. Занимались мы во вторую смену, так что в школе почти никого уже не было, коридоры свободные, разбойникам можно бегать, прыгать, орать и драться, а снежинкам и вихрям – разучивать свои танцы. Больше всего текста было у Рассказчика, Кая и Герды, так что с ними работы хватало. Симпатичный славный Кай стеснялся проявлять хоть какую-то нежность, лицо у него было смущённое, движения замороженные. Немногим от него отличался и меланхоличный Рассказчик, зато Герда была артистична от природы, вовсю кокетничала и жеманничала.

Спасибо мамам снежинок и вихрей: они сшили для своих детей костюмы. Это, правда, громко сказано, потому что для имитации ветра понадобились только тонкие длинные полоски ткани, пришитые к трико и водолазкам, зато у снежинок костюмы были попышнее. Репетиции приближались к решающей стадии, в вестибюле на доске объявлений я повесила плакат – приглашение на спектакль. Школа в преддверии зимних каникул жаждала зрелищ и ждала представления, а мы трепетали. Это был и какой-то иррациональный ужас, и вполне конкретный страх опозориться, забыть текст, перепутать слова и движения и тому подобное.

В общем, когда наступил час икс, когда актовый зал наполнился зрителями, а все участники столпились за кулисами, мне стало плохо: боже, во что я ввязалась? Под ложечкой противно засосало, как когда-то перед выступлениями нашего танцевального ансамбля. Но делать нечего, машина была пущена. Занавес ещё был закрыт, а слева на сцену уже вышел Рассказчик во всём чёрном, даже в чёрной накидке, имитирующей плащ, и в самодельном чёрном цилиндре. Это был высокий стройный мальчик с лицом Пьеро. Он начал рассказ о двух детях, живших по соседству… Потом занавес раскрылся, появились Кай и Герда, они вели диалог, а я, стоя за левой кулисой, шёпотом проговаривала каждое слово и остро переживала фальшь в интонациях Кая и деревянность его движений.

Вот выбежали разбойники, замахали саблями, заголосили, забегали – это вызвало в зале оживление. Перед танцами снежинок и вихрей я включила проигрыватель с красивой медленной музыкой, кажется, какой-то «космической» композицией группы «Pink Floyd». На волнах этих гармонических звуков девочки из 4«г» плавно кружились и махали руками, что смотрелось очень неплохо. Вот, наконец, финальная сцена воссоединения Кая и Герды, поклоны, аплодисменты.

Когда я поняла, что спектакль не провалился, что мы чудом благополучно дошли до его конца (это было за пару секунд до аплодисментов), то испытала нечто невероятное: вдруг перестала чувствовать свои ноги, на которых стояла, своё тело, стала невесомой, мне показалось, что я отрываюсь от земли и парю над ней, над всем этим действом, кулисами, залом, детьми… Разум у меня пусть не сильный, но аналитический, и почти каждую минуту своей жизни я осмысливаю, переживаю, постоянно вспоминаю то, что случилось, анализирую. Прямо как рефлектирующий герой русской классической литературы. И тогда, в эти мгновения невесомости, я сначала изумилась, мысленно спросила себя (что это со мной?), а потом вдруг поняла: это счастье.

Такого, именно такого, со мной больше не происходило, хотя были ощущения полёта во сне, потери границ своего тела, растворения в мире на пике любви, возвышенной приподнятости и гордости при победах духа. Но божественное чувство восторга от парения над землёй я испытала только в канун тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года в актовом зале средней школы № 9 города Тобольска.

Каждый месяц у нас было какое-нибудь мероприятие, порой с участием родителей. Мне нравилось работать в школе, детей своих (это про учеников) я любила, они ко мне тоже тепло относились. Это тепло распространялось и на мою Мимишу: собака детям явно нравилась. И когда раскрасавица наша родила трёх щенков – о, боже мой, боже мой! – абсолютно разных и по окрасу, и по габаритам, и по форме мордуленции, то за ними выстроилась очередь из желающих усыновить.

Со щенками Мимиши связана одна анекдотическая история. Мой брат в детстве был большим выдумщиком, любил сочинять всякую всячину. Совсем маленький, он насмешил нас тем, что, получив от мамы витаминки на себя и сестёр, тут же вернулся и сказал: «А они не хотят» – и положил витаминки себе в рот. Став постарше, шутил масштабнее.

Мама в то время была куратором какой-то группы на физмате, активно помогала студентам с устройством в общежитие, стипендией и другими важными вещами, а те часто заглядывали к нам домой, чтобы поговорить с ней о своих проблемах. Как-то дома был только брат-подросток, пришла очередная студентка, осталась ждать маму. Братец напоил её чаем и стал разговоры разговаривать. Речь зашла о Мимише. Студентка спросила, есть ли у собаки щенки. «Были, – ответствовал коварный мальчишка, – Мимиша постоянно их рожает, а мама (только вы меня не выдавайте) продаёт их в корейский ресторан в Менделеево». Девушка была так шокирована, что не могла вымолвить ни слова. Как? Уважаемый преподаватель, наш любимый куратор, и вдруг такое?.. Она засобиралась и ушла.

Пришла мама, и наш хитрец приступил к исполнению второй части своей каверзы. «Мама, – вкрадчиво начал он, – я тебе что-то хочу рассказать, только ты пообещай, что не выдашь меня и не будешь ругать». Заинтригованная мама, ещё не представлявшая, на что способен её любимый сын, немного поколебавшись, пообещала…

Надо ли вам объяснять, что потом испытала бедная мама и какими глазами на неё смотрела та самая студентка? Они обе были связаны словом, которое дали моему братцу. Не знаю точно, что испытывал он: праздновал ли победу, злорадствовал ли, усмехался ли про себя или, может, чувствовал хотя бы лёгкое раскаяние? Но если бы его взросление проходило только под знаком обмана и авантюры, он не стал бы тем отзывчивым, великодушным человеком, каким я его знаю теперь.

Творческое начало брату было присуще всегда, проявлялось оно и в речи. В нежном возрасте, может быть ещё дошкольном, он любил повторять за взрослыми разные слова и выражения, что порой напоминало «испорченный телефон». Как-то мы с мамой разговаривали на кухне, а братишка вертелся у нас под ногами, стараясь быстро повторять каждую реплику. Это было смешно, конечно, но мешало нам общаться.

Я не выдержала:

– Ты попугай!

Мама усмехнулась:

– Что крестьяне, то и обезьяне.

Брат попытался повторить:

– Что крестьяне, то и попугай!

Вы бы слышали, как звонко смеялась наша мама… Я тоже умирала со смеху. Мы от души повеселились и, конечно, простили нашего «Попугая Обезьяновича».

Изобретательность у него сквозила во всём, даже в том, как он ел: просил, чтобы мама разложила ему еду на блюде, как в ресторане, – красиво, все гарниры и закусочки отдельно, даже если это всего лишь гречневая каша и жареный лук. И вот как-то мы с мамой созерцали, как важно, с чувством собственного достоинства наш прирождённый эстет вкушает пищу, и в очередной раз удивлялись (графьёв-то у нас в роду вроде как не было):

– Да, ты любитель поесть.

– Гурма-ан…

На что «граф» ответил:

– Да, я любитель гурманов.

Такие воспоминания становятся семейными легендами, даже если всё это было на самом деле. Я жалею, что запомнила слишком мало из того, что придумывал брат. Когда он говорил, казалось: вот уж это я запомню навсегда, но забывалось обычно уже в тот же день.

А как было всё запомнить, если жизнь с самого детства была насыщенной, наполненной делами, играми, заботами, проблемами, чтением, общением? Учась в пятом-шестом классах, я была председателем совета отряда. Всех обязанностей не помню, какие-нибудь политинформации, помощь отстающим, организация сбора металлолома и макулатуры и прочее. Всё это было несложно, а вот смотры строя и песни… Я тогда становилась командиром отряда, шла впереди, под мои команды (всегда боялась, что голос сорвётся или будет постыдно жалким и тоненьким, поэтому усиливала резкость и чёткость) отряд выполнял повороты, шагал на месте и шёл под знаком «левой! левой! раз, два, три!», произносил речовки и пел песни. Кажется, мы пели «Гренаду».

А эти прекрасные в своей откровенности и бесхитростности речовки! Интересно, кто их выдумывал?

Раз-два, Ленин с нами,

Три-четыре, Ленин жив!

Выше ленинское знамя,

Пионерский коллектив!

Смена – смене

навстречу – идёт.

Смена – смене

победу – несёт.

Красный галстук не напрасно

Носишь на груди.

Помни Ленина заветы

И вперёд иди!

(Тирешечками я выделила паузы, уж извините за вольность.)

В общем, первых мест по городу мы не занимали, но второе как-то отхватили, чему были очень рады. Первое место всегда было у отряда из какой-то другой школы, выступления его было интересно смотреть: они отличались сложными многоступенчатыми перестроениями. Их явно готовил компетентный взрослый, а мы варились в собственном соку.

Ещё я пыталась петь в школьном хоре. Но это моя бабушка Аня была певуньей, моя мама певунья, а я не то чтобы совсем безголосая, но мне медведь на ухо всё-таки малость наступил, так что слух у меня неидеальный, прямо скажем. И вот я попробовала петь… Почему-то нормальный голос исчезал, а вместо него слышалось то блеяние, то подвывание. Нет, хор не для меня, причём это решила не только я, но и руководитель хора.

Мама пыталась всё-таки дать мне музыкальное образование, повела в музыкальную школу на прослушивание – меня забраковали. Как хорошо, а то пришлось бы мучиться семь лет с сольфеджио и прочими бяками. Моя подруга, правда, окончила музыкальную школу по классу фортепиано, но всё время страдала: как тяжело, как много задают, какие коротенькие у неё пальчики – трудно брать аккорды в «Хорошо темперированном клавире» Баха. А музыка была такая красивая, завораживающая… Я несколько раз сидела рядом с Надюшей, когда она разучивала «Клавир». Через несколько секунд после начала её игры сверху раздавался стук – это соседка по прозвищу Гутька выражала своё недовольство музыкой.

Да, звукоизоляция – большая проблема в среднестатистическом российском доме. Где бы я ни жила, везде было хорошо слышно соседей сверху, снизу, слева, справа. Исключением стало аспирантское общежитие, где были толстые кирпичные или каменные стены; как нам кто-то говорил, это бывшие конюшни. Если так, то для лошадей в дореволюционное время строили лучше, чем для людей сейчас. Хотя какие лошади могли бы взобраться по лестнице на третий этаж? Ерунда какая-то. Скорее, это был воспитательный дом или дом для прислуги.

Эта самая Гутька (Августа, что ли?) преследовала мою подругу годами, даже когда та уже окончила музыкальную школу и перестала терзать пианино. Жила она с престарелой матерью – вылитой ведьмой, и обе были малость чокнутыми. Они постоянно что-то сыпали или лили на балкон соседям снизу, то есть семье моей подруги, подбрасывали им какие-то «колдовские» артефакты. Когда терпение отца Надежды иссякло, он поднялся на этаж Гутьки, долго колотил в дверь и кричал что-то, наверное, с использованием экспрессивной русской фразеологии. Это возымело действие: на балкон больше ничего не падало.

Но однажды подруга была потрясена: её для разговора вызвал декан. Оказывается, Гутька узнала, где учится Надежда, пришла в подгорный корпус института, где располагалось историко-английское отделение, пала в ноги декану, прямо на пол, и слёзно молила что-нибудь сделать, потому что ей жить не даёт проклятая девица… Надюша так растерялась, что сначала даже не знала, что сказать: настолько нелепо и неожиданно прозвучали эти слова. Слава богу, декан у них был не то что вменяемый – просто мировой дядька с прекрасным чувством юмора, он посочувствовал своей студентке, но всё-таки посоветовал быть осторожнее: кто знает, что ещё на уме у полубезумной женщины?

Вот куда меня завели воспоминания. А ведь мне хотелось ещё написать несколько слов о том, как я четыре года занималась в танцевальном кружке, гордо именовавшемся хореографической студией. Это я всё пытаюсь доказать, каким занятым человеком была в детские и отроческие годы. Занятия в кружке были, кажется, два раза в неделю; перед выступлениями мы занимались чаще. Руководила студией дама, которая позже вела у нас историю. О, это особый персонаж. Скорее всего, дама когда-то подвизалась на ниве балетного искусства, видимо, в массовке бегала. Росточек у неё был детский, зато выправка военная, даже больше – она была пряма, как палка, и так же худа. Ходила годами в коротком чёрном или тёмно-коричневом платье, нет, не ходила – ступала, шествовала. Она была так необычна, так суха, что казалась нам куклой. Честное слово, мы, старшеклассники, её побаивались. Когда дама стала вести у нас историю в десятом классе, каждый был намного выше её ростом, но мы трепетали, когда она входила в класс. Более того, шутник Женька – спортсмен двухметрового роста – выглядывал постоянно в коридор и наконец приглушённо вскрикивал: «Змей идёт!» Мы вставали по стойке «смирно». Неслышно заходил змей, оглядывал класс немигающими глазами, – это были тягостные секунды – разрешал сесть. Все тихо сидели, пряча лица. Никому не хотелось идти отвечать.

Да, я же знаю даму в другой роли – там она была куда эмоциональнее. Когда балерунья вела занятия танцевального кружка, она оживлялась, вдохновенно кричала на нас и била линейкой по ногам, если мы недостаточно сильно их тянули. Мне такие методы совсем не по душе, хотя танцевать понравилось: я вдруг ощутила возможности своего тела, как будто наконец поняла, что у меня есть ноги, которые могут выполнять нужные па, есть руки, которые могут делать разные движения, есть корпус, который должен поворачиваться туда и сюда, и всё это не валяется где-то по отдельности, а собрано в единый действующий механизм (организм), управляемый разумом и чувствами. Некоторые бальные танцы были особенно приятны: там моим постоянным кавалером был славный мальчик Федя, простой, наивный, добрый. Я не была в него влюблена, просто на фоне остальных мальчишек он казался ангелом.

Но почему-то потом пошёл уклон в народные танцы, точнее, в эстрадные псевдонародные. Помнится, мы с успехом исполняли на сцене городского деревянного театра (он потом сгорел по неизвестной причине) танец «Пряники». Задействованы были только девочки. Первой, как самая маленькая, выходила я, высоко поднимая ноги, прочерчивая прямую линию от одной кулисы до другой. За мной выходила девочка ростом чуть выше, и так далее, пока нас не становилось двенадцать. Другие движения мне не запомнились, только начало танца.

Перед выступлением приходилось долго торчать в театре в служебных помещениях: мы заранее приходили туда, переодевались, готовились, ждали, когда придёт наш черёд. Иногда ожидание затягивалось, потому что программу концерта художественной самодеятельности могли изменить. Помню, как я в костюме, в подобии балетной пачки, смотрелась в старинное зеркало на театральных задворках и чувствовала, как у меня от страха всё сжимается в животе, ноет, тянет, падает и снова идёт волной вверх. Возникало ощущение, что ты утратил себя, всё забыл, ничего не сможешь сделать, – не люблю бояться из-за беспомощности, на которую обрекает вот такой противный липкий страх. Есть страх-задор, страх-вспышка – сгусток энергии, порыв к действию – это помогает справиться с чем-то трудным.

Ну вот, отзанималась я четыре года в танцевальном кружке, и что от него осталось? Я по-прежнему сутулюсь, хотя иногда вспоминаю о своём недостатке и стараюсь выпрямиться, лёгким танцевальным шагом могу ходить только будучи в хорошем, даже игривом, настроении. Никаких танцев не помню, вальсу нас то ли не обучали, то ли тело не запомнило движений, так что не вальсирую. Единственное – на танцполе чувствую себя раскрепощённо, не боюсь никаких движений, смело раскидываю руки-ноги в стороны, что, наверное, удивляет и смешит наблюдателей. Зато мне доставляет удовольствие окунуться в мир музыки и свободного движения.

Однако повествование моё, как я погляжу, страдает, по крайней мере, одним недостатком: оно похоже на лоскутное одеяло. Глава называется «Баллада о Мимише». Где Мимиша? Где баллада? Где, я вас спрашиваю?

О чём, бишь, я ещё хотела сказать?

В школе я проработала всего два года. В то благословенное советское время нужно было после окончания вуза обязательно отработать три года, но у меня по-другому сложилось. Хотя в школе было интересно, я чувствовала, что этого мало, хотелось чего-то иного. И когда мой бывший руководитель дипломной работы, ставший ректором в Нижневартовском пединституте, случайно встретившись со мной, предложил поработать у него на кафедре, я обрадовалась и согласилась. Ему пришлось долго уговаривать директора школы, чтобы тот меня отпустил: директору не хотелось терять инициативную учительницу, полную сил и задумок. Потом перевод в вуз согласовывали с заведующим гороно, я была у него на приёме и обещала, что буду заниматься наукой. По его лицу было видно, как он сожалеет о том, что у него нет такой возможности. Хм.

Я переехала в Нижневартовск и стала работать там ассистентом кафедры русского языка, вести практикум по орфографии и пунктуации, практические занятия по введению в языкознание. Далось это решение непросто: мне было стыдно перед своими учениками, потому что я их бросила. Даже объяснить не смогла, ведь всё произошло летом, когда у ребят были каникулы. Правда, некоторые из них от моей мамы потом узнали адрес служебной квартиры, которую мы делили вдвоём с исследовательницей сибирских народных говоров, и писали мне трогательные письма. Читая их, я плакала и отвечала, испытывая жгучую вину, переживая такую драму, что её отголоски слышны в моей душе до сих пор.

Была я там одна, без родных, без своей Мимиши. Новая жизнь мало-помалу захватила меня, со студентами было интересно работать, потому что приходилось всё время учиться самой, пополнять пробелы в знаниях. Но от взрослых учеников не было такой эмоциональной реакции, как от детей, и порой меня это как-то раздражало. И здесь хотелось большего. Потому предложение поступить в аспирантуру пришлось как нельзя кстати: я могла расти дальше, заниматься исследованиями, могла уехать так далеко, чтобы окунуться в совершенно новую жизнь.

У меня было два или три месяца на подготовку к экзаменам, я вернулась в Тобольск, усердно читала научную литературу, делала выписки, сердце моё трепетало от страха, что не поступлю. И моим отдохновением была Мимиша. Общение с ней и дома, и на улице – вот простой способ на время уйти от проблем, от терзаний и метаний. Кто знал, что это были последние дни нашего с ней общения?

Как же произошло, что наша любимица прожила так мало? Меня не было в Тобольске, я в это время уже училась в ленинградской аспирантуре. Когда в очередной раз позвонила домой, то услышала печальное известие: Мимиша сильно болеет, брат возит её на уколы в ветеринарную лечебницу. У неё чумка, и надежд на выздоровление мало. А в другой раз узнала, что собаки больше нет.

Звонить тогда часто не получалось. Была зима 1990–1991 года, от аспирантского общежития на Мойке нужно было идти к Дворцовой площади. Немного не доходя до Триумфальной арки, я заходила в здание городской междугородной телефонной станции. Телеграммы отправляла пару раз всего, а вот очереди в кабинки переговорного пункта были мне хорошо знакомы. Кабин этих было около десяти, кажется, если не больше, и от каждой из них вился длинный хвост из желающих позвонить в другой город. Не могу точно сказать, что я опускала в щель телефонного автомата на стене – монеты или жетоны; помню только, что меняла деньги на эти вожделенные кругляшки, считала и пересчитывала их, ведь от них зависело, сколько минут или секунд я смогу проговорить со своими близкими – с мамой прежде всего.

И новости, которые я узнавала по телефону, не всегда были радостными. В тот раз мама упавшим голосом сказала, что если я на днях приеду, то Мимишу не будут пока хоронить, подождут меня. Так совпало, что у нас начались зимние каникулы, и я вскоре приехала домой.

Была холодная зима, тело Мимиши лежало на балконе уже несколько дней. Её не хоронили, чтобы я могла проститься с нашей девочкой. Тельце её было почти невесомым – так она исхудала. Только кудрявая шерсть придавала видимость массы. Похоронили собаку на даче, в том углу, где ничего не сажали. Её могилка там до сих пор.

Брат убивался по Мимише, рыдал, что было совсем не похоже на него. Он рос без отца и хотел казаться грубее, чем есть, всё прибивался к каким-то мальчишеским стайкам, которые то стреляли из рогаток по воробьям, то ходили на помойки бить палками крыс, то с азартом дрались. Привязанность к кудрявой белой девочке выдавала его нежную душу. Мама даже предложила ему завести другую собаку, но он отказался, сказав, что не сможет больше никого так сильно любить.

## Глава вторая. Франтик

Мы не коты, коты не мы.

Теперь вспоминается мне не молодость, а детство: город Тобольск, улица Новая, что в подгорной части, деревянный дом дедушки Гоши и бабушки Наташи. Жила я в этом доме с рождения до семи лет, пока родители не переехали в общежитие пединститута. Но об этом после.

Дедушка, как я потом узнала, работал на электростанции, пока не вышел на пенсию, бабушка, кажется, была домохозяйкой. Всего у них выросло трое детей: старшая дочь Людмила, потом сын Геннадий (мой папа) и младшая дочь Алевтина. Моё детство прошло среди этих родных людей, только тётя Люда жила где-то далеко.

Дедушка был главой семейства, строгим, сдержанным, любившим порядок. Взрослые наверняка его и с других сторон знали, но я их не замечала или не понимала. Для меня дедушка был авторитетным человеком, я его уважала и побаивалась. Как-то за столом сидела вся наша большая семья из шести человек, и я, забывшись, потянулась первая к какому-то блюду… Дедушка взял большую ложку и треснул меня по лбу – я отдёрнула руку. Взрослые рассмеялись, а мне было не столько больно, сколько обидно, и обидно-то не потому, что дедушка напомнил мне о старшинстве, а потому, что другим стало весело. В общем, сидела, моргала, хорошо, что не заплакала.

Не помню, чем мы питались обычно, каждый день, наверное, супами да кашами, запомнила лишь момент, когда удивилась необыкновенно вкусному мясному пирожку, предварительно окунув его в железную кружку с мясным же бульоном, как посоветовал кто-то из взрослых. М-м-м… Мне кажется, вкуснее ничего не едала.

На кухне стояла белая русская печь, это было царство бабушки Наташи с чугунками, крышками, ухватами, заслонками. До моего рождения, кроме кроликов и кур, держали ещё поросёнка Борьку, которого нужно было каждый день вволю кормить. Обычное поросячье блюдо представляло собой распаренные овощные очистки, которые съедались хрюшей за милую душу. Сын Гена, который был студентом физмата, как-то вернулся домой поздно; все уже легли спать, в доме было темно, и он не стал включать свет на кухне, а впотьмах нашарил на печке тёплый чугунок и стал оттуда есть. Утром бабушка Наташа спросила его: «А что же ты ел-то, сынок?» – «Да какой-то невкусный суп на печке». – «Так это же пойло для Борьки!» Немая сцена. Ничего, не отравился.

Хорошо быть коровушкой-матушкой, телушкой-ревушкой, бычком-бодачком! Хорошо быть свинкой-копилкой, барашком-кудряшком, курочкой-несушкой, крольчихой-хлопотушкой! Их и накормят, их и напоят, подстилку поменяют, сенца подбросят, опилок положат, по холке потреплют, ласково покличут: Бурё-ёнушка, Беля-янка, Зо-орька, Борь-борь-борька!

Дедушка держал кроликов. У деревянного дома были какие-то пристройки, сарайки. Были и клетки для кролей, поставленные одна на другую так, что получилась многоэтажка. Интересно было наблюдать за тем, как большие и маленькие кролики, в основном серые и белые, непрерывно грызли что-то своими крепкими зубами. Иногда мне давали морковку, и я скармливала её зверюгам, только успевай пальцы отдёргивать!

По двору ходили куры, тогда они меня мало интересовали, но вот петух… Он избрал меня своей жертвой, поджидал у крыльца, взлетал, нападал, клевал. Я кричала, махала руками, ревела. Отец терпел-терпел, петуха гонял-гонял, тот всё упорствовал; тогда из него сварили суп. Когда я об этом узнала, то сначала удивилась, а потом пожалела Петю, стала думать о нём по-другому: он же хозяином двора был, повелителем кур, вот и держал фасон. Мне бы с ним подружиться, поладить, а его уже нет.

А в большой комнате, в «зале», как-то появился телевизор. Мне было лет пять или шесть, я не понимала ещё, что это такое, и во все глаза глядела на новую странную вещь: на комод поставили ящик какой-то, вдруг появилось изображение – полосы, фигуры, символы (настроечная сетка телевизионной страницы), потом два человека, женщина и мужчина, которые сидели рядом и что-то говорили официальными голосами. Это были первые новости в моей жизни. Мы все стояли и смотрели на экран, поражённые и гордые. Включали телевизор сначала редко, как что-то праздничное, потом он уже стал обыденностью. Но были вещи и более занятные, чем таинственный ящик.

На стене в большой комнате почти под потолком висело чучело белки. Я думала, что её подстрелил дедушка, у него и ружьё было, но тётя Аля сказала, что дедушка только в молодости охотился, а потом лишь рыбачил, так что, кто белку принёс, неизвестно. Потом убиенную отдали местному таксидермисту, и он сделал из неё чучело. Хорошо сделал: выглядела белочка живой, даже глазки-пуговки блестели, как настоящие.

Я похвасталась каким-то знакомым девочкам, что у нас есть такая красота, и они стали меня уговаривать вынести чучело и показать им. Ой, как страшно было, ведь дедушка запретил трогать белку, но идти на попятную как-то неловко, я же уже почти пообещала. С замирающим сердечком зашла в пустой дом, придвинула стул к стене, сняла чучело с гвоздя, оно на деревяшке было, имитирующей ветку, и вынесла за ворота. Девочкам белка очень понравилась, они стали её трогать, гладить (ой, какие ушки, какие глазки!), а у меня одна мысль – скорее унести, повесить на место, пока дедушка не увидел. Схватила белку и назад. Повесить-то повесила, но, видимо, как-то не так, криво. Вскоре пришёл дедушка, а я глаза свои виноватые прячу от него, но он быстро догадался, строго спросил с меня, отругал, даже прибить, по-моему, хотел, но передумал. Вот я натерпелась страху из-за этой белки!..

А бабушка была моей защитницей – даже от родителей! Бывало, они поставят меня в угол за какую-нибудь провинность (даже не знаю, чем я могла так сильно провиниться в столь нежном возрасте…), стою я у печки лицом к стене, обида придаёт силы, поэтому ни за что не прошу прощения, хотя знаю, что именно этого от меня ждёт мама (или папа), стою, стою… Наверное, час стою, и два стою, и день стою, и вечер стою… Стойкая такая девочка. А ноги уже болят, сесть-лечь хочется, прямо упала бы тут же, но нельзя, я же гордая, меня же напрасно обидели. И тут вдруг спасение – бабушка! Она подходит, кладёт мне на плечи свои руки, говорит что-то вроде: совсем замучили ребёнка проклятые ироды, разве можно так, сколько ей ещё в углу стоять, самих надо в угол ставить за такие дела, выходи, внученька дорогая, отдохни, покушай. Ну, или не так говорит, но смысл тот же. И я выхожу! Я поворачиваюсь спиной к проклятой стене, навстречу свету, свободе, еде, игрушкам. Ура! Спасибо тебе, милая бабушка! Моя любимая баба Наташа.


Родился Франтик на заре моего детства, его маму, кажется, звали Мусей. Тётя Аля, узнав, что я пишу мумуары, то есть мяумуары, поделилась со мной старой фотографией, где мне примерно год и я пытаюсь зажевать ухо Мусеньки. Насколько могу догадываться, приплод бело-серая красавица приносила регулярно. Смутно помню, что вместо кукол у меня были котята, которых я пеленала и с которыми играла. Прошу понять меня правильно: игрушек в доме почти не было, играть хотелось, я была маленькой девочкой, которой никто, наверное, не объяснял, что котятами не играют. А если и объяснял, то это как-то не отложилось. Сейчас мне очень хочется верить, что никто из моих живых игрушек не пострадал, но разум подсказывает, что это не так. Почему тогда остался только Франтик?

Может, правда, других котят раздали. Ну, можно же такое предположить, как вы думаете? Вообще-то новорождённых котят тогда обычно топили. Я, слава богу, экзекуции такой не видела, но слышала о ней от взрослых. Традиция эта кое-где сохранилась до сих пор. Точно знаю, так как наши бывшие соседи в Подмосковье сами рассказывали об этом как о чём-то совершенно обычном.

Память наша избирательна, а уж из детства мы помним, как мне кажется, только что-то яркое, удивительное, то, что выделилось из общего течения жизни и осозналось как событие.

Например, я каждый день выходила из дедушкиного дома, спускалась по крыльцу во внутренний дворик, где была клумба. На ней бабушка всё время сажала цветы с длинными тонкими лепестками. Не знаю, как они называются, иногда встречаю их на городских клумбах. Чем они мне нравились в детстве, так это тем, что лепестки, послюнявив их с обратной стороны, можно было «приклеить» на ногти. Это был первый маникюр, и какой! Ногти длинные, яркие, самых разных цветов: и белые, и красные, и фиолетовые, и розовые. Правда, красота эта держалась пару минут, потом лепестки слетали. Но можно было прислюнявить новые и опять любоваться своей рукой. Вот это я запомнила. Смешно, правда?

Конечно, в этом дворике я во что-то играла. Бог его знает, во что и чем, но дети изобретательны и всему, что видят, могут найти применение: и камням, и листьям, и веткам, и тряпке, и дырявому ведру. Игры эти из-за своей обычности не отложились в моём сознании, но был один особый момент. Я что-то говорила, ходила, водила рукой по земле, вдруг услышала голос отца. Его никогда не интересовали мои игры, но тут он вмешался. За моей спиной раздался громкий и удивлённо-грозный голос: «Ты что, дедушку хоронишь?!» И тут только до меня дошло, что я действительно что-то такое бормочу про дедушку. Отчего, бог ведает. Наверное, повторяла слова, услышанные от взрослых в иной ситуации. А может, раньше была свидетельницей того, как в землю закопали котёнка. Эта часть моего прошлого настолько туманна, что всё пропадает в неясных, расплывающихся очертаниях, домыслах, догадках. А машины времени нет.

Ну вот, от потомства Мусеньки остался один Франтик.

Котёнком я его не запомнила, но когда он подрос, то стал моим любимцем, товарищем во всех смыслах, даже в первоначальном, от слова «товар». Правда, мы с ним купцами не были, торговать не торговали, но, если можно так сказать, товаровали. По звучанию похоже на «воровали», ан нет, мы были не воришками, мы были компаньонами, борцами за свободу еды.

Например, мне разрешали иногда сделать себе бутерброд и съесть его не на кухне, а где-нибудь в комнате. Бутерброд самый простой – белый хлеб с маслом. Я мазала хлеб, выносила кусочек из кухни, пряталась в свой уголок, и тут же всевидящий Франтик подбегал ко мне откуда-то, слизывал масло своим шершавым язычком, а я съедала хлеб. Мы оба были очень довольны. Так продолжалось довольно долго, пока кто-то из взрослых не заметил этого безобразия и не запретил раз и навсегда есть вне кухни. Я сильно переживала, ведь Франтик лишался масла. Кто ещё ему даст такой дорогой товар, такой ценный продукт? Никто.

Ещё Франтик любил конфеты. Вы, наверное, подумали сейчас о шоколадных конфетах? Нет, я сама их в раннем детстве редко видела и ещё реже ела. Были такие маленькие жёлтенькие твёрдые сладкие шарики, похожие на витаминки. Их с усилием приходилось разгрызать. Кисло-сладкие, не очень вкусные – сейчас бы на такие никто не позарился. Однако за неимением лучшего я радостно грызла эти конфетки и время от времени кидала на пол – кот тут же бросался на них, ловил, как мышат, и глотал. Мне казалось, что он даже причмокивает от удовольствия.


А шоколадные конфеты были такой редкостью в обычном детском рационе, что даже фантики от них становились предметом коллекционирования. У каждой моей знакомой девочки была целая стопка конфетных обёрток – красивых, блестящих, разноцветных. Я тоже насобирала штук пятнадцать, причём половину из этих конфет точно не пробовала, просто мы обменивались фантиками, иногда дарили друг другу, вот и получилась «коллекция». Время от времени я перебирала это «богатство», некоторые обёртки мне особенно нравились. Куда они делись, не знаю. Видимо, через какое-то время мода на фантики прошла, и я их отдала кому-то или выбросила.

Интересно, Франтик стал бы есть шоколадную конфету или нет? Вот наша Мимиша очень любила шоколад, но она была собакой, а у собак, наверное, совсем другие вкусы, чем у кошек.

Расскажу про один случай с Мимишей. Было это в конце 80-х. Помните, я говорила про её любовь к шоколаду? Надо сказать, Мимиша любила молочный шоколад, а я всегда предпочитала горький, чёрный.

Так вот, пришла мама с работы и принесла в своей дамской сумочке несколько шоколадных батончиков. Сумочка была застёгнута на молнию и лежала на кровати. Никто из нас, детей, не посмел её открыть: мы никогда не лезли без спросу в мамины вещи. Но про батончики помнили и ждали, когда их можно будет поделить. Мама куда-то ушла. Сумка лежала на кровати, дверь в комнату была закрыта. Вот мама вернулась, и вскоре мы услышали её возглас. Прибежали посмотреть – сумка наполовину раскрыта, все батончики в растерзанном состоянии лежат на кровати, перемазанной шоколадом… Это Мимишечка учуяла соблазнительный запах, которому не смогла противостоять, тихо открыла дверь, прыгнула на кровать, расстегнула на сумке молнию, вытащила батончики, часть съела вместе с бумажной обёрткой, часть просто пожевала. А шо не зъим, то понадкýсаю…

Мы так смеялись… На наш хохот прибежала виновница торжества, стала прыгать, вилять хвостом, радостно посверкивая своими чёрными глазками, улыбаясь шоколадной мордочкой. Ах ты, Мимиша-Мимиша, маленькая вориша.

Она любила, как человек, лежать на кровати головой на подушке и под одеялом. То ли просто нам подражала, то ли ей действительно было так удобно. Вы замечали, что животные постепенно перенимают некоторые привычки хозяев, очеловечиваются, что ли?

Но я хотела рассказать о Франтике. Сейчас, например, целая индустрия кошачьих кормов, а раньше о них и не слыхали. Сварит бабушка Наташа суп – вся семья ест, и Франтик ест, сварит кашу – и кот будет лопать кашу, а уж рыбу, и варёную, и сырую, только дайте, благо тогда Иртыш не был загажен, рыба в нём водилась всякая и в большом количестве, почти все рыбачили. А если что, если не хочется человеческой еды, есть большой огород, а там и мышки, и птички – лови не хочу.

Кухня была притягательным местом не только для Франтика, я тоже захаживала туда в течение дня, стараясь, чтобы меня никто не увидел. Что я тихо таскала? Вот угадайте. Думаете, плюшки какие-нибудь или конфеты? Нет, я даже не знала, есть ли такое богатство в доме. Может, хлеб? Он, конечно, вкусный, особенно корочка. Но мне это и в голову не приходило, я не голодала, и продукты на столе не валялись.

Я воровала соль. Не знаю, что такое было с моим организмом, но в какой-то момент почувствовала, что соль – это очень вкусно. Солонка всегда стояла на кухонном столе, и я щепотками таскала оттуда соль, клала в рот, быстренько уходила и где-нибудь в другой комнате с наслаждением рассасывала крупинки, которые становились ещё вкуснее потому, что были моей тайной, и так несколько раз в день. Конечно, взрослые меня поймали и отругали. Им не соли было жалко, а меня: они испугались за моё здоровье. Как-то потом это увлечение само собой прошло. Наелась, видимо.

Не у меня одной были странные вкусовые пристрастия. Моя тётя Аля, например, в один из периодов своей жизни ела мел. У неё был целый чемодан белого-белого мела, и она его украдкой грызла, млея от удовольствия. Правда, тогда она была в интересном положении, а женщины в этом положении обычно что-нибудь вытворяют этакое. Сама знаю.

Я относилась к Франтику не совсем как к коту. Конечно, знала, что это кот, что он похож на других хвостатых мяукающих созданий, но других я близко не знала, а Франтик ежедневно был рядом, я изучила в нём каждый волосок, каждое пятнышко, но всякий раз он был новым, с иным выражением умной мордочки, с особенными поворотами головы, неожиданными изящными движениями лап, тела.

Знаете ли вы, что такое кошачья грация и пластика? Нет, вы не знаете этого. И я не знаю. Словами не описать – надо видеть. Надо смотреть не отрываясь, удивляться, наслаждаться, осознавать, что вот дал Бог кошкам такой талант быть красивыми при любом движении, в любой позе. Меня это всегда поражало.

Гляжу на старый снимок – Франтик полулежит, опираясь спиной на мой живот. Глаза у него прищурены, кажется, что он слегка улыбается, зная что-то важное про нас, такой хитроумный изящный котофей. Левой рукой я держу его левую переднюю лапу, а моя правая рука лежит на правой лапе Франта. Можно подумать, что бедный котик в тисках любви, ему не вырваться, но он так спокоен, на мордочке столько достоинства, что ясно: ему хорошо. Держи меня дальше, хозяюшка. Мрр.

За спиной на фотографиях то обои, то гобелен какой-то, то комод, покрытый белой скатертью с вышивкой. Это наверняка большая комната, где я спала. В другом углу на диване было место тёти Али. Впереди слева – комната бабушки с дедушкой, сзади справа – комнатка моих родителей. К самым старшим я, кажется, никогда не заходила, зато в каморке мамы с папой была постоянно. Там стояла какая-то кровать не кровать, тахта не тахта, в общем, лежанка, и почти не оставалось свободного места, но было уютно. Из окна был виден маленький палисадник, в котором росли бабушкины георгины. Я их с детства именно потому и люблю, что они бабушкины. За палисадником была улица. Она и сейчас немноголюдна, а раньше и подавно. Можно было долго смотреть в окно и не увидеть ни одного человека. Машины и мотоциклы проезжали редко. Было тихо, спокойно, хорошо. Летом мы с девочками играли прямо на дороге, зарывая у обочины всякие клады со стёклышками разных цветов.

А окна в большой комнате выходили в маленький сад. Там росли яблони с мелкими, как ягоды, плодами, их называли ранетками, росли они сами по себе, как хотели, никто их не собирал, только я иногда осенью съедала несколько яблочек, сладких от морозца. Зимой в сад, как в столовую, каждый день прилетали снегири. Они были такими яркими, с розовыми, оранжеватыми или красными грудками, что иногда даже казались ненастоящими, будто сделанными для украшения ёлки. Если сидеть не шевелясь, то птицы не замечали меня, не пугались, долго клевали замёрзшие яблочки, перепархивали с ветки на ветку, даже их посвистывание через стекло было слышно.

Однажды, как ни была увлечена я снегирями, почувствовала боковым зрением движение слева – это Франтик бесшумно сел рядом. И мы оба стали смотреть на птиц за окном. У кота, наверное, был другой взгляд на снегирей – гастрономический или охотничий, трудно сказать, но сидел он неподвижно. Я уже не знала, на кого мне смотреть – на птиц или на Франтика – такой у него чёткий выразительный профиль, благородный нос, длинные белые усы. Пока я была очарована котом, птицы вспорхнули и улетели, только мелькнули в воздухе красные пятнышки. Но я не жалела – знала, что они прилетят завтра. Мы с моим ласковым другом в сером костюме с белой манишкой снова будем смотреть на них из окна, где слева и справа с подоконника свисали бутылки, внутрь которых просунуты верёвочки, чтобы в них стекала вода.

Франт был очень важной частью моей жизни, совершенно незаменимым существом. Я знала, что вечером он придёт ко мне, полежит на моей раскладушке, я буду гладить его, прижиматься к нему лицом, что-то шептать, а он, конечно, всё поймёт и сохранит это в тайне. Что бы ни случалось, даже самое неприятное, один вид кота поднимал мне настроение, я начинала успокаиваться и радоваться.


Есть старая чёрно-белая фотография, где я первоклассница. На ней старшая тётя Люда с печальным и строгим лицом, заплаканная младшая тётя Аля, удручённый сгорбившийся дедушка Гоша, а у меня улыбка до ушей, ведь я держу на коленях Франтика, папа нас фотографирует – такая редкость. Когда моя любимая бабушка Наташа тяжело заболела, меня временно поселили у родственников дедушки, и я не видела похорон, не знала, что бабушка моя умерла. От меня какое-то время скрывали этот факт, чтобы не травмировать. Почему-то мне не хватило чуткости самой понять, что в семье горе. Я радовалась переменам: тётя Люда приехала, привезла гостинцы, какая-то необычная суета, люди все кажутся другими.

Сейчас смотрю на эту фотографию и испытываю сложные чувства.

Прошло какое-то время, и мои родители решили переехать в общежитие пединститута. Было такое деревянное здание сразу по правую руку при спуске с горы по Никольскому взвозу. Сейчас там ничего нет, какие-то заросли. А в семидесятые годы в этом двухэтажном доме кипела жизнь: в каждой комнате жил преподаватель или другой сотрудник института, а то и целая семья.

Ещё в каждой комнате жили клопы. Это такие страшные твари, что даже рассказывать о них неприятно. Днём клопы были мало заметны, зато ночью они активизировались, что твои вампиры. Если удавалось быстро уснуть, я всё равно просыпалась оттого, что всё тело чесалось. Мама боролась с этим кошмаром всеми доступными ей способами, но клопы всё равно побеждали. Было и такое изощрённое средство: ножки кровати ставились в плошки с кипятком или керосином, чтобы клопы не смогли взобраться снизу. Но через какое-то время они сообразили, что к чему, и стали прыгать на меня с потолка…

И зачем я про них вспомнила? Даже бок что-то зачесался. Под майкой, правда, никого нет, и слава богу. Вот застряли эти клопы в сознании. Когда от них вроде бы совсем избавились, открыла я как-то книжку почитать. Книг у нас всегда много было, целые стеллажи. Раскрыла, значит, страницы – глядь – что-то полупрозрачное, как малюсенький листик, и потихоньку движется. Я сначала не поняла, спрашиваю у мамы, а она только взглянула, как охнет, скинула эту заразу на пол. Растоптать клопа, который не ел несколько месяцев, невозможно, потому что он абсолютно плоский, как бумага. Можно поджечь или проткнуть. Первый способ надёжнее, зато треску и вони от него… Гадость какая. Главное, дура, на ночь вспомнила, теперь чесаться буду беспременно.

В общем, переехали мы в это благословенное общежитие, и я решила забрать с собой Франтика. Спросила разрешения у дедушки, он был не против. Бери, мол, неси, мол. Ну, я взяла кота на руки, пронесла его несколько метров, он вырвался и пошёл обратно. Недоумению моему не было предела. Как так? Мы же друзья, как же это: он там останется, а я в другом месте буду. Нет, ты, Франтик, не понял, нам вместе будет очень хорошо, пойдём со мной, мой котик. Как я ни уговаривала, как ни пыталась его унести, кот не хотел покидать старый дом. Так и остался в нём. Сначала я каждый день приходила навещать Франтика, потом через день, через два. Но про кота не забывала, мне его не хватало в новой жизни.

Однажды пришла, а дедушка говорит: нет Франтика, несколько дней уже нет, не возвращается. Как, почему? Да старый он уже, ушёл умирать. Я не поверила, приходила ещё и ещё, но Франтик не вернулся.

Можете назвать меня бесчувственной сволочью, но потерю кота я переживала сильнее, чем смерть бабушки, а потом дедушки. Когда умерла баба Наташа, я даже не знала об этом, мне что-то сочиняли про неё, и потом не верилось, что бабушки нет, казалось, будто она просто уехала куда-то. Когда умер дед Гоша, я уже понимала, скорбела вместе со всеми, сначала испугалась, потом грустила, однако это не стало чем-то непоправимым, настоящим ударом. Что делать? Люди умирают. Но когда я поняла, что Франтика больше нет, то меня зашатало. Мир стал иным, восприятие изменилось, я не узнавала привычных очертаний. Всё потонуло в горе и слезах, в груди давило, трудно было дышать. Я шла, придавленная этим горем, как горой, еле передвигая ноги.

Я уже знала, что такое смерть. Знала на словах, читала в книгах, столкнулась с ней на похоронах родных людей. Но я не могла применить это понятие к своему Франтику, никогда не думала, что он может умереть. Почему с детства у меня такое отношение к котам? Не знаю. Может быть, потому, что видела в них – сначала только в одном из них – свою душу, своё сердце.

## Глава третья. Чернушка и Бальзамин

– Будь котов!

– Всегда котов!

После Франтика много лет не было у меня никаких котов, пока я не поступила в аспирантуру Герценовского института в Ленинграде. Мы так его в обиходе называли. Официально он именовался ЛГПИ им. А. И. Герцена, потом, после всяких политических метаморфоз, РГПУ им. А. И. Герцена. Три года жила я в Ленинграде-Петербурге, а именно в шестом аспирантском общежитии на территории университетского городка. У него (у общежития) было удачное расположение: выходишь из здания, напротив – пятое общежитие, чуть правее – арка, идёшь вперёд и видишь слева памятник Ушинскому и административный корпус, а справа – выход к реке Мойке. Мне очень нравилась строгая красота набережной, прямые линии, серые оттенки неба, воды и гранита, я любила стоять там и смотреть вниз, на волны, накатывающие на ступени, по которым можно было спуститься прямо в воду, и вдаль, поворачивая голову то направо, к Невскому проспекту, то налево, к Гороховой улице. Если из общежития пойти не вправо, а влево, то там тоже будет арка и выход к Казанскому собору. Очень удобно. Была ещё пара проходов, вдалеке от нашего общежития, до которых мне идти было как-то лень.

Зная несколько выходов с большой территории университетского городка, этим пользовались не только преподаватели и студенты, но и аферисты. Одна из таких драм разыгралась на моих глазах. Мы с Володей выгуливали нашего котёнка Максика рядом с главным входом, где памятник Ушинскому, вдруг со стороны Мойки вбежали два парня и быстро скрылись в арке-проходе между зданиями разных факультетов. Где-то там занимались физики, где-то философы и прочие умные товарищи. Мне такая скорость показалась несколько странной, но мало ли почему люди быстро бегают? Оказалось, моя интуиция верно уловила душок криминала, так как спустя секунд десять, запыхаясь, словно гнались по следу (кого? зайца? волка? волков в овечьей шкуре, вот кого!), появились две женщины средних лет. Увидев нас, внешне таких приличных и внушающих доверие, они остановились и спросили, не видели ли мы двух парней. Мы ответили утвердительно. «Они нас обманули! Подсунули „куклу” вместо денег!» – и женщины побежали в указанном нами направлении. Конечно, мошенников они не догнали.

