В оформлении обложки использованы фотографии с https://pixabay.com/ по лицензии CC0.

Неизвестному чуваку

в костюме рыжего медведя,

что раздавал у рынка листовки.

Спасибо, чувак!

Ты вернул этому рассказу жизнь…

Последний глюк перед вытрезвителем – меня вязали мен… копы. Фуражки, дубинки, наручники, как положено. Все бы ничего, но это были не люди, а зайцы. Лисята, слоники, кабанчики и прочая мультяшная братия. Размером с людей, на двух ногах.

Торчал ночь в камере с себе подобными, крыл матом весь свет. Вырубился. Утром башка как ядерный реактор, но верх от низа отличал.

Пахло укропом… У порога заметил банку с рассолом! Что за акция благотрави… вари… ?

Что за фигня? Понюхал – да, рассол. Нормальный, никто туда не мочился… Первый глоток сомнения смыл, я разом опрокинул в себя литр. Жизнь на секунду показалась доброй девахой.

Дверной скрежет. Хорошо, успел тару поставить – иначе б выронил.

В проеме стоял заяц.

Человек в костюме зайца. Раздутое пузо, лапы как у Годзиллы, уши пальмами до потолка, голова с телевизор. На плече – здоровенная дубина в виде морковки. Фуражка, погоны, нашивки, – плюшевые, пестрые как гирлянды. За поясом надувные наручники.

– Все, б… ь, допился, – прошептал я.

Из прорезей под заячьей челюстью сверкнули глаза.

– Чего скис? Пришли за тобой, радуйся!

За дверью ждал еще один, жираф. Рогатенький, в шоколадных пятнах на золотистом бархате. Наперевес с игрушечным автоматом.

Меня повели…

Сзади стучали копыта, заячьи уши виляли опахалами. Я сутулился. Хотелось перекреститься.

Оказался в мрачной комнатушке. Там словно ничего не меняли с советских времен. Разве что лампочка энергосберегающая. На столе – картонная коробка.

Вскоре появилась лисичка: на макушке треугольнички, в ногах пушистое облако – хвост. Вжикнула «молния», и рыжая голова капюшоном откинулась назад.

– Маша?

– Влад, я все объясню по ходу. Переоденься.

Она уронила коробку на бок, оттуда вывалилась груда песочного меха…

Верблюд.

– Это типа шутка?..

– Влад, я же сказала…

Пришлось подчиниться. Пока я кряхтел, Маша рассказывала:

– Сейчас все на ушах стоят. В городе социальный эксперимент… Всю поднаготную ворошить долго, но основных условий два. Первое – граждане в течение трех дней должны вместо привычной одежды носить… вот это. Так же работать, гулять, развлекаться, но костюмы можно снимать лишь дома. На улицах, в общественных местах околачиваются ребята вроде этих…

Я вздрогнул – заяц за порогом дунул в футбольную пищалку-язык и довольно гыкнул.

Бред. Голова ехала каруселью… Интересно, чья?

– А второе?

Маша упаковала мои шмотки в клетчатую сумку.

– Автомобильное движение запрещено, пути в город перекрыты…

– Что?

– …потому что садиться за руль или переходить дорогу в этом тряпье – массовое самоубийство со спецэффектами. Машины, автобусы, – все молчит.

Я беспомощно пялился на отражение в зеркале. Шкура малость провисала, верблюжьи глаза оплыли сонливостью и беспонятием. Мои тоже. Я опустил руки-копыта.

– Засмеют.

– Не надейся! – ухмыльнулась Маша, сумку запихнула мне в горб. Надела лисью голову. – Пошли.

– Но…

– По пути!

Она вышла, я поплелся следом.

– Ты, главное, носи это, – прогундосил жираф. – А то наши загребут и обратно.

Обнадежил…

У сестры шажочки мелкие, элегантные: бедра сшиты вместе, но под хвостом замечалось лишь вблизи. А моя одежа волочилась как кожа толстяка после липосакции.

На улицах пестрел зоопарк! Утром прохожих обычно мало, но из-за сочных красок и толстобоких нарядов, не говоря уже о головах – гири для великана, город искрился жизнью, пенился как фруктовый коктейль. Фигуры шатались, ползли, подпрыгивали, – кому что досталось.

Рекламщики в ауте: среди такой клоунской толпы ходячую пиццу или гамбургер даже не заметят.

