# Лунные и грошовые

Виталий Геннадьевич Кандалинцев

Анализ поступков и суждений персонажей романа Сомерсета Моэма "Луна и грош" использован для комментария к авторской методике "Система триединого труда".

## Предисловие

Известный роман Сомерсета Моэма «Луна и грош» может быть использован для иллюстрации моей методики «Система триединого труда – СТТ». Роман выбран для этой цели не случайно. Произведение классика английской литературы отличается глубоким и многоплановым психологизмом. На протяжении всего романа вскрывается противоречивость характера участников описываемых событий, которая резка, отчетлива и порой кажется невозможной. С этой точки зрения важно, что сказал о себе рассказчик (молодой писатель, от лица которого ведется повествование):

Я еще не знал, как противоречива человеческая натура, не знал, что самым искренним людям свойственна поза, не знал, как низок может быть благородный человек и как добр отверженный. … Я не понимал, сколь различны свойства, составляющие человеческий характер. Теперь-то я знаю, что мелочность и широта, злоба и милосердие, ненависть и любовь легко уживаются в душе человека (гл. 11, 16).

СТТ в широком смысле является методикой личного развития и совершенствования на основе христианских ценностей. Она предоставляет всем желающим определенный комплексный подход для познания и разрешения серьезных противоречий человеческого сознания, ориентирует на преодоление многих препятствий, с которыми мы сталкиваемся, но не всегда понимаем их сущность.

Общая структура СТТ охватывает сферу аскетического труда (в которой мы трудимся над своей душой, очищая ее от страстей и достигая смирения), сферу общественного или профессионального труда (в ней мы развиваемся как специалисты в той или иной области) и сферу благотворительного труда (где мы вырабатываем и проявляем добродетели жертвенной любви – милосердие, сострадание, готовность прийти на помощь).

Только триединый, сбалансированный рост во всех трех сферах дает возможность стать гармоничной и подлинно успешной личностью. Но когда личностный рост односторонен, так что одна сфера развивается в ущерб другой или другим, тогда характер человека неизбежно становится противоречивым. И взаимоотношения между односторонними личностями отягощаются проблемами, которые до конца этим людям непонятны. В романе Сомерсета Моэма это мастерски показано.

## Глава 1. Стрикленд

Почему же противоположные качества «легко уживаются»? Что за странное равенство луны и гроша? Попробуем дать ответ на этот вопрос, анализируя характер и жизненный путь основных персонажей романа. Начнем с главного героя, Чарльза Стрикленда.

Стрикленд – гениальный художник, которому не суждено было при жизни обрести признание. Он может принести и приносит себя в жертву своей цели, обрекая себя на титанический труд и страшную нищету, которые так контрастируют с его прежней благополучной жизнью маклера. При этом он, не колеблясь, способен приносить в жертву и других, проявляя самую черную неблагодарность и равнодушие к чужой судьбе.

Сила, которая движет Стриклендом, непреодолима – по его собственному свидетельству. На протяжении романа природа этой силы неоднократно становится предметом рассуждений рассказчика. Например, такого:

Странно, что инстинкт творчества завладел этим скучным маклером, быть может, на погибель ему и на горе его близким; но разве не более странно то, как Дух Божий нисходил на людей богатых и могущественных, преследуя их с неотступным упорством, покуда они, побежденные им, не отступались от радостей жизни и женской любви во имя сурового монашества (гл.14).

В конце романа рассказчик найдет более точное определения для этой силы, назвав ее предназначением (гл.57). Стрикленд знал свое предназначение, и понимал, что его невозможно не выполнить. Все остальное для него не имело значения. С этого пункта начиналась его философия жизни, которая так удивляла и ужасала рассказчика.

Несмотря на то, что Стрикленд выставляется в романе как косноязычный и не особенно от природы умный человек, в его словах и поступках есть логика, пусть и неприятная для окружающих. Понимание этой логики дают жизненные обстоятельства самого художника.

Склонность к рисованию Стрикленд обнаружил еще в детстве, и в детстве же обнаружил, что окружающие – враги его призванию. Вот его слова из разговора с рассказчиком:

В детстве я мечтал стать художником, но отец принудил меня заниматься коммерцией, он считал, что искусством ничего не заработаешь (гл.12).

Так мальчик столкнулся с чужой гордостью, с таким ее проявлением, как своеволие и уверенность в своем превосходстве в понимании жизни. Так начала формироваться «фирменная» стриклендовская черта характера – фанатичная убежденность, что все люди (особенно женщины) хотят подчинить его своему влиянию и поставить его на удобное им место. Место, на котором он не сможет выполнить свое призвание. А если он все же попытается, то будут осыпать его насмешками.

Дальнейшая жизнь только подтверждала его мнение. Так, его жена, миссис Стрикленд, сказала рассказчику:

Еще до того, как мы поженились, он иногда баловался красками. Но, бог мой, что это была за мазня! Мы смеялись над ним. Такие люди, как он, не созданы для искусства.

И снова гордость, которая заставляет людей заурядных презрительно относится к тем, кто в высоте своего таланта просто недоступен их пониманию. В романе несколько раз разные люди отрицательно отзываются о картинах Стрикленда. Продавец картин говорит «тут таланта ни на грош» (гл.22), а когда один из жителей Папеэте по имени Коэн получил от Стрикленда картину, то жена Коэна заявила:

О том, чтобы ее повесить, нечего и думать – люди будут смеяться над нами (гл.48).

А теперь вопрос простой: как реагировать гению на столь уничижительное мнение о нем, преобладающее среди людей? Стрикленд отреагировал единственно возможным для него способом – перестал считаться с мнением «толпы» вовсе. И не просто перестал считаться, но и выработал определенную философию, опираясь на которую он даже знаменитый моральный императив Канта (приведенный ему в разговоре рассказчиком) назвал чушью:

– Вы, видимо, отрицаете максиму: «Поступайте так, чтобы любой ваш поступок мог быть возведен во всеобщее правило».

– Первый раз в жизни слышу! Чушь какая-то.

– Между тем это сказал Кант.

– А мне что. Чушь, и ничего больше (гл. 14).

Что же это за философия? Ее приблизительное изложение: «Поступай так, чтобы никто и ничто не смогли помешать исполнению твоего предназначения. Выше него нет и не может быть ничего в твоей жизни. Выполнить предназначение – это как достать луну с неба, и людей, знающих свое предназначение, можно назвать «лунными» людьми. Лунный человек приносит себя в жертву своей цели. Это означает, что его характер, взаимоотношения с людьми, образ жизни и т.д. должны быть только защитной оболочкой, не позволяющей сорвать выполнение предназначения. Все, что делает эта оболочка – нравственно, независимо от того, что думают об этом окружающие.