Но, упомянув Максика, я опережаю события. Он ведь не сразу на свет появился. Этому предшествовали весьма драматические истории.

Поселилась я, значит, в шестом аспирантском общежитии. Правда, это произошло не сразу после поступления. В отделе аспирантуры сказали обратиться к коменданту Эмме Серафимовне, штаб-квартира которой находилась в пятом общежитии.

О, можно мне небольшое лирическое отступление? Оно навеяно редким отчеством коменданта: стало быть, отца Эммы звали Серафимом. Хорошо, что не Херувимом. Впрочем, в ангельской иерархии серафимы на первом месте, значит, всем Серафимам, Серафимовичам и Серафимовнам на роду написано быть начальниками. Девять чинов ангельских с удивительной иронией обыграл в своей комедии «Дело» наш драматург Сухово-Кобылин: в комментарии действующие лица разделены на Начальства (отсылка ко второй ангельской степени – Господствам), Силы (Силы, они и в иерархии Силы), Подчинённости и Ничтожества. Тут одни ремарки уже говорят о таланте автора.

Всё, продолжаю.

Я зашла в пятое общежитие, пообщалась с дщерью Серафима, на хитроватом лице которой был написан нескрываемый меркантильный интерес. Дама была опытная, прошла сквозь огонь и воду, это выдавало потрёпанное немолодое лицо, уверенный, чуть вульгарный голос и манеры барыни, окружённой приживалками. У меня с собой не было никаких подарков, ведь я не знала, как нужно себя вести с такими людьми. Эмма Серафимовна была весьма любезна, пообещала поселить меня в общежитии, как только там освободится место.

Как я потом поняла, там было свободное место, и не одно, но попасть в общагу, минуя коменданта, было нельзя. А пока я, верящая людям на слово, стала жить у маминой знакомой, Галины Никитичны. Адрес у неё был интересный: улица Бассейная. Помните, у Маршака: «Вот какой рассеянный с улицы Бассейной»? Потом эту улицу переименовали в Турку. Как она сейчас называется, не знаю. Дом был, по моим меркам, очень высокий, этажей шестнадцать, наверное. Квартира Галины Никитичны была где-то высоко, может быть, выше десятого этажа. Из окон вид открывался замечательный: стрелы улиц, пересекавшие друг друга, высотные дома, островки зелени, автомобильные стоянки, детские площадки, в общем, разные геометрические фигуры на огромном листе района.

Мне там очень нравилось, и хозяйка была гостеприимная, часто угощала своим любимым супом, который в первый раз поверг меня в изумление: очень большая суповая тарелка была наполнена горячей водой, в которой плавало несколько маленьких кусочков капусты. Я честно пыталась выхлебать это озеро, но не смогла. Мне было неловко из-за такой экономии, из-за того, что пенсионерка вынуждена меня кормить из своих скромных средств, из-за того, что не могу изобразить восторг при виде этого супа. Деньги какие-то у меня были, я стала покупать продукты, чтобы можно было нормально питаться нам обеим, а капустный суп ела мини-порциями.

Так прошёл месяц. Я училась, ездила на занятия в разные корпуса Герценовского института и ждала, когда освободится место в общежитии. Терпеливая Галина Никитична уже несколько раз интересовалась этим моментом. Я заходила к коменданту, но получала отрицательный ответ.

Наконец я сообразила обратиться за помощью к отцу. Он когда-то сам учился в аспирантуре ЛГПИ и даже жил в том же общежитии, куда я так рвалась. Из телефона-автомата я позвонила папе. Узнав, как зовут коменданта, он расхохотался: надо же, Эмма Серафимовна всё ещё там? Отец тогда жил в Мурманске и намеревался вскоре приехать в Ленинград по делам, но, чтобы быстрее мне помочь, сказал, что передаст кое-что со своим бывшим студентом, и проинструктировал меня, как разговаривать с комендантом.

Через день-два я встретилась с упитанным хитроглазым посланцем, он передал мне увесистый свёрток, от которого вкусно пахло рыбой, и подмигнул: дескать, действуй. Мне, воспитанной мамой на чистых и светлых идеалах человеколюбия и бессребренничества, пришлось слегка переформатироваться, хотя это было неприятно. Я взяла рыбный свёрток, изобразила на лице нечто макиавеллевское и бодро зашла к Эмме Серафимовне. Села напротив, как равная, и сказала вкрадчивым голосом что-то вроде: мой папа, Геннадий Георгиевич, передаёт вам большой привет, он скоро сам будет здесь и обязательно вас навестит, а пока шлёт вам вот этот скромный презент – и протянула остро пахнущий пакет. Эмма Серафимовна оценила сей ход весьма благосклонно, изобразив на лице приятное удивление и даже умиление. «Ах, какая рыбка! – воскликнула она. – Ну конечно, я помню вашего папу, мне очень приятно, что и он тоже помнит меня. Как хорошо, что вы тоже здесь. Да, кстати, появилось место в шестом общежитии, в такой-то комнате. Там живёт одна девушка, она скоро заканчивает аспирантуру. Характер у неё неприятный, она ни с кем не уживается, но вы попробуйте».

И я переехала в шестую общагу.

Девушку звали Лиля. Держалась она независимо, ходила быстро, говорила громко и отрывисто, и потому сначала я поверила словам коменданта. Но прошло несколько дней, и стало понятно, что Лиля – мягкая и нежная натура, которая привыкла защищаться от мира внешней резкостью. И мы подружились. Вместе пили чай, рассказывали друг другу о себе, делились разными секретами. К ней как-то зашёл молодой человек, который по её просьбе перевёл тексты нескольких песен Патрисии Каас. Певица была тогда очень популярна, все её слушали, а французский мало кто знал. Звали этого парня Володей, был он крупный, какой-то то ли несобранный, то ли неуклюжий, то ли стеснительный, но чем-то вызывал симпатию. И когда через несколько дней я встретилась с ним в коридоре, то, сама себе удивляясь, пригласила его к нам на чай, чему тот обрадовался.

С этого момента наши отношения с Володей стали развиваться, а примерно через год мы решили пожениться. Намерения наши были самыми серьёзными, мы подали заявление в Куйбышевский ЗАГС, но пришлось ждать несколько месяцев, когда подойдёт наша очередь зарегистрироваться. Эмма Серафимовна пошла нам навстречу и выделила маленькую комнату ещё до бракосочетания, сказав: «Смотрите, чтобы поженились, а то скажут, что я поощряю разврат». Мы клятвенно обещали.

О, как мы радовались отдельной комнате! Я смастерила какие-то сложнодрапированные шторы, чтобы хоть немного украсить скромное жильё, где-то мы нашли убогий холодильничек без морозильной камеры. Толку от него было мало, но кое-какие продукты там можно было недолго хранить. Всё-таки это был какой-никакой, но свой холодильник. На кухне стоял большой общественный, однако оставлять там продукты было чревато: они постоянно пропадали.

В общежитии время от времени появлялись уличные коты. (Нет, не подумайте ничего плохого про уличных котов: это не они воровали продукты из общественного холодильника!) Я не обращала на котов особого внимания, да и непонятно было, то ли они чьи-то, то ли ничьи. Всегда находилась сердобольная душа, обычно девушка, которая их подкармливала, и всегда находился их гонитель, обычно парень, который в прямом смысле этого слова выпинывал непрошеных постояльцев. Проявления первого я видела сама, о втором только слышала от других – я бы не позволила пинать кота.

По отношению к животным можно судить о человеке, это как лакмусовая бумажка: жалеешь их, видишь в них своих братьев – ты гуманист, обижаешь, бьёшь, издеваешься – нравственный калека.

Только однажды, в виде шутки, я позволила себе высказаться о четвероногих грубо. Было это много позже аспирантуры. Моя знакомая попросила помочь её дочке. Девочка училась в шестом классе, им по русскому языку задали написать три текста в подражание «Вредным советам» Григория Остера. Пришлось экспромтом за несколько минут сочинить.

Не ходите, дети, в школу.

Ну зачем вам буквы знать?

Цифры тоже бесполезны

Для младенческих голов.

В слабой памяти, конечно,

Не задержится ничто.

Голова лишь разболится.

Ну а это вам на что?

Папа с мамою прокормят

Своё милое дитя.

Не ходите, дети, в школу,

Не теряйте время зря.


Если вы в трамвае сели,

Место заняли своё,

То зубами и когтями

Вы держитесь за него.

Рядом тут стоит старушка,

Ну и пусть себе стоит.

Даже если она рухнет,

Места ей не уступай.

Ведь когда она присядет,

Не уступит ни за что.

Вежливым быть очень плохо:

Ты страдаешь целый век.


Если ты увидел кошку,

То хватай её за хвост

И крути что было силы,

Чтоб никто не подходил.

Если ты собаку видишь,

То пинай её скорей.

Удовольствия такого

Ни за что не упускай.

Ведь животные на свете

Существуют для того,

Чтобы с ними мы играли

В игры резвые свои!

Вообще-то говоря, думая об аспирантуре, я мечтала попасть в царство науки, высоких принципов и идеалов. А попала… Ну, просто в жизнь, какую знала и до этого, и какой совсем не знала. Была я девочка домашняя, в студенческих общежитиях не жила, о диких нравах их обитателей только слышала. Аспиранты уже не студенты, большинство – люди взрослые, получившие опыт преподавательской работы, но, попав в общагу, некоторые дичали и зверели. Или просто наконец проявляли свою истинную сущность.

Когда я поселилась в шестом общежитии, сразу обратила внимание на дедовщину и бабовщину. Первая проявлялась в том, что парни из Уссурийска и Читы были самыми смелыми и наглыми и запугали остальных очкариков. Я уже не застала мастодонтов эпохи установления владычества дальневосточно-забайкальского клана, но слышала легенды о том, как небезызвестный историк Жора из Читы каждый день дрался с математиком из Уссурийска, имя которого затерялось в веках. Оба сильно пили, буянили, всех задирали и постоянно выясняли, кто сильнее. Остальные аспирантики ходили на цыпочках и прятались по углам, прямо как родня купца Дикого – любимого школьного самодура из «Грозы» Островского.

Кстати, узнав, что Володя из Читы, комендант сначала ни в какую не хотела его селить в пятое или шестое общежитие, а решила услать куда-то далеко, на Проспект Победы, где имелась ещё одна общага. Но оттуда было неудобно добираться до Набережной Мойки, на занятия. Наконец после долгих уговоров и заверений в Володиной безопасности Эмма Серафимовна разрешила ему жить в шестом общежитии. Володя сразу был принят кланом как свой: хотя драться он не дрался, зато пить пил. А главное – был земляком. Сначала он жил в большой комнате на третьем этаже, где соседей было человек пять, а потом его поселили на первом этаже в двухместной комнатушке аж с самим Жорой.

Явление бабовщины было несколько сложнее и тоньше. Драк там не происходило, явного пьянства замечено не было, землячества не образовывались, однако девицы и бабицы, заканчивавшие аспирантуру, чувствовали себя кем-то вроде дедов в армии: они не стеснялись открытым текстом говорить первокурсницам, как они должны себя вести, как разговаривать, по каким половицам ходить и так далее. Как-то так получилось, что со мной таких разговоров вначале не вели: то ли пропустили за другими хлопотами, то ли решили, что новенькая и так всё узнает. И действительно, несколько испуганных первокурсниц рассказали мне, как им читали мораль и какие тут табу.

Меня это и позабавило, и возмутило. Я призадумалась. «А давайте нарисуем плакат, – предложила я. – Напишем какие-нибудь стишки, посмеёмся над этими клушами». Сказано – сделано. Раздобыли мы лист ватмана. Что там было нарисовано, не помню, и текста тоже. Был какой-то щенячий вызов системе, что-то вроде: «Товаришшы аспиранты! Все на борьбу с лицемерием, ханжеством и невежеством! Урря!»

Прикрепили этот плакат высоко, почти под потолком, на кухне женского второго этажа, над газовыми плитами. Что тут началась! Все второ- и третьекурсницы сочли себя глубоко оскорблёнными. Они закудахтали со страшной силой, некоторые бегали к Эмме Серафимовне и требовали меня выселить, но та отмахнулась: решайте свои проблемы сами. Тогда ко мне в коридоре начали подходить грозные клуши и шипеть. Нет, это змеи, а не клуши. Они шипели, что я не уважаю традиций, что я тут без году неделя, ничего не знаю, не умею, не понимаю. Как можно! Вы так невоспитанны, что! Мы не можем этого так оставить! Вы должны извиниться! Кудах! Шшш… Кудах! Шшш…

Я громко смеялась, повергая клушшш в шок, смятение, ужас, возмущение. Одна особенно приставала ко мне, даже в туалет не давала пройти. Мне стало её жалко. Я с высоты своего роста, свободная, молодая, симпатичная, смотрела на неё, маленькую, увядшую, некрасивую и, по-моему, несчастную женщину, и мне стало её жаль, и я смягчилась, сказала, что да, наверное, я была неправа, шутка была глупая, я ничего не имею против ваших правил и постараюсь их соблюдать. Клуша обрадовалась, что-то долго ещё лепетала, успокоенная моими обещаниями.

Надо же, как мало надо, чтобы осчастливить человека: ему нужно сказать то, что он хочет услышать.

Я решила, что инцидент исчерпан, но не тут-то было. Зайдя на кухню, где ещё висел злосчастный плакат, я увидела одну ехидную девицу. Она стала с издёвкой цитировать текст: «„Товаришшы”… Как это по-плебейски!» Я смерила её, в задрипанном халате и растоптанных тапочках, взглядом с головы до ног и обратно и, выходя из кухни, хмыкнув, сказала: «Ариссстократка…» Интонацию на бумаге передать не могу, но, уверяю, она была убийственной. После этого ко мне никто не подходил и ничего не говорил. Меня, как отверженную, оставили в покое. Слава тебе, господи!

Коты были гораздо симпатичнее многих людей.

Запомнился мне серый Васька – тем, что был очень любопытен. Как-то Володя чинил замок двери нашей комнаты, который стал плохо открываться-закрываться, смотрим – и Вася тут же сидит, смотрит так внимательно, как будто проверяет, всё ли правильно. Володя провозился около получаса, и Вася сидел не шевелясь. Мы стали смеяться и с тех пор Ваську выделяли, здоровались с ним. Он ещё пару раз приходил к нашей двери, интересовался, как мы живём.

А жизнь у нас была интересная: не только занятия и учёба, лекции и конспекты, пишущая машинка и стопы бумаги, но и молодость, поиски приключений, белые ночи, прогулки по почти пустому предутреннему Петербургу – завораживающе красивому и таинственному. Невский проспект почти всегда полон машин и прохожих, суетен, многолик, многозвучен. А где-то около пяти утра мы видели совсем другой – пустой Невский, что поразило меня до глубины души. Мы стояли и смотрели в оба конца – ни одной машины, пусто, вышли на середину проспекта и пошли, оглядываясь. Это было недалеко от Казанского собора. Слишком долго так идти не хватило наглости: вдруг да появится четырёхколёсный агрегат?

Ранней осенью, кажется, 1992 года мы узнали, что нужна массовка для фильма «Удачи вам, господа!» Втроём с Лилей пришли в какое-то здание, там уже было много народа, нас посадили в зрительный зал, помощница режиссёра объяснила, что мы должны делать: в какие-то моменты хлопать, в какие-то возмущаться. Одного мужчину попросили встать и громко сказать фразу, кажется: «Мы не согласны!» Нас снимали, переснимали, всё это длилось долго, ждали Караченцова, который заезжал на мотоцикле из зрительного зала по помосту прямо на сцену. Прошло часа два, не меньше, пока нас, наконец, не отпустили. Но мне в целом эта суета понравилась, потому что был новый жизненный опыт. Правда, когда посмотрели фильм, то были разочарованы, потому что себя в лицах массовки не увидели: эту сцену почему-то пересняли.

После съёмок мы стояли в длинной очереди за гонораром в двадцать пять рублей. Стоять пришлось долго, мы о чём-то болтали, смотрели по сторонам. Тут ко мне подошла помощница режиссёра и сказала, что, мол, мой типаж подходит для исторического фильма, который скоро начнут снимать, роль придворной дамы без слов, нужно будет сидеть с веером в руке. Ей мой профиль понравился. Помощница записала себе в блокнот моё имя, фамилию, номер нашего общежития (я объяснила, что аспирантка, что телефон внизу около вахты). Потом она подошла к одной женщине с ещё более выдающимся профилем, чем у меня, – с совершенно орлиным носом.

Для меня это приглашение было неожиданным, я немного удивилась, но не очень обрадовалась, ведь постоянно думала, что у меня проблемы с кожей, мешки и синяки под глазами, которые я то припудривала, то ещё как-то пыталась скрыть, а значит, я буду ужасно выглядеть с экрана. В общем, спустя несколько минут я уже пожалела, что дала телефон этой ассистентке. Зато как меня поразила реакция Лили… У неё лицо исказилось от зависти. Она потом пересилила себя и призналась мне, что просто мечтала сняться хоть в какой-нибудь роли, так надеялась, что и к ней подойдут, но, увы. «Как тебе везёт! – говорила она. – У тебя породистое лицо, на тебя все обращают внимание! Мне бы твою внешность!» Господи, Лилечка, да разве кто-нибудь из девушек бывает доволен своим лицом? Я с детства считала себя некрасивой, смирилась с этим и лишь к тридцати поняла, что вполне симпатична, к сорока – что всё можно начать сначала, к пятидесяти – что внутренний покой дороже всего.

Что вы думаете? Прошло какое-то время, я и думать забыла о случившемся, столько было хлопот с подготовкой к экзаменам, написанием рефератов и отчётов, фрагментов несостоявшейся диссертации, и тут мне вахтёрша говорит: Лена, мол, звонила какая-то женщина, тебя спрашивала. Прошло ещё несколько дней – меня позвали к телефону. Пока я бежала с третьего этажа на первый, звонок уже прервался. Так и не пришлось мне сняться в роли придворной дамы, и слава богу.

Про породистый профиль мне говорили и раньше: одна из пожилых преподавательниц в Нижневартовском пединституте, где я успела немного поработать до аспирантуры, несколько раз делала мне такой комплимент: «Лена, у вас нос русской аристократии!» В ответ я смеялась и отвечала: «Да, на семерых рос, одной мне достался». Ну как такие вещи воспринимать всерьёз?

Опять отвлеклась, а ведь писала про серого Ваську. Он был хорошим котом – самостоятельным, ненавязчивым, умным, симпатичным. А разве бывают несимпатичные? Но взять кого-то из хвостатых-полосатых желания не было: после Франтика прошло столько лет, казалось, что животные мне больше не нужны.

Однажды в общежитии появилась чёрная кошка. Была она тонка, грациозна, а когда сидела на подоконнике, то напоминала статуэтки древнеегипетских кошек. Кто-то её кормил, кто-то гонял, но кошка прижилась и как-то прибилась именно к нам. Раз зашла в нашу комнату, два зашла да и осталась. Мы её не гнали, посмеивались, иногда подкармливали, своей не считали, да она и не была домашней – постоянно на улицу убегала, у неё там были свои дела. Стали звать кошку Чернушкой.

Чернушка особенно полюбила моего Володю. Меня она только терпела, зато за мужчиной бегала, как верная собачка. Он как раз в это время подрабатывал ночным сторожем в одном из университетских корпусов, и кошка всё время его сопровождала. Она была быстра, ловка и бесстрашна, в отличие от меня. Я вроде трусихой себя не считала, но жизнь показала, чего я стою.

Всего один раз муж попросил меня немного посидеть вместо него поздно вечером на боевом посту сторожа, а я чуть не умерла от страха. Что раньше было в этом удалённом от других двухэтажном корпусе, не знаю, в то время его арендовала какая-то новоявленная фирма, которая занималась неизвестно чем. Там вроде бы и ценных предметов не было, но не успел Володя уйти, как я услышала какую-то возню у входной двери. Я даже подошла к ней и спросила, кто это, но в ответ раздавались только звуки взлома. На подкашивающихся ногах я поднялась на второй этаж и стала лихорадочно думать, что делать, как спастись от бандита. Володи всё не было. Наконец я догадалась позвонить в милицию, кое-как объяснила, где нахожусь. Позвонила и дежурному пятого общежития, им оказался знакомый аспирант, он обещал прийти. Я немного ободрилась, но всё равно было очень страшно, так страшно, что я иногда забывала дышать, а потом спохватывалась, стыдила себя, но всё напрасно: ужас доводил до окоченения. Минут через пятнадцать или двадцать все сразу подошли, милиционеры схватили взломщика. Им оказался совсем не Бильбо, а местный дурачок. Володе пришлось потом долго успокаивать меня.

С этим злополучным корпусом связана ещё одна неприятная история. Однажды Володя утром уходил с дежурства, видит – женщина собаку выгуливает. Вдруг псина вырвалась, побежала в какой-то уголок-закуток, не слушая хозяйку, а выбежала оттуда, неся в зубах человеческую кисть. Нашла добычу… Володю аж затошнило. Пришлось возвращаться в корпус (там был телефон), вызывать милицию. Чем дело кончилось, не знаю, известно только, что в закутке нашли потом и вторую кисть, а другие части тела, видимо, были разбросаны по всему городу. Тогда был разгул криминала, время от времени стреляли на улицах, даже рядом с моей любимой набережной. Откуда шли выстрелы, было непонятно, поэтому особенно неприятно, и люди жались к ограде, чтобы их не задело. Мне тоже хотелось куда-нибудь спрятаться, и я поспешила уйти с открытого места.

Думаю, Чернушка была намного храбрее меня, например, в два счёта расправилась бы с этим незадачливым вором, она бы просто выцарапала ему глаза, и дело с концом. Жила теперь она у нас, спала у нас, и мне это не особенно нравилось. Я спала с краю, Володя у стены. Однажды утром просыпаюсь, как от толчка, открываю глаза и вижу перед собой жёлтые немигающие глаза кошки. Она встала на задние лапы, передними упёрлась в кровать и разглядывала меня спящую. Причём выражение её морды показалось мне зловещим. Я вскрикнула и сделала рукой отбрасывающее движение – Чернушка скрылась. Когда об этом рассказала Володе, он только посмеялся. Но потом и сам стал замечать, что его кошка любит, а меня нет. Верите ли, я стала побаиваться Чернушку: мало ли что у неё на уме? А вслух полушутя говорила, что она мечтает меня выжить, чтобы остаться с Володей вдвоём. Может, я была не так уж неправа?

Есть такое выражение: «Мужик должен быть могуч, вонюч и волосат». Наверное, первобытный мужик – да. Но хотелось бы, чтобы современные мужчины были, по крайней мере, не сильно вонючими. Однако, когда Володя потел, его рубашки воняли нестерпимо. Этим запахом можно было убить, но Чернушке он так нравился, что она каталась в его грязных рубашках, нюхала потные тёмные пятна, тёрлась о них, лизала и грызла подмышки до дыр. Настоящая наркоманка или, лучше сказать, потоманка.

Ещё пару раз в общежитие при мне заходил совершенно удивительный кот. Был он, несмотря на худобу, очень крупный, абсолютно спокойный и уверенный в себе, с огромным сократовским лбом. Когда я впервые увидела это чудо, вальяжно разлёгшееся в старом кресле на лестничной площадке второго этажа, то не поверила своим глазам: голова кота была по размерам скорее головой ребёнка, а лоб – лбом телёнка. Я таращилась на него в почтительном изумлении, а кот снисходительно поглядывал на меня. Я присела на корточки рядом с ним и смотрела на его широченный лоб – кот даже не шевельнулся. А взгляд у него был совершенно человеческий, как у восточного мудреца.

Никто не знал, как его зовут, откуда он. Мы с Володей почему-то назвали его Бальзамином. Какие ассоциации при этом взыграли, бог весть. Встречала я Бальзамина и на улице. Он всегда был медлителен, важен, окружён кошками, как патриарх-шах-падишах. Я испытывала к нему уважение, как к человеку, чувствовала, что передо мной совершенно неповторимое создание, многоумное и одарённое.

Как-то тёплым весенним днём окно общей кухни на третьем этаже было открыто, и я могла наблюдать интересную картину: на площадке между нашим общежитием и домом для персонала развлекалась парочка – огромный чёрно-белый кот и небольшая белая кошечка. По всему было видно, что у них любовь. В коте я узнала Бальзамина. Пушистая беляночка крутилась возле своего повелителя, а тот небрежно-лениво поворачивался, снисходительно-ласково поглядывая на неё. Я стояла, смотрела и улыбалась этой идиллии. Вдруг появилась чёрная гибкая кошка. Ба! (это старинное междометие так редко удаётся использовать) да это Чернушка! События приобретали характер драмы. Наша дива, не обращая внимания на соперницу, стала стелиться перед Бальзамином, валяться у его ног, вставать в известную позу, снова крутиться, изгибаться, как змея. Кот был явно ошарашен. Он поглядывал на свою белую спутницу как бы с вопросом, та отошла в сторону, села и стала наблюдать. Чернушка активно, бесстыдно и нагло, прямо на глазах у соперницы, отбивала кавалера. Я долго смотрела на это действо, было интересно, чем всё закончится, но какие-то неотложные дела заставили меня уйти с наблюдательного поста.

Вечером я рассказала Володе про Чернушкины забавы, мы посмеялись и забыли. Однако через несколько недель стало ясно, что старания нашей кокетки не прошли даром: животик у неё округлился, она стала искать место для родов. Естественно, в нашей комнате. Искала долго. Комната не была слишком уютной, но всё-таки в ней стояла кровать, шкаф, обеденный столик с парой табуреток и стол для занятий. Ещё была старинная батарея парового отопления, которая для кошки могла сойти за мебель.

Чернушка всё облазила и явно раздумывала, где бы ей пристроиться, я уже стала собирать старые тряпки, чтобы соорудить «гнездо» под кроватью, но как-то раз, открыв шкаф, обнаружила котиню на стопке чистого постельного белья. «Ах вот ты где собралась рожать!» – с негодованием воскликнула я и выдворила Чернушку из шкафа. Ей это совсем не понравилось, и она снова и снова пыталась туда залезть. Дверца у шкафа открывалась даже лапой. Пришлось закрывать её на ключ. В угоду котине одну из простыней я пожертвовала для «гнезда», которое всё-таки сделала под кроватью.

До родов оставались считанные дни, Чернушка еле носила своё пузо, оттянувшееся почти до земли, как в общежитии появилась ещё одна кошечка. Это было юное серо-белое создание. Оно хотело еды и ласки. Но наша Бастет решила по-своему. Она терпеть не могла конкуренток. Серая наивная кошаня только приблизилась к нашей двери, как Чернушка выскочила и задала ей трёпку. Это было зрелище! Сначала наша бестия, стукаясь животом об пол, промчалась за гостьей по длинному коридору, потом, несмотря на глубокую беременность, догнала-таки её, яростно вцепилась, и мы увидели клубок, который бился и летал, и слышали гамму звуков от писка до рыка. Наконец клубок распался, серая юница сбежала, а наша статс-дама, тяжело дыша, вернулась с победой, явно довольная собой. Она отстояла своё право жить у нас и ни с кем не делиться.

И в один прекрасный день Чернушка родила. (Почему, интересно, рука сама пишет «прекрасный»? Разве нельзя сказать просто «однажды», «как-то днём» и тому подобное? Нет, нужно обязательно в стомиллионный раз, вслед за многочисленными предшественниками, повторять «в один прекрасный день». А если он был вовсе не прекрасный?)

В июне 1992 года Чернушка родила пятерых котят – трёх девочек и двух мальчиков. Не помню, чтобы она кричала, нет, всё прошло как-то удивительно тихо, просто она возилась, возилась под кроватью, а потом смотрим – котятки.

Сейчас я буду каяться. Но хочу, чтобы вы вспомнили то время. Нашей стипендии хватало дней на пять. Чтобы выжить, Володя подрабатывал дворником, сторожем, но денег катастрофически не хватало, да и магазины опустели. Купить продукты было сложно. На месяц выдавали карточки – талоны на крупу, макароны, масло, водку и т. п. Их ещё нужно было суметь отоварить. Везде, где что-то можно было купить, стояли очереди. За водкой – гигантские, там вечно были свары и драки. Я даже не пыталась туда ходить, мне и водка не была нужна, но тогда это было что-то вроде валюты: водкой можно было расплатиться за услугу или обменять её на что-нибудь. К тому же мы собирались зимой поехать к маме в Тобольск, а что могли привезти бедные аспиранты, кроме сэкономленной водки? В винно-водочный магазин раз в месяц мужественно ходил Володя и приносил две бутылки, прижатые к груди.

В какие-то дни мы питались только варёной перловкой. Не было ни хлеба, ни чая. Не было и молока, чтобы кормить кошку и котят. Перед нами встала проблема: что делать?

Мы спросили у нескольких человек, но котята никому не были нужны. Во дворе была помойка, там ежедневно происходили сражения за отбросы, коты дрались и выли, в контейнерах шныряли крысы, часто пробегали уличные собаки и тоже рылись в поисках еды. Вынести новорождённых котят во двор означало сделать их лёгкой добычей голодных зверей. Оставить всех у себя немыслимо: кошка была тощей, она бы не смогла выкормить всех, а у нас почти ничего не было из продуктов.

Наверное, надо было умыть руки и предоставить судьбе самой решать участь котят, но я не хотела видеть их неизбежную мучительную смерть от голода. Тяжёлый это был день, а вовсе не прекрасный. Мы тихо совещались с Володей, вопросительно глядя друг на друга. Наконец я сказала: «Если набрать полное ведро воды, опустить туда котят и закрыть его крышкой, наверное, они быстро умрут». Я и сейчас уверена, что котята были обречены на смерть, вот почему выбрала более лёгкий, как мне казалось, исход. Володя побледнел, он какое-то время собирался с духом, потом забрал четверых котят и ушёл с ними в санитарную комнату. Там парни умывались и стирали, но обычно она была пустой. А я осталась в нашей комнате, сидела, обхватив голову руками, в ужасе от того, что приняла такое решение.

Потом я не раз с болью в сердце вспоминала о том, как попыталась взять на себя функции Бога – даровать жизнь и её отнимать. Кто я такая, чтобы лишать кого-то жизни? Как я могла? А когда спустя годы об этом узнала наша дочь, она назвала нас убийцами. Господи… Господи милосердный, помилуй нас.

Так с нами остался только Максик.

Почему именно он? Когда Чернушка стала кормить своих новорождённых слепых малышей, мы начали к ним присматриваться. Из двух мальчиков нужно было выбрать одного. Но кого? Я предложила оставить самого активного, как самого живучего. И вот мы смотрели, как котята себя ведут. Они все жадно искали соски на мамкином животе, отталкивая друг друга разъезжавшимися лапками. Один, самый чёрный, толкался сильнее других, карабкался на своих братьев и сестёр, отрывая их от вожделенной титьки. Его и выбрали. А раз он был немного крупнее остальных, то назвали его Максимусом. (Володя в это время по решению кафедры романской филологии стал вести латинский язык на филфаке. Ставки не было, только какие-то часы, но званию латиниста надо было соответствовать.) Потом это имя сократили до Макса.

Надо сказать, что оставить-то котёнка оставили, но привязанности вначале я к нему не чувствовала. До тех пор, пока совсем маленького не вынесла погулять, прижав к своей груди. Походив так с младенцем, я вдруг стала приговаривать: «Максик, Максик-Шмаксик, котик, котик-шмотик». Тепло котёнка у груди, его мягкая шёрстка и беспомощность разбудили во мне материнский инстинкт, и с прогулки я вернулась другим человеком. В области сердца появилась какая-то теплота и нежность, и с этого момента Максик стал моим питомцем, воспитанником, сыночком.

Пока Максик был совсем маленьким, он сосал молоко Чернушки, предпочитая один сосок всем другим. Мы даже пытались пристраивать его к другим соскам, но котёнок упорно их выплёвывал и присасывался к любимой тите, которая стала огромной, вытянутой, как сосиска. Наверное, кошке было больно, когда сын хватал её за этот бедный сосок, потому что она вздрагивала и беспокоилась. Наконец Чернушка перестала подпускать котёнка к себе, и нам пришлось его кормить самим. В это время аспирантам раздали американскую гуманитарную помощь.

Я с горечью говорила: до чего мы дожили, нам опять «союзнички» присылают гуманитарку. Когда мы открыли коробку, то нашли в ней несъедобные консервы, невкусные галеты, влажные салфетки и большой пакет сухого молока. Вот это была удача. Каждый день я аккуратно разводила порошок тёплой водой и поила Максика. Он с удовольствием лакал это молочко. Чернушка пыталась пристраиваться, отталкивала котёнка от мисочки, но я не давала ей молока, так как боялась, что его не хватит малышу.

Характер у кошки оказался зловредным. Как только Максик немного подрос, она стала его трепать. Например, была у них такая игра. Холодильничек стоял то ли на стуле, то ли на тумбочке, между этим сооружением и стеной был зазор. Максик залезал туда и выбегал то с одной, то с другой стороны, а мать его ловила. Обычно она угадывала, с какой стороны выбежит ребёнок, но как-то он её обманул и выбежал со спины. Как Чернушка разозлилась!.. Она стала кусать котёнка с таким остервенением, что мы испугались за его жизнь и оторвали мамашу от дитяти.

Потом кошке пришло в голову прятать Макса от нас. Она вертикально, вниз головой, с котёнком, пищавшим в её зубах, упрямо лезла в угол между батареей и стеной. Бросала там детёныша, вылезала вертикально хвостом вверх, как акробатка, и шла по своим делам. Мы сами достать оттуда Макса не могли. Пришлось ждать, когда горе-мамаша снова залезет в «колодец» и достанет котёнка. После этого мы чем-то плотно забили проход, чтобы Чернушка не угробила Макса.

Иногда казалось, что у неё совсем нет материнских чувств – так она терзала своё дитя. Однако вскоре мы убедились, что ошибались в нашей кошке. Довольно рано, наверное месяца через полтора после рождения, мы стали выносить Максика во двор погулять. Сначала только на руках. Чернушка нас сопровождала, то бегала рядом, то уносилась куда-то далеко. Территория университетского городка казалось огромной, там были и деревья, и кустарники, и аллеи, и полузаброшенные здания, всякие пустынные местечки, уголки, где шла своя жизнь.

Во дворе, справа от входа в наше общежитие, одно время лежала груда песка. Кажется, туда мы впервые вынесли Максика и опустили – пусть пороется в песочке. Причём я сказала Володе, мол, давай смотреть в разные стороны, чтобы никто к котёнку не подбежал и ничего с ним не сделал. Володя охотно согласился. Не успели мы рот закрыть, как смотрим – попу Максика нюхает огромный пёс! Ужас! Как он успел? Куда мы смотрели? Я закричала, бросилась вперёд и услышала за спиной самодовольный голос хозяина: «Не бойтесь, он сытый». У меня потом руки дрожали от пережитого страха, что так глупо могли потерять своего котёнка.

Как-то вечером мы гуляли в одном малолюдном месте университетского парка, где была зелень, я прижимала Максика к груди. Вдруг в кусты молниеносно кто-то вломился, и прямо перед носом оказался здоровенный дог. Он учуял котёнка и лез ко мне, пытаясь его достать. Мы растерялись: собака огромная, вдруг искусает, как защищать котёнка так, чтобы самим не пострадать? Я пятилась, кричала «Уйди!», Володя махал на неё руками, но псина упорно лезла. А в нескольких метрах от нас стоял хозяин собаки и ничего не предпринимал. Максика спасла Чернушка. Она взвилась, как молния, подскочила высоко вверх и ударила когтистой лапой собаку по морде. Та взвизгнула и отскочила. Чернушка ударила ещё раз – псина не выдержала и дала дёру. Хозяин был ошарашен, всматривался в нас, а мы стояли неподвижно, пережив сильный стресс. Было уже темно, чёрную кошку на расстоянии не видно, так что поведение пса осталось для его хозяина загадкой.

После этого мы стали больше уважать Чернушку.

В другой раз, уже днём, недалеко от этого места мы увидели, что в подвале живёт уличная кошка с котятами. Они были примерно такого же возраста, что и наш Максик. Я отпустила котёнка в траву, он пошёл к собратьям, те вылезли из убежища, стали обнюхивать друг друга. Их мать была рядом, она интуитивно чувствовала, что нас не нужно бояться, и не убегала. Откуда ни возьмись Чернушка. Она как-то не так поняла ситуацию, бросилась на чужую кошку, стала трепать её и прогнала. Испугавшись за участь её котят, мы поспешили забрать Макса и увести нашу валькирию подальше. Отойдя на несколько метров, с облегчением увидели, что чужая кошка вернулась к своим детям.

Бальзамин, став отцом Макса, больше в общежитие при мне не приходил, но мы его часто вспоминали за стать, колоссальный лоб и удивительное спокойствие. Некоторые черты Бальзамина потом угадывались в Максе, когда он подрос. Это был сын выдающихся родителей, и он оправдал своё происхождение, наш аспирантский кот.

Надо сказать, что на жизнь и сознание аспиранта сильнейший отпечаток накладывает желание и необходимость защиты диссертации. Я говорю не про современных деятелей, покупающих готовые тексты, не про мастеров компиляции, а про тех трудяг конца 80-х – начала 90-х годов, которых мне удалось застать. Представьте, что компьютера у вас нет, мобильного телефона тоже, как и выхода в Интернет. Всю информацию вы получаете из книг, которые можно найти, например, в Публичной библиотеке им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, и вы туда ходите, как на работу, каждый или почти каждый день, роетесь в каталогах, то есть в ящичках с карточками из плотной бумаги, находите подходящую по названию литературу, заказываете её в соответствующем читальном зале, ждёте, когда вам её доставят, садитесь за стол с настольной лампой и читаете, составляя в тетради более или менее подробный конспект. Если книга почему-то не подошла, начинаете процесс поиска сначала.

В самом общежитии на втором и третьем этажах были специальные комнаты для занятий. Кажется, они назывались комнатами для отдыха, потому что на втором этаже был телевизор, а на третьем этаже в этой комнате устраивали танцы на Новый год, сыграли две свадьбы, и в каждой комнате время от времени были посиделки по поводу успешной защиты. Однако чаще всего там занимались. Комнаты не были ничем оборудованы, но там стояли столы и стулья, был свет, можно было принести пишущую машинку и хоть всю ночь стучать на ней или разложить свои записи, редактировать, писать, исправлять и прочее.

Почему ночью? Во-первых, потому, что днём были занятия, иногда зачёты и экзамены, ассистентская и доцентская практики, посещение лекций своих и чужих научных руководителей да и вообще всякие дела, отвлекавшие от работы. А ночью тишина, можно собраться с мыслями, разлетевшимися куда попало в течение дня, и попытаться что-то наваять. Во-вторых, психологическое давление у многих вызывало бессонницу, которую лучше было заполнить чем-то более полезным, чем просто мучительное лежание без сна в кровати.

Да, бессонница в какой-то момент настигла и нас. Время шло, а дела наши научные продвигались слабо, с диссертациями не получалось, мы переживали, в итоге перестали спать ночью, засыпали рано утром. Работать так поздно тоже не могли и, чтобы уж совсем не мучиться, слушали «Радио Свобода». Володе особенно нравилось, как ведущий Борис Парамонов иронизировал в своих передачах и тянул: «Мета-афора…» А мне запомнился чей-то рассказ (может быть, Александра Гениса?) о том, как коллеги Энтони Хопкинса после выхода на экран фильма «Молчание ягнят» боялись оставаться с ним в комнате наедине…

На третьем этаже жил аспирант Миша из Уссурийска, который на ночь заваривал на кухне крепкий ароматный кофе. Я смотрела, нюхала, удивлялась, а потом спросила: зачем, мол? Чтобы работать? (Я просто как-то не видела его в комнате для занятий.) «Нет, – ответил он, – чтобы спать». По его словам, после крепкого кофе он крепко засыпал. Такая вот парадоксальная реакция.

Парадоксов хватало, завихрений тоже. «Шиза косит наши ряды!» – так и хотелось порой воскликнуть, глядя на некоторых аспирантов.

«Молочным братом» Лили был один странный вьюноша. Я с ним и знакома толком не была, только видела, как он шмыгает туда-сюда, зато Лиля хлебнула из-за него неприятностей. Раз у них был один и тот же научный руководитель, им приходилось встречаться и общаться. Однажды шефиня попросила своего аспиранта-мужчину съездить на вокзал и встретить оппонента из другого города. Заметьте: первейшая заинтересованность должна была быть у самого юноши, ведь это был его оппонент, но заучившийся товарищ отказался, ссылаясь на занятость, и встречать человека пришлось Лиле. Она была страшно раздосадована, ругалась на чём свет стоит, попросила меня помочь. Я составила ей компанию, мы приехали на вокзал, встретили женщину с очень тяжёлым чемоданом и несли его по очереди. Когда проводили её куда нужно и вернулись, я нашла этого аспиранта и высказала ему, что так мужчины не поступают, что мне стыдно за него. Он ещё что-то недовольно бурчал: как так, его, гения, ругают. Но это ещё не всё: в день своей защиты он опоздал на заседание диссертационного совета примерно на полчаса, профессора в недоумении ждали его, научному руководителю стало плохо, даже Лиля переживала, а юноша спокойно стригся в парикмахерской. После этого уже всем стало ясно, что кто-то ку-ку.

Ещё одно недоразумение было связано с маленькой комнаткой, которую посещали все. В общаге женский туалет был на втором этаже, мужской – на третьем. Как-то, спустившись на второй этаж, стояла я перед закрытой дверью женского туалета. А вышел из неё парень. Брови мои поползли вверх от недоумения, а он, коротко и зло взглянув на меня, пробормотал что-то невразумительное и ушёл, причём, как мне показалось, нёс что-то в руке. Когда я зашла в свой (наш, женский) туалет, то окинула его уже новым взглядом, как чужая (чужой), заметила неаккуратность, небрежность в хранении отходов жизнедеятельности. Потом, когда поделилась этой странной выходкой аспиранта с какой-то девушкой, услышала, что есть такие мужчины, которые, ведя аскетический образ жизни, приобретают странные наклонности, и их фетишами становятся даже некоторые использованные предметы женской личной гигиены… Я испытала такую брезгливость, такое нежелание снова встречаться с этим или другим извращенцем, что даже через какое-то время стала украдкой ходить в мужской туалет на третьем этаже. Там было проще и чище.

Вопрос: что стали думать обо мне парни, замечая, как я выхожу из их туалета?

Наш Максик исследовал весь корпус. В одиннадцать вечера вахтёрша закрывала входную дверь, и мы отпускали котёнка погулять по этажам. Первое время его сопровождали, потом просто через час, например, выходили кискать, искать. Всё было хорошо, пока мы его не потеряли. Ходим, зовём, а котёнка нет, он не отзывается. С перерывами выходили несколько раз, обшарили все общественные комнаты – Максика нет. Я догадалась, что его кто-то прячет у себя. И точно, в первом часу ночи его выпустили, и мы обнаружили кота на втором этаже, где жили одни девицы, в основном сентиментальные. Я негодовала: нашли игрушку, сами бы завели себе котёнка, так нет, чужих воруют.

Однажды, выйдя поздно вечером за Максом, я проходила мимо комнаты отдыха на втором этаже и заглянула туда. Там сидела небольшая компания, люди тихо пили, закусывали и общались, отмечая чью-то защиту.

– Вы не котёнка ищете? – спросили меня.

– Котёнка, – ответила я.

– Он здесь, селёдочные головы ест.

Какой позор! Наш котик, которого мы к этому времени стали уже кормить мясом, так как Володя устроился в фешенебельную гостиницу ночным оператором посудомоечной машины и получал доллары, наш котик под столом грыз голову селёдки!..

Я забрала Макса и с красках рассказала обо всём Володе. Ему тоже не понравилось, что наш котёнок прикидывается казанским сиротой и подъедает всякую гадость.

Материальные дела наши улучшились, по крайней мере, денег стало хватать на еду и лекарства. Я покупала говяжью вырезку, резала её на маленькие кусочки и раскладывала по пиалам для Максика. Сами мы мясо ели очень редко, но наш котик ел его каждый день. Всё общежитие знало, что в пиалах мясо для кота, и его ни разу не украли. А хранить-то приходилось в морозилке общественного холодильника, потому что наш агрегат ничего заморозить не мог. Вот тогда кто-то первым произнёс заветную фразу: «Хочу быть Максиком!»

В то время мы, филологи, с некоторым презрением относились к тем, кто защищался по педагогике и истории педагогики. Ну разве это наука? Что там можно открыть? Сами-то, конечно, тоже ничего не открыли. Как смеялся мой дядя Коля, узнав, что я собираюсь поступать в аспирантуру и заниматься наукой: «Что, новый падеж хочешь открыть?»

На первом этаже жили мать со взрослой дочерью. Мать была великовозрастной аспиранткой с такими вульгарными манерами, что её место явно было не здесь. В конце концов в арке-туннеле, ведущей к административному зданию и памятнику Ушинскому, где постоянно появлялись объявления о предстоящих защитах, мы увидели плакатик и с её фамилией. Тема диссертации была примерно такой: «История пионерского движения в Пензенской губернии в 20-е годы». Мы долго насмехались над темой, диссертанткой и педагогикой в целом.

Сейчас я не вижу ничего смешного в такой тематике, тем более что она связана с историей нашей страны, но в начале 90-х наше филологическое высокомерие зашкаливало.

Чтобы высмеять аналогичные диссертации и вообще сам трепет аспирантов перед защитой и пиетет, с которым они относились к самому кандидатству (наличию учёной степени), я сочинила текст, который написала фломастером на листке бумаги и прикрепила на доску объявлений на первом этаже, рядом с входной дверью.

Вспомнить в деталях его не могу, поэтому вот новый, однако передающий ту же иронию.


Российский педагогический университет им. А. И. Герцена

Макс Бальзаминович Чернушкин

Тема диссертации

Когнитивное исследование акустической составляющей в суггестивном воздействии вида Felis silvestris catus на вид Homo sapiens sapiens

Диссертация на соискание учёной степени доктора кошачьих наук

Научный консультант: доктор кошачьих наук, профессор Барсик Ушастый

Оппоненты:

доктор кошачьих наук, профессор Мурка Подзаборная

доктор кошачьих наук, профессор Васька Бесхвостов

доктор кошачьих наук, профессор Мурзик Крысолов

Защита состоится 13 сентября 1992 г. в главном корпусе, ауд. 32.


Плакат провисел пару часов, потом его кто-то сорвал. Не вынесла душа поэта…

Максик рос, и всё сильнее было видно, что он вобрал в себя лучшие черты родителей: от Чернушки взял благородный смолянисто-чёрный цвет без пятен, гибкость, стремительность, высокие лапы, гордую посадку головы, от Бальзамина – крупные размеры тела, морды, носа, лба, лап, внутреннюю сосредоточенность и чувство собственного достоинства.