– Чувствую себя идиотом… – пробурчал я. – А тебе, вижу, нравится.

– Подаю пример окружающим. – Маша подмигнула. – У меня было время морально подготовиться. Я волонтер проекта.

У меня челюсть отвисла.

Когда они все успели, пока я бухал, что ли? Хотел спросить у сестры, но как-то сразу расхотелось. Еще скажет, что в запое валялся неделю, а за это время в Диснейленд превратилась вся Россия вместе с СНГ и Китаем.

Люди ходили, в основном, компаниями. Понятно: сам бы в таком виде не сунулся в свет без Маши. Девушки хихикали, стараясь скрыть смущение; парни ржали. Те, кто сами по себе, тихо улыбались, а под масками прятали пунцовые щеки…

Понял, что все чувствуют примерно то же, что и я… Отхлынула горячая волна, внутри верблюда ощутился простор. Потупившийся было взгляд поднялся с тротуара, я начал смело озираться. Медведи косолапили и пыхтели, гуси шлепали важно, осанисто, чуть заваливаясь назад. Оп! Какая-то стрекоза прошмыгнула вихрем, исчезла… Некоторые откровенно радовались. Две девчонки-пчелки крутили полосатыми брюшками, хвастались медовыми полосками. Попугай с пингвином шли вразвалочку, шаг в шаг, напевали что-то из рока.

Я заулыбался.

– А наш двоюродный тоже цветной и пушистый?

– Нет. Не видать нам такого зрелища, – вздохнула Маша. – Еще перед рассветом смотался с дружками на кладбище. Мы, говорит, готы, в этой дурке скакать не собираемся.

– Ну, понять можно…

– У нас в офисе Лиля – тоже гот, и ничего. В восемь утра прилетела воробышком, довольная до ушей.

Зашли в универсам. С корзинками и тележками плюшевая живность смотрелась еще забавнее. Растопыренные копыта и когти вечно что-то роняли, хвостатые зады смахивали с прилавков товар, посетители сталкивались в проходах. Отовсюду:

– Ой, извините!

– Простите!..

– Ничего-ничего…

Труднее всего приходилось кассиршам. Румяные бедняжки кое-как принимали товар, дисконтные падали, но больше всего хлопот было с деньгами. Бумажки шуршали, монеты звенели – сыпались на пол. У кого не находилось мелочи, говорили: «Сдачи не надо» – и топали к выходу. На лицах пот, в воздухе гомон и смешки.

Маша расплатилась, я потащил пакет. При сестре не решился взять пива…

Небеса текли в молоке, солнце всплывало над городом выше и выше. По улыбающимся головам бегал смех, до крыш взлетал визг. Народ беспечно слонялся по освободившейся от машин проезжей части. Вдоль белых полос по-хозяйски расхаживал двуногий лохматый пес. Меж висячих ушей – фуражка, на поясе – громадная резиновая кость в роли дубины. Страж порядка пританцовывал под бодренький мотивчик ударных и губной гармошки, льющийся из радио.

Я прикрыл губы маской, на лицо посыпался теплый ржач.

…Наша пятиэтажка. На лестнице я рефлекторно съежился. Тут вечно бродит Кощей, кукнутый старикан, – гавкает на встречных, что «позасрали тут все, Союз развалили, сгомосятились…» ну и тэдэ…

Дома вылез из верблюда, как бабочка из куколки – насквозь мокрый, вновь родившийся. Полетел в прохладу дождя, под душ.

– Слушай, а у тебя есть другой костюм? – Я насухо вытирал волосы. – В смысле, для меня?

Сестра ходила из угла в угол, вдумчиво листала какие-то бумаги.

– М?.. А, да, за диваном. – Бумаги шлепнулись на стол, Маша исчезла в ванной, зашумела вода. Сквозь стену глухой голос: – Он и есть твой. Верблюд для нашего гота, не пропадать же добру. Хоть ты попользовался…

Я вспорол на коробке скотч. Внутри оказался…

– Ништяк! – Я визжал как мальчуган. – Машка, ты супер!

Конь. Белоснежная улыбка в полморды на зависть рекламам зубных паст, один глаз светит безумным весельем, другой хитро прищурен. Но самый шик – пальто! Широченное: из-под серой замши видны лишь копыта и хвост.

– Да, специально тебе заказала.

– Как? Там че, можно выбирать?