Тем более, если эти окружающие являются «грошовыми» людьми. Грошовые люди не знают своего призвания, или не хотят его знать. Они горды и не знают, что они горды, ограниченны, и не ведают, что они ограниченны. Они зациклены на земных, преимущественно денежных, интересах, плохо понимают жизнь, но считают себя ее знатоками, а свое поведение признают высоконравственным. И пытаются приспособить других под свои тщательно скрываемые эгоистичные интересы. Им бесполезно доказывать то, до чего они не доросли. Поэтому лучше всего предоставить их самим себе и не искать от них ничего. Жизнь устроена так, что без страданий не обойтись. Но страдания лунных и грошовых людей не одинаковы. Лунные страдают вследствие глупости грошовых, грошовые страдают вследствие собственной глупости. Поэтому не нужно сострадать или сожалеть о страданиях грошовых; страдания для них – это воспитательная плеть, которая учит их быть лучше. И если они умнеют, то страдания идут им на пользу, если глупеют, то просто получают заслуженное наказание».

Если предположить, что Стрикленд руководствовался чем-то подобным, то его поведение (отвратительное и безнравственное в глазах окружающих) становится вполне объяснимым. Становится объяснимым хладнокровный и непоколебимый тон его разговора с рассказчиком в Париже по поводу возможного возвращения Стрикленда к оставленной жене:

– Так, значит, вы не вернетесь к жене? – сказал я наконец.

– Никогда.

– Она готова все забыть и начать жизнь сначала. И никогда она ни в чем не упрекнет вас.

– Пусть убирается ко всем чертям.

– Вам все равно, если вас будут считать отъявленным мерзавцем? И все равно, если она и ваши дети вынуждены будут просить подаяния?

– Плевать мне.

Я помолчал, чтобы придать больше веса следующему моему замечанию, и сказал со всей решительностью, на которую был способен:

– Вы хам и больше ничего.

– Ну, теперь, когда вы облегчили душу, пойдемте-ка обедать (гл. 12).

«Оболочка» Стрикленда четко выполнила свою задачу – защитила его призвание. Если оболочка в этом преуспевает, то ее действия нравственны независимо от способов защиты. Так, у Стрикленда была проблема, которую он признавал. Он жил одиноко, но все же был мужчиной, которому иногда была нужна женщина. Когда он мог контролировать свое влечение к противоположному полу, он не шел на контакт с женщинами. Так было, когда Стрикленд понравился проститутке в Париже и она предложила ему «пойти с ней бесплатно». Стрикленд отказался (гл. 13). Но в другой ситуации он оказался бессилен противостоять страсти, и совратил Бланш Стрев – жену Дирка Стрева, художника, который буквально спас его от смерти. Бланш стала жить со Стриклендом, затем Стрикленд ее оставил, и она, не выдержав, отравилась и умерла. Но «оболочка» Стрикленда отвергла какую бы то ни было вину Стрикленда в этом:

Бланш Стрев покончила с собой не потому, что я бросил ее, а потому, что она была женщина вздорная и неуравновешенная. Но хватит говорить о ней, не такая уж она важная персона (Гл. 40).

В этом коротком замечании вполне выражена специфика лунных и грошовых людей. Для лунных необоримое половое желание – досадная помеха. Если его нельзя превозмочь, то ему, как голодному псу, бросается возможность удовлетворения, которая затем легко забывается. Но для грошовых половая страсть может быть всей их жизнью, и потеряв объект этой страсти, они могут пойти на самоубийство.

## Глава 2. Дирк Стрев

Если высокое и низкое легко уживаются в человеке, то не означает ли это, что хорошие и плохие черты характера человека образуют неразделимый сплав, который и выражает суть личности? Если это так, что человеку не суждено быть ни только хорошим, ни только плохим – но становиться преимущественно тем или другим в зависимости от обстоятельств.

Читая роман, трудно отделаться от ощущения, что Дирк Стрев является полной противоположностью Стрикленда. Рассказчик не поскупился на краски, чтобы представить этого человека в самом невыгодном свете. Тут и прямолинейное «природа создала его шутом», и характеристика его как очень плохого художника, и пренебрежительное отношение к его живописному идеалу – Италии романтических разбойников и живописных руин – который назван убогим, пошлым, затасканным. Казалось бы, чему тут удивляться, ведь Стрев – обычный человек, и у него есть очевидные недостатки, которые наблюдательный рассказчик в нем видит. Тем более, что сам рассказчик над ним не насмехается, и отмечает, что Стрев необычайно тонко чувствовал искусство и был образован лучше, чем большинство художников.

Но все же есть что-то щемяще-настораживающее в том, что говорится о Дирке Стреве:

Собратья художники ничуть не скрывали своего презрения к его мазне, но он зарабатывал немало денег, и они, не задумываясь, распоряжались его кошельком. Дирк был щедр, и все кому не лень, смеясь над его наивным доверием к их россказням, без зазрения совести брали у него взаймы. Он отличался редкой сердобольностью, но в его отзывчивой доброте было что-то нелепое, и потому его одолжения принимались без благодарности (гл. 18).

Совершенно очевидно, что в подобных пассажах речь идет не только о Стреве, но и о том, как люди видят друг друга. В романе есть прием, который подсказывает, что проблема Стрева сложнее, чем может показаться на первый взгляд.

Я имею в виду слова рассказчика в конце романа:

Цитата из Библии вертелась у меня на языке, но я попридержал его, зная, что духовные лица считают кощунством, если простые смертные забираются в их владения. Мой дядя Генри, двадцать семь лет бывший викарием в Уитстебле, в таких случаях говаривал, что дьявол всегда сумеет подыскать и обернуть в свою пользу цитату из Библии (гл.58).

Если абстрагироваться от непосредственного смысла этих слов (думаю, он привязан к английским реалиям начала XX века), то их можно понять как намек на то, что описанное в романе нужно рассматривать и с точки зрения Библии. И что читатель сам должен определить, какая цитата «вертится у него на языке».

Вообще-то цитаты из Библии в случае с Дирком Стревом напрашиваются сами собой. Он единственный, о котором рассказчик говорит, что он «начисто лишен самолюбия» и признает, что «это редчайшее свойство» (гл.29). По учению святых отцов, самолюбие есть источник гордости в человеке, а в Библии сказано:

Бог гордым противится, а смиренным дает благодать (1 Пет 5:5).

