# Война, которой не будет?

Александр Геннадьевич Алдр Саг

Повесть начала века – Маленькое этакое фэнтези, донесшееся с тонкого, а может статься, плоского мира. Почти придуманной реальности, почитай, благополучно соседствующей с нашей. Короче, короткая эпопея о тамошней войне, которая, возможно, когда-нибудь закончится. Действие разворачивается на фоне прихода новой эпохи, рождению которой предшествуют тяжелые схватки. Каждый герой связан с другими персонажами только стремлением выжить, а для этого там почему-то требуется убивать.

Оборотная сторона обложки


Повесть начала века – Маленькое этакое фэнтези, донесшееся с тонкого, а может статься плоского мира. Почти придуманной реальности, почитай благополучно соседствующей с нашей. Короче, короткая эпопея о тамошней войне, которая возможно когда-нибудь закончится. Действие разворачивается на фоне прихода новой эпохи, рождению которой предшествуют тяжелые схватки. Каждый герой связан с другими персонажами только стремлением выжить, а для этого там почему-то требуется убивать.

Автор против насилия, против войны, против разжигания межнациональной и межконсессионной ненависти, но все это присутствует там.


Произведение, несомненно, таланливое и каждый читатель сможет отыскать в тексте, что-то не особенно понравившееся или особенно не представившееся допустимым нормальному восприятию. Сие творение, как и все шедевры, адекватно воспринимается только повторным прочтением, поскольку очень грузят всяческие бесполезные ссылки и достойные автора комментарии.

Несмотря на то, что труд явно графоманский – отсутствуют классические завязка, кульминация и развязка, зато в изобилии всяческие слова паразиты, существенным плюсом сей написанины является то, что в связи с безвременным уходом автора из литературы, нет необходимости ждать продолжения.


Как оценил творение один уважаемый автором критик: – «Це моя любимая туалетная книга, поскольку сюжет так дергается, что не надо напрягаться – чо тама было ранее».


А тута эсчо и свербится мысля о развитии взаимоотношений с соседними друзьями и недругами. Чиво нам кажется и хто есть ху.


Форзац или на заденей обложке


Автор родился в конце середины пятидесятых годов прошлого века. Как бесполезно перечислять его занятия, (от электромонтера до главного инженера и от учителя истории до повара, (боже, кому мы вверяем наших чад?).), так и бессмысленно перечислять его «творения», типа известного только ему романа-утопии «Гиперборея» и толи затерявшейся при издании и не напечатанной, толи вовсе ненаписанной псевдоэпохоисторической трилогии «Вначале».


Пока есть люди изморившиеся серостью будней обязательно сыщется приколист изрыгнувший очередное пророчество. Воплощение их в реалию, как явление машиах (мессии) иль воскрешение рыцарей круглого стола, весьма вероятно, но только другими приколистами, типа апостолов Луки с марками иль каких вагантов с баянами. Храни же нас от Кассандр.


История весьма правдивая, – все случайные совпадения или имеющие место похожие события только подтверждают это утверждение.

Автор


Продолжительность времени зависит от нашего настроения, размеры пространства обусловлены нашим сознанием.

Хун Цзычен


ГЛАВА ХIХ


В почти всегда один и тот же кошмар Васькина неожиданно ворвалось новое ощущение, которое едва не направило весь еще ненаписанный роман в несколько другую сюжетную линию. Но, к сожалению нашего не героя, это были уже не грёзы.

Трепещущая юная плоть жарко прижималась к его довольно еще не впалой, слегка волосатой груди. Майор замычал от охватившего вожделения и… проснулся. К нему под одеяло действительно забралась местная девчонка. Угловатым своим тельцем, с нерасцветшими в полную силу персями, она елозила по его торсу, а руками неумело пыталась освободить от плена поношенных кальсон отозвавшееся мужское естество. Вовчик с превеликим трудом заставил себя оттолкнуть кызбалу[1]. «Куда ты лезешь, тебе и шестнадцати, наверное, еще не исполнилось? Подрасти сначала куртизанка фигова». Слетев на пол, от незначительного толчка, маленькая девушка гневно затараторила. Мол, многие ее сверстницы уже родили по первому ребенку, и раз уж он заплатил за нее калым, значит она его законная жена. Всем известно, что мужчины делают с женами. С трудом, понимая ее болтовню, Вовчик хотел ответить, что правоверные кызымки[2] никогда не заберутся к мужу в постель. Будут безропотно ждать, пока их не накроют с головой простыней имеющей специальную прорезь. Никак не вспомню названия данного аксессуара, но не в том суть. Существенно, дырка аккурат над тем местом, которое никак не для удовольствия дано бабе, а только для продолжения рода. И не о каком таком калыме не в курсе. Ну платил чего-то ее отцу. Дак то за предоставленную во временное пользование халупу и коммунальные услуги в виде одной из представительниц многочисленного потомства дашнака. А что дешево, так и аппартаменты – глинобитный сарай с топчаном и дочерей при перечислении отпрысков, здесь, так принято, не считают…. Но такая тирада на недостаточно глубоко постигнутом языке требует определенного сосредоточения мыслей. А мыслить – значит существовать? Но иногда как раз хочется немного непосуществовать.

Вовчик решительно порешил, – сил для разборок у него недостаточно. Изморено отмахнувшись, как от мелкой назойливой мухи, отвернулся недовольной мордой к стенке. В завершение столь напряжных действий он, натянув на голову одеяло, снова мгновенно уснул.

Впервые, за столь дней и ночей, этот не демобилизованный, но по всем статьям уже бывший офицер почивал в почти кровати. Можно бы поношенному организму и чуток расслабиться. Только все равно, вроде и глубокий сон его был неспокойным, издерганным. Вновь во сновидении падали на полном скаку кони, с лязгом доспехов и хрустом ребер подминая под себя седоков. И предсмертные вопли бойцов тонули в грохоте сходящегося в немыслимой ярости железа. Снова на поле, по щиколотку залитом месивом из крови, грязи и фрагментов различных конечностей, с остервенением кромсали люди друг друга. Рвали медными гладисами, ржавыми зазубренными саблями, каменными топорами, штыками автоматов, зубами, наконец. Сам он, раздавленный и захлебывающийся собственной рвотою, пытался прокусить чью-то ногу, обутую в грязный кирзовый сапог. И его голени, немного прикрытые бронзовыми поножами, кто-то яростно драл разбитыми зубами.

Пробуждение было почти продолжением кошмара. В комнату шумно влетела приобретенная за копейки жена. Возбужденно щебеча на аджико-иргизско-пуштунском и еще черт знат каком диалекте, швырнула потрепанное, но пахнущее настоящей горной прохладой свежевыстиранное белье. Едва проснувшееся сознание не воспринимало большую часть сказанного. Но главное, хоть и практически отставной майор, но уразумел – в аул приехали чужие солдаты.

Вовчик потягиваясь и нарочито неспешно облачаясь, спросил, как о самом обыденном:

–

Ну и сколько этих цириков

[3]

приперлось?

–

Ой, много-много, больше чем пальцев на руках, – сверкая бусинками глаз, из которых вот-вот хлынут слезы, ответила девчушка.

Майор, изображая грозный вид, рявкнул: – Не реви, а то поколочу, отвечай быстро: на чем приехали? Сколько начальников?

Девочка, услышав в первый раз окрик от этого странного расейского, струхнула еще больше, и только часто-часто захлопала своими длинными ресницами. Из карих глаз все же проскользнули первые слезинки, предвестники в самом ближайшем будущем если не водопада, то ливня – точно. Поняв, более ничего путного от пацанки все равно не добиться Васькин махнул рукой:

–

А иди ты…, в тугаи

[4]

. Спрячься до вечера.


Была б другом, посыл был бы короче в своей конкретности. А тут все ж жена, приходится растолковывать. А была бы расейской супружницей, то вообще могла не понять – подробно переспросить скалкой аль чем под руку подвернется.

Бывший командир осторожно выскользнул за дверь и замер на несколько секунд, заставляя глаза привыкнуть к яркому свету, зыбким маревом плещущимся над этим, не по сезону, раскаленным миром. Принюхался словно хищный зверь, и с его же грацией почти бесшумно взлетел на невысокую глинобитную крышу[5]. При этом как-то умудрился сразу прихватить все свое барахло: снайперскую винтовку с глушителем, скорострельный пистолет-пулемет и одну противопехотную гранату.

Стараясь не слишком высовываться, он разглядел неподалеку припаркованный старинный пикап «Пекин» под выцветшим тентом, а возле него суетящихся людей в камуфлированной форме. Подумал, так вовремя подвернулась сколь непригожая, столь пригодная машинка. И народец рядом немногочисленнен и расслаблен. Губами прошелестел: – Не вспомню, какой из мудрецов высказался, мол для солдата лучший способ выживания в бою, держаться подальше от боя. Но мы ужо не числимся в солдатах. Не поставили задачу чего-то защищать не щадя. Всегда лучше бить первым. Вот как спецназ. Из под тишка, нежданно-негаданно словно снег на голову. Только причем тут белый и пушистый, когда падает…. Не суть, чо из кого выпадает. Существенно для мя, свято чтить защитить собственную шкуру от всяческих повреждений. Медалек и нашивок за ранения несовместимые с продолжением жизненного цикла не дождешся…. Чего только не сморозишь, когда совершенно не с кем поговорить. От общения только с собой таким, не побоюсь этого слова… и мысли достойные его же приходят….. Ну хватит бздеть и оттягивать задуманное. А то оно раздумает….

Оно и верно, какой еще дурак один против оравы врагов попрёт, если не в кино? Каждый «настоящий мужик», где-то глубоко внутри себя, может сигать не хуже Сигала и всем «плохим парням» каак Вам дам, но это глубоко внутри. В натуре, небольшую компанию поддатых подростков лучше обойти подальше. – «А может они вовсе и не такие плохие, хоть и громко матерятся и пристают к прохожим». Выше инстинкта самосохранения, по дедушке Фрейду, только инстинкт половой, но он молчит, когда тебя на полу пинают ногами. Однако, коли ты болен на всю голову, то могут проснуться и совершенно неприемлемые сознания. Зачем, например, волк, в лесу не убивающий больше чем может сожрать, забравшись в овчарню, «порежет» всех безобидных овец? Каков тут смысл? Ааа, месть человекам, они такие уроды лысые, сами нормально, в единстве с природой не живут и другим не дают. Но еще и любой хищник, даже и тот самый лысый, пьянеет от запаха крови[6]. Пусть в первой может и стошнит.

Вот и Вовчик когда-то захмелев подобным образом, уже не может остановиться, хоть «резать» нужно не безобидных овец. Сейчас, ну прям пьяный бред, он бормочет: – А в натуральном и целом позиция очень удобная, пятерых можно снять сразу. Можно эту падлу и подло. Только все ли туточки. Не скажешь ведь: кто не спрятался – я не виноват. Как раз сам себе и виноватый, коль сховавшийся пальнет в спину. Вот бы вложил кто – где ж затерялись остальные? Ау, Павлики Морозовы, отзовитеся? Не спешат с ответом. Таки спешка нужна только при…, да и там все одно ужо чешется….

Но не будем прислушиваться к чьим-то бредням, лучше, эдак вмеру расслаблено, позрим со стороны.

Военных по всем прикидкам имелось всего-то с десяток. Первым движением Васькина было распотрошить нарушителей спокойствия из своего миниатюрного, только на вид, автомата. Но где-то еще сохранившееся благоразумие подсказало, торопиться следует неторопливо. Расстояние великовато для скорострельного, но короткоствольного «Норинко», а к винтовке всего-то четыре патрона. К тому же нет никакой гарантии, что все джуни на виду. Так и есть. Вон, двое выходят из дома «нового» бая, который сколотил свое, приличное по местным меркам, состояние не только торговлей наркотой, весьма распространенной в здешних местах[7].

Вовчик знал этот двор и дом. Когда-то давно, в прошлой жизни, господа офицеры частенько отоваривались там вонючей, недостаточноградусной аборигенной абрикосовой самогонкой.

Усердствуя быть незамеченным, бывший майор пробрался к задней стене этого караван-сарая, на возвышении которой грелся, невесть откуда взявшийся в этих местах, серый облезлый кот. Бывший офицер довольно ловко взобрался на невысокий глинобитный забор. Кот, оценив допустимый допуск в расставившемся расстоянии, только равнодушно зевнул. Во дворе полудремала огромная среднеазиатская овчарка. Волкодав был super стар и мудр, поэтому при виде незнакомца не залаял, а только вздыбил шерсть на загривке и грозно оскалил зубы: – Sapienti sat[8], а дураку, чо вздумает сунуться, можно и оторвать какой либо лакомый кусманчик. Вовчик сразу припомнил свою последнюю встречу с такой же собачкой, которая едва не закончилась для него плачевно. Уместившись поудобнее на дувале[9], Васькин снял с предохранителя снайперскую винтовку, патрон уже в патроннике. Бросил взгляд через оптический прицел на неимоверно широкий лоб псины. Проворчал про себя, глупо стрелять вот так почти в упор, – это ж просто расстрел получается. Да и жаль такого красивого пса. Не время и не место уговаривать зверя, но всё же опустил оружие. Вперился в зрачки далекого потомка Цербера[10]. Человек не был уверен, что собака возьмет да подчинится взгляду, но если ты до кончика искренен, то любое животное, и даже некоторые женщины, тебе поверят, а возможно и поймут. Умная тварь низко наклонила голову и глухо рычала готовая броситься на пока недосягаемого врага. Но, престарелый кобель, хоть и был подслеповат, хорошо разглядел белесо-голубые глаза нарушителя покоя, в которых не отражалось никаких человечьих чувств. Не было ни в них, ни в наличисвующем море запахов естественного для всякого чужака страха. Зато жутким холодом просвечивала смерть. Нет, не просвечивала, не то слово. Во, для пса – разила, да что там – просто смердела. Прочитав в мыслях незнакомца, тот не отступит, действуют сейчас силы в бой с которыми не его собачье дело ввязываться, пёс нервно зевнул и, глухо поворчав для порядку, неторопливо протиснулся в свою конуру. Наверняка в его лохматой башке пронеслось, – Эх, вот был бы помоложе, достал и наказал пришельца, порвал в «хотдог» т.е. собачью сосиску или сосисочью горячку. Как правильно то? А, не важно, все равно попробовать такое только в Псовом Раю. Но, даже и туда, в таком возрасте торопиться не хочется, – помирать надо молодым.

Вот так-то лучше, – подумал Васькин. – Это не твоя война.

К тому ж и характерный хлопок выстрела, даже приглушенный глушителем, опытное ухо ни с чем не спутает. Впрочем, достойные слухачи они где-то в «Карнеги Холл» (правильно написал?) иль в полубанде Спивакова, а никак не с «Фабрики», но вдруг-да найдется списанный с сонара субмарины. Нет, тута с подлодки вряд ли. По всем прикидам здесь просто подлые. Но мы, хоть далеко не лучшей судьбы, стрелять в последних друзей человека не станем. Лучше растранжирить патроны на нелюдей.

Осторожно, бочком пересекая пространство, на которое вдуг да могла дотягаться собачья цепь, Вовчик протиснулся к переднему двору, искоса поглядывая в сторону горящих глаз из ветхой будки. Кот же перестал жмуриться и впярил свой зелено-желтый взор на столь беспардонную особь из породы двуногих.

Перед домом, слегка переиначенного с претензией на псевдоевропейский манер, не шале, но чой-то шальное, суетилось несколько человек. Хозяин, невысокий, смуглый близко до эфиопости, о чем-то возбужденно спорил с двумя ханями. Вернее даже с одним, потому как второй, явно командир, ничего не понимал, только китайским болванчиком согласно кивал головой каждому из говоривших. Мимо них то и дело сновали солдаты, таскавшие из чулана под домом ящики армейского образца.

«Чой-то вещички больно знакомые, – подумал Вовчик. – Этот жулик, похоже, распродает имущество моего когда-то существовавшего в этих палестинах полка». Ворьё, словно икнув – кто-то помянул, направился с одним из заморышей солдатиков к калитке заднего двора. Вовчик отступил за первую попавшуюся дверь одной из многочисленных клетушек. Здесь почти все пространство было занято подвешенной для просушки «культуркой» – отборной коноплей. Специфический аромат был настолько густ, аж закружилась голова.

Да тут моментально обкумариться можно до чертиков. До таких шустреньких и весёленьких, плюнешь на войну и все остальные мелкие неприятности. Воспрянешь затуманенной мыслею, да понесешься голым и счастливым по окрестным полям, распугивая встречную живность[11] – вяло проплыла мысль майора. – И как я такую гадость раньше мог курить, тут же не заметишь, как сдохнешь.

Но издохнуть под кайфом не пришлось. В этот же сарайчик ввалился хозяин с джуньским военным. Васькина распластавшегося в полумраке по стеночке они сразу не заметили. А тот, будь у него вагон и маленькая тележка времени начал бы соображать, как половчее выскользнуть в щель под хлипким притвором или затаив дыхание сховаться, прикинувшись пыльным мешком. Но, не только вагонов, а и игрушечных колясок не предвиделось и тогда что-то внутри сработало быстрее, в нужный момент, (так гнусно заведено), отсутствующией мысли. Ударом ноги в место чуть пониже спины, он протолкнул аджика в глубь его наркозаначки. А солдатику, не успевшему повернуться лицом, десницей вцепился в плечо. Шуя, так и не выпустившая пистолет-пулемёт, ухватилась за щуплую шею локтевым сгибом. Вовчик, повинуясь не рассудку, а зверю, спрятанному в каждом из нас, со всех сил дернул вверх и чуть сторону. Глухо, но вполне ощутимо, неприятно хрустнули шейные позвонки. Квелая плоть забилась с силой, не предугадываемой в такой комплекции. Еще не вполне уверенный, что убил человека вот так просто голыми руками, майор еще крепче прижал к себе трепыхающееся тело. А туловище вдруг самым непотребным образом обделалось. Только почувствовав на коленях горячую влагу, просачивавшуюся сквозь поношенные штаны, майор чертыхнулся и оттолкнул ханя. Сработал таки приёмчик когда-то показанный прапорщиком погранцом, и впервые отработанный на живом материале. Как просто оказывается, если ты уже сам не человек. Не зря другой друг, прозывавшийся несправедливо оскорбительно Цыганом, предупреждал, не слушай старших, младших по званию, – они плохому научат.

Новоявленный труп упал, взбрыкнув в последний раз, так что пыль взметнулась мириадой искрящихся песчинок, заструилась клубами в узких полосках света пробивающегося в многочисленные щели.

Неспешно Вовчик повернулся к хозяину, еще не понявшему в чем собственно дело, но смуглость которого приобрела вдруг пепельно-серый оттенок – прошипел сквозь зубы: – «Будешь себя вести чуток потише, – проживешь малость подольше», – и подхватив мультук[12] бесшумно выскользнул на свежий воздух.

Хани перед домом все также мирно возились с чужим барахлом. Майор, подкрадываясь, начал спокойно прикидывать, как половчее их отправить к их же праматери. Сперва из винтовки или же из автомата покрошить, аль сразу гранаткой побаловать, от которой, впрочем, шуму много, да толку с гулькин.... Но тут с неприкрытого тыла, с диким криком, из только оставленного сарая выскочил хозяин дома.

«Обкурился, видимо, – подумал Васькин, наблюдая, как на него несется этот джигит с жердью наперевес. – Вроде бы хорошо имперский язык понимал. Надо было на фарси предупредить, но теперь поздно об этом размышлять». Когда-то человек чуток поумнев взял палку. Приспособил ее, конечно, для того чтоб настучать другому человеку. Но прошли времена, и если чтоб настучать кому-то человек берет палку, то он глупо деградирует.

Одна только такая миниатюрная, всего-то 0,2953 дюйма пуля, выброшенная из столь невзрослого автомата, зажатого, к тому-же в неудобной правой руке, а остановила бегущего человека. Не просто застопорила, а откинула назад безобразно разворотив при этом всю грудь. Еще и обрывки легких довольно далеко разбросала по восточному таки прибранному двору. И вот тут неимоверно растянувшаяся секунда в бешеном галопе сорвалась с места, увлекая за собой все последующие.

Все. Больше времени ни на какие раздумья не оставалось. Вернее и само такое понятие как время исчезло совсем. Перешло оно в какое-то другое измерение. Потому что бой длившийся по командирским наручным часам считанные минуты, можно осознавать и как несоизмеримо больший срок, и как одно мгновение. Чуть более секунды и откинута безжалостно в сторону так любовно оберегаемая снайперская винтовка, а в освободившейся руке возникла граната. Другая рука без всякой команды от центрального процессора нервной системы уже выдергивает предохранительное кольцо с чеки запала, самостоятельно приняв решение не выпускать при этом автомата. Пяток секунд и во дворе взрыв кромсает все, до чего дотягивается. Меньше секунды, как пролетели осколки, а уже вгрызаются в тела врагов пули, выпущенные на джуньском заводе, и по идее не предназначенные для своих соплеменников. Но пули не знают родства, им, вполне возможно, по барабану куда они полетят, только бы лететь дурам. Но важно, чтоб их выпускала умелая рука, тогда их предначертание исполнено.

Васькин, пригнувшись, движется через пространство, где четверо корчатся в предсмертных судорогах. Но один, тот самый командирчик, похоже, еще не успокоился. Каким-то боковым зрением Вовчик заметил, как костенеющая уже рука выцарапывает из кобуры пистолет. Пуля, навскидку, без малейшего прицеливания перебивает запястье, словно прутик головку одуванчика. Вовчику некогда рассматривать отлетающую кисть успевшую схватить оружие, и лохмотьями свисающие белые пряди мяса…. Откуда столько крови в такой холеной конечности, если капли разлетаются рубиновым фейерверком. Также и некогда задумываться, когда он вдруг научился так стрелять. Короткая перебежка и очередь из подхваченного на ходу китайского «Калаша», по солдатам возле пикапа на улице. Еще трое, полностью и не уяснивших происходящее, распластались в пыли на чужой земле, отброшенные смертельными ударами. Воевать они пошли, а воинами стать не успели.

Даже не боковым, а каким-то затылочным зрением угадывается движение за спиной. Мозг опять не успевает с командами. Тело самостоятельно отшатывается в сторону пытаясь изобразить то, что фигуристы почему-то обзывают тулупом. Да, в тулупе этого не исполнить, но падать в нем несоизмеримо мягче. Автомат с ходу выплевывает оставшиеся пару-тройку патронов, к счастью для того, кто сейчас завладел им, в цель. Цель – желторотый мальчишка, нет как раз только рот и не желтый, нелепо взмахивает руками, пытаясь так же как Васькин изобразить акробатический этюд. Но к исполнению этого пируэта его подталкивают маленькие латунные штучки со стальным сердечником, бессердечные – сволочи.

Завершения трюка досмотреть не удается, поскольку из кузова автомобиля на улице, бьет ответная очередь. Смерть проносится так близко, что, кажется, бреет щетину на щеках. Страх, да нет, страх давно уже поиздержался, вместе с остатками совести, – удесятеренный инстинкт вновь заставляет отшатнуться как раз вовремя.

«Ого, настоящий боец попался, только позиция его явно проигрышная». Майор отбрасывает АКМ со столь быстро опустевшим рожком и, стараясь не слишком высовываться из подворотни, вновь стреляет из неудобно болтающегося ремнем на вые «Норинко». Автомат, как словно помнит свою вину, и посылает свои оставшиеся пули так яростно, что они с искрами рвут непрочную жесть пикапа. Находят, видимо, они безглазые стрелка, потому нет больше ответных выстрелов. Но натыкаются слепые подлюги на какой-то бензопровод, или канистру с горючим. В чреве автомобиля глухо ухает и почти сразу же начинает валить черный, ядовитый дым. Необходимое средство передвижения неотвратимо преобразуется в ненужный хлам. И к чему тогда вся кутерьма затевалась?

Бывший военнослужащий, а теперь человек без социального статуса, да и человек ли вообще, внимательно осматривает все поле брани. Не притаился ли кто-то недобитым. Сейчас бы покурить, спокойно притулившись в безопасном уголке. Но то только мысль из забытых времен, – курить, как ни странно, не хочется, пусть и бросил такое дело вроде совсем недавно. Пульс чуть учащенный, но ровный, не зашкалила доза адреналина в крови ровно и не убивал себе подобных. Просто выполнил неприятную, но привычную работу. Ну, а слегка запыхался, так от разряженного воздуха высокогорья, который не успевает вентилировать когда-то бездумно прокуренные легкие….

Бляха медная солдатская! А это что за гроб зелененький на колесиках притулился у стеночки ранее не наблюденный. Узрел бы допреж, никогда бы в теперяшнюю авантюру не сунулся. Вон с башенки пушечка прямо в лоб целится. Аж волосы от загривка и до самого зада встали дыбом. Было б кому бабахнуть, давно бы стал прибабахнутый. Нет вдрызг разбабахнутый. С прибабахом уже сейчас все нормально, поскольку этакую заварушку затеял, толком не оглядевшись. А ить должен был мозгой жулькнуть откель столь народу приперлось. Явно не на одном мелком грузовичке. Вот ведь верно, мол, дуракам прёт….

Из-за горящего пикапа достигает его невероятно обострившегося слуха негромкий стон. Осторожно, держась подальше, обходит Вовчик чадящее железо, зорко посматривая по сторонам. Улица немноголюдная в любое время, теперь вымерла, как, вон те трое, распластавшиеся в неестественных позах, но им неудобства это, похоже, не доставляет. Только у стены дувала, еще один незамеченный раньше, но это из-за образовавшегося металлолома, сидит раненый солдатик. Еще живой, но вряд ли жилец на этом свете. Что-то крепко вошло в его живот, и теперь громко всхлипывая, мальчишка судорожно пытается руками удержать толчками вытекающую из него бурую кровь.

–

Не я тут первый придумал, мол жизнь нынче ничего не стоит, а солдатская вообще с минусовым балансом. Так что прости, парниша, но ты зря приехал сюда – говорит Васькин, и поднимает свой почти игрушечный автомат. Солдатик вряд ли знает расейский язык, но видимо понимает все и с суд

орожным вздохом зажмуривает глаза.

Только выстрела не последовало. Опять кончились противные, столь редко встречающиеся патроны. Тогда майор поднимает валяющийся рядышком, даже не снятый с предохранителя автомат ханя.

– Понимаешь, браток, в моей войне пленных не берут, потому умри легко, – изрекает майор, и резко досылая патрон в патронник, стреляет прямо в широко распахнувшиеся наполненные болью и укором глаза солдата.

Горячий воздух недолго звенит от выстрела, и вокруг по-прежнему тихо. Но нет, это не та тишина. Слышно теперь потрескивание чего-то тлеющего в кузове автомобиля, а можно дослушаться и до приглушенного женского и песьего воя, доносящегося из недр двора дома свежепредставившегося аджика. И так холодно вокруг, несмотря на далеко не прохладный, хоть и предзимний, но солнечный денек. И время, едва воспрянув из небытия, тут же заснуло в своем неровном беге. Может и оно, и весь мир умер, как вот этот молодой солдатик с застывшим недоуменным трехглазым взором из другого мира, из потусторония. Эзотерическая философия всегда считала, у человека есть третий глаз, и тем, у кого он открывается, становятся доступны великие истины. Автоматная пуля оставила, как раз где вроде бы и надо аккуратную дырочку, но для поддержания основного, или вернее привычного для человека зрения, ее усилия оказались неправильными. Что она сотворила с затылком лучше, нормальному человеку, не рассматривать. Потому и застыли, как и весь мир вокруг, только что столь живые глаза. Мир, замерший в потухшем взоре, замер и вне его. Нет, еще есть подвижное и в этом измерении. Вот подошел наглый облезлый кот и равнодушно потерся кончим хвоста по ногам победителя.

Вовчик, всегда любивший этих скотинок, почему-то едва удержался от пинка, вслух же хрипло пробормотал толи сам себе, толи коту:

– Похоже, в этом ауле мне больше не появляться. По крайне мере в обозримом будущем. Скорее всего, и не в этой жизни.… Ну, так что ж, цветочек на том вспаханном поле, где должна быть могила моих однополчан мысленно воткнул. Может быть, туда же, воткнут всех, которых здесь упокоил. Вот вроде вину перед своими, что еще жив, слегка загладил. А отплатить за всех… ну да не будем о том, что завтра. Там и нас не будет… вот сегодня, придется сматываться, даже не пообедав. А помнится, моя маленькая жена.… Да жена, первая в жизни, пусть так и не расставшаяся с девственностью…. неплохо умела приготовить чего-нибудь почти съедобное из малопривлекательных для желудка местных продуктов. Но все равно вкуса пищи после контузии не различаю, перебьюсь противными китайскими концентратами.

Джуньский пикап все еще горел, как мечта о личном транспортном средстве, добавляя в привычное полуденное марево, своего смрадного жара. А сейчас еще напрягай последние мыслительные способности на то, что изобразить с бронетранспортером. Как в эту жестянку покакать, чтоб больше никому на ей покататься не всхотелось. Самому-то умения порулить недостанет, да и уж больно заметная. Нам бы поскромнее чего…. О, а у теперь уже бывшего хозяина этого дома аж несколько почти приличных машин. Но ему на них больше вряд ли приспичит покататься. Развее отвезут тут неподалеку до могильника. Знать можно без разрешения взять одну взаймы? Думаю, он не встанет возразить по столь мелкому поводу. Я мабудь, прихвачу его вот этот, оказывается слегка урчачий мотором, не слегка подержанный «форд». Ведь все вокруг слышал. Даже как через два дома отсель старик свою старуху в погреб загонял. А как этот мурлыкает не побачил. Он тута так удачно припарковался, что в этакой заморочке остался без заметных повреждений. Такую, пусть старенькую, но счастливую тачку нельзя упускать. Это хоть не предел мечтаний типа джип «Чароки, очинь чирокий», но для местных дорог машина також подходящая, и всё оружие погрузить можно. То кто-нибудь из местных, не дай туземный бог, позарится на чужое добро, а потом хани найдут, и разбираться не станут, расстреляют прямо посреди своего двора.

## 21 ВЕК. (КРАТКАЯ ПОЛИТИНФОРМАЦИЯ)

[13]


Судьба человечества – в руках человека.

Вот в чем ужас.

Владислав Гжечик.


Просвещенный мир благоденствовал. Наконец-то после стольких веков кровавой борьбы за место под солнцем и кусок хлеба пришла пора всеобщего умиротворения. Даже нищих бродяжек в умных странах нельзя назвать страждущими. Постхиппи пухнут не с голода, а с фастфуда и страдают только дурью. Ведут такой образ жизни в стонах, мол им не дают нормальной жизни, лицемерно скрывая, что только так и могут существовать. В любом людском сообществе есть отбросы, предпочитающие пожирать отбросы, впрочем хватает и различных страстотерпцев ловящих кайф от самобичевания.

Ныне ничто более не в силах потрясти устои единственно верной демократии, основанной на неприкосновенности и неподсудности капитала. Сытые рабочие перестали верить в коммунистических призраков бродящих по Евреопе. Основная часть населения, всяческие лакеи, еще лучше устроились. Да и что нормальному человеку (без броских отклонений в психике) нужно для удовлетворения. Важно ежедневно иметь, пусть и напичканную всякой непотребностью, но всёж съедобную пищу, якобы одобренную Минздравом, или каким-то там еще, таким же всезнающим и абсолютно безликим органом. Главное красиво упаковано. Души не чаешь в сардельках, так никогда не зри на процесс их изготовления. Sapient sat[14] благоустроенных условий проживания, нетяжелой, почти достаточно хорошо оплачиваемой работы, развлечений сегодня и некоторой иллюзии уверенности в завтрашнем дне. Возникающая неудовлетворенность от такой жизни разве что сексуальная. В смысле – классический семейный секс всё более не удовлетворяет и обречен если не исчезуть из нашей жизни, то притвориться извращенной экзотикой.

Грязную работу всегда готовы выполнить "грязные[15]" изгои Арапии, которые только и умеют плодиться как кошки. Но с кошачьей сноровкой проникают все новые и новые орды их через все кордоны и запреты в благополучные страны. Там, как все сорняки, слишком быстро пускают корни. Взращивают многочисленное и наглое потомство, неистребимое, словно крысы. Нет не прав деятель расшифровавший путаный бред посредственного лекаря Мишеля Нострадамуса, выдаваемый за пророчества. Мол, Европу в кровавой последней войне завоюют свирепые арапские орды. Вранье все дурные предвещания. Арапы просто постепенно ассимилируют изнеженных и потерявших потенцию еврипейцев. Так же и гордые римляне растворились без остатка среди варварских германских племён и теперь потомков Цезаря можно отыскать разве что средь Малдаван.