– Тем, кто организовывал, – да. Имеем же мы, активисты, какие-то привилегии!.. Слушай, прибери комнату в знак благодарности, а то опять смоешься, ищи тебя…

В моем логове свалка пивных банок… будто стреляные гильзы от снарядов. Под потолком развороченный патрон, в нем вместо лампочки – пустая бутылка водки. Всюду пеплом пыль. Война здесь грохотала о-го-го…

Я зашуршал мусорными пакетами. Пока алюминий брякал, Маша привела себя в порядок.

– Все, побежала! – донеслось сквозь завывания пылесоса. – Отпросилась на часок, а уже за полдень!.. Ладно, отмажусь, мол, тебя спасала!

– Там с этим дурдомом не до тебя! – крикнул вслед.

– Это да!

Дверь хлопнула. Вырубил пылесос: пойдет.

Вышел на балкон. Внизу кусочек сквера под шевелюрами тополей, бурлит улица. Ветер срывает все подряд: с деревьев – листья, с прохожих – смех, крутит вихри, пропитанные музыкой. В потоке белеют блики мороженого; вереница детей – мало, что сами как плюшевые зверята, еще и с мягкими игрушками в обнимку; лев с пантерой вальсируют, зрители из кошачьих, копытных и прочих хлопают в такт; шмель с тортом в лапах раздает угощение первым встречным. О, Маша-лисичка! Элегантные шажки, у локтя сумочка.

На перекрестке творится нечто. Четыре мен… копа дубасят пьяного мужика без костюма огромными надувными молотками. Те с бумом отскакивают, мужик брыкается, плюет матом, но град пружинистых ударов валит его в дружеские объятия доблестной полиции. Дебошира вяжут «колбасой» из воздушных шариков. Народ получает удовольствие.

Живот ноет от хохота; вчера со мной, наверное, так же обращались.

Что я топчусь в квартире? Веселуха-то на улице!

Десять минут – и я среди толпы, сияю зубами на пару с конем. В меня тычут пальцами и выпадают в ржач, я рвусь на части от изобилия мелькающих красок. Сердце подбрасывает тело, а всем кажется, что вприпрыжку меня несут ноги.

Сворачиваю на узкую улочку, к пивному ларьку. На проезжей части орава из семи «человек» захлебывается смехом. Машет молотками, как у полицейских.

Видит меня.

– Бей мерина!

Взрывается галдеж, семерка несется ко мне. Сыпятся удары, я ору как на американских горках, молоты упруго толкают туда-сюда, сбивают с ног. Мир кувыркается в безудержной радости. Толстобокий конь смягчает падения, а молоты кидают меня как ветер пушинку. Внутри воет адреналин, острые молекулы жгут кровь, волны бьют – от сердца к коже, раз за разом.

Приземистый порыв сметает толпу как деревяшки в городках.

Я хватаю чью-то кувалду, и мы с порывом – низеньким мужичком в наряде козла, лицо под маской – рассекаем мобов направо-налево. Мужичок воинственно крякает, мы гоним парней вдоль улицы. Те иногда бросаются в контратаку, по одиночке или парами. Группируются, берут нас в кольцо. Напарник, судя по кличам, немолодой, но на редкость боевитый. Шустро прихрамывает, движения – молнии. Бросок, другой – и все барахтаются в пыли.

Мы носимся с улиц в проулки, ныряем в подворотни, дворы, расходимся, вновь сталкиваемся. Кто-то выбывает, новые вливаются, но мы с мужичком добираемся до самого центра города. Нас затягивает в гущу слоеный хоровод. Обезумевшие от веселья звери кружат нас, едва успеваю крутить копытами. Карусель разгоняется, я как лоскут на юбке кружащейся в жарком танце испанки, растворяюсь, и от меня ничего не зависит, не могу даже упасть, ноги отрываются от земли, бешеный ветер развевает меня шелковой лентой… Мельница вертится, жернова перемалывают мрачное прошлое, сомнения о будущем, превращая в зыбкое слепящее «сейчас»…

…Время таяло, часы плыли весенними льдинами. Призрачный праздник, тайком просочившийся в календарь, жонглировал толпой, город трясся цыганским бубном. Меня бросало из события в событие, они сливались, скользили вдоль памяти размытой полосой запахов, звуков, цветов. Чувств.

Вечера утекали за крыши.