Многие достойные люди провели долгие годы жизни в борьбе с гордостью и порождаемыми ей страстями, не всегда вполне преуспевая. Дирк Стрев преуспел настолько, что его приходится признать чрезвычайно одаренным в сфере аскетического труда, как и в сфере благотворительного труда. В профессиональном труде ситуация у Стрева двойственная. Как художник, он плох. Но как специалист в области новых трендов живописи, он, возможно, превосходит Стрикленда. Ведь рассказчик подчеркивает, что вкусы Стрикленда относительно признанных мастеров были вполне традиционны. Не факт, что за пределами своего пусть и гениального, но все же не единственно возможного видения, он оказался бы таким же проницательным, как Дирк Стрев. Рассказик довольно недвусмысленно об этом говорит:

Стрикленд, я бы сказал, был от природы не слишком умен, и его взгляды на искусство не отличались оригинальностью. Я никогда не слышал, чтобы он говорил о художниках, работы которых были в известной мере родственны его работам, например о Сезанне или Ван-Гоге; я даже не уверен, что он когда-нибудь видел их произведения. Импрессионистами он особенно не интересовался. Технику их он признавал, но я склонен думать, что импрессионистическая манера казалась ему пошлой (гл.44).

Мы видим, что в профессиональной области и у Стрикленда ситуация двойственная. Как критик в области живописи, он довольно зауряден. Может быть, даже так же плох, как Стрев в качестве художника. В романе эти персонажи как бы сравниваются, но сразу возникает ощущение, что это сравнение какое-то неестественное: Стрикленд «плохой человек, но и великий тоже» (гл.43), а Стрев – «очень плохой художник и очень хороший человек» (гл.40).

С точки зрения концепции СТТ, у этих двух людей очень разные результаты в сферах триединого труда. Но оба героя романа очень значительны, не лишены недостатков и трагичны. Поэтому, как ни странно, у них похожая судьба – судьба не понимаемых и осмеиваемых.

Возможная философия Стрикленда, о которой я сказал ранее, выглядит вынужденной. Но все же трудно отделаться от мысли, что к ней в поступках художника примешивается и изрядная гордость. Т.е. если смотреть на дело не с точки зрения призвания, а просто с точки зрения реакции на гордость других, то Стрикленд, очевидно, на гордость ответил гордостью. Вообще Стрикленд изображен в романе так, что действительно можно поверить, что высокое и низкое образовали в его личности сплав, в котором одно от другого уже неотделимо.

Но Стрев отвечает на гордость других не так, как Стрикленд. Дирк Стрев отвечает любовью, и в этой любви идет так далеко, что даже рассказчик не выдерживает и укоряет его. Действительно, в ответ на уход жены Стрева к Стрикленду, ее категоричный отказ внять его унизительным просьбам одуматься, Дирк начинает проявлять заботу о ней – дает денег, даже оставляет свою студию ей и Стрикленду, не может даже уехать из-за своего опасения, что может понадобиться Бланш в ее каких-то нуждах. Рассказчик поражен его малодушием, говорит ему что «нельзя быть такой тряпкой» и т.д.

Да, в глазах окружающих Стрев выглядит шутом и даже сам признает за собой шутовство. Но он бывает комичным в той же степени, в которой Стрикленд бывает отвратительным.

## Глава 3. Случайность признания

В романе затрагивается жизненно важная проблема любого творческого человека – проблема признания. Вполне очевидно, что несколько персонажей романа (включая рассказчика и Стрикленда) отнюдь не считают, что у достойного произведения всегда счастливая судьба быть по достоинству оцененным. Успех и неуспех – это, скорее, счастливый и несчастливый случаи соответственно.

В начале романа на эту тему высказывается рассказчик. Его взгляды прекрасно выражает следующее высказывание, относящееся к профессиональной сфере молодого писателя:

Поистине это душеспасительная епитимья – размышлять об огромном количестве книг, вышедших в свет, о сладостных надеждах, которые возлагают на них авторы, и о судьбе, ожидающей эти книги. Много ли шансов у отдельной книги пробить себе дорогу в этой сутолоке? А если ей даже сужден успех, то ведь ненадолго. Один Бог знает, какое страдание перенес автор, какой горький опыт остался у него за плечами, какие сердечные боли терзали его, и все лишь для того, чтобы его книга часок-другой поразвлекала случайного читателя или помогла ему разогнать дорожную скуку. А ведь, если судить по рецензиям, многие из этих книг превосходно написаны, авторами вложено в них немало мыслей, а некоторые – плод неустанного труда целой жизни. Из всего этого я делаю вывод, что удовлетворения писатель должен искать только в самой работе и в освобождении от груза своих мыслей, оставаясь равнодушным ко всему привходящему – к хуле и хвале, к успеху и провалу (гл.2).

В приведенном отрывке ставится несколько вопросов, которые затем рефреном будут проходить по роману. Первый из них заключается в том, что творчество требует немалых жертв, но приносить эти жертвы в надежде на признание означает играть в рулетку. Успех не приходит автоматически к создавшим достойные произведения, он – нечто непредсказуемое, улыбка фортуны одному из многих достойных. И только по факту успеха можно говорить о гениальности художника, в других случаях художник лишь один из многих рядовых мучеников искусства.

По крайней мере, в таком духе говорит продавец картин, у которого Дирк Стрев решил забрать непроданные картины Стрикленда:

– По правде сказать, я не очень-то огорчаюсь. Я взял их только из любезности, мсье Стрев, и, конечно, пообещал продать, если удастся, хотя, ей-богу… – он пожал плечами, – я, конечно, стараюсь поддерживать молодых художников, но тут voyons, мсье Стрев, вы сами знаете, таланта ни на грош.

– Даю вам честное слово, нет в наши дни более даровитого художника. Помяните мое слово, вы упускаете выгодное дело. Придет время, когда эти картины будут стоить дороже всех, что имеются у вас в лавке. Вспомните Моне, которому не удавалось сбыть свои вещи за сотню франков. А сколько они стоят теперь?

– Правильно, но десятки художников не хуже Моне не могли сбыть свои картины, которые и теперь ничего не стоят. Что тут можно знать? Разве успех дается по заслугам? Вздор. Du reste, надо еще доказать, что этот ваш приятель достоин успеха. Кроме вас, мсье Стрев, никто этого не считает.

– А как вы в таком случае определяете, кто его достоин? – спросил Дирк, красный от гнева.

– Только одним способом – по успеху (гл.22).

Прекрасно понимает проблему и Чарльз Стрикленд. В разговоре с рассказчиком он говорит о том, что славу делают критики, писатели, биржевые маклеры, женщины (гл. 20). Он не договаривает, но если вспомнить характеристики, которые Стрикленд давал женщинам, то можно предположить, как бы он продолжил свою мысль. Возможно, он бы сказал, что славу художнику делают люди, которые хотят извлечь из нее немалую выгоду для себя, а заодно и привязать художника благодарностью к себе, делая его в конце концов своей собственностью. И что это не имеет никакого отношения к творчеству как таковому.