За океаном, под звездно-матрасным флагом, хозяева капиталов почувствовали себя полными властелинами мира. Более ничто не мешало проводить политику гегемонии единственно верного образа жизни. Вот едва лишь верно что правильного? Но, кто это там вякает? Любого несогласного, когда не получается задушить денежкой, можно практически безнаказанно ничтожить при помощи самой мощной и технически оснащенной армии. «Маньк», единственной настоящей демократии, стал единственной, (ну почти единственной), мировой валютой. Смешны “дядюшке Похэму” из Вашимгтауна потуги младших партнеров противопоставить этому факту какую-то единую евриеопейскую валюту. По большому счету чепуха выше курс на несколько центов или ниже. В количестве сила Брат. Теперь Гегемония может печатать свои деньги, как наклейки из-под «Кака-калы» или «Песпи» (кому как, но рознятся напитки только составляющими хим. реактивами), и почти никакой инфляции. Оперируя чужими валютами, всегда есть возможность вызвать их нестабильность. И тогда простое, не искушенное в финансовых аферах, население всех зависимых государств, т.е. практически всего мира, будет хранить денежки не в национальной нестабильной валюте. Гораздо надежнее, кажущиеся такими несокрушимо стабильными, зеленые бумажки[16]. И банки слишком многих стран будут с удовольствием поддерживать игру, получая основные и дополнительные прибыли от операций с перепродажей валют и обдирания заемщиков и вкладчиков на процентах при скачках индексов намалеванных денюжек[17].

Одним из факторов обусловивших приход этого благоденствия «посвященного мира», явилось крушение «Империи Зла» – «SU» и её подневольных союзников. Темной силы, подобной новосказочному толкиеновскому Мордору. Страшенной ужасти весьма жутко и неотвратимо влиявшей на сюжет данной реалии. Но очевидно столь же не реальной, потому как рассыпалась сама собой эта фантомная угроза, словно ночной кошмар с приходом санитара нашего неврологического отделения. Потом, из далёка, интересно понаблюдать, как многие республики из бывшего “Союза Нерушимого” стали ареной внутренних и внешних войн. Хоть есть чо в новостях посмотреть. А то оскомину набили пожары и наводнения почти без жертв.

Самая суровая диктатура при малейшем ослаблении власти сменяется анархией[18]. Это тысячелетиями невыученный урок истории. Империя Зла – была индустриальным гигантом. Тяжелая индустрия давила с центра на окраины и казалось, намертво сцепила организм государства. Едва ли не восемьдесят процентов этой индустрии было настроено на военное производство. А если нет нормальной реализации товара, (т.е. войны, которая все спишет) то такое производство обречено. Новый мир диктует новые реалии и рано или позже все гиганты гибнут под собственной тяжестью. Это предопределено самой сутью существования на земле. Второй половиной этой сути является стремление стать гигантом, которого уважают. Тута диалектика с её единством и борьбой противоположностей. Мир, и это истина, утверждённая кем-то всевышним, не может быть однополярен, как и не может развиваться только по эволюции. Ему, время от времени, революции подавай. Это так же просто и необъяснимо, как если нет мяса, то гречневую кашу лучше употреблять с молоком, а вот рис хорош с овощами. Если кому непонятен тезис, то тогда – водку приятнее закусить хрустящим солёным огурчиком, а коньяк можно и шоколадом.

Правительства «Запада», признающие только будто бы ненасильственный путь развития, (как словно человек или даже целое правительство могут что-то решать), с сытым неодобрением взирали на происходящее по ту сторону бывшей «Чугунной жалюзи», время от времени изрекали никого не трогающие постановления и санкции. Иногда кидали голодным странам подачки из просроченных продуктов и поношенного тряпья, называемые гордо – «Гуманитарная помощь». Дикие суверенитеты всегда лучше воспитывать при помощи политики «кнута и пряника». Одним из действенных приемов в наше время становится приманить, словно дитятко неразумное конфеткой, возможными кредитами. Конечно, получишь, но за проявленное послушание, называемое проведением политики демократизации общества. На самом деле политикой устранения возможной конкуренции нашей идеологии, якобы культурным ценностям, а главное, промышленным товарам и продуктам не нашедшим более достойной реализации. Потом, эту подачку, конечно, надо будет вернуть и с процентами. Но потому они и недоразвитые страны, раз не научились думать о завтрашнем дне. Да и не к чему им это. Для них лучший девиз: «Живи сегодняшним!»

А что еще прикажете сделать для варваров не умеющих быть соответствующими современному миру. Миру, в котором, слава всевышнему, все нынче предопределено волей просвещенных государств.


Но по какому-то из гороскопов наступила эпоха водолея. Заблуждаются лжепрорицатели утверждающие приход мира и стабильности, расцвета талантов и высокой духовности.

(Для тех, кто подвержен чтению «лжеруководств на день» напоминаем, что Водолей воздушный, а значит не стабильный знак). Как у любой одухотворенной сущности, взлёты его сочетаются с глубокими кризисами. А почитающие историю знают, – кризисы предшествуют войнам.

Очевидно, грядет эра возрождающихся желтых народов. Расы многочисленной и самобытно талантливой, незаслуженно отодвинутой вертлявой историей на второстепенные роли. В свое время маленькая Нипония доказала, что может владеть и управлять большей частью Азийи. Только выступление ее было несколько преждевременным. Слишком сильны еще были белые царства. Практически погибла великая почти состоявшаяся империя. Сгинула, в частности, и от проверки человеками оружия самоуничтожения. Почила, едва появившись, но короткое блистание ее не прошло бесследно, поскольку явилась предтечей истинно великого мира и порядка, которые мечтает установить многохитростный гений «Подлунной Империи». Самой первой империи на земле, слегка потерявшейся в водовороте времен, но не забытой своим народом, почитающим себя единственно полноценным. «Чистым», поскольку не подвержен ассимиляции и утрате этнической своеобразности духа. Эта империя пробуждается не для того только чтоб забрать под свое крыло Азийю. Она мечтает выполнить заветы своего Великого кормчего и установить правление над всем будущим миром.

Кровавое зарево грядущих времен уже занимается на востоке.

(А я предупреждал, что в той, в параллельной реальности – совсем не весело. Толи дело у нам!)

## ПИШПЕК

Война, это волк, и он может прийти к вашей двери.

Джордж Бернар Шоу.


Президент и Отец всех народов населяющих не самую маленькую, но бедную страну нервно расхаживал по бесценным текинским коврам, щедро устилающим полы его резиденции в Пишпеке. Уныние, нет скорее бессильная ярость, терзала его великую душу. Последнее время дела его семьи шли все хуже и хуже. Соседские кланы, кичащиеся древностью своих родов, все наглее скалят алчные пасти. Всем хочется урвать лакомый кусок власти. Не думают презренные, отойди он сейчас в сторону, отдай добровольно руководство, начнется такая свара, что реки крови затопят и без того разоренную республику.

А сколько эйфории было совсем недавно, когда эта власть, казалось, сама собой упала в руки от ставшего вдруг немощным хозяина. От огромной Империи, которую с глубоко скрытым презрением называли «Старшим Братом». Неуклюжего медведя, правившего временами так бесхитростно, так неумело, но жесткой и порою беспощадной дланью. И вот далеко теперь этот надсмотрщик со всеми своими кодексами и уставами. С мелочными придирками вплоть до того, когда чего и сколько сеять. Рухнул его огромный дом. Терем, столь много лет пытавшийся сплотить непримиримое под одной крышей. Съехала эта крыша не оставив добрых воспоминаний. Прогнили нерушимые оковы и расползлись, как грязный лед на руслах арыков. Но что-то не заладилось и у свободных пишпеков. В аулах каждый бывший председатель колхоза возомнил себя независимым баем. На требование прислать в города продукты стонет, работать некому. И не просит, а требует: дай технику, дай горючее, дай денег – отучились за годы старой власти работать, мерзавцы. В городах еще хуже – заводы наполовину простаивают, ах, если б только наполовину. Нет денег на зарплату; нет запчастей к оборудованию; нет сырья, а главное – нет сбыта продукции. И опять – дай денег. Дай! С большим трудом находишь несколько плачевных миллионов сом на выплату задолжности по пенсиям, а они исчезают как вода сквозь корявые пальцы. До стариков доходят жалкие крохи. А те горько плачут – денег дай, помираем. Ну и сдохли бы, но на похороны опять же денег дай. И ко всему прочему проклятая война с аджиками. Когда-то давно, никогда не задумывающиеся о последствиях имперцы, разрешили нескольким аджикам и упекам поставить свои хижины на наших священных землях. И теперь аджики, которые уже много лет воюют между собой, решили эти земли объявить своей собственностью. На этой земле святые могилы наших предков, утверждают они, просто имперские чиновники неправильно нарисовали границу. (И ведь верно, до пришествия Расеи и границ то никаких не было, как не было у пишпеков и досов городов). Якобы, исправляя теперь уже чужую ошибку, паршивые аджики ввели на территорию республики свои банды. Славная пишпекская армия одержала несколько побед, но для окончательного выдворения противника, генералы которых даже больше чем солдат, требуют технику, боеприпасы и опять же денег. Где бы их взять?

Конечно, на западе с удовольствием отпечатают те бумажки, которые только что родившаяся республика поспешила ввести вместо обесцененного импербля. Но для штамповки теньги, нужны настоящие деньги, нужна валюта. А добренький западный капиталист валюту не дает. Улыбается, обещает, но не дает, намекает на гарантии возвращения старых долгов. Бедная маленькая страна, почему она всем должна, а ей никто ничего не должен.

Кажется, еще только вчера большой заокеанский президент дружески хлопал по плечу, скалился блендаметной улыбкой и вещал о равноправном партнерстве. Только быстро прошло вчера, а сегодня даже посол его избегает встреч. Зато посольские клерки охотно якшаются с разной швалью именуемой оппозицией. Неужто предчувствуют скорое падение, вернее, того хуже, подготавливают ему, признанному народом, замену. Прочие богатенькие якобы независимые заполуденные страны, конечно, в тон хозяину, лыбятся отрепетированной гримасой, но живой валюты не обещают. Расейский полуправитель, конечно, мечется, говорит об исторических узах и тому подобное. Только и в своем доме порядка навести не может. Вечно у него что-то взрывается или рушится, (им бы в президенты министра по чрезвычайным ситуациям). Самому постоянно не хватает денег, чтобы заткнуть недовольные рты. Сам со своей, когда-то непобедимой армией, не может справиться с горсткой одичавших горцев.

Только ханьский председатель Госсовета предельно откровенен. Но с чисто азиатской хитростью, говоря об уважении суверенитета, добавляет, в наше время полная независимость неосуществима. Да и существовала ли она вообще когда-то? В наше время всё и вся в какой-то мере взаимосвязаны друг то друга. Хань многообещающе заявляет о возможных валютных вливаниях, но подразумевает, что не видит перспективы нашей национальной экономики без всеобъемлемого сотрудничества и некоторого проверенного социалистического руководства. (Это видимо, надо понимать так, экономика вроде как наша, но руководящие сотрудники в ней его проверенные партийцы?) И, наконец, он говорит о практически неограниченном какими-то временными рамками правлении настоящего правителя (меня?) и его клана в республике, но не дает гарантий ныне существующего государственного статуса . Упоминает о глубокой исторической и культурной общности, но понятно, предлагается Пишпеку культурно и добровольно, пока добровольно, войти в будущий большой джуньский союз. Сильной Поднебенной стало тесно в своих привычных рамках, и она торопится, пока благоприятная обстановка, разрастись за счет остального мира. Вот для чего потребовалась ей дружба маленькой республики.

– Я, тоесть, мы готовы обдумать уже сегодня и в конституционных рамках принять некоторые их предложения, но хотелось бы оговорить некоторые усовия. Получить гарантии.

Только в ответ, хоть и слегка завуалировано, но посути: – понимаем всю важность раздумий. Особенно учитывая, что вне всяких условий и гарантий гарантируется условность вашего суверенитета. Трудности конституционнго порядка существуют пока не даны новые толкования существующих параграфов. С сердечной улыбкой глава Джуньхуа вещал: – по нашему присловью бегущую курицу не ощипывают…. пока ей дают возможность бегать! Сезон легкого бриза размышлений прошел. Может нынешние решения и кажутся жестким ветром, но это ничто по сравнению с грядущей бурей. А как она заденет маленькую республику, пока еще зависит от первого и в его же лице последнего президента.

Джуни торопятся. Вон поставили телефон красного цвета прямой связи с их столицей. Подними только трубку, и приятный девичий голос на пишпекском языке, причем даже без акцента, в любое время дня и ночи спросит с кем из членов правительства соединить? А почему, интересно, телефон красного цвета? У первого секретаря республики для прямой связи с Кремлем был цвета слоновой кости, но называли его «красным».

Расхаживает президент по опустевшим в это время суток кабинетам и не с кем ему поделиться своими тяжелыми думами. Есть угодливые прихлебатели, которым можно ли доверять? Есть семья с бесчисленной родней, а в глазах всех затаенное – «дай». Вызвать бы сейчас пресс-секретаря Наташку, вот уж кто заставит пропотеть хоть на рабочем столе, хоть в постели, мигом все заботы отойдут куда-то далеко. Но попробуй, тронь сейчас эту сучку. Придет спросонья злая, как фурия, и не она тебя, а ты ее будешь, заискивая, ублажать за столь неурочный вызов. Умеет себя поставить, б..дь такая.

Можно поднять кого-нибудь другого, в смысле другую. У нас не Упекистания, у нас до «другого» еще не дошло. Только вот сумеет ли подняться президентское естество, обвисшее от тяжелых неразрешимых дум, а ханьский бальзамчик, не чета какой-то «Виагре», способный временно омолодить лет на двадцать, некстати закончился.

Почему, интересно, телефон красного цвета? Помню, когда был еще инструктором райкома комсомола, наш второй секретарь Леня Голубков, (вроде бы так его звали?), прикалывая, то ли к субботнику, то ли к какой-то демонстрации трудящихся, на лацкан пиджака красный бант, говаривал: – Дурак любит красное.

Странная пословица у расейцев про свой любимый цвет. И вообще, непонятны эти постсостоявшиеся имперцы, а самое главное, в настоящий момент, ничем кроме пустых слов помочь не смогут.

Дрожащая от нервных переживаний рука так и тянется к красному аппарату. Уж лучше позвоню я, чем кто-то из моих врагов; или, что еще смертельнее, из моего ближайшего окружения.

## МАЙОР НАЦИОНАЛЬНОЙ АДЖИКСКОЙ АРМИИ ВАСЬКИН В. А.


Жалко, что в лучшее мало так верится.

Куда ж он катится, гребаный вагон?

Народная застольная песня

– 1 -

Офицером Вовчик стал случайно и можно сказать, по своей дурости. В свое время, чтобы не пойти по призыву в армию рядовым, он поступил в сельскохозяйственный институт. Конечно же, он не мечтал представить себя в качестве агронома, да еще и где-то на просторных пажитях в отдаленной сельской местности. Но конкурс на факультете практически отсутствовал, а военная кафедра в «Alma mater[19]» была. Это и решило выбор молодого оболтуса. Лепше быть абитуриентом, чем аббревиатура «СА[20]» на погонах украшающих ненатруженные плечи. Не особо блистая в усилиях познать премудрости выращивания рекордных урожаев на колхозных полях, дотащился Васькин до окончания третьего курса. Вот тут судьба и наметила крутой поворот. Такая вот она извращенка, вращается то так, то эдак.

В общаге у однокурсников проводили небольшую пирушку касательно поводу получения незаконченного высшего образования. Некоторые штудиусы особо консервативные в отношении соблюдения студенческих обычаев, обмывали каждый экзамен и даже маломальский зачет по семинарам. Вовчик себя к таковым не относил. Он, как и почти каждый из нас, глубоко в себе, может и не совсем примерный, только все одно белый и пушистый. Но окончание самой длинной и трудной половины пути к диплому грех не отметить. Традиция это святое, могешь – не могешь, а соблюдать необходимо. Вот и соблюли, до того, что почти все блюли. Упились, конкретно, неслабо и т.д. А лишние градусы, они, как известно, даже прямой угол тупят. И какому-то бесу стало угодно, чтоб Вовчик так по дурному влип в пренеприятную историю. (Человеку свойственно – лучше обвинить кого-то, хоть черта лысого, в своей дурости, чем признать эту самую дурость врожденной чертой). Короче, под конец сабантуя, более-менее тверёзые и почти реально воспринимающие события, отвалили. Но завсегда есть любители, требующие продолжения банкета. «Соображаловки» «стойкой» компании, были настолько пропитаны отравленными этиловыми парами, что как раз соображать были не способны. И еще, как говорят – пиво подошло к концу. Дальше он во всем виноватый. В общем, нежданно оформившаяся бандгруппа шутя, изнасиловала трех девчонок с собственного курса. Биксы[21] хоть и выпили до потери сопротивления, но не до потери сознания, и кое-что из произошедших событий запомнили. Одна из подружек, нешуточная стерва, шутки не поняла и обратилась в милицию. Самое обидное, девочки-то были умеренно «положительные». Из таковых, которые по щедрости своей, почти никому не отказывали. Ложились поудобнее без того, что в высшем обществе именуется флиртом, т.е. без ненужых длительных уговоров. Да разобидело мочалку, очевидно, мало, да какое там мало, вообще не поуламывали. К тому ж, еще навалились сразу впятером, включая сивушный перегар. На самом деле расположенных получить удовольствие, если не считать девиц, было даже меньше чем четверо. Вовчик, по причине перепоя и голову-то мог держать нетвердо. Он хоть и добросовестно пытался тыкаться туда-сюда, только ничем свою разомлевшую крайнюю плоть расшевелить не смог. Однако, групповой секс тем и хорош, что завсегда шлангануть можно. Поэтому, наш студент вскоре и вовсе уснул, классически уткнувшись головой в остатки колбасно-картофельно-зеленогорошкового салата, гордо именуемого «Оливье». Обидно, но от участия в групповухе этот факт вряд ли оправдывал.

Дело было хоть и яснее ясного, но тёмное последствиями. (По следствии дело передадут в суд, а уж как он повернёт? Слепая Фемида иногда даже очень зрит – кого казнить по полной, кого почти ласково щепнуть. Хотя нет шлепнуть, говорят (несведущие в истории), чаще при Сталине было. Ныне за богиню правосудия вякнем, – может и погладить, даже и не против шерстки. ) Наверняка оно (Дело), после магарыча пострадавшей стороне и органам юстиции, могло еще завершиться как-нибудь тихо-мирно. Поэтому и арестовывать и изолировать от общества до окончания следствия никого не стали. Даже стандартную подписку о невыезде молодой следователь, видимо из тайного сочувствия парням, забыл взять. Вовчик же, не просто страшно перепугался, а готов был хоть какому богу истово молиться, чтоб преславутая 117[22] «лохматая» статья уголовного кодекса не искорежила его молодую и до сих пор довольно благополучную жизнь. Оно только попади туда, от чего не зарекайся, с такой статьей, так точно раскорежат.

На расширенном семейном совете, Васькин младший открывал было рот, но поскольку все, что могло быть не свершено всёж недостойно, вот тварь, сотварилось, снова закрывал. Тут и без его вяканий произносилось много не самых добрых дядиных выражений. Впрочем, более лояльных, чем совсем уж на ять[23] отцовских слов, приумноженных материнскими слезами. Тогда-то Вовчик твердил про себя, с пьянками и слишком доступными девицами завязал навсегда. Но кто по младой горячности не давал невыполнимых обетов? Юность, она для того и дана, чтоб делать глупые ошибки, на которых научиться свершать те же промахи во взрослой зрелости.

Решение коллоквиума было однозначным – отправить Владимира от греха подальше – куда подальше. И отправился Вовчик в далекий и жгучий Аджикистан, в пехотное училище. Там начальником штаба был дядькин бывший собутыльник, ой сослуживец, и видимо хороший товарищ, поскольку тут же «пристроил» шалопая курсантом.

Тогда был в моде лозунг – «Народ и армия едины». И неважно чего по этому поводу думает народ призывающийся в армию. Здоров и не хочешь учиться, значит можешь служить. Не хочешь служить, значит можешь сесть, туда где посидеть не дадут, а поседеть враз можно, но побрить все одно побреют.

Муштра в училище не лафа в цивильном институте, но приспособиться, оказывается, очень даже можно. И курсантская казарма и годы службы в том же Аджикистане пролетели для Васькина почти незаметно. Только оглянувшись назад, про многие года, про целые периоды жизни, можно сказать, пронеслась они, вихрем полуночного, скорого поезда над полустанком, мелькая запомнившимися событиями, словно нечастыми тускло освещенными окнами. Причем почему-то самые яркие воспоминания далеки от всяческого крутого веселия.

Непривычный климат Вовчик переносил легко. С новыми людьми сходился быстро. Водки умел пить часто и иногда много, причем, видимо от давнего испуга, мало пьянея. А вот алкоголиком, то есть зависимым от употребления алкоголя, вопреки предупреждения Минздрава, почему-то не стал.

– «Дык, вот возьмем простой сухарь. Стукни по ему кулаком и рассыпется на. А смочи его чуток водочкой и сколь не бей потом, он только плющится. – Ты шо, дурак? Куда на сухарь водку переводишь? Я ж для констакан…, нет костанка…, нет.

– Констатации факта?

– Да нет. Я для Константина Коньстатиновича, (будь он не ладен), для моего начальника говорю. Ты не смотри, что он в потолок стеклянными глазами уставился и не дышит уже с полчаса. Он всё соабражает. Ты главное не спорь с ним.

– Кой дурак с начальством спорит. Даже оправдываться перед своим начальством не ркомендуется вышстоящим начальством».


Вроде кто из признанных авторов изрек, мол желания солдата неприхотливы: жрачка от пуза, халявное бухло, доступные женщины. А может и не говорил такого никто из классиков, просто такое мечтание в армии – классика. Вовчик, конечно, классический солдат, но поскольку с офицерскими погонами, то и мечтаниям проще исполниться, чем у какого-то заурядного рядового. Тем паче оклад почти приличный, потому и бабы не брезгуют. Они к деньгам, как мухи к…. Только и связывать с какой-то одной семейными узами свою кочевую жизнь не хотел торопиться. Был просвящен в том, что жизнь прекрасна, вот только узнаешь об этом слишком поздно – после свадьбы. Пылилась в домашней библиотеке книжка какого-то Джона Мильтона, «Потерянный рай» называлась. По молодости хотел было прочитать, спросил у отца о чем это? – О жизни после женитьбы – кисло скривившись ответил примерный семьянин[24]. И в самом деле, оно красиво так в украiнской мове звучит: – iде чiловик со своiю дружиною[25]. А на самом деле с такою дружиною в набег до соседнего женского обшежития не ринешся. Даже за взгляды в сторону иногда достойных особей прекрасного пола может взбунтоваться до мордобоя. Да и просто побухать с такой дружиною, ежели не забухаринская семья, то не то.

За звнаниями и должностями наш не особо герой особо не гонялся, но умел и прогнуться когда надлежит. Как всегда в армии: где надо, там надобно быть подтянутым и дисциплинированным, а где не надо, там расхристанным и раздолбаным. Овладел таким искусством и в любом коллективе свой, звездочки на погонах меняй вовремя и по возрастающей. А еще Вовчик с детства усвоил, окружающие держат о тебе свое чисто субьективное мнение, менять которое, без больших потрясений, не поторопятся, – так зачем заморачиваться на чужом каком– то суждении, да еще напрягаться изображая из себя чего-то. Да вот хоть такой пример: выползает как-то еще малец Вова вслед за своим дядей из парилки и тот гундосит: – а твой батяня слабак – слинял. Да исчо и жлоб – наше пиво уволок с собой.

– Не трогал он пиво. Вон оно под лавкой стоит.

– А всеж жлоб твой батяня – нашим пивом побрезговал.


Но подло заведено, не бывает всегда всё ладно да гладко, – вот ведь гадкость, наступили интересные времена. Не они бы и дослужился б Вовчик до приличных званий и постов, перевелся в цивилизованную местность. Женился на конец, пусть даже и наплодил детей, а там пенсия военная не за горами. И вот подполковник, а то и полковник в отставке, вздевает по праздникам парадный китель с кучей побрякушек, попить халявной водки с бывшими сослуживцами. В остальное, буднее, время потихонечку попивает первачок собственного самгонитовления у себя на даче, закусывая клубникой и зеленью прямо с грядки. Короче обычная биография офицера времен застоя.

Но застой тем и плох, кажется застоем, а когда проходит, то чтоб не тосковать по его уверенно размеренным временам придумываются всякие негативные моменты, котых при любой власти немерено[26]. Это только при застое возможно долгосрочное планирование, которое возможно воплотится в жизнь. А жизнь, она любит вносить коррективы, в наши длительные перспективы.

Пришла какая-то перестройка, хоть вроде ничего и не строили. Постой. Вот тут, неправда, армия всё время внутри себя строит, бывает и что-то, но чаще кого. Да не кого, а всех подряд. С самого верху и до нижних чинов.

Начались перемены, сущности которых никто толком не понял, но суть их была очевидна – передел власти. Вот начальство и стали чаще пинать с одного места на другое. Что и для не начальства тоже плохо, так как надо притираться к новому начальству. Увеличилось, для плана, количество пустословных партийных собраний, проходящих под лозунгами за усиление укрепления дисциплины и ускорение темпов ускорения. Вот, еще помнится, насчет «жидкой валюты» – водки какие-то строгости начались. Исчезла она напрочь из гарнизонного магазина, где ее, по причине наличия спирта на складах, офицеры покупали по случаю приезда тещи и подобным большим праздникам. Солдатики же вообще на «казенную» смотреть не смели, – отоваривались у дашнаков[27] дешевым араком, самогонкой из абрикосового и другого фруктово-ягодного гнилья. Как правило, всякий разбор попавшегося на злоупотреблении хмельным офицера, заканчивался хорошей попойкой. Вовчик в те достославные времена один из первых вступил в общество трезвости и подобающим пафосом говорил:

–

Я спиртному не друг, я его беречь не стану! И всегда советовал: – Присм

отритесь к местным. Им их бог водку пить запрещает, вот никогда и не пьют ее… из стаканов, и не разливают из бутылок. Культурненько в пиалы наливают из чайников. И обязательно, перед тем как первую в себя опрокинуть, ткнут в алкогольный напиток пальчиком, и капельку на пол стряхнут. Потому как аллах изрек

, – губит человека

первая капля. Вот её, ту что, то первая и противная, то последняя и лишняя, – уничтожать безжалостно. Надо только умудриться зачерпнуть именно её.

Постепенно, не сразу, ухудшилось всякое снабжение. Была картошечка простая – стала золотая. По цене. Из какой это сказки? Неважно, – мы рождены чтоб сказку сделать былью.

Почти перестало поступать молодое пополнение из расейских пределов. Внутри республики все явственнее запахло смрадной гарью гражданской войны. Тут бы и собрать манатки Вовчику, и как большинству имперскоязычных, отправиться в отечество. Но он по своей всегдашней безалаберности решил, нас и тут неплохо кормят, и остался служить в своей воинской части. Дома ведь, оно понятно, и дыни слаще, и растут прямо в холодильнике. Только ить надоть найти такую дурищу, ой, дорогушу, которая их туда притаскивать будет. А как не встретишь свою судьбу?

Прошло совсем немного времени, и нерушимая Империя развалился на пятнадцать составляющих, да и те готовы были рассыпаться на более мелкие улусы. Привычный мир сошел с ума, но Вовчика мало трогало, кто в этом виноват. Он, как и большинство сослуживцев, за рюмкой, а то и за граненым стаканом, мог порассуждать, что откуда берется и чем всё может закончиться. Только на шумные митинги не рвался, да и где-то далеко они проводились. В службе тоже не обошлось без перемен. Часть, где служил капитан Васькин, расформировали. Всем офицерам было предложено или отправляться на заснеженные родины, или принять присягу на верность законному правительству новоиспеченной суверенной республики. Домой Вовчик (извините за повтор) не торопился. Профессии никакой, кроме как драть глотку на подчиненных поедая глазами начальство, он не приобрел, а в Расее сейчас таких явный переизбыток. В родном городе, в маленькой двухкомнатной квартирке, кроме слишком уж быстро стареющих родителей проживает еще и брат с женой да сыном. Самих, как говорится, как китайцев в Китае. Дабы приобрести квартиру, или хотя бы комнатушку, денег на честную зарплату не накопишь. В то, что ему как бывшему военному, кто-то чего-то там отвалит, Васькин справедливо не верил. Получается, при всем богатстве выбора, предпочтения особого не имеется в наличии.


В новой армии служба пошла не то чтоб новая, но другая. Командиры в основном остались прежние, но укравские фамилии стали исподволь уступать первенство местным. И пил спиртягу он точно так же, но качество ее заметно снизилось. И с бабами все нормально, вот только славянки среди них оказывались малость реже. Но пришлось усиленно учить местные диалекты, чтоб гнать под пули тупых туземных парней. А кто не отупеет, если вот так под пули? Что поделать – война. Кому, как говорится, сейчас легко, а на ей неладной и того нелегше.

Воевать Вовчик научился без напряга. Свист пуль не слишком пригибал его к земле. Недалекие редкие разрывы мин и снарядов не вызывали нервного оцепенения. Внешне его поведение под огнем выглядело как некая бравада, и на уважительные, а то и восхищенные реплики некоторых офицеров, Вовчик отвечал:

–

Все эти штуки мастрячат у меня на родине, ну не могут они во мне доставить неприятностей.

Сам про себя он не удивлялся такой способности. Думал, это досталось ему в наследство от деда. Тот был бравым воякой и многажды орденоносцем, всю жизнь воевавшим за дело мировой революции. Всё ж сгинул предок в послевоенном госпитале, оставив здоровье на полях сражений Великой Отечественной. Где-то под замиренным Берлином, по слухам, подстрелил его из ППШ (пистолет-пулемёт Шпагина), соратник, недовольный делёжкой толи трофеев, толи ППЖ (походно-полевой жены).

– Слушай, майор, у тебя вся родня чтоль такая? В моем городе есть улица героя Васькина. Он тебе, случаем, не просто однофамилец?

– Конечно, не просто. Даже средь сродственников по материнской линии, есть прапрадед – Елисей, так у того еще после первой отечественной, восемьсот двенадцатого года, где-то под Парижем именные поля колосятся капустою. У меня все родичи эгегей! Постой-постой, это клич славян, обзови их тем, о ком сейчас подумал, они те задницу враз порвут. И не позорь прозвищем задолюбов мой любимый голубой цвет. Стесняешся в глаза педераста пидором обозвать, зови как гегемонцы – блюе. Само то. Впрочем ничего против них не высказываю. Не из политкорректности, а просто брезгую. Может то с того, что у меня средь друзей таковых не встречалось?


На самом деле, с Вовчиковой отвагой, всё проще простого – инстинкт самосохранения замер у него на уровне пацана. После оказавшегося напрасным юношеского ужаса перед судом и тюрьмой, остальное было не так уж страшно. Потому и лез он к бабам своих командиров, не боясь, что застукают, и отправят служить туда, куда Макар телят не гонял. А то и пристрелят на месте из тезки того самого Макара – ПМ[28] – в отдаленных гарнизонах жуткие нравы. Потому и не боялся он лезть практически в любую драку, в коих бывало и попадало ему крепко, но чаще противник, заглянув к нему в глаза и не чувствуя ни тени робости, поспешно ретировался. Сам Вовчик, как правило, не был драчлив, и отступление противника принимал благосклонно, особенно если осоловевшими были не только глаза, но и остальные члены.