Мягкие игрушки. Их дарили на каждом углу, обнимали, ими дрались как подушками, кидали вверх. Порой не мог отличить, кто рядом – развеселый слон или переодетый в слона человек. Воздушные шарики лучились солнцами в свободном полете, гурьбой плыли за хозяевами. Один сумасшедший хомяк на сотнях шариков парил в вышине.

Воздух насыщался ночной синевой.

Громадные батуты появлялись на площадях как грибы после дождя. Желающие уподобиться птицам скакали без устали, взлетали стаями навстречу небу. Кровь бултыхалась в теле, небо и земля вертелись песочными часами, где лишь одна песчинка. Мои вопли вливались в хор, я орал громче всех…

Фонари гасли, зрела лимонная заря.

Пару раз меня заносило домой – сполоснуться, наспех пожрать. Пересекался с Машей: она таскала в свою комнату пресловутые игрушки. Ночевал в кафе, на улицах, крышах… Будил хохот, и все завихрялось по новой. Путал сон с явью.

Небеса багровели.

Пылали уличные дискотеки, находились диджеи с ноутами, колонками и запасами клубняка. Случались даже спектакли без всякого сценария. Ромео с Дантесом не поделили Мальвину, но прилетел Черный Плащ, раскидал всех по кочкам, в том числе Мальвину. Ну и прочая абракадабра. Постановка имела грандиозный успех, восторженные зрители бросали актерам… ну да, игрушки, шарики. Там познакомился с девчонкой в очках. Очки ей не шли, я проверил, когда нас занесло в какой-то общественный туалет. Снимать костюмы запрещалось, но нам с ней было как-то по фиг…

Третьей ночью центральная площадь вместила мировой рекорд. Слоны, панды, бегемоты… Вызубрил всех братьев наших меньших без всякой зоологии. Развели огромный костер из старой мебели, жарили шашлыки, витал аромат маринованного мяса, приправ, опустошались банки с кетчупом. Откуда-то приволокли ящики, соорудили сцену, добыли гитару, барабаны, микрофон… Звучала попса, читали местный рэп, перед рассветом развернулись рокеры. Кто-то запел «Дождь» Шевчука, народ сразу подхватил, последние куплеты скандировали на всю мощь – для окраин страны. Я сорвал голос, себя не слышал, казалось, площадь – вселенский динамик, каждый удар в такт слогам, мы сердце, пульс планеты, эхо галактик, где нас слышат и поют с нами вместе…

С неба посыпались капли…

Просыпаюсь потный, на липкой кровати… Уши давит раскатами грома из соседней комнаты. Череп гудит колоколом, шкаф и плакаты как трупы в болоте…

Поясница со скрипом поднимает туловище. Хватаюсь за голову, глаза во мраке… Дышу. В мясе клинья ноющей боли, хочу воды, в себя, на себя…

Дверь нараспашку, напротив – другая дверь, тоже открытая. Двоюродный вернулся, весь в шипах. Сидит за компом, глаза в далеком космосе, ботинок стучит под бой металла. Из колонок:

«Жизнь твоя – дерьмо! Брось ее в огонь!»

– Дарова, – мычит родня.

…Запираюсь в душе. Под струями прохлады мысли выстраиваются в приличную, без мата, очередь, но ломоты в теле больше и больше. Сколько я бухал?..

Вопрос мучает, даже когда пытаюсь стереть его полотенцем вместе с остатками воды.

За окном серый воздух метет по асфальту мусор, тускнеют лужи.

Пустота…

Глухая мелодия – мобильник! Я судорожно роюсь в комнате… До меня доходит: за три дня я ни разу не пользовался трубой, не звонил друзьям. Да и они меня забыли… Нарушителя спокойствия обнаруживаю в конском пальто. Из угла подмигивает лошадиная морда. Нет, сколько же бухал?

– Алло, Маша! – Не узнаю собственный голос: хриплый шепот. – Сколько я бухал?

Она не ожидала. В трубке смех, сдержанный, но от души.

– Нисколько, Влад. Вчера вечером от тебя несло потом и женскими духами. Перегара не унюхала. И вообще, за эти дни с бутылкой тебя не видела. И с банкой тоже, поздравляю.

Я висну… Чего ж меня клинит так, что разогнуться тяжко?

– Слушай, – она понижает голос, – я, наверное, вернусь поздно, или даже останусь на ночь…

– А в чем дело? – К горлу тошнота. – Ты где?

