# Симфония для сковородки

Артём Геннадьевич Медичи

Что должен уметь классический демон? Правильно: пугать до полусмерти, играть на струнных инструментах и хорошо готовить. А если ты демон экстра-класса, то готовить обязан лучше, чем кто-либо другой. Так готовить, чтобы жалкая фазанья ножка показалась вратами… кхм… в лучший мир, разумеется. Готовьте свои кошельки, любезные посетители: самая известная таверна Утранта ждет вас!

– Ах ты, прохвост!

Фрайсс Камень коротко, отчетливо и заковыристо выругался. Сосед-мясник был прав: коршуны на рынке обнаглели вконец. Шмат мяса! Лучший шмат мяса с прилавка! Средь бела дня! Как не было! Ах, прохвост, птичье племя, дери его в три пера на клюв через цевку…

Отведя душу, Фрайсс покосился – направо, налево – и, не найдя ничего утешительного в скобяной лавке на колесах и тележке с творгом, уныло уставился в небо – словно надеялся: а вдруг ворюга вернет украденное? Воистину, глуп бывает человек, отдаваясь в плен несбыточному, и Камень-Покатушка знал это не хуже прожженного менялы, но вот поди ж – один удар судьбы, один прохудившийся кошелек, и вся дрянная философия улетает в Глаз Демона…

– Почем мясцо, Фрай?

Торговец подумал, поднял голову – слегка, чтобы всем было видно, насколько он видел в гробу залихватский дискант покупателя – и исподлобья уставился в бледно-голубые лужицы пресветлых очей – да-да, того самого Курца Мотыги, чтоб его сковородкой да по мягкому, да погорячее. Говоря по справедливости, что Фрайсс, что любой почтенный торговец на Золотуйке имел полное право гнать Курца от своей лавки не в три, а в столько шей сразу, что мироздание подавилось бы этой цифрой и долго кашляло вселенными и параллельными мирами. Курц был нагл, неуловим, неуничтожим и вечен. Если бы его удержала в свое время воровская гильдия, Утранту пришел бы конец за какие-нибудь два года.

Чихать с присвистом хотел Курц Моттегаус на все воровские гильдии.

О, его пытались вернуть! Половина города вспоминает эти веселые деньки с содроганием. Казалось, что кошельки, деньги, цепочки, серьги и кольца в славном Утранте вдруг решили зажить своей жизнью, предварительно распяв так называемое право владения на дыбе абсолютного отрицания. Все беспризорники города высыпали на улицы, втягиваясь в кипящую кашу бесчинств. Стража была парализована. Белую Башню заперли изнутри. Псеудмант Каурр и глава Зеленой Башни Ферзь Мозер сидели на балкончике, пили чай и наслаждались картиной всеобщего помешательства.

Воровская гильдия гонялась за Курцем четыре дня. На четвертый день гоняться было некому: весь состав группы Жангра Карася перекочевал на постой в застенки Серой Башни. Не по обвинению в погромах, боже упаси! Просто в объятия стражников регулярно попадали странные личности с четким выражением младенческого недоумения на лицах. Каждый из них, казалось, вопрошал: кто я, и что я здесь делаю, и почему у меня в кармане звенит золото той старухи, а в кулаке зажато ожерелье с сапфиром… оно ведь только что было на той визжащей девчонке, разве нет? Половину гильдейцев стража видела впервые. Капитан стражи Кархант Довгель ушел в запой. Его помощник бродил по коридорам переполненной, орущей, кипящей тюрьмы со странной нервической улыбкой. Газеты давились непережеванной информацией.

Шумно было в Утранте.

Кончилось все тем, что Жангр Карась, ворча, плюясь и нецензурно выражаясь, объявился в Утранте лично. Так и шел через площадь к Серой Башне, хромая и скрипя зубами. Неизвестно, что за разговор вышел у гильдейского главы с Кархантом Довгелем, но к вечеру камеры «Холодной Воды» опустели. А на Утрант внезапно обрушилось благословение богов в виде десятипроцентного снижения налогов и чудовищных пожертвований от городской казны в пользу культурных заведений и рыночных таверен.