Восток – дело тонкое. И война на востоке такое же дело непростое, порою необъяснимое никакими соображениями тактики и стратегии. Будучи курсантом, Васькин учил воинские науки не сказать, чтоб совсем уж плохо, а запомнил из них и того меньше. Может быть, поэтому и получалось у него воевать без потерь во вверенном подразделении. На самом деле Вовчик сразу понял, восставшие горные районы возглавляют или бывшие председатели сельсоветов, или их детки, возомнившие себя достойными славы своих родичей, проживающих и воюющих много-много лет в Афгании. Местные повстанцы, эти сугубо мирные люди, подстрекаются, и в основном вооружаются, афгани же родичами. Те готовят здесь базы для перевалки наркотиков, ну и плацдарм в случае бегства от истинных хозяев Афгана – талибов. Но пока настоящих воинов в этих краях нет. Значит днем и ночью необходимо пугать вчерашних забитых крестьян разнокалиберным огнем с далекого расстояния. Когда же те натерпятся достаточно страху, просто заявиться к их хозяину, попить араку, обговорить достойные условия разоружения и расхождения по домам. Вот и конец очередному межэтническому конфликту. Самый большой риск – получить пулю в спину, ну тут уж, как говорится, как бог даст. Есть еще фанатики – те оружия не бросят. Те действительно готовы убивать во имя пророка Магомета проповедавшего «миру – мир», но с таковыми повезло не повстречаться. Не всем далее так повезет.


Да, Вы правы, немного затянуто и уже не особо интересно. Может дальше хоть что-то проблеснет?


Не успели толком разобраться на юге республики, как часть срочно перекинули на восток, в Пишпекию, защищать аджикские поселения от варварских притязаний.

Как-то начальник штаба полка, подполковник Величко, спросил: – Вовчик, не знашь, чему мы на территоррии чужой страны, а воюем за аджикские, и бис знат, каких еще народов аулы?

–

Не знаю точно, Мыкола, уверен только, Империя тут как всегда виновата. Раз её больше нет, то вали всё на почившую. – Ответил Васькин, закусывая только что нечаянно опрокинутый вовнутрь стакан арака салом с цибулею

[29]

, – Но ты тут

а такие аполитичные вопросы не задавай. Мы на священных и неотделимых землях, ни от чего не зависимой, самой народной и демократической республики, которая нас обувает, в смысле одевает. Главное есть на что поесть и попить. И запомни, как отче наш, или чо там у нас мусульман – ее президент – отец наш родной. Он за нас уже все обдумал, взвесил и решил. Наша священная обязанность, господа офицеры, его решения беспрекославно…, бесперспек…, короче неукоснительно выполнять. А лишние вопросы, они солдатам не по уставу. Даже хохлам, как самым большим патриотам среди правоверных аджиков. Ты, друг, если тебя мучит невысказанное, то лучше анекдоты трави.

–

Их есть у меня. «Говорит премьер нашему президенту: – все бы у нас хорошо, и полезных ископаемых навалом и ресурсов всяких, даже энергосистема почти самая крутая в мире от бывшей империи досталась. Вот только с народом нам с тобой не повезло. А президент отвечает: ты хоть назвался премьером, тоесть первым, но явно не по уму, потому как не понимашь, с народом нам как раз повезло больше всего. Были бы наши подданные, к примеру, французы – недолго бы наши шеи ждал нож гильотины.

–

Это ты не прав, в постимперии, в любом государстве такой анекдот актуален. Только рассказывают их с оглядкой….

–

И все же я считал и продлжаю …..

–

Вот н

е надо никого считать. Я хоть младше по званию, но выше по должности, поэтому вправе не извиняться, что перебиваю.

Нам важно знать как все плохо не у нас, а у соседей. Вот, например, почти свежий анекдотец, кстати с твоей суровой родины. «Идут два громодянина

[30]

по Кииву, а тут бац, перед ними кирпич из стены выпал и на голову прохожему. Один говорит – Во кляты москали до чего ридну неньку Украйну довели, кирпичи на голову людынам сыплются. Второй – так це ж не людына, а нигер.

–

У

кляты москали до чего довели, кирпичу некуда из-за негров упасть.»

А шо, усе так и есть. Москалей выперли, кого тильки ни понаехалы….

.

Васькин к этому времени занимал должность зампобой комполка. Только вот по численности полк был даже меньше батальона. А противостояла ему немногим большая, не по списочному, а по наличествуещему личному составу, пишпекская мотострелковая дивизия. Факт противостояния столь мощной боевой единице ни командование, ни солдат в уныние не приводил. У противников почти отсутствовали мото и стрелки, было мало оружия, еще меньше боеприпасов, и совсем отсутствовало желание драться. Но самое основное, поддерживающее неистощимый оптимизм в Вовчике и вверенных войсках, глубокая разведка замыслов противника. Рекогносцировка достигалась просто – совместными попойками.

Когда несколько месяцев назад подразделение аджикской армии подошло к этому небольшому, богом забытому селению, аксакалы высыпали на дорогу.

–

Уходите назад, – говорили они, – здесь не с кем воевать.

Не понимали они полудикие, есть у высшего руководства высшие соображения и отдан военным приказ, который они беспрекословно исполнят, даже ценой жизни…, недовольных политикой руководства. Единственному чудом сохранившемуся представителю пишпекской власти, участковому милиционеру, было предложено: – или исполняй обязанности от имени нашей республики, или сдай оружие и отправляйся на все четыре стороны. Видимо, от него узнали в супротивном государстве о захвате еще одного затерянного в дальних предгорных долинах аула, и прислали свое воинское подразделение для демонстрации достойного отпора. Но пока их вооруженные силы приступали к разворачиванию на местности, аджикские воины уже настолько обжились в селе, что у многих были почти законные жены. Большим начальникам их предоставлял вместе с жильем поприличнее местный ареопаг, что-то типа совета самоуправления аула из старейших и богатейших. Простые солдатики, у кого водились деньги, тоже могли купить за небольшую плату сопливых дочерей многодетных и нищих селян, хочешь на ночь, хочешь на постоянно. Чтоб показать себя защитниками, а не просто так тут прохлаждающимися, аджикские воины даже несколько окопчиков вырыли за окраиной аула.

Пишпекский командир неоднократно слышал о потерях, которые несла плохо вооруженная и необученная армия в боях с драчливыми аджиками, поэтому решил не добавлять к ним потери собственного воинства. Был он, хотя и пишпек по рождению, но и сам учился в имперском военном училище, воспитывающем дух интернационализма, и в заместителях имел полковника беларуса, которому в военных вопросах доверял больше чем себе. А тот, вроде бы много где успел повоевать и научился не торопиться лезть в схватку. В связи с вышесказанным, не стал комдив разворачивать с ходу в бой свою бумажную армаду против неукрепленного батальона, а послал парламентера. Сначала парламентер сутки прикладывался у аджикских командиров. Потом те в свою очередь почти двое суток не переставая кутили в пишпекском расположении. В результате этого бурного и тяжелого (похмельем), переговорного процесса был достигнут ряд соглашений. К сожалению, протокол не сохранился, так как никто из присутствующих не в состоянии был записывать все высказанные предложения, замечания и особенно комментарии к предложениям и замечаниям. Но главное участникам переговоров удалось застолбить: «А» – село остается как бы нейтральным. Войска располагаются в поле напротив друг друга. «Б» – пишпекские безропотные солдатики роют окопы полного профиля и блиндажи для аджиков. Те расплачиваются частично продуктами питания, частично боеприпасами – это чтоб стрельбой можно было порадовать начальников совершающих инспекторские проверки. «В», «Г» и все остальные буквы букваря: – о всех сколько-нибудь значащих событиях в расположении друг друга, обо всех приказах начальства, касающихся наступления или обороны, сообщать друг другу незамедлительно.

Все вопросы, конечно, никакими соглашениями не предусмотришь. Алфавит маловат. Но один пункт оговорили особо: – простых солдатиков с той и другой стороны, ни под каким видом в аул не пускать. Не испортили, чтобы отношений с мирным населением, или, не дай бог, не набили мурло подгулявшему офицеру супротивной армии. Солдатик, он ведь, идиёт, едва отобъется от своего стада и сразу млит себя бог знат чем. А должен знать не бог, а отец командир.

Воевать при таких условиях можно бесконечно долго. Только бы платили как на войне. Только вовремя бы подвозили жратву. Только не кончалась бы водка, помогающая убить время, и заглушить, еще изредка проклевывающиеся мысли. Ну а многия мысли еще никого не сделали богатым иль счастливым. Когда все катится в тар-тарары, нужны не помыслы а инстинкты. Причем, чем животнее, тем предпочтительнее.


В тяжких раздумьях шаркает умаянными ногами по бесценным текинским коврам хмурый президент независимой Пишпекии. Слоняется, кидая смятенные взгляды в сторону напружинившегося ожиданием телефона прямой связи с председателем Подлунной. Еще чуть-чуть и измученный бессонницей и глубоко переживающий надвигающуюся импотенцию, вот-вот поднимет он трубку, а на другом конце провода приятный девичий голос, без акцента спросит:

– С кем из правительства республики Джуньху Вас соединить?

И ничего толкового еще не успеет он сказать, а часы истории уже начнут отсчет нового времени, новой эры, которая родится во всепожирающем огне новой «МИРОВОЙ ВОЙНЫ». Впрочем, эта самая война уже давненько тлеет на иудейских землях отнятых у арапов, афиганских теснинах и персидских просторах, да и в самой неприкосновенной Гегемонии ощутили немножко ее дыхание в один из сентябрьских дней.


– 2 –


Не так уж много часов надо современным машинам для преодоления расстояний по дорогам маленькой Пишпекии. Даже высокогорные перевалы небольшая помеха для хорошей военной техники, разработанной когда-то в Имперском Союзе, а теперь находящейся в надежных руках ханьских воинов. Воителей спешащих выполнять союзнический долг в полудикой стране вновь приобретенного братского народа. И если кто-то из представителей этого союзника может помешать исторической миссии, то есть приказ таковых безжалостно истреблять на месте. И необязательно по каждому таковому поводу проводить переговоры с местной властью, даже ставить ее в известность толи не всегда обязательно, толи всегда не обязательно.


Майору Васькину снилось, летит он на могучем боевом коне. Тулово защищает прочная, сверкающая словно осеннее солнце кираса, а в руке тяжелая боевая пика. Несется он под знаменем непобедимого короля, вместе с лавой таких же испытанных в боях товарищей. Без страха и жалости мчит на жидкую цепочку солдат в зеленых мундирах зажатую меж невысоких редутов. И вот, когда почти можно рассмотреть расширившиеся от ужаса зрачки того, молодого рекрута, которого он должен пронзить, воздух взрывается шквалом картечи. Противник исчезает за клубами дыма, а под копыта его скакуна опрокидываются окровавленные люди и лошади, падают растерзанные друзья. Конь хрипит, рвет трензелями рот, бросая с мягких губ красную от крови пену, но повинуется опытной руке держащей удила, почти не касаясь земли, летит вперед. И вот кирасир прорвался сквозь пороховую гарь, но сейчас не чует он подмоги соратников. Ужель остался совсем один? Только трепету некогда задерживаться в пылающем сердце. Впереди на бруствер проворно карабкается тот самый зеленый мальчишка. И кидает славный воин вперед привыкшую убивать руку, и невесть откуда взявшийся в ней старинный меч фальшион, сверкнув диким огнем, со страшным хрустом рвет мышцы и позвоночник не успевшего улизнуть человечка. Удар настолько силён, что отлетает в сторону голова, прихватившая за собой изрядную часть тулова. Только вот живое лицо, оперившееся пушком вместо настоящих усов, голубыми до прозрачности, полными вселенского укора, глазами впивается в Вовчика. Мертвые губы шепчут громче любого крика о том, как не целовала их еще ни одна женщина, если конечно не считать мамки…. И тогда огромная печаль пронизывает сердце майора. Останавливает он бег коня, хочет как-то оправдаться, пусть и бесполезны любые обеления. Мол, не я такой – жизнь заставила. Но самобичеванием даже во сне негоже долго заниматься и вражеская пуля плющится о его доспехи, мнет их словно бумагу. Удар опрокидывает навзничь, земля испуганно ныряет в преисподнюю и в заволакивающемся багровой тьмой сознании громко хохочет чей-то противный до зубной ломоты голос:

–

Никогда не жалей!!!


Проснулся Васькин весь в липком холодном поту. Все нутро трепетало толи от так явно полученного удара, толь от какого-то неясного, но щемящего душу предчувствия.

«Сердечко что ли стало пошаливать? Вот не хватало мне еще и этого в мои довольно молодые годы. Возможно араки поменьше употреблять надо, но где тут водки, настоящей добудешь. Верно, что некачественное пойло пробивает как-то некачественно. Печень за сутки обязана перерабатывать алкоголь, а зачем еще потребна? Но тут видимо полно еще каких-то токсинов или перезагрузка происходит чаще означенного». Он хотел крикнуть местную жену, которую использовал лишь только в качестве прислуги, по причине слишком юного возраста. Но, ухватив взглядом предусмотрительно оставленный в изголовье, слегка запотевший кувшин с колодезной водой, передумал. Торопливыми глотками утолил уже ставшую привычной похмельную сухость глотки и, быстро одевшись, вышел на еще темную улицу. Здесь ему немного прояснилась причина смутного беспокойства. Со стороны пишпекских позиций раздавался приглушенный гул, по всей вероятности, многочисленной техники.

«Ох уенишки, что-то тут сраслось да не к сему месту», – шевельнул он затуманеными мозгами и в некоторой растерянности направился к своим позициям.

В блиндаже Вовчик нарочито бодро спросил. – Ну, что там у нас с боевой обстакановкой? Собравшиеся почти в полном составе офицеры не скрывая тревоги, сообщили, шум возник еще с ночи, но приученные к спокойной жизни, сообщать о нем, вдруг да недовольному начальству, не стали.

Днем на супротивных позициях все было тихо и спокойно, что еще больше усиливало тревогу. От пишпекцев ни в аул, ни на позиции аджиков никто не являлся. Посланный для связи офицер толь заблудился, толи заблудил. Короче, не возвращался. Недобрые предчувствия имелись не у одного Вовчика. Сразу после обеда командир полка – полковник Разьебаев вспомнил о каких-то срочных делах в штабе дивизии. Ставка высшего командования находилась на реально недостижимом расстоянии в двести с лишним километров раздолбанных дорог. Отправиться туда, это как для правоверного хадж в Мекку. Надо бы хоть раз в жизни побывать, но сперва полжизни готовиться надо. Но тут такой казус, можно и поутруждаться. И у высокого начальства не завсегда выходит согласно старой армейской поговорке: – два просвета, три звезды и все заботы до ….ды. Озаботишься по полной, когда уяснишь когда сматываться надо. Прихватив двух офицеров, своих дальних родственников, комполка свалил на древнем «уазике», последней ходовой технике подразделения. Был еще танк. Но поскольку двигатель его сдох от старости, считалась эта войсковая единица танковым корпусом.

Многие солдатики также как и начальник мечтали убраться подальше из блиндажей и окопов. Васькин с оставшимися командирами, так как не хватало словарного запаса, пинками загонял их обратно. Потом долгое время его будет мучить едва сомкнутся сонные веки: аджикские молоденькие парнишки, остриженные под ноль, являются полубредовым видением и вопрошают на чистом расейском языке:

–

Почему, ты, Вовчик, не отпустил нас в тот день?

Вовчик будет оправдываться, прорываясь сквозь сон, мол так было предопределено не им, а каким-то сволочным провидением. Только несуразны оправдания себя пред собой и невозможное прощение этими мальчишками тяжким гнетом давит где-то в гудине.

Ближе к вечеру, когда Васькин наконец-то добил свою обычную норму туземной алкогольной отравы и решил сам отправиться к так называемым противникам, в его блиндаж, в сопровождении ропщущей гурьбы офицеров, ввалился смазливый и зачастую не в меру разговорчивый, пишпекский штабной капитан. Фамилия его какая-то не нашенская, а вот имечко запомнилось – Рома. Впрочем это не столь важно, поскольку к нему, за шустрый нрав и смуглоликость на той и на этой стороне приклеилась прозвище «Цыган[31]».

–

Товарищ господин майор, разрешите доложить! Вам хоть и не тот климат, но, похоже, писец конкретный подкрался, – с порога запричитал он.

Только проглотив полный стакан мутной араки, Цыган немного успокоился и смог, сбиваясь с одного на другое, объяснить, что вчера вечером к ним прибыло немалое подкрепление. Войско почти сплошь состоящее из ханьских военных. С ними только парочка другая наших, в смысле пишпекских. Зато из самого главного штаба. Впрочем, присутствие столь большого начальства, похоже, из вновь прибывших хозяев мало кого заботит.

–

Сказать, шо эти узкоглазые расположились у наших узкоглазых как у себя дома, так нет, боже ж ты мой. – Рассказывал моментально разомлевший, после водки упавшей на треволнения, Цыган. – Дома так не ведут даже уважаемые себя босяки.

Всех расейских, вернее славянской наружности офицеров, еще ночью разоружили и увезли куда-то в тыл. Пишпекских солдат и офицеров, сняли с позиций, и теперь они немного прибалдевшие вроде как на курорте со строгим режимом. Не то чтобы совсем арестованные, но под надзором ханьских солдат. Не то чтобы полностью разоруженные, но и то шо осталось без обойм и прочих боеприпасов, а самое непростительно непереносимое – без чего покушать даже с сухого пайка. С собой джуни пригнали много танков, орудий и тому такое же. Сейчас вся та техника, очевидно, готовится к настоящему бою, скорее всего на завтрашнем рассвете начнут наступление. Только, если эта артиллерия бабахнет по вас, то атаковывать будет не на кого. Боюсь, даже хоронить необязательно, – разглагольствовал в конец расслабившийся капитан. Если бы он знал, как недалек от истины, то, может прикусил бы свой не слегка бескостный язык.

–

Цыган, а почему тебя с остальными не увезли? – спросил кто-то из офицеров, набившихся в штатную землянку Васькина.


–

О, зохен вей

[32]

, в смысле не оставь меня боже в милости своей. Ну,

ты подумай! Для меня все джуни на одно лицо. Да и вас аджиков, я только недавно, от своих, от пишпеков отличать научился. Вот видимо и для ханей, все кто не вполне луноликие – на одно обличие. Кто светленький на рожу, то я так понимаю, для них обязательно будет расейский. Так я ж не совсем светленький. Я, извиняюсь, по батюшке молдаванин, для них видимо это один хрен, что киргиз, пусть простят меня, святые по простоте, наши предки.

Расслабленность капитана понемногу возымела действие и над притихшими аджитскими воинами. Тут и там, раздавалось бульканье опрокидываемых фляжек, завершаемое смачным звуком занюхивания рукавов. Недавнюю мрачную тишину убил шелест рождающихся разговоров. Прозвучали, конечно, глупые вопросы: – Зачем хани приперлись? И сколько их наличествует? На которые «язык» начавшим заплетаться языком, дал столь же глупые ответы: – Та я шо поц? Или мене чиво, бэцэхоньки тухос[33], персонально политинформировали? Как самому кошерному довели проведение смотр-парада?

–

Цыган, а, Цыган, если ты молдаван, то откуда у тебя такой еврейский говорок?

–

О, не смешите ж мою маму. Мова, речь по-украински, у меня не еврейская, а вполне одеское наречие. Знаете, наверное, такой славный приморский город, на шикарном берегу самого синего, Черного моря? Эх

Отеса, там на пляже вы узрите, то что точно не вокажут в знаменитом ленинградском Эрмитаже. Таки да, эту мегадеревню

еще некоторые мамой величают. Там

, в честь первого губернатора – Осипа де Рибаса названа одна, пусть и самая знаменитая в бывшей Империи, улица. Если конечно, не считать потрепанного московского Арбата. А в честь меня, не такие шикарные, зато более длинные и что замечательно, возле Привозу – большая и малая Арнаутские

[34]

. При старой власти одна из них Воровского

[35]

звалась, видимо с того, что на задках рынка ворованное при любой власти в открытую перепродаётся. Хочешь вернуть свою пропавшую вещь, двигай смело туда и приобретешь её, побывавшую в грязных лапах, зато по дешевке.

–

Эй, молдаван, тебя, конечно, ничто не расстраивает, но ты бы поближе к теме твоего визита.

–

А шо не так? Мама говорила за то, чиво не надо попусту расстраиваться, а надо избегать того что портит настроение. А если не избёг, то уже не надо плакать. И кто за мой диалект спросил? Извиняйте, за ради бога, о такое чуть длинное вступление, но это чтоб вам легше проникнуться сутью чиво и шо. Возникает у меня такой акцент, когда я сильно волнуюсь. Ну, а, беседуя с такой светской компанией, я наэлектризован всегда. Впрочем, сегодня повод для тревоги всецело аргументированный.

Тон его речи резко изменился.

–

Я не знаю, зачем послал меня к вам мой командир, верный союзничному…, короче собутыльническому долгу, но я представил все, что знаю. Вы, господин майор, теперь за командира полка? Вам и решать, шо да как.

Вовчик, растерянно прислушивавшийся к обычному трёпу капитана, прочувствовал обреченность командовать наличествующим составом. – Если все, что ты нам наболтал, имеет место быть на самом деле, то тебе, капитан, лучше быть от нас подальше, а нам подальше от этого места. Но, говоришь, до рассвета у нас время есть? Попробуем хоть что-то предпринять. Итак, господа офицеры, хватит пустой болтовни. Оповестите мясо[36], чтобы были готовы скрытно, как стемнеет, начать отходное движение. Лишнего ничего не брать! И не дай бог у кого-нибудь что-нибудь как-нибудь звякнет. Всяких мудозвонов ликвидируйте заранее. Всему начсоставу через полтора часа собраться здесь, строго по-походному. Это приказ! И с этой минуты спиртное не употреблять!

– Как гуторил небезызвестный Боря Манисеев: – «Ни капли в рот, ни сантиметра в жо…».

Шутки кончились! Я с капитаном в аул. Попытаюсь связаться с вышестоящим начальством в штабе дивизии.

В кишлаке местные аборигены, видимо, о чем-то пронюхали и успели сховаться по своим тайным норам и схронам. Даже скотину почти всю, включая женщин и детей, куда-то попрятали. Потеряв уйму времени и вдоволь наматерившись, так никуда и не позвонив ввиду полного отсутствия не слишком устойчивой связи, Васькин с Цыганом возвращались на свои позиции. Угнетаемые недобрыми предчувствиями они пробирались в кромешной темноте обрушившейся южной ночи, спотыкаясь на всех неровностях почвы и проклиная снабженцев неспособных обеспечить элементарными фонариками. Неожиданно Вовчик словно ударился грудью о какое-то невидимое, неощущаемое, тем не менее, непреодолимое препятствие. Воздух впереди и вокруг наполнился пронизывающим волю смертельным ужасом, стискивающим все тело до невозможности вздохнуть. Майор оцепенел, невольно встал как вкопанный. Идущий следом пишпекский штабной сослепу сбил его с ног и запнувшись повалился рядом сам. В этот самый миг на востоке вспышками и всполохами засияла странная огненно-кровавая заря.

–

Ты же обещал, только на рассвете начнут, – с ребячьей обидой крикнул Вовчик, но крик его, не успев сорваться с губ, потонул в страшном грохоте, так похожем на стон.

Уже лежа Васькин почувствовал, как земля, перестав вдруг быть надежной в своей непоколебимости, бросается вон из под его тела. Руки конвульсивно хватают травинки, напрасно пытаясь удержаться за них. Исчезло естественное ощущение местоположения верха и низа, казавшейся незыблемой каменистой почвы и нехарактерно, для данного времени суток, светлого неба. Внутри все сжимается в малюсенький дрожащий комочек, серенькой мышкою, или еще чем-то более мелким и напуганным, пытается запрятаться куда поглубже от этого слишком громадного зла резвящегося вокруг. В какой-то момент голова с размаху бьется о твердый как базальт ком земли, и пропавшие в вышине звезды, с болью, ярко вспыхивают внутри черепа. Все заполняет собой вселенский набатный звон, а может и не звон вовсе, а стон.

Этот стон земли, содрогнувшейся от жесткого удара, нанесенного ей, становящимися все более изобретательными неблагодарными отпрысками, стал началом всего лишь очередной войны, которую в серии бесконечных войн люди почему-то называют третьей. Но для очень многих, живущих ныне на земле, она будет просто последней.

## АКМОЛСТАНА. 13 ЧАСОВ СПУСТЯ.


Отец всех досов, и других, ранее многочисленных народов, населяющих бескрайние степи трех великих жузов[37], отдыхал, утопая в огромном кресле, изготовленном в Милане по его индивидуальному заказу. Почти сутки он не спал, проводя какие-то многочисленные переговоры и совещания, похоже, совершенно бесплодные. Необходимо было немного поспать, но голова трещала, наполненная бесполезными мыслями.

«Как он мог, как додумался, этот тихоня прииссыкульский, подложить всему миру такую мину. Всему миру ладно, а почему мне, своему другу ничего не сказал, не посоветовался, наконец. Зря, что ли затевали комедию со свадьбой детей. Клялись в вечной дружбе, сотрудничестве и тому подобное».

Президент этой независимой республики сам не раз выслушивал осторожные, но вполне понятные намеки ханьских посланников. Да и с самим Председателем приватные беседы на конфиденциальных встречах подталкивали к пониманию необходимости союза с «Великим южным соседом». И у него в кабинете был установлен телефон красного цвета прямой связи со столицей подлунной. Но времени впереди, казалось, еще так много. Взаимовыгодные условия и гарантии только обозначились. Им еще бы чуть-чуть дозреть, потом закрепиться в подписанных протоколах, соглашениях и прочей макулатуре. А сегодня, благодаря пишпекскому идиоту, весь хорошо продуманный процесс пошел псу под хвост. Недаром старые досы говорят, умного человека пишпеком не назовут.

Сегодня хани сделали шаг, к которому готовились очень давно. Они решились-таки переступить черту, казалось совсем недавно, неодолимую из-за санкций ООН (пусть и тщетных по сути), из-за ядерного паритета двух супердержав. Теперь диктуют условия, и на сегодняшний день мир ничто не может им противопоставить. Этой ночью их войска разгромили аджиков в западных районах Пишпекстана, а теперь ходят слухи, они уже в самом Дашнабе, где аджики уже сформировали новое правительство, готовое заключить с Подлунной «союзный» договор. Беки Уз к этому договору тоже готовы присоединиться. Это только слухи, конкретно нет официальных коммюнике, но всё очень даже витает в воздухе и чересчур похоже на правду.

И конечно, все происходящее с бишпекцами и аджиками, волнует мир больше происходящего в нашем маленьком уйгулском аймаке. Пожалуй, один только я и понял, это последнее предупреждение – позвони, пока не поздно, и тогда почти равноправный союз. Не поторопишься – война, которая уже началась как мелкий, пока еще внутренний национальный конфликт.

Вчера днем, как давно это было, пришло сообщение из Уйгулского района. Президенту его передали только вечером, потому как на первый взгляд все в нем изложенное являлось самоочевидным абсурдом, и несколько раз перепроверялось. В бумажке, переданной по факсимильной связи, в приемную президента сообщалось, она, эта бумажка, является Постановлением «Народного Комитета по управлению независимой Уйгулской республикой». В Постановлении излагалось, что комитет временный, и будет существовать до выборов законного правительства. Но до этих самых выборов берет на себя всю полноту административной, законотворческой, военной и прочей власти. Документ составлен в Чудже, временной столице независимой новоявленной республики, так как в недалеком будущем предполагалось столицу этого государства разместить в Алматы, согласно исторической справедливости[38] и с доброго согласия Досовской республики, разумеется. Бывшему сюзерену а ныне просто соседу предлагался мир и взаимовыгодное сотрудничество.

Сообщение действительно столь нелепое, что президент пошутил:

–

Вот и у нас своя Чешня появилась.

Глава государства дружил с головой и он прекрасно понимал, каким джуньским ветром надуло эту «республику», но к тому часу еще не знал, что по дорогам Пишпекии уже движутся колонны с ханьскими солдатами и бронетехникой. Он кричал на своих нерасторопных подчиненных, вызывал генералов, требовал связи с воинскими подразделениями, находящимися в том районе. Там граница проходит, там полно пограничных застав, с ними связь всегда надежная. Президент был человеком рассудительным, но забыл или не хотел вспомнить, пограничные войска более не опирающиеся в полной мере на плечи имперских пареньков, стали совсем другими, не те чем были при «Единой и Могучей». Но и эти, другие пограничники, служащие не во исполнение священного долга перед родиной, а по контракту, в большинстве своем уже сложили головы под дымящимися руинами на месте застав. Каким-то чудом держались еще микроскопические гарнизоны запрятавшиеся далеко в горах Тянь-Шаня – пикеты на Куркульдеке и Баянколе. Но и они, как и остальные, умирали для всего мира молча.

Все еще, не желая смириться с тем, что его такая огромная, независимая и уважаемая держава подвергается явному унижению и попытке диктата, среди ночи связывается с расейским лидером. Верхушка бывшей Империи не спит, понимая, как все это может быть страшно, если сейчас же, всем миром не дать отпор. В курсе всех событий, не даром бывший гэбист, но ничего конкретного не может поделать. А может и он, ждет подсказки из Гегемонии.

Отец всех досов пытается связаться с заокеанским коллегой. Тому сейчас удобно разговаривать, на том континенте день. Но этот день у великого президента так расписан, что он не может в данный момент найти возможность для личной беседы. А может, и он ждет от кого-то руководства к действию? Может у него «вертушка»[39] с самим Всевышним, да Тот действительно занят чем-то еще более важным. Например, тёрками с оппонентами из стана падших ангелов. Да нет, скорее всего спит по обыкновению. Они, (это мы вернулись к гегемонцам), там со своей хваленой аппаратурой, из космоса подглядывают в каждую замочную скважину, в каждое очко в сортире и просрали начало третьей мировой! Или им уверенным во всём свершающемся в этом мире, что оно происходит только с их согласия, пока невдомёк происходящее. Нет, конечно, в курсе событий избранник единственной настоящей демократии и те из сенаторов, кому положено быть в курсе. Но огромная машина, прежде чем двинуться, должна раскачаться. Раскачка может занять многие месяцы, а то и годы[40]. Нельзя сказать о полном игнорировании вопросов досовского правителя. Его с кем-то соединяли, кто-то что-то обещал. Возможно можно прислать свежайшие снимки интересующей территории. Какой-то невеликий шишка ответствовал, по поручению президента заокеанских штатов, о высылке в степную республику в самое ближайшее время роты суперспециалистов. Они способны если не вырулить всю ситуацию в целом, то хоть защитить на время резиденцию и семью Президента, которому, впрочем, лично пока ничего не угрожает. – Да поймите, здесь не только ротой, одной дивизией не… отмазаться. Но с пол фразы в ответ только похожие на предсмертную агонию надежды гудки…. А в это время, мифические уйгулские вооруженные силы, набранные и экипированные в Сицзян-Уйгулском округе Подлунной, громя все воинские подразделения, пытавшиеся организовать сопротивление на их пути, уже приближались к старой столице.

Так какого рожна нужно вождю и народам досов? Неужто серьезно думает он в одиночку противостоять самой многочисленной и прекрасно вооруженной армии Азийи. Возможно, лучшей армии всего мира, потому как вооружена не только добротной техникой, но пропитана идеологией, выковывающей сознание не задумываясь отдавать жизнь во имя великого будущего своей страны.

Еще ведет ненужные переговоры и отдает незначащие приказы пока президент, но взгляд его в приемной все чаще притягивается к ядовито-красному телефону.

## ОКРАИНА г. АЛМАТЫ. 33 ЧАСА СПУСТЯ.


Пограничное училище развернулось фронтом на юг. Правый фланг и центр маскировался в пригородных садах и огородиках, левый упирался в шоссе. Соседей на правом фланге не было, на левом за дорогой должна была развернуться отходящая с юга дивизия, но о ней пока никаких слухов. Прошло около суток, как курсанты были подняты по тревоге. Сначала приготовились к дальнему марш-броску. Затем это распоряжение отменили, и долго ожидали, пока пришел приказ окапываться на этом участке. Приказ, несомненно, глупый. Впереди, в нескольких километрах, был расположен показательно оборудованный учебный лагерь училища, представляющий собой маленький, но добротный укрепленный район. При наличии достойного вооружения способный наглухо перекрыть огнем движение как раз по этому шоссе.

Генерал-майор – начальник военного института, раздраженно осматривал вырытые за ночь жалкие подобия окопов, делал многочисленные замечания толпящимся вокруг офицерам. Время от времени он хмуро поглядывал на развернувшиеся, на самом виду «кэшээмки»[41].