– Да это по работе…

– Маш, какая работа ночью?! Ты все бумаги на дом берешь, если так уж… Ты что, в больнице?..

– Ну тебя!.. Я в прокуратуре…

– Что?!

– Понимаешь, эта акция, она… как бы не совсем законная…

– …Что?..

– Да не волнуйся, подержат немного и отпустят. Всех не пересажают – камер не хватит. Ты только… Подождите, я еще с братом не…

В трубке шум, связь обрывается.

Сажусь на край кровати. Плечи опускаются, под кожей тряпичная гниль. Мысли тихо качаются вокруг мозга стаей комаров: давишь их, а они устало лезут, равнодушные к смерти… пусть лезут, плевать на них…

Сквозь дверь нагло сочится что-то о дерьме…

Включаю телевизор.

– …и, конечно, главной новостью остаются события в Иксовске, которые называют актом психического терроризма. Волна беспорядков, поддерживаемая иксовской полицией, захлестнула город на три дня, остановить ее удалось лишь сегодняшним утром. По предварительным данным, незаконные демонстрации финансировались депутатами городской думы, ущерб составил пятую часть годового бюджета области. В давках пострадало несколько десятков человек, трое погибли. Следственный комитет Москвы при поддержке Вооруженных Сил Российской Федерации прибыл…

Клик – экран потух. Я швырнул пульт в угол кровати.

Маша… Внутри дрожь, надо что-то предпринимать… А что я могу? От двоюродного пользы ноль, ему вообще все по. Сейчас бы кого-нибудь в помощь, как того мужичка…

Что делать?..

Одеваюсь: джинсы, футболка, кожанка.

Не сидеть на месте.

На лестничной клетке Кощей. Взгляд – электрошок. В руке связка ключей искрится шаровой молнией. Старик шустро прихрамывает.

На улицах мерзнет пустыня, полуживых теней по пальцам пересчитать, половина – дворники, плюют холодным матом на грязные игрушки, ошметки лопнувших шариков, надувные молотки, коробки… Лужи подергивает рябь, подошвы мокнут. Ветер завывает одиноким привидением, невнятно шепчет злые сплетни: вой сирен, сигнализаций, далекий гул моторов… Поцарапанные здания скорбно молчат, из квадратных глазниц веет мраком. Город как хроника военного времени, серая пленка.

Стоянка перед гордумой оккупирована колонной черных авто. Слоняются патрульные в камуфляже; калаши самые настоящие. Из парадного ведут солидно одетого мужчину в наручниках. На вид не старше меня. Пихают в салон джипа ударом в спину.

По коже галопом ледяное стадо, я куда-то бреду, но в глазах стынет картина: автоматы, наручники, удар… Маша, во что ты ввязалась… В горле оседает горькая дрожь, скитаюсь по лабиринту, меня оплетает паутина диких решений, одно гаже другого, в них те же автоматы, только в руках у меня. Паутина разъедает, но постепенно сливается в кокон, что хоть как-то спасает от холода…

Обнаруживаюсь у ларька с пивом. Рука тянется к окошку, но тут вижу…

«Брать что-то будете?»

…валяется озорная конская голова. Такая же, как у моего костюма, только в шляпе. Поднимаю, рукав оттирает размокшую пыль. Мне ухмыляется довольная морда – все невзгоды ей по фиг.

Надеваю.

Навстречу слегка косолапит, спешит – каблуки, юбка, блузка – хмурая девушка. Кидает на меня взгляд, и замечаю, как приподнимается уголочек ее губ.

Со шляпой в руке отвешиваю галантный поклон.

В тучах – вспышка света. Девушка исполняет для меня реверанс, личико озаряется улыбкой.

Мы идем каждый своей дорогой, но стены наливаются теплыми цветами, от луж вьются белесые струйки пара, воздух сияет.

Один, второй, третий… Они появляются. Лисы, зайцы, слоны, белки, зебры… Некоторые, как и я, налегке, а кто и в полном плюшевом великолепии. Людей в обычной одежде мало, но их щеки рдеют, как три дня назад, когда они впервые шли в причудливых нарядах и боялись быть смешными.

Рассекаю солнечную гладь гордой ладьей, шаги и улыбка во всю ширь, грудь – парус.

Машу прохожим, и они машут в ответ.

Просто так.

Сентябрь 2011 г.