Несколько первых месяцев он провёл в компании матери, а потом случилось неожиданное: у Чернушки на мордочке появился огромный лишай. Мы решили отнести её к ветеринару, но кошка, доверявшая нам, на этот раз испугалась и вырвалась. Что делать? Прошло несколько дней, и Максик заразился от матери лишаем, у него тоже между ушами стало расти светлое пятно, лишённое шерсти. Принесли мы котёнка в одну клинику, показали ветеринару, а тот сразу: «Его надо усыпить!» У меня внутри будто что-то взорвалось, и я воскликнула: «Вас самого надо усыпить!» Мы ушли от этого бездушного человека в другую лечебницу, там доктор нас утешил: «Ничего страшного, это лечится». Я наконец выдохнула, а то было так тяжело… Назначил ветеринар какую-то мазь, вроде даже зелёнку, сказал сделать воротник на шею, чтобы кот не доставал лапами до больного места и не разносил заразу, а также не контактировал с больными животными.

Я сшила воротник из картона, то есть вырезала конус, пришила вязки, надели мы это сооружение на шею Максику и завязали так, чтобы ему не давило. Потом помазали лишайное пятно. Лечение длилось долго, всё это время котик ходил с воротником и пугал аспирантов. Кто-то особенно пугливый побежал жаловаться коменданту. На этот раз Эмма Серафимовна вызвала меня для беседы. Я ей сказала: «Смотрите, мы с Володей каждый день близко контактируем с котёнком. Где у нас лишай? Просто нужно мыть руки, соблюдать личную гигиену. Пусть не хватают нашего Максика, тогда и лишай не подцепят». С этими доводами комендантша согласилась.

Оставалось решить проблему с Чернушкой. Она стала больше нас дичиться, но всё равно приходила, лезла к сыну своей облысевшей мордой и представляла для него опасность. Нам жалко было кошку. Я попросила Володю найти такое место подальше от нашего общежития, где есть еда, где Чернушка не пропадёт от голода. Он съездил на Петровский остров, убедился, что там есть столовая при каком-то предприятии и коты при столовой, значит, место подходящее. У нас была хорошая дорожная сумка из плотной прошитой ткани. Туда кое-как засунули сопротивлявшуюся кошку, застегнули замок… Через несколько секунд сумка была продырявлена острейшими когтями в нескольких местах. Володя увёз Чернушку на Петровский остров, открыл сумку и отошёл. Ему больно было смотреть. Конечно, мне тоже было бы больно. Вы же знаете, как это называется? Предательство.

Мы пошли на это, чтобы спасти Максика.

Впереди у него было много ударов судьбы, и нужно было выстоять.

Кстати, после Чернушки я стала проводить генеральную уборку в нашей комнате. Около шкафа, у стены на полу, лежали коробки с целыми (непродырявленными) перфокартами, которые мы забрали, когда из какой-то лаборатории их выкинули. С одной стороны они были чистыми, и мы их использовали для записей, для своей картотеки. За этими коробками лежали пустые пакеты и кулёчки. Так вот в этих кулёчках я нашла аккуратно завёрнутые какашки. Мы для Макса не стали делать домашний туалет, а выводили его на улицу, зато Чернушка приспособилась это делать в комнате. Ну и хитрюга… Экскременты были на удивление твёрдые, как камни, тёмные, аккуратные, и они не пахли. Так кошка ещё раз нас удивила.

Ослабленный организм котёнка вскоре снова дал о себе знать. Когда Макс вроде бы был совсем здоров, воротник снят, шерсть отросла, он вдруг стал отказываться от пищи, резко слабеть. Мы сразу стали действовать. Отложенные на чёрный день деньги пошли на то, чтобы оплачивать визиты ветеринаров на дому. Первый визит был очень поздний, мы едва уговорили вахтёршу впустить врачей. Пара мужчин скептически посмотрела на нас, один спросил: «А деньги-то хоть у вас есть?» Я показала купюры, и он сразу начал осмотр. Не помню, какой прозвучал диагноз и какие были выписаны лекарства. Мы всё добросовестно купили, но лечение было безрезультатным.

Вызвали других врачей – иной диагноз, новые дорогие лекарства. Котёнку становилось всё хуже. Володи не было, когда я увидела, что Максик, еле стоя на шатающихся лапках, упал на бок. В следующую секунду я сидела на полу и громко кричала. Никогда не подозревала, что способна на такое. Это был крик раненого зверя. Я сидела и кричала. Максик лежал на полу. Мир почернел от горя. Когда пришёл Володя, он испугался моего вида, поднял меня с пола. Я рыдала, показывая на беспомощного погибающего кота. Мне хотелось умереть вместе с ним.

Володя сказал: «Деньги ещё остались, вызовем врача в третий раз». Надежда умирает последней. Это действительно так. Я нашла в газете ещё один номер, позвонила из телефона-автомата на стене первого этажа, вызвала ветеринара. Пришла девица вульгарного вида, она мне совсем не понравилась, зато быстро осмотрела кота и сразу сказала: «Да это же желтуха! Вы что, черти, как вы довели животное до такого состояния?! Скорее в аптеку, иначе он умрёт!» Я стремглав бросилась в аптеку на Невский, купила ампулы, шприцы, вернулась, девушка поставила котёнку несколько уколов и расписала схему лечения: сами колете это сюда, это сюда, столько-то дней, надежда ещё есть. И действительно, Макс стал поправляться. Спасибо тебе, милая девушка, ты настоящий врач и друг котов.

Котёнок выздоровел. Он стал красивым, гладким, всем нравился. Если раньше мало кто из аспирантов обращал внимание на кошек, то теперь даже появилась мода на них, и некоторые девушки завели себе котят. Про Макса нас спрашивали каждый день самые разные люди. Пришла я как-то в пятое общежитие, чтобы поговорить с комендантом, а её нет, только дежурная аспирантка сидит. Она стала меня выспрашивать о Максике, а я, озабоченная своими проблемами, не поддержала с ней разговор. Зря, конечно. Во-первых, нужно быть внимательнее к людям, чтобы их не обидеть, а во-вторых, так можно обезопасить себя от разных эксцессов.

Девица оскорбилась и украла котёнка. Я этого не видела, но абсолютно уверена в её вине. Макс сам никогда не заходил в пятое общежитие, хотя оттуда был его рыжий приятель. В один непрекрасный день мы котёнка своего потеряли. Искали долго, до позднего вечера. Кто-то сказал нам, что вроде бы видел чёрного малыша в пятом общежитии. Я всё поняла. Было уже поздно, корпуса закрыты, попасть в них нельзя. К этому времени с нашими бабками-вахтёршами мы установили хорошие отношения, и они изредка по нашей просьбе нарушали правила. Вот и тогда для нас открыли входную дверь, так как я умоляла выпустить нас ради Максика.

Мы с Володей вышли в ночную тьму, обошли пятую общагу и встали с той стороны, где больше всего было тёмных окон жилых комнат. Невзирая на ночь и общественный покой, я стала отчаянно взывать: «Мааксик! Отдайте Максика! Мааксик! Мааксик!» Это продолжалось довольно долго, ответом было молчание. Вдруг послышался шум, и на крыше здания появился наш котёнок. О, как он был высоко! Какая безжалостная тварь могла так поступить? Я кричала и ругалась, потом замолчала, ведь надо было спасать кота. Мы ходили внизу, простирая руки вверх, звали его. Кот ходил по краю крыши, боясь прыгать. И всё-таки прыгнул, но мы его не поймали, промахнулись, Максик упал с большой высоты и сильно ушибся.

Я взяла бедняжку на руки, мы отнесли его домой и потом старались следить за каждым его шагом, насколько это было возможно. Мы не хотели потерять своего кота. Слава богу, он отлежался и снова стал добрым молодцем.

На летние каникулы мы повезли Максика в Тобольск. Это была авантюра: справку от ветеринара не взяли, прививки не поставили, билет ему не купили, так что везли кота контрабандой. Из посылочного ящика Володя сделал переноску, внешне это был ящик с ручкой, как бы для перевозки вещей, а там сидел котёнок и дышал в прорезанные сбоку отверстия. Никто из проводников от Питера до Тюмени и внимания не обратил на Макса. Хорошо, что он вёл себя тихо. Зато, когда до Тобольска оставалось уже немного, мы кота потеряли. Только что был тут, лазил в купе плацкартного вагона – и где он теперь? Пока мы заглядывали везде, искали на полу, раздалось громкое «Ой, кто это?!» из купе проводников. Я побежала туда. Оказалось, что котёнок пробежал вдоль стены мимо всех купе и вылез в самом первом, испугав и насмешив проводницу. Так Макс себя выдал, но никаких санкций не последовало.

Кормить его в дороге оказалось проблемой: сырое мясо ведь с собой не возьмёшь. Помню только, что в последние часы перед приездом в мои пенаты котик жадно ел варёный желток. У нас было несколько яиц, и мы их разделили по-братски: желток съел Максик, а белок уж, так и быть, мы.

В те годы у моей тёти Али, живущей в Тобольске, был кот Мика. Его можно назвать очередным сиамцем, потому именно таких котов тётя держала на протяжении долгих лет. Микуся был старше и крупнее Максика. Из соображений безопасности мы не стали доставать своего котёнка из «посылки», просто поставили ящичек на пол. Микуся подошёл знакомиться, приблизил морду, принюхался. В это время Макс, просунув лапку в одно из отверстий, врезал Мике по носу. Ой, что было! Мика стал орать, наш Макс зашипел, мой двоюродный брат Гоша, хозяин Микуси, громко требовал сатисфакции: «Выпусти своего котёнка, нет, выпусти, пусть Мика тоже ему врежет!» Тётя Аля, мама Гоши, пыталась всех успокоить, хотя и переживала за Мику… В общем, много шума из ничего. Мы поспешили откланяться.

Моей маме Макс тоже не понравился. Той, прежней, реакции не помню, а потом она говорила: «Это не кот».

Вернулись мы в Питер и зажили прежней жизнью.

В пятом общежитии был общественный рыжий кот, совсем молодой, как наш Макс. Они подружились. Мы выходили с Максом во двор, к нам подбегал Рыжик, все вместе мы проходили ближайшую арку-туннель и останавливались, не доходя до памятника. Тут был клочок парка с несколькими деревьями и кустами. Росли дубы, что меня, сибирячку, сначала удивляло. С могучих деревьев падали красивые листья, сыпались жёлуди и напоминали о «Свинье под дубом».

Дорожка для людей была неширокой. По её краям шёл невысокий бордюр, за которым начинались островки зелени. Наши подростки везде бегали, прыгали, резвились и однажды устроили перебежки через людскую дорогу. Рыжик перебежит через дорожку – и Максик перебежит. Максик перебежит – и Рыжик за ним. На Рыжика как-то никто особого внимания не обращал. Не потому, что он был некрасивый, нет, кот был вполне симпатичный, более коренастый и коротконогий, чем Макс, с обаятельной мордашкой плута. Дело в цвете. Рыжий – ну и бог с ним. А вот чёрный…

Я и не знала, что так много людей верит в примету про чёрную кошку, перебежавшую дорогу. В тот день мы случайно провели социологическое или культурологическое исследование. Макс перебежал дорогу – и какая-то девушка вскрикнула, остановилась и повернула назад. Мы с Володей, стоявшие за кустами, переглянулись и хмыкнули. Нас не было видно, зато мы видели всё. Думаю, дальнейшее было случайной игрой кота, но нам показалось, что он просто издевается над людьми. Я уже не помню, перебегал ли Рыжик, а вот Максик стал упорно перебегать дорогу прямо перед носом у людей. Кто-то чертыхался, кто-то беспомощно смотрел, кто-то топтался на месте, восклицая: «Боже мой!» или «Что же делать?» И почти все поворачивались и уходили. Дело в том, что к любому корпусу можно было прийти разными путями благодаря проходам-аркам, так что суеверные теряли несколько минут, но приходили к заветной цели, минуя «опасность».

Мы с Володей уже давились от хохота, закрывая рты, чтобы нас не услышали. А Макс продолжал делать своё чёрное дело. Наконец, чувствуя, что от смеха у меня уже болит живот, и испытывая сострадание к братьям нашим людям, я вышла из кустов к очередной жертве – девушке, остолбеневшей от страха, и сказала: «Не бойтесь, у нашего кота есть белое пятнышко, примета не сработает». Студентка недоверчиво смотрела на нас и явно не хотела идти вперёд. Пришлось взять Максика на руки, повернуть вперёд брюшком и продемонстрировать несколько светлых волосков в интимной зоне. Девушка облегчённо вздохнула и смело пошла навстречу судьбе.

Макс Бальзаминович Чернушкин продолжал изучать окружающий мир и удивляться. В зелёном уголке за аркой-тоннелем с правой стороны росли деревья, которые вороны почему-то считали своими. Гнёзд мы там не разглядели, но у крылатых была традиция каждый день прилетать на верхние ветки и каркать во всё воронье горло, простите, разговаривать.

Макс этой традиции не знал, а если бы и знал, то пренебрёг бы ею. Ему захотелось исследовать одно из «вороньих» деревьев, и он на него полез. Вверх лез хорошо, уверенно, лёг на одну из удобных веток и стал смотреть вокруг. Мы с Володей стояли внизу и с гордостью глядели на нашего сына.


Тут прилетели, так сказать, хозяева – несколько ворон, может, это даже была стая, или клан, или община. Мне неизвестна ни воронья иерархия, ни политическое устройство их государства. Чёрно-серые грозные птицы уже хотели было сесть на ветки и начать переговоры, как увидели непрошеного гостя… Как-как-как-кааррр?!! Вороньё дружно напало на Максика и стало клевать его, стараясь сбросить с дерева. Наш герой уворачивался, защищался лапой, пригибался, терпел и упорствовал в своём желании остаться. Вороны отлетали и снова бросались на него, как голодные стервятники. Мы кричали на них, махали руками, но пернатые не обращали на нас никакого внимания. Тогда, опасаясь за здоровье кота, я подошла ближе, протянула вверх руки и стала кричать: «Максик, прыгай! Максик! Максик!» Коту было страшно, но он прыгнул, на этот раз мои руки смягчили его падение, он совсем не пострадал, зато у меня одна из рук была разукрашена кровавой ссадиной чуть не по всей длине.

Бедного сыночка мы принесли домой и осмотрели: глаза целы, слава богу, всё вроде цело, а вот на макушке нашли кровавые зарубки от страшных клювов птеродактилей. Всё-таки достали, хотели котёнку голову продолбить, проклятые частные собственники.

Чуть дальше, за памятником Ушинскому, мы тоже гуляли с Максиком, ходили в кустах, разговаривали – вдруг рывок, и Макс держит в зубах воробышка. Ой, ай, отдай! Кот остался в недоумении, добычу отдавать не хотел, пришлось прямо зубы разжимать. Крыло было повреждено, не знаю, выжил ли этот воробей. Мы поспешили удалиться и неожиданно услышали грубый окрик со стороны скамейки у самого памятника. Оказывается, у происшествия были свидетели, но истолковали его неверно. Пьяный женский голос вопил: «Вы что творите? Зачем кота на птиц науськиваете?» И какие-то угрозы. От возмущения я ответила резким тоном: «Вы ничего не поняли. Мы, наоборот, спасли воробья». Крики со скамейки продолжились. Я всегда была близорука, а Володя быстро разглядел сидевших. Там были двое мужчин и две женщины, в одной из них он узнал декана филфака…

Как это было омерзительно: пьяные преподаватели, грубые, вульгарные, орущие, уверенные в своей непогрешимости…

Что вы думаете? Деканша мне этого не забыла. Дело не в воробье, а в том, что я, аспирантка несчастная, посмела что-то вякнуть. Мы долгое время с ней не сталкивались, я и раньше без симпатии относилась к этому мужеподобному существу в юбке, а после инцидента вообще избегала. Но в конце аспирантуры пришлось зайти в деканат за её подписью на какой-то бумаге. Деканша сидела, торжествующе глядя на меня, и гудела что-то своим противным голосом: «Какая вежливая сейчас, а что раньше было, помните? А вот не поставлю я свою подпись, что тогда делать будете?» Я стояла, смотрела на неё, молча улыбалась и решала: мне просто так уйти или высказать ей всё, что я о ней думаю? Уже склонялась ко второму – что мне терять, кроме своих цепей? Но тут зашла одна преподавательница, внешне похожая на деканшу, только намного человечнее этой бульдожихи. Она, не понимая ситуации, сказала: «Да ты что, это же наша аспирантка!» И та нехотя подписала бумажку.

Вот что приходилось испытывать из-за любви к своему коту.

Иногда с Максом на плечах мы выходили через другую арку, ту, что смотрела прямо на левый бок Казанского собора. Около «Казани» всегда кто-то толпился и кучковался: то хиппи, то туристы, то школьники, то пьяницы, то попрошайки. Помню период, когда каждый день, выходя через эту арку, так как это был самый короткий путь до библиотеки, я видела толпу, слушавшую убогого, очень вульгарного пропойцу-карлика, который, не умея петь, кричал, перевирая слова популярной тогда песенки: «Ты морячка, я моряк, ты му…чка, я му…к!» Толпа одобрительно гоготала. Это было омерзительно. Хотя я ходила быстро, несколько секунд всё равно слышала эти вопли и гогот, и в сознании возникал вопрос: «Неужели люди такие свиньи?» Потом я мысленно заступалась за свиней, уж точно не способных на такое падение нравов. Потом переставала об этом думать, так как диссертация всё вытесняла из головы.

Но когда мы вместе с Максом выходили из этой арки, было относительно тихо. Совсем рядом продавали мороженое в вафельных стаканчиках, мы покупали там пломбир. Сначала Макс случайно попробовал мороженое: глядя сверху с моего плеча на что-то белое, он опустил нос, нюхнул и лизнул. Коту понравилось. Прохожие глазели, как мы по очереди едим пломбир: Макс лизнёт, потом я, потом снова Макс, и снова я. Это было смешно. После мороженое покупалось уже в расчёте на котёнка.

Оказалось, что наш мальчик вообще любит молочное. Сметану он мог поглощать в огромных количествах, но пришлось ограничивать эту молочную любовь, так как она имела кишечные последствия. Зато сырое мясо явно было на пользу коту: он рос, его мышцы наливались силой, чёрная шерсть переливалась, как самый драгоценный мех.

Кстати, о плечах. Макс любил сидеть у нас на плечах: это так удобно, и обзор хороший, и безопасно. Тогда в Питере были кабинки моментального фото, заходишь, опускаешь монету, что-то нажимаешь, выходишь – уже сбоку узенькие кадры фотографий выползают. Можно было себя столько нащёлкать, сколько денег не жалко. Мы сначала с Володей вдвоём туда ходили, влюблённые дурачки, потом, когда Володя уехал, я с Максиком фотографировалась. Вот передо мной четыре кадра с годовалым Максом на правом плече: он крутится, смотрит в разные стороны, но на одном кадре взгляд прямо в объектив – упорный, мрачный, вызывающий, кот смотрит исподлобья, прямо как хулиган какой-то, гопник, гроза двора.


Так как Володя поступил на год раньше меня, потом бросал аспирантуру, ещё до нашего знакомства, а потом восстанавливался, то окончил её на пару месяцев раньше, чем я. Он уехал в Тобольск и начал работать в местном пединституте, а мы с Максиком остались. Без папы Володи нам было хуже, но мы мужественно продержались. Домой ехали в поезде, кот испуганно прижимался ко мне, не слезал с колен. Сходить в туалет было проблемой: только я выходила из купе, как Макс начинал отчаянно кричать. Приходилось летать молнией. Хорошо, что в купе были две девушки, сопереживавшие мне: они следили за котом, чтобы он не убежал, разговаривали с ним, когда мне приходилось отлучаться, но тот всё равно истошно звал мамочку, то есть меня. Это тем более удивительно, что вскоре с Максом произошла метаморфоза, и он полностью изменился. Как иногда хочется законсервировать время!

Ехали мы с пересадкой, поезд шёл до Свердловска. Там нас встретил Володя. Ура! До следующего поезда оставалось несколько часов, мы нашли какой-то лесной уголок недалеко от вокзала и пристроились там. Я сидела на пенёчке, что-то ела из кулёчка, а папа Володя, соскучившись по ребёнку, носил его на руках, тыкался в него носом и приговаривал: «Максик-Шмаксик, ты мой котик». Володе понравилось крепко прижиматься своим лицом к кошачьему и отпускать, глядя в ошалевшие глаза Макса. Несколько раз кот вытерпел, а потом до крови укусил папу за нос.

«Сам виноват!» – воскликнула я и подбежала, чтобы унять кровь. В носу, видимо, много всяких сосудов, кровь текла долго. Володя на Макса нисколько не обиделся, понимая, что вёл себя неправильно. К чести кота будет сказано, он больше не позволял себе такого, хотя Володя, к сожалению, ничему не научился и продолжал прижиматься к носу Макса. Кот только шипел, но уже не кусался.

Так начался второй, тобольский, период в жизни Макса Бальзаминовича Чернушкина. Родители его остались в славном городе Санкт-Петербурге. Там же осталась наша аспирантская молодость, беззаботность, несмотря ни на что, успехи и разочарования, многочисленные друзья-приятели и недруги, наши первые свидания, наша свадьба, начало семейной жизни, белые ночи – вот почему мы чувствуем ностальгию по тем временам и по Питеру тех лет.

## Глава четвёртая. «Хочу быть Максиком!»

– Мы не коты, коты немы.

– Ты что, они же говорящие!

Как молодым специалистам, нам обещали квартиру, но дали только служебное жильё в пятиэтажном общежитии. Это была двухкомнатная квартира на первом этаже дурно построенного дома. В подвале вечно стояла вода, там плодились мириады комаров. Летом они не давали житья, пролезая в какие-то микроскопические щели, кусая нас и кота.

Жить можно было только в одной комнате. Во второй не было окна, пол был перекошен, так что мы устроили из неё склад ненужных вещей.

В дни засилья комаров мы уходили на несколько часов к моей маме, оставляя бедного Макса под маленьким самодельным марлевым пологом. Мама не любила кота. Она вроде бы не видела в нём ничего явно таинственного или мистического, но почему-то повторяла: «Это не кот» и «Не надо мне вашего Макса». Когда мы возвращались, полог валялся, комары доедали кота, а он, страдая, укоризненно смотрел на нас: эх вы, родители, бросили меня… Нам было очень стыдно.

Мы так боялись потерять Макса, что не отпускали его на улицу одного, а только в сопровождении. Раз кот повзрослел, он бы и чихал на нас, убегал бы по своим делам, и всё, но я сшила попонку из чёрной кожи, которая сверху застёгивалась на ремешки. Там же, сверху, было пришито кольцо, к которому крепился поводок. В своей попонке кот походил на байкера в косухе. Вырваться из этой крепкой сбруи было невозможно, и бедный Макс, как собака, вынужден был ходить на поводке. Коту это не нравилось, он сердился, морда становилась всё мрачнее, а характер – суровее.

Зато Макс был в отличной форме. Ну-ка походи в раскоряку по сугробам, преодолевая снежные заносы, карабкаясь в попонке, таща за собой стокилограммового хозяина, – такие мускулы будут, закачаешься. Вот он и качался в природном спортзале круглый год в любое время суток. Да, да, и ночью тоже сам не спал и нам не давал. Мы уж и дверь в жилую комнату закрывали, оставляя Макса бродить по остальной части квартиры в надежде, что он потерпит до утра. Но не тут-то было. Кот засовывал в щель под дверью свою морду и выл, выл… Выл до тех пор, пока хватало нашего терпения. Потом нервы не выдерживали, я просила Володю погулять с котиком, бедный Володя одевался и выходил в любую погоду и в час ночи, и в два, и в три. Я засыпала. Просыпалась, когда мужчины возвращались. Иногда они приходили утром.

Общежитие, в котором мы теперь жили, стояло на самом отшибе, за ним были гаражи, пустырь и лес. Выйдя во двор, Макс садился и гортанно выл на луну, как большой дикий зверь. Я слушала эти звуки с содроганием и восторгом, по спине бегали мурашки. Некоторые люди относились к нашему коту с трепетом, видя в нём нечто большее, чем просто домашнее животное. Например, был у нас один сосед-филолог, пьяница и бабник, который время от времени всем хамил и вообще вёл себя неприлично. Так вот он сказал нам однажды: поднимаюсь, мол, я, поддатый, к себе на четвёртый этаж и вижу вашего кота, лежит он на лестнице и пристально смотрит на меня, вгляделся я в его глаза, и так стыдно мне стало…

У Макса действительно был тяжёлый взгляд, который не каждый человек мог выдержать. Янтарно-жёлтые глаза светились из глыбы мрака и заставляли задуматься. К этому времени кот стал здоровенным, под густой короткой шерстью ходили бугры мускулов. Какое-то время в общежитии жил молодой американец, который приехал по обмену опытом и преподавал английский язык в Тобольском пединституте. Видя нашего Макса, он восхищённо цокал языком и говорил: «Спецнаааз…»

Характер у кота становился всё суровее. Жизнь заставляла. Первое время, пока Макс только осваивал новую территорию, его бил один крупный серый кот. Жил он где-то неподалёку, звали его Васька, был он шире Макса, но приземистее. От мамы Чернушки Макс получил в подарок высокие лапы и необыкновенную прыгучесть, а победоносный приём он изобрёл сам: высоко подпрыгивал, приземлялся на соперника и вгрызался ему в шею.


Однажды мы не уследили: не успели вовремя закрыть дверь, Макс выскочил и убежал на улицу. А была, между прочим, зима. Поиски кота ничего не дали, день прошёл в унынии и страхе за его жизнь. Кое-как мы уснули, а ночью меня разбудил какой-то внутренний толчок, удар в сердце. Я встала в одной сорочке, что-то накинула на плечи, открыла дверь квартиры, открыла входную дверь подъезда – передо мной стоял Макс.

Он был весь в сосульках. Кот страшно замёрз, не мог идти. Я схватила его на руки, внесла в квартиру, разбудила Володю. Мы стали мыть кота горячей водой в ванне, отмывать шампунем от какой-то вонючей технической дряни. Мыли долго, кот терпел, но отмыть сразу так и не удалось. Потом сушили его в полотенцах, поили почти горячим молоком, чтобы он быстрее согрелся, кормили тёплым мясом. Наконец Макс заснул у нас в ногах, мы, уставшие от переживаний, но счастливые, тоже.

Я поняла: это серый Васька заманил его в подвал и чуть не утопил. Макс тоже знал, кто его враг. А тот пока не подозревал, что тяжёлая длань судьбы уже занесена над ним.

Как-то днём Володя собрался вывести Макса погулять. Только вышел и сразу вернулся: «Там Васька!» Серый зверь, видимо, решил добить нашего кота. Он стоял за дверью подъезда и ждал его. Я сказала: «Здесь Макс на своей территории. Сними с него попонку и впусти Ваську. Пусть они разберутся». Храбрый Васька вбежал за Максом прямо в нашу квартиру, на кухню. Мы закрыли дверь, потому что разъярённые звери могли и нас покусать. Вы бы слышали этот рёв… Я даже боялась подойти, посмотреть сквозь ребристое стекло, которое было в верхней части двери: мне казалось, что на меня сразу кто-нибудь прыгнет. От переживаний заболела голова, но вскоре всё стихло. Открывать дверь было страшно, ей-богу. Мы выждали несколько минут и тихо её открыли. Там на полу лежал Васька. Он был мёртв.

Макс прокусил ему основание шеи. Это было возможно только при его коронном прыжке. Наш питомец, наш мальчик вырос убийцей котов… Шерсть у него ещё стояла дыбом, он тяжело дышал. Мы ушли, оставив его в покое. Было жалко Ваську, я заплакала. У меня вообще слёзки на колёсках. Не то что рыдаю каждый день, но бывает, и обычно из-за сантиментов.

Когда Макс успокоился и ушёл в другую комнату, мы вынесли Ваську во двор. Это была первая жертва.

Потом Максу не раз приходилось отстаивать своё право на территорию. Удивительно, но с соседским здоровенным Барсиком он не воевал. Может, потому, что тот уже жил в доме, когда мы приехали. Потому, наверное, что всё было пропитано его запахом. А может, из-за характера Барсика. Он был спокоен, даже флегматичен; когда коты встречались, то долго смотрели друг на друга и расходились. Хозяином Барсика был молодой преподаватель с ПиМНО (факультета педагогики и методики начального обучения), приятный вежливый человек. Мы с ним по-дружески общались, и коты наши ладили.

Но к общаге постоянно приходили коты со всего района, и с ними Макс разбирался по-своему. Один крупный чёрно-белый кот упорно лез к нашему, Макс отбивался, порой даже как будто нехотя. Но один раз рассвирепел. Это было на наших глазах. Макс взвился чёрной молнией над врагом, упал на него сверху и стал грызть его шею. Мы остолбенели. Противник лежал поверженный и не шевелился. Макс какое-то время стоял над ним, погрузив клыки в его шею, потом выдернул их и отошёл. Он больше не глядел на врага. Тут я заметила, что глаз «мертвеца» открылся, и попросила Володю быстрее отвести Макса домой, пока он не заметил ожившего соперника. Когда чёрно-белый кот остался один, он с трудом приподнялся и уполз в подвал. «Слава богу, – подумала я, – хоть этот живой».

В тёплое время года прогулки с Максом обычно проходили по одной схеме: за гаражи, под откос, к лесу, по лесу, из лесу, на холм за лесом, потом по верху склона обратно к нашему дому. Если представить себе большую природную чашу, то на дне был лесок, который продолжался по другую от общежития сторону чаши. Обход окрестностей потому был с непременным посещением леса, что там водилась всякая живность. Кот даже пытался ловить белок. Однажды Макс, такой уверенный, вдруг остановился, шерсть у него приподнялась, он осторожно стал пятиться: видимо, увидел змею. Мы никого не видели, но доверяли чутью кота.

После северной столицы я удивлялась тишине и безлюдью Тобольска не только в ночное, но и в вечернее время. Часов в девять вечера улицы пустели. Это был 1994-й год. Городок казался совсем маленьким и тихим, ночью люди спали. Не спали только Володя с Максом и юные наркоманы. Несколько подростков облюбовали себе местечко на пустыре рядом с лесом, там они разводили костёр, варили зелье и ловили кайф.

Однажды в начале осени, часа в три ночи, когда вокруг костра висела плотная тьма, наркоманы услышали треск сучьев. Они замерли, прислушиваясь. Из лесу, тяжело покачиваясь, вышел крупный широкоплечий мужик. Перед ним шёл абсолютно чёрный кот, чернее самой ночи, с горящими жёлтыми глазами. Его сдерживал поводок, и он тоже медленно брёл, мощно загребая мускулистыми лапами. На наркоманов кот даже не взглянул, его страшные глаза упорно высматривали что-то впереди.

Парни остолбенели. Каждый застыл в той позе, в какой его застало видение. Отдаляясь от костра, Володя услышал, как один из наркоманов неуверенно произнёс: «Так мы же вроде ещё не укололись…»

Так создаются мифы.

Фигура Макса стала демонизироваться. Одна странного вида тётка несколько раз приставала к нам, чтобы мы продали ей кота. Она явно мнила себя местной ведьмой. Мы ей отказывали с формулировкой: «Он нам самим нужен!» Какие-то бабки спрашивали Володю, не колдун ли он, когда видели его с чёрным котом на поводке. А одна пьяная женщина даже вызвала милицию, увидев у себя под окнами две зловещих фигуры…

У тогдашнего ректора нашего пединститута была маленькая собачка из тех, каких сейчас активно носят на руках и женщины, и мужчины. Но тогда мода была другая, собачку эту водили на поводке. Вот шёл, значит, ректор со своей малявкой, а навстречу ему Володя с Максом. Издалека ректор принял кота за собаку, раз на поводке. Его питомица вдруг стала рваться и увела хозяина на другую сторону дороги. Вскоре ректор разглядел, кого именно испугалась его собака, и воскликнул: «Надо же, кот больше собаки!»

Вскоре судьба свела нас со странным типом. Был он преподавателем истории, а выглядел, как бродяга. Как-то зимой идём мы с Володей к институту, вдруг подходит молодой мужчина, здоровается, начинает говорить с Володей о каких-то делах. Я смотрю и поражаюсь: надо же, бывают ведь такие люди… На нём был длинный желтоватый потрёпанный «милицейский» полушубок без пуговиц, надетый внахлёст, подпоясанный верёвкой, и облезшая страшная лисья шапка с торчащими вверх ушами. Весь вид был какой-то неопрятный и архаичный, как будто из тайги вышел то ли старообрядец, то ли беглец. Нас представили друг другу. Оказалось, что моего коллегу с исторического факультета зовут Саввой.

Он вечно попадал во всякие истории, причём часто был инициатором и провокатором событий, от которых впоследствии сам же страдал. О его внешнем виде не судачил только ленивый. Он (внешний вид) настолько не соответствовал представлению о норме, что однажды появился приказ по институту, запрещающий Савве появляться в главном корпусе вуза, где располагался ректорат. Это было нечто неслыханное и невиданное. Другой человек на его месте со стыда бы сгорел, а ему хоть бы хны. Просто он не обращал внимания на свою внешность. Рубашки всегда были мятыми и грязными, часто застёгнутыми не на те пуговицы, брюки – короткими, ботинки – с оббитыми носками и развязанными шнурками, пиджак и пальто – с оторванными пуговицами, в нечёсаных волосах торчали перья от подушки.

С одной стороны, было смешно и странно на это смотреть, с другой – возникало ощущение, что он в чём-то свободнее остальных, которые так дорожат общественным мнением и правилами этикета.

Нам не очень хотелось общаться с таким типом, но он просто преследовал Володю, просил, чтобы тот принял у него кандидатский экзамен по французскому языку. Савва клянчил, Володя находил отговорки, чтобы отказаться. Так прошёл год. Приятель Саввы, Ринат, преподаватель английского языка, тоже подключился и стал просить за него. Когда Володе всё это надоело, он согласился. Как раз в это время из Москвы приехал профессор, бывший научный руководитель Рината, собрали комиссию, и Савва сдал французский.

После этого он от нас уже не отходил. Как-то само собой получилось, что Савва стал часто приходить к нам в гости, худенький, скромненький, бедненький, мне было его жалко, приходилось поить чаем и угощать. Однажды Володя поступил нескромно: открыл холодильник и показал пиалы с мясом для Макса. Савва смотрел и глотал слюнки.

Такие же голодные глаза мы видели в одной поездке. Когда прошёл первый год аспирантуры и мы с Володей уже намеревались пожениться, то, чтобы отдать дань традициям, решили съездить «за благословением» к его маме. Она с сыном Колей жила в Чите. Из Питера мы сначала заехали в Тобольск к моей маме, а потом рванули в Читу, ехали больше трёх суток, и это при том, что поезд был скорый и порой так мчался, что трудно было ходить: вагон мотало из стороны в сторону, и от этой страшной тряски тошнило. Продуктов у нас было мало (Володя тогда ещё не устроился работать в гостиницу), мы их экономили, но на лёгкость желудков не обращали внимания: мы были влюблены друг в друга и жили взглядами, прикосновениями, общением.

В нашем купе ехала семья: мама и два её сына. Один мальчик был уже школьником, второй – мальчуган лет пяти. Их мама была ещё молодая, но уже весьма потрёпанного вида женщина с испитым лицом, старший сын что-то понимал в жизни, был наблюдателен и насторожен, зато младший – истинное дитя природы – весёлый, жизнерадостный, шумный, наивный. Он вечно хотел есть, потому что «заботливая» мамаша ничего не взяла в дорогу. Что уж она ела со старшим, не знаю, но младший всё время бегал по вагону, заглядывал в каждое купе и выпрашивал еду, точнее, напрашивался на еду, его жалели, угощали, ребёнок же.

В тот день мы ели особенно мало, так как оставалась только одна консервная банка с рыбными фрикадельками в томатном соусе и что-то хлебное. Утром попили жидкого чаю с чем-то, может, с галетами, а в обед предвкушали съесть консервы. Вот подошло время обеда, я стала выкладывать на столик хлеб, ложки (или вилки), поставила консервную банку. Тут вижу: что-то мамаша засуетилась и тихо зовёт с собой старшего мальчика, манит его рукой, тот немного поколебался и нехотя вышел из купе. Смутная догадка зазмеилась в моём сознании, и тут раздалось незабвенное: «Что, кушать будем, да?»

Младший отпрыск этого семейства уже сидел напротив меня наизготовку, пожирая глазами открытую консервную банку… Я не смогла есть. То есть пощипала хлеб, попила из стакана и вышла из купе, сказав Володе: «Ешьте». Крупному мужчине, конечно, нужно больше, чем хрупкой женщине, – Володя поел, но потом признался, что взял всего две-три фрикадельки, а остальное слопал чужой отпрыск. Нам кусок не лез в рот. Можно было подавиться от смеха, настолько это было забавно-нелепо. Да и как отбирать у ребёнка, который из-за голода, точно зверёк, пренебрегал всякими приличиями и условностями? С тех пор фраза «Что, кушать будем, да?» стала одной из наших любимых.

Вернёмся к нашим тобольским приятелям-преподавателям. Вечно голодный Савва в другой раз пришёл с Ринатом, теперь Володя показывал мясо, предназначенное для кота, уже им обоим. Опять прозвучало заветное: «Хочу быть Максиком!»

Время было голодное, зарплата у рядовых преподавателей нищенская, нас с Володей спасала моя мама, подкармливая тем, что давала ей дача, – картошкой, овощами, вареньем, пирогами с морковкой, капустой, ягодами. А мы даже тогда умудрялись покупать коту мясо, чтобы он был сильным и здоровым. Если на говядину не хватало денег, покупали курятину. Макс в пару укусов разгрызал куриное крылышко, в три приёма – голень, только хруст стоял.

Новые Володины приятели не только доставляли проблемы, но и смешили, порой до слёз. Жили они в другом общежитии, студенческом, где некоторые блоки администрация института отдала молодым преподавателям.

Савва и Ринат были соседями, назывались друзьями и при этом всё время ссорились и выясняли отношения. Ринат запросто мог взять Саввин паспорт, чтобы со смехом показать любому гостю, что именно написано в графе «национальность», а Савва, вместо того чтобы ухаживать за заочницами, которых приводил Ринат, тыкал им в нос свой красный университетский диплом, которым он очень гордился, а потом удивлялся, почему девушки над ним смеются, а с Ринатом милуются.

Соседом Саввы и Рината был историк Павлик. С ним произошла удивительная история.

Началась она с того, что любвеобильный Ринат познакомился с некой студенткой, начал с ней тесно общаться, потом уже решил её бросить, как вдруг родственники студентки узнали от кого-то, что её соблазнил преподаватель. Кто именно, им не было известно. С Севера приехал отец девушки ещё с каким-то мужчиной, начали искать соблазнителя. Им указали блок, где жил Ринат. Родственники падшей девицы стали стучать в дверь, чтобы расправиться с ловеласом. Дверь открыл Савва, он понял, что сейчас его приятеля Рината будут бить, и решил спасти его, выведя на сцену другого своего приятеля – Павлика. Что у Саввы было в голове в тот момент, неизвестно, но Рината он спас. Значит, вытолкнул Савва за дверь ничего не понимающего Павлика на растерзание, сказав: «Вот он!», а Павлик всегда был худенький, тщедушный, из тех, что качаются от ветра. Мужики посмотрели на него – какой смысл такого бить? Ударишь, так убьёшь. Сказали: «Ладно, женись тогда», – и бить не стали. И Павлик женился. На чужой девушке.

Когда мы об этом узнали, то сначала не поверили. Потом до слёз смеялись. А ведь это сущая правда.

Девица была с иняза, с какого-то младшего курса. Мы как-то приходили в гости к Савве – она лежала на его кровати. Объясняю: она не была девушкой Саввы, просто ей так нравилось. Могла прийти к кому угодно из знакомых Рината, своего «бывшего», и вот так развязно себя вести.

После рокового объяснения с родственниками девицы Павлик на ней действительно женился, и прожили они вместе года три или четыре. Мы удивлялись этой странной парочке, а они ходили по улицам под руку, вели немудрящее хозяйство, завели кошечку, какого-то маленького котёнка. Узнали, что у нашего Макса есть кожаная попонка, и решили сшить своей кошечке такую же, но Макс-то был в сравнении с их питомицей как слон рядом с моськой. Попросили, значит, молодожёны у нас чёрную попонку, посредником был вездесущий Савва. Ну, тот как взял, так и принёс сразу: попонка была слишком большой, кошка прямо вываливалась из неё.

Был ещё случай. Павлик со своей благоверной приходили посмотреть на нашего кота: он ведь к тому времени стал знаменитостью. Володя, несмотря на мои упрёки («Хватит кота мордовать!»), всё время Макса мучил: прижимал к своему лицу, а тот после этого шипел. Незваные гости об этом не знали, и Володя их разыграл. Он взял Макса на руки, якобы чтобы лучше показать, поднёс его к своему лицу, потом – раз – развернул на них резко, и кот зашипел, как дракон, разинул свою страшную пасть с красным языком и белыми клыками, и они в страхе отпрянули.

Жена Павлика всё-таки осмелилась и решила погладить Макса. Володя предупредил, что это небезопасно, но для некоторых глупцов нет слова «нельзя». Она всё равно протянула руку к коту, и Макс ударил её правой лапой в висок. Хорошо, что без когтей. Потом Павлик жаловался: «У моей жены три дня голова болела». Эти чудики уехали через какое-то время в Свердловск, где Павлик учился в аспирантуре. Историк не оправдал ожиданий своей благонравной супруги, и вскоре они развелись.

Итак, Павлик уехал, а Савва и Ринат остались. Они оба были болтунами и сплетниками, целый день ходили по кафедрам, узнавали новости, пересказывали слухи. Савва подходил к кафедральным столам и пытался прочитать каждую бумажку, лежащую на них. Это была настоящая мания – «Хочу всё знать!».

Володя не раз заявлял: не надо мне таких приятелей. Но отвязаться от них было невозможно. Они висели на большом простодушном Володе, как репей на хвосте собаки. Однако тот привык уже к своей свите и порой защищал и в шутку, и всерьёз: да ладно, они хорошие, посмотри, вон какие орлы… Как-то зимой мы с Володей шли к институту, а навстречу нам по заснеженным тропам ползли, то есть шли, конечно, шли, но согнувшись в три погибели, скользя, спотыкаясь, хватаясь друг за друга, эти самые гордые птицы, и я не удержалась от восклицания: «А я думала, что орлы летают!»

Ринат, в отличие от Саввы, сначала производил благоприятное впечатление: высокий, стройный, скромно, но прилично одетый, он держался уверенно, много говорил о лингвистике и казался умным человеком. Но вскоре становилось понятно, что это большой лентяй, который любит потрепаться, но совсем не любит работать. Занятия по исторической грамматике превращались непонятно во что: сначала Ринат опаздывал минут на -дцать, потом рассказывал анекдоты, потом произносил пару умных фраз, давал какое-нибудь задание и уходил курить, иногда до конца пары. И его компетенция, увы, начинала казаться фикцией. Попугая ведь тоже можно научить повторять слова за людьми, так и некоторые двуногие в аспирантуре, например, нахватывались фраз, терминов, проблемных вопросов, а потом повторяли их с попугайской регулярностью и неосмысленностью.

Он, как и мы с Володей, защитился не в аспирантуре, а позже. Но мы не особенно страдали из-за этого, хотя было обидно на третьем году обучения в РГПУ (ЛГПИ) узнать от петербургских корифеев (профессоров кафедр романской филологии и русского языка), что темы наших диссертаций недиссертабельны. Наши научные братья и сёстры, даже «молочные», то есть аспиранты у одного научного руководителя, благополучно защитились. Ну, относительно благополучно, не случайно же процедуру защиты народ назвал «два часа позора», но всё-таки получили вожделенную учёную степень.

Приехав в Тобольск, мы, как говорит молодёжь, забили на это, стали преподавать, жить интересной жизнью. Своим студентам я давала такие темы курсовых и дипломных, чтобы самой как можно лучше разобраться в них. Больше всего мне нравилась психолингвистика. Из этих исследований потом выросли и наши с Володей диссертации, после многочисленных лингвистических экспериментов, хождений по садикам и школам с магнитофоном, рисунками, листочками, блокнотами, после работы с обширной студенческой аудиторией, насчитывавшей в совокупности не одну тысячу человек. Но это всё (оформление накопленного материала) будет потом, в Сургуте, куда мы переехали, спасаясь от нищеты.

Ринат пошёл иным путём: он сам ничего не мог написать, даже отзыв на чью-то работу, а московский научный руководитель ему ничем не помог (как, впрочем, и нам наши шефы), так что интуиция подсказала великому тюрку, как мы его шутя называли, присосаться к какой-нибудь, так сказать, акуле учёного пера наподобие рыбы-прилипалы. Кто ищет, тот всегда найдёт. В пединститутской вотчине кого только не было… Нашёлся человек, кому Ринат мог сказать, как Маугли: «Мы с тобой одной крови». Он был старше, опытнее и, да, умнее, по крайней мере, умнее Рината.

Ринатик вскоре с ним побратался и стал ходить по пятам за своим старшим собратом, а тот за несколько месяцев сделал для брата своего меньшего довольно грубую компиляцию, защитить которую можно было только при известных обстоятельствах. Поэтому Ринат поехал в Казань, и не с пустыми карманами. Но это тоже будет немного позже, в сургутский период нашего общего жития-бытия.

А пока мы жили в Тобольске, были молодыми, полными сил и надежд, работали, отдыхали, ходили друг к другу в гости, ели пироги у мамы и тёти Али, устраивали танцы под магнитофон, мечтали, надеялись, любили, ненавидели, кого-то уважали, кого-то презирали, ругались и мирились, гуляли с котом. Наш гениальный инфернальный Макс занимал в этой жизни очень важное и достойное место.

Вскоре он так вырос, что соседские дети (была в общежитии такая семья с пятью малявками) всерьёз сравнивали себя с нашим котом. Володя брал Макса за передние лапы, ставил на ноги, и маленькие человеки подходили мериться. Тот, кто дорос до Макса, очень радовался и гордился, остальные чуть не плакали от огорчения.

Однажды Володя уехал в командировку. Нас время от времени администрация просила съездить в какой-нибудь северный город (Салехард, Новый Уренгой), прочитать курс лекций и провести практические и семинарские занятия за пять-семь дней в местном колледже. Это было ново, даже интересно, но студентам-очникам давать материал в такой форме – значит обрекать их на незнание, полузнание, некомпетентность. Значит, Володя уехал, и мы остались вдвоём с Максом.