Начальника нервировало буквально все: и болваны связисты, так глупо установившие громоздкую технику, к тому же не сумевшие обеспечить хоть какую-то связь; офицеры, бестолково суетящиеся, не видящие явных упущений в обороне; курсанты, не спавшие всего одну ночь, а двигающиеся, как примороженные мухи. Раздражало, что боеприпасов в его войске достаточно только для проведения однодневных учений. Больше всего генерала буквально мучило, что еще несколько месяцев назад, собираясь в отпуск, думал подать рапорт об отставке. Присмотрели ведь с женой приличный домик в два этажа на ее родине, в ридной неньке Украйне. Но нет, жалко теплое место с приличным окладом просто так оставить. Тем паче, не гонят пока. А теперь вот такая заварушка. Жена, провожая вчера, посмотрела с такой тоской, спросила:

–

Может, обойдется еще?

Почувствовал он, древним каким-то чутьем, для него в этот раз не обойдется. Но ответил тогда с притворным оптимизмом:

–

Ты же сама прекрасно знаешь, с таким кабаном ничего плохого приключиться не может.

И она с вымученной улыбкой кивала в ответ, подтверждая:

–

Да, знаю, пока в армии дубы не перевелись – не может.

Было в их семье такое прощание чем-то вроде ритуала, кодирования на удачу, перед ответственными или возможно неприятными моментами в жизни. А вот теперь перед глазами так и стояла постаревшая и слегка располневшая, но до сих пор такая милая женщина….

У одного из курсантов он заметил сотовый телефон. Богатые у нас будущие командиры, зачем таким богатым армия? Мысль, промелькнувшая в голове, неожиданно превратилась в идею, еще не веря, что все так просто, он спросил:

–

Товарищ курсант, с вашего аппарата я могу позвонить домой?

–

Так точно! Товарищ генерал-майор!

–

Ты не кричи, а скажи в Целиногр…, в смысле Акмолстану, возможно позвонить?

–

Так точно! Только тариф другой.

–

Ну, другой тариф, это мы тебе компенсируем. (Вот борзая молодежь пошла. Да я, когда будучи курсантом, с генералом за руку поздоровался,

месяц не умывался. А этот на какой-то тариф намекает. Я тебе потом все

так прокомпенсирую. Обрадуёшься!) Иди-ка ко мне, господин служивый, мы с тобой нос связистам утирать будем.

В столице генерал кое-как дозвонился до своего друга из аппарата министра обороны. То, что он сообщил, в корне меняло и стратегию обороны, и виды на оставшуюся жизнь.

В столице уже было известно, с Подлунной вот-вот будет подписан союзный договор. Алматы, по всей видимости, временно останется у ждуней.

–

Ты там не вздумай воевать, – кричал в трубку бывший сослуживец. – Тут ходят упорные слухи, что хани всех р

асейских расстреливают, правда, это или нет, советую не проверять. Срочно забирай жену и самое ценное из пожитков и самым скорым образом поближе сюда пробирайся.

Разговаривая, генерал кивал головой с прижатым к уху «сотиком», в знак согласия с собеседником, словно тот мог увидеть его готовность соглашаться. Только один раз форменная фуражка его отрицательно покачалась, когда сообщил приятель, что приказа о снятии и отходе с обороняемого рубежа будущие пограничные и таможенные офицеры не дождутся. Да и вообще в ближайшие сутки вряд ли дойдет до училища хоть какой-то приказ, не до них сейчас в новой столице.

–

Действуй, как я тебе сказал. Бросай все к чертовой матери и спасай свою не генеральскую уже, а пенсионерскую задницу, – кричала трубка так, что казалась слышно за километр.

И генерал, прижимая ее плотнее, чтоб не слишком далеко разносились постыдные слова, все кивал головой, соглашаясь со старшим по званию. Но ничего не значило его согласие, потому что смерть неосязаемо была рядом и жирным маркером отметила свои сегодняшние жертвы. Эти вот-вот, а эти чуть погодя.

Пока генерал разговаривал по телефону, совсем недалеко раздались раскаты канонады. От связистов, неловко прыгая через свежевырытые траншеи, прибежал молоденький лейтенантик и, задыхаясь прокуренной одышкой, доложил: – Какая-то рота обеспечения, которую расположили в учебном лагере погранучилища, сообщила в эфир открытым текстом о том, что подошли и разворачиваются перед ними танки и пушки уйгулов. Еще успели они сказать, что нет у них боеприпасов, как связь на этом прервалась.

Генерал скорым шагом направился к связистам, но на полпути остановился.

–

Быстро! Общий сбор! Прямо здесь, у дороги.

Когда курсанты и офицеры бестолково, но торопливо построились, генерал срывающимся голосом объявил тезис приказа о расформировании училища. По сомкнутым рядам прошел ропот. Сняв форменную фуражку с лысеющего седого чела и подняв ее в высоко поднятой руке, с пафосом, который был бы смешон в другой ситуации, он произнес, почти прокричал, чтобы было слышно всем, речь о чести пограничников, всегда первыми встречающих врагов и бьющихся до последнего вздоха. Он сказал о том, что в ближайшее время здесь будут хорошо вооруженные враги, которые вряд ли оставят в живых никого-то из посмевших оказать сопротивление, но и всех остальных, кто в военной форме, ждет незавидная участь. Поэтому кто-то должен остаться здесь вместе с ним на этом рубеже и задержать противника насколько возможно. Седой генерал, даже прослезился и испугался про себя, что останутся все. Но когда прозвучала команда разойтись, и было указано место для построения добровольцев, генерал остался стоять один, с парой заместителей. Остальные курсанты и офицеры, казалось, бесцельно бродили взад-вперед или сбивались в какие-то хаотичные кучки, словно мураши из потревоженного поздней осенью муравейника.

–

Поторопились Вы, батенька, приказ о роспуске зачитать, надо было сперва с нами посоветоваться, придется теперь нам старикам одним оборону держать, – высказался бывший замполит училища, теперь его должность называлась заместитель по социальным вопросам и работе с кадрами.

Лицо генерала дернулось, как от пощечины. Он немного помедлил, потом ответил, стараясь, чтобы в голосе чувствовалась командирская твердость:

–

Вот вам, товарищ полковник, как раз здесь оставаться не придется. Возьмите грузовик и нескольких надежных подчиненных. Вы по кадрам, значит, должны таковых знать. Со всей возможной поспешностью отправляйтесь в училище и постарайтесь, друг мой, уничтожить ваши архивные картотеки и особо тщательно всю секретную часть, – к разтакой-то матери.

Полковник вытянулся в струнку.

–

Есть! Разрешите выполнять!

Но, получив добро, не развернулся, согласно устава, а, сделав шаг вперед, обнял генерала за плечи.

–

Ну, все-все торопись, дружище, – сказал генерал, – ты вспомни, сколько водки вместе выпили, а вот обнимаемся первый раз.

–

Боюсь, другого случая не представится, – ответил бывший замполит, – Ты знаешь, я решил всё что возможно взорвать ко всем чертям, даже если и вернутся наши, то восстановят лучшим образом. В случае чего потом пусть из пенсии вычитают. Ну, не поминай лихом.

Потом генерал подозвал офицера, бывшего при нем за ординарца и дослужившегося до майора не сколь не утруждаясь службой.

–

Езжай с полковником до училища, там заправь мою «Волгу» под завязку, и еще канистры какие сумеешь найти, заправь и прихвати с собой. Заедешь за своей женой и дочкой, на сборы пятнадцать минут. Шмоток никаких не брать, только деньги и документы. Потом заберешь мою супругу, знаю, будет упираться. Скажешь, я улетел на вертолете командующего на рекогносцировку местности. Буду с ним у президента, так что встретимся в Акмолстане. Этому она поверит. Тем более, когда объяснишь, что вещей брать не надо, все скоро утрясется, и тогда вернемся назад.

Отдавая эти указания человеку, к которому относился за неимением сына как к родному, генерал не мог предположить, тот действительно заберет и заправит его машину. Вот только, заехав домой и переодевшись в гражданское платье, забьет все свободное пространство, не занятое своей семьей, различным барахлом. Так что жене бывшего начальника не найдется места. Не со зла, конечно, а именно по этой причине он к ней попросту не заедет. Самому бы удрать из обреченного города, прикрываемого жидким заслоном подобных генералу фанатиков.

Ушло несколько драгоценных минут, прежде чем произвольные митинги закончились, и около генерала стало сколачиваться какое-то ядро. Офицерам, которые не слишком поспешили исчезнуть из виду, генерал уже приказывал.

–

Артиллерист, ко мне. Товарищ полковник, спрячьте ваши «Васильки»

[42]

, вон за теми буграми, рассчитайте дорогу и прилегающие кюветы до сантиметра, чтобы при стрельбе ни один снаряд не пропал даром. Когда выпустишь все свои мины, свинти замки, прицелы, всё что можно открутить, короче, ты лучше знаешь, и сразу уходите, Все снятое с минометов и оружие закопайте или утопите в арыках по дороге. С богом. Выполняйте! Подполковник, как Вас там? А, извиняюсь, Маллокосымоухун, Вы у нас разведку преподаете, – обращался он к следующему, – вам и карты в руки. Впрочем, постойте, вы по национальной принадлежности, по-моему, уйгул, против своих воевать собрались?

–

Товарищ генерал-майор, я по национальности уйгул, и женат на имперке. Знаю, именно поэтому мне лучше бы быть отсюда подальше, но у меня есть план, который вам поможет. А воюю я не против своих, мои уйгулы всегда не очень любили досов, но ханей не любили никогда. И если и идут на нас уйгулы из Сицзяна, то моих братьев там быть не может.

Преподаватель разведки с несколькими курсантами уже заминировал несколько участков шоссе управляемыми зарядами.

–

Смотрите, товарищ генерал-майор, сначала пойдет авангард. Скорее всего какая-мелочь, типа пары танкеток. Вы их пропустите. Потом, когда пойдут основные силы, замкните контакторы на эту и эту батареи. Рванет здесь и здесь. Ну, а когда у врага обязательно начнется паника, сами посмотрите, где взрывать. Заряды установлены вон там и вон там. А теперь, простите, батя. У меня семья недалеко от училища живет, если со мной тут что случится, то и им не поздоровится.

–

Понимаю тебя, солдат. У меня своих детей нет, одна жена здесь, и то сердце не на месте. Удачи тебе, подполковник.

БМП-3[43], вооруженные небольшими пушками и пулеметами, замаскировали неподалеку. Типа не заметить их непосвященному среди осыпающихся яблоневых деревьев. Не успевшим далеко разбежаться экипажам объяснили, потребуется только одна атака, боеприпасов в которой не жалеть. В случае жесткого отпора, быстро отступить, поджечь машины и уходить в город, а там уж кому что суждено.

Многое еще хотелось сделать генералу перед этим последним и единственным в его жизни настоящим, не учебным боем. Но раздался на дороге шум движущейся техники. На большой скорости пронеслись три «бэтээра». С некоторым отставанием, не прикрывая а, только наблюдая за ними, пролетел вертолет. Очевидно заметив следы готовившейся обороны, он порыскал из стороны в сторону, но реальной опасности, не усмотрел, так как очень скоро появились основные силы.

Впереди шли три старых танка ТИП-59, выпущенных еще в середине восьмидесятых и представляющих собой копию среднего танка Т-54А, который был принят на вооружение в Империи еще в 1955 году. Следом неспешно двигалось около десятка тягачей с крупнокалиберными орудиями, кузова которых были плотно забиты солдатами в джуньской полевой форме. Параллельно по соседней проезжей полосе двигались бронетранспортеры с высунувшейся в открытые люки пехотой. Замыкали колонну дивизион «Градов» (довольно устаревших ракетных установок) и четыре современных танка Т-90С совсем недавно купленных у Расеи.

«И это все их войско, – чуть ли не с обидой подумал генерал, – да мне бы чуток поболее сил, я бы никого из них живым не выпустил. А идут-то как неграмотно, хорошая засада и пи..ец котенкам, рать не будут».

Воодушевленный «полководец» начал сыпать приказаниями, не задумываясь о том, что одни из них просто некому исполнять, а другие, например, как о подготовке удара по танкам гранатометами с кумулятивными снарядами, уже выполнены. Причем курсанты, ползущие к шоссе с древними РГ «Пламя», не получали, да и не нуждались ни в какой команде, и скорее всего, подспудно понимая, что двигаются к своей погибели, но и не нуждались в сочувствии. Просто наступает в жизни некоторых людей какой-то момент, когда человек становится выше природы с ее инстинктами самосохранения. Впрочем, никто умирать не хотел. Не верили в свою смерть курсанты и офицеры, осторожно разглядывающие приближающихся врагов. Не ждал ее прихода, по крайне мере, не сегодня и не здесь их начальник. И точно не верили в свою смерть джуньские солдаты, для которых этот «Великий поход» начинается так занятно, а главное безопасно.

SMALL ARMS


(англ.)

SCHUTZWAFFEN                   (немецк.)

ARMAMENTO DE INFANTERIA            (итал.)

ARMEMENT D INFANTERIE             (франц.)

ША ЖЕНЬ                        (китайск.)

ДА ЭТО НЕ ВОЙНА, А СМЕРТОУБИЙСТВО КАКОЕ-ТО (русск.)


Преподаватель разведки всё рассчитал почти правильно. Маловато в его распоряжении оказалось взрывчатки, да дрогнула рука генерала, решившего проводить взрывы самостоятельно и упустившего первый в колонне танк. Когда прозвучал мощный взрыв под гусеницами второй машины, та, подпрыгнув, сделала балетное фуэте, протаранив следовавший чуть в стороне и с небольшим отставанием танк. Первый, казалось, не заметив ничего, продолжал двигаться с прежней скоростью. В хвосте колонны взрывы задели только первый танк, да и то не слишком повредили его, но очевидно оглушили экипаж. Стальная машина, не снижая скорости, пронеслась вперед и протаранила остановившиеся из-за общей сумятицы «Грады», и только потом загорелась вместе с ними, и взорвалась с их боезапасом. Одна из замыкающих колонну громадин съехала на обочину, и тут же взрывом последнего запала ей разворотило гусеницу. Два других монстра неспешно стали отползать по дороге, хищно крутя башнями, пытаясь определить, откуда исходит опасность. Два курсанта с гранатометами выдвинулись на расстояние выстрела, и, привстав на одно колено, ударили кумулятивными снарядами, которые, прочертив огненные дуги, понеслись по направлению к танкам, одна из них ударила в стык съемных экранов с динамической защитой слабо защищенного борта. Не мог помочь здесь комплекс «Штора», снижающий вероятность прицельного попадания ПТУР (противотанковыми управляемыми ракетами). Танк вздрогнул всей массой и остановился, казалось, ничто его не повредило, но через несколько мгновений его неплотно прикрытые люки распахнулись одновременно, выпуская испепеляющий даже металл жар взорвавшегося боезапаса.

Оставшийся неповрежденным танк, наконец-то увидел врагов. По курсантам ударили из пулемета, и оба почти одновременно были отброшены назад, пораженные пулями, которым эти хрупкие юношеские тела даже не показались преградой. Но командир танка не долго радовался меткому выстрелу. Теоретически встречается не часто, но так и задумано, – простой снаряд из «Василька» лягушкой попрыгав по дороге взорвался под слабой броней днища танка. Что там он пробил, не нам гадать, но осколки, попав под решетку двигателя, то ли перебили маслопровод, то ли разнесли топливный насос, но еще и растрескали колбу огнетушителя, срабатывающего автоматически при возгорании, поломали что-то еще, включающее систему пожаротушения двигателя. Позже выплеснувшееся на раскаленный мотор масло вспыхнуло, и дизель превратился в неугасимый костер, охвативший пламенем всю машину. Экипаж был вынужден покинуть танк грозящий взорваться. Они так торопились, так хотели жить, но пули поющие со всех сторон, осколки мин и снарядов БМП, выползающих из-за деревьев на прямую наводку, не позволили никому избежать костлявой хватки смерти.

Механик-водитель третьего танка в голове колонны не успел отреагировать когда машина, идущая впереди, странно подпрыгнула и резко развернулась на месте. Он, быть может, смог бы вовремя остановится или отвернуть от возникшего препятствия, только второй своим странным маневром протаранил его. Удар был очень силен, водитель даже на какое-то время потерял сознание. Придя в себя, но, почему-то не видя ничего, он начал оправдываться перед командиром танка. Ответа не последовало. – От удара внутренняя связь вышла из строя, – думал солдат, – проводку закоротило, вон как пахнет жженой изоляцией проводов. Ну, теперь этого варвара-уйгула накажут, но и меня хвалить не станут. Что я теперь родителям напишу? Как они смогут мной гордиться? А главное – лишь только бы с армии не выгнали. Дым все быстрее заполнял машину, что там вверху командир не шевелится, умер он что ли. Механик попробовал открыть люк корпуса, через триплекс которого почему-то исчезла видимость. В кромешной темноте это никак не удавалось. Люк заклинило, и он был явно горячий. Неужели мы горим? Собрав все силы, он попробовал открыть замки нижнего люка, но их словно сваркой прихватило. Есть еще путь наверх, перекрытый мертвыми телами наводчика, заряжающего и командира, но от гари меркнет, угасает сознание. И не надо ему, молоденькому, не спавшему с куней[44], «Великого похода». Не надо никаких наград и почестей, нужен только один глоток свежего воздуха. Хочется только увидеть пронзительную голубизну неба над головой. Сталь башни нагрелась, прикосновение к ней сразу оставляет ожоги на руках, кожа на лице обугливается от жара, но вот совсем немного и этот проклятый люк откроется, вот еще чуть-чуть и будет это самое голубое небо, будет свежий живительный воздух. Немного не успел солдат. Сдетонировали капсюли снарядов, видимо достигнув критической температуры нагрева. Вырвалась на свободу душа солдата из подброшенной на несколько метров башни, но тело сгорело, почти растворилось в пламени взрыва. Может быть, это и есть геенна огненная. Преисподняя и чистилище не измышлено затуманенными умами верующих в потустороннее существование спиротоманов, а находятся прямо на грешной земле.

В это время на дороге клокотал разверзшийся, созданный человеческим «гением», ад. Тягачи с солдатами и бронетранспортеры, которые не были взорваны в первые же секунды боя, теперь попали под прицельный перекрестный огонь всего, чем располагало погранучилище. Лишь одному из четырех бронетранспортеров удалось вывернуть из создавшейся пробки на открытое пространство. Но его атака вверх по склону ничего не могла изменить. Солдаты, которые еще оставались на его броне уже расстались с этой бренной жизнью. А через короткое время прекратил с ней отношения и водитель с командиром. Потому что не подумали, или не успели закрыть пусть и слабые, но все же бронированные лобовые щитки. А с откоса вниз, на людей в большинстве своем не пытавшихся оказать сопротивления, курсанты с сознанием собственной неуязвимости бросали гранату за гранатой, не думая, что большинство из «лимонок» (Ф-1) до противника попросту не долетит. Но так возбуждающе звучит грохот разрыва брошенной тобой не очень тяжелой, но столь губительной игрушки. Особенно когда знаешь, бой не какой-то учебный, и ты широким взмахом руки сеешь настоящую, всамделишную смерть. Как интересно на мушку автомата АК-74 поймать движущуюся живую мишень и радостно сознавать, что ее дальнейшее неподвижное положение обеспечила меткая пуля выпущенная тобой. Так занятно наблюдать, как объятая пламенем отдельная фигурка катается по земле. И это не каскадерский трюк из грошового боевика. А настоящая боль и настоящая смерть. Это любопытно, когда боль не твоя, а твоего врага, и не верится, что с тобой может быть точно то же.

А когда все гранаты кончились, мишени раздумали перемещаться, пограничники в одном порыве, упиваясь криком ура и, поливая из автоматов горящую технику и неподвижные фигуры на плавящемся асфальте, бросились вперед под пули своих же товарищей, наступающих с противоположной стороны дороги в БМП. И не были эти молодые парни, в большинстве своем миролюбивые досы, воспитаны такими кровожадными, просто опьянение боя переносит человека в другие реалии, будит издревле заложенную в человеке жажду уничтожения себе подобных, названных позднее врагами, для оправдания своей звериной, неконтролируемой жестокости.

Самый первый танк проскочил вперед довольно далеко, прежде чем до его командира дошло происходящее. Круто развернув машину, молоденький танкист увидел взрывы. И что-то в них было не так, какие-то они не ровные и не красивые как на учениях. В центре их горели и рушились не муляжи вражеских боевых машин, а друзья и техника, продвижение которой он обязан, был прикрывать, даже ценой своей жизни. Поначалу было непонятно, откуда бьет противник, но, продвигаясь назад к месту боя, он заметил, как из– за яблоневых деревьев, справа, выползает корпус чужого БМП. Еще курсантом училища, изучая технику возможного противника, он запомнил, что имперские называют эти танкетки «братскими могилами пехоты», за слабую броню. Эту первую в своей жизни настоящую вражескую машину он поразил бронебойным подкалиберным снарядом с сердечником из уранового сплава после первого же выстрела своей 105-мм пушки. Вторая наводчику далась не так легко и загорелась только после третьего выстрела, да и то произведенного почти в упор. Ответных выстрелов за своей броней он не боялся, но металлолом, так он называл свой танк, и есть металлолом. Древняя машина не выдержала попаданий снарядов даже такого немощного противника. Удар под основание башни не только заклинил ее, но и еще что-то нарушил в электропроводке, – исчезли свет и внутренняя связь, заглох двигатель. Орудие перестало слушаться даже ручного управления и импотентно свесилось к пожухлым травинкам этого поля брани. Зато современный пулемет на башне весело задрался в зенит и живя какой-то собственной жизнью, торопился отстрелять оставшийся боезепас в небесную синеву, постепенно затягиваемую дымком от барбекю из недавно живых человеков и их техники.

Едва оправившись от гула в ушах, командир бросился помочь механику отыскать неисправность, но в такой тесноте и темноте только всем мешался. Чуть не плача, младший командир вглядывался в башенный перископ. Бессильная ярость сводила челюсти до зубного скрежета. Находиться почти в центре боя и быть заживо запечатанными в этом гробу, не в силах помочь гибнущим товарищам, что может быть горше для воина? Он видел, как современный танк, на котором он так мечтал воевать, стоит в отдалении, накренившись на обочине, и повреждена у него наверняка одна гусеница. И эти предатели ничего не предпринимают для ее ремонта. Да будь он сейчас в этой машине, он бы из пушки и пулеметов громил бы ненавистных противников. – Ну, ничего, после боя, когда мы победим, я найду, кому сказать о недостойном поведении этих трусов, – шептал танкист в кровь искусанными губами.

Экипажем в современном танке командовал настоящий, большой генерал. Поднаторевший в интригах генерального штаба он сразу понял, такое не совсем комфортное, но вполне безопасное путешествие принесет ему лавры первого вошедшего в бывшую досовскую столицу. Лимузин на место простого командира танка он променял по двум причинам. Во-первых, он показывал, что ему, офицеру, помнящему еще наставления Великого Кормчего, не ниже его достоинства общаться с простыми солдатами. Как и положено выходцу из танкистов, самому покомандовать танком в самом начале «Великого Похода». А во-вторых, хоть и не предугадывал он возникновения такой битвы, но за броней оно завсегда безопасней. В скоротечных боях, прошедших на границе, генерал держался подальше от выстрелов. Но тут, когда без единого выстрела со стороны противника разгромлен укрепленный район, прикрывающий город. Когда воздушная разведка доложила о том, что дорога на всем протяжении практически свободна, генерал решил: – его час славы настал. Сейчас отрешенно рассматривая с такого близкого расстояния уничтожение авангарда, руководство которым он так легкомысленно взял на себя, генерал не думал о смертельной опасности. Он дал указание на включение термодымовой завесы и неспешно связался с вертолетом сопровождения, и тот уверил в приближении подмоги. Да и без этого сообщения он не сомневался, его, такого большого бонзу, поторопятся спасти. Генерал прокручивал в мыслях вероятность интриги против него. Возможность того, как все события представить в выгодном для себя свете. В принципе, он уже знал, что доложить лично Председателю Госсовета, об этом, пожалуй, самом кровопролитном с начала компании бое. Кого выставить ответственным за потери. Как скромно указать на свое мужество и самоотверженность, в конечном итоге приведшие к победе. Сейчас генерал почти видел, как малочисленные враги, практически уже покойники, (сам лично прослежу, что бы расстреляли всех, кто успеет сдаться в плен), радовались столь глупой победе.

А курсанты и офицеры в экстазе бестолково сновали по дороге и возбужденно обнимались. Одни оттаскивали от горящей еще техники раненых врагов, другие разглядывали немногочисленных пленных, а считавшие себя самыми умными собирали оружие и боеприпасы. Генерал обнимался с курсантом, обладателем сотового телефона, и всем уверенно повторял. – Вот как быстро мы их разделали, да мне бы несколько танков, я бы с такими батырами этих хунхузов быстро до самой границы отогнал.

Довольно низко над дорогой пролетел вертолет, но от выстрелов курсантов ушел резко в сторону и вверх. На большой высоте он облетел вокруг все поле боя, и, прикинув что-то ведомое ему одному, поднялся еще выше. Когда дорогу и прилегающее пространство подняли в воздух взрывы ракетного удара, вряд ли кто-то успел что-либо понять. Ад, бушевавший над дорогой несколько минут назад, был лишь детским утренником по сравнению с симфонией смерти, поднявшей на дыбы землю. Не больше минуты, длилось светопреставление, аподнятая в воздух земля, превратившись в прах, опускалась на свое место очень долго, Только через пару часов, прилетевший снова вертолет, смог доложить, что признаков возможного сопротивления в указанном квадрате больше не обнаружено. И уже ближе к вечеру осторожно проползли мимо боевые бронетранспортеры с разведкой передовых ханьских частей. За ними медленно подтянулись мощные трактора, сровнявшие дорогу и столкнувшие подальше в разные стороны все ненужное и мешающее движению великой армии: как-то развороченный танк с останками знатного ханьского бонзы и пусть покарябанный, но вполне рабочий сотовый телефон, почти всегда равнодушный к потере хозяина.

## АКМОЛСТАНА. ПРИМЕРНО ЭТО ЖЕ ВРЕМЯ.


Оговорены все основные пункты протоколов. Sib jubice[45] всякие мелочи, типа недавних территориальных приграничных претензий. Практически осталось только подписать в Красном дворце столицы Подлунной несколько ничего не решающих уже гербовых бумажек, которые торжественно преподнесут в очень дорогих папках. Как высказался один новый классик[46] – в футлярах из кожи очковтирательной змеи. Отец Досовской республики может быть удовлетворен: он спас свой народ от истребительной войны. Но так тяжело на душе его.

Кое-какие пункты союзного соглашения как-то несоюзны и оглашают какой-то неравный брак. Теперь войска Подлунной могут свободно передвигаться для маневра и даже размещаться на территории досовского государства, а национальная армия фатически распускается. Остающиеся в распоряжении президента опереточные подразделения принимаю присягу на верность обоим странам. Гарнизоны джуньской полиции будут располагаться во всех сколько-нибудь значимых городах для защиты своих граждан, которые будут иметь право безвизового въезда и свободной торговли с разрешения ханьских властей. Тоесть таможенные ограничения приобретут некоторый перекос. Разумеется это временная мера. Постоянная, что инспектора южного соседа получат право контроля над деятельностью неких госучреждений и предприятий. В парламентских заседаниях обязательное участие примут наблюдатели правительства Подлунной. Все внешнеполитические соглашения сюзерен независимой степной республики обязуется принимать самостоятельно, но после некоторых консультаций с председателем или специальным советником председателя Народного Собрания по делам степной республики. Оный, для удобства президента степной республики, будет постоянно находиться в Акмолстане. Впрочем, глава суверенного соседа может проживать не в соей продуваемой северными ветрами резиденции. Гораздо покойнее находиться с собственной семьей в собственном особняке, в живописном пригороде столицы старшего друга, по соседству с другими верхами союзных стран. А отпрыскам его, чуть не до десятого колена, всегда распахнуты двери лучших учебных заведениях нового «большого брата».

Еще несколько пунктов таких же взаимоприемлемых условий, и соглашение готово к печати. Чтоб всё было завершенно к вояжу в Подлунную высокого досовского гостя, или, уже можно сказать сподвижника. Да и не ХНР, не Чина теперь следует употреблять в своей разговорной речи, а Ханьхуа Жемин Гунхеге. Это только по началу непривычно проговаривается, а когда везде, начиная со школьных букварей, так писаться и произноситься будет, то скоро все привыкнут.

По существу уйгулского вопроса, – можно не беспокоиться. Несколько тысяч уйгулов проживавших в бывших имперских республиках, больше не вспомнят о попытке создания суверенного государства. Куда им, да еще со столицей в Алматы. Будут проживать они как прежде на своих землях, только присоединенными к своим восьми миллионам братьев в ХЖГ. Не откажет, наверное, президент независимого досовского государства, в знак доброй воли, вечной любви и исторической правильности вернуть эти малозначимые территории. Тем более речь идет о неразвитых горных районах: Уйгурском и Нарынкольском, Алматынской области. Зачем степной республике полудикие горцы? Ну, возможно, надо подумать о постепенной передаче и самой этой области, тоже, кстати, с древности принадлежащей первой на земле империи. Это же мелочи, когда вопрос идёт о будущем добрососедстве и дружбе на века. Что значат считанные сотни квадратных километров, как и некоторые совсем малолюдные земли в приграничье, до пределов все еще пока лелеющей свой суверенитет Монголшаудании. Но эти вопросы второстепенные и не стоит на них заострять сегодня внимание, свое и общественности. В недалеком будущем, в спокойной обстановке их можно будет решить к обоюдной выгоде в одностороннем согласии. Рождающаяся всеазийская держава против политики двойных стандартов. Её отношения с союзниками, а тем паче прочими, гораздо более многоуровневые, гибки и многогранны.

Вот и кончилась эра независимости досовских племен. Осталось лишь в древней истории такое время, когда жузы не знали над собой хозяина.

Привыкая к новой роли, президент степной республики спросил по прямой телефонной связи у свежеиспеченного старшего брата:

–

Ко мне на подлете подразделение заокеанских специалистов – как с ними определиться?

Председатель Народного Собрания посоветовался с кем-то, очевидно находящимся рядом, так как ответил довольно скоро:

–

Мы в курсе. Вручите президенту Гегемонии и его народу соболезнования, в связи с гибелью их солдат при случайном взрыве оборудования на борту самолета, совершающего посадку в вашем аэропорту.

## МАЙОР БЫВШЕЙ НАЦИОНАЛЬНОЙ АДЖИКСКОЙ АРМИИ ВАСЬКИН В. А.


Васькин лежал на подстилке из пушистых метелок камыша, и вокруг стеной стоял камыш. Он сверх всяческих сил пытался отговариваться отвечая на нудные и глупые вопросы невесть откуда-то взявшегося Цыгана. Одновременно, сквозь не утихающий гул в голове, пытался сосредоточиться на мысли, почему он здесь. Что это за похмелье такое, аж сама пьянка никак не вспомнится. Почему не саднит, как последствие принятия местного самогона, а именно звенит голова.

–

Слушай, господин майор, а почему тебя Вовчиком величают, а не Вованом, или, к примеру, Володимиром, как президента всея Расеи?

–

Это только для друзей и близко знакомых женщин. Так, наверное, ближе и лучше. Ни с кем не спутаешь….

На этом беседу можно было б, в соответствии с состоянием здоровья закончить, но молдованин прицепился как репей. Иль как постоянно у нас поминают, очевидно, нам ближе, чаще и чище – как банный лист.

– Дык ить как-то не солидно для начальника.

–

Кому положено, те по званию и имени отчеству обращаются. Зато когда за глаза кто и вякнет про меня, то опять же вовчиком обзовут, а

не, к примеру,

треть полковником типа пришибеевым иль еще каким негожим обруганием

.

Мне вот так вот больше нравится….

–

Но это, согласись, не совсем обычно.

–

Обычно прозвище по фамилии или характерному признаку дают. Вот ты, Цыган, не потому что представитель воровского племени, а потому как иногда не в меру назойлив и смугляшка, впрочем, последнее почти все в твоем и моем воинстве. А меня, поскольку особо броским уродством не отличаюсь, скорей всего по моей фамилии Васькой прозвали бы. Был у нас дома когда-то такой славный котяра. На зов Васька Васькин откликался. Очень я его любил, но его кличку почему-то не хочу носить. Достаточно общей фамилии….