– Чего тебе, Курц? – угрюмо вопросил мясник. – Опять с шуточками? Чего уже успел стырить? По глазам вижу: успел! Ну?!

– Не твое? – рот Курца разъехался до ушей, и на прилавок вдруг шлепнулся здоровенный шмат мяса. – Хо-хэй, держи веселей, виноградом запей! Фрайсс, а я по делу!

– Ку… ку… – глаза Фрайсса напонились жирными, как лещи, слезинами. – Дорогой ты мой! Нет… нет, стой, так не бывает! Ты… не может быть! Ты что, прикармливаешь коршунов, да? Чтобы они таскали тебе мясо?! Ты…

– Точно, что «куку», – вздохнул самый известный утрантский хулиган – и вдруг стал очень серьезным. Словно облако набежало на солнце: заострился нос, потускнели веснушки и померк в глазах бледно-голубой огонь, по которому сходили с ума молоденькие зеленщицы и служаночки на выходных. Что-то другое, тихое и страшное, глянуло на Фрайсса Камня – и треснул камень…

– Купить хочу это мясо, – сообщил Курц. – Нужно мне было бы переть его к тебе, а? Птичку я камешком зашиб, а мяско по доброте душевной перекупить решил. Хочешь, перышко подарю? От птички, а? На удачу в торговле? Так что – тридцатник – и разбежались, как жуки после свадьбы?

… Фрайсс Камень дотронулся до лба, глядя вслед прямой спине Курца Моттегауса. Лоб был мокрым и ледяным, как рыба из полыньи. В левой руке были накрепко зажаты новенькие золотые монеты. А на прилавке, чуть покачиваясь под теплым, дурно пахнущим ветром, лежало рябое, длинное птичье перо.

– Демон, – пробормотал он.


Таверна «Колченогий орел» не входила в первую десятку питейных заведений Утранта. Не входила она и в первую полусотню, болтаясь где-то в девяностых-сотых. Не самый низ, откуда уже некуда падать, но и не звезда первой величины – разумеется, лишь в определенном смысле. Причина была проста: в «Колченогом орле» не пили. На столиках, круглых, точеных и в меру хрупких, можно было увидеть горячий сидр, едва-едва дающее в голову оствернайхское пиво, ледяную «жженку» – и не более. Злые языки поговаривали, что рыжий Стерх, хозяин «Орла», сам капли в рот не берет, оттого и вечно зол, мрачен и судьбою обижен. Никто, впрочем, не мог засвидетельствовать момент, когда подобные выражения были бы высказаны ближе, чем за полторы мили от таверны Стерха: когда громадные хваталки рыжего сжимались в кулаки, а на тыльной стороне ладоней вспухали вены, мало кто был способен договорить заготовленную заранее гадость до конца. С другой стороны, Стерх и сам признавал частичную справедливость заявленного. Зол – конечно же. Мрачен – всегда. Но вот насчет судьбы, братец, перебор. В качестве полновесного артумента у Стерха имелась Хельза и трое постреленышей – все, как на подбор, хмурые и с немаленькими кулаками. Собственно, одной Хельзы было бы достаточно… ну да не об этом речь.

В узком кругу ценителей хорошей кухни «Колченогий орел» всегда был на высоте. Несколько своеобразное меню с уклоном в южные традиции лишь добавляло экзотики в ощущения. Неофит выходил из «Орла» со стойким ощущением знакомого гула в голове – при том, что терпкая черная жидкость, поданная в чайнике с гравированным брюхом, почти наверняка была обыкновенным хеймским чаем – или же… Старожилы провожали новичка сочувствующими усмешками: день-два, и заявится снова, как миленький. Магия кухни Стерха была непроста и требовала тщательного изучения. Тем не менее, в нетрезвом виде, с раздрайным настроением или желанием порвать в клочья первую попавшуюся физиономию вход в «Колченогий орел» был заказан. Если же посетитель начинал бузить, над кофейной стойкой приоткрывала глаза – один, затем другой – причина названия таверны. Обычно Стервец дремал на насесте, не привлекая внимания, почти незаметный в сонме запахов, доносящихся с кухни. Шум заставлял орла нервничать. Давно сросшаяся нога охватывала насест, сыпалась стружка. Буян бледнел: все-таки Стервец был очень крупным даже для своего вида. К тому же, приоткрывшиеся глаза начинали оглядывать нахала с явным гастрономическим интересом. Если же и эти меры не помогали, то с тем же выражением на бузотера начинал смотреть сам Стерх. Этого уже не выдерживал никто. Дверь нервно хлопала, и сама память о грядущих неприятностях растворялась в закоулках судьбы.