Я не смогла выгуливать его ночью: мужества не хватило; но даже днём без сильной мужской руки возникли проблемы. Там, где Володя спокойно ходил с котом на поводке, меня ругали местные тётки, на кота набрасывались огромные собаки, а он даже не мог убежать, ведь был в попонке на привязи, мне приходилось сажать кота на плечи и отбиваться от злых псов, которых некоторые хозяева даже специально науськивали на бедного Макса. Прогулки превратились в пытки.

Вернувшись домой после очередного происшествия, я задумалась: вот кот, ему уже два года, а мы до сих пор считаем его младенцем, у него нет никакой личной жизни, грешно держать дома такое генетическое богатство. Ну и всё в подобном духе. Я не оправдываю себя. Да, мне духу не хватило гулять с Максом каждый день по несколько раз. И в то же время я наконец посмотрела правде в глаза: боясь за жизнь кота, мы лишали его свободы. Тяжело вздохнув, я открыла дверь перед Максом. Он не верил своим глазам: как, его одного выпускают? Неужели это возможно? Кот недолго колебался и резво выбежал на улицу, а я провела день в страхе, моля неведомые высшие силы защитить родное мне существо.

Когда Володя вернулся, он узнал новость: Макс сам гуляет, домой приходит только поесть и поспать. Спать он любил на старом чемодане, который нам казался довольно большим, но кот на нём едва помещался. Однажды, проходя мимо, я бесцеремонно потрепала Макса по голове, взглянула на него и остолбенела: кот смотрел насупившись, так мрачно и пристально, что мне стало не по себе. Я поняла, что переступила черту: нельзя вот так, грубо, походя, невнимательно, слишком фамильярно относиться к этому достойному существу. Я присела на корточки и стала нежным голосом разговаривать с Максом, извиняясь за своё поведение, уже не смея прикоснуться к нему, – взгляд кота смягчился, черты лица (да, лица!) расправились, расслабились. Он меня простил.

Тут нет никаких преувеличений. Кому-то это дано, кому-то нет. Многие из людей не знают, что такое на самом деле чувство собственного достоинства, самоуважение, гордость, просто слышали такой звукокомплекс [ч’ýствасóпств’инавадастóинства]. Макс в русской фонетике и семантике разбирался плохо, а вот с осознанием собственной значимости у него было всё в порядке.

Вырвавшись на свободу, кот загулял. Если мы встречали его на улице и звали, Макс делал вид, что не слышит, отходил подальше и шёл, куда ему было нужно. Мы, вздохнув, тоже уходили. Вскоре в нашем районе было замечено появление множества чёрных котят, выросших потом в больших чёрных котов. До этого единственным чёрным был Макс. Мы радовались: теперь везде будут дети, внуки и правнуки нашего любимца.

Кот любил риск: он перебегал улицу прямо перед машинами, дрался с овчаркой и другими собаками, ловил огромных крыс, воевал со своими собратьями, чтобы иметь право на территорию и любую кошку. Однажды в поисках приключений Макс залез на крышу нашего общежития и спрыгнул оттуда на козырёк над балконом одной из квартир. Это была ловушка: вниз с пятого этажа прыгать очень рискованно, а наверх не допрыгнуть. Я шла с работы, подходила к дому, как вдруг услышала знакомый голос кота. «Макс!» – позвала я. Крик стал яснее, он шёл откуда-то с неба. Я взглянула наверх и увидела… Боже, какой ужас! Побежала на пятый этаж, к соседу, у которого было пятеро детей, стала спрашивать, нельзя ли с его балкона достать кота. «Нет, ничего не получится. Ваш кот уже давно там. Идите на крышу, только осторожнее: там есть оголённые провода».

Я полезла через чердак на крышу, ступала медленно, боясь, что меня ударит током. Толстые и тонкие провода были всюду, и натянуты они были во всех направлениях на всех высотах, поэтому мои передвижения на крыше со стороны точно выглядели очень странно: то присела, то чуть не проползла, то перепрыгнула. Наконец добралась до края, где внизу виднелась бетонная плита козырька. На ней сидел бедный Макс и с надеждой смотрел на меня. Спуститься туда я бы не смогла: страшно, потом сама не выберешься. Расстояние действительно немаленькое. Я ложилась животом на край крыши, тянула руки вниз, Макс вставал на задние лапы – нет, не достать. На крыше были доски разной длины. Я нашла самую длинную, осторожно опустила вниз так, чтобы не задеть кота. Он понял, пытался залезть на неё, но съезжал вниз. Это было опасно, можно было грохнуться и разбиться. На мне была какая-то лёгкая куртка, я сняла её, спустила вниз, держа одной рукой куртку, другой – доску, а Макс, поощряемый моими призывами, делал одну попытку за другой. Наконец ему удалось залезть настолько высоко, что я его схватила за лапы и вытащила.

Как колотились наши сердца! Как я прижимала к себе своё сокровище! От пережитых треволнений кот позволил нести себя на руках до квартиры, потом стал вырываться. Я всё-таки занесла его, предложила еду, умоляла остаться и отдохнуть, но Макс вскоре ушёл. Свобода для него была дороже всего.

Но на воле коту удалось погулять только несколько месяцев, и роковую роль в этом сыграли крысы.


В нашем общежитии водилось много крыс из-за мусоропровода, который чистили так нерегулярно, что голохвостым созданиям всегда было чем кормиться. В доме было три представителя кошачьих: наш Макс, соседский Барсик и кошка Муська, хозяином которой был сантехник. Муська, маленькая, невзрачная, тем не менее была кошкой сообразительной и смелой. Именно она научила Макса правильно охотиться на крыс. Муська ждала, когда крысёныш побежит, прыгала на него сзади и душила. Наш кот освоил эту технику и, видимо, добавил свою, так что стал настоящим крысоловом. Есть свою добычу он не ел, но отгрызал у неё лапы.

Однажды отец пятерых детей сказал Володе, что видел страшную схватку Макса с огромной крысой. Наш кот одолел противника, но досталось и ему: правая щека стала раздуваться, как шар. Мы отвезли Макса к ветеринару, тот назначил инъекции антибиотика. Я сама колола бедного кота. Может, мне надо было стать врачом или медсестрой? С тех пор как в институте на курсах гражданской обороны нас, студенток филфака, научили ставить уколы, а потом мы прошли практику в нескольких больницах города, я всех стала лечить, включая себя, естественно, и наставила столько уколов себе, родственникам и котам, что страшно представить.

Сколько уколов я поставила Максу! Мать моя! Он же чем только не переболел! И чумкой, и гепатитом, и катаром верхних дыхательных путей, и стригущим лишаем, и лапы себе страшно резал, и собаки его кусали, один раз чуть полхвоста не отхватили… Господи! Я только успевала его лечить. От одного вылечишь – тут же какая-нибудь новая болячка начинается.

От крысиного укуса удалось вылечить довольно быстро. Макс давно усвоил: вид шприца означает насилие над его личностью и боль. Ещё маленького, когда жили в Питере, его приходилось крепко держать, чтобы он не вырывался, иначе инъекция была невозможна. Когда кот стал взрослее, его приходилось держать двум людям. Как-то я сдуру кинула на пол маленький шприц без иглы – на, Максик, поиграй! Шприц покатился по полу, а кот забился под кровать и долго не вылезал оттуда, недоверчиво глядя: ага, вылезу, а вы, черти, опять мучить будете…

В каждом общежитии есть комендант, у нас тоже какая-то тётка была. Видели мы её редко, в наши дела она не вмешивалась: мы ж не студенты и даже не аспиранты, а преподаватели. Но вот однажды наш кот пропал. Когда его не было день, мы не особенно переживали, так как Макс уже не раз уходил на сутки. Но вот два дня прошло, а кота всё нет. Я страшно беспокоилась, места себе не находила от волнения и страха. Третий день провела в слезах и душевной муке, а когда он прошёл, поняла: нашего Макса больше нет. Я ещё ничего не знала, но предчувствие не обмануло меня.

Позже выяснилось, что комендантша решила избавиться от крыс, насыпала в помойку крысиного яду, при этом никого не предупредив, хотя знала, что в доме живут кошки. Пропал Максик, пропал и Барсик. Спаслась только Муська благодаря (если только можно за это благодарить) чёрствости своих хозяев. Сантехник с женой и дочерью уехал на три дня, а кошку забыл дома. Без еды и воды она еле выжила, потеряла голос, зовя на помощь. Мы этих криков не слышали, так как квартира сантехника была далеко от нашей. Потом долго ругали эту семью в своих беседах: разве можно так относиться к животным?

Я очень страдала из-за потери Макса, постоянно думала о нём до боли в сердце, иногда появлялась судорожная надежда: может, он жив? Эта ложная надежда иногда питалась словами соседей, что, дескать, видели вашего кота, приходил он к общежитию. Мы недоумевали и ждали, а потом выяснилось, что один из отпрысков Макса невероятно на него похож, издали так просто один в один. Сами однажды увидели чёрного кота метров за пятнадцать от подъезда и вскрикнули: «Макс?!» Когда тот подошёл ближе, стали видны небольшие отличия. Но сходство было поразительным – неудивительно, что соседи считали его нашим котом.

А через несколько месяцев, когда из подвала откачали воду, Володя залез туда и вынес труп Максика.

Понимаете, кот, почувствовав себя плохо, конечно, подходил к нашей двери, ждал, что люди ему откроют, помогут, а нас не было дома, мы ведь работали, вели занятия в институте, иногда по несколько пар сразу. И тогда, обессиленный, измученный, ушёл в подвал, где и скончался в муках, один.

Все одиноки перед лицом смерти, в иной мир каждый уходит сам. Я не знаток в этом деле, ещё не умирала, рассказать не могу, но ведь понятно, что разделить эту смертную муку с другими никто не может. И всё-таки мне кажется: когда рядом в этот последний момент жизни будет кто-то по-настоящему близкий, тот, кто уходит, почувствует себя менее одиноким.

Проведя в тоскливом ожидании несколько месяцев, я уже должна была свыкнуться с мыслью о смерти кота, но, когда увидела его (в ледяной воде он сохранился настолько, что его можно было узнать), зарыдала в голос. Я стояла у общежития под нашими окнами, куда Володя вынес тело Максика, конечно, соседи слышали мои крики, но я не могла их сдержать. Володя старался утешить меня, но было так больно…

Потом он похоронил Макса недалеко от дома, в сырой земле, под каким-то деревом. Я была прибита этим горем, плакала несколько дней, проклинала себя за то, что не дождалась кота, ушла на работу, бросила его на произвол судьбы. Эти мысли терзали меня долго, очень долго. Понадобились годы, чтобы воспоминания о Максе перестали автоматически вызывать щемящую боль в сердце и угрызения совести.

## Глава пятая. Страдалец Питер

Чей стон раздаётся?..

Макс пропал в марте, нашли его тело в мае, а ранней осенью Володя увидел котёнка. Он крутился у другого дома, через дорогу, куда тоже бегал Макс. Котёнок был примерно двух месяцев от роду, чёрно-белый, и мы решили, что он внук нашего Макса – так нам хотелось думать, вот мы и сказали сами себе, что это тоже родная кровиночка, да и похож он чем-то был на нашего любимого кота, и вполне мог быть его потомком.

Котёнок был худющим, кости да кожа, весь изъеденный паразитами. В чём только душа держалась? Его срочно надо было спасать, и я принялась лечить и откармливать малыша.

Существо надо было как-то назвать. В народе раньше говорили: без имени ребёнок – чертёнок. А котёнок без имени кто? Просто котёнок, никому не нужный комочек шерсти с маленькой душонкой.

Как же его назвать? Стали мы раздумывать, рассуждать. Котёнок – внук Макса, привезли мы Макса из Питера, значит, назовём внучка Питером. Так в нашей семье появился Питер.

Белых пятен у него было мало, основной окрас – чёрный, глаза жёлтые, морда очень напоминала дедушку Макса. Когда Питер открывал пасть, то на верхнем нёбе были видны чёрные пятнышки, которые были и у Макса. Кто-то говорил нам, что у злых котов чёрное нёбо. По-моему, это ерунда, но именно ерундовые вещи запоминаются очень хорошо и надолго. Или это только у меня так?

Питер был очень игривым, резвым, бегучим и прыгучим. Конечно, в дедушку! Правда, дедушка не лазил по шторам, зато Питер взлетал по ним, как белка по дереву. Был он лёгким, как пёрышко, ласковым, благодарным, сразу оценил нашу заботу и внимание. Играть с ним было одно удовольствие. Берёшь верёвочку, и он уже весь твой: и кусает её, и ловит, и встаёт на задние лапы, пытаясь поймать ускользающий кончик передними. Ещё Питер очень любил играть с клубком ниток: его можно схватить, как мышку, покусать, полягать, отбросить – напасть. Вот потеха!

Лежит Питер на синем одеяле, сам чёрный, как чертёнок, худой, лапки-палочки торчат, хвостик тоже длинный и тонкий, а когти цепкие, глаза жгучие, как у дедушки. В передних лапах держит серый клубок шерсти, пристально смотрит в объектив фотоаппарата – такой он на снимке 1996 года. На другой фотографии видно, как он стоит на задних лапах, схватив передними узелок верёвочки, голову откинул назад, пасть открыл – готовится заглотить добычу.


Хорошо, что люди придумали разные способы остановить время, запечатлеть мгновение. Когда-то писали картины, портреты маслом, но позволить себе это мог далеко не каждый, да и вúдение художника могло искажать реальный облик человека. Потом появилась фотография, вот она-то стала зеркалом реальности. Конечно, и тут не без греха: или совершенно случайное, нехарактерное выражение лица выхвачено, или сам снимок размытый, нечёткий, или цвета неестественные. Но это люди позируют, выкаблучиваются, а коты не знают, что их фотографируют, притворяться другими не умеют, всё у них натурально и честно.

Для меня фотографии – возможность освежить свою память, это будто следы прошлого, а прошлым я очень дорожу. На фотографии с верёвочкой видны деревянные невысокие стеллажи. Они все заставлены книгами. Тогда я покупала много фантастики и с удовольствием читала её.

Началось это увлечение намного раньше, в детстве, когда я приезжала в посёлок Заречное к бабушке Ане и дедушке Феде – маминым родителям. Они были местной интеллигенцией: бабушка работала заведующей детским садом, а дедушка – директором школы-интерната. Он был единственный в посёлке, кто выписывал периодические издания. В одной из холодных кладовок их дома я нашла горы старых журналов. Какие-то то ли «Атеисты», то ли «Пропагандисты», то ли «Агитаторы» мне были совсем не интересны, но вот журнал «Вокруг света» сразу привлёк моё внимание броскими фотографиями на обложках: негры, папуасы, экзотика.

Я стала раскапывать это богатство, сортировать номера по годам, потому что некоторые фантастические романы в сокращённом варианте печатали по частям на протяжении нескольких месяцев, и, чтобы прочитать их, нужно было всё разложить по порядку. Так я познакомилась с «Пасынками Вселенной» Роберта Хайнлайна, «Неукротимой планетой» Гарри Гаррисона и другими замечательными произведениями зарубежных и отечественных фантастов.

Недели и месяцы, проведённые на летних каникулах в Заречном, были счастливым временем. Там была и рыбалка, и походы в лес по ягоды и грибы, и общественная баня с тазами и мочалками, и пекарня с удивительно вкусным ноздреватым хлебом, и больница, где мама родила мою младшую сестрёнку, и детский сад, где бабушка Аня распевала с малышами нехитрую добрую песенку: «По малинку в сад пойдём, в сад пойдём, в сад пойдём и малинку соберём, соберём, соберём…» Но больше всего мне запомнилось, как я читала «Вокруг света» и грызла вяленых чебаков и подъязков, лёжа на животе на тёплом полу за печкой в деревянном доме бабушки с дедушкой. От солёной рыбы губы пересыхали, начинали как будто натягиваться и ныть, но отказаться от пиршества тела и духа я не могла.

Какие-то каникулы потребовались мне и теперь, после окончания аспирантуры: хотелось отвлечься, отдохнуть от трёхлетнего напряжённого периода, полного тревог и страхов, поэтому, как только появлялась денежка, я покупала очередной фантастический роман или сборник рассказов в яркой обложке и жадно читала. Не всегда это было так уж интересно, хотелось новых идей, яркого стиля, художественных открытий, а получалось по-разному.

Стеллажи с книгами стояли на полу, так что нижние полки быстро пылились. Пока с нами был Макс, он время от времени метил все углы в квартире, порой давая струю и по книгам. Какой это был стойкий запах… Правда, мне удавалось кое-как оттереть метки ваткой с одеколоном, потом они опять обновлялись. Питер, спасибо ему, такого себе не позволял. Он вообще вёл себя деликатно, только со шторами не церемонился.

Терпения и жизнелюбия ему было не занимать. Когда мы подобрали котёнка, я даже боялась, что он умрёт у нас на глазах от истощения – так он был худ и слаб, так сильно торчали его рёбра, а шерсть была словно побита молью. Уши казались огромными на голове со впалыми щеками и острыми скулами. У Питера были глисты, клещи и блохи, они его дружно доедали, когда котёнок был найден Володей. Уши внутри были почти так же черны, как снаружи, их пришлось долго и упорно чистить, капать туда лекарство и снова чистить. Бедный Питер всё терпел.

Его можно было схватить, зажать, держать – он только попискивал иногда. Характер у него был явно мягче, чем у Макса. Вот от того я раз даже серьёзно пострадала.

Это было, когда мы ещё водили кота на поводке в попонке. Как-то зимой ходили мы в гости к тёте Але, вернулись уже довольно поздно. У Володи разболелась голова, видимо, от палёной водки, он лежал и мучился, таблетки не помогали. Я-то не пила, поэтому чувствовала себя нормально, вот мне и пришлось выводить Макса на прогулку, хотя в такое время я раньше оставалась дома. Ну, ладно. Надела я на кота попонку, вышли мы с ним из подъезда – он сразу почуял кого-то в подвале и бросился туда. Оказалось, там сидел уличный кот, и началась драка. Макс был уже крупным и сильным, но драться ему мешала сбруя. Я понимала, что сейчас моего любимца побьют, однако отпустить поводок не могла. Просто стоять и ждать, чем дело кончится, было выше моих сил, эмоции переполняли, я вскрикивала, что-то восклицала, коты ревели и дрались. Боже, что делать? Как помочь Максу? И я сдуру решила их разнять…

Сунула правую руку в этот клубок ярости, и тут Макс повернулся и укусил меня за запястье. Он был в бешенстве, что ему помешали, и держал мою руку в своей пасти. Мне было очень больно, но ещё сильнее было недоумение, горькое изумление: как же так, почему мой питомец меня же кусает? Макс разжал челюсти, перехватил руку чуть выше и укусил второй раз. Я только кричала: «Макс! Макс!» Правая рука повисла, как плеть. Левой, более слабой, рукой я с большим трудом оттащила кота от подвала. Не знаю, как я смогла открыть дверь подъезда и дверь в квартиру. Корчась от боли, завела кота домой. Я даже не подозревала, что могу испытывать такую сильную боль. В одежде легла на кровать рядом с Володей, объяснив сквозь слёзы, что случилось. И всю ночь мы промучились: муж отравился, его рвало, было так плохо, что он лежал в поту на полу, а я не могла уснуть из-за руки, которую разрывало на части и тянуло во все стороны.

Утром Володе стало легче, а я пошла в поликлинику на приём к хирургу. Мне сделали перевязку, назначили инъекции антибиотика, предварительно расспросив, кто это и что это. Когда врач узнал, что меня укусил собственный кот, он с живым интересом спросил: «И что вы с ним сделали?» – «Ничего не сделала, – ответила я, – это же мой кот, я его люблю». Хирург был разочарован. А какого ответа он ожидал?

Раны затянулись быстро, остались только небольшие рубцы, но кисть перестала сгибаться, пальцы почти не двигались. Полгода мне пришлось разрабатывать руку, делать болезненные упражнения. Всё это время рабочей была левая рука, писать ею я не могла. Хорошо, что у нас была пишущая машинка: я на ней печатала лекции указательным и средним пальцами левой руки. Но на Макса не сердилась: сама виновата, нечего было к котам лезть. И сейчас, когда правая кисть у меня щёлкает, начинает ныть, я вспоминаю: это Максик!

Питер на такое безобразие не был способен, и слава богу. Он был хорошим, послушным, спокойным мальчиком. Но мир к нему не был слишком благожелателен. И даже мы, хозяева, постарались отравить коту существование.

А он рос, становился всё более гладким и красивым, в нём уже нельзя было узнать того заморённого котёнка со слипшимися от гноя глазами, которого подобрал Володя. Это уже был крупный мальчик с чёрной блестящей шерстью, широким носом и толстым хвостом и в некоторых ракурсах сильно смахивал на своего дедушку. На улицу мы его не выпускали. Вообще. Просто не хотелось повторения истории с Максом. Кот сидел дома и, кажется, не страдал от этого, так как ещё не стал взрослым.

Но тут на свет божий родилась наша дочь. Она сильно болела в раннем детстве, и врачи советовали не держать в доме никаких животных, пока ситуация не стабилизируется. Первый год своей жизни наша доченька провела в квартире бабушки: я, не имея до этого опыта материнства, забыв всё, что когда-то делала для младших сестры и брата, напуганная страшными диагнозами и врачебными прогнозами, не рискнула растить её без советов опытного человека. Моя мама была тем самым человеком, который оказал нам неоценимую помощь.

В трёхкомнатной маминой квартире мы распределились так: мама в своей комнате (которая раньше была моей), я с Гелечкой в комнате, где раньше спали мои младшие сестра и брат, а папе Володе досталась большая комната, где стоял диван. Зима была холодная, зал выстуживался из-за не утеплённого тогда балкона, Володя ночью мёрз. Зато у нас, в маленькой комнате, было тепло. Дочка спала в деревянной кроватке-манеже, я в кровати рядом, головой к ней, чтобы слышать каждый звук. После переживаний в роддоме и больнице я всё ещё боялась её потерять, всё присматривалась и прислушивалась к своему ребёночку, нет ли каких-нибудь изменений?

И вот однажды дочка чихнула. Ну мало ли почему люди чихают, правда? Не только ведь из-за простуды, но и при аллергии, от раздражения слизистой. Может, пылинка-пушинка залетела в маленький носик, и всё, но у меня этот чих вызвал панику. Срочно вызвали педиатра, та, зная нашу плачевную историю, была внимательна. Однако ничего особенного не нашла, вроде бы признаки насморка, посоветовала ограничиться народными средствами. «Капайте ей в каждую ноздрю по одной капле свекольного сока, я сама так делаю», – сказала врач. И я, дура, вместо того чтобы проверить это зелье на себе, добросовестно натёрла свёклу, выжала через марлю сок и капнула моей крошечке этот ужас в обе ноздри. У ребёнка изо рта и носа полезла пена, я не верила своим глазам: умира-а-ает!!!

Вызов скорой помощи – и мы опять в той больнице, где уже лежали. Ничего страшного, оказывается, не было: аллергическая реакция на сильный раздражитель. (Я потом сама себе капнула эту гадость в нос и чуть не задохнулась, побежала в ванную комнату мыться и отплёвываться.) Доче промыли нос, она опять стала нормально дышать, но на всякий случай оставили нас на неделю в больнице. Нас там помнили, и потому каждый день кто-нибудь из медперсонала приходил и смотрел на четырёхмесячную упитанную девочку с круглыми щёчками и белой-белой кожей, в белых байковых пелёнках, белой распашонке, белых ползунках и белом чепчике. Её охотно брали на руки, разговаривали с ней, одной молодой женщине особенно полюбилась моя Ангелина: выйду, бывало, из палаты по своим надобностям, вернусь – врач уже там стоит и держит на руках мою дочу. С одной стороны, приятно, с другой – уже ревность появилась.

Выписали нас, вернулись мы к бабушке, и я там дезинфекцией занялась: тряпочкой, смоченной в растворе марганцовки, стала протирать все возможные поверхности. Совсем с ума сошла на почве чистоты: хотела всех микробов изничтожить. А думать нужно было не только о дочери, но и о несчастном коте.

Представьте себе: мы втроём – Володя, наша доча и я – живём у бабушки, а Питер – в общежитии для сотрудников пединститута. Один в пустой квартире. Как вам это нравится? Нам это совсем не нравилось, а уж бедному коту тем более.

Навещали мы его раз в день, приносили еду, меняли воду в миске, чистили кошачий туалет, поили, кормили, гладили, разговаривали, проводили полчаса-час в его обществе и уходили обратно, туда, где в кроватке лежало маленькое беспомощное существо. Несчастный Питер измучился от одиночества, он сидел у двери, когда мы приходили, и жалобно кричал. Жаловался, и когда мы уходили. Нам было стыдно, но как взять кота, если врачи запретили держать животных?

Так продолжалось несколько месяцев. Бедный, бедный Питер. Он так страдал, чуть не одичал в своей тюрьме. Если раньше, когда мы приходили, он ластился, то теперь стал избегать нас: он уже нам не верил, не ждал. Проблема становилась всё острее. Мы ломали голову, как всё устроить так, чтобы кот не мучился.

Наконец выход был найден. Володя в разговоре с каким-то сотрудником пединститута поделился своей болью за кота, тот посочувствовал и сказал, что он живёт в своём доме, любит кошек, может взять и нашего кота, раз такое дело. Я не хотела отдавать Питера, но понимала, что на свободе ему будет лучше. Опасаясь, что кот не приживётся, просила Володю навещать его. Муж покупал какую-то еду (кажется, тогда уже появился кошачий корм), вёз её для Питера, видел, как тот бегает и во дворе, и дома по половикам с похожей на него кошечкой, и понимал, что коту в этом доме хорошо. Поездок было не больше трёх, потом Володя перестал инспектировать новых хозяев, понимая, что это не слишком красиво. Остался полароидный снимок – вид сверху на нашего кота и его подругу, идущих гуськом по домашнему самотканому коврику.


Так закончились страдания Питера.

## Глава шестая. Персиваль Прекрасный

– Мир спасёт красота!

– Это ты про кота?

Когда дочери исполнился год, мы снова переехали в общежитие. Её здоровье уже не внушало опасений. По крайней мере, исчез страх потерять её. Целый год я была сама не своя, даже боялась засыпать: мне казалось, что, пока я сплю, ребёнок умрёт. Вычитала у доктора Спока, что один из тысячи младенцев тихо умирает во сне по неизвестным причинам, и это стало сводить меня с ума. Я даже днём подходила к кроватке дочери, и, если она очень тихо спала, так что не было видно движений глаз и не слышно дыхания, я пугалась и начинала её тормошить.

Кто-то из врачей сказал, что год – это особый возраст, определённый рубеж, которого надо достичь, и тогда можно уже не волноваться за здоровье ребёнка: дескать, доживёт до года, значит, будет жить. Поэтому мы так ждали этой важной даты.

Но на что жить втроём, если наши зарплаты не увеличились?

К этому времени Ринат переехал в Сургут и звал с собой Володю: дескать, на Севере денег куры не клюют, перспективы и всё такое прочее. На семейном совете решили: муж едет один в Сургут, пробует устроиться в местный вуз, а там видно будет. Володя уехал и стал работать в Сургуте на полставки преподавателем латинского языка, за это ему платили в два раза больше, чем за ставку в Тобольске. Больше часов не было, но и это пока нас очень выручало. Большую часть своей зарплаты муж пересылал мне, чтобы нам с доченькой было на что жить.

Так прошло полгода. Без папы было не очень-то весело, мы скучали по нему и ждали, когда он приедет. Однажды раздался стук в дверь. Я открыла – стоит мальчик лет десяти. Спросила, что ему нужно, а он: «Дайте что-нибудь поесть, пожалуйста». Я опешила. Как раз был сварен куриный суп, целая кастрюля, от которой шёл вкусный пар. «Заходи, – говорю ему, – у меня есть суп, поешь». Мальчишка мнётся: «Да я не один». – «А сколько вас?» – «Четверо».

Я растерялась. В квартире только мы с малышкой, которая недавно научилась ходить, а тут четверо неизвестных мальчиков. Но колебалась я только секунду: сердце всё решило за меня. «Заходите все!» – и дверь широко распахнулась. В прихожей топтались мальчишки, они были смущены, растеряны, плохо одеты. Мне, наверное, надо было бы стать многодетной матерью, да Бог только одного ребёнка дал.

Ребята сняли куртки, обувь, от которой сразу натекли лужицы, в мокрых носках прошли на кухню. Весь суп был разлит в четыре тарелки, хлеб нарезан горкой, мальчишки сели и дружно застучали ложками. Моя дочка была немного напугана и собиралась уже заплакать, но я взяла её на руки и стала говорить успокаивающим голосом: «Ты что, моя девочка? Посмотри, какие мальчики хорошие, какие славные!» Не знаю, кто сильнее нуждался в увещевании, честное слово.

Суп был съеден, по лицам мальчишек я видела, как они довольны. Я стала их осторожно расспрашивать, чтобы не обидеть, и услышала, что у них дома плохо, родители пьют, есть нечего. Обувь у всех дырявая, одежда не по сезону, на улице холодно, и, чтобы не замёрзнуть, они прячутся где-то в теплотрассе и в других укромных уголках, пережидают до темноты, а потом идут домой ночевать. В школу то ходят, то не ходят.

Я слушала откровения этих детей и переживала: как же так? Почему в конце двадцатого века у нас снова появились беспризорники? Так жаль было мальчишек. А чем им помочь? Тут один робко спросил: «Может, у вас носки ненужные есть? А то у меня совсем плохие». Я обрадовалась, что могу ещё что-то сделать, стала искать и нашла несколько своих уже неновых носков, но их ещё можно было надевать. Все носки были разобраны, ребята тут же их надели, стали натягивать куртки. У двери тот мальчик, что зашёл первым, спросил: «А можно нам иногда приходить к вам?» Я сказала: «Каждый день нельзя. Видишь, у меня маленький ребёнок, а денег мало. Я просто не смогу вас прокормить». – «Ну хоть раз в две недели?» – «Конечно, можно, приходите». И они ушли.

Больше я их не видела.

Потом как-то мама, которая иногда приходила посидеть с внучкой, чтобы я могла выйти по делам, сказала: «Тут без тебя какой-то оборванец приходил, поесть просил, я его не пустила, дала лепёшек, и он ушёл». Я поняла, что это самый смелый из четверых, тот, что примерно две недели назад постучал в мою дверь. Так хочется верить, что мальчишки выросли хорошими людьми, не стали бандитами, наркоманами, не спились, не пропали. Я на это очень надеюсь.

Ещё два слова о детях. Задолго до замужества я уже думала о своих будущих малышах: мне хотелось мальчика и девочку. Мальчика я бы назвала Геной в честь папы, а девочку – Ангелиной. Оба имени хорошие, благозвучные, и значения у них символические: «Геннадий» означает «благородный», «Ангелина» – «вестница». Я не заметила, когда именно во мне проснулся материнский инстинкт, но один случай запомнился.

Мне было лет шестнадцать, когда мы всей семьёй ехали в душном поезде, в плацкартном вагоне, переполненном взрослыми и детьми. Ехали откуда-то с юга домой, на север. Поезд тащился, подолгу стоял непонятно почему, видимо, пропуская другие, спешащие, важные поезда. Было скучно ничего не делать, поэтому дети бесились, бегали, залезали на все полки, травили анекдоты, веселились, как могли. Тогда я впервые услышала выражение «темно, как у негра в …», что меня очень насмешило. Я тоже лежала на разных полках в нашем купе: то на своей верхней, то на одной нижней, то на другой. Потом недалеко от нас освободилось боковое место внизу, и я там тоже прилегла для разнообразия. Лежу бездумно, смотрю в потолок, вдруг пробегает девочка лет трёх, останавливается, подходит ко мне, улыбается и начинает что-то лепетать, трогая меня за правую руку. Я немного удивлена, но тоже улыбаюсь, что-то ей говорю, а она ведёт себя со мной уже как со своей мамой: прижимается к моему лицу, к груди. И тут со мной происходит что-то, по телу разливается блаженство, истома. Потом я поняла: так чувствуют себя матери, кормящие грудью желанного ребёнка. Это счастье.

К сожалению, бывают и нежеланные дети. Когда я лежала в роддоме, в нашей палате была молодая татарочка, которая сразу написала отказ от младенца. Её уговаривали и врачи, и медсёстры, и мы, роженицы: оставь ребёночка себе, ты полюбишь его, мир не без добрых людей, тебе помогут. Но девушка упрямо твердила: он мне не нужен. Я тогда всё думала: как он будет расти без мамы, этот малыш?

Дородовая палата была большая, коек на восемь, а послеродовая меньше, на четырёх матерей. Что меня приятно удивило, так то, что одна женщина хоть и была инвалидом (у неё было что-то очень несоразмерное с конечностями, перекрученный позвоночник, она еле ходила) и врачи запретили ей рожать, но она родила ребёнка, причём здорового, и муж каждый день приходил её навещать. Я смотрела на неё и радовалась за любимого долгожданного малыша, который появился на свет вопреки всему.

А потом, немного позже, когда нас с дочкой из роддома перевезли на скорой в детскую соматику, довелось увидеть брошенных детей, о которых я только слышала в роддоме. Лежали мы с малышкой в боксе для тяжелобольных, а за стеной была палата, где под присмотром медсестры находились младенцы без матерей. Она состояла из двух боксов и поста медсестры, – собственно говоря, коридора между двумя комнатами; в первом боксе временно лежали дети, чьи матери находились в этой же больнице и могли их навещать, кормить, пеленать, потом этих детей с матерями переводили в другие палаты или выписывали; во втором боксе были отказники.

Я сама сначала приходила в первый бокс: там в прозрачной пластиковой кроватке лежала моя дочь. После операции я была ещё слабой, всё болело, еле хватало сил поднять ребёнка, но мне трудно было оторваться от личика моей девочки – такого беленького, нежного, самого прекрасного на свете. Медсёстрам приходилось меня выгонять. Этажом выше была палата для матерей. Уставшая физически и психологически, я приходила, падала на койку и засыпала мёртвым сном. Последней мыслью было: как же я встану, ведь меня невозможно будет разбудить? Знаете, что меня поднимало? Мне снился плач моей дочери – это единственное, что имело значение. Тогда я вставала и снова шла пеленать и кормить.

Потом нас перевели в отдельный бокс, дочь долго лечили, ставили множество внутривенных уколов и капельниц, давали кислород, и всё это время моё сердце замирало от страха: выживет ли она? Прогнозы врачей были осторожными, они ничего нам не обещали, говорили, что случай сложный. Мы потратили все отпускные, чтобы купить антибиотик нового поколения, я выполняла все предписания, очень старалась. Когда наш лечащий врач сказала, что нужна кровь, Володя поднял на ноги родственников и знакомых, около десяти человек пришли, чтобы сдать кровь, и нашей малышке потом ставили капельницы с плазмой.

Несмотря на боли в животе, я часами носила доченьку на руках, постоянно разговаривала с ней, восхищаясь её нежным светлым ликом, тихонько пела ей колыбельные. Когда через месяц наступило долгожданное улучшение, к нам в бокс стали приходить врачи со всей больницы, как на экскурсию, чтобы посмотреть на ребёнка, который вроде бы был обречён; некоторые не скрывали своего удивления: надо же, выжил. Меня даже не коробил их цинизм, так я радовалась.

Был день, когда за стеной раздался плач. Какой-то ребёнок плакал громко и непрерывно, я не могла это спокойно слушать, посмотрела на дочь – она спала, и тогда я рискнула ненадолго оставить её. Заглянула в соседнюю палату – первый бокс пуст, медсестры нет, прошла по коридору во второй бокс. Там в прозрачной высокой кроватке лежал один малыш и заливался горьким плачем. Я взяла его на руки – он сразу замолчал и стал смотреть на меня. Пелёнки были мокрыми и холодными, но где взять чистые, я не знала, да и боялась, что меня накажут за самоуправство. В любую минуту могла вернуться медсестра и, конечно, стала бы ругаться. Но сразу положить этого бедного мальчика я не могла, так было его жалко. На кювете было написано его имя, теперь я не могу его вспомнить, что-то очень простое, типа Ваня Иванов. Мальчик был крохотный, лёгкий, личико узенькое. Я стала говорить ему что-то ласковое, и вы бы видели, как удивлённо-благодарно засветились его глаза, как он взглядом потянулся ко мне, этот махонький человечек, от которого отказалась мать.

В конце коридора послышались голоса медсестёр, значит, скоро к этому ребёнку должны прийти, перепеленать, накормить. Я положила его и вышла из палаты, вернулась в бокс, где лежала моя дочь. Меня душили слёзы. Было так жаль этого мальчика, что я решила: усыновлю его. Когда пришёл Володя, чтобы навестить нас, я сразу ему всё рассказала, но реакция мужа была совсем другой: он отказался, чужой ребёнок ему не был нужен. Наверное, это было разумное и правильное решение: мы были без средств, с больной дочерью на руках. Но я до сих пор жалею, что мы не усыновили этого младенца. Ему точно было бы лучше у нас, чем в детском доме.

И теперь, когда я вижу молодых людей возраста своей дочери, особенно неряшливо одетых, неухоженных, каких-то заброшенных, потерянных или развязных, наглых, крикливых, то вспоминаю этого Ваню и думаю: «Жив ли он? Какой он теперь?» – и чувствую свою вину перед ним, моим несостоявшимся сыном.

Но что-то я сильно отвлеклась, а ведь хотела рассказать, как мы переехали в другой город и у нас появился новый кот.

Вернёмся к нашим м-м-м мужчинам. Троица «Володя-Савва-Ринат» временно распалась, так как Володя и Ринат жили в Сургуте, а Савва остался прозябать в Тобольске. Потом наш папа Володя рассказал почти фантастическую историю воссоединения троицы.

Ринат в Сургуте жил в одной съёмной квартире, Володя – в другой. Когда им было скучно, они ходили друг к другу в гости, пили, болтали, сплетничали (этим в основном занимался Ринат), обсуждали местные новости, работу и коллег. В тот вечер сидели у Рината. Учебный год заканчивался, впереди лето, отпуск, можно расслабиться. Приятели хорошо выпили, закусили, добавили. Тут Ринат заплетающимся языком сказал: «Знаешь, что-то скучно без Саввы: даже поржать не над кем». Володя промычал: «А давай его сюда привезём». – «Давай!»

В квартире был телефон (это ещё была эпоха стационарных телефонов, до мобильных дело пока не дошло), и Ринат стал звонить в общежитие тобольского пединститута, где по-прежнему жил Савва. И ведь дозвонился, и Савву ему нашли и позвали к телефону. Пьяный Ринат что-то ему говорил, наверное, что без него они жить не могут, звал, смеялся. После этого наши доблестные рыцари мела и тряпки уснули как убитые.

Утром их разбудил звонок в дверь. Ринат еле продрал глаза, сонный подошёл к двери, открыл – перед ним стоял Савва…

Ринат не поверил своим глазам, стал трясти головой – видение не исчезало. Оно стояло в домашних тапочках, с чемоданом в одной руке и кактусом в другой. Чемодан не закрывался, поэтому был перевязан верёвкой, из щелей торчали рукава рубашки. «Как?! Ты здесь?! Ты же…» – еле проговорил изумлённый Ринат. Но Савва уже точно был здесь, радостный оттого, что друзья позвали его. За Ринатом топтался Володя, он еле сдерживался от гогота, так всё было смешно и нелепо.

Видение запустили в квартиру, стали щупать, расспрашивать. Ларчик открывался просто: едва услышав, что друзья ждут его, Савва покидал в чемодан свои вещи, взял любимый кактус и поехал на вокзал. Он успел на поезд, всю ночь ехал, а утром был уже в Сургуте. Адрес Рината он знал, люди подсказали, где эта улица, где этот дом. Теперь он сидел, как именинник, на кухне, где совсем недавно над ним смеялись и сыграли шутку, которая теперь обернулась почти что кошмаром.

Кошмаром был сам Савва, до того убого выглядевший, что идти с ним в вуз, чтобы просить за него, было просто невозможно. Чувствуя свою вину, Ринат принялся за дело. В чудо-чемодане была найдена относительно чистая рубашка, её отгладили, брюки тоже, начистили зимние ботинки гуталином (даже летом это солиднее, чем тапочки), Савву причесали, умыли, посмотрели на него – теперь было немного лучше, но не настолько, чтобы походить на преподавателя высшей школы.

Возник вопрос: кому его показать? К кому из начальства привести, чтобы человека сразу не отбросили за ненадобностью, как его чемодан? Савве дико повезло: как раз в этом месяце временно исполняющим обязанности проректора по учебной работе был один старый мудрый еврей. Когда вслед за Ринатом в дверь робко просунулся Савва, взгляд врио проректора сразу потеплел: соплеме-енник!.. И он нуждается в помощи!.. Тут же младшим соплеменником было написано заявление на имя ректора об устройстве на работу и подписано старшим. Ура!

Чудеса случаются. Учебный год закончился, занятий не было, а Савва уже получал зарплату, как штатный сотрудник. Володя с Ринатом не верили своим глазам: их приятель, этот ходячий анекдот, притча во языцех, одиозная личность, устроился лучше, чем они сами. И кому за это нужно было сказать спасибо? Самим себе. Меньше пить надо.

Летом за нами приехал папа Володя, и мы тоже уехали в Сургут.

У меня там сразу не было работы, я полгода сидела дома с дочкой и помогала мужу с диссертацией, потом устроилась редактором-корректором в издательство вуза, а когда открылась кафедра общего языкознания, стала преподавать. Жили мы в служебной квартире, доча росла и радовала нас, а мы старались покупать ей красивые вещи и игрушки.

Когда доче исполнилось пять лет, она стала просить котёнка.

Мы призадумались. История Макса была ещё очень свежа в памяти – нам, взрослым, не хотелось снова заводить кота, привязываться к нему, а потом терять. Но ребёнок так просил… Решили купить породистого, стали смотреть объявления в городской газете. Нашли: продаются персидские котята, цена полторы тысячи рублей. Тогда для нас это было дорого, но захотелось порадовать дочку. Созвонились с хозяевами, приехали посмотреть.

Нам показали пушистую маму-кошку, чтобы мы были уверены, что котята породистые. Но мы в этом ничего не понимали, верили на слово. Котята были ещё слепые, три девочки и два мальчика. Мы сказали, что нам нужен только мальчик, договорились, что недели через две его заберём. Но прошло дня три, и я стала беспокоиться: а вдруг нашего мальчика уже отдали? Позвонила хозяевам – они стали юлить, предлагать девочку. Оказывается, одного мальчика уже продали и второго кому-то пообещали. Нет, извините, мы первые. Тут же, вечером, поехали и купили котёнка, завернули в широкий шерстяной шарф, сунули за пазуху и привезли домой.

Господи, ему было всего две недели… Глазки только открылись, лакать ещё не умел, ходить тоже – лапки разъезжались. Его так рано оторвали от мамы, что он потом всю свою жизнь её искал, как мы говорили, то есть любил зарываться мордой в мех или шерсть, во что-нибудь даже синтетическое, но пушистое, напоминающее шкурку мамы-кошки.

Первые дни я кормила это чудо из пипетки тёплым молочком, потом пушистый комочек кое-как научился сам лакать из блюдечка, тычась туда всей мордашкой и захлёбываясь, залезая передними лапами прямо в молоко. Зима была холодная, а в квартире тепло, да и на пол мы котёнка старались не отпускать, он всё по дивану ползал да по нам. Однажды разбежался и – шмяк! – упал с дивана. У меня прямо сердце оборвалось, но ничего, обошлось.


Зато, когда папа стал приучать детёныша ходить в лоточек, случилось ЧП. Володя потерял терпение после очередной лужицы на полу и сильно потыкал котёнка мордой в лужу и в лоток – в результате одна из лапок стала подворачиваться. Я ругалась на чём свет стоит: изуродовал котёнка, изверг! Пришлось везти к ветеринару. Тот наложил шину, но детёныш её стал грызть и быстро сорвал. Хорошо, что через несколько дней хромота прошла сама.

Называть кота нужно так, чтобы в имени был свистящий звук, – об этом я где-то когда-то прочитала. Порода – персидская шиншилла, так чего проще – назвать Перс, и всё тут. Но это как-то совсем примитивно. Мы что, не в состоянии придумать что-нибудь более оригинальное? И мне пришло в голову: рыцарь кот, рыцари Круглого стола, король Артур, Ланселот, Галахад, Парцифаль, он же Персеваль. Вот оно, имя! Персиваль, с буквой «и», чтобы яснее была связь с персидскими кошками. Так наш питомец стал Персивалем, в обиходе – Персиком.

Как только мы не изощрялись, называя наше сокровище: Персик-Шмерсик, Персюнечка, Манюнечка, Мормышонок, Брахмапутрик, котик, котик-шмотик, котинька, котинька-шмотинька. Хотелось без конца сюсюкать с прелестным малышом, и мы его тискали и сюсюкали: «Ктё этё? Ню ктё этё? Ктё этё тякой маненький? Этё моя ма-ню-ю-ня!»

У нас и фразеология своя появилась для Персика, например: «Давай кота тискать-мыскать». Это означало брать его на руки, прижимать к себе и целовать до потери сознания. Был и шутливый заманивающий призыв играть: «Перс-с-с…» Звук [с] нужно было тянуть долго и сильно, и котёнок с радостью откликался.

Время шло, комочек рос, но мы не видели в нём признаков его породы и начали сомневаться: кого же нам подсунули, уж не полукровку ли, а может, вообще беспородного? Конечно, мы и такого его будем любить, но всё-таки обидно. Подростком Персик как-то не очень походил на шиншиллу, просто пушонок неопределённый, и всё тут. И только ближе к году мы поняли: нас не обманули.

Кот вырос всем на загляденье: роскошная белая шуба с тёмной вуалью, белые пушистые «шортики» и хвост, развевавшийся белым парусом, а глаза, глаза! Не случайно в книжках пишут про сладкие мордочки персов: у них маленькие носики и большие круглые детские глаза – сама невинность. У нашего красавца очи были светлые, бездонные, цвета морской волны. Эти прекрасные прозрачные аквамарины на свету были настоящими драгоценными камнями, зато в поддиванной темноте горели, как адские зелёные фонари. Я в аду не бывала, да как-то и не стремлюсь, но ассоциация возникла именно такая, когда впервые заглянула под диван, где прятался кот. Сначала ничего не увидела, а потом на меня полыхнуло бело-зелёным пламенем, так что я вскрикнула от неожиданности. Дочка последовала моему примеру (ей с детства нравится всё страшное) и тоже взвизгнула. Потом, когда приходили её приятели , она демонстрировала этот тихий ужас – шоу пользовалось успехом.