–

Я, конечно, дико извиняюсь за свою докучливость, но чему всёж Вовчик?

–

Меня так мама в детстве звала, сам понимашь, по-уменьшительному с имени и от волчонка, вовчёк,

по-украински. Я и привык, когда маленьким был, всем так представляться. От этого у меня погоняло и во дворе и в школе прицепом шло. А потом и в институт и армию за мной как-то потянулось….

Да, капитан, ты, по-моему, меня об этом уже спрашивал? Может, лучше растолкуешь, наконец, за каким мы тут находимся?

–

Да, Вовчик, спрашивал. За те три дня, что рядом, близким другом я для тебя не похоже стал, но поскольку все это время за тобой ухаживал, то можешь считать меня близко знакомым. И не ощупывай свой зад, не на столько близким. Я нормальной ориентации. Скорее уж лесбиян чем гомик…. Таки еще раз да, об этом и многом другом я тебя уже спрашивал, и ты отвечал. Иногда довольно внятно. Но если с тобой не разговаривать, ты отключаешся, а потом начинаешь орать, как оглашенный. Нам, мне млится, сегодня реклама не дюже потребна. И не первый раз я тебе рассказываю, хоронимся мы тут от ханей, которых в округе слишком много для нашего подразделения, состоящего из полутора полудурков. Может, теперь вспомнишь артподготовку, после которой им не на кого стало наступать. Нас тоже, по-взрослому таки, взрывной волной накрыло. Но ведь потом, ты встал. Сам привел меня на это место, Сам объяснил, как найти твою жинку. Кстати, она у тебя почти симпатичная, шо для местных огромная роскошь. Пока шмакодявка, но, похоже, будет смакодевка. Не Аспара, конечно, коея у индусов за богиню красоты, но красота жншины, она ведь прямопропорциональна сроку воздержания мужчины. А твоя еще и умница, принесла нам и воды и пожрать. Правда лепешки такой твердости, что пора бы отдать птичкам – дятлами называются. Ты ее еще и за шинелями сгонял, ночью холод в этих краях собачачий. А вот фуражку только одну доставила. Наши-то мы на том перепаханном поле посеяли. Кстати, свою мне не уступишь случаем – по сходной цене? На твоей трясущейся голове она все одно не удержится.

–

Забей

[47]

.

–

Это что значит – да? Нет? А в прошлый раз с благодарностью откликнулся на мое предложение, поскольку я забил на то, как каждый раз, прооравшись в бреду, ты начинаешь допытывать меня об одном и том же. Сегодня вот хотя бы взгляд более осмысленный. Вовчик, перестань трясти башкой, возьми себя в руки. Нам отсюда, как говорят в моем любимом кине, пора рвать когти. Или, учти, сегодня по вечори, как стемнеет я свалю один.

–

Да, что-то, похоже, начинаю вспоминать. Сколько дней мы здесь, в этих камышах?

–

Трое суток, Владимир Батькович, заметь из-за твоего, мягко сказать, странного бодрствования, трое прямо – таки бесконечных суток. Кстати, как сейчас Вы оцениваете свое самочувствие?

–

Ты когда-либо просыпался с убийственного как армагедец похмелья, и последнее чего не мог вспомнить, это как по пьяни зацепился ногой за подножку трамвая, и ехал, таким образом, пару кварталов ударяясь головой о каждый камушек булыжной мостовой?

–

Спасибо, нет.

–

И я нет, но сегодня вообразить можно.

–

Ну, если можешь еще о себе воображать, то жить будешь.

Вовчик с трудом вспоминал смутные, расплывающиеся видения, но чем больше напрягал мозг, тем сильнее звенело в голове. Но, главное, он вспомнил, почему они прячутся в этом месте. Он вспомнил, что от его полка никого не осталось в живых. Это он их командир, пусть даже очень временно исполняющий обязанности, но именно он приказал им ждать его возвращения. И вот теперь он жив, а там лежат их растерзанные взрывами, и до сих пор не погребенные тела. Он вспомнил, а в это время в уши ударил такой набат, что, охватив голову руками, Вовчик не удержал сдавленный стон.

–

Ну, ты особо не напрягайся, а то снова отъедешь. На вот, попробуй, немного поешь. А то трое суток не жрамши Вы, господин майор. Жрать – то жрали, но всё из вас обратно вываливалось. Вот когда рядом с тобой особо вашко

[48]

находиться. А сейчас кушай, чем бог через твою жинку послал, набирайся сил. К ночи сматываться будем. Смятенно и муторно мне здесь что-то. И баба твоя, когда последний раз приходила, видимо важное что хотела сказать, я понял только, гонит она нас от сюда. Хотел тебя разбудить, но ты первый раз спал спокойно, пожалел тебя.

Немного перекусив черствыми местными лепешками с вонючей брынзой и запив перекисшим айраном[49], впрочем, совершенно не ощущая вкуса, Вовчик закрыл глаза и, стараясь не особенно напрягать самое свое больное место – голову, мучительно вспоминал события последних дней. Он хорошо помнил тот страшный вечер, когда они с Цыганом ходили по вдруг обезлюдившему селу. Как внезапно короткие серые сумерки сменила беспросветная мгла. Сумерки на юге всегда быстротечны, но в этот раз ночь вот именно обрушились. Потом когда Вовчик уже контуженный лежал на взбрыкивающей, как испуганная лошадь земле, он увидел, а может быть, это ему только привиделось, как довольно большая часть равнины, занимаемая его полком, сузилась до размеров футбольного поля. А может и много меньше, так как вся просматривалась из положения лёжа. Не было на ней ни блиндажей, ни довольно таки бутафорских, но все же окопов. Вся площадка клубилась фосфоресцирующим черным дымом. А совсем неподалеку от лица майора стояли дымящиеся сапоги если и нее друга, то привычного состаканника подполковника Величко. И еще: по полю спокойно с видом озабоченного хозяина идет человек и огромным мечом "бастардом" перерезает глотки солдатикам, тем в ком еще теплится жизнь.

"Что ж ты, сука творишь" – вскрикнул Вовчик, и, выхватив пистолет, разрядил в стервятника всю обойму. Неизвестный вроде бы и дергался от каждого попадания, но умирать явно не собирался. Зато обратил внимание на еще рыпающуюся особь и подошел к майору. Медленно и неотвратимо занес свое мерцающее сверхъестественным пурпурно-фиолетовым переливом оружие. Но что-то остановило его удар.

"Живи пока, Вовчик, – сказал страшный незнакомец. – Я еще найду возможную вероятность близко с тобой пообщаться".

Майор попытался встать, но страшной силы удар поверг его оземь и в беспамятство.

Вспоминая этот бред, Вовчик вытащил из кобуры свой «Макар», вынул обойму – та дествительно была пуста.

– Так я ж ее профукал толи на той неделе, толи на этом месяце, соревнуясь в бутылочном расстреле по случаю сабантуя с супротивниками. Хорошо, хоть запасная осталась. Похоже, в наше время без оружия уже не прожить. Как там говаривал Иисус Христос – и если есть, у кого плащ, то продай его и купи меч. А может, и не он это сказал, но все равно – до противного верно.


С наступлением почти непроглядных сумерек, Цыган растолкал пребывавшего в полусне-полубеспамятстве Васькина.

–

Всё уходим. Хани вечером недалеко от нас по тугаям шастали. Шоб я видел их одноногими, а они меня одним глазом….

Не слишком уверенно поднявшись, но решительно закинув за плечо тощий вещмешок, майор бывшей аджикской армии направился в сторону, где раньше находились его окопы.

–

Ты куда? – рванул его за полу шинели Цыган.

–

Так там ребят похоронить надо, и оружие, может быть, какое найдем.

–

Каких ребят похоронить, какое оружие? Хани там всех уже захоронили, заровняли бульдозерами

,

так, что и следов не отроешь. А всё оружие, до этого еще, специальная команда отыскала.

–

Да не могу я вот так уйти от своего подразделения, мне честь офицера…, лучше б я там с ними слег.

–

Насчет того, что ты там моментом сляжешь, я ни мало не сомневаюсь, а вот насчет офицерской чести, это Вы господин уже бывший майор здешней армии, чой-то загнули. Когда и где вы ее щупали? В военном училище, я что-то слышал об оной, но ни там, ни в своей пишпекской армии не наблюдал. Иль Вы имеете в виду ритуал, который постоянно обязаны отдавать её, путём вскидывания руки к своей офицерской фуражке? Ну-ну, за это можно все отдать…. А может быть, она, эта нематериальная честь, была осязаемой во время Великой Отечественной? Так там мой дед почти до полковника навоевался. Он когда пьяный был, а трезвого я его почти и не бачил, любил воспитывать нас, мальцов, на своих героических примерах. Только если лозунги всякие откинуть, запомнилось только то, как командиры, солдат вооруженных одними трехлинейками почти без патронов, на доты бездумно гнали. А вот если какой-то красноармеец идти на верную смерть не желал и нарушал строй цепи, то ему пулю отсчитывал из своей обоймы товарищ офицер. Нет, не думали тогда об офицерской чести, каждый размышлял, как выжить, как от смерти подчиненными загородиться. Оно и понятно, не ты, так тебя. Не чужие, так свои. Аксиома проста, но непреложна. А если свои грохнут, так это намного хуже еще и потому, что твоя семья, родственниками врага народа будет считаться. Потому и победили мы тогда, не о чести размышляли, а своих начальников боялись больше чем врага.

Вовчик вроде и не слушал и не понимал капитана. А тот, крепко вцепившись, пресекал все попытки вырваться, и все гнусавил, гнусавил злым шепотом:

–

Думаете, может в царской армии, где это понятие зародилось, офицерская честь всем правила? Может быть, может быть, давно это было. Но точно знаю, выражение «пересчитать зубы» с тех времен пошло. Не гнушались господа собственноручно солдатикам перед строем демонстрировать, чтоб честно перед начальством выглядеть. Тогда и было введено для вашблагородия обязательное ношение

перчаток, а то о зубы, не знающие зубной щетки, ручку холёную повредишь и, не приведи господи инфекцию какую хапнешь. Вот это честно, не так ли?


Наконец, Цыган почувствовал, что майор перестал рваться, слегка успокоился и готов думать. Тогда он отпустил шинель и сказал негромко, с бесцветными, будничными интонациями:

–

Оружие там, у джуньских патрулей забрать можно, но тебе они его не дадут, да и подойти к ним близко ты не сможешь. Они с приборами ночного видения ходят. Я за ними немного понаблюдал. Видимо меня и засекли за этим делом. Сегодня не уйдем, завтра нас точно найдут, вот тогда к ребятам твоим и отправят, не особенно чикаясь. Как ненужных соглядаев.

Цыган был прав, судьба и так слишком благосклонно отнеслась к Вовчику, но лишний раз испытывать её терпение не стоило. Гораздо разумнее было, хоть и не безопасно для глаз, в темноте прорваться через заросли тугаев и уйти в сторону гор. А что там? Вот там и зримо будет.


Осторожно продираясь сквозь колючие кустарники, безжалостно, в кровь царапающие открытые части тела, молдаванин тихонько приговаривал: – Вот что имели в виду мудрые латиняне, говоря: «Per aspera ad astra[50]».

–

Что ты там бормочешь, – тихонько спросил майор.

–

Да вот, вспомнил, древние римляне родственниками мне приходятся. И еще, похоже, выбрались мы, наконец, на простор и при этом тихо вокруг. И, что важно, не одной существенной части тела на сучках, как тот барсук, не оставили.


Наверное, с час они брели в сплошной темноте, спотыкаясь на всех неровностях почвы. Потом смилостившись выползла неполная луна, и от её пусть несколько ущербного света идти по полупустынному плато стало несоизмеримо легче. Ходьба, пусть больше напоминающая пьяное ковыляние, но разогнала по телу кровь. Ночная прохлада, студящая виски, уменьшила звон в голове, прояснилось сознание. Появились трезвые мысли.

–

Слушай, Цыган, а куда мы идем, в том направлении только горы, насколько помню карту, жилья там нет.

–

Это я вам понимаю. Куда мы идем? Вы же милостивый сударь нас ведете. Вы туташни

й командир, знаете местные края, народонаселение, их языки и обычаи. Короче всю географию с этнографией и прочей хренологией. Вас в этих палестинах в каждом ауле по достархану, окруженному любящим гаремом дожидается, и вы спрашиваете – ху есть ху?

–

Ладно, капитан, избавьте мои, и без того контуженые мозги от вашего красноречия. Давайте немного перекурим, прикинем к носу – куда двигаться.

–

Подумать оно никогда не помешает, а вот на покурить не рассчитывайте. Нету, у нас покурить, и стрельнут не у кого. Придется бросать вредную для здоровья привычку. Тем более, труднее всего продержаться первые три дня, а Вы их уже почти достойно выстрадали.

Если до этого разговора Васькина терзал звон в голове, то теперь к нему добавились муки никотинового голодания. И это, кто к несчастию своему понимает, переносилось, пожалуй, труднее. Вовчик, бессмысленно ощупывал карманы шинели, зачем-то залез в кобуру с «Макаром». Ладно, хоть в ствол пистолета заглядывать не стал. Незачем, а то некоторые окольцованные товарищи туда прятали заначку от жены. В карманах поношенной шинели он нашел несколько крупинок табака, но так мало, что ни о какой самокрутке и думать не приходилось. Попробовал было жевать эти пылинки, перемешанные с ворсинками сукна, но тут же сплюнул отвратную горечь. Когда-то, совсем в другой жизни, он читал у Джека Лондона, как на страшно холодной Аляске все жевали табак. Но, видимо, его состав был несколько иной.

– Слышал я, давно когда-то, поэму типа Онегиана, а тама такие стишки, «О долбаны, бычки, окурки, порой вы слаще сигарет. Но мы не ценим вас, придурки, а ценим вас, когда вас нет». И это ж надо, как какая-то сволочь точно подметила. Но самое обидное, столько раз бросал курить, ведь почти по месяцу маялся, но окончательно так и не смог бросить. А сейчас, когда и без того тошно, курить придется отвыкать, хочешь или не хочешь.

–

Да, вот экая гадская безотвычка, приобретаемая чаще всего из-за глупого выпендрежа. А насчет окончательно, пока не скончался бросить курить или пить нельзя. Окончательно, таки да, только бросить кончать можно. Это не похабность, шо вы, то всего лишь фонетика.

Ночной холод не позволил им долго рассиживаться на этом продуваемом злым горным ветром месте, а просыпающийся звериный инстинкт погнал в противоположную сторону от уютного жилья.


Под утро они наткнулись на раздолбанную дорогу, почти тропу, но, судя по размытым отпечаткам разномастных копыт, по ней когда-то не так уж давно прогоняли стада. Дождавшись серенького рассвета, Вовчик изучил грунтовку и оценил окружающую местность, заметно повышающуюся к северо-востоку, и где-то совсем неподалеку переходящую в непролазные горы. В результате исследования он пришел к выводу, путь, скорее всего, ведет к кошаре[51] на летнем выгоне. Это заметно приподняло его настроение, тоскливое вследствие произошедших событий и неизведанности будущего.

–

Друг мой, цыганская ваша удача, вполне возможно, до сих пор с вами, – приободрившись, мурлыкал он. – Если я не ошибаюсь, то скоро мы наткнемся на людей, причем настолько не цивилизованных, что вряд ли они знают о последних событиях в мире. Так как мы в Пишпекии, и аджики, которым я доблестно служил, предпочитают скотоводству земледелие, в этих камнях невозможное, то полагаю, мы встретим пишпекских чабанов. Для них вы большой начальник, – Ак Суяк, то бишь

белая кость. Вам, а значит и мне, по

сле Ваших нескольких команд, аборигены с премногим усердием преподнесут, если не сочный шашлык из молодого барашка, так ароматный бешбармак и пьянящий как пиво кумыс. Более того, в полнейшем экстазе от Вашего явления снабдят нас премного махоркой. Да и, конечно, будут горько переживать, если вдруг да не смогут выполнить указание по доставке шотландского вискарика или кактусовой текилы. Только уж и Вы ведите себя соответственно грозно и с достоинством.

Цыган, балагуривший не так давно, сейчас угрюмо молчал.

–

Что с Вами, мой не слишком юный друг? Куда делся фонтан Вашего неиссякаемого красноречия, или вы не выспались? – не унимался заметно оживившийся Вовчик. – Так соберитесь капитан, от Вас сейчас будет зависеть, какой прием нам окажут местные дикари.

–

Оставьте хохмы, майор, я не знаю туземного языка, и еще я сбил в кровь ноги.

–

Таак, с языком это плохо. Как же Вы, офицер штаба дивизии, с подчиненными общались. У тебя такая же плохая, как и у многих расейских черта – живешь среди коренных жителей, а язык их выучить не желаешь. – Я мол тута приехал, вот вы под меня и выгибайтеся. Но язык, то не смертельно, вот покажите-ка ваши ножки, приятель.

Ноги Цыгана действительно были сбиты в кровь, и распухшие пальцы, торчавшие сквозь рваные вдрызг носки, говорили Вовчику, что их блистательный поход близок к завершению. Так получилось, потому как щегольские, из хорошей кожи и на крутой рифленой платформе ботинки, которые везде почему-то называют берцами, достались Цыгану на размер больше, чем требовались. Возможность пофорсить капитан предпочел удобству. При нормальных условиях оно бы все ничего, даже и самому почти незаметно. Почему-то очень уж неприятно, когда обувка жмет. Только последние четверо, или даже больше суток Цыган не нашел возможности, а може охоты снять ботинки и хотя бы просушить носки. Носки просто сопрели на ногах, а почти прилично километровый ночной марш бросок, да еще по пересеченной местности, добил их смрадное существование. Нежные пальчики на изящных ступнях быстро разбились о грубую внутренность солдатской обувки. Особенно саднит вот этот пальчик. Как он там обзывается? Указательный что-ли? На ноге?

А шо вам обойдется когда зимой и летом в одних счиблетах?

Самое печальное, поначалу Цыган просто не чувствовал боли, а потом шел, превозмогая ее, испытывая себя героем и мучеником, не задумываясь, что заживать ноги будут очень долго. Тем более лазарета не предвидится, а на разбитых ходулях далеко не уковыляешь.

Видя такое дело, майор, матерясь сквозь зубы, грубо спросил: – Нижнее белье, ну майка какая-нибудь, есть? Давай сюда.

Цыган испуганно разделся, поеживаясь от утренней, более чем прохлады. Снял футболку цвета хаки и протянул Васькину. Тот критично осмотрел ее.

–

Маловата будет, но моя тельняшечка давно превратилась в майку, так что еще меньше. И у твоего исподнего прочность сохранилась, а это немаловажный фактор.

–

У женщин есть любимое нижнее белье, «неделька» обзывается. У холостых офицеров тоже свое есть – «месячишко».

Вовчик в ответ угрюмо буркнул, разорвал футболку на две портянки, показал капитану, как надо их наматывать. – Копыта свои беречь надыть.

– У кого копыта, а у кого и ноги. Почти по-мальчишечьи всхлипнул офицер.

–

Были бы ноги, носили бы голову. Учтите, капитан, раз мы в такой переделке живы остались, значит, судьбе это для чего-то надо было, поберегите себя – баловень фортуны…. Ну как, полегчало маленько?

–

Полегчало, вот только еще бы найти где-то, попить.

–

Араку?

–

Да не, простой бы водицы.

–

Есть у меня немного.

Капитан недоверчиво взглянул на почти пустой вещмешок майора. – А она свежая?

– Свежее не бывает. Почти горячая, и чистая – ты не сомневайся, только что пропущена через лучший фильтр – через почки.

– Да, майор, сразу заметно, как тебя крепко контузило – даже шутки Ваши и те контуженные….


Через некоторое время, Цыган, почувствовав, что боль уменьшилась, и может быть не все так беспросветно в обозримом будущем, попробовал шутить.

–

Если провиденье выбрало нас, то и на счет и воды и курева могло бы позаботиться.

–

Э, нет, батенька. Судьба, она только шанс дает, все остальное вы обязаны делать сами. У судьбы дел невпроворот.

Везде не поспеет, даже если просто оправдываться станет, пред теми кто её клянёт. За каждым прыщиком на вашей заднице она при всем своем старании не уследит. Примерно на эту тему есть бородатый анекдот, слушай: «Один старый еврей очень верил в своего бога. Молился днем и даже ночью, просыпаясь по нужде, не забывал сотворить молитву Яхве. И вот в один не прекрасный день началось наводнение. Залез старик на крышу. И подплывает к нему мужик на лодке, давай, мол, сюда, а то потонешь. Но старик отказывается лезть в лодку. Меня, говорит, бог спасет….»

–

Да, знаю я этот анекдот. Он еще с расшифрованных иероглифов в пирамиде Хеопса, Хуфу – старику потом бог на том свете сказал: – "Я ж тебе три лодки и вертолёт посылал".

–

Вот анекдоты перебивать – почти самое паскудное дело. Нет, чтоб с показным вниманием дослушать до конца, а потом вежливо слегка похихикать. Как все нормальные люди…, ведь я все ж старший по званию. Распинаюсь тут перед ним, понимаш, чтоб боевой дух поднять, а он

…. Тихо! Слышишь, где-то неподалеку машина едет.

Действительно, явственно донесся приближающийся шум мотора. Сам, грузовой, судя по звуку, автомобиль не было видно из-за небольшого бугра в нескольких десятках метров позади. Прятаться было поздно, да и негде.

–

Оружие к бою! – заорал Вовчик, и, выхватив пистолет, улегся рядом с колеей.

Вскоре показалась кабина «ГАЗ-66». Расстояние было довольно большим для прицельной дальности «Макарова», но Цыган выстрелил.

"Зря это ты, пацан" – зло подумал майор, но выбора уже не было, и он выпустил почти всю оставшуюся обойму по кабине, почти не целясь, на удачу. Из кабины кто-то вывалился и дал короткую очередь из автомата высоко поверх голов. Тут же до Вовчика донесся истошный вопль: "Идиоты, вашу мать!" И все стихло. Васькин понял, что джуни так орать не сподобятся. Выждав немного, осторожно, бочком, стал подкрадываться к машине. Цыгану он негромко приказал прикрывать его, но больше без толку не стрелять. Настороженно приблизившись к машине, он осмотрелся. Только рядом никого не было. Тогда бережно открыв дверцу, он заглянул внутрь кабины, посмотрел на следы пуль, пробивших стекло, прикидывая, куда они могли ранить водителя. И тут между лопаток его не больно, но достаточно ощутимо, ткнулся автоматный ствол. Непонятно, откуда взялся его хозяин, в шапке-невидимке, что ли стоял рядом, но тон его речи был несказочно понятен, и разночтений не допускал.

–

Крикни свому засранцу, чо вон раскорячился с пистолетом, чтоб бросил оружие

, и шел ко мне. Объясни доходчиво. Иначе я с такой дистанции, в него из автомата не промажу, а для твоей тупой башки и удара приклада достаточно. Сомневаюсь, что она крепче окажется, хоть и такая же деревянная.

Вовчик вынужден был безоговорочно подчиниться столь внятному внушению. На его счастье Цыган, как говорится, не рыпался, исполнил все в точности. Незнакомец неловко обыскал их, и как-то неуклюже осмотрел документы, но профессионально провел краткий допрос, после которого сказал:

–

Даже в самом богатом на эти, как их… эпитеты, расейском мате, нет для вас достаточно верного определения. Такую машину угробили, да еще меня зацепили. Надо было вас, как местных куропаток – кекликов, с автомата поджарить. Да вот патроны по нынешним временам подороже будут, чем ваши зряшные головёшки….

Собрался он, очевидно, добавить и этих самых эпитетов и уже для пущего эффекта взмахнул рукой, но болезненно сморщился и схватился за бок.

–

Ну вот, еще на одного мастера приколов прибыло, – ответил Вовчик, – показывай, где тебя ранило.

Незнакомец в форме расейского пограничника, со знаками различия старшего прапорщика и что вообще малопонятно в хромовых сапогах, осторожно разделся. Рана была не тяжелой, но как бы обозвать без специфически заумной эскулапской терминологии? Скажем просто – неприятной. Пуля не слегка чиркнула по коже в районе подмышки правой руки. Неприятность в том, что очевидно всеж задета какая-то мышца. Управлять рукой больно, да и заживают такие царапины медленно. Не лучше было на другой стороне грудины, видимо было сломано или крепко ушиблено ребро, а может и не одно. При касании к ним прапорщик страдальчески мычал. Вовчик, используя все свои познания в медицине и набор средств автоаптечки, сделал перевязку. Незнакомец через силу улыбнулся.

–

Теперь я спеленат, что твой младенец. Драться не смогу, а буде так, то давай знакомиться по нормальному. Меня зовут Олег Васильевич. Он посмотрел на Васькина – чо-то мы с тобой почти тезки. Фамилия Пермяков. Служил на заставе «куском»…

–

Кем-кем?

–

Да почти на всех пограничных заставах бывшей Империи так старшину называли. Служил, – добавил он совсем другим тоном, и в басовитом голосе его послышалась страшное горе, – пока были с кем служить.

Прапорщик замолк, задумавшись о чем-то своем. Казалось, он забыл про собеседников.

Цыган немного деликатно помолчал, сочувствуя чужим переживаниям, но у кого их теперь нет? Осторожно покашляв, чтоб обратить на себя внимание, он спросил:

–

Олег Васильевич, вы случайно табачком не богаты? А то забыл, когда последний раз покурить приходилось…. Как, не курите? И в машине ничего случайно не завалялось? Это же надо, во всей Средней Азийи единственный некурящий старшина, и конечно же, именно нам в такой драматичной ситуации попритчилься. А я, как видели из документов, капитан, вернее теперь уже ближе всего бывший капитан пишпекской армии, по всей фикции, и армии тоже бывшей. Зовут меня Роман, но так как я на две четверти молдаван, то и называют меня Цыган. Для большинства кацапов цыганка – малдаванка одно и тоже….

Видя, что капитан настроился говорить очень долго, а общее настроение не располагает к пустозвонству, Вовчик резко оборвал его словоизлияние:

–

Цыган, заткнись. И не употребляй больше слово кацапы, а то я на барана, так вроде бы с еврейскоро переводится это слово, могу обидеться. И ты, Васильич, если доставать будет, сразу затыкай его. Он штабс-капитан, то есть при штабе служил, а там длинный язык дорогу к чинам вылизать помогает.

Роман действительно заткнулся на полуслове. Замолк, но по всему было видно, как он возмущен. Особенно обидно услышать такое от человека, минуту назад которым чуть ли не восхищался, и еще который не хухры-мухры, а в чем-то тебе обязан тебе, может быть и самой жизнью. Выежнулся перед каким-то прапором типа со всей прямотой. Только ведь когда человек очень прямой, то чуть качнется не в ту сторону и сразу заметно, как тупит. Нет ты посмотри какое умное лицо сделал. Жаль, только оно и умное….

Вовчик, словно не заметив обиду Цыгана – продолжал:

–

Это благодаря его дурости мы обстреляли тебя с такого расстояния. Будь на твоем месте джуни, мы бы покойниками были, не успев толком поиграться в войну. Или ты, действительно, мог нас по обиде грохнуть. Кстати, а чего ты по нам не стрелял?

–

Да я давно был готов к подобной встрече. Автомат на боевом взводе всегда под рукой. Только в нашем случае сразу понятно, не на военных напоролся. Лишь дилетанты с такого расстояния из пистолетов начнут палить. Да еще и так безбожно мазать по такой огромной мишени.

–

Это мы-то не военные? Это мы-

то дилетанты? Вскипел Цыган. – Да мы офицеры! Ну, в настоящем, которое уже в прошлом, не самых победоносных армий….

–

Да ладно ты, не хорохорься. Прав старший прапорщик. Вели себя как болваны, одно утешает, что дуракам, как говорят, счастье. Да, и чтоб с чинами покончить, похоже, скурвились наши чины, зови меня просто – Вовчик. Меня так все друзья зовут, и предчувствую, подружиться нам придется. Нравится это кому-нибудь из нас или нет. Вот вроде все и познакомились, а теперь надо двигать отсюда. Давай, Олег, посмотрим твою колымагу, может быть, она еще не совсем сдохла. Ты только ничего сам не делай, только командуй нами.

## ВАШИМГТАУН. КРАТКАЯ ПОЛИТИНФОРМАЦИЯ.


Гегемония давно наблюдала за укреплением Подлунной. И приветствовала ее, на поверхностный взгляд, не слишком масштабную милитаризацию, как антипод раздерганной, но все еще неистребимо могучей и крайне непредсказуемой Рассеи. Даже когда эта псевдосоциалистическая империя распалась, а новое, демократическое руководство покончило со строительством коммунизма и стало верным последователем истинно демократических идеалов, т.е. разрушило собственную экономику и разогнало армию, правители Заокеанья все еще боялись её как недобитого монстра. Эта азиопская уродина с претензией на евриопейскую гегемонию, не раз доказывала, как способна быстро возродиться из полнейшей разрухи, и стать еще сильнее. Гегемонии не нужно было возрождение столь мощной конкурентки. Гораздо спокойнее было бы, если бы Расея распалась еще на несколько частей, а те еще на несколько. Образовались бы маленькие удобные суверенитетики, до смерти боящиеся соседей. Зато всегда с жадно открытым ртом внимающие советам – указаниям лидера. Им достаточно будет пару центов подбросить в виде гуманитарной помощи, и они довольны. Это если наши монополии вконец их разорят. А если недовольство достигает точки свержения удобного демократического режима, то и тогда одной роты сил быстрого реагирования будет достаточно для наведения порядка. Как мир не понимает, что маленькое государство, это благо. Все рядышком все под рукой, всех кандидатов в верховное правительство в лицо знаешь. Надо в этом отношении заняться крупными постимперскими осколками, Окраинной, Степной республикой и Беларашией. Необходимо продолжить процесс и в самой Рашии. Неплохо было бы разжечь войну между бывшей Империей и Подлунной. Вот уж правильно древние римляне говорили: "Si vis pacem – para bellum" – "Хочешь мира – готовь войну". Победить мы никому не позволим, но погреть руки над чужим огнем – это достойно достойного. Не плохо бы прибрать к рукам расейский Дальний Восток, Империя ведь сама отобрала его у Маньчжуров сравнительно недавно. Присвоила, но ничего путного не создала. Гегемония управляла бы гораздо рациональнее. А как бы выиграл от этого весь мир. Заокеанские штаты на данной территории, дали бы возможность контролировать всю Дальневосточную Азийю без излишних затрат на дальний дрейф могучих флотов. Без дорогостоящих военных баз, аренда которых нестабильна вследствие постоянно меняющейся внешнеполитической конъюнктуры. Чайна, Корейи, Джапания – все рядом, все под рукой. Нет, определенно, ради такого приобретения не жалко, если мир потрясет еще одна, небольшая такая, локальная война. Могли бы ведь эти полуварвары уступить свои земли добровольно, как в свое время часть Калифорнии, а затем и всю Аляску. Но ведь не отдадут этот богатый и столь стратегически удобно расположенный край, ни за какие деньги. Будут разорять его своим, мягко говоря, неквалифицированным хозяйствованием. Ах, эти расейские, к чему бы ни прикоснулись их умелые руки, все начинает разваливаться.

Подлунная тоже по-своему опасна. И в ней живут имперские амбиции. Но она зажата в своем регионе, как глупая индейка в клетке. Некуда ей развиваться. Может она повоевать за несколько болот с Вьетмамом, может за несколько гималаских вершин схлестнуться с Индеей, но не станет же оккупировать Монголию из-за ее полупустынь, которых и сама имеет более чем достаточно. Вот пускай повыпустит пар в драке с рашами, – каштаны из этого огня не им достанутся.

Забыли гегемонцы не единожды проверенную на германцах пословицу, посеявший ветер пожнет бурю. Затевая драки где-нибудь подальше от своих границ, они уверились в безопасности своего дома. А близнецы небоскребы особый случай. Трагедия для народа, но не для правителей, которые все и спланировали.