Дикий, холодный осенний рассвет стоял на улице. Не рассвет даже – так, намек на возможность, игра мотыльков в руке случая. Сам не зная зачем, Стерх приперся в таверну ни свет ни заря. Брел по мокрети, клял себя: зачем? Нутром понимал: осень. Ноет душа. Тонкая натура с кулаками-гирями. Смешно, подавись свинья картошкой. Ну и Пятый с ним.

Повара, как ни странно, тоже явились рано. Не в такую темень, как Стерх, но все-таки. Видно, мерзкая погода, когда каждая кружка горячего какао кажется вратами в другую жизнь, выгнала на работу все население славного Утранта. Вон, за столиками аж четверо. Куда столько? Меняла Грох, к которому ежедневно пристает невероятное количество рифмованных дразнилок – хмурый и сосредоточенный. Вариль Колечко – дама с норовом, почтенный ювелир, обладательница роскошной копны крашенных в серое волос, старается выглядеть старше, в чем не знает меры – хмурая и озабоченная. Сифф Майтос, редактор «Светлого Пути» – по обыкновению, хмурый и очень грустный. Ну, и последний. Так, за компанию.

Псеудмант Каурр собственной персоной. «Белый лихоимец», свет и надежа, хулиган, сибарит и большой души человек. Как всегда, благостный, расслабленный и источающий добро.

Мельком Стерх подумал, что предпочел бы видеть своих посетителей раздельно. Троица хмурых знаменитостей вполне стоила охламона-псеудманта. Вчетвером… пожалуй, вчетвером эти бестии могли захватить Утрант. Или не только Утрант. Рыжий трактирщик бросил взгляд на мирно спящего Стервеца – лишь слегка ходят в пазухах когти – и мельком представил себе, как соседний Неукс падает на колени перед безумно хохочущей четверкой захватчиков. Брр… и куда запропастился Курц? Сказано же: одна нога тут…

– Я уже тут, дядя.

Стерх, не оборачиваясь, кивнул. «Я уже тут» – значит, мясо куплено, обработано, вычищено, разделано и почти готово. Дельный малый. Его одного хватило бы, чтобы заменить половину работников. А уж с Дольей… Нет, как же славно, что парень наконец-то прошел аттестацию! Славно на прошлой неделе погуляли… но вчерашний день – достояние истории. А аттестат – это надолго. Лет на восемь, если у парня не подкачает талант. А он не подкачает, старый Стерх таких за милю чует…

Стерх напряг слух. Нет, не слышно. Хороший парень, хоть и странный. Все-таки пять лет ходить в подмастерьях – и вдруг разразиться, как летняя гроза. Шедевр. Невероятное сочетание четырех сортов перца и двух – сахара. Жженое молоко. Запеченный и высушенный изюм…

Новый рецепт карамели обещал стать гвоздем программы на пирах в высшем свете.

Все-таки не слышно. Ну да, дверь на кухню закрывается очень плотно, иначе посетителей просто снесет ароматами снеди. Что, интересно, он поет сегодня? Вчера это была «Черная Лилли под белой луной». Удивительный голос, идеальный слух… и всего лишь отличный повар.

Дойс Долья, бледная немочь с хвостом русых волос и затравленным взглядом.

Стерх вздохнул и снова покосился на псеудманта. Можно было бы попросить «лихоимца» поговорить с певцом-карамельщиком. Дать недотепе надежду на будущее. Предложить спеть в таверне… пусть даже с нарушением правил, и немножко шумно – все равно… Вывести талант на чистую воду – и лишиться гениального повара… что, интересно, он поет сегодня?