Но тогда как же относиться к случайности успеха творческим людям? «Равнодушно» – такой рецепт дает рассказчик, предлагающий искать творческим личностям удовлетворение в самой работе и освобождении от того, требует в душе выхода и реализации в какой-либо объективной форме (картине, литературном произведении и т.д.).

Что касается равнодушия, то Стрикленд полностью согласен с рассказчиком. Во имя своего пути он являет немыслимую степень равнодушия к деньгам, славе, мнению других и вообще ко всему, кроме своей мечты и своих усилий по ее исполнению. Но столь явный, видимый «перехлест» – верный признак того, что к логике исполнения предназначения в Стрикленде примешалась и сильная страсть, которая искажает эту логику предназначения, хотя и действует, казалось бы, в одном с ней направлении.

Возьмем сцену, в которой Стрев просит Стрикленда, чтобы тот воспрепятствовал уходу Бланш Стрев. Ответ был таков:

– Она вольна поступать как ей заблагорассудится, – отвечал Стрикленд. -

Я не принуждаю ее идти со мной (гл.28).

Кажется, что сказано правильно, так как человек в любых обстоятельствах имеет право сделать свой выбор. Да, это так, но при условии, если выбор есть. А выбор есть тогда, когда сознательная воля человека не побеждена страстью, принуждающей человека сделать выбор в пользу удовлетворения этой страсти любой ценой. Как Стрикленд, так и Стрев оказались побеждены страстью. Стрикленд под влиянием своего неконтролируемого влечения соблазнил ненужную ему женщину, а та отдалась страсти, в которой Стрикленд стал таким источником ее удовлетворения, расставание с которым лишало жизнь Бланш всякого смысла. Фатальный финал их отношений был предопределен их обоюдной несвободой и в силу этого отсутствием свободного выбора у обоих.

Страсть – это отсутствие свободы, вот что настораживает в отношении Стрикленда к живописи, которое часто предстает на страницах романа именно как страсть. Это обстоятельство подчеркивается сходством отношения художника к своим картинам и женщинам: после того, как картины написаны, Стрикленд теряет к ним интерес; точно также он теряет интерес к женщинам после удовлетворения своего влечения.

Источником любой страсти является гордость, которая через самые разные страсти неизменно проталкивает в сознание человека мысль о собственном превосходстве. Стрикленд, точно зная, насколько он выше, как художник, многих других, абсолютизировал это локальное превосходство, посчитав, что оно дает ему право презирать других. Когда Стрикленд, говоря о Бланш, сказал, что «женщина может простить мужчине зло, которое он причинил ей, но жертв, которые он ей принес, она не прощает» (гл.41), то он, возможно, охарактеризовал этими словами и свой характер. Ведь приходил же он к Стреву, чтобы попросить денег, и получал помощь из тех самых денег, которые Дирк выручал за свои столь презираемые Стриклендом картины. Возможно, эти унижающие его жертвы Чарльз Стрикленд не простил Стреву. Отсюда его холодное безразличие к Дирку в следующем диалоге с рассказчиком:

– Вы, видимо, забыли, что разрушили его жизнь, – сказал я.

Он в задумчивости теребил свою бороду.

– Он очень плохой художник.

– Но очень хороший человек.

– И отличный повар, – насмешливо присовокупил Стрикленд (гл.41).

Но вернемся к исходному вопросу: как относиться творческому человеку, особенно одаренному, к весьма неопределенной перспективе получить признание и славу? Рассказчик, повторим, советует относиться к этому равнодушно. Но есть равнодушие гордости, и есть равнодушие смирения. Стрикленд выбрал равнодушие гордости. Он сделал тот же самый выбор, которые сделали люди в отношении его таланта.

С точки зрения СТТ, художник достиг выдающегося результата в профессиональном труде, но оказался несостоятельным в труде аскетическом (освобождении от гордости и порождаемых ею страстей, обретении смирения). Этот резкий дисбаланс в структуре личного труда создал сложную и противоречивую личность, которую трудно охарактеризовать однозначно.

## Глава 4. Тайна красоты

Соотношение результатов в сферах триединого труда характеризует личность. В той степени, в которой путь человека предопределен, это соотношение определяет личную судьбу. Проблема Чарльза Стрикленда заключалась в том, что в его характере правильная логика исполнения предназначения (в терминах СТТ – движение к профессиональному совершенству) была связана или даже сплавлена с неправильной логикой гордости. Эти две логики боролись в душе гения.

В романе Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы» есть такие слова: „…красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей.“ Данная цитата может стать ключом к пониманию диалога капитана Брюно и рассказчика:

– Стриклендом владела страсть, которая его тиранила не меньше, чем любовь.

– Как странно, что вы это говорите! – воскликнул я. – Я давно думал, что Стрикленд был одержим бесом.

– Его страсть была – создать красоту. Она не давала ему покоя. Гнала из страны в страну. Демон в нем был беспощаден – и Стрикленд стал вечным странником, его терзала божественная ностальгия. … Я чувствовал к нему лишь глубокое сострадание.

– И это тоже странно. Человек, которого Стрикленд жестоко оскорбил, однажды сказал мне, что чувствует к нему глубокую жалость. – Я немного помолчал. – Неужели вы и впрямь нашли объяснение человеку, который всегда казался мне непостижимым? Как вам пришло это в голову?

Он с улыбкой повернулся ко мне.

– Разве я вам не говорил, что и я, на свой лад, был художником? Меня снедало то же желание, что и Стрикленда. Но для него средством выражения была живопись, а для меня сама жизнь (гл. 54).

Любая страсть в аскетическом труде рассматривается как гипертрофированное желание, вышедшее из-под контроля и поработившее данную личность. Ни в каком контексте страсть не может рассматриваться как стимул для совершения чего-то достойного. Она всегда искушение, всегда давление, чтобы человек покинул правильный путь. Стимулы совершать правильный путь дают предназначение и призвание, осуществляемые на основе веры в Бога и выполнении Его заповедей. И капитан Брюно является примером этого. Он вместе со своей женой превратил дикий остров в чудесное место, красоту которого он видел в своих мечтах. Это было трудно, и он сказал, что без веры в Бога они бы ничего не достигли.

Искушение Стрикленда связано с борьбой в нем духовного и плотского в выражении красоты, которую они видел своим уникальным зрением великого художника. Плотская страсть была серьезным испытанием для него. Она не только грубо принуждала его к случайному сексу, порой с трагическими последствиями (как с Бланш); через эту страсть гордость прельщала его неограниченной властью над женщинами. Не случайно в разговоре с рассказчиком в Париже у Стрикленда вырываются слова, которые наводят на определенные размышления о его искусстве. Он сказал, что в Лондоне мог иметь любую женщину, стоило ему только захотеть (гл. 13).