Только вот земной шарик, пусть по новой теории геологов и растет на несколько миллиметров в год, все равно становится теснее и расстояния на нем преодолеваются почти стремительно. Это когда-то очень давно огромное скопище монгольских корабликов не смогло преодолеть столь маленького внутреннего моря и погибло у берегов Нипонии растерзанное бурей «Камикадзе»[52]. Теперь Подлунной не нужен огромный флот, достаточно нескольких ладных подводных лодок с ядерными ракетами на борту. Сегодня они уже есть, и маршрут к берегам Заокеании их кормчим хорошо известен. И десант ханям не надо высаживать. Десант уже давно там. Это только европейцы, проживающие в другой стране, гордо вспоминают, откуда пошли их корни, но, к примеру, для своей далекой прародины Ирландрии, или скажем Скотландии, они и пальцем не пошевелят. Хань же, где бы ни жил – это, прежде всего, хань. Даже в десятом поколении, живущий пусть в самой благополучной стране знает, его настоящая родина Чжунь, и если эта родина прикажет: "Погибни!" – многие, не задумываясь отдадут жизни во имя её далекой, но единственной. И прошли те времена, когда жили луноликие особняком в своих "Чайна-таунах», в них же торгуя нехитрыми ремесленными изделиями. Ныне представители этой многочисленной диаспоры держат в руках многие финансовые потоки. На многих стратегических производствах работают главными специалистами. Да и как знать, может и сама «ядерная кнопка» не так уж далеко расположена от их искусных пальчиков, способных если не нажать на ее вовремя, то заранее перенацелить системы, ею управляемые.


Сегодня избранник заокеанских банкиров чувствовал себя неуютно. Впервые за последние десять лет происходящее в мире не вписывалось в наперед просчитанные планы. Азийя все более выходила из-под контроля. Казалось бы, поверженный Афиганистан, почему-то не стал послушным. Даже наоборот, пламя тлеющее в его каменистых ущельях грозит распространиться на недавно еще такой прирученный Покастан. Ишрак, даже растоптанный, тоже может преподнести еще немало неприятных сюрпризов. Вот и Чайна повела себя совсем не так, как от нее ожидали. Вместо небольшой пограничной войны с рашами, она почти без выстрелов подчинила себе все бывшие средневосточные владения Империи. Причем сделала это с таким азийским коварством, что только и остаётся беспомощно развести руками. Все эти постимперские псевдодемократии, якобы добровольно вступили в союз с Подлунной. Столько усилий гегемонской дипломатии, направленной на приумножение своего влияния в этом регионе и псу под хвост. Такое усиление Чайны мировому сообществу не нужно. Теперь приходится вести спешные переговоры с этим, явно играющем на непритязательную публику, расейским лидером. Обещать ему для ведения войны и беспроцентные кредиты и устаревшую технику. То есть большая война грянет, никуда она теперь, к сожалению, не денется. Всё как и планировалось, но уже по утвержденному кем-то иным сценарию. Этого нельзя простить. Это невозможно исправить.

## БЫВШИЙ МАЙОР ВАСЬКИН В. А.


Машину чинить, почти не пришлось. Не считая легкой паутинки трещин вокруг отверстий на лобовом стекле со стороны водительского места, еще пара пуль завязла где-то в решетке радиатора. Дыры в нем пришлось забить деревянными пробками, вырезанными из растущего неподалеку неопознанного куста. Воды, чтоб дополнить радиатор, не водилось. Только у старшины имелась фляжка, да и та наполненная менее чем наполовину. Пришлось эту жидкость отдать самому страждущему, т.е. капитану, а доливать технике по принципу, «как пионеры костры тушат», из внутренних резервов. На такой модели как «66-й» исполнить это не так уж и невозможно, главное на высокий бампер взобраться и ничего из себя не расплескать. В какую сторону двигаться споров не возникло. Как в древних сказах: «Налево пойдешь – убиту быти. Направо пойдешь – увечну быти. Прямо пойдешь – всё аще мабуть хуже, но если на месте будешь стоять, то обещанные беды исполнятся все разом, зато прямо сейчас». «Кусок» рассказал, оказался в этих местах, уходя от дорог, забитых джуньскими войсками. Как ему удалось проскочить, одному местному богу было известно. На счастье, в грузовичке его сохранились по ящику тушенки и сгущенки, несколько мешков крупы да макарон. Еще, что тоже немаловажно, в преддверии не столь далекой зимы, находились холщовые мешки, годные на портянки, упакованные нижним бельем и комплектами зимнего обмундирования: бушлат с псевдомеховым воротником и ватные штаны. Все, конечно, солдатское, рассчитанное на простых смертных, но в данной ситуации подходящее за милую душу и для господ офицеров. Кто к несчастью своему понимает, то была раньше большая каробка дешевых сигарет. Их, столь драгоценные, некурящий прапорщик умудрился поменять на бензин. Это поскольку денежные знаки, которым и так не слишком доверяли, обратились в бумажку непригодную, по типографским и гигиенским параметрам, даже для сортиров[53].

Как и предполагал Вовчик, дорога повернула в горы пока еще не очень высокие, покрытые великолепными лугами и перелесками. В цивильных странах такие виды прозваны альпийскими. Только все Альпы с их обжитой, прибранной и причесанной красотой, не стоят десятой части дикого Памира или Тянь-Шаня. Практически неподалеку действительно оказалась кошара[54], уютно спрятанная в широкой предгорной щели. В ней и впрямь, согласно фантазиям Вовчика, жили пишпекские старик чабан и подпасок лет ближе к сорока. Не забивая голову ерундой творящейся в мире, заботились пастухи о четырех лохматых и почти черных, почему-то называемых кавказскими, овчарках, которые в свою очередь обеспечивали охрану и выпас тремстам баранам и небольшому стаду коз.

Нельзя сказать, что аборигены обрадовались появлению странных военных, свалившихся как нечто похуже, чем снег на голову. Но щедро выделенные заставским старшиной пары комплектов утепленного армейского обмундирования, да нижнего белья, в придачу с мешком «кирзухи» (перловки), сделала людей намного гостеприимнее, даже чем положено местными обычаями.

Ребрам старшины и ногам Цыгана был просто до зарезу нужен хотя бы непродолжительный период покоя. Да и Вовчику необходимо было время, чтоб поутих звон в ушах, перестала дергаться голова при произношении некоторых труднопроизносимых слов, что особенно заметно, если вдруг взволновался. А когда волнуешся, особенно не по делу, то на ум спешат только непроизносимые словосочетания.

Чабаны, согласно традиции, жили в войлочной юрте, поэтому немного запущенное глинобитное жилище без боя уступили обрушившимся начальникам. Посовещавшись немного, и решив, мол военные эт все ж власть, а всякую власть, чтоб легче сносить лучше задобрить, предоставили несколько слегка побитых молью и мышами кошм, продымленных одеял и закопченную кастрюлю. Не пожалели даже заднюю ляжку освежеванного барашка, к ней немного картошки и кой каких приправ, главной из которых, помимо голода, является конечно же соль. Вот только на вопрос о куреве испуганно изобразили полнейшее непонимание предмета. Зато, что больше всего восхитило пришельцев-гяуров, так это почти ежедневное подношение, восхитительных пшеничных лепешек, которые старик собственноручно выпекал во вырытом в земле тандыре. Впрочем, как готовят последние лучше не подглядывать, дабы не испортить впечатления на всю оставшуюся жизнь[55].

Постепенно пастухи перестали относиться к военным настороженно, а собаки недоверчиво попробовав сгущенного молока, прониклись к старшему прапорщику настоящей любовью, и готовы были лететь со всех лап, едва их благодетель появлялся на пороге. Кстати, чабаны оказывается, вовсе не пасут овец. Старший пастух знай погоняет одного старого козла, за которым поспешает остальное козье семейство. А бараны, они и есть бараны, куда потянулся козлиный гарем, туда и они. Как говорят в народе – «Куда народ, туда и урод», да у нас как раз наоборот. Но есть и этакие овны, которые изредка норовят проявить инициативу. Свернуть в сторону, от основной линии намеченной руководством. Ну, прям всё как у людей. За таковыми и доглядывает младший чабан под присмотром собак. Вожак стаи, в нашем случае это матёрая сука, всё время зорко оглядывает паству и коли видит, что очередной баран пытается отбиться от стада, то вопросительно взирает на молодого хозяина. Тот устав от трудов праведных, свесив нос кемарит в седле низкорослой лошаденки. Не мешать же его мудрым мыслям по такому никчемному поводу? Псина вытягивается в струнку и смотрит на одного из своих отпрысков расслаблено охраняющего периметр. Издает короткий и негромкий рык, который явно не расслышать за пол и более километра. Но он как-то доносится до пса. Того именно, чье расположение ближе всех к потенциальному нарушителю. Меньше секунды и кобель встрепенулся, слегка оглянулся по сторонам и с грозным лаем безошибочно устремляется к диссиденту. Заблудший почему-то сразу осознал и отринул свои заблуждения, спешит к родному стаду. Но если не успевает хоть на пару шагов, чтоб затеряться в толпе, то пролетает гораздо большее расстояние адресованный мощным ударом собачей груди. Потом он еще долго блеет, жалуясь товарищам на дискриминацию и демонстрируя прокушенное место. И несколько овец в разнобой обязательно горестно подвякнут. Не слишком громко и настойчиво, а то и самим можно огрести по полной. Глядишь, через пару минут инцидент уже полностью исчерпан. Бараны упрочиваются во мнении, что жить стадом проще и спокойнее, а всяческие искания и метания до добра не доведут. Ну а гордый пёс, поощренный устной благодарностью вожачки, весело помахивая густой метёлкой хвоста, трусит вдоль отары. У особей гордо делящих мир на всяческую природу и якобы венец ее – людей, есть самодовольная поговорка – мол, собака всё понимает, да сказать не может. Собака то, как раз и говорит, иногда даже на уровне телепатии, а вот человек, дурак, редко что может понять на уровне своей адекватности.

К Вовчику псы поддерживали угрюмый нейтралитет, но Цыгана, по его мнению, просто ненавидели. И если последний приближался к стаду на слишком опасное, для себя, расстояние, то слышал еще не успевшее проявиться грозное рычание и тем, что чуть пониже спины, ощущал страшный оскал ужасных клыков. Вызывал он такое отношение, очевидно, своей непреодолимой нелюбовью, а вернее боязнью любых пород собак. Даже болонки, может статься, пребольно цапнут, а уж таких огромных овчарок, как «кавказы», даже волки уважают. Этот трепет, впрочем, помогал молдаванину увильнуть от многих мелких хозяйственных работ. Старшина беззлобно посмеивался над капитаном, мол, «шлангит» болезнь трудно излечимая. На многословные оправдания последнего изъяснялся, что плясуну малдавского "Жок", энное место, как вроде и не к чему, только в ногах путается, да еще и требует содержания в относительной аккуратности. – «Ты б капитан следил за собой, хоть хэбэшку свою постирал, а то чисто грязь одна».

– Я вас умоляю – следить не приучен, не сышик блин, а за собой тем паче, поскольку себя ни в чем не подозреваю. Чистая же грязь это тафтология, но может к комфляжу и соответствущая, поскольку стирка его, это только перераспределение лоснящихся пятен с зада, колен, локтей и воротника равномерно по всей плошади. Но, о зохен вей, как это исполнить без мыла в студеной воде?

– Мыла маленький кусочек остался, поэтому стирай как я со щелоком, то бишь с водой настоянной на золе от костра.

– Чиво умный человек может ответить за такое предложение? (Разве что покрутить пальцем у виска?)

– Я тоже хочу сказать чиво. Пошто, не пойму, ты воды так боишся?

– Это ты к тому, что утонуть не смогу поскольку оно не тонет?

– Ну зачем так сразу, хотя что-то немного попахивает.

Цыган ворчал себе под нос, – Ну, прапор, краснознаменосец. Дай таким волю так и еще и полностью помыться заставят, а ведь на фронте, мы же в прифронтовой полосе или где? Короче в таких обстоятельствах банный день допускается проводить не реже одного раза в четыре года. Вон чабаны – они за чистотой строго следят. Раз в две недели. Наберут полный рот воды. Плюнут чуть в ладошки и лицо заодно с ушами помоют. Потом плюнут еще разик – с шеи и подмышек до задницы и паха все тщательно отгигиенят. Остатками влаги можно рот пополоскать да еще и попить останется. Вот и весь мацион. А ноги? Чиво их мыть когда потом снова в те же бахилы засовывать? Но прапор такого не поймет – он же прапор, это еще хуже чем у простых солдат ефрейтор. Вааще нашему погранцу не в армии надо было служить, а в крестьяне податься. Это они любят рано поутру вставать. Был у меня такой солдатик – радовался когда в армию попал. Мол просыпаюсь как папаня приучил засветло подыматься с полатей, но тут еще часик можно просто поваляться в кровати. А наш «страшина» отличается еще и тем, что когда подкинется ни свет, ни заря, то его сразу становится так невозможно много. Своими сапожищными топотами обязательно отравит самые сладкие минуты сна. Старшина действительно вставал едва небо за мутным окошком посветлеет и, несмотря, на болезненные ощущения, старался взяться за любую работу.

–

Если жалеть свои болячки, то они, обласканные вниманием, постараются задержаться подол

е, а буде и насовсем приживутся, нам же долго разваживаться не с руки.

Лучше скажите чё сготовить, чегогосподам офицерам хочется?

–

Господам хочется водочки, а сготовишь всё одно кашу с бараниной. И на том спасиба.


У пастухов оказался слабенький «транзистор» – радиоприемник, на подсевших батарейках, ловивший сквозь треск помех пару радиостанций, вещающих на местных языках. Часть сообщений, Вовчик перенапрягаясь осилился понять. Другую часть помог перевести один из чабанов, немного владевший расейским языком. Размовлять он сподобился проходя срочную службу в Имперской армии, но за давностью лет всё подзабывается. Шипело радио, по сути, всегда об одном и том же. Что Великий Чжунь, с которым с древних времен связывали узы дружбы и добрососедства, заключил с республикой договор о вечной дружбе и добрососедстве. Еще красноречивее о событиях сообщала музыка сплошь ханьская и национальная или вроде как модерноновая, но опять же с тем же колоритом. Других новостей и другой музыки почти не передавали, о малоизвестной войне с соседним Аджикистаном позабыли вообще. Казалось не было никакой бойни, а то, что они здесь – так это какое-то их личное недоразумение. – Ну, хоть бы какие-то сводки о реальных событиях в мире!

– Даа, с водкой, события в мире стали бы казаться много реальнее. В этакой ситуации если сказать «сыграть», сразу подумается «в ящик». А вот если сказать «ящик», то про что подумали? Наверняка если не про пиво, то про водку.

Все понимали, нет никакого иллюзорного мира в этом мире, просто случайно оторвались от войны зализать раны. Но чистый горный воздух, неприхотливая сытная еда, божественная вода из родника и тишина, нарушаемая лишь пасторальным блеянием овец, все настраивало на мирный лад, на неспешные разговоры у костерка под забродивший кумыс. Может и хорош этот целебный напиток из забродившево кобыльего молока тем, что под него поминать погибших как то не принято да и тост за здоровье выживших, вроде и не здравица, а так, почти насмешка. Но опять же, чем чаше пить за здоровье, то как доказано Минздравом, его становится всё меньше.

О чем же разговаривать запоцифистившимся мужикам, когда торопиться некуда и незачем, а свежих спортивных новостей не предвидится? О работе, которой к счастью не наблюдается? О том, что где и когда мы сегодня? Да ну нет, лучше уж свежий анекдот. Чеснопионерское еще не рассказывал. «Выбрал Алеша Попович себе богатырского коня. Объсняет тому – коль в походе, то под седлом все двадцать четыре часа. Из кушаний только подножный корм. И когда я сплю, то ты меня охраняешь. Конь только головой кивнул – оно понятно – работа богатырская почетна, но трудна. Долго ли коротко – и случилась битва, и конь вынес Алешу, спас от неминуемой погибели. Заслужил, – говорит богатырь, – теперь будешь раз в неделю меру овса получать, а спать будем по очереди. Кивнул конь соглашаясь. А позже еще одна брань, в которой конь, помогая богатырю, бил врагов копытами, рвал зубами. После боя сказал Алеша – вот теперь ты настоящий богатырский конь – будешь овса получать сколь хошь, а спать будешь вместе со мной. Ушел тогда конь от Алешки – да я лучше с самой страшной кобылой спать буду, но только не с тобой».

– А где смеяться?

– Ну, раз юмор выше вашего понимания, то давай трави о чем там собирался, хучь о работе.

О работе? Но вот она работа, вся на виду, принести за день воды с недалекого ручья, да нарубить несколько веток для растопки кизяка в печке. Искусство сготовить из того что есть, чтоб было вкусно есть. Об этом много ли поговоришь? Да, по сути, и не знали офицеры, что такое работа – с молодых лет служили. Но кончилась внезапно их служба вместе с армиями, благодаря шлюшным стервецам политиканам. Надо было уже тогда бросить всё и на первый же съезд народных избранников приехать. Ага, с пулеметом и гранатой…. Почти все кому мы тогда кричали «Да здравствует!» по какой-то справедливости уже не здравствуют. Зато их последователи устроились за здорово живешь, в отличии от всех нас. Значит разговор о политике? Да ну ее к …, вместе со всем неразгребанным дерьмом, – благодаря ей оказались в такой заднепроходной дыре. (Действительно, последствия политики унесли человеческих жизней намного больше всех стихийных бедствий и моровых язв в совокупности). Правда Вовчик как-то начал философствовать о том, что если не принимать во внимание ту пьяную сволочь, которая развалила «нерушимый», или еще более тупосамодовольного его горбатословного предшественника, то всё началось еще с ВИЛенина, – это он положил начало развалу проИмперии. «Его, вишь ли, наша неумытая родина интересовала только как старт мирорвой революции. Ему всю планету подавай». Но его с жаром перебил Цыган:

–

Вот не надо трогать забальзамированного. Во-первых, у В. И. ничегошеньки не получилось бы в семнадцатом, если б не дрянное правление Николашки, и совсем уж безвластие последующих за ним демократов. Во-вторых, знали бы вы, как я любил нашего вечноживого, в портретах на червонцах и четвертных. А уж на сотенных его просвечивающийся в купюре лик, был намного симпатичней, да и ценнее пожилой толстушки с вымученной улыбкой, это Мона Лиза «Джоконда» которая. Ну не правда ли? Можете конечно сделать вид что не согласны с таким постулатом, но почти всех более-менее здравомыслящих, тянет иметь данного растиражированного продукта во всё более достаточном количестве, которого всегда недостаточно. Вот и я из-за этой, отнюдь не платонической, любви к милым изображениям на помятых бумажках пошел в наемники, и как следствие по самые уши среди вас. Я некогда попробовал работать из-под палки, – тут капитан покосился на старшину, – да трудился! Но быстро понял, работа приносит удовлетворение, только когда соотносится с призванием, вот и призвался – это самое защищать. Короче служить надо

для галочки. Знакомы с таковой? В ведомости на денежное довольствие, как раз напротив фамилии. А уж потом честно приобретенные лики вождя тратил на Галочек, Лидочек и прочих представительниц, к сожалению, отсутствующего здесь пола. Прав

ды ради, надо еще упомянуть, в тутошнюю армию я попал, чтоб не воевать дома. Такой вот парадокс получился из-за политиков. Но раз про политику договорились не вякать, то можно я вам почти смешную историю расскажу? Все равно до ужина еще далече, а заняться нечем. И к тому же моя повесть почти поучительная.

Поскольку Вовчик и старшина на вопрос прореагировали самоуглубленным молчанием, то это можно расценить за согласие, так что терпите:

«Не ходите девки в лес» – это вроде как афоризма возле заумного названия. Поэтому название заумнивайте сами.

«Те менеджеры (а может промуолтеры иль вовсе пичмичмейзеры[56]), что будут вам предлагать подзаработать в СМУ 6 г. Магадана, таки да, вполне возможно сами верят побасенкам, которые рассказывают. Впрочем, на первый взгляд всё реально. Бесплатный перелёт к месту работы и обратно. Проживание в благоустроенном общежитии. Питание трехразовое. Зарплата приличная даже со строительной квалификацией лейтенанта, упраздненной ныне должности политрука. А по молдавским меркам деньжищи ОГОГО. И всего-то промучиться каких-то шесть месяцев. Зато вернешься пропитанный легендарными ветрами Колымы, с настоящими деньгами, на радость хорошо отдохнувшим от тебя близким.

Бесплатный перелёт только туда. С меня, как иностранного гастербайтера, за разрешение на работу и медкомиссию 8,5 тысяч расейских рублей (на вашем современном языке «тысруб»). Со своих, расейских, вычитают только за не слегка подержанные матрас и подушку, по 2,5 тысры. Да, если какой дурак припёрся без спец одежды, то за несколько заплеснувшую телогрейку 1975 года выпуска, лишь чуть дороже, чем за китайский пуховик.

Благоустроенное общежитие обеспечено в подсобном помещении, оборудованном из всех благ цивилизации только 2х этажными нарами. Если попал на второй этаж шаткой конструкции, не спеши расстраиваться, это не на долго: – несчастные случаи на стройке случаются, – или тебе освободится место поудобнее, или ты сам освободишь неприглянувшееся место. Зато, если твой сосед, который дальше по проходу, достаточной комплекции то, ворочаясь на одних с тобой досках, обеспечит лёгкий, расслабляющий массаж. Гораздо хуже, если индивид на соседней, о боже ж мой, впритык, шконке храпит – сволочь. Тут главное постараться уснуть быстрей. И самому храпеть во все горла, отгоняя посторонние звуки, запахи и комаров. Причем последние, не только кусаются как вон эти чабанские монстры и с разбегу могут запросто окошко выломить, звонкостью затмят любого солиста хора имени красной армии. А ты шо Поц? Думал Вас на курорт приглашают?

По воскресениям можешь сходить в общественную баню, (по непонятной милости работодателя бесплатную), но где и когда постирать после 12 часового рабочего дня шестидневной недели? Впрочем, это твои заботы. У начальства, которого как грязи в бесконечный магаданский дождь, своих забот хватает. Их тоже ценит вышестоящее начальство как грязь.

Миша Круг что-то пел за короткую магаданскую весну. Так он тоже врал. Весна в Магадане где-то с начала апреля по середину июня. С первой сосуличной капели до, пока первые листочки-иголочки на лиственницах не проклюнутся. А снег на ближайших сопках вааще к концу августа окончательно исчезнет, но там уже новый выпадет. Так что весна-то как раз довольно длинная, вот лета почти нет. Над неблагословенным Магаданом пять дён в неделю морось, еще сутки настоящий дождь и пол дня солнце, зато отсвет его круглые сутки. И летом не мечтайте искупаться в Охотском море – ледяная вода быстро всю охотку обломает. Зато, для любителей, рыбалка! Уёк, мойву иначе, голыми руками по отливу черпают, сколь унести смогешь. Камбала, дура, клюет на голый крючок и сама на берег выскочить торопится. А корюшка! А горбуша! А сиг! Даже крабы объяснят, что любовь твоя к крабовым палочкам, никакого отношения ни к гастономии, ни к крабам, не соотносится.

Да, с питанием, – всё как обещано – 3х разовое. То, что не съедобно, так начальники об этом не знают. Они не рискнут попробовать стряпню поварих, не знающих про санминимум, что пшенную крупу и куриные желудки (частые гости рациона), перед варкой необходимо промыть. Кухарки и сами понимают, никакого отношения к поварам не имеют, поэтому своим близким или хотя бы знакомым свою продукцию не предложат. Да и что можно приготовить из просроченных продуктов в грязном сарайчике – два с полтиной на шесть метров. А там нужно еще и отмыть холодной водой грязные пластиковые ведерки из под майонеза в которых развозят корм на объекты. Вот и стряхивают кухарки с досады пепел в свежеприготовленную пищу. Но это, говорят, полезно? Настроение труженицам пищеблока могут поднять только кошки, резвящиеся прямо над котлами, да сознание того, что какая-то часть более-менее хороших продуктов окажется на домашнем столе. В утешение вам, как деликатес, (не часто и это хорошо) предложат икры. Настоящей красной. Икра дорогостоящая, хоть и на побережье Охотского моря, но эта особая, заморская – да-да кабачковая. Вот только срок реализации её истёк минимум полгода назад. Тоже самое с паштетом шпротным. (Как заветную реликвию хранил плоскую баночку, изготовленную в год моего рождения). Зато где еще удастся отпробовать кенгурятинки. Видимо до Австралий всеж дешевше, чем до мясоразводных районов Расеи иль до близкой тундры со стадами оленей. Местные цены на продукы не только кусаются, но и бъют по яйцам. Яйца чуть крупнее перепелиных, чуток дороже страусиных.

Как то слышал сентенцию, мол, неправда, что молдаване кошек не любят. Они их просто готовить не умеют. Это я к тому, что и кенгурятину надо уметь приготовить, а не…. Да бог с ними со стряпней и стряпухами, умеющими только хорошо материться. Не нравится, покупай продукты сам, готовь и жри как хочешь.

Но, тут тоже небольшая накладка. Первую зарплату ты получишь только через месяц, т.е. апрельскую в конце июня. Если конечно не задержит бухгалтерия еще недельки на две. Тут роптать нечего – извечный финансовый кризис, предвыборная компания директора в гордуму, плохое настроение кассирши и т.п. и т.д. Поэтому и при расчете наверняка всей суммы гастербайтерам не видать. Шо, недоволен? Иди, пожалуйся депутатам. Вот прямо к Головне – главе фирмы и дуй. Он тебя просветит и пошлет в присущей манере. Зато поймешь, тот язык, на котором ты общаешься на работе, на настоящий мат ой как не дотягивает. Кстати, если объявится такой правдолюбец, который возомнит бороться за свои права, то окажется, оформлен он вовсе не в СМУ, а в какой-то шарашке, директор которой имеется, вот застать его на работе доступно далеко не всем простым смертным, так как по правде и никакой он не директор, а подставной попка едва подозревающий о своем директворстве.

В день получки усиленные рейды охраны. Попался, дурачок, в ночлежке не совсем тверёзым – штраф до пятака тыср. Тебе пьяному всё по хер, а церберятам глядишь и премийка капнет. И ведь не объяснишь держимордам, что водка, – она помогает восстановить выжатые из работяги соки.

Зато сколько впечатлений у тебя останется на всю жизнь. Столько нового ты почерпнешь. Это ж никакой анекдот тебя так не рассмешит как рабочая действительность.

Пример – пожалуйста. Четверо молдаван лопатами грузят песок в самосвал со сломанным кузовом. Через 300 метров, на объекте, с кузова самосвала экскаватор пытается разгрузить песок ковшом. Я подхожу к рабочему ответственному за разгрузку. – Юра, чего ты смотришь? Ты же не малдаван, а стропальщик. Подцепи кузов тросом за зуб ковша и весь груз высыплется, как положено.

– Иди отсель умник. Не видишь – главный инженер по технике безопасности процессом руководит. Доломают кузов и песка сегодня больше не будет. Не доломают – мне еще на до обеда работы хватит, а иначе пошлют мешать раствор.

В обед прибегает упомянутый главный инженер. – Чего расселись? Какое личное время? Срочно загрузите самосвал металлоломом. Я этот металл не для себя сдаю, а чтоб инструмент купить. Вам же эти самые, как их? Шпакели нужны. Чо? Не шпакели, а шпатели…. Ну, раз такой умный иди грузить чугунь. Давай побыстрее, успеете еще до 8 вечера пообедать, а у меня дел дома полно…. Чо ты мне бывшему подполковнику доказать хочешь?

И, действительно, бесполезно доказывать. Он же под полковником был, а не под генералом. Вообще, я лично считаю, что начальники должны быть или такие с кем можно работать, а еще лучше с кем можно вообще не работать.

Или во! Не тривиальный случай с трассы. Привезли как-то гастербайтерам бочку протухшей рыбы. Те, ну дети малые, брезгливость изобразили и рыбу употреблять не рискнули. Высыпали в леске неподалёку от морконтейнеров, в которых проживали. Медведица с двумя медвежатами учуяла такой деликатес за десяток вёрст. Припав на халяву всего-то с недельку балдела до окончательного скончания морепродукта. Понятно, мужики не только на работу не ходили, но и до ветру пристраивались в форточку, прорубленную в железе. Но вот рыбка закончилась, новой подвести не обещали, и мамаша отвалила в тайгу с младшим детёнышем. А медвежонок пестун – года в полтора, решил подзадержаться поблизости. Вкус халявы он ведь незабываем. С месяц трудяги ходили на работу почти строем, таская с собой какую-нибудь снедь. Медведь рэкетир заступал дорогу и пока не бросят подачку, не отступал. Однажды один раб божий и голованьский, по причине жуткого похмелья, (наш человек и в глухой тайге найдет выпить), потянулся на каторгу позже всех. Косматый попрошайка заступил дорогу протянув лапу. Типа выкладывай, с чем припёрся. У человека в руках нашлись только кулаки. Врезал мужичек по мишкиной харе от души, так, как давно мечтал врезать по мурлу своего мастера. Медвежонок, чуть ниже роста среднего человека и весом чуть более центнера взревел и вдарил в ответ. Очнулся наш неудавшийся боксер на обочине, в сосновом сланнике, часа через два. Довольно-таки целый и невредимый, и даже похмелье куда-то улетучилось. А вот мишутка обиделся и ушел куда-то в бескрайнюю лесотундру.

Короче если вспомнить СМУ-6 Магадана то яркие впечатления останутся не только от дуговой электросварки.

Ну, если я вам еще не слишком надоел, то в оконцовке хотелось бы сказать. Климат там неблагоприятный, впрочем, как и на большинстве территорий матушки Расеи. Начальство почти сплошь дуболомное, впрочем, как и в окончании предыдущего предложения, но народ. Население Магадана, сохранило каким-то непостижимым образом, ту доброжелательность, которой уже с десяток лет не встретишь на материке. Тебе могут кивнуть совсем незнакомые люди. В городе таксуют, но за городом, если ты будешь голосовать на дороге, то обязательно кто-то тормознёт и БЕСПЛАТНО, подкинет до города, еще и извинится, что не довез прямо до места.

Почти незнакомый человек, взглянув на вашу ветхую спецуху, почитай насильно сунет старенькие, но крепкие и чистые джинсы сына батрачащего где-то в Мааскве.

Как-то спрашиваю у гражданина гуляющего с собакой, (псов на каждого жителя штуки по три): – как добраться до поликлиники? Он участливо: – что-то заболело?

– Да нет, просто ветер в голове никак не придёт в унисон с местными приливами и отливами.

– Ааа, понятно. Вам надо на маршрутку. Выйдете на МТС, знаете?

– Моторно-тракторная станция?

– Нет что Вы, это связь такая. Лучше доезжайте сразу до телевышки. Нашу маленькую Эйфелеву башню ни с чем не спутаешь. Там пересядете….

– А пешим не проще? Весь город почти из конца в конец за 40 минут проходил.

– Пешком недалеко, но не знаю, как объяснить путь через дворы….. Надо мимо брошенной двухэтажки…. Короче пойдемте, я покажу…..

Вот только и туда добирается дух стяжательства и барыжничества, который скоро погубит белые цивилизации. Может началось с того что «Маску Скорби» Эрнст Неизвестный на одной из господствующих сопок поставил. Вот возьмем, к примеру, «Пьету» Микеланджело. Это воплощенная скорбь. А маску одевают, когда хотят истинное лицо спрятать. Т.е. по тысячам зэков не скорбь вовсе а только демонстрация ее. Лицедейство, одним словом. А лицедейство когда считалось делом богоугодным?


В Магадане, вопреки ожиданиям, вы не запнётесь за золотой самородок величиной с лошадиную голову. Даже в местном музее вкрапления этого металла, в какой-то булыжник едва различимы. Но если вам повезет заработать на обратную дорогу и еще останется чуть-чуть, чтоб обмыть возращение, столицу колымского края, и это истинная правда, уже не забыть никогда.

Я, если позволите продолжить, не забуду отзывчивость магадашек иль магаданок. Извините, не знаю как правильно. Товарищ прапорщик – обещаю вякать без всяких подробных похабностей.

Барышень, по статистике, в тех краях меньшинство, но мужики, кто на приисках, кто на рыбалке или в запое после вахты на прииске или браконьерского промысла.

Поэтому, наверное, все, даже молодые женщины преклонного возраста стараются выглядеть как невесты перед ответственным свиданием. А гастербайтера, они как голодные хищники. Беспрестанно готовы отыскивать жертву, которая согреет душевным вниманием, омоет и обстирает, а может даже и накормит. Всем везет по-разному. Кто-то, оженившись, остается если не навсегда, то надолго. Кто-то застуканный мужем досрочно возвращается домой – подлечиться. Вот один мой дружок, ночью отсутствовал на койко-месте нар, а утром заявился на работу весь такой обихоженный и сытый. Загадочно помалкивает.