«Лихоимец» нашарил на столе – глаза полузакрыты – стакан с лимонным кофе. Лениво глотнул густую темную горечь. Благосклонно кивнул. Слегка махнул рукой: продолжим, господа. Каурр посвятил немало времени исследованию хитрпосплетений собственной души, и умел, когда в этом стояла острая необходимость, расслабиться почти полностью. Закон «один-девять», выведенный лично Каурром, гласил: в идеальном положении тела с околоидеально удовлетворенными потребностями коэффициент расслабления струн души составляет десять процентов. Все остальное приходится добивать совсем иными ощущениями. И сейчас, в крепком, чуть пахнущем сыростью, зале «Колченогого орла», окутанный запахами вкусной еды, взбодрившийся после кружки горького sewelle, псеудмант Каурр чувствовал: идеал наконец-то достигнут.

Музыка. Тихое пение без слов. Каурр знал, что певцы в тавернах зачастую несут в фоносхеме положительный магический заряд. Но вторжение в слуховую область магии всегда было грубым, резким, едва не до крови в ушах. Здесь – о, здесь был совсем иной случай. За дверью кухни солировал настоящий соловей. Никто, кроме Каурра, не мог его слышать – разве что Сифф Майтос как-то нервно поглядывал в сторону темной от времени буковой двери. Псеудмант не удивился бы, узнав, что редактор самой известной утрантской «желтухи» слышит обрывки колдовской музыки. Все-таки у представителей подобной профессии очень, очень длинные уши.

Набросив на лицо обычную маску благостного дурака, Каурр погрузился в размышления. Спешить явно не стоило. Набравший популярность за несколько дней «Орел», обрывки странного рода флюидов в огромном радиусе – почти на весь город, невероятный рецепт карамели – все это могло ждать сколько угодно, пока ситуация была под контролем и не было жертв. Жертв, само собой не было (и не могло быть, добавил про себя Каурр). Была ли ситуация под контролем? Ха-ха, как смешно…

… Каурр лениво махнул рукой.

– Курц, – небрежно бросил он явившемуся за спиной шалопаю. – Курц, все в порядке?

Псеудмант не удивился, когда за спиной повис – он как будто видел это – ком тягостного молчания. Шалопай тоже чувствовал неладное. Вот только разговорить такого… Ладно, будем работать с тем, что есть…

– Еды, – коротко приказал Каурр. – Срочно, сейчас. Сию минуту. То, что в данный момент готовится на кухне. Если недожарено, да хоть сырое – все равно. Исполняй.

Лопнул дурацкий ком. Перемена в настроении Курца Моттегауса была столь разительной, что псеудмант едва не схлопотал приступ головной боли. Именно сейчас это было бы крайне некстати. Ну, успокоился, и то хорошо. Одним счастливым человеком больше, одной дурацкой шуточкой меньше. Наверное. Мало ли что ему в голову придет с такой радости… М-да.

– Что-то не так, Каурр? – настороженно спросил Стерх. Стервец скрипнул насестом и приоткрыл оба глаза.

– Все хорошо, Стерх, – ответил псеудмант, и рыжий согласно кивнул. Каурр мог гордиться хозяином «Колченогого орла». В мгновение ока: сообразить – понять – расстроиться – и довериться. Этот кивок означал: да, я понял, есть опасность, по колдовской части, верю тебе, карты в руки, зеленая улица.

Редко когда попадаются столь понятливые.

Перед псеудмантом грохнулась тарелка. Мясо было слишком бледным… черви обеспечены, заодно прослывешь оригиналом. Морковка и вовсе сырая, исханский лук не искрошен, будет горько…

Вздохнув, Каурр надкусил фазанью ножку.

И замер.

Тихий отзвук контроля сковал вены. Толчками, раз за разом, потекла кровь. Гулко бухало в ушах: бумм… бумм… Кто-то кричал на два голоса – не сразу Каурр разобрал, что кричат Стерх и Стервец.

Страшно кричат.

Насмерть.

– Не надо, – парохрипел псеудмант. – Не… Не надо. Я справлюсь!