Рассказчик часто использует слово «чувственность» для характеристики картин Чарльза Стрикленда. Плотская страсть художника требовала, чтобы эта чувственность вышла за пределы своего законного места и приобрела доминирующее значение в его искусстве. Плоть хотела победы над духом, используя свой единственный аргумент – насилие необоримым желанием. Выдержал ли Стрикленд это давление, или пал, как с Бланш?

Доктору Кутра довелось увидеть живопись Стрикленда на стенах дома художника на Таити. Впоследствии, по просьбе Стрикленда, дом был сожжен. Вот описание впечатления доктора:

Глаза его привыкли к темноте, и страшное волнение овладело им, когда он всмотрелся в расписанные стены. Он ничего не понимал в живописи, но здесь было что-то такое, что потрясло его. От пола до потолка стены покрывала странная и сложная по композиции живопись. Она была неописуемо чудесна и таинственна. У доктора захватило дух. Чувства, поднявшиеся в его сердце, не поддавались ни пониманию, ни анализу. Благоговейный восторг наполнил его душу, восторг человека, видящего сотворение мира. Это было нечто великое, чувственное и страстное; и в то же время это было страшно, он даже испугался. Казалось, это сделано руками человека, который проник в скрытые глубины природы и там открыл тайны – прекрасные и пугающие. Руками человека, познавшего то, что человеку познать не дозволено. Это было нечто первобытное и ужасное. Более того – нечеловеческое. Доктор невольно подумал о черной магии. Это было прекрасно и бесстыдно (гл. 56).

Судя по впечатлению доктора, в этом творении Стрикленда его искусство достигло высшей точки, как и борьба в нем противоположных сил. Важен вопрос: почему Стрикленд захотел, чтобы после его смерти творение было уничтожено? Было ли это желание вызвано тем, что художник осознал, что темная сила страсти принудила его внести в увиденную им красоту нечто ужасное и нечеловеческое? И он, не будучи в силах противостоять страсти, все же последним усилием воли поручил Ате сжечь это произведение, чтобы не признать победу страсти? Так поступает окруженный противником боец, который видит, что ему уже не выиграть бой, но вырывая чеку гранаты, подрывает себя и противника. Другая версия, которую высказал рассказчик – Стрикленд уничтожил это произведение из гордости и высокомерия. И это ставит последний вопрос, уже не об искусстве, а самом человеке Стрикленде: победила ли гордость в его душе, или он отрекся от нее своим решением сжечь дом? Как заметил рассказчик, Стрикленд унес свою тайну в могилу. Это означает, что на эти вопросы должны отвечать уже мы, постигая через наши оценки Стрикленда и его искусства то, кем мы сами являемся в действительности.

## Глава 5. Миссис Стрикленд

Все мы в известном смысле художники – поскольку создаем образы людей и мира в своем сознании, а затем наносим их на холст жизни красками слов и поступков. Получающиеся картины могут быть плохими, как картины Дирка Стрева, или гениальными, как полотна Чарльза Стрикленда. Если использовать мысль рассказчика, что художник «отдает себя в своих произведениях», то в таковых картинах мы «отдаем», т.е. являем людям некоторую часть своей личности. Что же отдала, или пытались отдать Стрикленду его первая жена?

Первая жена художника видела людей и жизнь не такими, какими они были, а такими, какими она хотела их видеть. Вот как представляла своего мужа миссис Стрикленд:

– Он не воображает себя гением и даже не очень много зарабатывает на бирже. Но он удивительно хороший и добрый человек (гл.5).

Кажется, нет ничего более далекого от реальности, чем эта характеристика. Подобного рода слепота чаще всего поражает людей, которые думают все время о себе, а затем, в зависимости от принятой гипотезы о себе, присваивают в своем мнении другим людям определенные, удобные для названной гипотезы качества. Кстати, а какова эта гипотеза о себе у миссис Стрикленд – какие, например, цели преследовала она, устраивая завтраки для писателей? Читаем:

Она так их идеализировала, что ей и вправду думалось, будто, принимая их у себя или навещая их, она живет иною, более возвышенной жизнью. Правила, согласно которым они вели свою жизненную игру, ее не смущали, но она ни на мгновение не собиралась подчинить им свою собственную жизнь. Их вольные нравы, так же как необычная манера одеваться, их нелепые теории и парадоксы занимали ее, но ни в какой мере не влияли на ее убеждения (гл. 4).

В этом отрывке, как, впрочем, и на протяжении всего романа, рассказчик показывает себя тонким психологом, умеющим немногими штрихами точно раскрыть характер человека. Гипотеза миссис Стрикленд о себе проста: она живет возвышенной жизнью, а другие вокруг нее лишь камни занятной мозаики, оттеняющие эту возвышенную жизнь. Кажется, что это довольно странно для такой не особо выдающейся персоны. В конце концов, кто она такая в этой среде известных писателей?

Судя по всему, для нее это было неважно. Миссис Стрикленд имела собственные убеждения, в которых важную роль играла идея ее превосходства через возвышенность. И именно эта идея лежала в основе попыток миссис Стрикленд вернуть покинувшего ее мужа. Она полагала, что своим великодушием, эффектным прощением одержит верх над предполагаемой соперницей. Но когда выяснилось, что Чарльз Стрикленд покинул ее вовсе не ради другой женщины, она осознала, что ее брак уже не спасти:

Миссис Стрикленд в отчаянии обратилась ко мне:

– Вы-то хоть меня понимаете?

– Не совсем. Вы хотите сказать, что могли бы простить его, если бы он оставил вас ради другой женщины, но не ради отвлеченной идеи? Видимо, вы полагаете, что в первом случае у вас есть возможность бороться, а во втором вы бессильны?

Миссис Стрикленд бросила на меня не слишком дружелюбный взгляд, но ничего не ответила. Возможно, что я попал в точку (гл. 15).

Гордость говорила миссис Стрикленд, что она возвышеннее окружающих, и ее возвышенность – та сила, которая будет исправлять других. И тут вдруг выясняется, что ее соперница вовсе не человек, а… живопись. Все достоинства миссис Стрикленд имели смысл, если ее сравнивать с другой женщиной. Здесь же они не имели никакого значения, и она сама была второстепенным, легко пренебрегаемым обстоятельством. И женщина не выдержала – под действием уязвленной гордости переход к крайней злобе был мгновенным:

– Но теперь – теперь все кончено. Для меня он чужой человек. Пусть умирает с голоду, одинокий, заброшенный, без единого друга, – меня это не касается. Надеюсь, что его постигнет какая-нибудь страшная болезнь. Для меня он больше не существует (гл. 15).