Самыми верными друзьями были Дамир с Игорем, ровесники нашей дочурки, ну, может, в несколько месяцев разница. Дело в том, что у нас был компьютер, компьютерные игры, много мягких игрушек, мультфильмы, роботы-биониклы разных моделей, всякие человеки-пауки и так далее. Всё это пользовалось большим спросом, мы детей не гоняли, наоборот, поощряли их игры, пока они не превращались в настоящую бесильню, так что мальчишки приходили чуть не каждый божий день, причём о своём доме забывали настолько, что родители их теряли и приходили забирать вечером, иногда и поздним.

Когда они втроём сидели за компьютером и играли в «Тома и Джерри», речь лилась бесконечным потоком: комментарии, ссоры, вскрикивания, похвальба, звукоподражания. Я часто сидела на диване за ними, но дети меня не замечали, увлечённые вечной борьбой кота с мышонком:

– Том и Джерри апшу- / апшуз- // как это? // апсуж- / -дают! / што если им купят брелок сигаретка / то они будут курить.

– Сейчас я из тебя сделаю шампанскую котлету!

– Сейчас ты у меня дадэ'каешься!

У меня были, конечно, свои дела: я что-то читала, или штопала, или подчёркивала на отпечатанных листах ключевые слова будущей лекции, но краем уха слышала детскую болтовню и порой удивлялась её эмоциональности, разнообразию, смешным ошибкам и словотворчеству.

– Мы гордые!

– А мы ещё гордее вас!

Или:

– Ура!

– Ещё не пара урáкать / мы ещё не победили.

Защищаясь от летящих в неё мягких игрушек, Ангелина кричала:

– Дамир, хватит кидать, хватит! Ну ты вапще меня искидал.

Когда дети играли в компьютерную игру «Ники 2», звучало:

– Этот гад высосил из нево силы.

Или:

– Этот мальчик Ники кушал сытно и обедно.

Потом детей увлекла игра «Принц Персии»:

– Принц! / принцык!

– Проткнём через сквозь сердце.

На одном из уровней игры появлялись стражники, с худыми было легче сражаться, толстый стражник был самым искусным противником. Ребята называли его «стражник-важник»: «Стражник / берегись! // я из тебя буду делать полный стражниковый суп».

Несколько месяцев дети пытались пройти все уровни игры «Геркулес». Там были и кентавры, и титаны, и циклоп, и прочие атрибуты античной мифологии. В Геркулеса, с которым себя ассоциировали играющие, летели камни, колонны, огненные шары, куски льда, вихри и прочие смертоносные прибамбасы, от них нужно было вовремя уворачиваться:

– Берегись!

– Я буду берегица.

Красавец Геркулес преодолевал все преграды, если дети были достаточно быстры, ловки и сообразительны. Они успевали не только лихорадочно бить по клавишам, но и комментировать происходящее со скоростью пулемёта:

– А вот на этом уступне стоит Геркулес.

– Эта сушные кенатавры.

– На девятом этапе дидан.

– У него сколько головы'?

– Три га- / у циклопа три головы' // представляешь? // у циклоба.

– И так все-все надо головы отрублять.

– Летучий конь.

– Шкура немецкого льва.

– Эта такая столбá / ну колонна.

– Ну хóхайте / хóхайте…

Интереса добавляла возможность сравнить компьютерного Геркулеса и мультяшного, ведь к этому времени мы купили кассету с мультфильмом «Геркулес», и все игроки успели его посмотреть.

– А кто это ледяной был в мультфильме / который всех замерзал?

– У циклопа была жена циклопиха и дети циклопята / циклята.

– Ты представляешь / а Геркулес двадцать один призраков победил!

Гротескные титаны из мультфильма давали много пищи для воображения, особенно их крики: «Заморозим!», «Задуем!» и прочие. Тут же пошло развитие темы: «Зазеленуем! // зафиолетим!»

Был суровый период викингов, когда появилась игра «Руны»; вместе с мальчиком Кином в игре «Keen» дети сражались с орлами и синими зубастыми шарами, в других играх становились Аладдином, Тарзаном, Клейтоном, гориллами, Симбой, хоббитами, Алисой и другими персонажами:

– Когда песочные часы все вытекут / ты превратишься в камень.

Ребята так вживались в происходящее, в свой образ, как, наверное, могут не все актёры:

– Ты / Дамир / меня оживёшь // нет / ты его оживёшь / а я буду играть.

– А ты умер / и я умер.

– Я в колодеце.

– Я больше не буду умирать.

– Банановую саблю найди / я ему буду голову отрублять.

– Я не вовремя стала двигать мечом // вот почему он в меня уколол.

– Я победил / потому что я ещё хорошо сражался.

– Я могу сражаться / потому что у меня есть ещё попыток.

– Ну слишком близко-то не стои'.

– Я не стою'.

– Нет / стои'шь.

– Съешь этот пирожок / и тогда ты убóльшишься.

– Ой / еле как проплыла!

– Я трёх громилов победила.

– Никогда ещё не пробовала драться / со с такими уродами.

– Только не про троллéй! // я там умру.

Дамир приходил в гости чаще, чем Игорь: ему так нравились Гелины игрушки, что некоторые он случайно уносил с собой. Дети подолгу разбирались в пропажах, ругались, ссорились, потом мирились, потому что привыкли друг к другу и скучали, когда долго не виделись. Ну, целый день не виделись – это же долго.

Геля, вздыхая, говорила:

– Дамир уехал в свой Татар.

Я смеялась. Дочь спрашивала:

– А как называется страна, где татары живут?

– Татарстан.

Мальчишка был хитренький, плутоватенький, рано усвоивший любезную, комплиментарную манеру общения со взрослыми (продолжатель дела то ли Молчалина, то ли Чичикова, то ли Иудушки Головлёва). Он старался меня хвалить, чтобы произвести хорошее впечатление на «тётю Лену». Как-то я сказала ему: «Дружочек-пирожочек» – и он сразу подхватил с умильной улыбкой: «Ой, вы как моя мама: она меня тоже так называет!» Несколько раз говорил: «Какая вы добрая!» Я понимала, что льстит, но было приятно. А когда он спросил: «Почему вы такая злая?», я обиделась и попыталась объяснить, что «строгая» и «злая» не одно и то же.

Будучи чистокровным татарином, Дамир говорил по-русски без акцента и в основном правильно, иногда в его речи проскальзывали так называемые «хорошие» грамматические ошибки, как их называют психолингвисты, занимающиеся изучением детской речи. Например, я уже лет пятнадцать помню такой его перл: «Мама пришла, папа пришла».

Таких ошибок всегда много в речи детей, осваивающих родной язык, встречались они и у нашей дочери:

Геля. – У тебя есть сердечка?

Дамир. – Нет.

Геля. – Ни одной?

Особенно забавными были попытки самостоятельно истолковать незнакомые слова, опираясь на их звучание и внутреннюю форму (что-то вроде народной этимологии). В моих старых блокнотах, где я пыталась вести речевой дневник дочери, то с транскрипцией, то без неё, есть такие записи:

Геля. – Это мальчик.

Мама. – Мальчик-с-пальчик.

Геля. – Да / он маленький и всё время спал.

Или:

Геля. – А что такое аббат?

Мама. – Это священник.

Геля. – Такой фонарь?

Папа Володя и в Сургуте преподавал латинский язык: сначала у лингвистов, историков, теологов, потом у одних медиков, так как учебные планы изменили, латынь за ненадобностью выкинули. Иногда дочка тоже принимала участие в наших умных разговорах:

Папа. – Латынь – это мёртвый язык.

Геля. – Скажешь слово – умрёшь?

Большое место в жизни дочери занимал Персик, и, конечно, это нашло отражение в её речи: «Смотри, как котёнок в подушку утыкся»; «Как я навижу этих котят!» Это означало: люблю. Когда ей было шесть с половиной лет, у нас состоялся такой диалог:

Геля. – А котики никогда не плакают?

Мама. – Нет, они кричат.

Геля. – Да / они говорят по своему языку / мне больно!

Увидев, как я целую Персика, дочь спросила: «Ты так его любишь? – и добавила: – Можно, я тоже его полюблю?» (то есть поцелую, выражу свою любовь).

Случайно мы сформировали у кота новый условный рефлекс. Было это так. Я собиралась уходить, стояла в прихожей и объясняла что-то Володе, а чтобы показать рост или высоту, протянула руку вверх резким движением. И тут раздался тонкий кошачий крик – это незамеченный нами Перс, оказывается, сидевший у моих ног, так отреагировал на жест, напоминавший приветствие в некоторые времена у некоторых народов. Мы долго смеялись и повторяли этот жест, а кот мявал и мявал, пока я его не пожалела и не попросила семейство не мучить кота, не поднимать руку слишком часто. Но всё равно в течение Персикиной жизни мы постоянно хайкали, а кот мявкал. Порой ему надоедало издавать звуки, тогда он просто молча приоткрывал рот, что было ещё смешнее, тем более что пастечка его немного дрожала.

Вот и Геля насобачилась в этом искусстве:

– Киса! (взмах рукой)

– Мяу!

– Сфотографировала мяýк.

В нашей семье была легенда о Максе необыкновенном. Макс действительно был уникальным котом, но иногда, рассказывая о нём, мы немного преувеличивали. Так часто бывает, когда сам восхищаешься тем, о ком говоришь. Дочь всё принимала за чистую монету и часто сравнивала легендарного отважного Макса с красивым, но пугливым и изнеженным Персиком: «Макс никого не боялся / не боялся крыс / не боялся мыш». Глядя на Персика, она говорила: «Кот такой беспомощный, – потом, подумав, добавляла: – Нет, помощный».

Игры с Персом иногда перерастали в злобные схватки: Геля от избытка «чуйств» мучила кота, то есть тормошила, щипала, целовала, прижимала к себе, шлёпала, а тот в отместку грыз ей руки до крови. Мстительность и злопамятность породы проявлялась в течение нескольких лет: дочь уже выросла и перестала издеваться над котом, а тот всё норовил исподтишка напасть на неё и укусить. Поэтому руки дочери были в шрамах, а в речи много таких высказываний: «Он на меня крадётся»; «Если бы купили два кота…»; «Вчера мне об ноги трался, трался» (непонятно, правда?).

Мы с Володей защищали дочь от грызни кота, а доброе имя кота – от нападок дочери, но война между ними шла лет десять. Это была такая любофф: «Очень я тебя люблю, с кашей я тебя сварю!» Показателен диалог:

Папа. – Наш Персик самый лучший!

Геля. – Самый худший!

Папа. – Лучше не бывает!

Геля. – Худше не бывает!

Как когда-то пятеро детей тобольского мастера косторезной фабрики мерялись ростом с Максом, так теперь дочь сравнивала Перса с другими животными. Почему-то все эти сравнения и измерения были очень важны. Воспроизвожу запись из речевого дневника дочери:

Геля. – А когда нашему коту будет два года?

Мама. – Завтра.

Геля. – Уже завтра?!

Мама. – Да, двадцать восьмого декабря.

Геля. – Значит / теперь он не младше собачки Дэнки Игоря // они теперь одного размера!

Если Максика мы посадили себе на плечи, то Персик стал прыгать сам. Больше всего ему понравились широкие Володины плечи, причём у них было какое-то неведомое нам, но ощущаемое котом свойство, поэтому он всегда разворачивался так, чтобы его голова была над правым плечом, а хвост – над левым. Вот такая ориентация. Стоило Володе сесть за кухонный стол, как Персик подходил сзади, вспрыгивал на спину, иногда карабкаясь по ней, как по дереву, раздирая кожу папы когтями. Пару раз он так прыгал на меня, чего я совсем не ожидала, начинала вопить от неожиданности, а кот слетал вниз со страху и убегал, досадуя на себя за ошибку и думая, какая всё-таки дура его хозяйка.

Один наш сосед по общежитию, прослышав про интеллект котов, как мы его расписывали, стал выражать большие сомнения. Мол, вы утверждаете, что ваш кот узнаёт по форме и цвету пакетик со своим кормом? Как бы не так, он просто реагирует на шуршание. Провели эксперимент: сосед взял что-то похожее на пакетик с кошачьим кормом и стал трясти им над головой Персика – тот сидел и смотрел с полным равнодушием, но стоило Володе вынуть заветный пакетик, как кот сразу встрепенулся и запищал: «Дайте!»

В Сургуте наша жизнь потихоньку налаживалась: мы с мужем работали на одной кафедре, я подрабатывала на подготовительных курсах, летом у нас был льготный проезд, так что деньги на билетах экономили. А ездить приходилось на юг, так как после туберкулиновой пробы (реакции Манту) у дочери на руке всплыла такая большая блямба, что педиатр сразу указала на риск заболеть туберкулёзом. Чтобы укрепить здоровье Ангелины, нужно было много южного солнца, и мы четыре года подряд ездили в Анапу и её окрестности, где было жарко, по-моему, так даже слишком, солнца хоть отбавляй. Дочери там очень нравилось, она рылась в песке, если пляж был песчаным, или собирала камешки, если пляж был галечным или каменистым, пыталась плавать под руководством папы, загорала, играла в какие-то свои, непонятные для взрослых игры.

Мне новизна юга приедалась дня за три, и всё остальное время я откровенно скучала, томилась от жары и безделья, а потому скупала газеты и книги и читала их под тентом, пока ребёнок веселился в меру своих сил. Загорать я не люблю: сознание мутнеет, быстро возникает ощущение, что ещё немного – и расплавишься, а мне нравится ясное сознание. Плавать я не умею, увы. Пыталась научиться в детстве, то есть меня (хотела уж сказать «пытали») пытались научить, но страх оказался сильнее. Помню, мой папа Гена тщетно пытался мне объяснять что-то из области физики про тела в воде, но как только моё физическое тело погружалось в эту самую воду, так моё астральное тело, или как там его назвать, взвивалось от ужаса, я начинала судорожно хватать воздух, задыхаться, захлёбываться, вскрикивать… В общем, терпения не хватало ни у кого.

(Эта «водобоязнь» до сих пор со мной, и, хоть я уже старушка, а не молодýшка, всё равно боюсь захлебнуться, если, моясь под душем, направляю сильную струю воды прямо себе в лицо. Стыдно признаться, но это так. Только это секрет!)

Утро и день принадлежали дочери, вечер – нам, взрослым. Наконец жара спадала, оставалось приятное тепло, солнце чуть не моментально сменялось чернильной темнотой, в которой зазывно светились огни кафе. Помню, мы отдыхали в Сукко и каждый раз вечером, уходя с пляжа, медленно шли по дорожке, слева и справа от которой были разнообразные закусочные и рестораны. Посетив несколько из них, мы остановились на одном маленьком кафе. Нам там нравилось всё: вкусная недорогая еда, очень вкусное вино «Чёрный лекарь», доброжелательный персонал и даже мультфильмы про Тома и Джерри, которые бесконечно крутили по телевизору. Последнее, понятно, было ближе сердцу нашего ребёнка, но не нам, однако, видя счастливую улыбку на лице дочери, мы примирялись с вечной котомышиной беготнёй и криками персонажей.

Потом, распробовав чудесное душистое вино (никакое другое мне не нравится до сих пор, а раз «Чёрный лекарь» не найти, можно сказать, не пью ничего), мы решили взять его с собой. Какой же это был год? Может быть, 2002-й или 2003-й, во всяком случае, это был благословенный год, когда в самолёт запросто можно было пронести канистру или пятилитровую бутыль вина, и почти все пассажиры везли с собой тючки с чем-то ароматным и бутыли да трёхлитровые банки, в которых что-то приятно булькало.

Да что же я всё про нас-то пишу? «А где Персиваль?» – спросите вы. А бедный кот был оставлен в гостинице для кошек и собак. Мы нашли её адрес в местной газете, потом позвонили, потом приехали. Это оказалась обычная трёхкомнатная квартира, открыла женщина, которая провела нас и показала: вот в этой комнате стоят клетки с котами, в этих находятся собачки. Котов, дескать, каждый день выпускают погулять по квартире, за ними будет присмотр, и корм хороший, не беспокойтесь. Нам хотелось в это поверить, и мы поверили, и заплатили деньги за содержание нашего Персика, и передали его в переноске, и ушли, и оставили кота в этой тюрьме. Но кто же знал?

Когда мы вернулись в Сургут, то сразу же, часов в десять вечера, решили забрать Персика. Поехал за ним папа, а мы с дочкой с нетерпением ждали нашего питомца. Ну когда же, когда мы снова увидим прекрасного кота, похожего на белое нежное облачко? То, что мы увидели, повергло нас в шок. Володя открыл переноску, и из неё выползло грязное, вонючее, со слежавшейся шерстью серо-жёлтого цвета какое-то существо, в котором мы с ужасом узнали своего мальчика. Боже! Он был истощён, голоден, ел, и ел, и ел, озираясь по сторонам, припадая к полу. Господи! Его живот был отвратительного жёлтого цвета, а запах говорил о его естественном происхождении. И мы поняли всё: кота целый месяц не выпускали из переноски, он в ней и испражнялся, и лежал в своих нечистотах… Это просто преступление – так относиться к животным.

Если бы мы знали… Мы же верили, что Персику пусть не очень весело без нас, зато и не плохо, ведь он может двигаться, бегать, прыгать… Когда я в гневе обрушилась на мужа с вопросами: «Чем ты глядел, когда брал кота?» и «Почему ты не прибил этих тварей?» – он ответил: «Дверь открыли, в темноте сунули переноску, и я ушёл. Мне даже в голову не пришло осмотреть Перса».

Мы потом долго лечили кота: у него было что-то вроде цистита, воспаление и мочевого пузыря, и почек. Кололи Персику антибиотики, витамины, ещё что-то. Котик был ещё молодой, он оправился, и вроде бы без последствий. Скоро опять стал привередничать, капризничать, разбираться, копаться в еде: это буду, это не буду. После нескольких купаний и вычёсываний удалось избавиться от грязно-жёлтого цвета на пузике, хотя прежним красавцем он стал примерно через год. А там опять отпуск.

Но мы уже были учёные, битые и стреляные, стали спрашивать у знакомых, кто куда отдавал животных, и нашли приличную гостиницу для кошек и собак, где за ними присматривали ветеринары. Больше инцидентов не было, и Перс встречал нас соскучившимся, несколько похудевшим, но, слава богу, здоровым.

Однако казус, связанный как раз с кошачьим «отпуском», всё-таки произошёл. Это было, наверное, через год после нашей первой поездки в Анапу. Отдавая кота в гостиницу, мы сообщили ветеринару свои телефоны (уже появились мобильные). И вот как-то раздаётся звонок, Володя отвечает, соглашается на что-то. Спрашиваю: что, мол, такое, кто звонил? Он: так и так, звонил ветеринар из той гостиницы, куда мы отдали Персика, говорит, что кот зарос колтунами, предложил обстричь шерсть за полторы тысячи. Дороговато, ну ладно, а то, действительно, зачем коту колтуны. Закончилось наше пребывание на юге, вернулись домой. Володя поехал забирать Перса, взяв с собой деньги. Приезжает – падает со смеху. Дело было так: он приходит, называет себя, кличку кота, ветеринар торжественно выносит ему клетку с… чёрным персидским котом. Володя давится смехом и говорит: «Это не мой». – «Как не ваш?!» – «Мой белый с „вуалью”, персидская шиншилла». Вы бы видели лицо этого ветеринара: плакали мои денежки… Обстриг другого кота, и что теперь скажет мне хозяин этого кота?

Проблема колтунов действительно была, потому что шерсть у Персика имела свойство постоянно спутываться. Стоило ему своим розовым язычком вылизать свой же бок, как там непременно возникало лёгкое подобие колтунчика. От него можно было избавиться, распутав шерсть пальцами или расчесав её. Но, вы думаете, кот любил парикмахерские услуги? Не-ет, совсем не любил, так не любил, что Володе приходилось держать кота за передние лапы одной рукой, а за задние лапы другой, в то время как я быстро-быстро расчёсывала шерсть специальными щётками. Перс мог молча вытерпеть только несколько секунд. Скорее всего, он терял дар речи, то есть мява, от такой наглости с нашей стороны, но потом выдавал весь диапазон своих звуков от пронзительных вскриков до сирены, от шипенья до рычанья.

Проходило не больше минуты, а слушать эту какофонию было уже невозможно и небезопасно, потому что кот начинал дёргаться всем телом и готовился нас порвать на клочки, на тряпочки. Тогда мы с Володей заговорщически смотрели друг на друга и говорили: «Отпускаем на раз-два-три». Я быстро считала: «Раз! Два! Три!» – Володя отпускал кота – тот падал на пол, всегда на лапы, и злобно смотрел на нас. Если бы к нему в этот момент протянулась рука – всё, не было бы руки… Но мы же не совсем идиоты, поэтому сидели тихо, смирно, ждали, когда ребёнок успокоится. Потом ласково с ним разговаривали, давали что-нибудь вкусненькое, и мир восстанавливался. Мир, дружба, бхай-бхай.

Когда Персу исполнился год, он стал кричать по ночам и метить квартиру. Запах ещё можно было терпеть, тем более что своевременная уборка его почти полностью устраняла, но крики… И мне было жалко котика отдавать в руки «врачей-убийц», но ещё жальче было себя: я не могла спать из-за ночного кошачьего рёва, из-за этих страшных горловых завываний: «Дайте подружку! Дайте кошку! Уа-а-а-у-у-у!!!» Самое обидное то, что и муж, и дочь при этом спали без задних ног, и кошачьи концерты были рассчитаны исключительно на одного зрителя-слушателя – на меня. Я терпела-терпела, мучилась от недосыпа, а потом поставила Володе ультиматум: или ты вместе с полноценным котом живёшь где-нибудь подальше от меня, или вместе со мной, но пусть кот потеряет часть своих мужских достоинств.

Володе по-мужски было очень жаль кота, но неотвратимый рок уже навис над его хвостатой тенью… Муж отнёс Персика в ветеринарную клинику, которая была в соседнем доме, и там над естеством бедного котика надругались страшные тётьки. (Это не описка: есть тётки, а есть тётьки.) От наркоза Персик отходил тяжело, два дня не ел, шатался из стороны в сторону, жалобно мяучил, а потом пришёл в себя. И в продолжение долгих лет каждый божий день (извините за натурализм) залазил на какую-нибудь мягкую Гелину игрушку и совершал непристойные телодвижения. Так я и не поняла: был толк в операции или нет?..


Когда коту полегчало, он стал прежним: и хорошо кушал, и быстро бегал – хвост трубой, и прыгал на стеллажи, сбивая книги. Да, про это нужно сказать отдельно. Был такой период в жизни Персика, когда ему нравилось нас испытывать на прочность: кот после серии прыжков оказывался на верхней полке, ложился на книги, смотрел на нас, занятых чем-то, изучал сапиенсов, а потом сбрасывал книгу и смотрел, что будет. Если на него не сердились, через какое-то время сбрасывал вторую, третью. Если по лицу, голосу, движениям понимал, что кара неминуема, тут же улетал под диван – попробуй достань.

Хотя ночные крики прекратились, кот не потерял интереса к противоположному полу. Извините, что я опять об этом. За неимением лучшего, он забирался на мягкие игрушки и совершал с ними определённые действия. Когда дочка была ещё настолько мала, что их не понимала, мы объясняли его поведение так: это Персик играет. Действительно, почему бы и нет, ведь одной из любимых игрушек Персика стала большая жёлтая мышь, похожая на подушечку. Он так её кусал и рвал когтями, что можно было подумать об игре в кошки-мышки. Но вот когда Персиваль вдруг обнаруживал неподдельный интерес к папиной ноге или моей руке, это объяснить было сложнее, да и терпеть кошачью любовь в таком искажённом виде совсем не хотелось, и мы его снимали, пытаясь чем-нибудь отвлечь.

Бедный Персик остался девственником. У него не было ни одной знакомой кошечки, и деток он не завёл, не передал своей неземной красоты котяткам-ребяткам.

В нашем окружении были люди, чем-то в этом отношении напоминавшие несчастного кота. Савва долго не женился, всё никак не мог найти избранницу своего сердца, потому что, как в рассказе Киплинга про Моти Гаджа, женщины предпочли бы выйти замуж за слона, а не за героя. Павлик после развода стал совершенным аскетом: жил один, ел мало, носил одни и те же скромные вещи (безликий серый костюм, тёмную вытянутую куртку, облезлую кроличью шапку), деньги клал на сберкнижку, чтобы когда-нибудь, через много лет, купить себе квартиру. В этом закуклившемся состоянии он пребывал лет двадцать.

Однако их приятель имел совсем другие наклонности и таланты. Если бы волокитство считалось спортом, то Ринат непременно стал бы обладателем звания мастера международного класса. Бесчисленные любовные победы повышали его самооценку и потому стали необходимы ему, как воздух. Хотя некоторые приключения были сопряжены с опасностями, наш герой каждый раз умудрялся выкручиваться: судьба явно благоволила к нему. Самый серьёзный случай произошёл в Сургуте в конце 90-х, в эпоху «новых русских».

У Рината был роман с супругой местного м-м-м то ли авторитета, то ли бизнесмена, то ли бандита. Несмотря на усилия сластолюбцев сохранить тайну, она стала явью: банд…, то есть бизнесмен, узнал об измене и стал судорожно искать наглеца, посмевшего покуситься на святые узы брака. Он и его добры молодцы несколько дней околачивались на крыльце нашего вуза, чтобы схватить полюбовника и увезти на расправу, но так как внешности его не знали (что-то до боли знакомое, правда?), то нашли какого-то студента или сотрудника, чтобы тот, как собака, взял след и навёл на жертву. То ли наводящий ошибся, то ли сказал неправильно (например, «это друг Рината», а тем послышалось «Ринат»), но схватили прямо у альма матер совсем не Рината, а кого бы вы думали… Правильно, Савву.

Недаром про одного говорят «счастливчик«, а про другого «невезучий». Савва относился ко второй категории. В общем, как в фильме про гангстеров, он и пикнуть не успел, а его уже засунули в машину и увезли на какой-то пустырь. Там выкинули на землю, рассвирепевший пахан приставил к его голове ствол и стал кричать, пиная ногами. Что именно он кричал, не знаю, но, наверное, что-то очень эмоциональное. И наверняка пристрелил бы несчастного Савву, но у того, слава богу, язык не совсем отнялся от страха. Скрючившись в пыли, Савва тоже кричал, только совсем другое, он повторял: «Это не я, это не я!» Тогда до сознания обманутого мужа наконец дошло, что перед ним валяется вовсе не возможный кандидат на роль любовника его дражайшей супруги, а какое-то убожество и ничтожество. Савву встряхнули, поставили на ноги, рассмотрели и пришли к выводу: нет, не он, с таким изменить просто невозможно. Банд…, то есть бизнесмен и его команда, сели в машины и уехали, а Савва остался на пустыре. Есть, есть всё-таки Яхве, или Иегова, или как там зовут еврейского бога: он спас невинного Савву от расправы. Аминь.

А что же Ринат? Наш герой-любовник в страхе какое-то время где-то скрывался, но его уже больше никто не искал, и он снова принялся за старое. В рубашке, что ли, родился? Зато в своей семейной жизни напоролся как раз на то, за что боролся.

Женились они с Саввой практически одновременно на девицах, учившихся в московской магистратуре. Девицы эти вначале были дружны, особенно во время учёбы, но потом, как это часто бывает, рассорились вдрызг неизвестно из-за чего. То есть им-то, наверное, это было известно, если не забыли, ведь в пылу обиды кажется: всё-ё, навсегда-а, никогда-а – день прошёл, и всё выветрилось. Так вот, девицы-то, видимо, знали, из-за чего сыр-бор, но другие оставались в неведении, в том числе и их мужья.

Та девица, что вышла замуж почему-то за Савву, а не за слона, мне напоминала мышь серую. Было в ней, длинной и тощей, что-то крысообразное. Длинной она казалась из-за узкого серого платья до щиколоток, которое носила подряд года два или три, а тощей была и без платья, и в нём. Вы сейчас подумаете: странно как-то человек изъясняется: то ли мышь, то ли крыса, а они, между прочим, разные. Конечно, господа присяжные заседатели, вы правы, просто в моей речи «мышь серая» означает оценочное суждение, но никак не мышь.

Мыши в сравнении с нами, людьми (или лучше – людями), очень хорошие, милые, черноглазенькие, простые, естественные: если хотят кушать, то без притворства бегут искать еду и натурально грызут, а если испугаются, то не менее натурально убегают. Люди же отличаются от остальных тварей божьих тем, что ежедневно, ежечасно и ежеминутно искажают своё естество и простество: лгут, лгут и лгут, завидуют, злятся, желают другим зла, а себе добра (материального прежде всего), притворяются, заискивают, презирают, задирают нос, и прочая, и прочая. Фу.

Опять отвлекалась. А девица, которая вышла замуж за Рината, внешне была несколько благообразней, приятней, но из тех, кто у зеркальца постоянно вопрошает: «Я ль, скажи мне, всех милее, всех румяней и белее?» Девушка была действительно белокожей, в отличие от смуглого Рината, но, всем на удивление, дочь родилась у них с таким цветом кожи, как будто женой Рината была мулатка. Эту бедную девочку, когда она подросла, в школе дразнили за её тёмно-жёлтую кожу, а чем она-то была виновата? Так вот, жили они, значит, жили, жили не тужили, потом – раз – новость: Ринат с женой разводятся из-за того, что она нашла себе другого.

Посмотрела я как-то сторонним взглядом на то, что написала, и поняла: мизантропия, сплошная мизантропия, хвалю только животных, а о людях не сказала ничего хорошего. Как же это так? Странно. Разве я так плохо отношусь к людям? Я же сама человек, и ничто, ничто человеческое мне не чуждо. Себя-то я склонна оправдывать, жалеть, прощать, а чем другие хуже меня? Иногда, правда, я себя не прощаю, годами мучаюсь из-за угрызений совести. И всё-таки почему я думаю, что лучше, чище, возвышеннее других, что тоньше их воспринимаю мир, более чувствительна, что ли? Разве я могу стать кем-то другим и изнутри этого другого почувствовать своё новое «я»? Увы. А может, и хорошо, что не могу: вдруг это другое «я» окажется сильнее моего первоначального, изменит его, а я, может, не хочу меняться, а желаю сохранить пусть несовершенное, но своё, родное.

А если у меня такой иронический взгляд на жизнь, людей, саму себя? В этой иронии нет злобы, только лёгкая усмешка, порой с грустью.

Вот Рината, например, не я первая назвала осликом, это его приятели постарались от большой и чистой любви. Когда Ринат наконец защитил кандидатскую диссертацию, Володя любя сказал: «Защитился – и чуть-чуть прикрыл свои ослиные уши». Я всего лишь чуть развила эту тему, вспомнив книгу Бруно Франка «Сервантес», где главный герой, высмеивая страх обывателей перед инквизицией, говорил: «Очищаться, очищаться – все ослы к тому стремятся!» Понятно, что первые два слова я заменила глаголом «защищаться». Приятели без зазрения совести за глаза постоянно называли Рината «наш длинноухий друг», а узнав о некоторых обстоятельствах его жизни, шутили: «Оказывается, ослы бывают не только длинноухими, но и длиннорогими!» или «Ослы не только лягаются, но и бодаются!»

Ос…, то есть Ринат, тоже не оставался в долгу. Савву он обзывал «жидом», а тот бегал по знакомым и жаловался им: «Жид – это ведь оскорбление!» Мы были несколько утончённее: Савву именовали «великим евреем», а Рината – «великим тюрком». Порой Володя звонил Савве по делу, а в трубке постоянно были короткие гудки. Ну, у всех свои слабости, Савва любил поболтать часок-другой по телефону с парой-тройкой знакомых, так что Володя с усмешкой, но любя, конечно, любя говорил: «Ещё не всех обзвонил».

А уж что Савва с Ринатом говорили о нас с Володей, о том история умалчивает, как молчит и моя скромная фантазия.

Зато я знаю, что они говорили о нашем белом и пушистом облачном коте. Хотя в Сургуте все стали жить чуть лучше, а кто-то даже и не чуть, а весьма, голодное детство без игрушек сказывалось и здесь: и Савва, и Ринат просто млели от вида жареного или, там, тушёного мяса. Мясо, мя-а-асо было для них символом безбедной жизни. Поэтому, когда Володя показывал пиалы с мясом для Персика, приятели повторяли фразу, уже тяготеющую к фразеологизму по своей устойчивости: «Хочу быть Персиком!»

Слово «мясо» навеяло ряд воспоминаний. Среди них есть рассказ Володи о том, как он ездил в гости к родственникам своего приятеля Бориса. Разница в возрасте у них была лет пять, и, когда Володя заканчивал учёбу в Читинском пединституте, Борис уже работал там преподавателем французского языка. Потом Володю оставили на кафедре, и коллеги подружились. Борис был наполовину бурятом, наполовину чувашем. Бурятская родня была по отцовской линии, вот туда-то, в стойбище, он и повёз Володю в гости. Для того всё было в диковинку: степь, юрты, стада баранов, собаки, щенки. Хорошо зная местные обычаи, Борис сказал родне: «Чаем нас поить не надо, сразу мясо давайте!» А то, дескать, принято у них гостей поить чаем до одурения, чтобы есть не просили. Тут им принесли варёное мясо с приправами, хлеб, водку, парни пили, ели, веселились. После еды циник Борис сказал: «Вот это, Вовка, и есть настоящее счастье: выпить, поесть, потом сидеть друг против друга, разговаривать, в зубах ковыряться. Правда?» Подвыпивший Володя с ним в целом согласился.

Наутро узкоглазый Борис со смехом спросил: «А ты хоть знаешь, что за мясо ты вчера ел?» – «Как что? Баранину!» – «Ха-ха, собак! Вон, видишь, щенки бегают?» Володе стало нехорошо, но было уже поздно.

Борис вообще любил пошутить, посмеяться. Его узкое смуглое лицо непонятного оттенка напоминало морду сатира: что-то хитрое и нечистое было в нём. Я впервые увидела этого товарища, когда начала учиться в аспирантуре: он тоже в это время учился там вместе с Володей. Надо сказать, история его аспирантской жизни была весьма запутанна: Борис поступил и тут же уехал на год во Францию преподавать русский язык, вернулся и снова куда-то уехал, опять стал аспирантом и пустился во все тяжкие, не столько учился, сколько искал приключений на разные лады. Мне «повезло»: я его застала в один из промежутков между разъездами. Он зашёл в комнату, где жили мы с Лилей, сел напротив меня, в упор разглядывая и расспрашивая о том, о сём, что держало меня в сильном напряжении. Но резко отшить его не было оснований, и я, благо была занята вязанием зелёной шерстяной кофточки, смотрела в основном на свою работу, только изредка вскидывая на наглеца глаза. Ответы мои были краткими и с подтекстом. Наконец Борис понял, что ему тут ничего не обломится, и с сожалением ушёл.

Именно от него Володя впервые услышал о моём существовании, когда Борис в предельно грубой форме выразился в том духе, что я существо довольно нежное, поэтому со мной нужно поделикатнее. Привести оригинальное высказывание не могу: не позволяет внутренний цензор.

Ещё до аспирантуры Борис три года работал в Конго, обучая тамошнюю молодёжь русскому языку. Некоторые из его учеников позже приехали в Советский Союз, поступили в тот же Герценовский пединститут, что и мы, только жили они в студенческом городке в районе Парка Победы. Конголезцы пригласили своего уважаемого учителя Бориса в гости, а он позвал Вовку. В общежитии была толпа иссиня-чёрных негров с детьми, один курчавенький ребёнок лет пяти пробегал мимо Володи, рука сама потянулась погладить его по голове – впечатление проволоки! – такими жёсткими были волосы негритёнка.

В отличие от Володи, Борис повидал мир. В один из «аспирантских промежутков» он работал во Франции, в Каннах, и в выходной поехал в другой город к своему знакомому, который тоже преподавал иностранцам русский язык. Пошли они в супермаркет, там была очередь в кассу, и приятели стали возмущаться: «Ну и что, что Франция? Такие же очереди, как у нас». Борис говорил Володе, что за рубежом почему-то появляется жажда материться, и приятели не стеснялись в выражениях, думая, что их никто не поймёт. Когда парни подошли к кассе и стали общаться с кассиром по-французски, стоявшая за ними благообразная старушка спросила, на каком языке они говорили. Наши герои ответили: «На русском», а дама сказала: «Какой благозвучный язык, как итальянский!» Конечно, одно сочетание «бл’» чего стоит.

Вот такая у меня ассоциативная память: какое-то слово, образ, звук – и зацепилась ниточка за ниточку, пошёл ткаться текст. А ведь важнее вспомнить Володиных приятелей, с которыми мне тоже довелось работать и общаться. Это Савва, Ринат и Павлик. На первом месте, конечно, Савва.

Он и в Сургуте стал притчей во языцех. Вскоре все преподаватели, сотрудники и студенты знали: живёт такой парень… Вновь поступившим первокурсникам старшие сразу рассказывали истории о Савве, которые непосвящённые часто принимали за анекдоты и говорили: «Да ну, не может быть». Но жизнь всегда сложнее вымысла, вот почему и я, ничего не выдумывая, просто вспоминаю то, что произошло, и сама удивляюсь этому.

Это сейчас факультеты упразднили за ненадобностью, лингвистов и физкультурников объединили в гуманитарно-спортивный институт в составе вуза (нонсенс!), а раньше было всё логичнее: историки работали на историческом факультете, где было несколько кафедр.

Савва преподавал историю чуть не на всех факультетах. Однажды он читал лекцию курсу, состоящему из одних парней, то ли физиков, то ли физкультурников. По своей привычке Савва всё время ходил, что-то трогал, садился, вставал, делал что хотел, потому что всегда чувствовал себя как дома. В этот раз он, выйдя из-за кафедры (возвышения для преподавателя типа конторки времён Пушкина), встал перед ней, потом обернулся к аудитории спиной, нагнулся и стал завязывать развязавшиеся шнурки на ботинках. Согласитесь, сама по себе эта поза уже не пахнет академизмом, но тут произошло нечто более курьёзное.

В аудитории раздался оглушительный хохот, парни стали демонстративно уклоняться и спрашивать друг друга:

– В кого попало?

– Агагага!

Не знаю, что бы я делала, если бы это произошло со мной, но Савва, как всегда, был на высоте: он завязал-таки шнурки, выпрямился, обошёл кафедру и продолжил лекцию!

Как только прозвенел звонок, студенты с грохотом выскочили в коридор и побежали, гогоча, рассказывать всему свету о залпе Авроры…

Лингвистам тоже было что поведать, ведь и у них Савва читал историю. Эти были поделикатнее, в голос не ржали, только переглядывались и подхихикивали. Речь самого известного преподавателя нашего вуза не отличалась хорошей дикцией, более того, Савва не выговаривал часть звуков, поэтому с непривычки его было трудно понимать. Когда он рассказывал о Рюрике [j’ýj’ик’э], часть студентов бездумно записала в своих тетрадях: «Юрик» вместо «Рюрик». Но даже самым внимательным и умным слушателям было просто невозможно записать всю лекцию, если она проходила в длинной аудитории с двумя входами, так как наш Савва, рассказывая о Древней Руси, выходил в ближайшую к кафедре дверь, медленно шёл по коридору, бубня под нос, доходил до второй двери, заходил снова в аудиторию и продолжал лекцию. В первый раз студенты остолбенели, потом привыкли.

В копилку историй о Савве лёг и такой случай. Он снова учил лингвистов, и было это в аудитории, где в учебных целях повесили телевизор. Руки у нашего героя, видимо, таким образом устроены, что должны всё ощупать, иначе чем объяснить то, что во время занятия он постоянно подходил к телевизору, трогал его, пытался включать-выключать. Студенты вздыхали, переглядывались, тая усмешку. В сотый раз телевизору надоело, и он ударил Савву током – тот отлетел и рухнул на пол.

Ребята, еле сдерживаясь, закрывали лица руками и смеялись, кто-то из девочек ойкнул, пожалел незадачливого преподавателя, а тот, неубиваемый, непотопляемый, несгораемый, вечный и бесконечный, встал, как ни в чём не бывало, и снова полилась-покатилась его речь, как ручей, бегущий по камушкам, – вверх-вниз, вверх-вниз.

На зачёте по своему предмету Савва чувствовал себя особенно вольготно, как хозяин-барин. Мы тоже преподавали у лингвистов (Володя – латынь, я – введение в языкознание), так что получали информацию из первых рук, когда те, в шоке от очередной выходки своего необыкновенного историка, спешили исповедаться. В тот раз мимо аудитории, где проводился зачёт, проходил Володя. Он увидел знакомую первокурсницу с короткой стрижкой и удивился её ошалевшему лицу. Заметив латиниста, девушка улыбнулась, подошла и рассказала, как проходил зачёт. Любимый преподаватель сидел, развалившись, на стуле, ковырялся в носу и щелчками разбрасывал козюли направо и налево. Студенты притихли, пригнулись, боясь, как бы в них не попал снаряд. Подошёл черёд этой девушки, она подошла, села перед Саввой, стала торопливо говорить, чтобы быстрее закончилась экзекуция, но в один из опасных моментов остановилась, чтобы уклониться от разбушевавшейся Клио, на что Савва сразу отреагировал: «Продолжайте, молодой человек«. Сама не зная как, девушка закончила отвечать, забрала зачётку и выскочила из аудитории. Уфф.

Володя как-то курил с Ринатом и студентами-лингвистами и сказал: «Вот бы книгу про Савву написать и так и назвать её – „Савва”». Все посмеялись, сказали, что такая книга имела бы большой успех и все студенты, преподаватели и сотрудники вуза её бы купили. Потом Ринат говорил об этой книге с экономистами, и те, видимо, не поняли, стали оживлённо спрашивать: «А где такая книга?» Когда слух о книге дошёл до психологов, те очень заинтересовались, потому что Савву знать-то они знали, но объяснить его феномен не могли.

Слава Саввы росла и ширилась. Однажды его приятель Ринат ехал куда-то в поезде, в купе сидели незнакомые женщины и, посмеиваясь, рассказывали друг другу какие-то занимательные истории. Ринат прислушался: что-то до боли знакомое… Наконец он обратился к спутницам: «Извините, вы не про такого-то сейчас говорите?» – «Да! Про него! А вы его тоже знаете?!» – «Ха-ха-ха!» Оказалось, дамы – заочницы, которые то ли имели счастье учиться у Саввы, то ли просто были наслышаны о его подвигах. Ринат даже позавидовал: Савву знают все!

А мы говорили про него с сожалением: ни ребёнка, ни котёнка. Да, Савва с супругой не удосужились стать родителями. Они были в браке уже несколько лет, но только копили деньги и покупали всякую всячину. Первой покупкой Саввиной жёнушки был посудный сервиз на много персон за много тысяч рублей. Мы были шокированы: зачем на это тратить деньги, если нет своей квартиры? Но, видимо, ущемлённое эго требовало вещей, и они заполняли служебное жильё: швейная машинка, на которой никто не шил, велотренажёр, на котором никто не занимался…

О последнем стоит сказать особо. Дело в том, что отсутствие детей было для Саввы больной темой. Не подумайте, что он так жаждал стать отцом, – нет, такой ноши ему не хотелось взваливать на свои плечи, но общественное мнение… Вокруг семейные люди, у них есть дети, а тут довольно молодая пара, и без детей. В Год ребёнка Савва заявил, что уж в этот-то год у них точно появится ребёнок. Коллеги стали ждать. Год прошёл – результата нет. Коллеги стали хихикать, отпускать шуточки, кто-то сказал: «Зачатия не произошло!» Тема стала общевузовской. Некоторые шутники стали предлагать свои услуги… Тогда-то Савва и заявил, что у жены проблемы со здоровьем, поэтому они покупают для неё велотренажёр. На деле, думаю, у супруги проблемы были не со здоровьем, а с совестью. Шутники стали говорить, что вообще-то велотренажёр нужен самому Савве: чтобы дети были, мужчине нужны силы. Все изощрялись как могли.

Потом жена Саввы одна ездила на курорты, чтобы поправить своё здоровье, но дети так и не появлялись. Девушка наконец поняла, как жить: она перестала собирать посуду, стала заниматься собой, наряжаться, покупать золотые украшения. Деньги, которые зарабатывал Савва, тратились на обоих, но то, что получала его супруга, она не снимала со своей банковской карты, и сумма росла и росла. Когда Савва купил машину вроде бы себе, ездить на ней не смог – всё время врезался в кого-нибудь, и его благоверная получила права и сама стала разъезжать.

Эта постаревшая пара и сейчас так же живёт: пока преподают, зарабатывая на северную пенсию, купили на большой земле землю под строительство дома, квартиру (на имя жены), копят и копят. Современные обыватели и стяжатели. Жаль, они ведь могли принести пользу другим людям, а не только самим себе. Но какая польза от женщины с педагогическим образованием, которая как-то смогла попасть на кафедру физики и написала такую методичку, в которой коллеги нашли грубые фактические ошибки? На заседании кафедры ей указали на эти ошибки, но ничтоже сумняшеся мадам пренебрегла мнением настоящих физиков, напечатала в другом городе в неизменённом виде методичку за свой счёт и раздала студентам: учитесь, дети. Велика ли польза от историка, который почему-то не захотел писать диссертацию по своей науке, а защитился по теории и истории права и стал кандидатом юридических наук? Но, может быть, я ошибаюсь, может, во мне говорит высокомерие? Как бы это узнать?

Мне было пятнадцать лет, когда отец вдруг сказал: «Лена, ты высокомерна». Я была поражена: как? Это же порок, о нём в книгах написано. Просто я не видела себя со стороны: позволяла себе резкие оценки, уничижительные для объектов своего внимания. И тогда, значит, тоже что-то такое сказала, нелицеприятное, осуждающее, а отец заметил, попросил поработать над собой, избавиться от недостатка. С тех пор я пытаюсь… Но это не значит, что не нужно быть искренней и всё замалчивать.

Лучше вспомню что-нибудь забавное, а то как-то тоскливо жить с такими персонажами. Но и забавное-то связано с ними же. Например, всем известна примета: запускать первой кошку при новоселье. Даже анекдот на эту тему есть: «Новосёлы запустили кошку первой в квартиру, а кошка двери закрыла, замки сменила, третий год уже живёт, в дверной глазок топор показывает». Так вот, когда пришла пора переселяться из старого общежития в новое, Савва попросил у Володи нашего Персика, чтобы запустить его в служебную квартиру… Володя ошалел от такой просьбы и постарался объяснить Савве, что так никто не делает: запускают свою кошку, а не чужую, своего кота, а не взятого напрокат. Но Савва обиделся.

У них ни котёнка, ни ребёнка, а у нас и котёнок, и ребёнок. Котёнок вырос и стал большим котом, ну не так чтобы уж очень большим, но взрослым. Из-за пушистой шерсти Персик казался в два раза крупнее своих истинных габаритов. Так-то он был тоненьким, весил немного, потому что ел умеренно, в еде копался, только сырое мясо любил по-настоящему. Именно оно-то его и сгубило.