Реальность взорвалась сияющей паутиной. Боли не было, лишь странная опустошенность во всем теле. И вдруг Каурр понял: никогда и нигде он не испытывал такого покоя. Это была высшая степень расслабления. Запахи, музыка, магия? Тлен под ногами. Стой…

– Стой, – тяжело дыша, выдавил Каурр. – Стой. Я вижу тебя.

С долгим мелодичным скрипом открылась дверь кухни. Рука Стерха с зажатым тесаком опустилась: он не мог. Троица бедокуров за столиками дружно клевала носами, индифферентна ко всему происходящему, а к псеудманту Каурру, скорчившемуся над тарелкой, медленно брел Дойс Долья, и страшная тоска светилась в его глазах.

Каурр вперил взгляд в долговязого повара. Фазанья ножка сказала ему многое, но не все. Он должен был убедиться… лично убедиться…

– Ficevario gemato sekka…

– Не надо, – тихо сказал Дойс Долья. – Не надо, пожалуйста. Я сейчас все уберу. Это еще нельзя есть.


Каурр жрал со скоростью голодного джинна. Неважно, что джинны существуют только в сказках: сейчас за столиком «Колченогого орла» воздвигался отличный образец воплощеннго в реальность мифа. Курица. Гусятина с черным картофелем. Вымоченный лук по-фрекски. Горький ландышевый сидр. Сладкие изуммские блины с зеленым творогом.

Каурр восполнял энергию.

Атака демона явилась для него полной неожиданностью. Теперь Каурр клял себя за дурость. Если возможна прямая связь по приготовленной пище, почему не имеет места обратная? Трижды дурак. Шляпа. Позор Утранта и пятно на репутации всех чародеев Черносеребряной Земли. Демон сидел напротив. Поварского колпака он так и не снял… разумеется. Каурр покосился на Сиффа – тот, увлекшись беседой с цеховой мастерицей, прихлебывал какао и, казалось, забыл обо всех на свете Кауррах.

Впрочем, почему – казалось? В самом деле, забыл.

Меняла Грох слинял из таверны еще до того, как Дойс Долья накрыл ее магией: сказалась природная осторожность.

Каурр оглянулся. Рыжий Стерх за стойкой – губы поджаты, в глазах – ужас Черного Десятилетия – свирепо протирал кружки. Стервец повернулся на насесте, и теперь в сторону столиков смотрел здоровенный хвост.

Вот, мол, что я о вас думаю, и идите ко всем Пятым.

– Ну? – спросил псеудмант.

– Они ненавидели меня, – шмыгнул носом Дойс. – Презирали. За то, что я делаю с едой. Ну, за это… Но почему? Когда я пою для еды, ей становится лучше… хорошо? Это ведь – хорошо?

– И когда люди едят твою еду, их души тебя подпитывают, – поддержал Каурр. – Система – закачаешься. Музыка и еда. Чайхана «Веселые баранчики». Почему ты сбежал?

Дойс снова шмыгнул, и Каурр протянул ему салфетку.

– Спасибо, – невпопад сказал повар. – Я… От своих я сбежал, потому что… ну…

– Ясно.

– Я думал, здесь будет лучше. Обрадовался. Они хотели, чтобы я готовил! Я был так рад…

– А потом?

– Они хотели, чтобы я кормил их магов. Душами.

Каурр вздрогнул.

– И ты…

– Убежал, – вздохнул Дойс. – Дурацкая карамель. Не выдержал, сорвался. Если б не этот рецепт, я бы, наверное, помер. Пришлось срочно изобрести что-то такое, чтобы все пришли в восторг. Я люблю, когда людям хорошо. У них такие вкусные…

– Души.

– Да. Но я ведь не опасен, правда? Вы извините за этот удар, просто уж очень страшно стало. Если опять туда… там я вечно голодный, а эти маги жрут невпроворот…

Каурр опустил глаза. Что он мог сделать? Дверь в таверну была открыта. Через пару часов о демоне узнает весь город. Через два дня весть докатится до Строхта, и барон Доффельганц с сестрой прибудут, чтобы забрать вещь, им принадлежащую. То, что вещь умеет говорить и чувствовать, их не волнует. То, что вещь питается душами клиентов – тем более.