Похоже на проклятие, особенно учитывая то, что Стрикленд в романе умирает от проказы. Как же так получилось, что вполне добропорядочная супруга, готовая на многое ради мужа (в том числе на принятие его пути художника) потерпела столь сокрушительную неудачу и закончила ненавистью? Ответ прост – она не понимала своего мужа и не могла дать ему то, в чем он нуждался. Ее восприятие людей и мира было иллюзорным, и рассказчик хорошо видел эту неподлинность, ненастоящесть. И он, наверное, чтобы не было недомолвок, подчеркивает это в сцене разговора с миссис Стрикленд уже после смерти Чарльза:

А на стенах висели цветные репродукции с лучших картин Стрикленда, выпущенные в свет неким берлинским издателем.

– Вы смотрите на мои картины, – сказала миссис Стрикленд, проследив за моим взглядом. – Оригиналы, конечно, мне недоступны, но я рада и этим копиям. Мне прислал их издатель. Это большое утешение для меня. … я считаю себя обязанной рассказать людям о Чарли все, что могу рассказать. Быть женою гения – немалая ответственность. Она посмотрела на меня открытым и ясным взглядом, таким же, как двадцать с лишним лет назад. "Уж не смеется ли она надо мной?" – подумал я (гл. 58).

И снова тема собственной возвышенности. Женщина даже не чувствует фальши в том, что она пытается играть роль, которую ей не суждено было сыграть. «Жена гения», которой доступны только репродукции – какая издевательская деталь! Придуманная «ответственность», которой нет и не может быть. Снова слепота, снова иллюзорность жизненной позиции. Разорвать иллюзорность сознания можно лишь заметив и признав в себе действие гордости, которая и порождает данную иллюзорность. Но для многих людей это проблема. Здесь я отвлекусь от романа Сомерсета Моэма «Луна и грош» и выскажусь по этой проблеме особо.

По общему мнению, заметить проявления гордости в других легче, чем в себе. При разумном подходе к делу, этот опыт наблюдения гордости в других должен быть стимулом для осознания гордости в себе. Даже когда речь идет о, как кажется, малозначительных вещах. Приведу пример.

Одна из моих знакомых сказала, что собирается «одеть пальто, потому что на улице холодно». Я заметил, что правильно будет сказать «надеть пальто». «Нет, нет» – поспешно возразила дама, «одеть пальто – это правильное выражение». «Но ведь правильность этого выражения можно проверить по словарям» – отреагировал я. «Нет, я сказала правильно» – недовольно ответила дама, давая всем своим видом понять, что этот разговор должен быть закончен.

Конечно, проблема здесь не в русском языке. Кто не делал ошибок, говоря на «великом и могучем»? Проблема в другом – неспособности признать очевидную ошибку.

Таковая неспособность есть частный случай более общего явления, хорошо известного опытным духовникам. Его можно назвать неспособностью неподготовленного человека понести всю правду о себе. Именно поэтому духовники не спешат обличать, даже в тех случаях, когда грехи человека им хорошо видны. Если обличение, пусть и справедливое, окажется больше того, что способен понести человек, то такое обличение может привести не к покаянию, а противоположному результату.

Неспособность понести правду о себе – это действие, вызываемое гордостью. Неспособность признать себя гордыми – это действие, которое гордость в наибольшей степени стремится произвести в нас. Ее логика проста: раз «не гордые», значит и не надо бороться с гордостью. Ведь ее в нас «нет». Так люди впадают в заблуждение, что они не гордые, и благодаря этому заблуждению гордость беспрепятственно формирует в них установку на самоутверждение как основной подход к жизни.

Самоутверждение заключается в убежденности в собственной предпочтительности и стремлении эту предпочтительность доказать высоким статусом, богатством, славой, влиянием и т.д. И удержать любой ценой достигнутое, потому что гордый человек не может понести участь «обычного» человека.

Казалось бы, что в этом плохого? Более достойные и умелые люди и должны выделяться большими успехами, уравниловка ведет к застою, конкуренция есть тот объективный механизм, который отделяет по-настоящему умелых и талантливых от тех, кто только думает о себе, что он умел и талантлив. А чтобы выдержать конкуренцию, которая часто жесткая, нужна сильная мотивация. Предпочтительность перед другими как раз является такой мотивацией. Так?

Не совсем. Гордость часто маскируется под добродетель и может даже использовать ее как свой инструмент. Но гордость – это страсть, которая стремится получить все больше и больше, невзирая на объективно возможное, и через этот отрыв от реальности втягивает человека в ситуацию неосуществимости желаний. Есть поговорка, которая отчасти передает эту неутолимость желаний: «у всех есть проблемы: у одних щи пустые, у других жемчуг мелкий».

Ощущение неосуществимости желаемого вызывает сильное внутреннее напряжение в человеке, вызывает поляризацию его внутреннего мира. На одном полюсе находится гордость, которая требует продолжать самоутверждение любой ценой, не гнушаясь даже преступлений. На другом – смирение, которое говорит человеку: остановись и разберись в том, что действительно происходит в твоей душе. Жизненный путь человека формируется под воздействием обоих полюсов, и результат зависит от того, какой из них – гибельный или спасительный – человек в конце концов выберет как окончательную основу своей жизни.

## Глава 6. Возможна ли любовь без жертвы

Поначалу кажется, что Ата – всего лишь одна из женщин Стрикленда, которая нужна ему лишь как средство решения его бытовых проблем и получения известного телесного комфорта. Несмотря на то, что художник формально не был разведен с миссис Стрикленд, он де-факто женился на Ате.

Сосватала ему Ату Тиаре Джонсон, хозяйка отеля. Аргументы Тиаре были весомыми для Стрикленда: у Аты был небольшой участок земли, дом, некоторые денежные сбережения, она имела самоуважение и была недурна собой. И ей нравился Стрикленд. Хозяйка отеля как деловая женщина понимала интерес художника и потому привела самый сильный для него аргумент: денег от продажи копры с участка хватит, чтобы прожить, и Стрикленд может писать картины «сколько душе угодно» (гл.51).

Затем Тиаре позвала Ату, между девушкой и художником произошел следующий краткий диалог:

"Ну как, Ата, – сказал он, – гожусь я тебе в мужья?" Она ничего не отвечала, только хихикнула. … "Я буду бить тебя», – сказал Стрикленд, глядя на Ату. "А как иначе я узнаю, что ты меня любишь?" – ответила она (гл.51).