Настал момент, и Персика перевезли в Москву. До этого у него были переезды из дома в дом, которые кот плохо воспринимал, а тут пришлось ехать поездом двое суток. Перс боялся, прятался под нижней полкой, сидел там часами, вылезая поесть и в свой туалет сходить. Для него поездка стала огромным стрессом, а тут ещё новое жильё, к которому тоже нужно привыкать. Кричал и выл два месяца, бедняжка, пока не освоился наконец.

## Глава седьмая. Обитатели Москвы

Москва… А вам что в этом звуке?

Москва и москвичи… Об этом кто только не писал. У Гиляровского в одноимённой книге целый ворох наблюдений над московскими обывателями, купцами, попами, диаконами, певчими, чиновниками, приказчиками, мошенниками, людьми «дна», городовыми, трактирщиками, извозчиками, студентами, дворниками, актёрами, разносчиками товара и прочими обитателями. Есть зарисовки о собачьем рынке, об огромных толстых котах – живой рекламе мясных лавок. Вот красивые, наверное, были зверюги…

У меня свой взгляд, и уже на другую, «новую», Москву – 2006–2017 годов. Был период, когда мы в столице-матушке жили с дочерью вдвоём, а папа ещё пребывал в Сургуте, не будучи в силах оторваться от альма матер, хотя она, «кормящая мать», уже почти и не кормила, так как у него, первоклассного латиниста, часов было всё меньше и меньше, зато у одной малограмотной тётки со связями их становилось всё больше и больше. Мне этот серпентарий давно надоел, я с удовольствием уволилась и уехала, только студентов было жалко. Почти все светлые головы и яркие пассионарии к этому времени – концу 2005 года – давно разъехались, остались в основном прихлебалы и подпевалы.

Чего стоил один товарищ с дипломом РГПУ им. А. И. Герцена, но с квалификацией «учитель трудового обучения», которого заведующий кафедрой общего языкознания, отвечавший тогда за специальность «Связи с общественностью», по ошибке взял на работу. Этот трудовик-затейник, которого за глаза называли «лобзиком», был чудовищно невежествен, но полон веры в себя и готовности читать лекции по любому (!) предмету, лишь бы платили, а когда стало известно о конкурсе на замещение вакантной должности заведующего кафедрой режиссуры, «лобзик» подал заявление, ничуть не стыдясь своей некомпетентности.

Остались лизоблюды, Червяковы новой формации, да ещё вчерашние школьные учителя, решившие, что в вузе им больше заплатят. То, что нужно иметь учёную степень, чтобы читать лекции, им и в голову не приходило, а когда их поставили перед фактом, эти недоучки стали судорожно искать выход из положения. Кто-то сумел защититься сам – хватило ума написать квалификационную работу, кто-то использовал чужой интеллект и добился-таки желанной цели, но при этом не стал ни умнее, ни даже грамотнее. Увы.

Но я ведь не о них хотела написать, а о Москве. В пору жизни без папы Володи я работала в одном издательстве сначала литературным, потом ответственным редактором. Располагалось оно недалеко от метро «ВДНХ», там, где выход на улицу Ярославскую. Приходилось идти на работу по неуклонно поднимающейся дороге, по сторонам которой росли деревья и стояли гаражи. Временами по ней проезжали машины, но интенсивного движения не было, и слава богу, а то тротуаров для пешеходов никто не предусмотрел. Это у нас повсеместно: о машинах заботы больше, чем о людях. Всё бы ничего, но когда был гололёд, перемещение по этой огромной пологой горке становилось настоящим испытанием.

Возвращаться с работы, соответственно, приходилось по этой же дороге, которая теперь шла вниз, под уклон, так что иногда хотелось побежать вприпрыжку. Как-то вместо семи вечера я освободилась около девяти (был очередной завал и аврал), уже стемнело, зажглись фонари, прохожих стало меньше. Я перешла улицу Ярославскую и только начала спуск, как увидела длинную хвостатую тень – это большая крыса неторопливо переходила с одной стороны «горки» на другую. Видимо, в гости пошла, а может, в столовую в чьём-нибудь гараже: зачем-то ведь существуют люди в крысином мире, правда?

В это же тёплое время года – какое, не помню, главное, что можно было ходить в джинсах и лёгкой обуви, – я увидела ещё одну сценку из жизни животных. Впереди, по правую руку от меня, лежало несколько собак. Было тепло, они хотели отдохнуть, поспать, но не тут-то было. Две вороны, видимо, скучали и от нечего делать стали играть, задирая собак. Одна их них подходила к какой-нибудь собаке, клевала её в хвост и отпрыгивала – собака открывала глаза, поворачивала голову, но ленилась встать и задать трёпку нахалке. Через пару секунд другая ворона клевала эту же или рядом лежащую собаку – такая же реакция. Мне было так смешно, что я остановилась и стала наблюдать. После, наверное, пятого клевка крайняя собака вскочила и бросилась к воронам – те медленно отлетели и сели на дерево. Посмеиваясь, я медленно прошла мимо, обернулась – крылатые Немезиды опять спустились по собачьи души.

С собаками была связана более печальная история. Идя в другой раз к метро, я услышала визг, а потом уже увидела, как стая напала на своего же сородича и грызла его. Звуки были нестерпимыми, я побежала к этой своре, какая-то девушка с другой стороны тоже ринулась помочь, мы вдвоём не без труда отогнали разъярившихся собак, которые не хотели отдавать свою жертву и шли за нами до станции метро. Насколько мы поняли ситуацию, бедная искалеченная шавка пришла со стороны, и дружная стая, вместо того чтобы просто прогнать, решила загрызть её насмерть. У этой несчастной собаки была серьёзная травма ноги, видимо, из-за встречи с машиной, да ещё соплеменники покусали. Она еле шла, вид у неё был самый жалкий.

Мы с девушкой ободряли её словами и охраняли, пока не дошли до «ВДНХ», до киоска с едой, где купили сосиски и пирожки. Собака ела и смотрела на нас, боясь, что мы уйдём. Стая ждала метрах в пятнадцати. Я не знала, что делать. Взять с собой эту бедную собаку не могла: на руках, что ли, её нести? Да и не собачники мы, а кошатники. И съёмная квартира у нас маленькая, негде там собаку держать. А оставить несчастное животное – значит отдать на растерзание «шакалам». Я взволнованно рассуждала вслух, всплёскивала руками, прохожие останавливались, кто-то ещё купил собаке сосиски. Девушка между тем куда-то позвонила и повеселела: сейчас приедет её друг на машине, они отвезут собаку к ветеринару, чтобы ей сделали операцию. Действительно, скоро приехал парень, и они взяли с собой собаку. Я предлагала им деньги, немного, но всё-таки, однако ребята их не взяли, они решили усыновить калеку.

С моей души камень свалился. Сколько раз ещё я встречала в Москве добрых, отзывчивых людей, благодаря которым не потеряла веру в человечество.

Хочу сказать несколько слов в защиту москвичей, которых везде ругают. Типичная Москва ездит в общественном транспорте и живёт на скромные средства, а вовсе не жирует, как думают в провинции. Я жила в столице больше десяти лет и на себе испытала все «прелести» московской жизни. Работу нашла относительно быстро, но мне платили сначала всего 15 тысяч рублей, зарплата в частном предприятии обычно повышается в зависимости от личных достижений работника, так что к концу моего пребывания в издательстве я зарабатывала 35 тысяч рублей. Из них на транспорт и мобильную связь, которые работодатель не оплачивал, уходило несколько тысяч. Мы с дочерью жили очень скромно, я считала каждый рубль, чтобы иногда у нас были обновки. Когда к нам присоединился папа и тоже нашёл работу, стало немного легче.

Только не подумайте, что я хочу представить москвичей белыми и пушистыми, нет, большинство из них, особенно ставшие жителями столицы недавно, – довольно жёсткие люди, потому что желание выжить и заработать, успеть и преуспеть становится целью, которая в обычное время вытесняет всё остальное.

Когда спускаешься по эскалатору, едешь в вагоне метро, тебя окружает множество чужих лиц, которым, кажется, нет дела ни до чего и ни до кого, кроме собственных интересов. Ты и сам на какое-то время становишься бесчувственным, дремля под стук колёс, мечтая добраться до дома и отдохнуть. Но что-то обязательно встряхнёт, зацепит, пробудит от духовной спячки. Часто это скандал, ссора, что в толчее, суматохе, вечном стрессе дело обычное. Возникает на ровном месте, по ничтожной причине: кому-то не понравилось, что его толкнули, кого-то зацепила интонация, кому-то не уступили место, кто-то обиделся на слово или фразу – и пошло-поехало:

– Я думала, люди умеют разговаривать.

– Какие люди? Он вчера только с дерева спустился.

– Давай выйдем, я тебе покажу, кто откуда спустился.

– Ну как вам не стыдно?

– Понаехали тут, Москва не резиновая.

– Так коренные москвичи не говорят!

– А где вы тут коренных видели? Сплошной Москвабад и провинция.

– Да ладно, можно подумать… Сам-то небось москвич в первом поколении.

– Убери своего ребёнка, он меня в спину толкает!

– Женщина, не хамите!

И так далее.

К такому не хочется привыкать, и потому, когда видишь простые проявления человечности, особенно радуешься: нет, мы не настолько деградировали, мы ещё люди. Например, когда заходит старик в вагон метро, и сразу несколько молодых и не очень людей поднимаются, чтобы уступить ему место. Когда тебе дарят цветы просто за то, что оказалась рядом, помогла подержать несколько букетов, подаренных даме коллегами. Когда сидишь, решаешь кроссворд, а напротив тебя сидит мужчина, смотрит грустно-нежно, потом встаёт и, прежде чем выйти, подходит и делает комплимент. Когда девушка везёт в переноске кота, а окружающие с любопытством рассматривают его и улыбаются. Когда бродячая собака заходит в вагон, ложится под сиденье, а люди одобрительно на неё поглядывают и осторожно ступают, чтобы не задеть её лапы. Или когда кому-то становится дурно, и моментально находятся неравнодушные люди, начинающие помогать.

Однажды летом я поднималась по эскалатору, станцию не помню, но глубокого заложения, так как подъём по лестнице-чудеснице был очень долгим, жара, духота, дышать тяжело, вдруг какое-то стремительное движение сверху вниз, ко мне и мимо меня – мужчина потерял сознание и стал падать. Если бы не несколько пар рук, которые его удержали, он мог бы разбиться насмерть, и так упал, разбил себе голову, но не сильно. Я тоже его поднимала, потом придерживала вместе с другими, чтобы снова не рухнул. Обернулась – за моей спиной была пропасть; подумала: «А ведь на его месте могла быть я».

Метрополитен – особый мир, огромный, сложный, регулируемый, но всё равно непредсказуемый. Из-за сбоя в движении поездов (кто-то на рельсы упал, например, то ли случайно, то ли счёты с жизнью решил свести) образуется такое скопление пассажиров, что на платформе негде стоять, трудно дышать. Стоящие на самом краю рискуют попадать, как спелые груши, под колёса наконец прибывающего поезда. Есть переходы с линии на линию, со станции на станцию, где всё время колышется море людское, а уж в часы пик… Выйдешь из вагона, пройдёшь несколько метров к эскалатору и начинаешь топтаться на месте с огромной толпой, напирающей с боков и сзади, чуть-чуть продвигаясь вперёд. Есть любители, которые весь процесс снимают на камеру, так и торчат из человеческого муравейника несколько рук с телефонами. Наконец дотопчешься до эскалатора, встанешь на ступеньку, вздохнёшь чуть свободнее, хотя и тут впритык все стоят, порой до трёх человек на каждой ступеньке.

Видела я в московском метро и смерть. Несколько раз лежали трупы мужчин и женщин у подножия эскалатора или обычной лестницы, ведущей к выходу. Человеку становится плохо, спазм сосудов, головокружение, обморок, падение – всё, конец всем планам и всей беготне. А ты видишь эту картину – ноги в ботинках или туфельках, торчащие из-под какой-то ткани, что дежурные или полицейские набросили на труп, самих стражей порядка, равнодушно стоящих рядом, ужасаешься и идёшь дальше.

Мне не раз становилось плохо в метро, были панические атаки; хорошо, что не на эскалаторе, а на платформе. Один раз просто села на пол у стены, потому что не могла стоять. Ко мне почти сразу подошли люди, подняли, отвели к скамейке, вызвали скорую помощь. Я была им очень благодарна. Потом стала замечать таких же бедолаг, как я: они или сидели на корточках у стены, или стояли, но по бледному лицу было видно, что им дурно. Я всегда подходила, предлагала помощь, потому что было жалко людей, потому что испытала то же самое и хорошо понимала, каково им сейчас. С одной девушкой долго сидела на скамейке и держала её голову на своих коленях, а она лежала почти без чувств. Потом приехал её молодой человек, и я смогла продолжить путь.

Один раз, поднимаясь по лестнице на переходе с Новослободской на Менделеевскую, когда шёл сплошной поток вверх и не было видно просветов от голов, спин и ног, я чуть не споткнулась о старика, сидевшего на ступеньке и жавшегося к стене. У меня были дела, но я не смогла пройти мимо, остановилась, сказала, что тут не нужно сидеть, помогла ему подняться, и мы медленно пошли наверх. Нашли свободную скамейку, сели, я стала его расспрашивать. Старик был чрезвычайно худ, я таких измождённых никогда не видела. Он сразу сказал, что у него рак, жить ему осталось недолго, решил съездить на родину в какую-то деревню в Подмосковье, а сил нет. Этот человек вызвал у меня такое сочувствие, что я отвезла его на вокзал, купила билет на электричку, и он, живой скелет, простился со мной и побрёл на платформу, а я смотрела ему вслед, и мне было так грустно…

Наверное, нескромно об этом писать, простите великодушно, но такие картинки из московской жизни намертво врезались в моё сознание, и мне хочется поделиться своими впечатлениями с вами, любезный читатель, с тем, кто читает сейчас эту «летопись».

На нескольких станциях метро, в подземных переходах, жили собаки, лежали порой на самой дороге, развалившись, а прохожие обтекали их. Я удивлялась самообладанию четвероногих и умению лавировать у двуногих. При мне никто не наступил на собак, не толкнул и не прогнал их, хотя они, конечно, немножко мешали пассажирскому потоку. Городские собаки вообще умны: мир вокруг них постоянно усложняется, и, чтобы выжить, приходится многому учиться. Вот они и научились переходить дорогу на зелёный свет, ездить в автобусах, троллейбусах и трамваях, выходить на нужной остановке, пересекать всю Москву на метрополитене, выпрашивать еду у прохожих и приносить членам своей семьи (стаи).

Городские вороны тоже не промах, всё время учатся новому, приспосабливаются к окружающей среде. Знают, что в картонных стаканчиках есть остатки мороженого, что кулёк можно разорвать лапой, прижав его другой лапой к земле, что разные обёртки таят в себе что-то съестное. Раньше я думала, что вороны способны издавать только грубые крики «карр-карр», но как-то в парке у метро «Речной вокзал» впервые обратила внимание, какие разнообразные звуки может произносить воронье горло: и сердитое квохтанье, и резкое карканье, и отрывистый истерический крик, и нежное курлыканье. Некоторые звуки по своей эмоциональности напоминали человеческую ругань, другие – задушевный разговор с любимым существом. С воронятами взрослые птицы особенно нежны, опекают их, учат летать и вообще всему тому, что умеют сами.

С людьми вороны не особенно церемонятся: знают себе цену. Как-то летом я довольно рано вышла из дома и пошла в поликлинику, чтобы сдать анализы; шла быстро по дорожке, на которой паслось несколько голубей; от моих резких движений они вспорхнули, и тут же я увидела в сторонке ворону, которая недовольна кракнула и тоже отскочила. Мне было не до них, но, пройдя несколько метров, я почувствовала толчок в макушку – это ворона напала на меня сверху. Я обернулась – хулиганка уже взлетела на дерево, сидела там и резко вскаркивала, ругалась. Выругавшись в ответ, я пошла дальше, но была снова атакована упрямой вороной: она опять клюнула меня в голову и скользнула по волосам когтистыми лапами. Это было уже слишком. Я испытала шок, обиду, страх, хотя было почти не больно: мои короткие волосы торчали кудрявой шапкой и смягчили удар. Как идти дальше? Ворона сидела на дереве и следила за мной. Я подобрала на дороге какой-то камень, кинула, но он даже не долетел до дерева. Стала махать руками, кричать – ворона молча смотрела. На улице никого не было, и я пошла пятясь, пока не скрылась за углом дома. Честное слово, такой наглости я никак не ожидала. И за что она на меня напала? За то, что я нечаянно спугнула голубей, или за то, что потревожила её саму? Может, она была детная мама и увидела во мне опасность? Не знаю, но шла к поликлинике я в тревоге, постоянно оборачиваясь, а по этой дороге не ходила долгое время, чтобы ворона меня забыла.

Когда мы из Карачарова переехали в Перово, столкновений с воронами не было, но происшествий с собаками, кошками, крысами, мышками и голубями хватало. В доме, где мы поселились, было много пожилых людей, некоторые держали собак. Особенно колоритной фигурой была Люся с Бимом. Было Люсе за семьдесят, а Биму года два. Хотя Люся жила на одну пенсию, она умудрилась раскормить Бима до размеров хорошего кабана: пёс был чёрный, крупный, толстый, как бочонок, неуклюже переваливающийся на своих лапах при ходьбе. Гав у него был грубый и громкий, сам казался страшным, но существом был добрейшим, и весь дом к нему относился с симпатией, кроме соседей, державших спаниеля. Видимо, самцы лаяли друг на друга, а хозяевам спаниеля не хватило ума ситуацию разрядить, хотя Люся не раз им говорила, что нужно просто не выводить одновременно питомцев, чтобы избежать их встречи.

Сама Люся мне тоже была интересна. Представьте себе худую старушку в брюках, куртке, с рюкзаком за плечами, отмахивающую с Бимом через весь длиннющий Измайловский парк несколько километров туда и обратно. Были у Люси короткие седые волосы, несколько пронзительный тонкий голос, многолетняя привычка курить и большой опыт в разведении собак. Когда она была моложе, держала сразу несколько породистых псов, была и какая-то семья, но потом никого не осталось, и от одиночества Люся снова решила завести собаку. Пока раздумывала, увидела у помойки щенка. Он был маленький, без мамки, хотел есть, подбегал ко всем. Покормив щенка на улице пару дней, Люся взяла его к себе домой. Она надеялась, что собака вырастет небольшой, но что выросло, то выросло, обратно не вернёшь.

Я так прониклась к этой паре, что постоянно пыталась Бима чем-нибудь угостить, и пёс уже встречал нас с мужем, радостно виляя хвостом-палкой и даже, как нам казалось, улыбаясь. Люся ворчала, но угощать не запрещала, особенно ей понравился сухой собачий корм, который можно было брать с собой на прогулки и давать Бимуле в качестве конфеток.

Собак держали и люди из дома напротив. Я не раз замечала старую женщину, маленькую, худую, странно одетую и ещё более странно накрашенную, как будто делалось это на ощупь, без зеркала. Выходила она с двумя средних размеров собаками, иногда подходила к мусорным бакам и рылась там. Смотреть на это было как-то тягостно.

Прошла пара недель, я возвращалась домой часов в пять вечера, уже видела знакомые окна, и тут из-за угла соседнего здания какая-то бабуля выруливает, заводит разговор. Лицо у меня, видимо, сильно доброе. Так вот, начинает она жаловаться на жизнь: внук паспорт забрал, что делать, не знаю, я совсем одна, родственники живут в другом месте, адрес не помню, я недавно падала, у меня черепно-мозговая травма, всё плохо, никто обо мне не заботится, пенсию получить не могу, денег нет, еды нет, собаки голодные, уже траву едят… Последняя фраза меня прямо подкосила: собаки траву едят! Надо что-то делать.

Мне, конечно, жалко стало и саму бабулю, лицо вроде знакомым кажется, но понять не могу, кто именно она такая, то ли из нашего дома, то ли из соседнего. Денег у меня с собой нет, наличные все кончились, а то я бы ей по доброте душевной дала немного. Предложила ей дойти до полицейского участка, он рядом, написать заявление насчёт утерянного паспорта. Она согласилась, я её под руку веду, чувствуя себя Суперменом. Дежурная при виде бабки неожиданно начинает смеяться: дескать, она у нас каждый день появляется, не обращайте внимания. Но мне-то ещё непонятно. В общем, бабка пошла на второй этаж полицейского участка, а я – домой: голодная, устала, ноги натёрла. Дома через некоторое время вспоминаю, что это та самая бабка из дома напротив, у которой две собаки, которая раньше сильно накрашенная ходила и в помойках рылась. Ещё спустя какое-то время меня начинает мучить совесть, что я не помогла ей никак. А в голове всё фраза вертится: собаки траву едят… Ужас.

Наверное, дома у неё и правда ничего нет – ни еды, ни денег. А у нас две упаковки сосисок в холодильнике. В общем, собираю я пакет с едой: хлеб, сосиски, чай, пряники. Слышу: под окнами Люся со своим кабанчиком Бимом разговаривает. Выхожу с пакетом на улицу и спрашиваю у Люси: не знает ли она эту бабку? Знает. Зовут её Генриетта, живёт она на втором этаже в соседнем доме. Только не нужно к ней ходить: она всем годами жалуется, что у неё всё плохо, а между тем живёт как-то, и не страшно, что её собаки траву едят, Бим вот тоже траву всё время ест, это для очистки кишечника нужно. Я понимаю, что в словах Люси есть правда, но уже настроилась спасать мир, поэтому иду к дому напротив.

Там стоит женщина и курит, я у неё спрашиваю, как войти в дом, она говорит: код такой-то. Надо же, как у нас. Живу я, говорит женщина, на втором этаже справа, а Генриетта слева (как мы). Захожу в подъезд, поднимаюсь на второй этаж, налево. Там четыре квартиры. Думаю: где же живёт эта бабка? Интуиция меня толкает к двери номер 8… Дверь такая страшная, вся выбитая на сто рядов, с переделанными замками, в щелях. Стучу туда, стучу – открывает парень. Я у него спрашиваю про Генриетту. Он говорит: она спит. Я догадываюсь: вы её внук? Рассказываю ему историю. Он смеётся. Я уже тоже смеюсь. У бабки, оказывается болезнь Альцгеймера, она всё забывает, даже свой дом иногда найти не может. Внук работает, есть и две внучки, все о бабке заботятся, в холодильнике куча еды, собаки сытые. Бабка эта уже восемьсот копий паспорта сделала. По крайней мере, так внук сказал. Я стою со своим пакетом, говорю: а я вам еды принесла… Мы так смеялись… Внук ничего не взял, естественно, поблагодарил меня за чуткость. Главное, квартира совпала – тоже восьмая. Люся меня дождалась, и мы с ней тоже посмеялись. А сосиски я ей отдала – для Бима. В общем, сплошной позитив и куча совпадений.

Мы вместе с Персиком тоже стали обитателями Москвы. Квартира, которую мы снимали, была на втором этаже, кот часто сидел на подоконнике и смотрел на мир: вот воробьи стайкой вспорхнули, вот голуби вперевалку ходят, люди опять же, собаки, иногда кошки. Окно для домашнего кота – настоящий телевизор: чего там только не показывают! На птичек Персиваль реагировал так, что его жалко становилось: ротик у него начинал дрожать, раздавался какой-то писк не писк, няняканье-канюченье, в общем. Персик видел свою недостижимую мечту, которая была так близко – и улетела.

Да, вот что интересно: кошек в Москве мы видели реже, чем собак. Может быть, их на самом деле очень много, просто не видно: сидят по подвалам целыми кланами, в то время как собаки бегают туда-сюда. Но всё-таки иногда удавалось и кошек углядеть. Рядом с метро «Перово» одно время обитала кошка, могла прямо у входа лежать, не боялась. Чуть дальше, где товарищи с Кавказа торговали фруктами, обитали ещё коты. Был красивый рыже-белый папа и примерно такой же сын, который быстро вырос и догнал своего папу. Предприимчивые кавказцы поставили картонку «Коту на корм», и люди клали монетки.

Однажды летом недалеко от нашего дома, там, где уже сильно шумел проспект Энтузиастов, я увидела, как уличный кот играет с мышонком. Меня это так поразило, что несколько минут я стояла, поглощённая этим зрелищем. Мышонок высоко прыгал в траве, нападая на кота (смелая тактика!), а тот сбивал его лапой и отходил. Так продолжалось долго, я была изумлена храбростью мышки, которая усердно нападала на кота, превосходившего её размерами так же, как слон превосходит человека. Понятно, что силы у неё таяли, что эти скоки были с отчаянья, что рано или поздно кот придушит свою жертву. Но этого финала мне не довелось увидеть: кот загнал мышонка под машину. Я ещё постояла, посмотрела – нет, не выбегают, и пошла в магазин.

Персик прожил в Москве три года, потом у него отказали почки. Врачи сказали, что нужна была особая диета с ограничением белков, а я из любви к коту кормила его в основном сырым мясом разных сортов, что ему было, оказывается, вредно. Наш бедный мальчик перестал есть и пить, ветеринары ставили уколы, одно время было улучшение, Персинька даже немного ел лечебный корм, а потом опять перестал, только лежал на подоконнике. Однажды я увидела, как у него из пасти течёт струйка крови, в смятении и страхе повезла опять к ветеринару, но тщетно. Сил жить у кота не осталось.

Когда мы обнаружили в углу уже закоченевший трупик, я заплакала, а дочка стала кричать. Злые рыдания перемежались с вскриками. Это была такая сильная боль, обида на судьбу за то, что забрала любимое существо, лучшего друга, что иначе её невозможно было выразить. Дочь взяла котика, положила его на пол, легла рядом, гладила его, разговаривала с ним, как с живым. Мы с отцом, подавленные горем, стояли рядом. Вскоре Ангелине стало очень плохо: у неё сильно поднялось давление, она могла только лежать. Хорошо, что у меня всегда дома аптечка, куча лекарств, даже в ампулах. Иногда при очень высоком давлении человек не может выпить таблетку из-за рвоты, тогда спасает только инъекция, например дибазола с папаверином. Вот и мне пришлось ставить укол своей бедной доче.

Как нас терзало то, что мы не выполнили последнюю волю Персика: он так рвался на улицу перед смертью, так кричал, сидя у двери и на подоконнике… Но как выпустить на улицу больного беспомощного старого кота? Да и дочь не разрешала, всё надеялась на благополучный исход.

Когда ей стало немного легче, она закутала кота в одеяльце, и мы понесли его хоронить в Измайловский парк. Долго мы ходили туда, на могилку к нашему Персику, а потом дочь отказалась это делать: сработал инстинкт самосохранения. Жизнь стала брать своё. От заявления: «Ненавижу всех котов: они живут, а Персик умер!» – она перешла к более спокойному выражению своих чувств. А года через полтора вновь стала интересоваться котами, только теперь мы решили, что если уж заводить, то только рыжего. Был чёрный Макс, белый Перс – пусть будет совсем другой, новый, не похожий ни на кого.

## Глава восьмая. Шатурские дети

Варкалось. Хливкие шорьки

Пырялись на наве,

И хрюкотали зелюки,

Как мюмзики в мове.

Когда дочь закончила колледж, захотелось поменять обстановку. Купить квартиру в Москве для нас было нереально, стали искать что-то дешёвое за её пределами. Так волею судеб мы оказались в Шатуре – маленьком подмосковном городке. В нём есть свои плюсы и минусы, как и везде. Вначале нас умиляла почти деревенская простота нравов местных жителей, маленькие улочки, деревянные дома, которые встречались и в центре, и на окраинах, озёра и леса, болота, болота, болота… Хотя среднерусская природа отличается от сибирской, увидев болота, я почувствовала какую-то родственную связь земли шатурской с землёй тобольской, своей родиной.

Помнится, открыла я когда-то «Словарь географических названий». Там было написано, что жители города Тобольска – тоболяки, тоболяне, тобольчане. Я, коренная тоболячка (не тоболянка и не тобольчанка), была, мягко говоря, удивлена. Один деятель, приехав в Тобольск, с ходу назвал его жителей тобольчаками… Моему возмущению не было предела. Переехав в Шатуру, я ничтоже сумняшеся решила, что там живут шатурцы, и переживала, что я шатурка, пока моя дочь не увидела плакат со словами: «Дорогие шатуряне!» Тогда стало понятно: я шатурянка. Это как-то благозвучнее, почти «марсианка».

Жили мы в отдалённом микрорайоне, который уже совсем был похож на деревню: ранним утром здесь пели петухи, гоготали гуси и начинали хоровое пение лягушки – все эти звуки удивляли и радовали нас, привыкших к московской суете и совсем другому, урбанистическому, шуму. Многие из наших соседей держали своё хозяйство: когда-то давно люди сами заняли участки земли под огороды, построили там домишки, сарайки, стали выращивать всякую живность.

При этом жили они долгие годы в бараках, которые когда-то были построены для рабочих и сотрудников ГРЭС и, просуществовав почти век, сохранились до нашего приезда. Внутри я не была, а снаружи они представляли собой деревянные двухэтажные длинные здания, казавшиеся ещё добротными. Однако жилыми были только немногие: большую часть бараков уже расселили, жильцы переехали в новые дома, аж четырёх- и пятиэтажные, и были этим очень довольны. Опустевшие здания стояли без стёкол, без дверей, зияя проёмами, но никто не торопился их сносить.

Время от времени какой-нибудь барак поджигали, тогда приезжала пожарная машина, долго тушила огонь, набирая воду из местного водоёма, так что в домах вода переставала течь. Пока мы там жили два года, бараки горели, если мне не изменяет память, четыре раза. Когда это произошло впервые, мы были ошеломлены: тёплый осенний поздний вечер, уже совсем темно, вдруг сильный шум, треск, будто при салюте, и тьма осветилась огненными сполохами. Мы с Володей гуляли около нашего дома, потом прислушивались, сразу не поняв, в чём дело, и только разраставшееся зарево разрешило загадку: метрах в трёхстах от нас горел барак, закрытый другими зданиями. Жёлто-красное пламя поднималось всё выше, дерево трещало всё громче, пальба стояла такая, что жители, несмотря на поздний час, вышли из домов и смотрели на красивое, но зловещее зрелище. Вскоре приехала полиция, пожарные, пламя потушили, но сильный запах гари стоял ещё несколько дней.

После этого случая мы стали пристальнее смотреть по сторонам и заметили несколько полуобгоревших бараков. Местные жители подтвердили: да, поджигают. Кто? Да бог его знает. Мы недоумевали, почему городские власти не предпримут каких-то решительных действий, ведь логично же снести ненужные развалины. Мне даже было страшно за тех людей, что остались жить в деревянных бараках: а что если их тоже подожгут? Но горели лишь брошенные дома. Там, правда, были свои жители – бродячие кошки со своими выводками. Одно такое семейство мы кормили около года и с удовольствием наблюдали, как малявки растут, становятся больше мамы-кошки, но всё равно держатся вместе, дружно выбегая поесть то, что мы им приносили, – обрезки мяса, сухой и влажный корм. Эти не пострадали, но другие… Хотя, зная чутьё и осторожность кошек, верю, что взрослые точно спаслись из огненных ловушек, но вот малыши…

Кошек в Шатуре было так много, что мы в своём семейном кругу называли город кошачьим царством. Они были на улицах, на остановках общественного транспорта, у магазинов, в парках – везде, причём чувствовали себя как дома, ходили спокойно, медленно, сидели порой посередине тротуара, смотрели на людей, которые их и не замечали: так привычна была эта картина. Сия местная особенность нам очень нравилась. Мы разглядывали всех кошек и обменивались впечатлениями:

– Какие дети!

– Смотри, чисто белый. Вот красавец!

– О, сидит прямо на дороге, обходите меня, добрые люди.

– А этот на дерево залез, хорошо ему там, наверное. Кс-кс!

– Как тут много рыжих котов! И чисто рыжих, и с белыми пятнами.

– Ага, и чёрные есть, и серые, и трёхцветные – весь комплект!

Кроме кошек, в городе хватало живности: бегали ничейные собаки, тучами летали вороны, парами-тройками появлялись сороки, маленькими стайками шныряли воробьи, и, конечно, паслись голуби.

Отношение к последним у нас с годами поменялось: одно время в Москве папа Володя называл их летающими крысами и смотрел на них презрительно, мы с дочерью были к ним равнодушны. Но потом стали жалеть их и подкармливать. Может, это началось с того, как один больной голубь зашёл в наш подъезд, дверь которого кто-то из предприимчивых жильцов московского дома всё время подпирал куском кирпича, чтобы она не закрывалась. Дело было летом, тепло, хорошо, а тут голубь сидит у входной двери, голова набок. Дочка увидела его и пожалела, стала спрашивать, что можно для него сделать. Пришлось вынести ему воды и хлебных крошек, но голубь есть и пить не стал. Дальнейшая судьба его мне неизвестна. Может, оклемался, бедняга. Может, у него был солнечный удар, и в тенёчке стало лучше. Но, боюсь, его кто-нибудь съел, или прогнал, или добил – это у нас запросто.

Недалеко от московского дома, метрах в пятидесяти, стояли разные мусорные баки, а на проводах над ними постоянно сидели голуби. Кучковались они и на крышах ближайших домов. Заметив остановившегося человека, особенно женщину, шарившую у себя в пакете или сумке, они заинтересованно настораживались, высматривая, не еда ли к ним пришла, а самые нетерпеливые подлетали посмотреть. Это было забавно. Увидев в магазине дешёвые очищенные семечки, я купила их, и мы с дочерью ради эксперимента пошли к помойке кормить голубей. Это был триумф! Семечки, видимо, такой голубиный деликатес, что они рады топтаться по ногам того, кто сыплет эту манну небесную.

В очередной раз в магической силе очищенных семечек мы убедились в Шатуре, когда долго ждали на автостанции какой-то автобус. Снова было лето, жара, мы прятались в тени, голубей почти не было видно, но вот старушка, сидевшая на лавочке, что-то бросила на землю, и к ней сразу подлетело несколько птиц. Они клевали крупу и были рады даже такому скромному дару. Мы с дочерью переглянулись и пошли в ближайший магазин за семечками. Купили целый большой кулёк (там золотое семя продавалось на развес из мешка) и, довольные собой, пошли на автостанцию. Голубей не было видно, мы огорчились. Но они сидели на крышах, на деревьях и многое подмечали.


Стоило нам бросить горсть семечек на землю, как пара птиц это увидела, а остальные среагировали на их движения, и вскоре вокруг нас шумела голубиная стая. Мы щедро рассыпали семечки, они падали на спины толкущихся голубей, кто-то их них вспрыгивал на своих братьев, чтобы быть поближе к пище. Птиц собралось уже сотни две, не меньше, и к ним подлетали и подлетали другие. Левой рукой я держала тяжёлый кулёк, а правой доставала из него семечки; иногда сразу не бросала, а ждала, ведь и дочь тоже щедро оделяла детей едой. Вдруг я заметила голубя, который летал вокруг меня и – о чудо! – заглядывал мне в глаза. Видимо, он убедился в моих добрых намерениях, поверил мне, человеку, и осторожно сел на мою левую руку. Это было как в сказке: птица перебирала шершавыми тёплыми лапками (я чувствовала малюсенькие острые коготки), взмахивала крыльями, но не улетала, а деликатно клевала семечки из правой ладони, которую я ей поднесла, как пиршественный стол. На правую руку между тем приземлился другой голубь, он тоже был смелый и доверчивый малый.

Дочь, глядя на такое братство-содружество, даже позавидовала: «Мам, я тоже так хочу!» – «А ты не бросай все семечки вниз, оставляй часть в руке и держи её открытой». И точно, через несколько секунд нашлись храбрецы и сели на Гелины руки. Это было счастье – чувствовать, что тебе настолько доверяют маленькие создания.

Семечки у нас ещё были, но мы скормили полкулька и решили, что этого хватит, всё-таки пища жирная, как бы голубям не стало плохо. Видя, что с небес больше ничто не сыплется, почти все птицы разлетелись, и только три дотошных голубя долго ходили по траве и искали завалявшиеся семечки. Приехал автобус, мы сели в него и, пока он не тронулся, смотрели в окна, по-хозяйски отмечая «наших» голубей.

Около шатурского дома, где мы жили, тоже была помойка, всего метрах в двадцати, напротив неё участок теплотрассы, где под бетонной плитой постоянно проживал кто-нибудь из бродячих кошек. Это было очень удобное место: тёплое, защищённое, и «общественная столовая» рядом. Когда мы подходили к мусорным бакам, чтобы выбросить очередной пакет, часто невольно спугивали чёрного кота с белыми пятнами, или серую кошку с пушистым хвостом, или тощую собаку, разрывающую зубами кулёк, чтобы добраться до своего скудного обеда.

В нашем микрорайоне, казалось, кошек было больше, чем где бы то ни было: их держали чуть не в каждой семье, было и много уличных, и таких домашних, что большую часть времени проводили на улице, а домой приходили иногда – поесть, поспать. Отношение к кошкам было в основном такое: завели кота, оставили, вырос – пусть живёт, если придёт домой – можно дать что-нибудь, не придёт – и не надо. Такие коты были домашними номинально. Мы, например, долгое время считали, что чёрный Барсик Ушастый ничей, так как худой, ободранный, вечно голодный, а оказалось, что его хозяин, вечно пьяный старик, живёт в доме напротив. Жизни с таким хозяином кот предпочёл свободу на улице. Прозвище «Ушастый» ему дал наш папа Володя, потому что заметил, что уши у кота неровные, видимо, изгрызенные в драках соперниками. (Лучше было бы «Безухий» назвать или «Безухов», но тут слишком много аллюзий.) Репутация у Барсика была дурная: все говорили, что он бешеный, что бросается на людей, укусил двух женщин за ноги. Мы стали с опаской обходить этого страшного кота, а он, как ни странно, сам подбегал к нам, мяучил, но не кусался.

Один раз кто-то сказал, что Барсик еле живой, кое-как ходит, хромает, бок у него ободран. Похоже, будто какой-то «добрый» человек кинул в него кирпичом. За что? Да за что угодно – за то, что кот прыгнул на его машину, залез в огород, прошёл мимо. Этот шатурский Крысобой, видимо, никогда не чувствовал чужую боль и не был способен понять, что кот тоже живой и в некоторых отношениях ничуть не хуже человека.

Володя с Гелей вышли из дома и удостоверились в том, что Барсик действительно плох. Вернувшись, сказали: вон он сидит, на другом конце двора, кожа да кости. Я схватила кулёк, покидала в него куски варёной курицы и побежала во двор, пока Барсик не ухромал куда-нибудь. Сразу увидела кота, подошла, присела на корточки, раскрыла кулёк и стала по кусочку выкладывать курицу. При этом совсем не думала, что «страшный» кот может меня укусить. Барсик жадно глотал мясо, съел всё. Недалеко стояли мужики-охотники, курили, разговаривали. Для них ценность имели их собаки, машины, утки – облезлый кот их не интересовал. Но моё внимание к Барсику как-то выделило кота из аморфной среды, я в этом уверена, потому что впоследствии разные соседи не раз заговаривали с нами о нём.

Кота мы не видели недели две, думаю, он где-то отлёживался, потом появился уже более здоровым, ходил быстро и выглядел уверенно. К нам он теперь шёл как к своим, пытался тереться об ноги и разговаривать. Голосок у него, на удивление, был тоненький, как у котёнка. Как можно было этого кота считать исчадием ада, гонять его всем двором, бросать в него кирпичи? Да он просто внимания хотел, участия, доброго слова. Мы его кормили нечасто, не каждый день, но всякий раз разговаривали: «Барсик, Ба-арсик, ну как поживаешь?» – «Мяурр!» – «Молодец». Он провожал нас какое-то время, бежал метров тридцать, потом шёл по своим делам.

Другим «домашним» котом был Васька. Более пушистый, чем Барсик Ушастый, был он грязно-серого цвета, с колтунами, с выдранной шерстью, выглядел неопрятно, пищал ещё жалобнее и громче, чем Барсик. Его мы тоже стали подкармливать, и он бросался к нам, едва мы выходили из подъезда. Потом случайно выяснилось, что у него есть хозяин – водитель Паша из дома напротив, тоже из первого подъезда: мы с Володей стояли во дворе, был ранний вечер, но уже стемнело, подошёл Паша, поздоровался, стал было что-то мычать по своему обыкновению, но тут увидел Ваську: «Вася, вот ты где! Пойдём, я тебе молока дам». – «Так это ваш кот?» – «Мой».

Извините, что употребила такое слово по отношению к человеку – «мычать», но дело в том, что у Паши был какой-то дефект речи, из-за чего её не всегда можно было понять, к тому же создавалось ощущение, что с интеллектом или психикой в целом у него тоже не всё в порядке. Нам говорили, что многие жильцы этого микрорайона побывали в одном интересном месте – психиатрической больнице – в основном из-за диагноза «алкоголизм». Не знаю, так ли это, но было похоже: местные Иванушки смотрели на мир каким-то особенным взглядом, в котором отражалось если не преследование ими Воланда и его свиты, то общение с зелёными человечками или змиями.

Потому особой популярностью в местных магазинах пользовались винно-водочные отделы; собственно, большая часть выручки этих торговых точек, по-моему, всегда состояла из проданных сигарет, водки и пива. Старшее поколение предпочитает водочку, а молодые чаще покупают пиво, но уж сразу упаковками, если баночное, или столько пластиковых бутылок, сколько руки в состоянии унести. Может быть, у них желудки как-то по-другому устроены, чем у других? Я, например, могу выпить чашку чая, больше уже не хочется, пиво когда-то летом пила с вяленой рыбкой, но только один стакан. А как его можно каждый день поглощать литрами? Для меня это загадка. Наверное, сапиенсы уже незаметно эволюционировали, и один из новых видов – пивососы – скоро будет и внешне отличаться от остальных.

К курению я тоже отношусь отрицательно, потому что не переношу запах табачного дыма. Ну, есть такая физиологическая особенность у некоторых – непереносимость чего-либо, особенная чувствительность к веществам, идиосинкразия называется. Что делать? Я потому даже никогда и не пробовала курить, хотя все мои подруги в молодости дымили. Курил и дедушка Гоша, и папа Гена, курил мой Володя, пока я не уговорила его бросить перед рождением дочери, чтобы не окуривать бедного ребёнка. Многие мои родственники и знакомые отдали дань этой пагубной привычке, она до сих пор в обществе очень распространена. Ну что ж, пусть всё идёт естественным чередом, я противница насильственных мер – лучше просветительные. Будет выше культура в целом – повысится и культура быта. Или я идеалистка?

Кстати, Володя потом, когда дочь подросла, снова стал дымить, как паровоз. В Шатуре он каждый день ходил в магазин и покупал пачку сигарет. Однажды, когда мы вместе пошли в «Пятёрочку», я ему предложила купить блок, раз уж привычка сильнее мужского характера. Никогда раньше не интересовалась оформлением сигаретных пачек, потому что и в руках их не держала. Дома вынула блок из пакета и вдруг увидела шокирующие надписи: «Недоношенность», «Пародонтоз», «Рак лёгкого», «Гангрена», «Мучительная смерть» и тому подобное… О боже мой! Это так смешно, что даже страшно, и так страшно, что даже смешно. Мы тогда всей семьёй повеселились, разглядывая эти надписи. Но ещё смешнее стало, когда на другой день услышали в очереди, как впереди стоящий мужчина, покупавший пачку сигарет, сказал кассиру: «Не надо мне импотенцию! Лучше дайте рак!»

А вот коты не курят, пиво-водку не пьют, молодцы, ведут здоровый образ жизни, занимаются физкультурой: лазают по деревьям, заборам, бегают стометровки, и потому мускулистые, ловкие, энергичные, стремительные, грациозные – любо-дорого смотреть.

Прошло время, и мы с удивлением увидели, каким красивым и гладким стал Барсик Ушастый. Он по-прежнему с энтузиазмом бежал к нам, хотя мы его уже не кормили, только смеялись и общались «по-кошачьи». Оказывается, его хозяин, который побирался, выпрашивая деньги на водку, скончался от неё же; был он не одинок, но жена не могла с ним жить из-за вечных попоек, у неё было какое-то пристанище в другом микрорайоне, теперь она навела порядок в квартире, Барсик вернулся домой и стал таким добрым молодцем, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Вокруг нас бегали разные коты, нескольких из них звали Барсиками. Чтобы их различать, мы придумывали им «отчества-фамилии»: товарища Ушастого вы уже знаете, был ещё Барсик-Бармалей (здоровущий чёрный кот с суровым характером), Барсик-похожий-на-Фросю (серый пушистый с белой манишкой). Был белый с коричневыми пятнами пушистый Борька, небольшой пушистый Черныш, злючка Фрося, которую при беглом взгляде нельзя было отличить от соответствующего Барсика, безымянные рыжие в полоску коты или кошки и четыре толстяка из одной семьи: Кузя, Тима, Муня и Малява. Кузя был белый с серыми пятнами, Тима – серый полосатый, мать Муня – чёрная жирная кошка, дочь Малява – ещё толще. Все были такими упитанными, что прохожие удивлялись и спрашивали: «Эй, тётка, чем ты их таким кормишь?» Хозяйка обижалась на «тётку» и молчала, хотя, ей-богу, более «тётистой» дамы я, кажется, не видывала. Была она никак не старше меня, то есть тоже молодая пенсионерка, но сидела вечно в каком-то тряпье, в галошах, с платком на голове, повязанным, как при зубной боли, скрючившись каким-то комом, и это прибавляло ей лет двадцать.

Зато когда мы с мужем, уж точно более прилично одетые, чем она, бодро проходили мимо, кричала нам вслед: «Куда пошли, дедушка с бабушкой?» Это было так нелепо, что я никак не реагировала на эту неумную шутку. Однако крики продолжались месяцами, и только увидев меня в коротком летнем синем платье и босоножках, с ручками-веточками и ножками-палочками, как у моделей, тётка прикусила язык и больше не называла нас старичками.

Ну ладно, старички, ничего, надо привыкать: перешли в другую возрастную категорию. Володя так лет с сорока мечтал о пенсии, хотя ещё был активен, силён, ироничен, громко хохотал, много работал, его голос рокотал в аудиториях, как прибой. Но дома он часто говорил: «Поскорее бы на пенсию, лежал бы на диване и ничего не делал». Меня это возмущало: как, хотеть растительного образа жизни? Ты с ума сошёл!