– Я загляну в твою память, – сказал Каурр неожиданно для себя.

И добавил:

– Мне надо.

– Хорошо, – просто согласился Дойс Долья.


И прошло десять минут, и пятнадцать, и полчаса, а псеудмант Каурр все так же сидел над полупустой тарелкой, и плодилась тишина в «Колченогом орле», и каменной статуей был Дойс Долья, и так же, без движения, сидел напротив него псеудмант-одиночка, и белая прядь змеилась среди русых волос…

Получасом ранее этой пряди еще не было.

Псеудмант думал.

Страшные картины мелькали перед его взглядом. Вот демон, скованный заклятием, лежит в граммеме, судорожно подрагивая. Вот маги пьют силу через каши и компоты, пьют жизнь из гостей добрейшего Доффельганца. Вот прелат Строхта отдает приказ, и частная розыскная компания «Доффи» показывает зубы… город в руинах… жертвы с обеих сторон…

И маленький демон-кулинар – гвоздь в сапоге мироздания.

– Демон, – словно в тумане, прозвучал в таверне голос Курца Моттегауса. – Я-то думал, демоны бывают страшные…

Каурр поднял голову.

Ночь была в его глазах.


Начальник стражи Лефлер стоял на парапете, отрешенно глядя вниз.

Вниз, на разрушенный в пыль Строхт.

От бакалейной лавки осталась груда развалин. Тут и там под разными углами валялись телеги, балки, окна, двери, котлы, столы и стулья – разбитые, смятые, сломанные; ржали вдали лошади, унося эвакуированных; стонали раненые; кровь смешалась с грязью…

И никто не был убит, мелькнула шальная мысль, но Лефлер отмахнулся от нее: мало ли что придет в голову в такой ситуации?

Посреди площади озирался демон. Огромный, шестирукий, с завитыми рогами, настолько громадными, что позавидовал бы любой олень, включая древних цератид. Его копыта горели алым огнем, оставляя в брусчатке выжженные вмятины. Хвост с каменной булавой (хорошая была лавка…) хлестал из стороны в сторону, ища новую цель. Зеленое пламя вилось на когтях, полосуя воздух. Безжалостные глаза с вертикальными зрачками уставились в лицо того, кто висел в захвате крючковатых когтей…

Спокойным было лицо Франса де Кавена, рерии Строхта.

Все он отлично понимал.

Еще минута – и конец.

Кто может справиться с демоном? Маги? Их след простыл, едва чудовище вошло в город. Стража? Вон она, стража… кто не успел, тот опоздал. Хоть бы раны оказались несерьезными…

Вызвать бы псеудманта Каурра – но ведь пока доберется… А еще говорят, подлец взял отпуск за собственный счет и уехал на юга – отдыхать и забавляться с чернокожими красотками. Чтоб ему с таким вот страшилищами до конца дней своих забавляться…

– Тридцать секунд, – прохрипел демон, сжимая горло рерии.

– Есть! – донеслось из-за руин. – Он здесь! Нашли!

Пасть демона разъехалась в страшной ухмылке. Франс де Кавен мягко опустился в кучу чего-то липкого и неприятно пахнущего, после чего с тем же спокойным видом потерял сознание.

– Вот он, – стуча зубами, произнес стражник, выталкивая перед собой связанного коротышку в изумрудно-зеленых одеждах. – Вот… Барон Доффельганц, владе… владелец компании…

Огромный коготь коснулся подбородка коротышки. Взгляды человека и демона встретились.

И барон Доффельганц перестал быть хозяином собственному желудку.

Демон поморщился. Разворошенная рерией куча свиного навоза пахла еще более-менее сносно, но штаны барона явно давали ей фору. Кажется, стражники тоже ощутили чудесное благоухание панталон, поскольку скрылись меж развалин, зажимая носы.