Слова девушки были вызовом Стрикленду. Ведь ранее он утверждал, что «жизнь – короткая штука, и на искусство, и на любовь ее не хватит» (гл.21). А здесь Ата, которая хочет узнать, любит ли он ее, и, если у него нет другого способа выразить свое неравнодушие к ней кроме побоев, она примет их как доказательство его любви. Хотя Стрикленд, скорее всего, обещал своей будущей жене побои совсем с иной целью – с тем, чтобы пресечь ее возможные попытки выйти за пределы отведенного ей малого места в жизни художника. И это место хорошо видно из самого длинного во всем романе монолога Стрикленда, который он произнес в Париже:

– Я в любви не нуждаюсь. У меня на нее нет времени. Любовь – это слабость. Но я мужчина и, случается, хочу женщину. Удовлетворив свою страсть, я уже думаю о другом. … Женщины ничего не умеют, только любить, любви они придают бог знает какое значение. Им хочется уверить нас, что любовь – главное в жизни. Но любовь – это малость. Я знаю вожделение. Оно естественно и здорово, а любовь – это болезнь. Женщины существуют для моего удовольствия, но я не терплю их дурацких претензий быть помощниками, друзьями, товарищами.

… Если женщина любит вас, она не угомонится, пока не завладеет вашей душой. Она слаба и потому неистово жаждет полновластия. На меньшее она не согласна. Так как умишко у нее с куриный носок, то абстрактное для нее непостижимо, и она его ненавидит. Она занята житейскими мелочами, все идеальное вызывает ее ревность. Душа мужчины уносится в высочайшие сферы мироздания, а она старается втиснуть ее в приходорасходную книжку. Помните мою жену? Бланш очень скоро пустилась на те же штуки. С потрясающим терпением готовилась она заарканить и связать меня. Ей надо было низвести меня до своего уровня; она обо мне ничего знать не хотела, хотела только, чтобы я целиком принадлежал ей. И ведь готова была исполнить любое мое желание, кроме одного – отвязаться от меня (гл.41).

В разговоре Стрикленда и Аты столкнулись две противоположные концепции отношений мужчины и женщины. Исход этого столкновения на тот момент еще был неясен. Но было очевидно, что живописец задумался. Во-первых, он по ситуации склонялся к тому, в чем сам обвинял женщин – намеревался втиснуть душу Аты во все ту же приходорасходную книжку. Т.е. получить от нее средства существования и секс, и скупо расплатиться за это согласием жить с ней при неограниченной своей свободе заниматься живописью.

Во-вторых, Ата говорила не о своей любви к Стрикленду, а о его любви к ней. И давала понять, что ее интересует только это, и ради этого она готова принять его полновластие над собой – вплоть до побоев. Это было совсем непохоже на то, что говорил Стрикленд о женщинах. В Ате было что-то похожее на самого Стрикленда: она пыталась выразить в словах о любви то, что видела в нем и себе, и это видение было не менее гениальным, чем видения Стрикленда. Но в области любви художник был зауряден в той же степени, в какой были заурядны в области живописи люди, не понимавшие его искусства. Поэтому он вряд ли понимал, что душа Аты тоже стремится «в высочайшие сферы мироздания». Тем более, что Стрикленд вообще отрицал, по крайней мере, на словах, наличие у женщин души, называя это «христианской выдумкой».

Как бы то ни было, Тиаре искусно разрешила колебания художника. Она предложила ему пожить с Атой месяц во флигеле. Решение оказалось удачным, и свадьба Стрикленда и Аты состоялась. Стрикленд не прогадал – его жена была готова исполнить любое его желание, включая и желание «отвязаться от него». Вот как он ответил на вопрос капитана Брюно:

– Я спросил его, счастлив ли он с Атой. «Ата не пристает ко мне, – отвечал Стрикленд. – Она готовит мне пищу и смотрит за своими детьми. Она делает все, что я ей велю. И дает мне то, что я спрашиваю с женщины» (гл.53).

Вопреки мнению Стрикленда, что любовь женщины эгоистична и в конечном счете направлена на то, чтобы получить полновластие над мужчиной и низвести его до своего уровня, Ата пошла другим путем. Она дала мужу все, что он пожелал, и ничего не потребовала сверх того, что он сам хотел ей дать.

Момент истины настал, когда Стрикленд заболел проказой и решил уйти один в горы:

– Я уйду в горы, – сказал Стрикленд.

Тогда Ата поднялась и посмотрела ему прямо в глаза.

– Пусть другие уходят, если хотят, я тебя не оставлю. Ты мой муж, а я твоя жена. Если ты уйдешь от меня, я повешусь вон на том дереве за домом. Богом клянусь тебе. Она говорила грозно и властно. Это была уже не покорная робкая девушка-туземка, а женщина сильная и решительная. Она стала неузнаваемой (гл.55).

Стрикленда ли испугать угрозой самоубийства? Вспомним Бланш Стрев, отравившуюся после того, как он покинул ее. Но тогда он ушел, потому что Бланш была ему не нужна. А сейчас он хотел уйти, потому что что был, как он полагал, не нужен Ате:

– Зачем тебе оставаться со мной? Ты можешь вернуться в Папеэте, там ты скоро найдешь себе другого белого мужчину. Старуха присмотрит за твоими детьми, а Тиаре охотно возьмет тебя обратно.

– Ты мой муж, а я твоя жена. Где будешь ты, там буду и я (гл.55).

До сих пор обычно рассказчик или другие персонажи романа пытались в чем-то убедить Стрикленда. И он отвечал им со своей неизменной и равнодушной непреклонностью. Сейчас же непреклонна Ата. Как он ей ответит? Вот это место:

На мгновение силы изменили Стрикленду; слезы выступили у него на глазах и медленно покатились по щекам. Затем он опять улыбнулся обычной своей сардонической улыбкой.

– Удивительные существа эти женщины, – сказал он доктору. – Можно обращаться с ними хуже, чем с собакой, можно бить их, пока руки не заболят, а они все-таки любят вас. – Он пожал плечами. – Одна из нелепейших выдумок христианства – будто у них есть душа.

– Что ты говоришь доктору? – подозрительно спросила Ата. – Ты не уйдешь

от меня?

– Если ты хочешь, я останусь с тобой, девочка.

Ата бросилась перед ним на колени, обхватила руками его ноги и поцеловала. Стрикленд смотрел на доктора Кутра со слабой улыбкой.

– В конце концов они покоряют вас, и вы беспомощны в их руках. Белые

или коричневые, все они одинаковы (гл.55).

Знаменательная сцена. Наконец-то в Стрикленде, на протяжении романа изображаемом скорее сатиром, чем человеком, явственно проступили человеческие чувства. Ата не просто знала, она буквально ощущала, что они с мужем «одна плоть» (Быт. 2:24), и без него ей не жить. И потому она явила такой пример верности, перед которым даже Стрикленд не смог устоять. У него слезы, он нежно назвал Ату «девочкой», и сказал ей не «я хочу», а «если ты хочешь». Его душа как бы прорвалась сквозь ставший привычным для читателя образ художника как грубого и безжалостного человека, и опровергла его обычные циничные суждения. Вообще, Стрикленд не всегда говорил правду, он иногда лгал, чтобы унизить человека и посмотреть на его реакцию. Вспомним встречу рассказчика и художника в Париже:

Стрикленд, наверно, с минуту задумчиво смотрел на меня. Я молчал.