Я, ему – нашел свою суженную?

– Ну, как сказать. Почти да.

– Красивая?

– Ну, как сказать. Почти да.

– Молодая?

– Ну, как сказать. Зато ровня. Я 1971 года рождения и ей скоро 71. И отдаётся каждый раз, как самый последний.

У меня ж все ни как у людей. То бухгалтерша начинает глазки строить. Она габаритная и добрая женщина, отказывает только в начислении жалованья. Но на это некому жаловаться. А муж еённый тут же водилой начальника работает и если только обнаруживает подозрения на поползновения в оброгачивании, то мало того что в драку лезет, но и начальству докладывается. Рогов у водилы не видно потому как кальция в организме не хватает. Но начальство слишком угодных бухгалтерии отправляет восвояси без выходного пособия. Ладно если на обратный билет расщедрится.

Только мне всегда удавалось ухватить удачу за хвост. Впрочем, вы правы, если поймал за это место, то значит, она повернулась задом. Как пример, страстная симпатия с владелицей нескольких жестяных супермаркетов обеспечивающих сразу всем необходимым. От хлеба и табака, до пива и молока. А еще, благодаря своей широкой натуре, готовая ввязываться во всякие авнтюры, типа организации студенческой базы отдыха. Но везде помошник треба, для воплощения замыслов. Вот Милая для тебя тогда на всё готова. И лаской одарит и оденет с китайского рынка. Даже ключи от подержанной Тойешеёты презентует, но после того, как свою неблагодарную работу бросишь и к ней, под крылышко приберешься. На улицу с самым длинным встречаемом в сущем мире названием. – «Первая набережная реки (да какой там речки, чуть больше ручейка речушки) Магаданки». А под тем крылышком, на упомянутой праворульной японке и без оной будешь батрачить не только почти суточный световой день, но и весь ненормированный, т.е. 25 часов, зато без денежного вознаграждения. Шо вы говорите за сутки, в которых всего 24 часа? – На час раньше вставать будете!

Завоевать женщину непросто, еще труднее понять почему военнопленным оказался ты сам.

Во, такой эпизод: « – дорогой, я тут слетала на базу. Там якобы детский шампунь «Маленькая фея» завезли. Та же химия, но с карамельным ароматом. Закупила со скидкой всю партию. Срочно сгоняй за ней, потом развези по точкам. Скажи девочкам чтоб пометили в ценниках – распродажная акция пятнадцать процентов и стоимость проставят в три, нет, не потянут покупатели. В два с половиной раза выше закупочной. С таким названием волшебно разойдется.» Так и хотелось брякнуть, мол ты у меня весьма большущая ведьма.

Прознав, что Пишпекии требуются специалисты с моим образованием, я решил шо от тута до моих отчин всёж ближе. Свою жгучую магаданскую любовь, конечно, огорчил, почти до истерик. Типа – Ты ж на мне жениться обещал!

– Конечно, на тебе я могу пообещать все что угодно. У нас, настоящих мужиков, завсегда за одну только ночь с любимой можно отдать все на свете. Но только до этой ночи. (И потом, что такое супружеский долг, который как ипотека – сколь не отдавай, а чиво-то должен и должен одному банку, когда другие предлагают более занятные заманухи)…. А теперь надо срочно домой, то маме совсем плохо.

За маму так говорить боже ж упаси, но моей, уже несколько лет, хорошо у того самого который упаси. Но и тут я не соврал любимой женщине, поскольку, если мама наблюдает за мной с небес, то ей там вашко за мою судьбу».

Даа, сегодня осознал, лучше б батрачил на Колыме и не искал приключений на свой зад. А еще лепше вообще не совался в тесное сношение с вооруженными силами. Кто-то там сказал, за двумя черными кошками погонишся в темной комнате – себе рога поотшибешь…. А ты, майор, в армии как наш прапор, по призванию, или….

–

Или. Я в армию подался, чтоб от несправедливого суда спрятаться, только это Вас не касается.

–

Свят, свят, свят – пусть никогда не касается. А то, как римляне говаривали: – "Дура лекс, сед лекс" – "Закон суров, но закон"….

–

Сам ты дура.

–

И вам доброго здоровьичка. Вот и поговорили с умными людьми….


Прапорщик особо не терпел, когда разговор касался темы политики. Он хорошо помнил, как один генерал, отправляя в Афган, ладно так говорил об интернациональном долге и тому подобное. А позже, этот самый генерал стал большим политиком, депутатом от каких-то из самых народных и либеральных демократов. Вот тогда он весьма часто на публику брызгал слюной, по поводу тысяч пареньков зазря сложивших головы в той бездарной войне. Прав был Талейран, когда говорил, политики имеют совесть – и даже и не одну. А те которые обещют золотое будущее, так на них пробы ставить некуда. Вот тут, вспоминая социалистическое прошлое взгрустнешь по очередям…. С любимого бы калаша в заксобрание.

Впрочем, для мужских бесед, если не касаться политики, отсутствуют новости спорта и свежие анекдоты, остается одна, извечно популярная тема. Конечно же, про дам-с, которые интересны тем, что дам. Но и женщины, если они не кудахчут про новые тряпки или успехи и несчастия героинь сериалов, то уж наверняка беседуют не про погоду, а про мужиков, про них родимых. О, пардон, еще чаще они «обгладывают косточки» отсутствующих в данный момент подруг. То есть опять же про дам – когда, кому и сколько.


Беседовать о недостатках, нет-нет, достоинствах девушек любил Цыган, и говорить он мог с жаром и непререкаемой убежденностью часами, если не сутками. Чувствовался, за этим сравнительно молодым человеком огромный опыт в изучении данного предмета, охваченный интервалом с семнадцати до пятидесяти семи. О, нет-нет, с нас и сорокапятки хватит, коли не вдовствующая миллионерша. Да и о чем речь? Любят таких миловидных и шустрых, с ловко подвешенным языком большинство баб. Им же всем так хочется ласки. Ага, а потом еще и норки, но лучше всё же соболя. Впрочем Роман искренне считал, правы римляне изрёкшие – omen ist nomen, что в вольном переводе означает – как вы лодку обзовете, так она и поплывет. Согласно своего имени он, поскольку не сподобился писать романы, то направил должные усилия, чтоб оными осчастливливать.

Старшине не по нраву были победные реляции капитана, каждый раз он удивлялся про себя: – Не ужто не видят женщины за смазливой внешностью ненадежность таких мужиков? Или в большинстве амурных историй выдает штабс-капитан желаемое за действительное, как и большинство болтунов.

А когда Цыган уж очень доставал своей донжуанской философией, обычно старался перебить его словоизлияния: – Да буде, уймись ты сухопутный капитан, дай от тебя ушам отдохнуть, пускай вон Володя поговорит.

Цыган в ответ только обиженно сопел: – Да, с таким обществом гешефт не замутить. И чиво я пред вами распинаюсь? Разве вы способны понять вдохновенную душу? Один контуженный, понимашь, второй с Уралу, все только чо, буде, да поди.

–

Чо? "Поди" – у нас не говорят, это, поди, где-то в Удмуртии.

–

Слушай, прапор, а фрукты у вас на Урале растут?

–

Ну, растут.

–

А какие, если не секрет?

–

Ну, черемуха да чо да.

–

Даа, у вас, когда на пляжу позагорать собираются, то одеваются в утепленный купальник.

–

А на вашем пляже мальчик спрашивает: – папа, а почему море соленое? – А ты в него пописял? – Ага, маленько. – Посмотри сколь народу, и все маленько….

–

Да, было же времечко когда приезжие интересовались: – а где здесь море? – Так Ви же в ём стоите. – О, из-за толпы и не заметил.

Вовчик временами с интересом слушал треп Цыгана, но иногда и его доставал словесный диорит молдаванина, и он соглашался поговорить сам:

–

О чем же рассказать тебе Васильич? – спрашивал он старшину, акцентируя внимание на том, что не с капитаном беседовать собирается.

–

А вот, к примеру, чего ты до стольки лет не женился?

–

А сам то еще старше, но тоже не женат.

–

Да был я женат, но недолго. И тут до недавнего времени женщина одна, но зато постоянная… – при этом старшина косился на Цыгана – …была.

Вовчик ненадолго задумался:

– Не женился, поскольку не дорос до таких отношений. Это я сегодня понимаю, а совсем недавно считал, что не встретилась та единственная. Понимаешь, так уж моя жизнь гарнизонная сложилась, бабы, и чужие, и занятые в том числе, которые встречались, и с которыми встречался, отличались доступностью. Одни труднее уговаривались, другие проще, третьи, которых просто не хотелось добиваться. "Не стоит" – как говорят, при этом ударение ставят там, где воспитание позволяет. Нашему же мужику, для уверенности в своих чувствах, трудностей подавай, которые он преодолеть должон. – Вставив словечко прапорщика, улыбнулся майор. – Но вру, встречались в жизни и такие, которых ой как узнать бы хотелось, но что-то всегда останавливало. Эта, мол, для тебя слишком хороша. И необязательно раскрасавицы такие женщины, просто не знаю, как выразить словами – чистые они, ты старшина должен меня понять. Не испорченные. жаль, уже почти вымирающий род. К таким всегда труднее сделать первый шаг. И еще, знаешь, из опыта общения со слабым полом, ну, которыми обладал, усвоил, почти всегда выбираем не мы, а они затаскивают к себе в постель тех, на кого глаз положили. И делают это много рассудительнее и изящнее что ли. Совсем не то, что грубые усилия мужиков, старающихся удовлетворить свою похоть…. Нет, ну как можно про баб рассказать, не скатившись до уровня излияний Цыгана? Извини капитан, тут ничего личного. То я от словесного малосилия.

– Ага и от скудноумия. Извини майор, тоже не стану тыкать в чью-то сторону…. Всё – всё, молчу как березовый пень в банный день.

Вовчик обиженно помолчал. Но поскольку и остальные помалкивали, вроде как через силу начал рассказ: – Ну, если вам интересно, то вот до сих пор помню. Была у меня одна, и не такая уж раскрасавица вовсе. И я с первого курса, института еще, а она с последнего. Для меня, только спрыгнувшего из-за школьной парты, года на три старше – старуха значит. И по будущей профессии – бухгалтер, которых я почему-то с детства боялся, из-за какого-то совсем не нашенского названия, что ли. А вот закрутилось у нас. Трудно это объяснить даже самому себе, но одновременно любил я ее и, как слово нужное подобрать, сторонился что ли. Стеснялся, что она такая… вернее, не такая как большинство. Продолжалось мое приключение – то остывая, то разгораясь – целый курс. Впрочем, для меня тогда любовь и похоть, однокоренные слова были. Да и она со мной щенком, вряд ли на что-то серьезное рассчитывала. Но только, похоже, крепко залетела от меня. А я – как и положено настоящему пацану – знать ничего не знаю. Не может с того, что из меня брызгает, человечек хоть и маленький получиться. Как говорится "рожу спрятал в кусты, а вся задница наружу". Чем там у нее кончилось, не знаю. Ну, не дура ведь, надеюсь, от такого рожать? Беременеть надо от человека, чтоб человек вырос. Я летом с друзьями и подружками на каникулы к морю уехал, а она диплом защитила и на родину. Где ее родина, толи в Рязани, толи в Казани, не интересовался даже. Поначалу просто счастлив был, что так легко обделался, тьфу ты, отделался. А много позже не раз ее вспоминал – она, может, единственная в моей непутевой жизни была, опять не знаю, как выразиться, настоящая, что ли. И имя у нее самое красивое – Вера. Может она и была той суженой.

– Не ностальджируй, возможно теперь она теперь такой расширенной стала, что и не взглянешь в ее сторону.

Майор недобро посмотрел на Цыгана, некоторое время молчал, шевелил прутиком гаснущие угольки костра. Но поскольку все по-прежнему хранили молчание, продолжил: – Потом, когда уже служил, долгое время была у меня подружка Надежда. Безотказная, как «трехлинейка[57]». Она моей любовницей стала, и роман крутила почти на глазах у мужа. Тот в меня засранца почему-то стрелять не стал, сам уехал в Чехню, еще в первую компанию. Там на фугасе подорвался, не человек – обрубок остался. И, представляешь, моя Надюха не слова не говоря, бросила всё и к нему сорвалась. Вот ты и пойми этих баб…. Короче была у меня Вера – я ее предал. Была и Надежда, да оставила. Остается только ждать Любовь…. А иначе ВИЛЫ.

–

Среди вас по люблям, скромно замечу, я множественный специалист. Но аж я не врублся, причем тут

, Вовчик,

самое светлое чувствование и

вилы?

–

Ну, это чтоб на грустной ноте не заканчивать. Почти анекдот про поиски любви. Из жизни. Короче, в колхозе, куда нас в сельхозе

[58]

гоняли, – пацанов разместили в клубе,

развалюшке не

отапливаемой. А девчат в комнате отдыха бригады, расположенной в глубине огромного сарая. Толи гумном, толи еще как-то так обзывающегося. Точно не знаю, я ж сельскохозяйственное образование не завершил.

Запомнилось с трехлетней учебы только что злачные места в деревне не бар иль бардель, а полный бардак и в грязном поле злаки разные растут. Типа рожь цветет и картошка колосится.

–

И конопля благовоняет?

–

Да нет, конопля по за огородами в основном, но не перебивай. Так вот, однажды, как стемнело, отправились мы, – я с двумя друганами, навестить наших девочек. До гумна добрались благополучно, но в самом сарае тьма кромешная и беспросветная. Где тут искать гнёздышко наших пташек? Тогда один из дружков, всё еще днем разведавший, вызвался быть проводником. Встали мы гуськом, и каждый руки на плечи впереди стоящего сложили, чтоб не потеряться. Двинулись потихонечку, но далеко не ушли. Слышу я, провожатому нашему по башке кто-то впереди – хрясь. Замерли мы. Но первый дальше тянет. Сделал я шаг, и тут мне по кумполу – хрясь, аж искры из глаз. Видели замыкание на трансформаторной подстанции? Так от меня фейерверк не хуже, только вот вокруг почему-то не посветлело. А тот, кто впереди, упорно дальше двигает. Сделали еще шаг – уже сзади меня – хрясь. Еще шаг и снова впереди – хрясь. Тут наш авангард шепчет – ребята, давай задний ход. Мы назад шаг – последнему, который стал первым – хрясь, еще шаг – мне – хрясь, а потом соответственно последнему, который раньше был первым – хрясь. Встали мы как вкопанные, и наш, то последний, то первый еле слышно шепчет

– шо це було? – Что было, то было, – грабли, какой чудак на букву

«м» побросал. Но ничего, мы чуток правее возьмем. Двинулись мы прежним макаром дальше, только вдруг первый, что вновь стал первым как захрипит. Я его тормошу – опять грабли? – Да нет, – отвечает, – вилы.

Все кончилось не смертельно, вот только ни девочек, ни их любви нам уже не захотелось. Быстро пришли к выводу, все бабы дуры, да к тому ж такие страшные, что и в кромешной темноте испугаться можно. Ну, их, этих девок, не стоят они наших шишек.


– Эх, что вы в женщинах понимать можете – перебил Цыган, не умеющий слишком долго слушать других. – Вот не так давно у меня бабёнка была. Медсестричка, от слова мёд. Люблю, в основном, я ладненьких. Чтоб тело, которое есть за что ущипнуть, но соответствующее формам жеской принадлежности, да на предложение горячей любви, но без долгосрочных обязательств, не слишком упираясь – ладненько – отвечала. Вот и эта. При росте метр семьдесят без малого, носила на себе килограмм девяносто, да с гаком. И большая чась всего этого великолепия приходилась на попку. Да что там попу – орудийный лафет как с под «царь пушки» и размер груди 59. Не вру ей богу, сам шапкой каждую мерил. Когда она на меня сверху наваливалась, глаза из орбит выпирали, думал вот и все, раздавит меня, как асфальтоукладчик зазевавшуюся на дороге лягуху, или скажем по поэтичнее – стрекозу. Но такой кайф, задохнуться под таким роскошным телом, истекающим соком от одного прикосновения моих нежных и проворных пальчиков.

– Слушай, малдаван, заткнись. Не стрекоза ты, а стрекозёл и совести у тебя нет. Ты про любовь-то, когда-нибудь чо слыхал?

– Товарищ прапорщик, попрошу без личных оскорблений, но на ваши вопросы любезно отвечу. Совесть у меня была. Помню такая вся белая и пушистая. Вот только очень досаждала начальникам в командном училище и научилась, согласно преподаваемого курса, хорошо маскироваться. А потом и вовсе куда-то ушла вслед за умом, честью и совестью нашей эпохи – КПСС[59]. Но то еще в прошлом тысячелетии было. Поскольку не археолог, то не стану ворошить старое. Да и вообще – совесть в наше нелегкое время все больше с этикетом путают. По этому самому этикету помню, дамам нужно уступать место. Я вот всегда уступаю место мадам. Даже на унитазе. Сам-то могу и в раковину помочиться. А вот про Любовь, это которая с большой буквы? Да была у меня одна Любаша. Любчик, до сих пор в сердце храню ее светленький образ.... Это надо же, какая большая разница оказывается между словами блондинка и светлая голова. Вот только про бесконечную любовь меня непонятки одолевают – это как же так, любовь и без конца? Даже рыбак и русалка на что-то могут рассчитывать, а вечная – бесконечная? Не, мужчинам то не в тему. Трижды сплюнь и постучи по дереву. Из деревянного поблизости лишь головешки? Тогда можно по собственному лбу…. А вот если вы про возвышенную любовь, это на верхней полке в вагонном купе было. Можно расскажу? Нет? Не сегодня? Тогда можно про чистую любовь? Прямо в парилке сауны.

– Нет в парилке горячая любовь, чистая в душевой кабинке стоя под тугими струями.

– Вот видишь, товарищ прапор, господин майор сечет в данном предмете. Только еще лучше в бассейнчике таком маленьком с пузырьками. Мабуть слыхали где стороной его прозвание – джакузи. Ооо.

– Да чо там, бывало – барахтались. Только совсем распрекрасно, прямо в море, придерживаясь за надувной матрасик и покачиваясь на волнах. А неподалеку отдыхающие плавают, и то только подзадоривает.

– Ну, надо же, старшина, и ты сечешь? Ну, боже ж мой, компашка подобралась. Тогда, как специалисты мобуть классифицируете вот такую любовь. Грязная мабудь? Только грязь как бы учебная. Я честное слово коротко и без похабных лапидарностей.

Вроде недавно совсем это было и так давно. Мама еще здравствовала. Она-то попросила меня хоть в один из ее выходных помочь на даче. Кой там даче, огородишко шесть на восемь и домишко – сараюшка приспособленная сохранять тень над садово-огородным инвентарем. Конечно, подготовка к экзаменам важная составляющая к баллам при аттестате по окончании школы. Только все равно до злаченой медальки при всех потугах не коснуться. Поэтому она, майне мутти[60], решила, мол надо совместить приятное с полезным. (Где тут и то и другое?) Тут премного здорового физического труда, зато зубрежка билетов под бдящим оком, а не под соблазнами весны на юного оболтуса. Понаблюдав как лихо орудкую цапкой, срезая без особого разбору сорняки и полезную поросль, мать грустно вздохнула и отравила меня таскать воду из ручейка сочивщегося в лиман. Трудность в том, что заливать воду надо в бочки на кой-то поставденные на столбы. Т.е надо збираться по хлипкой лесенке с полным ведром на высоту почти человеческого роста. Наши две бадьи соседствовали с такими же соседскими по причине того, что ранее в соседях был соседкин мужик обеспечивающий их наполнение. Я имею в виду бочки, впрочем, тоже можно сказать про их хозяйку, даму довольно наполненную и весьма симпатичную. Перед описываемым временем сосед куда-то испарился, по слухам прихватив все сколько-то ценное. Даже тот самый электронасос.

Чиво заерзали, это только присказка, но не взбудораживайтесь так, рассказ короче.

Оказывается, наполнением бочек озадачился не я один. Соседка також стояла под ними с полными ведрами и беспомощно улыбалась. – Не пойму как с ними можно туда забраться. Проще бы вылить сразу на грядки, да надо чтоб вода прогрелась и со шланга удобнее, чем с лейки.

– А Вы, тётя Рая, встаньте наверху, а я снизу ведра подам. Ваши вам, наши к нам.

– Какая я тебе тетенька? Всего-то чуть постарше. Но может ты на лесенку, а то ведра тяжеленные над головой их задирать.

– Ну я ж все ж мужчина, с достоинством ответил я стараясь чтоб голос звучал побасистей и при этом предательски, как бывало, не пискнул. (мужик, хоть годков на десяток младше и по комплекции раза в полтора поменьше).

Мысли мои она не прочитала, поэтому благодарно улыбнулась и бойко взобралась на верхотуру. И тут ОЙ. По причине жары, видимо, под сарафанчиком отсутствовали трусики. И я узрев что-то столь заветное сквозь кучерявую поросль меж, таки да, красивых ног, обомлел с раскрытым ртом.

Соседка, конечно, разгадала, чиво за столбняк со мной приключился, мигом соскочила на землю. Я потупил взор и покраснел от кончиков ушей и до кончика … ну, короче весь. Раиса же не стала меня отчитывать за излишнюю наблюдательность, а мягко ухватила рукой за то, что вот-вот порвет всю мою одежку т.е. сатиновые трусы.

– Надо же, ты такой еще молоденький, а у тебя уже такой взрослый. Можно погляжу. Честное слово никто не узнает.

Запустив руку в мои труселя она так ласково там погладила, что я прыснул через пару секунд.

– Ооо, какой ты нетерпеливый. Давай научу тебя, как вести себя с женщиной. Это не школьные предметы. Это всегда пригодится.

Стянув промокшую преграду, она наклонилась и губами сделала то, что до этого мог позволить себе только руками. Я лишь безвольно оглянулся, не увидит ли мама, но нас хорошо маскировала поросль разросшейся оглядиции. Подобно как там было дальше, уважая уши куска, рассказывать не рискну, но только пришел в себя на земле весь в грязи из-за раскисшей земли с опрокинутых ведер.

Подробности можно поведать? Как? Опять ничего не рассказывать? Заткнуть фонтан? Ладно, так и быть, «буде» в следующий раз. Слушай старшина, ты обещал нам открыть, как здесь очутился.

– После ваших разговоров настроение не то. Другораз буде, если перебивать не станешь.

А Цыган, хотел бы рассказать совсем другую историю. Но возможно и хорошо, что не дали излиться этой эротической может и фантазии даже, которая явно детям от шестнадцати….


«… Я ввалился в свой «бокс» и слегка офигел. Эта недавно зареванная студенточка, развалилась на моей полуторке, а рядом расположилась Манька и блаженно мурлыкала.

– Это шо за дела? Ан ну брысь обе. Кошка, томно блеснув зеленым взглядом, лениво отодвинулась к краю, освобождая место посередке, а девица и так прижатая к стене, типа отступать некуда, похоже, нагловато улыбалась. – Я легла, где вы сказали, но там холодно и кровать сеткой провисает чуть не до пола.

– Ладушки, ты сама сделала выбор, потом не верещи, мол, изнасиловали и все этакое. Ляпнул я, скорее несерьезно, так чтоб толи попугать, толи….

– А кто сказал, что собираюсь сопротивляться? Явно првоцировала не столь симпатичная, сколько молодая барышня.

Когда на базе «отдыхают» штудиусы то порой рука так и тянется набрать то 02, то 03. Лишь бы не 01[61]. Но дотянется до 1/3 от 0,5 и всё не так уж гнусно. Не будь я слегка под градусом, испугался б и наглости молодухи и того что моя старуха вдруг прикатит, застукает и…. Кто знает чиво тогда, а сегодня я завалился не снимая брюк и сразу стянул с девушки свитер. Лифчика на ней не было, а крохотные округлые грудки восхитительно топорщились увенчанные упругой полусферой сосков. Жаль, на не в меру стройном теле. Я вырубил бра над собой, но в нагло льющемся из коридора свете всеж слегка заметны проступающие сквозь тонкую кожу ребра. Чтоб не заморачиваться по столь незначительной мелочи я слегка сжал затвердевшие девичьи перси.

– Ой, только осторожнее, я какая-то блин больная и они у меня иногда при прикосновениях, суки, болят.

Нагловая грубость фальшиво нарочита и демонстрируется явно, чтоб скрыть не сокрушенную еще стыдливость. Я молча, одними губами прикоснулся к сосочкам и чуть не отпрянул от дрожи пробежавшей по ее напряженному телу. – Дурочка, расслабься я древнемногоопытный. Расстараюсь не сделать тебе ничего дурного. Слыхала ведь, шо старый конь эт дело не портит…. О, а это у тебя первый раз что ли? В смысле ты еще девочка?

– Нет, не боись, уже два раза не целка, но до сих пор не привыкла. Ну а мой бой-френд, такой дурак, умеет только делать больно. Сейчас, он пидор, с трахалкой Светкой, а Вы такой классный и я хочу с Вами. Не прогоняйте, я постараюсь делать все хорошо.

Видя, мою нерешительность она довольно проворно стянула свои узенькие джинсы сразу вместе с трусиками, но свою тайну, покрытую почти детским пушком, всё ж стеснительно старалась заслонить узенькой ладошкой.

– Что ж с тобой делать девонька, когда у тебя везде и всё хворое?

Далеко не так изящно как она, я стянул свои штаны, тоже вместе с труселями, но это чтоб не заметила, сколь последние застираны.

– Забирайся ка сверху. И губками осторожно поводи по Нему.

– Ой, губами я еще не пробовала и стесняюсь. При этом она еще больше вжалась в угол меж кроватью и стенкой.

– Дурочка, не ртом, а вот этими губками. Я раздвинул ее ноги и осторожно языком провел по клитору. Она выгнулась и ногтями впилась в плечи, едва не продырявив мою шкуру. Но это можно простить, то у неё от восприятия неизведанных ощущений.

Я не останавливался осторожно касаясь в поисках сокровенно местечка внимая всем торсом к отзывам её трепетного стана. Вот оно, похоже сыскалось то возможное к ласковому приложению неких усилий, алкания нежнейшей плоти источающей самый-самый аромат. Тело ее внезапно напряглось и она даже приподнялась, но тут же блаженно вытянувшись рухнула обратно в скрипучую кровать, едва не придавив кошку нагло жмущуюся к нам. И почти сразу брызнул сок юного тела.

Встревоженный шепот – ООО, прости, я кажется маленько обоссялась.

И такое сморозила студентка, да еще и скорее всего отличница. – Ты точно еще первый раз!

– Нет, но так вот хорошо, первый.

– Иди сверху и не бойся. Не вводи Его в себя, а прикасайся так, как для тебя лучше. Поняла?

Снова полувиноватая улыбка. – я попробую.

Сначала она елозила взад-вперед, едва прикасаясь и явно прислушиваясь к своим ощущениям. Но постепенно движения стали приобретать все большую плавность и глубину. Голова все дальше откидывалась назад. И в какой-то момент вырвался негромкий стон. И тут она едва не подскочила – ой опять это из меня. Ты теперь весь сырой.

– Дурочка, знала б ты как мне дорога эта твоя влага. Продолжишь еще?

– Нет. Я очень хочу, но не могу. Коленки дрожат спасу нет.

– Шож ты девочка с недужными коленками решила заняться этаким делом? Не смотри удивленно, то из старого анекдота. Нет, рядом с тобой я не занимаюсь вспоминаниями всякой херни, я просто столько раз занимался тем восхитительным, коее вы зовете грубым словом секс, что немного зачерствел. Но с тобой, похоже, оттаиваю. Ну-ка ляг поудобнее.

Еще раз внизу своим языком, но теперь стараясь не только по губкам, но и пропихнуть поглубже во внутрь. Снова она, то до дрожи сжимается, то истомно откидывается, но уже не отпрянула когда потекла и даже вместо чуть слышного стона издала негромкий, но ощутимый рык.

– О, милая, да ты потенциальная блядь. Из тебя прям, сочится неиссякаемый источник.

– Да не ссяка, теперь сама поняла. Да, хочу, хочу с тобой быть последней блядью. Ну, войди ж в меняя скорей. Нет, подожди, подожди я тоже должна своим ртом сделать тебе так же кайфово, как ты сделал мне.

– Хорошо, попробуй, только осторожнее, один язык и губы. Страсть тут не нужна.

– Фу, он соленый какой-то. Подожди, подожди – зато какой он сладенький. Это и правда оказывается классно.

– Стоп. Что делаешь! Он же не резиновый. Живой как никак, а ты чуть не откусить готова. Нежнее надо. Нет, еще не так…. Потом потренируемся. Хочу в тебя, весь целиком.

– И я уже коленками начинаю скать, так хочу, чтоб заполнил собой всю-всю. ООО, а с тобой совсем не больно…. ООО, вот так, даааа…, дааа. Ты же гад не только до гланд достал, а уже в ушах ковыряешь, и не больно. ООО…. А говорил про какого-то коня, будто глубоко не пашет…. А…. Вот так, даааа…, ещё…, даааааа!

Как обидно, что это самое-самое в жизни длится так недолго, а тут и десятка минут летит меньше секунды. Она даже похоже не чувствует, как бьёт семя и не останавливает свои немного неловкие движения пока последние капли не выжимаются из меня. Только тогда замирает и расслабляется настолько, словно уснула. Глаза блаженно закрыты, только на уголке, на ресничке, в рассеянном свете пробивающемся из коридора, поблескивает слезинка.

Девочка, миленькая, где ж ты была всю мою жизнь? Ах да, лет с адцать моего непутевого бытия тебя вообще еще не было.

Еще, только вот сейчас замечаю, Манька, хоть и кошка, но сучка та еще, трётся спиной о мой бок и мурлычет словно паровоз. Есть мыслишка выкинуть эту мохнатую дуру куда подале, но боюсь потревожить девочку имени которой даже и не вспомню. Да и самому не «в жилу» шевелиться, и так тепло от этой твари….»

Вот чем особо плоха война – отрывает настоящих мужчин от настоящего дела. Баб жалко, но и нам от некоторых воспоминаний хучь на стенку лезь…. Хорошо, мужики не дали распылиться про такое. Да и не пересказать словами, только «про себя» вспомнить возможно. Сейчас вот помянул, сам того гляди поплыву. Совсем и к чему разбалтывать такие истории. А то эти солдафоны, за порог выгонят и потом ночью на все запоры от меня запрутся.


СТАРШИНА.


Призвали меня на срочную службу в середине семидесятых. В то время еще гордились, что служат в пограничных войсках. Служба поначалу давалась несладко, но дальние корни мои кержацких[62] кровей. Дед мне, мальцу, рассказывал, как при Екатерине второй, что ли, казаков-староверов с южной Руси, с реки Сало, за участие в каком-то бунте переселяли. Ссылали на необжитой еще Урал. Расковывали из колодок семьи на расстоянии десятков верст друг от друга, чтоб в общину обратно не сбились. Оставляли на семью один топор да небольшой нож, и мешок овса или проса. Во многих семействах и мужчин-то взрослых не было, поубивали мужиков при подавлении того бунта. И вот кто сумел силы найти, смог первую зиму пережить, грят один с десятку, тот и дальше сдюжил, да дал такой крепкий род, хрен, чем прибьешь. До сих пор сохранились кое-где кержацкие хутора с «пятистенными» домами и крытыми дворами, похожими на небольшие крепости, вековые деревянные постройки которых не гниют и не тлеют, так как уложены на венцы из неподъемной по тяжести, но не разлагающейся лиственницы[63].