Я, наоборот, желала быть активной до смерти, всё время работать, быть полезной, вести интересную жизнь. Кстати, чем старше становлюсь, тем больше начинаю ценить свой возраст. Отчасти это связано с моим ранним детством: родилась-то я восьмимесячной, слабенькой, мама говорит, что из роддома меня принесли синенькую, с маленькими ручками, сжатыми, как у птички. Жили мы тогда в Тобольске под горой, в деревянном доме, и вот соседки-старушки пришли на младенца посмотреть и в один голос стали каркать: «Не жилец. Нет, не жилец». А я назло им выжила. С тех пор моя мама время от времени шутит: надо же, «не жилец», а дожила до сорока лет, до пятидесяти, пятидесяти пяти и так далее.

Значит, о пенсии я не думала (неинтересно это было), а когда до неё остался год, всё-таки стала задумываться. Меня как-то раздражало само слово «пенсионерка», как будто крест на мне ставили, даже хотела отказаться от пенсии, чтобы не сидеть на шее у государства. Мысли эти стали меня раздражать, настойчиво биться в моей голове и однажды вылились в стихотворной форме.

Скажу прямо: я не поэт. Так же как и не писатель. Я просто человек читающий, пишущий и, хочется верить, мыслящий. В юности, когда часто влюблялась (это была просто такая потребность, состояние духа, когда можно было влюбиться в героя книги, актёра, раз увиденного мальчика, вымышленный образ), из меня вдруг полезли стихи. Я их записывала в тетрадку, потом её выбросила. В самих стихах, когда они были только написаны, ещё немного билась, трепетала та стихия, что овладевала моей душой, пока я помнила это состояние, а после тексты становились просто корявым набором слов, и читать их было неловко. Однако предчувствие поэзии, что-то тонко натянутое внутри, томление, ожидание, ощущение ритма, музыки стиха – всё это было каким-то особенным счастьем, сладким и слегка болезненным ощущением творения. И тогда я часами вдохновенно мучилась, подбирая словесные эквиваленты внутренним ощущениям, чтобы они совпали. А иногда – о чудо! – стихи рождались почти молниеносно.

Повзрослев, стихов не писала, кроме нескольких исключений. Были просьбы, так сказать, социальные заказы. Мама один раз попросила написать в стихотворной форме поздравление её подруге. Мне пришлось порасспросить: какая она, чем занимается, что любит, как её называют близкие, и т. п. Получив информационную основу, я села за стол, положила перед собой чистый лист бумаги, ручку, иронизируя над собой: поэтесса нашлась. Но делать нечего, надо помочь. Перебрала разные варианты начала, какая-то строчка появилась в сознании, я её записала, а всё остальное подогнала под неё. Получилось вполне складно, мама осталась довольна.

В середине восьмидесятых моя подруга заканчивала институт, историко-английское отделение, одна из её одногруппниц была нашей общей приятельницей. У девочек были любимые преподаватели, самый пассионарный из них теперь занимает важное место в культурной жизни Санкт-Петербурга. Вот ему-то они и хотели написать что-нибудь этакое, чтобы он понял, как к нему относятся, чтобы выделиться, а у них ничего не получалось. Были мы в гостях у моей подруги, сидели на диване, смеялись, тут я взяла бумагу, ручку, села в сторонке, а минут через десять отдала им листок со стихотворением:

Вы мужской красы носитель,

Наш коварный искуситель!

Кто умно-насмешлив так,

Кто так зло-велеречив,

Плод сомнения вкусив?

Беспощадный острослов,

Покоритель дум и снов, —

Вы наш общий женский враг.

Но посмóтрите вокруг,

Всем нам улыбнётесь мило,

Так, чтоб кровь сильней забила,

И растает сердца хлад,

Уловив ваш тёплый взгляд, —

Вы наш общий женский друг.

Вы прекрасный идеал,

Нам дарованный случайно:

В гармоничном сочетанье

Сплав души и тела дан.

Но влачатся наши дни

Без вниманья и надежды,

Все мечтанья безнадежны:

Много нас, а вы один.

И не смеем докучать

Вам записками своими.

Хоть страдаем от любви мы,

Но должны о том молчать.

Среди сотен тысяч лиц

Нам своё всего дороже —

Не любить его не можем.

Но чего достиг Нарцисс?

Девчонки завизжали от восторга, а на следующий день подбросили преподавателю аккуратно переписанные стихи так, чтобы это он заметил. Тот прочитал, усмехнулся и сказал им: «А ведь это не вы написали, правда?» Интересно, как он догадался?

Простите, я отвлеклась от своей пенсионной темы. Когда пятидесятипятилетний возраст настиг меня, уже не было прежней уверенности в том, что хватит сил и здоровья прожить без помощи государства, но всё ещё были переживания по поводу перехода в эту малоприятную, как я тогда думала, категорию. И как люди смеются у «бездны мрачной на краю», чтобы победить страх смерти, так и творчество помогает изжить боязни, комплексы, тревоги или хотя бы смириться с ними, сжиться, сначала художественно, а потом и реально. Пусть слово «творчество» звучит слишком помпезно в сравнении с моими стишатами, но я его оставлю. Раз сама придумала, сотворила, значит, уж какое ни есть, а всё творчество.

Вот она, моя «Песнь о пенсии»:

Раньше слово «пенсия» так меня пугало…

Прожила полвека я, только всё мне мало.

Вот уже за пятьдесят, а я всё порхаю,

Молодой прикидываюсь и стыда не знаю.

Год назад казалось мне: пенсия для слабых,

Кто застрял навеки на жизненных ухабах.

Ну а я-то сильная, лошадь ломовая,

Пахать я буду дó смерти, устали не зная.

Откажусь от пенсии – покажу характер.

Пусть продлится молодость, пусть хотя бы нá людях.

Но в последний год меня как-то подкосило:

И здоровье уж не то, и иссякли силы.

Зарабатывать на жизнь с каждым днём сложнее,

И, как ящерка зимой, что-то цепенею.

Чаще хочется лежать, на работу не бежать,

Углубляться лишь в себя и о прошлом вспоминать.

И теперь уж ПЕНСИЯ зазвучала ПЕСНЕЮ,

Песенкой-чудесенкой, песенкой прелестною.

Деньги с неба падают – пусть капелькой, не ливнями —

Но это ж чудо чудное, но это ж диво дивное.

«Быть бы нашим странникам под родною крышею,

Если б знать могли они, что творилось с Гришею».

Некрасов современный, ты у меня спроси:

«Кому живётся весело, вольготно на Руси?»

И я тебе отвечу, пиит мой дорогой, —

Лучше всех – пенсионеру, пока ещё живой.

Шатурские пенсионеры были в основном очень активны: рыбачили, охотились, работали на своих огородах, нянчились с внуками, осаждали кабинеты городской поликлиники, занимали почти все места в общественном транспорте, отправляясь по своим делам. Конечно, были и такие, что часами сидели на лавочках около дома, зорким глазом всех и всё замечая и между собой обсуждая. Обычно эти пересуды были тихими, но иногда какая-нибудь бойкая старушка кричала так, что ей позавидовал бы громкоговоритель: «Лёшка, куды пошёл? Да твою же мать!» Я дивилась лужёным глоткам, так как с голосовыми связками у меня давно проблема, иммунитет слабый, горло постоянно болит, холодного стараюсь не есть, не пить, на улице не говорить, разве только в жару, и потому, когда вижу людей, зимой спокойно едящих на улице мороженое и общающихся на морозе и ветру, удивляюсь и по-доброму завидую: «Дал же Бог здоровье…»

К одному из наших соседей, тоже молодому пенсионеру, мы как-то напросились на его участок, или дачу, или как там это правильно называется: самозахваченная земля, на которой когда-то был выстроен деревянный домишко, теперь полуразвалившийся, где есть огород, пасутся гуси и куры, важно ходят индюки, в клетках сидят кролики, а охраняет всё это добро чёрная лохматая собака средних размеров, но повышенной кусачести, злобности и гавкости. Хозяину пришлось её держать за поводок, а то и пройти было страшно. Мы посмотрели на птиц, погладили кроликов, наша чисто городская дочь была в восторге, потому что гусей и индюков близко никогда не видела, да и простые курицы вызывали у двадцатидвухлетней девушки радостные вскрикивания: «Какие дети!»

## Глава девятая. От Чертяйки до Рыси

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты…

Пополнение в нашей семье произошло так: 15 ноября 2017 года дочка подобрала на улице котёнка. Гуляли папа с Гелей по Шатуре, пошли по редкому для них маршруту. Напротив маленького магазина проходила теплотрасса, в одном месте сверху лежали бетонные плиты, а из-под них выбегали котята. Я была в это время дома, раздался звонок: «Мама, – возбуждённо говорила дочь, – тут котята! Какого можно взять?» Я, обрадованная тем, что у дочери такое хорошее настроение, не подумав, брякнула: «Бери всех!» Потом стала соображать: куда их деть, кучу котят?

А в это время дочь рассматривала уличных котят: вот чисто белый, вот чёрный, вот бело-рыжий и рыже-белый – все примерно трёхмесячные, видно, что из одного помёта. И грязно-серая мама-кошка рядом сидит, наблюдает. Кого взять? А папа Володя, не хотевший больше брать никаких животных, отговаривал дочь: мол, видишь, они уже крупные, привыкли к улице, нужно брать маленького котёнка. И Ангелина, вздохнув, согласилась и уже собралась уйти, как из-под плиты высунулась маленькая рыже-белая мордочка… «Рыжик!» – воскликнула очарованная дочь и стала ловить малявку. Та, испугавшись, нырнула обратно под плиту, но играть-то хочется, и вот снова рыжулька выскочила на свет божий, и опять под плиту. С третьей попытки Ангелина поймала вожделенную добычу и засунула за пазуху. Малявка дрожала и пищала от страха, но потом пригрелась, успокоилась, задремала.

Ребята привезли нового питомца домой. Я посмотрела – о, боже мой, боже мой! – крыса да и только. Маленькая, грязненькая, страшненькая, тощенькая, голохвостенькая, остроморденькая… Дочь от счастья светилась, улыбалась всеми зубами, а я из вежливости кивала головой: да, мол, хорошо, маленький котёнок, рыжий, молодец, доченька, выловила то, что нужно.

Ну что? Котёнка нужно кормить, ему нужен туалет и свой уголок, всё это срочно требовалось организовать. Папа пошёл в «Пятёрочку» покупать наполнитель для кошачьего туалета, я стала сооружать из коробки и тряпок лежбище для малявки. Она была испугана, сразу забилась за плиту и там сидела, не показывая носа. Пришлось отодвигать кухонные тумбы и плиту, чтобы вытащить котёнка, даже тыкать шваброй, чтобы выгнать оттуда. Тут же обнаружили две какаш…, то есть два результата жизнедеятельности малыша, который отреагировал так, видимо, от испуга.

Чем его кормили в первый день, не помню. Спрашивала у Володи и Гели – тоже не помнят. Думаю, влажный корм купили в магазине, а если дома было варёное мясо, дали и его. Наверняка предлагали и молочко, и сметану, но большой любви к молочному у котёнка почему-то не было. Спал новый член семьи в коробочке, устланной мягкими тряпками, которую я поставила в санузле. Куда положили, там и лежал, вёл себя тихо-тихо. Сначала.

На вид котёнку был месяц. На следующий день повезли его в ветеринарную клинику. Смешно, но ветеринар не смогла определить ни пол котёнка, ни возраст, а лекарство от блох, которое капают на шерсть, назначила принимать внутрь. Это убило бы животное. Когда я прочитала инструкцию, ужаснулась. Вот такой «специалист». Потом свозили котёнка к другому ветеринару, та оказалась более компетентной. Установила, что котёнок – девочка и ей два месяца. То, что это девочка, мы и сами видели по некоторым признакам, а вот возраст сами определить бы не смогли. Даже удивительно, что этой малявке было уже два месяца, просто она была истощена.


Мы долго думали, как назвать кошку, придумывали разные имена: Дионис (причём произносилось с выделением свистящих [диан’úсс]), Мисс, Росс, Санса, Брахмапутра, Крыса. Оформили девочке в клинике паспорт. В ветеринарном паспорте она зафиксирована как Рысь, но на кличку свою долго не отзывалась. Мы стали с именами-прозвищами экспериментировать дальше: Рысь-Крысь, Чайка, Черчайка, Киса, Кошка, Поганка.

Почему Чайка? Потому что кошка издавала звуки, очень похожие на чаячьи крики: «Дай! Дай! Дай жрать! Умираю, дай жрать!» Ела с утра до вечера и с вечера до утра. Поест у одного – бежит к другому и опять орёт: «Дай! Дай!» Только съест кучу варёной курицы, как уже бежит и кричит: «Умиррраю!» На помощь приходит варёная свинина. У кошки после прививок была диета – никаких готовых кормов, только варёное мясо. В итоге бока у кошки раздувались, как у стельной коровы, так что она уже не могла бегать и играть, а только спа-а-ать.

Однажды мы купили на рынке хороший кусок говядины (нет, лучше так: кусок хорошей говядины), я потушила её без соли и специй с учётом вкусов кошки. Вот мясо остыло, и мы стали предлагать новую еду: кошка начала есть осторожно, принюхивалась, потом распробовала и съела много. Я подкладывала и подкладывала, на тарелке оставались ещё кусочки. Наевшаяся девочка уже отвалила от миски и почапала к дивану, чтобы отдохнуть, но остановилась, подумала, вернулась к мясу и доела его. Мы поняли, что это не столько жадность, сколько последствия уличной жизни, когда еды было мало, а желающих поесть – несколько котят и кошка. Много ли доставалось нашей рыжульке?

Через непродолжительное время мы заметили, что левый бок котёнка изменился: он стал выпирать каким-то комом. Это ведь ненормально, правда? От испуга за здоровье Рыси повезли её к ветеринару, объяснили ситуацию – врач улыбнулась: «Слева у котёнка желудок, вы его перекормили».

Потом мы с мужем специально проходили мимо того участка теплотрассы, где нашли своё чадо, видели там оставшихся котят, их маму, заходили в магазин, расспрашивали продавщицу. Она была словоохотлива и рассказала, что рыжего котёнка принесли мальчишки недели за две до того, как мы его забрали, что кошка уже несколько раз где-то котится, а потом приводит детёнышей к магазину, зная, что люди позаботятся о её потомстве. И действительно, продавцы дают им каждый день морскую рыбу, наливают воду или молоко в плошки, организуют кошачью столовую.

Вот почему наша девочка так реагировала на запах рыбы: он напоминал ей уличную жизнь, борьбу за выживание, незабвенное детство. Рыбу я готовлю реже, чем мясо (у нас мясоеды в основном в семье), но вот потушила треску, положила остывшие кусочки на кошачью тарелку – кошка примчалась, стала жадно нюхать, лизать. Долго вертелась у миски, хотя съела не всё. Главное – нанюхалась!

Звали мы девочку по-разному, но самое подходящее имя для кошки в то время – Чертяйка. Она действительно была похожа на маленького рыжего бесстыжего чертёнка-бесёнка-поросёнка. Наша хулиганка уже разодрала мне руку когтями, когда я пыталась унести её в «карцер» – санузел, где на корзине для белья лежал пушистый «кошачий» коврик. Спать с ней в одной комнате было чревато последствиями. Она, как обезьянка, уже лазала везде, кроме потолка, и мы боялись, что она научится своими острыми коготками-с открывать все окна, двери, дверцы и шкафчики.

Больше всего девочка в ранней юности любила кухонный стол. Залезть на него – верх удальства, поэтому приходилось держать стол в стерильной чистоте. Для нас это не характерно – всё убирать со стола, но тут пришлось не только убирать, но и тщательно протирать, чтобы даже крошки не полетели на пол, когда Чертяйка пронесётся по столу. В качестве игрушек для неё купили шарики и игрушечных мышей – их кошка одним броском лапы загоняла под диван так, что потом мы еле доставали их шваброй. Кошка у нас была «богатая», у неё было целых три мыши: серая с коротким хвостиком, чёрная с хвостиком-шнурком и бежевая на резиночке. Все любимые, но та, что на резиночке, особенно. Рыська наша, как и многие женщины, была капризна: требовала то, чего нет, или то, что ускользает. Вот и мышка на резинке из той же серии. Вроде уже схватила, потащила, а она – раз – и выскользнула из пасти. Резинка-то к палочке привязана, а палочка в руках у Судьбы, то бишь у хозяев.

Что там мышки! Натура творческая и утончённая, она сама находила себе игрушки: обувь, одежду, документы, леденцы с шалфеем, наушники, телевизионную антенну, завязки на блузке, и так до бесконечности. Киса с наслаждением грызла провода, особое пристрастие было к технике: компьютеру, принтеру, планшету, телефонам, телевизору. Временами кошка ожесточённо кусала и драла когтями диван, хотя к стене прикрепили одну когтеточку над другой, чтобы можно было высоко залазить и спрыгивать на диван. У Чертяйки, видимо, чесались зубы, потому что дочь как-то пожаловалась, что кошка кусает её за пятки…

Представляю, как, наверное, надоели эти котословия тем, кто равнодушен к животным или любит только своих четверолапых. Ну простите мне эту слабость, дайте ещё рассказать о той, кого мы так любили. Кстати, при написании этой и следующих глав мне помогли свои же материалы, выложенные на сайте «Одноклассники.ру». Как я обрадовалась, вспомнив, что там есть куча моих заметок, своего рода летопись жизни наших питомцев, пока мы жили в Шатуре. Много деталей забылось, а тут напоминалочка такая, да ещё с фотографиями.

Возвращаюсь к становлению личности Рыси. Прошло два месяца, как мы взяли уличного котёнка. Сначала девочка всего боялась, тихо лежала на коврике, свернувшись комочком. Но вскоре осмелела, стала всё осматривать и обнюхивать. С тех пор исследовательский азарт только рос, тем более что у кошки увеличились физические возможности: она стала высоко прыгать, быстро бегать, её сильные лапы передвигали довольно тяжёлые вещи. Притом бестия оказалась умной и упрямой, как тысяча чертей. Научилась воровать помады из моей косметички и катать их по полу, изгрызла кучу бумаг (хорошо, что документы вовремя спрятали), рулоны туалетной бумаги рвались в клочья, которые разбрасывались по полу.


Нахалка осмелела, поняла, что нас можно не бояться, и стала вытворять разные фóкусы-пóкусы и фокýсы-покýсы: прыгала на стол и плиту, залезала в раковины и ванну, совала морду в наши тарелки во время еды, мелкие предметы типа ножей-вилок сбивала и раскидывала. Была удобная (для меня как хозяйки) открытая нижняя полочка в кухонном шкафчике, куда я положила прихватки для кастрюль и коробочки с часто используемыми лекарствами. Но Рыся-мурыся решила отвоевать это пространство: она запрыгивала туда, как-то умащивалась, благо осталась тоненькой и гибкой, несмотря на аппетит, и начинала тихонько скидывать одну вещь за другой. Во избежание худшего пришлось полочку освободить для кошечки. На, Рысенька, возьми себе, деточка.

Мы пытались её воспитывать, но толку было мало. Хотя осуждающую интонацию все кошки понимают хорошо, наша девочка всё равно демонстративно пакостила, пока ей не надоедало. Она могла подряд два-три часа носиться, как угорелая, всё сметая на своём пути. От такой наглости просто дух захватывало. Наш папа Володя только укоризненно приговаривал: «Де-е-евочка…« А девочка смотрела на него жёлто-зелёными глазами и продолжала делать своё чёрное дело. Дочка даже прозвище для неё новое придумала – Твариванна. По аналогии с Мариванной.

А тем временем в Шатуру пришла зима. В сравнении с сибирской это, конечно, не зима, а так, безделица: температура то держится около нуля, то небольшая минусовая. Настоящих морозов практически не было, хотя ветер дул сильный, выдувал всё насквозь. Например, дорога к магазинам сделалась до того скользкой, что мы еле ковыляли по ней, как коровы по льду. Это и был лёд, хороший, твёрдый, застывший волнами и буграми, так что идти по нему было очень неудобно. Но в конце января и в начале февраля несколько дней был обильный снегопад. Когда теплело, снег на деревьях начинал таять, потом подмораживало, влажный снег превращался в лёд, и ветки склонялись под его тяжестью, ломались, гнулись до земли.

А наша киса сидела дома, в тепле. Мы ещё не решили её участь: быть ей свободной или сидеть взаперти. Но воспоминания о Персивале, который тринадцать с половиной лет просидел в квартире, а улицу видел только в окно, не давали покоя. По крайней мере, мне, и я твердила своим: пусть все животные будут свободными, пусть сами выбирают свою судьбу.

Надо сказать, я долгое время преподавала (и в школе, и в вузах), а потому уже лет тридцать считаю себя неплохим педагогом и, следовательно, воспитателем человеческих душ, потому что преподавать русский язык и особенно литературу нельзя без эмоций, сопереживания, сопричастности тому, о чём говоришь. Успехи моих разновозрастных учеников и их личностный рост вроде бы подтверждают мою самоуверенность. Но… Судьба дала понять: не задирай нос, будь скромнее.

Когда дочь спасла котёнка от мороза и голода, мне пришла в голову мысль: я снова могу проявить свои незаурядные способности по воспитанию – кошек в том числе. У нас уже было три кота, и все выросли замечательными личностями с незаурядными характерами, причём нам удавалось привить им чистоплотность, аккуратность и вежливость. Коты знали, что можно и что нельзя, и вели себя в рамках приличий. Конечно, воздействие на них оказывал каждый член нашей семьи, но ведь именно я великий воспитатель. Ха-ха. Боженьке было явно очень смешно, когда он услышал мои мысли.

Поэтому наша кошка оказалась исключением из этого «правила». Она стала нарушать все запреты и делала это демонстративно, нагло, повторяя одно и то же на наших глазах. Например, мы сидим за столом, кошка сыта, с ней играли, ей полагается лечь и отдыхать, но она вскакивает на стол и несётся по нему, сбивая всё, что можно, на своём пути. «Кыш! Нельзя». Ха-ха! Кошка уже спрыгнула на пол, обежала стол и с другой стороны снова скок-поскок, по столу марш-бросок. Никакие наказания в виде выговоров, снимания со стола за шкирку и водворения в «карцер» не действовали.

Сколько ею скинуто со стола печенья и конфет! Сколько разгрызено наушников! Как исцарапаны все стены, кровати, диван, табуретки, хотя была когтеточка! Как она бросалась под ноги нам всем, а потом удивлялась, что мы наступаем то на хвост, то на лапу! Как она подкарауливала у входной двери, чтобы броситься в коридор, на лестницу и обегать, обнюхивая, как шакал, все углы! Сколько порвано и погрызено бумаг! Как она умела воровать любые предметы, помещавшиеся в её пасти! Перечень пакостей неполон, всё описать невозможно. На Восьмое марта Рысенька сделала нам подарок – опрокинула новую вазу с цветами. Вся кухня была залита водой, испорчены диванные подушки и часть продуктов. Ваза большая, тяжёлая, но наша хрупкая кошечка долго над ней трудилась: сначала нюхала цветы, потом грызла листья, потом делала вид, что всё это её больше не интересует. Стоило нам расслабиться, как тут же последовала атака – и вот ваза побеждена. И какие после этого мы воспитатели, спрашивается…

Вот, пожаловалась я на кису одноклассникам, чтобы оправдать свою бесталанность, а потом посмотрела на фотографии (мы Рысю постоянно снимали), как она на коврике лежит, какой у неё взгляд: «Злые вы, уйду я от вас», и поняла, что трущобницу нашу мы вряд ли перевоспитаем, скорее она нас. И действительно, кошка добивалась почти всего, чего хотела. Сначала она захотела выйти из «карцера»: мы же её на ночь в санузле закрывали, она терпела, терпела, а потом решила, что с неё хватит. Как только дело приближалось к ночи, кошка таинственным образом исчезала… Она пряталась под диваном, чтобы её не утащили в «карцер». Могла там сидеть долго и упорно. И если сначала Рыську было довольно легко выманить «мышкой», шариком, конфетками, плеском воды или шуршанием совка в её лотке, то потом кошку удавалось поймать только случайно или после тщательно разработанной операции.

Затем киса захотела лежать на кухонной полочке – я быстро сдалась. А потом стала интересоваться миром за стенами квартиры… Кошка вообще нас удивляла. И пищевыми пристрастиями: она ела овсяную кашу и (о, боже мой, боже мой!) оливки, причём с жадностью. Это, по-моему, уже совсем ни на что не похоже. И своей прыгучестью: на длинной двойной когтеточке Рысь выделывала такие кульбиты, что любо-дорого глядеть. Она там и зависала, и вниз головой сползала, и прыгала во все стороны… Всё сопровождалось урчаньем, мяканьем, фырканьем, вскриками и другими непередаваемыми звуками.

«О, боже мой, боже мой!» – эту фразу я стала повторять после одного случая.

На ночь я обычно слушаю в наушниках радио «Книга», привычке уже года четыре. В целом эта радиостанция мне нравится, хотя ведущие и чтецы порой делают ошибки, что раздражает. Но иногда получаю истинное наслаждение, слушая фрагменты старых записей, например: Плятт читает «Дон Кихота» или Бабочкин – «Вия». Мне так понравился фрагмент «Вия» в исполнении Бабочкина, который я слышала по радио в 2018 году, что я нашла потом в сети всю запись и прослушала целиком. Но этот отрывок мне нравится особенно, так как актёр читает за каждого героя другим голосом, и делает это так мастерски, что лучше, наверное, нельзя. Дала послушать чадам и домочадцам. Дочери тоже очень понравилось, и теперь мы с ней время от времени повторяем: «О, боже мой, боже мой!» или «Бог всё знает».

«Один козак, бывший постарее всех других, с седыми усами, подставивши руку под щёку, начал рыдать от души о том, что у него нет ни отца, ни матери и что он остался одним-один на свете. Другой был большой резонёр и беспрестанно утешал его, говоря: «Не плачь, ей-богу не плачь! что ж тут… уж Бог знает как и что такое». Один, по имени Дорош, сделался чрезвычайно любопытен и, оборотившись к философу Хоме, беспрестанно спрашивал его:

– Я хотел бы знать, чему у вас в бурсе учат: тому ли самому, что и дьяк читает в церкви, или чему другому?

– Не спрашивай! – говорил протяжно резонёр, – пусть его там будет, как было. Бог уж знает, как нужно; Бог всё знает.

– Нет, я хочу знать, – говорил Дорош, – что там написано в тех книжках. Может быть, совсем другое, чем у дьяка.

– О, боже мой, боже мой! – говорил этот почтенный наставник. – И на что такое говорить? Так уж воля Божия положила. Уже что Бог дал, того не можно переменить.

– Я хочу знать всё, что ни написано. Я пойду в бурсу, ей-богу, пойду! Что ты думаешь, я не выучусь? Всему выучусь, всему!

– О, боже ж мой, боже мой!.. – говорил утешитель и спустил свою голову на стол, потому что совершенно был не в силах держать её долее на плечах».

Итак, наша хвостатая мадемуазель начала орать и проситься на улицу (о, боже мой, боже мой!). Я, правда, нашла один способ сделать её спокойнее. Для этого нужно накормить кошку от пуза, чтобы она захотела спать. Но Рысь не всё ела с одинаковой охотой, однако, кроме мяса, хорошо кушала также запечённую в духовке, варёную или жареную рыбу: судака, леща, щуку. Обжорство обычно заканчивалось икотой. После этого кошка ложилась, сонно щурила свои глазки и тихо лежала, дремала, даже спала без задних ног. Мы мечтали, чтобы кошка стала жирной и ленивой и хотели закормить её до свинского состояния, но кошка своей конституцией по-прежнему напоминала шнурочек. Видимо, тратила слишком много энергии на прыжки и беготню.

А на улице кипела своя жизнь. Возле остановки автобуса жили щенки со своей мамашей. Они быстро росли, хотя сначала были похожи на пушистые колобки. Помнится, их было семь: два грязно-белых с пятнами и пять коричневых. Когда они подросли, то некоторые по привычке ещё лежали около дерева, что росло за остановкой, а потом все разбежались кто куда. Несколько раз в ближайшем магазине я покупала для них колбасу и сосиски, кормила прямо из рук. Но однажды в магазине попалась какая-то такая колбаса, что щенки не стали её есть, только их мамаша из вежливости взяла кусочек и унесла в «нору». А колбасы в кульке было ещё много (я попросила продавщицу порезать её). И вот мы втроём шли по улице и искали бродячих животных, чтобы угостить их колбасой. Несколько кусков съел тощий пёс, но он нас сильно боялся, отбегал, поэтому кормить его приходилось, бросая куски довольно далеко. Потом мы увидели помоечных кошек – они есть это изделие, названное колбасой, не стали. В конце концов, отчаявшись облагодетельствовать котов, я вытряхнула оставшуюся колбасу около очередной помойки. Надеюсь, кто-то её всё же съел. Главное, мы, люди (о, боже мой, боже мой!), её бы сварили и спокойно съели, а вот их, животинок, не проведёшь.

Когда потеплело, мы стали вечером выпускать Рысеньку во двор. Она была осторожна, боязлива, всё обходила, обнюхивала. Итак, наша киса «вышла в свет», гуляла около дома и имела большой успех у местных котов. Но она была такая малявка в сравнении со всеми… Недаром её почти сразу стала гонять кошка Фрося из соседнего подъезда. К сожалению, Рысь не давала ей отпор, а убегала. Скорость у нашей девочки была реактивная, догнать её Фрося не могла, но загоняла на дерево и сидела потом рядом, видимо, ожидая, что добыча сама упадёт ей в пасть. Долго ждать Фросе было скучно, она в конце концов уходила, а наша девочка сбегала вниз по дереву и шла гулять. Гуляли мы с ней сначала полчаса или час, потом заводили домой. Чем дальше, тем больше кисе нравилась улица: аппетит приходит во время еды, то бишь гульбы.

Вскоре я испытала культурный шок: наша миленькая нежненькая девочка оказалась страшным демоном ночи, когда проявился охотничий инстинкт. Всё разворачивалось на наших глазах.

Вывели кису мы погулять,

Тишь, благодать, никого не видать.

Резкий рывок и высокий прыжок —

Никто от неё убежать бы не мог.

Папа пытался мышонка забрать —

Киса сказала: «Я буду играть!»

Страшная правда открылась: теперь

Знаем, какой у нас вывелся зверь…

Рысь чем-то напоминала собаку: на улице за нами бегала, у ног сидела. Улица её опьяняла. Даже Фрося оказалась не так страшна, как казалось: один раз соседская хулиганка загнала нашу девочку в приямок подвала, и там началась страшная драка с шипением, завыванием, взвизгами и яростными криками. Первой выскочила потрёпанная Фрося, позже, озираясь вылезла Рысь. Но она всё-таки предпочитала не драться, а убегать; наверное, для неё это казалось самой верной тактикой.

А у людей были свои пристрастия, например спорт. Помните чемпионат мира по футболу, проходивший в 2018 году в нашей стране? Впервые в жизни я так сильно переживала, глядя на игру разных футбольных команд. Неважно, кто играл, но, когда доходило до серии пенальти, у меня подпрыгивало давление, щёки начинали гореть, потом приходилось пить лекарства и лежать. Недаром «болельщик» от слова «болеть». Когда наши играли с испанцами, я ушла гулять: так нервничала. На улице и услышала восторженные крики: радовались и взрослые, и дети. Последний матч, с хорватами, смотрела урывками. Сидела в соседней комнате за компьютером, а услышав возгласы мужа и дочери, выбегала к ним на пару секунд и снова пряталась. Разочарование было так велико… Но не из-за того, что наша команда проиграла, а из-за того, что недальновидные действия тренера, убравшего самых сильных игроков, помешали нашим ребятам победить. Я дилетант, в футболе не разбираюсь, но мне представляется именно так.

Финал чемпионата, 15-е июля, совпал с днём рождения нашей дочери. Мы приехали в Москву в три часа дня, на Казанском вокзале встретились с подругой дочери, перекусили в кафе, потом девочки поехали на выставку, а мы с мужем – в книжный и зоомагазин. В книжном магазине на Новом Арбате купили подарочное издание «Войны и мира» для Ангелины. Недалеко от магазина есть огромный экран, уже за час до матча там стал собираться народ, чтобы поболеть публично. Начало матча мы смотрели на планшете, когда шли от метро к зоомагазину (в Шатуре не было корма, к которому наша кошка привыкла, – пришлось из Москвы везти). Сразу пошли голы, а это подогревает интерес. Болели мы за французов, так как хорватская команда из-за безобразной выходки двух её игроков стала вызывать отторжение. Купили корм, сели в трамвай. Слева сидели двое мужчин, они азартно обсуждали игру. Зашли две девушки – закричали: «Французы побеждают!» Мальчик напротив спросил: «А какой счёт?» Я никогда не видела в Москве такого единодушия среди пассажиров: всех интересовало одно и то же – футбол, и вызывал он одни и те же позитивные эмоции. Зашли в метро – в вагонах появились экраны, на которых транслировался матч. Мы с удовольствием смотрели игру, люди садились ближе, вставали рядом, чтобы лучше видеть. Матч ещё не закончился, когда мы вышли из метро, но на уличном экране увидели, как французы качают своего тренера, и поняли, кто одержал победу. Это было забавно и весело: смотреть игру на разных информационных носителях. О спорт, спасибо тебе за праздник, за радость, за чувство единения всех со всеми!

Когда нашей Рыси исполнилось десять месяцев, мы решили сравнить её с самой ранней фотографией, где кошке всего два месяца. На ней маленький чумазый котёнок и огромная человеческая рука – дочери. Рука та же самая, уж точно не выросла, нужна она для сравнения, чтобы понять, как выросла киса. Такая новая единица измерения кошачьего роста. Теперь уже рука не кажется такой большой, зато Рысильда Первая, Клеопатра местного значения, стала такой важной красоткой в плюшевой шубке, что самим не верилось. Наконец исчезли крысиные черты, глаза и манеры стали напоминать грациозную лань и пантеру Багиру одновременно.

Интересно, что, когда мы с Ангелиной уезжали в Тобольск к бабушке в гости, киса наша была ещё шнурочком, хотя шёрстка уже стала густой. Вернувшись, мы ахнули: Рысь наконец-то округлилась. Как? Почему? Оказывается, муж вечером варил куриную грудку или филе, пока мясо не начинало само разваливаться. Студил, вываливал это на тарелку (по-другому Володя готовить не умеет, и на этом спасибо), и киса начинала жадно глотать, отрывая куски, съедая добрую часть курицы. Наверное, боялась, что иначе ей ничего не достанется, и спешила съесть как можно больше.


Но наша радость из-за округлившейся кошки длилась недолго: как только началась пора любви, Рысь стала пропадать на улице, бегать в окружении котов и сильно похудела. Нам с большим трудом удавалось её найти и упросить прийти домой хотя бы раз в день, чтобы поесть. Спала она теперь на деревьях, чем оправдывала своё имя Рысь. Причём мы не видели, чтобы она отдавала предпочтение хоть кому-нибудь из свиты, поэтому вопрос отцовства заинтересовал нас с особенной силой. Кто станет папой – Васька, Борька, Бармалей, Барсик, Черныш? Гон продолжался недели две, Рысь перестала приходить домой, мы её даже на улице не видели: где-то пряталась наша королева то ли от нас, то ли от кавалериков, а может, с кавалериками.

Затем она появилась – о, боже мой, боже мой! – на кого стала похожа наша красавица… Вся зачуханная, замызганная, рёбра торчат, грязнее грязи, страшнее атомной войны. Зато свободная, как ветер. Нагулялась. Набегалась. Слава тебе, господи!

Друзья и знакомые говорили, что кисе повезло, раз она попала в нашу заботливую семью. Мы тоже так думали, только котя вот всё время к нам с претензиями: то дверь не по первому мяву открыли, то вместо паштета рагу почему-то дали, то недогладили, то перегладили… Да уж, кто хозяин в семье, а кто прислужник нашей капризницы? Вопрос риторический.

Так как дочь подобрала кошку 15 ноября и ветеринар определила возраст в два месяца, мы стали считать днём рождения Рыси 15 сентября. У нас в семье хватает сентябрьских: сама я, мой младший брат, мой дядя, двоюродный брат. Теперь к числу «осенних детей» добавилась кошка. К своему первому году девочка уже нагуляла себе животик… У неё появились прихоти, как у всех девушек в интересном положении. Мы – то с гордостью и готовностью, то с радостью, шутками и прибаутками, то с руганью – старались исполнять Рыськины капризы. С нетерпением ждали котят, чтобы по их окрасу понять, кто нас осчастливил, какой неведомый кошачий прынц. Да и увидеть процесс появления новой жизни тоже хотелось. Это же чудо!

У кошек, оказывается, много общего с людьми. В ветеринарной клинике был даже аппарат УЗИ, и в конце сентября мы повезли Рысь на приём к врачу. Сначала кошке выбрили часть живота, потом помазали чем-то, и на мониторе увидели четырёх котят – двух справа, двух слева. Однако, как сказала ветеринар, котят может быть и пять, так как один может «спрятаться» за другим. Детёныши, по словам врача, очень большие, а кошка маленькая, и это проблема. Ещё новость: у кошки пупочная грыжа, её стало видно на голом пузике невооружённым глазом. Но операция вроде бы не нужна, так как, по словам ветеринара, после родов всё должно нормализоваться. Но мы всё равно переживали.

Я делилась своими опасениями со знакомыми, писала заметки на «Одноклассниках», мне отвечали, что-то советовали, поздравляли с Днём учителя, желали кошке здоровья. Этот сайт хорош тем, что там отмечают национальные и профессиональные праздники, проводят опросы, дают возможность высказаться по разным поводам.

Например, в День почты спрашивали, какие интересные истории, связанные с почтой, вы знаете. Я подумала, подумала и написала: «К почте это имеет отношение постольку, поскольку фирмы отправляют корреспонденцию по почте. Наш знакомый работал в компании BNS GROUP. На конвертах, там, где отправитель, писали по-русски «БНС Груп». Юридический отдел фирмы вёл переписку с другой компанией, был какой-то спорный вопрос, дело дошло до суда. А сотрудница почты в квитанции записала «БНС Труп». Когда я об этом узнала, то долго смеялась и предрекла компании с таким страшным названием проигрыш в суде. Раз написано ТРУП, значит, ТРУП!»

## Глава десятая. Просто котомания какая-то

А что у вас?

«А у нас сегодня кошка родила вчера котят…» Именно эта фраза из стихотворения Сергея Михалкова вспоминается, когда я пытаюсь описать сложные чувства при их появлении. Нам предрекали четверых, которых было видно на УЗИ, а родила мамашенька шестерых. Мы так много не ожидали, но были рады всем.

Началось приключение утром 8 октября 2018 года. Это был понедельник, день тяжёлый. Кошка беспокоилась, не находила себе места, бегала по квартире, зарывалась в плед, пряталась, опять выскакивала. В полдень она начала вскрикивать, метаться, смотрела на нас недоумёнными беспомощными глазами, а мы не знали, чем ей помочь. Конечно, разговаривали с Рысенькой, утешали, гладили, успокаивали как могли, предлагали еду и питьё, но она отказывалась, убегала, опять прибегала, чтобы погладили. Наконец остановилась у стены, тяжело дыша, и закричала так истошно, что я закричала вместе с ней. Роды начались.

Длились они с 13.00 до 15.29, об этом есть записи в моём ежедневнике. Схватки начались в 12.40, в час на свет появился первый малыш, трёхцветный, в 13.32 вышел второй котёнок, тоже трёхцветный, только чёрного цвета было больше, в 13.49 их уже было трое вместе с бело-рыжим, в 14.00 родился четвёртый малыш, опять трёхцветный, в 14.27 возник пятый, бело-рыжий. Ну всё, решили мы, да и кошка успокоилась, стала вылизывать своих детей. Прошёл час, мы любовались семейной идиллией, как вдруг по телу кисоньки прошли конвульсии, и из неё выпал шестой комочек – рыженький.

Мы слегка испугались: вдруг седьмой ещё будет… И так уже многовато, целая банда. Удивила нас девочка, дала нам жару. И сразу показала, какая она замечательная мать: вся грязная, мокрая, в крови, она лежала больше часа в одной позе, потому что не хотела мешать котятам, ищущим соски и уже присосавшимся. Мне стало так жаль кису, что я решила ей помочь: взяла вторую мягкую корзину, специально купленную для котят, и стала их аккуратно туда перекладывать, чтобы освободить грязную мокрую корзину. Рысь сама перешла в новую, к своим малышам, легла на другой бок и снова блаженно щурилась, глядя на своих детей, облизывая то одного, то другого, подталкивая носом, обхватывая лапой.

Потом, когда все котята насосались молока, Рысь схватила котёнка, у которого много чёрных пятен, за шкирку и давай бегать по кухне, искать ему место. А то, что все котята уже в корзинке лежали, не в счёт. Пришлось освободить одну из кухонных тумб от полок и продуктов, соорудить там кошачий уголок. Сначала кошка беспокоилась, не нравилось ей что-то, потом сменила гнев на милость. Уфф. Пару дней киса лежала умиротворённая, детёныши рядом с мамочкой. Надеюсь, им всем было уютно и хорошо.

На сайте меня поздравляли с приплодом, тьфу, не меня, а нашу кошку. Хлопот обещали полон рот, предлагали в приют их отдать, но я, влюблённая в малышню, отвечала: «Нет, мы своих толстопузиков никому не отдадим!» Знать бы, что будет через месяц…

В рыжего котёнка дочка просто влюбилась. «Мой», – не уставала повторять она. Бело-рыжие мальчики – нахальные такие ребята, всех расталкивали на пути к маминой тите, а трёхцветные девочки были миленькие и смешные. Мы решили: пусть мама-кошка кормит их месяца полтора-два, как полагается, потом фотомордочки котят где-нибудь разместим (в газете, в Интернете), – может, возьмут парочку. А вообще, мы готовы были их кормить до тепла. Мечтали: к маю котята станут большими, выпустим их на волю гулять, как нашу Рысь выпускали. Может, вся банда будет с мамой бегать; может, кто-то в самостоятельное плавание уйдёт. Это уже их выбор.


Вообще наша голубая мечта уже много лет – свой дом с большим участком, чтобы было где бегать кошачьему выводку. К земле в плане копания в грядках меня не тянет, но жить на лоне природы с каждым годом хочется всё больше, а в городской квартире – всё меньше, тем более что пока нам не довелось жить в доме с хорошей звукоизоляцией, почему-то везде рядом оказываются соседи – любители громкой музыки, шумных гулянок и скандалов. Вот скажите: разве нельзя слушать музыку в наушниках или хотя бы так, чтобы от неё не дрожали стены? Неужели самим приятно оглушать себя рёвом колонок? Это же прошлый век, анахронизм. Но он почему-то ещё очень живуч и в Москве, и в других городах.

Знакомые настойчиво советовали отдать котят, пока они маленькие. А я думала: кому они ещё нужны, кроме нас? Придётся всю ораву до лета кормить, потом выпускать на волю. В Шатуре кошек, как я уже говорила, видимо-невидимо. Многие люди у себя дома по пять-шесть сразу держат, а кто-то на улицу выкидывает. Эти бездомные кошки пасутся около продовольственных магазинов, сердобольные люди их подкармливают. У «Пятёрочки» сменилось уже бог знает сколько котов, долгое время там кормился рыжий кот, похожий на перса. Красивый, пушистый, был домашним…

Наша малышня росла, мы заглядывали в тумбу и любовались на сладких малепусек, а мамаша ревновала. Вот котятам исполнилось пять дней, у них маленькие ушки и бо-о-о-ольшие рты, их причмокиванье слышно в другой комнате. Бедная мама-кошка: дети высосали из неё все соки. Мы уж кормили-кормили её, а «пиявки» как присосутся, так и опять она без сил. Выходила из «гнезда» и падала на пол, как подкошенная. Мне захотелось вслед за поэтом сказать, перефразируя его бессмертные строки:

Выдь на кухню – чей чмок раздаётся

Над квартирою так далеко?

Этот чмок у нас песней зовётся —

То котята сосут молоко!

На одной из фотографий видно, что слева в корзине лежат три трёхцветных девочки, справа – мальчики-рыжики. Однажды рано утром я проснулась от громкого чмоканья одной из девочек. Это поразительно, что такие малявки могут так громко чмокать.

Впервые за много лет мне вновь захотелось сочинять стихи, ну, или просто рифмовать слова, потому что очаровательные создания пробудили вдохновение, стали моими пушистыми музами. Вот что вылилось из души, когда малыши прожили первую неделю жизни:

ВСЕМ СЕМИДНЕВНЫМ

Нашим котятам неделя!

Первый день – понедельник.

Это жизни начало,

Первый шаг от причала.

Вторник был вторым,

Среда пришла вслед за ним.

А в четверг мы услышали чих:

Одна из девочек сказала: «Апчхи!»

В пятницу зачихала вторая,

В субботу хором дети чихали.

Вот уже воскресенье —

Пусть это будет спасенье!

Где ты, кошачий бог?

Ты поберечь бы их мог.

Пусть проживут эти дети

Ещё лет двадцать на свете.

Если кому-то не нравятся мои стишата, пропускайте их и читайте дальше. Сама я несколько настороженно отношусь к стихотворным вкраплениям в прозаическом тексте, но часто они добавляют что-то романтическое, нежное, новое, чего не ожидаешь. Например, когда в 1992 году в Петербурге я купила пятитомник Толкиена (в прекрасном переводе Н. Григорьевой и В. Грушецкого) и начала читать его романы, меня сначала удивили стихи, особенно на эльфийском языке, а потом я с удовольствием их перечитывала.

А Элберет Гилтониэль,

Силиврен пенна мириэль…

А у нас были свои чудеса и чудешата. Когда котятам исполнилось восемь дней, кошка ночью перетащила их из кухонной тумбы под кровать. Утром я встала, поглядела в тумбу – никого… Пару секунд таращилась: «Боже мой! Котята исчезли!», потом поняла, что их нужно искать в тёмном уголке. И точно, они лежали на голом полу под кроватью и дрожали, зато кошка была довольна. Ну что ж, пришлось смириться с выбором мамаши, иначе она бы их затаскала. (Помните, как Чернушка таскала маленького Максика?) Положили на пол старое одеяло, котята с удовольствием стали на нём спать и ползать. Чтобы их увидеть, нам приходилось поднимать тяжёлый матрас и заглядывать в котоубежище. В течение пяти минут, что мы за ними наблюдали и фотографировали, котята, почти не открывая глаз (которые не у всех и прорезались), поменяли положение много раз. То у них треугольники (котоугольники), то квадраты, то какие-то неизвестные фигуры. В общем, у них была своя котометрия.

А что же дальше, спросите вы. А дальше события развивались совсем не так, как хотелось нам. Котята стали болеть, едва у них открылись глазки: в этих самых глазках неизвестного цвета была еще первичная замутнённость, неоформленность, и было даже непонятно, точно ли они видят и, если видят, то что. Дети чихали, сопливили, глазки у них текли, гноились, склеивались, так что пришлось четыре раза в день капать лекарство, названия которого я уже не вспомню, почти во все котячьи дырочки. Кто-то из них терпел, молчал, пока его брали на руки и совершали манипуляции, а кто-то начинал пищать так, что боже мой.