– Официальный представитель мира Гедирра, – проскрежетал демон. – Мастер Четырех Колец, чин обер-десанктум, ранг пятый. Нашему законодательству стало известно…

Лефлер подумал о том, что ошибся. У бледности Доффельганца все-таки имелся еще один уровень. Воистину, безграничны человеческие возможности…

– … что представитель данного мира насильно переместил и удерживал в корыстных целях гражданина мира Гедирра, стратума Хонн, круга ха-тэ-четыре, нанося побои и присваивая результаты физиологических процессов демонического характера, что влечет за собой наказание Темной Справедливостью…

Повисла эффектная пауза, и морда демона придвинулась совсем-совсем близко.

Чудовище шепнуло это слово, но шепот услышал весь Строхт.

– Смерть.

Он был очень сильным, этот Доффельганц. По крайней мере, он не потерял сознание, хотя запах явно усилился. Но вот говорить он по-прежнему не мог.

– Впрочем, – повысил голос демон, – я уполномочен заявить, что мое руководство не жаждет кровавой войны между двумя мирами. Пострадавшего я забираю в наш мир. Но если еще хоть раз….

И страшилище облизнулось длинным черным языком, обводя искореженную площадь внимательным взглядом…

– Если еще хоть раз… хоть кто-нибудь… попробует…

Желтые глаза остановились на Лефлере, и начальник стражи вдруг почувствовал смутное ощущение дежавю. Где же он мог видеть глаза, что были так похожи на эти?..

– Вызвать с помощью своих дурацких картинок… хоть кого-то из нас…

Демон щелкнул пастью. Рядом с Лефлером упал в обморок новобранец, едва не напоровшись на собственный меч.

– Адьос, сеньоры.

Вспышка зеленого пламени – и демон исчез в клубах дыма.


Обливаясь потом и тяжело дыша, Каурр сбросил «маску». Одежда, разумеется, оказалась грязной, как будто ей начисто вытерли угольный погреб. Плевать. Как был, в грязи и славе, плюхнулся ничком в ручей, смывая остатки дурацкого пафоса и ощущения неизбывной силы.

Тьфу, подумать противно.

– Счастье, что эта пакость Доффельганц еще хуже, – сказал вслух псеудмант. – Иначе век не отмылся бы от позора.

– А я-то думал, где я видел эти глаза, – раздался за спиной унылый голос.

– Лефлер, – проворчал Каурр.

– И вот без этого никак было нельзя?

– Так было хорошо без тебя…

– Обязательно было разрушать полгорода…

– Солнышко, ручей, соловьи поют…

– Лавку снес под корень…

– Да всего разок хвостом…

– Уф, – вздохнул Лефлер. – Франс, конечно, не дурак, и вообще очень сильный духом человек, но теперь… Да, да, я получил твое письмо. Каурр, ты понял? Чтобы это была твоя последняя шутка в Строхте! И вообще, чтобы ноги твоей…

– Знаешь, – сказал псеудмант, – в Утранте есть чудесное заведение – «Колченогий орел». И если ты когда-нибудь составишь мне компанию…

– Он там, да? – сорвавшимся голосом спросил Лефлер.

– Он лучший повар из всех, кого я знаю, – твердо сказал Каурр. – Каждый сам решает, чем платить за хорошую еду. Может, это и звучит странно, и я становлюсь излишне сентиментальным, но мне не жаль улыбки для Дойса Дольи. Мне не жаль для него пары лишних слез. Как думаешь, чего не жаль ему для нас?

– Демону…

– Повару, – твердо сказал Каурр, глядя в глаза Лефлера.

– Демон со сковородкой, – горько произнес Лефлер. – Вот она, слабость великого «лихоимца». Да чтоб я хоть раз… Ноги моей не будет в твоем занюханном Утранте. Катись к Пятому со своими чудесными поварами. Великий Каурр! Ничтожество с тарелкой каши! Надо быть идиотом, чтобы докладывать о таком ничтожестве великому Франсу де Кавену! Да ни за какие коврижки моя рука не осквернит бумагу этим именем! Фи! Ладно, я пошел. И вымой рожу, а то и впрямь за демона сойдешь. Прощай, Охотник.

И уже в конце тропинки, приостановившись, буркнул:

– Адрес потом пришлешь… «Орла» своего.


Для подготовки обложки издания использована художественная работа автора.