– В жизни его не видел, – объявил он наконец.

Не знаю, зачем он это сказал, от меня все равно не укрылся огонек в его

глазах, – он, несомненно, узнал меня (гл.20).

Так надо понимать и слова живописца о том, что у женщин нет души – он говорил неправду и знал это. Слова эти оскорбительны для Аты, но она встала перед ним на колени и поцеловала ему ноги. И тем самым показала Стрикленду, что нет такого оскорбления или унижения, которое бы заставило ее добровольно расстаться с ним. Это была любовь. Самоотверженная, жертвенная и смиренная. Великая любовь женщины, которая видела в ней то, что не видят многие другие. Видела Свет, в котором раскрывается истинный человек. Видимо, Стрикленд почувствовал в тот момент в Ате душу сильную и одаренную так же, как он сам. И понял, что она уже стала частью его самого, а он – частью ее, и как он не мог расстаться с собой, так не мог расстаться с ней.

Жизнь Аты с художником была тяжела и даже страшна по обычным меркам. Когда доктор Кутра решил сказать об этом Ате, то был потрясен тем, что произошло после его слов:

– Какая страшная жизнь для вас, дитя мое.

Ата наконец улыбнулась, и сверхчеловеческая любовь засветилась в ее глазах. Доктор Кутра был потрясен. Благоговейное чувство охватило его. Он не нашелся, что сказать.

– Он мой муж, – сказала Ата (гл.55).

Как и Стрикленд, Ата, пройдя через страдания, наконец выразила то, что видела в муже и своем союзе с ним. Выразила собой, своей душой, которая засияла через ее глаза. Сила этого выражения не уступала картинам Стрикленда. Но в отличие от некоторых из них, в этом выражении не было ничего пугающего.

С точки зрения концепции СТТ, Ата была гениальна в сфере благотворительного труда, который основан на заповеди о жертвенной любви.

## Глава 7. Каждый из нас одинок в этом мире

Рассказчик – не отстраненный наблюдатель. Как и все ключевые персонажи романа, он пытается выразить то, что видит под покровами обыденности. И он делает важные обобщения, позволяющие судить о том, что он стремится выразить.

Познакомившись c достаточно сложным и противоречивым характером Стрикленда, наблюдая такую же противоречивость в других, рассказчик высказывает одну из основных идей романа:

Каждый из нас одинок в этом мире. Каждый заключен в медной башне и может общаться со своими собратьями лишь через посредство знаков. Но знаки не одни для всех, а потому их смысл темен и неверен. Мы отчаянно стремимся поделиться с другими сокровищами нашего сердца, но они не знают, как принять их, и потому мы одиноко бредем по жизни, бок о бок со своими спутниками, но не заодно с ними, не понимая их и не понятые ими. Мы похожи на людей, что живут в чужой стране, почти не зная ее языка; им хочется высказать много прекрасных, глубоких мыслей, но они обречены произносить лишь штампованные фразы из разговорника. В мозгу их бурлят идеи одна интересней другой, а сказать эти люди могут разве что: «Тетушка нашего садовника позабыла дома свой зонтик» (гл.42).

Не один Стрикленд на протяжении романа подвижнически трудится над тем, чтобы выразить сокровище своего сердца. Дирк Стрев тоже стремится донести до людей состояние своей души, в которой отсутствие самолюбия устранило зависть и сделало его способным понимать гениальное и непризнанное искусство других. Дирк говорит удивительные вещи, например о том, что он способен любить других больше, чем себя – интересно, сколько людей, положа руку на сердце, скажет, что они хотят и, тем более, умеют это делать? Конечно, Дирк предстает в романе недостаточно зрелым. Нельзя пользоваться затруднительным положением женщины и фактически вынуждать ее вступить в брак с ним. Это мина замедленного действия, и никаким вниманием и любовью не компенсировать в таком браке отсутствие того, что нужно женщине. Ну а после измены Бланш Дирку надо было «не метать бисер перед свиньями». Увы, вместо этого Дирк норовил этим свиньям «подставить другую щеку». Такая несуразность в действиях Стрева делала его смешным, но от этого он не становился менее одаренным в своей области – области преодоления самолюбия, гордости, эгоизма, области искреннего интереса к другим и готовности помочь.

Первая проблема людей в попытке «поделиться сокровищами своего сердца» заключается в том, что эти сокровища должны быть истинными, свободными от ложного и неправильного:

Добрый человек из доброго сокровища выносит доброе, а злой человек из злого сокровища выносит злое (Мф. 12:35).

Как Стрикленд, так и Дирк Стрев имели эту проблему, и не всегда они выносили из своего сердца только истинное добро, которое видели, но, бывало, и примешивали к нему зло, которое не замечали. В еще большей степени эту проблему имели миссис Стрикленд и Бланш.

Вторая проблема – это способность одних людей «принять сокровища сердца» других людей. Гордость побуждает людей смотреть свысока друг на друга, переоценивать себя и свои достижения, и недооценивать других. В конечном счете это мешает всем и делает судьбу людей неоднозначной. Над Стриклендом смеялись потому, что считали его ниже себя. Он ответил всем еще большим презрением, перестав считаться с кем бы то ни было. Даже с теми, которые однозначно несли ему добро – Стревом и Атой, поскольку относился к ним сугубо потребительски. И тем самым Стрикленд мешал им реализовать свой, присущий им дар.

Этот пример показывает, как складывается между людьми система отношений, основанная на взаимном пренебрежении. Данная система заставляет всех людей смиряться с тем, что их либо недооценивают, либо не ценят вовсе, либо прекращают ценить так, как раньше.

Если смириться не удается, тогда приходит недовольство другими, озлобленность, презрительность и вообще весь «букет» страстей. В этом случае люди замыкаются, теряют интерес к другим, а без такого интереса к «другим» любой талант «других» становится им не нужным. В общем, порочный круг.

Для того, чтобы не быть участником этого порочного круга, необходимо сочетать стремление к профессиональному совершенству с очищением от страстей и развитием способности любить. Заканчивая разговор о романе Сомерсета Моэма «Луна и грош» можно сказать, что полноценное развитие личности достигается тогда, когда человек имеет приверженность к профессиональному совершенствованию как у Стрикленда, отсутствие самолюбия и гордости как у Стрева и способность любить как у Аты. В СТТ, разумеется, эта цель развития личности соотносится не с литературными персонажами, а с христианскими ценностями. Поэтому формулируется данная цель как «раскрытие в человеке образа Божия».