Наша кошка явно жила по своему расписанию, к сожалению, неизвестному нам. Недолго она терпела новое место обитания на одеяле под кроватью. Через неделю я проснулась от резкого писка. Заглянула под диван – там кошка с котёнком! Вот это да, опять переезд! С трудом вытащили котёнка из-под дивана и вернули в семейство. Кошка смирилась. Ненадолго… Она была девушка с характером. Если бы вы видели выражение её лица…


Кто сказал, что коты не умеют выражать эмоции? Кто так считает, тот просто невнимательный, если не сказать слепой, человек. Да у них всё на лице написано! И удивление, и возмущение, и радость, и ожидание, и страх. Чуть отвлекусь от Рысеньки и её младенцев – очень уж пример показательный. Это было, когда папа Володя остался с Персиком в Сургуте. Пришёл он уставший с работы, достал пакетик с влажным кормом, положил в миску и вышел из кухни. Тут к нему подошёл кот и так выразительно, недоумённо-испытующе, на него посмотрел, что Володя вернулся в кухню и увидел, что в миске лежит нераскрытый пакетик…

Сейчас я сяду на своего любимого лингвистического конька и буду болтать об именах. Котят рассматривать – одно удовольствие. Они были такие хорошенькие, миленькие, сладусеньки, златопýпочки, как я их называла. Настоящих имён у них в первые дни ещё не было, но условные имена, конечно, уже звучали. Во-первых, мы запомнили, кто за кем появился на свет, так что иногда называли их так: Первая, Вторая, Третий, Четвёртая, Пятый, Шестой. А иногда так: Первая Девочка (по латыни – Прима), Вторая Девочка (Секунда), Третья Девочка (она четвёртая по счёту, Кварта). Первая родилась самой первой, у неё был оригинальный рисунок пятен. Вторая самая спокойная. У Третьей на мордочке пятна были так расположены, что напоминали панду, так что мы её называли Панда, Пандочка. Первый из мальчиков родился третьим по счёту, по латыни Третий – Терциус [тэ]. Наша папа окрестил его Кузей. Второй из мальчиков родился пятым по счёту, он тоже бело-рыжий, как и Третий, но не такой большой. На латыни Пятый – Квинтус (почти Свинтус ). А последним родился Рыжик – общий любимец. Он Шестой, по-латински – Секстус [сэ], по-гречески – Гектос. В общем, обширное поле для словотворчества и имядательства. Кстати, когда-то для вузовской газеты я написала статью «Магия имени».

А теперь отступление про Кузю. Почему наш папа Володя решил самого большого котёнка назвать Кузей? Потому что он ему понравился, а в детстве у него был пепельно-серый кот Кузя, который прожил в семье лет двенадцать. Когда Володя вернулся из армии, Кузи уже не было. Семья переехала в новый дом, а старый деревянный снесли, но кот не захотел оставлять родные пенаты. Отец Володи уносил кота в новый дом – Кузя уходил обратно. И так несколько раз. Потом он исчез. Любовь к Кузе Володя пронёс через всю жизнь. В неуклюжем толстом дристуне с мордой, как у бультерьера, наш папа сумел разглядеть родные черты, умилялся, глядя на бело-рыжего котёнка: «Ку-у-узя…»

Жили мы, жили, жили не тужили, котятам исполнился месяц. Я разродилась новым стихотворением:

Вот и дожили мы до счастливых дней.

Котята наши взрослей и взрослей.

Хитроумными стали, как Одиссей,

Даже мамы-кошки порой умней.

Она же самодур, как Кабаниха

(Помните такую у Островского в «Грозе»?),

Но котята от неё убегают лихо

И прячутся под кроватью, в чемодане, далее – везде.

Мама-кошка без конца говорит:

О том, что у неё живот болит,

Что котята острыми зубками терзают

И коготками-иглами пронзают.

Жалуется мама, что дети повзрослели.

И когда это только они успели?

Месяц всего прошёл жизни кошачьей,

А дети разбегаются. Но как же иначе?

Кошкам мало отмерено, всё успеть надо.

Не сердись, мама-кошка. Вот твоя награда!

За бессонные ночи, беспокойные дни…

Счастье – в детях. Смотрите, вот они.

А теперь проза жизни. Я, как и кошка, хочу пожаловаться. У нас тогда началась просто бесильня какая-то… Кошка всё время разговаривала, причём громко, на разные лады: мрр, ааа, мурр, урр, маа, маурр и прочее. И днём, и ночью… Спать было очень непросто. Котята стали более самостоятельными, шустрыми, бегали по комнате, играли друг с другом, пытались залезть на батареи, в шкаф и так далее. Когда я сидела за компьютером, кто-нибудь из них атаковал мои ноги, старался залезть повыше, а это больновато. Коготки-с у них были острые, зубки резались и чесались. Матери-кошке, видимо, тоже было уже больно, так как она перестала подолгу лежать, когда они её сосали, уже не терпела, а прогоняла их или убегала. Ещё Рысь была недовольна, что дети от неё прятались на чемодане, который лежал под кроватью.

Ох уж эти дети… Самой первой на чемодан залезла какая-то девочка. Расстояние между верхом чемодана и дном кровати было совсем небольшое, как раз для котят, и им это очень понравилось. Они набивались туда всей шестернёй, то есть шестерёнкой, нет – шестёркой, лежали кучкой посередине продавливающегося чемодана, и им было очень уютно. А мама-кошка видела их, но залезть туда не могла и вытащить их оттуда тоже, что, по-моему, приводило малявок в неописуемый восторг. Было ощущение, что они лежат, смотрят краем глаза и про себя хихикают.

Рысь хотела их контролировать, а котята уже не желали подчиняться деспотичной матери. Они стали зубастее и, когда хотели молока, не наедались, то есть не напивались, потому что кошка не могла долго выносить их покусы. Понимая, что скоро котята начнут голодать, я купила для них баночку детского питания, что-то вроде мясного паштета, давала им на кончике мизинца, но они не восприняли это как еду. Наверное, им было нужно только молоко. В итоге паштет съела кошка, ей понравилось.

Когда мы уже начали потихоньку сходить с ума от круглосуточного топота котят и криков кошки, тщетно пытающейся собрать разбегающихся детей, то дали объявление на «Avito». Но никто не откликнулся: там тысячи таких же объявлений. С разрешения ветеринара мы повесили в ветклинике плакатик с цветной фотографией котят, но желающих также не нашлось. Может быть, потому, что в жизни котята милее, чем на фотографии, а может быть, потому, что в ветеринарку приходят люди, уже замученные проблемами со здоровьем питомцев, и новых им не надо.

Тогда мы решили оставить одного котёнка – рыжего мальчика, на которого давно положила глаз наша дочка, а остальных отвезти в Москву и стоять с ними в переходе метро до опупения, пока не раздадим. Это решение далось нам непросто: сначала мы хотели оставить всех, потом Рыжика, Кузю Панду и Квинтуса, потом Рыжика, Кузю и Панду, потом поняли, что кошку и одного котёнка мы как-нибудь вытерпим, а если котят будет хотя бы двое, то в маленькой двухкомнатной квартирке они всё разнесут.

В нашей семье самый чуткий сон у меня, так что я вставала несколько раз ночью и рано утром по первому крику кошки. Она постоянно просила есть и запросто прыгала мне на грудь, чтобы разбудить. Так как основной удар по воспитанию и лечению котят и кормлению кошки пришёлся на меня, то сил моих ехать в Москву уже не было, и командировали мы туда папу. В переноску положили старую шерстяную кофту, засунули туда пятерых котят, Володя сел в такси и поехал на вокзал. Там сел на электричку, но до Москвы доехать не успел, так как к нему подошла девушка и стала рассматривать котят. Она была одета, как сотрудник РЖД; сказала, что трёхцветные – редкость, а бело-рыжие очень обаятельные, что у неё есть друзья, которые давно хотят таких котят. И Володя отдал ей наших деток вместе с переноской. Мы очень надеемся, что котята попали в добрые руки.

## Глава одиннадцатая. Король Пипин

Что значит имя? Роза пахнет розой,

Хоть розой назови её, хоть нет.

Так у нас осталось два питомца: Рысь и её рыжий сын. Мы всё никак не могли придумать ему имя. Фотографии сына я постоянно выкладывала на сайте «Одноклассники», посылала родственникам и знакомым по почте. Тётя Аля написала по поводу одного снимка: «Очаровательная мося. Леночка, любовались всей семьёй. Как назвали-то?» А названия-то и не было. Во-первых, мы не пришли к согласию, во-вторых, имя ещё не созрело. Я котёнка Рыжиком называла, Ангелина почему-то Лёшей хотела его назвать, Володе нравилась только кличка Кузя… В итоге дить (это Гелино словечко) жил без устойчивого имени, и мы каждый раз называли его как хотели: Котёнок, Львёнок, Деть, Дить, Дитятко, Рыжий сын, Рыжисын, Солнышко, Апельсин, Цыплёнок, Кошарик, Кошмарик и тому подобное.

Когда нашему рыжему котёнку исполнился месяц и десять дней, он, пожалуй, был больше своей мамы, когда мы её нашли. Рыжик хорошо ел нам на радость: сосал мамино молоко, когда кошка его к себе подпускала, с жадностью ел измельчённое куриное мясо, лакал сливки, разведённые тёплой водой, пил воду из маминой чашки и пытался есть сухой корм для взрослых кошек. Наши руки тоже пытался скушать. Ему нужно было всё обнюхать и попробовать на зуб, из-за этого не сразу получилось приучить котёнка к туалету: как только рыженького помещали в лоток, он начинал есть наполнитель… Несколько раз вытаскивали из его пасти гранулы. Пришлось ждать, когда котёнок станет умнее.

Маленький с лёгкостью помещался там, где кошка уже не могла, залезал во всякие щели и отверстия, спал в складках пледа и одеяла. Деть уже с лёгкостью забирался на кровати и диван и спрыгивал с них. Мама отдыхала от него на подоконниках, куда котёнок ещё не мог попасть сам. А мы стали бояться, что ночью раздавим его. Ложимся спать без котёнка, проходит время – что-то одеяло шевелится, так это же Рыжик… Спал то в ногах, то у подушки. Ночью в темноте мы ходили осторожно, медленно переставляя ноги, но то и дело подпинывали кого-то. Ладно мы, люди, но котёнка иногда теряла его мама, а уж она-то должна была чуять его запах. Иной раз слышим крик кошки, смотрим – бегает ошалевшая, а это она сыночка своего ненаглядного, кусуче-царапучего, потеряла. Деть, ты гдеть?


По совету одной знакомой купили лоток с решёткой, но котёнок стал воспринимать его как ещё одну игровую площадку, а свои дела по-прежнему делал на полу в разных местах. Наполнитель продолжал жрать. Я уже и салфетки, пропитанные мочой котёнка, клала в лоток, и брызгала спреем-лосьоном «БиоВакс» для коррекции поведения (в зоомагазине купили), но без особого толку. Тяжела ты, работа воспитателя…

Котёнок жил безымянным уже полтора месяца, и наконец свершилось: было придумано имя. Правда, он был не совсем безымянный, он назывался, но по-разному, добавьте к этому производные, эпитеты, рифмы, и получится тьма имён. Мне с детства нравится рифмовать слова, я порой машинально придумываю повторы-отзвучия, так как это делает речь ритмичной, более яркой, забавной, интересной, появляется игра слов. Вот и котёнка стала называть Маминсын-Рыжисын, Котик-Шмотик, Пузико-Арбузико. Дочка тоже занимается время от времени словотворчеством, так что для котёнка у неё нашлись имена Деточка-Пипеточка и Дитятко-Пипитятко. Вот как-то утром она их повторяла на разные лады, сюсюкала с хвостатым дитятком, и у меня возникла ассоциация: пипе – пипи – Пипúн.

Вспомнился детский стишок, точнее, английская народная песенка в переводе Самуила Маршака:

Король Пипин был очень мал,

Но выстроил дворец.

Из торта стены заказал,

А крыша – леденец.

Из пастилы сложили печь,

И был дворец готов.

А от мышей его стеречь

Приставили котов.

И я предложила: Пипúн! Дочь и муж обрадовались: точно, Пипин! Какое подходящее имя! Ура, Пипин! Совсем ново, неожиданно, нестандартно. С этим именем тоже можно «работать»: Пип, Пипка, Пипочка, Пипёночек… Кстати, Пип пищал, попискивал: «Пи-пи!» Пищал, как мышонок, но дрался, как львёнок. Как они были похожи с мамой Рысей… Такая грызня шла, ой-ой-ой.

Глядя, как Пипин лежит на моём мутоновом берете, я спросила себя: чей мех лучше? И сочинила очередную сочинилку:


Русской холодной снежной зимою

Стужу и ветер чем побороть?

Можно овчинкою, можно лисою

Скрыть от мороза нежную плоть.

Лучше, чем мех, ничего не придумать:

Лёгкий, воздушный, греет, как печь.

Так нас, детей своих, мама-природа

Долгой зимою смогла уберечь.

Чей же мех лучше? Кролик, ондатра?

Норка иль соболь, белка, енот?

Каждая роль мехового театра

Неповторима, как птицы полёт.

Чтобы лететь по сугробам и кочкам

И не бояться замёрзнуть в снегах,

Выбери мех для себя, только точно,

Чтоб согревал твою душу всегда.

Я же свой выбор сделала в детстве:

Нежные шкурки со мною всегда,

Мягкие лапки трогают сердце,

Трудно представить мне жизнь без кота.

Тра-та-та, тра-та-та, вышла кошка за кота, тра-та-та, тра-та-та, вот такая красота! Или просто ерунда! Трататушки-тратата!

Сын Пипин в два месяца был поразительно похож на маму Рысь. Конечно, зверь был крупнее, чем она в его возрасте, не так изящен, морда мужицкая, лапы толще и прочее, и всё-таки при беглом взгляде мы не сразу понимали, чей хвост мелькает, чья лапа высунулась, чей любопытный глаз блестит, чьё ухо торчит. Кто грызёт наушники? Кто залез на стол? Кого надо поругать?

Тем временем надвигались предновогодние хлопоты и приготовления, я даже забавы ради смотрела гороскопы на следующий год, хотя давно в них не верю, как и электронным гаданиям разного рода. Но мысли о новом витке времени, о годичном отрезке жизни возвращались, хотелось подвести какие-то итоги, помечтать о том, что будет в следующем году. Хвостатая муза никак не оставляла меня.

ЧЕЙ ГОД?

Скоро будет Новый год!

Что он людям принесёт?

Говорят, что в год Свиньи

(Это будет знак Земли)

Станем все богаче жить,

С счастьем, с радостью дружить.

Всем удачи принесёт

Этот толстый, жирный год.

Процветание, успех,

Танцы, музыка для всех!

Так вещает гороскоп,

Что удача всех нас ждёт.

Я скептически смотрю

На зодиак-галиматью.

Пусть Свинья, да всё ж не та:

У нас бессрочно год Кота!

Есть одна смешная фотография: там Рысь лежит, обхватив лапой маленького Пипина, сильно прижав его к себе. Этот захват лапой до сих пор наводит меня на мысль о кошачьем виде спорта, который кто-то иронично назвал «Мой, и только мой!» Причём отношения у мамы с сыном такие странные сложились: они и грызлись круглые сутки с перерывом на сон и еду, и жить друг без друга не могли. А может, так все кошачьи живут? У нас раньше были только коты поодиночке, а кошачьей семьи не было. Когда Пипина называли породистым, я отвечала, что тогда наша Рысь страшно породистая – помоечная необыкновенная… А вообще, неважно, какая порода, всё равно наши кошки самые красивые на свете. Так считает любой хозяин любимого питомца, правда?


Пипин рос необыкновенно быстро, мы сами удивлялись. Наверное, потому, что аппетит был хороший. Мама и сын стали есть из одной тарелки, причём Рысь вскоре деликатно отходила, чтобы сыночек мог покушать, и тот, если еда для него была вкусная, мог доесть всё, не думая о маме, а если не очень вкусная, то мама потом подходила и доедала. Наверное, так поступают все настоящие мамы. Во всяком случае, моя младшая сестра, особенно когда её дети были маленькими, доедала то, что оставалось на их тарелках. Дочка не съела котлетку или кашу – не выбрасывать же. Сын не съел овощи – я съем, это полезно. И это не от бережливости, а оттого, что родное чадо – твоё продолжение, подарок судьбы.

Глядя на быстро растущего Пипина, мужские черты его лица, ленивые позы, всю его мощную мускулистую фигуру, я видела в нём что-то рыцарственное, настоящее и стоящее. Когда коту исполнилось три месяца, вдруг сочинилось такое:

ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ МИРЫ

Жил один математик, фантазёр и мечтатель,

Льюис Кэрролл – его псевдоним.

Он наук и загадок был большой почитатель,

Парадоксы и шутки любил.

И однажды придумал роман про Алису —

В Зазеркалье попала она.

Эта странная сказка наполнена смыслом,

Но подобна кошмару из сна.

Там все вещи иными становятся сразу,

Хоть привыкли к ним люди давно,

Там игра языка, перевёртыши-фразы —

Разгадать их не всяким дано.

Пусть не всё и понятно, однако занятно

По-другому увидеть наскучивший мир.

Коль живётся тебе тяжело, неприятно,

Сочини свою сказку – фантазии пир.

Сразу всё заиграет, оживёт, заблистает,

Немудрящее сложным окажется вдруг.

Лёд унынья от солнца надежды растает,

Ведь в этой Вселенной ты сам демиург.

Этот ряд размышлений и ассоциаций

В голове появился – угадайте когда.

Иногда мне вдруг хочется, честно признаться,

Человека увидеть глазами кота.

Вот они, рядом с нами, со своими усами.

Что они там мурлычут на своём языке?

Почему так колотят своими хвостами

И что глазом заметили там вдалеке?

В их кошачьей Вселенной, чудесной, нетленной,

На каждой тропинке есть свой Рыцарь Кот,

И пушистая Дама у него есть непременно,

И любовь в их сердцах непременно живёт.

Если вы думаете, что я писала только о котах, ошибаетесь. Вдруг настроение возникло – о погоде, о природе. Сейчас сама удивляюсь, потому что уже несколько месяцев в моей душе пустыня там, где был оазис, и сочинять стихи я не могу.

В середине января 2019 года захотелось похвалить зиму. В Шатуре наконец выпало много снега. На самом деле у меня нет любимого времени года, потому что в каждом нравится что-то своё: весной – свежесть в воздухе и запах смоляных почек, летом – истома и какая-то зрелость и сладость, осенью – красота листопада и грусть, зимой – белый пушистый снег и бодрящий мороз.

Польщу зиме-красавице,

Что больше всех мне нравится.

Люблю я снег с метелицей,

Что вдруг позёмкой стелется,

Равнины чисто-белые,

Порывы ветра смелые,

Детей забавы разные

Под шум и крики радости.

Люблю я ожидание,

Хоть знаю всё заранее,

Что вновь весна цветистая

С певцами голосистыми

К апрелю лишь подтянется,

И лето вновь появится,

И осень с нами встретится

В любимом школьном месяце…

И образы грядущего

Под ветра свист метущего

Становятся желаннее —

Вот сила ожидания.

Январь. Земля уснувшая,

Зиме во всём послушная,

Мечтает стать весеннею…

Надежда – вот спасение.

Ты мудрая наставница,

Весёлая проказница,

Зима моя любимая,

По-своему счастливая.

В конце января на сайте «Одноклассники» снова был опрос, теперь про любимых питомцев: кто больше нравится – собака или кошка? И я ответила, что собаки прекрасны, но кошки мне как-то ближе. Мне нравится их независимость, то, что они «гуляют сами по себе», не считаясь с мнением и желанием хозяев. Восхищает их пластика, прыжки, потягивания, статика. Кошки – идеальные хищники: у них совершенное тело, они очень красивы, ловки, быстры, их движения молниеносны, когда нужно кого-нибудь поймать, и грациозно-медлительны, если можно никуда не спешить. Вот она лежит, кошка, и уже создаёт уют в вашем доме своим мурлыканьем, обаянием, пушистой шёрсткой. Ей ничего не нужно вам доказывать, подтверждать свою преданность, охранять дом, даже ловить мышей – ей нужно просто быть, и ваше сердце наполнится теплотой.

А через месяц, глядя на наших рыжих детей, Рысь и Пипина, я сочинила очередной опус под названием «Рыжий лучик в тёмном царстве»:

Я не Маяковский – своими стихами

Мне не дано взорúть «у мира в сером хламе»

И не дано светить «до дней последних донца».

Но всё же я могу воскликнуть: «Солнце!

Ступай, светило, в гости к нам почаще,

Пусть будет всё вокруг светлей и краше!

В день пасмурный тоскливо и уныло,

Но вот лучи, и снова жизнь забила

Тугой струёй, и хочется работать,

Творить, бежать, и танцевать, и топать,

И песни петь, мечтать, кричать, смеяться,

В окно смотреть и просто улыбаться.

Дай жёлтого побольше, золотого,

Лучистого, огнистого такого!»

Светило наше, правда, скуповато,

Не каждый день нас радует, ребята.

Но искорки лучей его живительных

Остались на земле в особых жителях:

В цыплятах жёлтых, ярких одуванчиках,

Во всяких рыжих девочках и мальчиках.

О цвет весёлый, прогони печаль,

Тьму жизни нашей чаще освещай!

Мне, правда, становилось радостнее, когда я глядела на рыжего Пипина, на его серьёзную мордочку, смотрела в его ясные светящиеся глаза, любовалась его насыщенным цветом. Шкурка у него не однотонно рыжая: там и полосы, тоже рыжие, и пятна, тёмно- или светло-рыжие, но это было заметно при близком рассмотрении. Такая красота!

Папа Володя седьмого марта купил нам герберы, я их поставила в вазу, а вазу на стол, тут же запрыгнул Пипин, подошёл к вазе, встал на задние лапы и стал разглядывать и нюхать цветы. Мы успели его сфотографировать, было немного похоже, как будто кот собирается их преподнести дамам.

С ДНЁМ ВОСЬМОЕ МАРТА!

Хотя я от цветов чихаю,

Всех милых дам я поздравляю!


О мяу-мяу, мяу-мяу,

О вы, хозяюшки мои!

От вас же жду я мяумясо,

Корма и сочные колбасы…

О мяу-мяу, мяу-мяу,

К вам преисполнен я любви!

За своими питомцами можно наблюдать бесконечно – не надоедает. У них точно есть интеллект, хотя, возможно, очень далёкий от нашего, есть свой язык. Между собой они общаются, и внимательный хозяин по звукам своего любимца может о многом догадаться. Мы прислушивались и очень хотели понять. Дочь на телефон сняла короткое видео, где Пипин лежит на полу и отвечает на дочкины призывы: «Сыночек!» – «Мрмяр-мяр» – «Сыночка!» – «Мрмяр». Это видео с говорящим котиком посмотрели мои знакомые и оценили, решив, что мы прекрасно друг друга понимаем. Если будете смотреть запись, прошу прощения за антураж: над головой Пипина болтается обрывок рисунка. Дочь оклеила когда-то стены своей комнаты своими же рисунками. Они благополучно висели до тех пор, пока котёнок не подрос и не стал прыгать, как кенгуру. Стена стала голая… А котёнок каждый день верещал что-то на своём кошачьем языке, вызывая в наших сердцах умиление и удивление, жалость и тревогу, восторг и любовь.

К очередной дате созрели новые стихи:

Вот наша рыжая радость!

В доме полгода живёт

Плюшевый и желтоглазый

Ласковый складчатый кот.

Любит он вкусно покушать —

Маму уже перерос.

Требует «песенки» слушать

И принимать их всерьез.

Ну у него голосочек —

Писк, визг, курлыканье, вой…

Каждый души уголочек

Хочет занять он собой.

Только закроешься в ванной,

Воду начнёшь набирать,

Как из-под двери незваный

Кот начинает орать.

Может, желает в лоточек?

Ладно, запустишь его,

Только усатый сыночек

Хочет совсем не того.

Просто ему очень скучно

И одиноко до слёз.

Ищет хозяйские ручки —

Гладьте, я ваш котопёс.

Предан я вам всей душою —

Курочку дайте скорей.

От невнимания воет

Ласковый плюшевый зверь.

Ах ты, живая игрушка

С маленькой нежной душой!

Планы все наши порушим,

Чтобы заняться тобой.

Эти занятья – отрада.

Поняли мы наконец:

Кот – это наша награда

За котолюбье сердец.

Спасибо моим родным и близким людям: они понимали, что просто я в такой форме выражаю свою любовь, поэтому хвалили меня за стихи. От вас же, дорогой читатель, я не жду похвалы: я её не заслуживаю – жду понимания. Как же не любить тех, кого мы приручили? Как не заботиться о них? Пипин, видимо, чувствовал, что у него 8 апреля 2019 года особенный день, потому что с раннего утра не давал нам спать, кричал, требовал общего внимания, кусал дочку за пятки (это уже традиция), пытался выпрыгнуть из закрытого окна… Котёнок рвался на улицу, и мы решили, что, когда потеплеет, будем его выпускать под присмотром. Но при этом было так страшно, что с ним может что-нибудь произойти, ведь улица полна неожиданностей. Господи, сколько хлопот…


Потеплело, и вместе с мамой Пипин вышел во двор. Он не испугался «страшной» Фроси, взрослых котов, ни от кого не убегал, стойко держался и всем сразу заявил о своём характере. Людей не боялся, чужие могли к нему подойти довольно близко. Мы не раз видели, что его фотографируют, пытаются взять на руки… Это нас тревожило, но опасность подстерегала нашего рыцаря с другой стороны.

Однажды он, такой любитель поесть, с таким хорошим аппетитом, вдруг отказался от еды и даже воды. В первый день я беспокоилась, но не очень, на второй день мы повезли его к ветеринару – та что-то назначила, поставила пару уколов, диагноз не был поставлен. Котёнок не ел и не пил, мы каждый день возили его на уколы, как вдруг врач спросила: «А ваши соседи случайно не травили крыс?» Страшные слова прозвучали, и я поняла, что это роковое совпадение: Макс погиб от крысиного яда, и Пипин тоже отравился. Ему ставили капельницы и уколы, но мальчику становилось всё хуже, началось кровотечение. Он подходил иногда к миске, наклонялся, но есть не мог. Почти неделю сопротивлялся наш кот, он боролся за жизнь, хотя уже не мог ходить, страшно исхудал. Дочь лежала в больнице с обострением панкреатита, она только с моих слов знала о Пипине, не видела его. Удар приняли мы с Володей. Кот и умер у нас на руках, бедный, бедный мальчик, сыночек наш. Я сейчас пишу и плачу. Я бы много отдала, чтобы Пипин был сейчас с нами.

## Глава двенадцатая. Наша девочка

И жизнь, и слёзы, и любовь.

Пипин умер 27 июня 2019 года, прожив на белом свете восемь месяцев и двадцать дней. Это так мало. Сколько ему было по человеческим меркам? Совсем немного – подросточек. Не успел ещё понять, что такое жизнь, не успел ничего повидать дальше нашего двора.

После смерти Пипина мне стало нестерпимо жить в доме, где кто-то из соседей отравил нашего мальчика. И раньше там было неприятно из-за шума и компаний, которые собирались у сирот. Вы же знаете, что бывшим детдомовцам государство выделяет жильё, когда они становятся совершеннолетними. Но вот за их социализацию почему-то никто не отвечает, и приходят эти сироты в многоквартирные дома с ощущением «человек человеку волк», смотрят по-волчьи, недоверчиво, с неприязнью, с уверенностью, что им недодали, нарушили их права, что им все должны. Налаживать отношения с ними очень сложно.

Я позвонила маме, узнала о её очередных проблемах со здоровьем, и пазл сложился. Мы уже жили в разных местах, почему бы не вернуться на родину, поближе к маме, тёте Але и других родным и близким людям?

На раз-два продали квартиру, дёшево распродали технику и мебель, этим занималась дочь: публиковала объявления на «Юле» и «Avito», общалась по телефону, договаривалась, встречала покупателей.

Рысь не искала своего сына, видимо, потому, что он уже вырос и материнский инстинкт у нашей девочки ослабел. Наверное, сыграло свою роль и то, что мы стерилизовали кошку через два месяца после рождения котят. Брюшко её было совсем выбрито, через него шёл длинный шов. Послеоперационный бандаж закрыл весь живот и стеснял движения, так что Рысенька почти не ходила. В это время она, естественно, не могла и кормить Пипина, хотя он ещё тыкался носом в мамино пузо. А после снятия швов кошка больше не подпускала котёнка к себе так близко: было больно, думаю, и период кормления закончился.

В конце июля мы сели в такси с двумя чемоданами и переноской, в которой была Рысь, кошка начала покрикивать: может, думала, что её к ветеринару везут, а эти визиты ей не нравились. Приехали на вокзал, ждали электричку на платформе, раскалённой от зноя. Там нет никаких навесов – негде спрятаться от палящего солнца. Кошке было нехорошо из-за жары, она стала часто-часто дышать, тогда я приоткрыла переноску, чтобы в неё заходил воздух, но рукой придерживала края, чтобы Рысенька не выскочила. Пришла электричка, мы сели и два с половиной часа ехали до Москвы. В вагоне было лучше: открыты форточки, дул ветерок, «окошечко» для кошки мы тоже открыли. Ей было неуютно, потому что всё ново и незнакомо, шумно и суетливо, но она терпела и только часто поглядывала на нас, а мы её успокаивали.

Приехали на Казанский вокзал. Времени до поезда было ещё прилично, мы уже проголодались и зашли в «Вареничную № 1». Хорошо, что туда пускают с животными. Мы раньше с дочерью уже были там: я ела обычные вареники с творогом и сметаной, она – вареники из шоколадного теста с начинкой из вишен. Нам понравился интерьер в советском стиле, вежливые официанты, вкусная еда, и мы снова туда же зашли, теперь уже втроём, с чемоданами и кошкой. Молодой человек, принявший заказ, был так предупредителен, что даже потом вынес наши тяжёлые чемоданы, хотя это совсем не входило в его обязанности.

Рысенька была напугана переменами, она тихо сидела в переноске справа от меня, я всё время разговаривала с ней, чтобы кошка не чувствовала себя одинокой. От еды она отказывалась. На улице была жара, но там открыть переноску мы боялись: вдруг кошка выскочит, убежит. Где потом её искать? Зато в кафе было прохладнее, легче дышать, и боковушку переноски мы расстегнули, кошка выглянула, легла, передние лапки и мордочка торчали из временного домика, но наша умница и не собиралась никуда бежать, так как понимала, что нужно держаться поближе к хозяевам.

Дождались своего поезда, сели. Хорошо, что вагон был неполон, в нашем купе, кроме нас, никого не было, в следующем купе ехал один мужчина, а остальные до туалета были пусты. Потом, конечно, кто-то заходил, но и кто-то выходил, так что вагон был наполовину пуст. Это было большой удачей: меньше людей – меньше шума. Переноску с Рысью я поставила на верхнюю полку справа, боковушку открыла, и кошка лежала так очень долго, не решаясь выйти. Но прошло несколько часов, и она немного осмелела да и кушать захотела, поэтому осторожно вышла из переноски, немного поела влажного корма, попила воды – и обратно.

Мы были предусмотрительны: взяли с собой кошачий туалет, наполнитель, сухой и влажный корм, но не так уж много, потому что тащить это всё вместе с нашими вещами было тяжело. Вот прошло около суток, и мы поняли, что нам не хватит ни корма, ни наполнителя. И тут приехали на станцию Чусовскую. Стоянка поезда была примерно полчаса, мы с дочерью быстро вышли из вагона и стали смотреть, где есть зоотовары, но поблизости ничего не увидели. Тогда спросили у таксистов – они сказали, что нужно ехать в город. Сели к молодому симпатичному татарину, довольно долго стояли на переезде в веренице машин, ожидавших, когда пройдут составы. Таксист успокаивал, что успеем, что хоть на этой стороне города нет специализированного магазина, зато есть крытый рынок, где продают всё. Действительно, мы нашли там прилавок с кормами и засыпками для туалета, купили всё, что хотели, и успели обратно на поезд.

Рысенька к этому времени вполне освоилась с новой обстановкой, стала спрыгивать с полки, ходить по купе, а когда было особенно тихо и все пассажиры сидели у себя, даже вышла в коридор и немного прогулялась. Вот это да, вот это смелость!

Наконец мы приехали в Тобольск – опять такси, квартира бабушки. Для кошки новые стрессы, но всё-таки квартира, даже незнакомая, лучше, чем вокзал или поезд, и Рысь стала по ней бегать, обнюхивать, знакомиться. Жить нам у бабушки пришлось долго: пока искали квартиру, пока покупали, пока оформляли, прошёл месяц. Потом содрали в купленной квартире обои и увидели жуткие стены, крошащиеся под пальцами. На ремонт ушло три месяца. Можно было быстрее, но у нас одно цеплялось за другое, приходилось ждать мастеров, когда они освободятся. Например, чтобы найти плиточника, я потратила неделю: звонила по объявлениям – кто отказывался из-за занятости, кто из-за малого объёма работ. С трудом нашёлся мастер, пришёл, посмотрел, потом звонит: нет, не могу, пришлю себе замену. Ждали замену. И так всё: электрика, штукатурно-отделочные работы, выравнивание пола, плитка, сантехника. Всё медленно, долго, но вроде бы качественно. Одного «Ротбанда» купили тридцать мешков, чтобы выровнять стены.

Пока всё это длилось, я пыталась помочь маме: у неё несколько хронических заболеваний, которые время от времени обостряются. Мы были у разных специалистов в городской и частной клинике, мама сдавала множество анализов, прошла всякую диагностику, некоторые диагнозы были уточнены, назначено много лекарств, в том числе в виде инъекций. Хорошо, что курсы гражданской обороны в пединституте позволили мне стать медсестрой запаса, научиться ставить уколы. Вот и сейчас это умение пригодилось: я колола маме очередное лекарство и очень надеялась, что оно поможет. Но с голосом у неё, кажется, произошли необратимые изменения: если раньше мама долгие годы пела в хоре и ансамбле, то теперь связки перестали работать, как раньше, и ни один отоларинголог не смог помочь. Последняя рекомендация пить минеральную воду чуть не закончилась трагедией: у мамы началось обострение гастрита, долгое время были сильные боли, колики. Одно лечат – другое калечат.

Мама привыкла жить одна, а тут целый табор приехал, да ещё с кошкой. Но Рысенька вела себя аккуратно, не пакостила, мы стали выпускать её на улицу, приучать к новому месту, благо было лето, когда мы приехали. Район около маминого дома для прогулок вполне хорош: есть деревья, кустарники, открытое зелёное поле двора, ограниченное забором детского сада, в отдалении ряд домов со своими зелёными участками. Специально выходили с кошкой утром, когда людей немного, обходили соседние дома, деревья, всё медленно, ожидая, пока Рысь познакомится с обстановкой. После нескольких таких уроков она стала хорошо ориентироваться, хотя уже и после первого, по-моему, всё поняла.

Сначала режим у кошки был такой: ночью она бегает на улице, утром мы её забираем домой, она кушает и спит-отдыхает. Так продолжалось довольно долго, мы уже решили, что расписание активности-отдыха стало стабильным, но кошка всегда всё переигрывала по-своему. Как-то придя утром домой и поев, сразу побежала к двери – гулять. Причём кричала так требовательно, что попробуй не открой. Не могла без свободы, без улицы.

На сайте «Одноклассники» сообщила новость: я снова в Тобольске. Мне захотелось поделиться своими мыслями и чувствами. Когда мы с подругой Надеждой учились в школе, где-то в седьмом-десятом классах, то мечтали уехать из Тобольска куда-нибудь в большой город, где много интересных людей, просто миллионы людей, среди которых можно затеряться и жить своей жизнью без оглядки на знакомых, где много свободы, где можно как угодно самовыражаться и не бояться, что скажут: вон Лена, дочь таких-то родителей, так себя ведёт… Ай-ай-ай… Вскоре после окончания пединститута мы действительно уехали из Тобольска в разные города, где работали, учились, вышли замуж, родили по ребёнку. Жили мы и в мегаполисах, где действительно миллионы незнакомых людей мало обращают внимания на прохожих, потому что удивить того, кто каждый день видит тысячи разномастных лиц и попадает в сотни разношёрстных ситуаций, довольно сложно. Одно время это даже нравилось. Но вот и это время прошло. Наступила пора, когда людской муравейник начал раздражать, когда хочется тишины, спокойствия, уединения, умиротворения. И теперь я опять в Тобольске, рядом с мамой, и очень рада этому.

Это было написано 30 августа 2019 года. Как было не радоваться: родной город, родные люди. Мне так нравится архитектурный ансамбль Тобольского кремля, шведские стены, Прямской и Никольский взвоз, ряд мест под горой и на горе. Они напоминают детство и юность, прошедшие в Тобольске. Мы гуляли, радуясь, что город стал чистым, ухоженным.

В это время киса Рыся гуляла сама по себе, взрослая, гладкая, красивая. Её шёрстка светилась в темноте, и многие обращали внимание на нашу прекрасную девочку. Слева от маминого подъезда (если смотреть прямо на него) растёт довольно высокое дерево, на вершине – оставленное кем-то гнездо, видимо, воронами. Рысь облюбовала себе и дерево, и гнездо. Мы не сразу поняли это, но как-то после кисканья услышали писк откуда-то с небес, подняли голову – из гнезда показалась рыжая головка, вышла вся кошка, спустилась медленно вниз по дереву, как по лестнице. Вот это да! Верхолазка-древолазка, альпинистка моя, скалолазка моя…

Нас это смешило, кошке было в гнезде уютно, она лежала там, видимо, часами. А потом принесла к бабушке в дом земляных блох… Ох, и намучились мы с ними.

Сначала даже не поняли, в чём дело: то тут, то там мелькали какие-то маленькие тёмные насекомые, но беспокойства не вызывали. Мало ли кто появляется дома летом или в начале осени: с улицы, с дачи занесёшь и паука, и лесного клопа, и муравья, и мошек. Но через несколько дней бабушка стала жаловаться, что её кто-то кусает. Мы усомнились: может, аллергия? Нас-то пока никто не кусал.

Дочка 13 сентября сделала видеозапись с Рысью, спускавшейся из гнезда с дерева. Я выложила её на сайте «Одноклассники» и сопроводила ироничной надписью, навеянной незабвенными стихами Николая Рубцова:

Улетели птицы с тополей,

С клёнов птицы тоже улетели.

Не жалей ты птичек, не жалей,

Ведь остались кошки Родины моей!!!

А через две недели Рысенька погибла во цвете лет, попав под машину.

Случилось это так: муж вышел из дома, пошёл на новую квартиру, кошка увязалась за ним, то есть на улице уже поджидала, когда кто-нибудь из хозяев выйдет, потому что скучала. В Тобольске, кажется, кошек меньше, чем в Шатуре, по крайней мере, на улице их почти не видно. Нашей девочке не с кем было играть. Вот почему мы ради неё каждый вечер выходили и гуляли, сопровождали кисоньку, когда она обозревала окрестности, хотя Рысь могла сделать это и без нас. Но с нами-то надёжнее: можно расслабиться, поваляться на земле, в траве, порыться в песочке, поточить когти о кору дерева.


От бабушкиного дома есть прямой переход к нашему дому через улицу и территорию лицея, но это небезопасный путь, потому что переход нерегулируемый, без «зебры» и светофора, просто удобный для многих. Если посмотреть влево, видно, как у светофора на расстоянии нескольких десятков метров стоят машины, видны и сами сигналы, и понятно, что будет дальше, сколько примерно секунд есть в запасе, чтобы быстро перейти дорогу. Мы сами ходили так неоднократно, пока в один непрекрасный день не заметили за собой «хвост»: оказалось, Рысь незаметно для нас перебежала за нами на другую сторону. Мы с Володей испугались: кошки обычно не очень хорошо ориентируются на дороге, в отличие от собак. Обратно мы повели её кружным путём через светофор. Но в памяти у кисы, скорее всего, отложилось такое: раз хозяева ходят, значит, безопасно.

Возможно, она без нас тоже перебегала эту дорогу, но мы не видели. Мы-то стали осторожнее, ходили только по светофору, но дело уже было сделано. В тот день Володя тоже вернулся с Рысью по регулируемому переходу. Сначала они дошли до нашего дома, кисонька даже в подъезд зашла, но в квартиру не захотела: так там было пыльно, грязно, воняло всякими строительными материалами. Вышли, аккуратно вернулись к бабушкиному дому, прямо к подъезду. Тут Володя кошку на какие-то мгновения потерял, стал звать: «Рысь, Рысь!» Поворачивается к дороге – а она лежит там. Проходит мужчина и говорит: «Это только что произошло». Володя увидел у дороги чёрного кота с белой манишкой – это он, скорее всего, погнал нашу девочку, и та выбежала на дорогу. Не знаю, что именно чувствовал Володя, не хотела бы я быть на его месте.

Он вышел на дорогу, поднял кошку и отнёс её на противоположную сторону, потому что она была ближе, потом пришёл домой. Я хорошо помню этот момент: лежала уставшая – заходит Володя с изменившимся лицом и говорит: «Трагедия!» Я сразу поняла, в чём дело. «Рысь?!» – «Да, её сбила машина». Я заплакала, стало так плохо, в груди стоял ком, тяжело было дышать. Я не могла подняться – так кружилась голова. Спасибо дочери, она быстро собралась, вышла с отцом, взяв пакеты. В них положили тельце Рыси и принесли домой. Я кое-как встала, заглянула в пакет – была видна голова нашей рыженькой девочки, совершенно целая, глаза были закрыты, как будто она спала. Впечатление было таким сильным, что я не поверила в её смерть, стала спрашивать: «Может, она ещё жива? Может, ещё жива?» И услышала грубый ответ дочери: «Нет, я сама видела, как у неё кишки вывалились».

Не подумайте, что моя дочь – бесчувственное существо, просто такое ожесточение у неё порой наступает, когда ничего нельзя исправить, – ожесточение на судьбу, которая забирает наших любимых.

Когда Володя нашёл и поднял кошку, она ещё была жива, дышала, но не издавала никаких звуков, возможно, была без сознания. Я на это очень надеюсь, потому что хочу верить, что смерть для нашей девочки была быстрой и безболезненной. Прожила Рысь всего два года и две недели.

Как? Почему? За что? Почему всё так произошло? Почему мы потеряли своих питомцев, одного за другим, во цвете юности? Мы так старались сделать их жизнь свободной и радостной, по-настоящему счастливой, так восхищались ими, порой наглядеться не могли, они были нам очень дороги, наши Пипин и Рысь. Они были. Теперь о них можно говорить только в прошедшем времени.

Со смертью Рыси у меня внутри будто что-то замерло или даже умерло, я несколько дней плакала, а потом просто тихо лежала с ощущением пустоты внутри и огромной тяжести извне, будто страшный груз придавил и давит, давит без конца. Володя, наверное, ещё сильнее переживал случившееся, он винил себя в смерти девочки: недоглядел, не увёл от проклятой дороги. Мне несколько раз приходилось его утешать и объяснять, что в этом нет его вины, что всё произошло стихийно, случайно. Может быть, потому в русском языке так сильно выражена категория безличности, что русские люди хорошо чувствуют эти самые неназываемые стихии, когда события происходят как бы сами собой, без всякого деятеля.

Так мы осиротели. Остались только три человека: папа, мама и дочка. Папа вскоре стал говорить, что хочет завести кота и назвать его Кузей. Ну есть у человека такая потребность, чтобы рядом лежал кот и мурчал свою незатейливую песенку. Так когда-то с Володей лежал Персик, приходил к нему каждый день, устраивался с какого-нибудь боку, выгрызал свои лапки, свои мохнатки, то есть выкусывал что-то между пальцами и когтями, чистился, а издаваемые им звуки усыпляли папу лучше всего на свете.

Только мы с дочерью пока не готовы заводить новых питомцев: ещё не настало время. Я решила, пока помню, запечатлеть какие-то моменты из жизни тех, кого мы приручили, кого любили, поставить им памятник нерукотворный, из слов сотканный, если получится.

Представьте себе: Рысенька умерла, а земляные блохи, которых она так великодушно принесла в бабушкину квартиру, жили себе да поживали. Вскоре их расплодилась уймища несусветная, стали они всех кусать, а мы и не знали, что это за напасть такая. Тут наша дочь и нашла их в Интернете, сопоставила с теми, что по полу прыгают да на нас заскакивают. Принялись мы с ними бороться: чистить ковры, мыть полы с мыльным раствором каждый день. Но блох становилось только больше. Тогда в ход пошла тяжёлая артиллерия – лаванда и полынь. Я купила в аптеке эфирные масла и сухую полынь. На лаванду блохи чихали, а вот полынь им не понравилась. Мы, правда, сами от неё чуть не загнулись: я так укапала эфирным маслом диван, на котором мы спали, что трудно было дышать. Зато кусаться ночью звери перестали. Потом, когда запах через несколько дней ослабел, я насыпала внутрь дивана сухую полынь. Сдуру высыпала сразу всю упаковку и чуть не задохнулась, еле прокашлялась, потом, завязав лицо платком, собрала почти всю траву обратно в коробку, в диване оставила немного, но этого хватило, чтобы прогнать противных блох. Не забывайте, что мы продолжали мыть всю квартиру мыльной водой и пылесосить ковры. Наконец заметили, что никого уже нет. Эта борьба длилась около месяца и завершилась нашей победой.

Когда-то мы мечтали, что у нас будет семь питомцев: Рысь и шестеро её детей, что все вырастут и будут жить вместе с нами, а мы будем наблюдать их ужимки и прыжки, их рост и развитие, сложные отношения между членами большой кошачьей семьи. Только для этого не хватало пространства, на котором бы все они вместе с нами свободно и счастливо жили. Где теперь те пятеро, которых Володя отдал девушке в электричке? Пусть хотя бы они живут долго-долго, до глубокой старости.

И я собралась жить долго. Моей маме семьдесят восемь, она ещё вполне бодра и энергична, а её стойкости в борьбе с болезнями можно только позавидовать, как и её жизнелюбию. Мне пятьдесят шесть, и я хочу ещё хотя бы двадцать лет быть активной, приносить пользу людям, никого не обременяя, так чтобы самой ходить, самой говорить. А может быть, я смогу ещё что-нибудь рассказать о себе и других, о тех, с кем свела меня судьба, об интересных людях и неожиданных происшествиях.

Если вы дочитали до конца, я благодарна вам. Возможно, мы ещё встретимся.


Для подготовки обложки издания использована художественная работа Ангелины Владимировны Маловой «Семейный портрет».