Вот и я в армии, как говорят у нас, сдюжил. К концу службы, оставаясь рядовым, исполнял обязанности старшины заставы, с начальником чуть ли не в приятельских отношениях ходил. Он и уломал меня пойти в школу прапоров, чтоб и дальше вместе служить. От добра, добра не ищут, и я уговорился. А чо, оклад под пятьсот рублей, по тем временам мабудь как у замминистра. Мой батяня, считалось, неплохо зарабатывал. Он заливщик кокилей, на заводе в литейке, и то почитай в полтора раза меньше получал. На заставе тратить эти деньжищи почти некуда. Вычитали какие-то копейки за питание, да когда солдатики умудрялись полушубок иль шубинки пропить, а я до ревизии не успевал то списать. Вот потому в отпуске каждый год в Сочах, Ялтах или Одэссе отдыхал. В твоей Отесе, капитан, предпочтительнее, так как город хоть и шубутной, но довольно красивый. Даже один раз за все времена в вашем оперном побывал, зато в Воронцовской ложе. Да было времечко. Иль вот, когда в ресторанах ужинал, так официанты, чуть ли не дрались между собой, за то, кто меня обслуживать будет. Знали халдеи, с чаевыми не обижу. От проституток самых разнообразных отбою не было. От кокоток до замужних кокеток. Вот когда казалось, судьба пригрела меня в своих ладошках. Но она, по крайне мере по отношению ко мне, всегда вела себя как малый ребенок. Долго играться не любила. Поласкает немножко, побаюкает, а потом закинет в такой угол, из которого…. Или вот на родину когда приезжал, родня аж плакала, от полноты чувств, зазывая в гости. Ну, еще бы – кому обстановку, кому машину, а кому и квартиру помог справить. Мне на заставе этого без надобности, и казалось, так всегда будет. То совсем недавно, когда на дембель податься надумал, выяснилось, что из родни – кому я там нужен? А от больших моих денег правительство один пшик оставило. Оно, конечно, и минусы в той жизни свои были. Вот женился как-то. Прожила баба на заставе в горах менее года да сбежала, – я грит, от тоски повеситься не обещала, когда за тебя замуж шла. Прости, не «декабристка» такую ссылку терпеть.

– Да тебе еще повезло, шо с тобой таким така долготерпивая оказалась.

– Зато тебе ой как не повезет если рот еще раз разинешь.

Было немного и того, чего, как говорится, и врагу не пожелаешь. Это в основном про Афган, а туда у меня командировки не единыжды приключались. Страху временами натерпелся аж вспомнить до сих пор больно. А каких ребят похоронил…. Сам награды и боевые в том числе, конечно, имею, остались только побрякушки на моей заставе, когда в командировку в отряд уехал. Сейчас у какого-нибудь желторожего солдатика как трофей болтаются.

Всего-то с неделю прошло а, кажется, так давно было. Ну конечно, ведь опять-таки в другой жизни. Вызвал меня старлейчик[64], новый хозяин заставы. Чибон недокуренный, ростищем аж полтора метра вымахавший. Плохо не это, а то, что он не только невысокого роста, а еще и тривиально низок и в этом всех кто выше попросту ненавидел. Ну да простят меня святые угодники, за то, что о покойнике плохо помянулось.

"Товарищ старший прапорщик – командует, – Вам предстоит служебная командировка по в отряд. Одна нога туда, другая уже обратно. Получишь положенное вещевое довольствие, и попробуй только не получить норму продуктов. Да смотри, не смей там пить, даю последнее предупреждение! И исходя из создавшейся обстановки водителя Вам не выделяю!"

Это типа того, что я пить не смогу, потому как пьяным за рулем не поеду. Не знал он, как бывший начальник трезвым к водительским педалям близко не садился, а как накушается, души не чаял взгромоздиться за баранку любой колымаги, которая под руку подвернется, и рассекать на запредельной скорости по местным дорогам, чо и раздолбанными то обозвать – считай польститься. И вот замечательно не сшиб никого и не угробил ни одной машины. Действительно чоли пьяных бог бережет.

Приехал я значит в отряд. На ОВС[65] вещевку положенную получил, и на прод-фуражный склад. "Выручай начальник, – говорю, – бойцы голодают". А там прапор, хитрый татарин, отвечает, что на всех заставах положенного давно не видели, развивать надо свое подсобное хозяйство, налаживать связи с местным населением…

Грю – Мирза Амирович, ты мне лекций не читай. Есть на моей заставе, сам знашь, и свинарник, и курятник, но до зимы пока хрюшка вес не нагуляла, резать ее не станешь. Разве только одну ножку на тарелочку холодца. И тебе, без шуток, твоё любимое сало, как истинно правоверному, сегодня покамест не светит.

Оно, понятно, и курица с цыпленка тако же не за один день вырастет, как и картошка, которую только чукчи на второй день после посадки копают. Опять же связи с местными у меня состоятельно налажены. Но только при любых связях, взаимоотношение должно быть двухсторонним, принцип которого при любой власти во всех тонкостях отшлифован, – чтобы что-то взять, надо что-то дать. Иначе говоря, как еще древние египтяне доказали, при строительстве пирамид дело было: "не подмажешь – не поедешь". То хорошо понимал старый начальник, проходивший в майорах более десятка лет. Он только совсем недавно получил перевод в Росею, на новую должность, чтоб хоть к пенсии получить подполковника. Новому же начальничку на все подобные тонкости глубоко наплевать, застава ему только как трамплин для скорейшего перевода в главное управление. Ведь лишь там самые умные служат, которые хорошо прогнуться умеют – вроде котяры под хозяйской рукой. А он уже тем большой молодчина, чо где-то в Мааскве поглаживает его такая же мохнатая лапа. Потому и получил он моментально должность начальника заставы. Да и то сказать, мало кому теперь хочется на полуголодную, обстреливаемую наркокурьерами и прочей нечистью границу, защищающую непонятно что. Восжелалось же масковскому пижончику данной должности, потому, как и выслуга, а соответственно и звания, в два раза быстрее идут. В имперские времена такие выскочки только в замполитах прохлаждались, потому что и в штабе отряда понимали, – такой человек не хозяин. Застава же без хозяина не застава, а колхоз «Светлый путь в никуда». Командир заставы сам себе царь, бог и герой, и охрану участка границы, и оборону его в случае чего, и обеспечение личного состава организовать обязан.

Впрочем, кому-кому, а кладовщику того объяснять нет необходимости. Вытащив пузырь водки из-за пазухи, я сказал:

–

Понимаешь, Мирза ака, надо!

Он в ответ: – понял, наливай.

Только к вечеру, загрузив еще немного продуктов в кузов «газона», и изрядно нагрузив свое нутро спиртосодержащими жидкостями припасенными хозяином склада, я уехал из отряда. Домой путь неблизкий, но туда в таком виде я и не собирался. По дороге остановился у одной не кызбала, (слишком молоденькой), но аиль (взрослой) и симпатичной для туземных баб, библиотекарши. Ее бывший начальник заставы, согласно ее народности "суиктым" называл, что значит "любимая". Она мне, если можно так выразиться, и досталась ровно как по наследству от командира. Как и чо у них было, дело десятое. Только когда он уехал, с здешними мужиками у нее ничего б не сложилось и не сляглось. Она им всё одно чужачка и к тому ж не халяль, то бишь нечистая. Да и сама на рабскую жизнь в гарем не стремилась. Начальник уехал, а я к ней привязался, тоже любимой, только по-местному сулуум стал звать. Даже жениться подумывал, да что-то как-то не подгадывалось.

Машину я на заднем дворе разваливающегося клуба оставил. Библиотека в клубе находится, а моя зазноба, можно сказать в библиотеке и живет, позади в пристройчике – клетушке на полторы комнатушки. Проснулся на следующий день поздно, с похмелья все-таки, да и с подругой редко последнее время виделись, вот ночью долго оторваться друг от друга не могли. Как ровно чувствовали, чо последний раз это, значит. Но то всё дело нестоящее, чтоб трепаться, а то, что главное было – я проспал. Как ровно кто сохранил меня, может для того, чтоб вам рассказать, может, чтоб кому за ребяток моих поплатиться было.

Я спал, когда моя Бахоткуль, такое имя ейное замечательное, по-расейски будет – глаза озера. Чо? Ейное неправильно говорить? Ну, пусть еённое будет! Не перебивай, а то перешибу…. Короче, вскинулась Бахит чтоб на рыночек сбегать. Со свеженького приготовить мне перекусить, в дорогу с собой собрать. Да скоренько возвернулась. Прибегает она с балой, мальцом, своим соплеменником. Оба тараторят, кто кого переорет. Я и по-аджикски и по-упекски и на ее языке немного понимаю, но когда нормально говорят, а тут ничего взять в толк не могу. Ну совсем джаман[66]. Смотрел на них, смотрел, да как рявкну их непотребное словечко, означающее женщину коих полагает Цыган – нджалап. Сразу оба заткнулись и с неподдельным испугом на меня впярились. "Ну-ка" – говорю ей. – "Давай по-общеимперски объясняй, тогда торопиться не будешь. Она ведь на нашенском языке почти без акцента говорит, а тут просто переволновалась. Еще помню, почему-то смешно мне стало. Може с того чо без привычки сматерился не по нашенски, может, что паренька Орал кличут. Это типа где-то около, да отсель не узришь . Надож так наречь дитятко. И еще, что хоть вроде и орет он, а все одно только громко щебечет. Понимаю, по их лицам, не до смеху, дело какое-то серьезное, но с трудом сдерживаюсь, чтоб не заржать. Вот ведь дурак человек. Успокоились они немного, потом мальчишка как бы рассказывает, а она переводит. Но я и сам понимать стал, ухмылка постепенно с рожи сползла.

Рассказал паренек, еще ночью в село пришли военные на больших машинах. Их дом рядом с дорогой стоит, так они от шума проснулись, и до рассвета уснуть не могли, всё машины шли. Утром он к друзьям сбегал, те рассказали, думали имперские вернулись, потому что на машинах умудрились красные звезды в кромешной тьме рассмотреть. Утром же выяснилось, прибыли сплошь хани. Много машин в сторону границы ушло, но еще больше к погранотряду. С той стороны вроде даже звуки боя слышны были, но я не поверил, далеко больно, да и откуда тут ханям появиться на границе с Афганом. Чо им тут надобно, вообще непонятно. Торопливо одевшись, я выскочил на улицу. Хотел сразу на машине на заставу рвануть, да, видимо не совсем дурак, поскольку решил сначала небольшую разведку предпринять. Бала рядышком побежал, показать, что и где. Около бывшего сельсовета, теперь по-нашенски, администрацией, что ли называется, большая толпа народу. А посреди площади стоят бронетранспортеры и огромный грузовик с кунгом[67]. С этого грузовика орет громкоговоритель. Растолковывает местному населению про сложившуюся обстановку: – "В столице власть в свои руки взял Комитет Национального Спасения". И описывают красочно, у какой пропасти очутилась страна под руководством прежнего правительства. А новое правительство – этот самый комитет – знает, как спасти страну. Этот новый комитет, для избежания вмешательства иностранных государств во внутреннюю политику суверенного и независимого государства, а також их силовых структур,– это он нас пограничников имел в виду – незаконно находящихся на суверенной территории независимого государства, пригласил ограниченный воинский контингент из дружественного государства. С Подлунной значит. И дальше, как в старых фильмах про фашистских оккупантов:

"Населению предлагается соблюдать спокойствие. Имеющееся на руках огнестрельное оружие срочно сдать администрации. Всем жителям в течение дня пройти перерегистрацию документов в управе. С двадцати вечера до шести утра запрещается покидать жилище. Чтоб покинуть село требуется разрешение местной власти, и еще много такого же, подобного. И в оконцовке классическое: за неподчинение – наказание, вплоть до расстрела включительно".

Тут только до меня дошло, как все серьезно обстоит на самом деле. И вот интересно – каким дрянным ветром всю эту срань надуло. Вчера была гладь да тишь, а нынче шиш. Вернулся я тихонечко к своей бабе, обсказал про такие дела. Она привела еще одного шустрого пацана. Объяснил я боче, мальцу местному то бишь, чтоб разведал, как мне из села незаметно выбраться. Думал уж переодеться в какую ни-то гражданскую одежку и тихонько двинуть в отряд. Там все же начальства умного до какой-то матери, и опять же территория-то как бы Расеи принадлежит, не сунутся туда эти вояки. Но и «газон» казенный, да еще и с грузом жалко бросить, не в сохранности он здесь будет по нынешним временам. Примерно через час мои лазутчики вернулись. Любили они меня за то, что сладостями иногда одаривал или на машине катал, потому и мои поручения в точности исполняли. Вот и сейчас, все облазить успели, но выход, если с машиной уходить, отыскали. По нескольким огородам за дворами, в поле сразу за аулом. И уж по нему до проезжей дороги пробираться. Благо, ГАЗ-66 это ж какой ни на есть, а все ж вездеход. Немного помыслив, решил я в потемках рвануть. На фарах у меня рассеиватели, вишь какие фиговины прифигачены, чтоб свет далеко не бил. Я этот тракт как свои пять пальцев в обе стороны знаю, в сплошной темени могу рискнуть вообще без всяческого свечения проехать и не засветиться. До вечера я отдохнул, но кой там отдых. Как раненый зверь по комнатке метался, а потом, попрощался довольно грубо, потому как достала меня моя зазноба своми слезами да уговорами с ней остаться аль с собой взять. А куда ее взял бы, когда у самого земля под пятками горит? Короче, свалил я в потемках. В направлении отряда проехать не удалось, и что и как там, до сих пор не знаю. Чует сердце, и там не все добре. В сторону отряда вся дорога была перекрыта и кое где прожекторами освещена, а по краям поля и сплошные арыки – на грузовике не пробраться. И коли чо встрянет на пути, то не с моим пистолетом разборки устраивать. Но в сторону заставы, в предгорьях, я несколько тайных тропочек знаю. Вот и поехал домой.

Неподалеку от заставы старик один живет со старухой. Небольшой огородик у него и баранов держит. Мы ему сено заготовить помогали, да муки когда подкинем трохи. Он нам баранинки иногда, да свежей зелени прямо с грядки – симбиоз, популярно говоря. Глубокой ночью я добрался до этого дашнака[68]. Старик как увидел меня, в лице переменился. Не только имперские слова забыл, на своем родном ничего сказать не может. Ничего не могу с ним поделать. От отчаяния даже в старухину комнату заглянул, понимаю, кровная это обида, но, думал, может она старика в чувство поможет привести. Но где там. Она сидит в углу, подолом с головой накрылась, и скулит. В машине у меня водки с полбутылки оставалось, на опохмелку приберегал, но с утра про нее и не вспоминал, какая уж тут опохмелка. Я сбегал, принес этого "лекарства" и силком влил в старика. Дед захлебнулся сперва, закашлялся, но это и помогло истерику сбить, а затем алкогольные градусы принялись действовать. Старина размяк, заплакал. С грехом пополам рассказал как все происходило.

Ночью подошли к заставе машины. Много машин с солдатами. Старик любопытен был, не зря мы его порой шпиёном прозывали. Подобрался он поближе, молодец, хоть не высовывался, – испугался необычности происходящего. Видел, застава вся поднялась, а которые в машинах приехали, спокойно сидят. Видимо, какие-то переговоры были. Несколько человек постоянно туда-сюда переходили. Старик говорил, много времени прошло, он продрог и пошел спать. Потом, когда почти рассвело, машины с заставы уезжать стали. Но не далеко уехали – громыхнуло что-то так, аж долгим эхом в горах отозвалось. Утром старик снова пошел к заставе, а над ней большой красный флаг с серпом и молотом развивается, он подумал, Советы назад вернулись. Заходит на заставу, как обычно. Его у нас не останавливали, только провожали к кому с командиров или ко мне, в ком надобность была. А тут раз, и под автомат. Только тогда он рассмотрел, что форма на солдатах другая, и лица у пограничников не знакомые, он ведь всех знал, да и много ребят его соплеменниками были. Решил старик, на заставе какая-то непонятная смена произошла, помню, сказал он: "Киргизы пришли, или еще кто-то такой же узкоглазый". Аксакал только талибов очень боялся, все говорил, чтоб мы с заставы не уходили, а то незваные гости из Афигана полными хозяевами в этих местах станут. Как будто от нас это зависело. Но прав он – уйди мы, и гражданская война тогда с новой силой разгорится, и вместо продуктов на базаре одни наркотики продаваться будут. Дашнака проводили к начальнику, тот совсем не знал аджикского языка, но видимо уразумел, что старик местный. Бойца с ним послал, проверить, где живет. Еще старик рассказывал:

"Иду по двору заставы, с солдатиком пытаюсь разговаривать, а в это время троих пограничников ведут. Парни видимо с ночного наряда только вернулись, понять ничего не могут, лица растерянные такие. А киргизы тех парней к стене конюшни подвели, а сами назад вернулись, и автоматы подняли, прицелились. Я закричал тогда – нельзя в людей целиться, плохо это. Но докричать не успел. Выстрелили в пограничников. Упали они тут же, и ноги у одного задергались, как у овцы, когда она с перерезанным горлом к своему аллаху уходит. Я упал бы, наверное, но тот, который со мной шел, стволом автомата меня под ребра ткнул, веди, мол, к своему дому. Я подумал, сейчас и нас со старухой так же, прямо на своем дворе. Подумал, за овцами кто ухаживать станет, испаршивеют они, подохнут. Но солдатик нас стрелять не стал, прошелся кругом, даже на женскую половину зашел, посмотрел чего-то. Баба моя на него закричала, мол, без совести его мать родила, но я ей рот закрыл. Потом до вечера боялись мы со старухой даже во двор выйти. Но к ночи все бараны вернулись, а двоих нет. Один всегда или возле заставы любил гулять, или возле дороги. Пограничники приучили его к сигаретам, вот он и бродил кругом, окурок где найти и сжевать. К заставе я не пошел, страшно там. Пошел к дороге. Не знал, где страшнее. Плюнул бы на этого барана, съели его киргизы и Джабраил[69] (мир ему) им судья. На верхней дороге баранов не оказалось, поспешил на нижнюю, домой пока светло вернуться надо. Смотрю, а на дороге что-то не так как всегда, какие-то машины сгорели похоже. Подошел ближе, а машины еще тлели, да вместе с людьми в них. Пограничники наши в машинах как сидели, так и сидят, только черные все, обугленные. Не узнать никого, но я понял, пограничники. И не убирает их никто, не хоронит. Волосы у меня зашевелились, даже тюбетейка упала. Я ее поднимать не стал, как домой прибежал не помню совсем".

Выслушал я старика, пожалел, что водку всю на него истратил, потому, как такое понять без бутылки не получается.

–

Веди – говорю старику, – показывай, где ребята наши на дороге.

А старик побелел весь, затрясся:

–

Не пойду – говорит, – и ты не ходи, у шайтанов этих там часовой, он видимо проспал, когда я подходил, а когда домой побежал, проснулся, в меня стрелял, но не попал, я уже далеко был.

Понял, я, что человек до смерти напуган и не пойдет со мной, а и пошел бы, только под ногами путался. Попрощался со стариком, объяснил ему, как мог, для его же блага о нашей встрече никому не рассказывать. Где та дорога я сам хорошо знал, где машины наши сожгли, тоже примерно догадывался, но вот где их засада мне точно узнать надо было, иначе они с автоматоми против моего «Макара» слишком большое преимущество иметь будут. А мне, если все что старик наговорил, правда, обязательно выжить надо.

Долго рассказывать, как я к дороге пробирался, в кромешной темноте машины искал. А вот колуна[70] вычислить проще пареной репы оказалось, закурил он дурашка на посту, по огоньку сигареты я его и просек. Дальше не трудно было подойти к нему и ножичком чиркнуть. Главное тело аккуратно на землю опустить, да не запачкаться, пока булькает всасываемый перерезанным горлом воздух. Вот в чем главный вред от курения, а вы оба – «курить хочу аж ухи пухнут». Ну и пускай поприпухнут ненадолго. Отвыкайте, – ушам пофиг, а лёгие, а иногда и головенка целее-здоровее будет.

Единственное о чем я дурак тогда не дотумкал, что хани на ночь второго часового поставили, и обидно, догадались не вместе воткнуть, а неподалеку, что б один другого прикрывал. Второй что-то расслышал, сигнальную ракету пальнул, вот тогда я хлопчиков своих и успел рассмотреть – чем-то их так подпалили, аж с машины горящей выпрыгивать не стали. Значится легко умерли. Сразу. Ну, за это я ханям свое отдельное спасибо, по возможностям, еще не раз выскажу! То, что я успел увидеть в отсвете ракеты никакими словами не передать. От ужаса умом тронуться можно. Но недальнее присутствие врага, даже не врага, а одной из тварей, которые, в моем сегодняшнем понимании, должны быть все уничтожены, не дало в истерику впасть. В перестрелку с этим, бдительным, я не стал вступать. С моей заставы их выродки быстро могли подойти, а так глупо – один против ста – я не хочу сгинуть. Если уж пропасть, так и недругов с собой поболе прихватить, чтоб не одни наши матери над похоронками бились. Забрал я осиротевший «АКМ»[71], и где ползком, где бегом до своего «газона» добрался. А там, дай бог ноги, в смысле колеса, моему драндулету.

Большие дороги, что на картах есть, действительно все перекрыты напрочь. От отчаяния хотел в Афган податься. Лучше уж к духам[72]. От них не все дороги на тот свет ведут. Только, поразмыслив, решил все ж уйти в здешние горы. Тут есть где затаиться и оглядеться немного. Как в целости сумел сюда добраться сам не пойму. Местные, какие встречались, помогали и кормили и показывали как удобнее проскочить. И понимаешь, даже гордость, какая, всё как бы за почившую Империю. Не было ведь никогда очень большой любви к нам среди населения, ежели только ради показухи. А вот когда росич в беде оказался, почти все помогают, хоть может, из-за этого сами в немалую беду попасть могут. Не только на словах, выходит, пресловутое «братство народов» было. Осталась о нем память у местных народов. Надолго ли?

Короче, бог миловал от всяких напастей, пока я не успокоился, не сказал себе – похоже можно расслабиться. И за эти мысли судьба мне вас подбросила. А вы и рады стараться. Вот старушку машину чуть не угробили, которая хоть и держится на запчастях собранных в металлоломе, прошла без поломок там, где другой и на ишаке верхом не рискнул бы. Да и меня немного не прибили вусмерть.

## ВОЙНА. КРАТКАЯ ПОЛИТИНФОРМАЦИЯ


Мир в это самое время уже благополучно сошел с ума. Казалось, какие-то высшие силы, которым надоели вопрошания расплодившегося без меры человечества, решили с вопрос с этим человечеством разрешить радикально. Прошедшие годы тоже были преисполнены усилиями природы и отметились тайфунами, наводнениями, разрушительными землетрясениями и прочими катастрофами, которые без жертв не обходились. Но прирост людских существ на эти мелкие пакости начхал с высокой колокольни и с обывательской точки зрения неспешно набирал обороты. Земля, стонавшая совсем недавно под тяжестью динозавров, прониклась-таки осознанием истинного бремени. Это на неискушенный взгляд все плавно, чинно и благородно. А по житию планеты процесс приобрел ту же тенденцию, что и в сказке про волшебный горшочек с кашей, которому приказали варить, да как остановиться не озадачились. И вот природа, убедившись в тщете своих усилий по урегулированию баланса особей населяющих землю, решила предоставить человечеству, самому покончить со своим перенаселением. А люди – им только дозволь. Они от скуки на все руки. До ядерных ударов, которые могли решить вопрос наиболее эффективно и бесповоротно, пока не дошло, но не все, как говорится, сразу. Надо же дать нам время на раскачку.

И вот, арапы ненавидящие друг друга больше чем врагов приходят к временному соглашению и возобновляют боевые действия против Иудеи. А ведь совсем недавно что-то там, при чьем-то посредничестве сулило прочнейший мир на веки вечные. Ныне же еще несколько усилий, и вооруженные силы Хизбаллат освободят Иерусалим от неверных, считающих «вечный город», со священной Храмовой горой своей древней столицей. А там, глядишь, и вовсе скинут отпрысков вечно гонимого народа в мертвое море. Иудейнское правительство мобилизует все, не разбежавшееся еще население, способное держать в руках оружие, и просит срочного вмешательства мирового сообщества, от коего раньше деликатно отказывалось. Евриейские представители, проникшие во все международные организации, срочно требуют послать в регион контингенты «голубых касок» для защиты своего населения от массовой резни, которая, по сути, уже началась. Мусальманские экстремисты в ответ проводят террористические акции на евриопейских просторах. Им сегодня рукой подать до любой точки «Давнишнего Света» с учебных лагерей воинов пророка в Северной Априке, с военизированных баз в Алабании и своих республик бывшей Югонславии. Да и в таких благополучных странах, как Галлофранкия или Саксопруссия давно существуют тайные лагеря подготовки фанатиков джихада, за пополнением которых далеко гоняться не надо – проживает в этом же квартале.

Напрасно думают, жители какого-нибудь Мюнхана или Амстервдама, что Евриопа обезопасила себя от ужасов новой войны. Война подкрадется страшно вздорожавшими продуктами, отсутствием не только климатконтроля, но и освещения в домах. Заявит невозможностью заправить свой автомобиль, чтоб отправиться на поиски работы. А главное, для изнеженных бледнолицых, не то чтоб неуверенностью в завтрашнем дне, а и в том, доведется ли пережить ближайшую ночь. Война где-то далеко, а здесь мелочь, каковая непрестанно будет напоминать о себе террбезобразиями в общественных местах и транспорте. Грабежами от которых не спрячешся и в бронированной квартире. Поджогами авто. Погромами, то басотой в богатых кварталах, то полицией в городских нищетаунах. Конечно, фактические людские потери очень малы по сравнению с потерями в войнах между Индийей и Покастаном, Расеей и Подлунной, или даже какими-то маленькими Вьетмамом и Кампучинией. Но там упоминание тысячи погибших слегка ужасает (с отдельным злорадным интересом), а вот свой прищемленный пальчик ой как болит. Инфантильное коренное евриопейское население и не нужно тотально уничтожать арапам для расширения своего жизненного пространства. Оно попросту обречено на вымирание, как когда-то динозавры, достигшие предельного благополучия, и из-за своих размеров утратившие врагов.

Возможно сегодня и плохо верится, но всего-то, через сто с небольшим лет, коренной лондонский бой будет размазывать слезы по своему смуглому узкоглазому лицу, получив плохую отметку, по идиотскому староанглийскому языку, которым пользовались когда-то давно, никогда не виданные им белые инглишане.

## СТАРШИНА


По прошествии почти двух недель краткого курса курортной реабилитации, прапорщик слегка подлечил рану и ребра, капитан ноги, а майор, как старший по званию голову. Вот и тут, всё как у людей – вынужденное безделье стало отрицательно сказываться на нервной системе. Праздность развращает практически любого индивидуума, но деятельные натуры еще и гнетёт, спасу нет. Может там за горизонтом и не мираж вовсе, а настоящая задница, вот только тута всю свою намозолил.

– Сидим как крысы в щели и с того шо в мире творится словно страус голову в песок спрятали.

– Страус голову не прячет, а нагибает к земле. Это у него жест угрозы. А испугавшись он убегает, так что хрен кто догонит. И я не догоняю, ты только третьего дня стонал, когда прапор поросил тебя ведро воды принести, мол ноги еще не зажили.

– Так он так бы таки сказал, по воду, то ведь послал за водой, а за ней идти и идти. В какое море тутошные реки впадают?

– Это с тобой впасть можно по всякому поводу. Мечтал отоспаться? Вот и отсыпайся.

– Не, в пасть со мной не надо. Боюся я этих пастей и отсыпался за полгода вперед. Аж сны дурацкие одолевать стали. Снилось намедни, как нам Пол Макартни, со своим хитом всех последующих времен и народов, «Естердеем», прилетел в вертолете. Хошо хоть вроде б не голубом.

– А мне казалось все твои грезы только про женский пол.

– Вот это тута самое страшное. В поту проснешся, таки да и вокруг настоящий ужас. Наяву. В виде вас. И не дуйся на меня, а то сдуешся как использованный…. Ой не надо только меня бить, поскольку я существо беззащитное, совсем безрогое, ибо даже не был женат. Я ж по дружески подурачился. Давно заметил, дураки любят умничать, вот и стараюсь быть наоборот. Знаешь ведь сказку про то как поспорил лев с ослом. Только ведь осла не переспорить. Зарычал царь зверей может ты и прав, но я лев. И отобедал опонентом. История к нашей компашке, конечно, никакого отношения не имеет, но я, к вашему сведению, лёва по гороскопу.

– Это не так важно кто-ты по зодиаку, как существенно, если ты еще что-то подобное вякнешь, то получится с тебя неплохая свиная отбивная по книге о вкусной и здоровой пище. Я с преогромным удовлетворением отобъю, а прапор, не сомневайся, с удовольствием приготовит.

– Понял и осознал, но если говорить серьезно, то веришь – нет, подальше пошевелиться практически приспичило. Это так издревле у нас повелось – всё ждешь чтоб чой-то произошло, да боишся, кабы чего не случилось.

Да, тут Цыган прав и Васькин, по праву опыта согласно занимаемой когда-то должности, возглавил небольшое совещание на извечную со времен Н. Г. Чернышевского тему: «Что делать?». Виленин в своем бессмертном произведении название сплагиатил, но этот вопрос должным образом так и не осветил, поскольку оный, да еще более современные «Хто виноватый?» и «Чо типа теперя?» до сих пор частенько не к месту волнует. Роман с молодой горячностью доказывал: – обрастать бородами в горах таки нет смысла, потребно хоть куда-то двигаться. Может добраться до Пишпека? Там, вполне возможно, еще остались друзья-товарищи доподлинно уразумевающее происходящее и как с того выпутаться. – Фортуна, она бывает, поворачивается попой. Но важно не стонать по этому поводу, а как и любую рассерженную женщину, нежно погладить по подвернувшемуся месту, она глядишь и оттает. Важно не нахрапом, а тонко подступить к этому делу. Возможно и у нас, если подойти с умом, не так уж все беспросветно плохо….

–

Думали монашки, глядя на подрастающую кукурузу.

–

Но даже при самом плохом раскладе нам, наверное, смогут помочь перебраться в Степную республику, а там и до Расеи недалеко – как говорят у нас в Отесе….

–

Наверное, смогут, помогут. Про Пишкек не знаю, а в вашей Одессе бывал. Там все анекдоты про малдаван, как у нас про чукчей. И ещё там менталитет такой, у любого попроси всего чо хошь, хоть сигареткой угостить, хоть с англицкой принцессой прям в её постели познакомить, ни в чём не откажут. Правда, лишней сигаретки ни у кого, какая жалость, в данный момент не окажется. И в остальном, никто пальцем не пошевелит, выполнить твоё пожелание. Некоторое и

сключение лишь тому, чей кошелёк чуть крупнее чемодана. Есть у нас такая калита? Ну и нечего

вякать за ту Одесу….

Старшина умением вести полемику не обладал, но высказался вполне конкретно, мол у него свои намётки, с обнародованием коих не озадачился, но пока замыслы господ офицеров не идут в разрез с его устремлениями, он согласится с тем предложением, которое больше подойдет.

Домой, на родину, он похоже не собирался, – кому он там за какой надобностью? Был он там не так давно, в отпуске, и не слегка одурел от увиденного. Накатило едва спустился на низенький перрон. На оный ведь когда ступаешь после долгой отлучки слезы умиления не сдержать. И только через пару недель, уезжая, замечаешь какой он загаженный окурками и прочей шелухой нашей культуры. А в этот раз сразу сразило, – на окошечках многочисленных киосочков надписи «Стучите открыто». В службе своей он боле всего стукачей чурался, а тут прямо сталинский лозунг. Посмеялся про себя, но далее стало не до смеху. Прямо с вокзала сел в автобус, а за ним ввалилась молодая компания, с пивом и закусками расположившаяся на длинном заднем сидении. Кондукторша, коих Олег наблюдал только в раннем детстве, к подвыпившим салагам даже не приблизилась. На следующей остановке втиснулась старушка и сиротливо оглядывала салон в поисках свободных мест. Свой плацкарт скопившийся угрюмый народ ей уступать не собирался, и тогда Олег встал и крикнул бабке, – пробирайтесь сюда. Но старушка боязливо посмотрела на молодежь резвящуюся сзади отрицательно задергала головенкой, мол, хоть и старая, но лучше помереть в покое. Прапорщику стало стыдно и за себя, и за народ, что некому приструнить разбуянившихся салажат. Он, обернувшись довольно вежливо, попросил кодлу угомониться. На несколько секунд воцарилась удивленная тишина, но затем одна девица, скорее уж тяжелого, ежели легкого поведения, подвизгнула. – Эт чо за чмо тут пасть раззявило? И весь люд, трясущийся в автобусе, постарался незаметно вжаться ниже спинок сидений, а кто стоял, так почти за пластиковую перегородку водителя. В свободное пространство, с заднего сидения поднялся довольно плечистый пацан и ни словом не комменируя свои действия, попытался заехать Олегу ногой в грудь. Мальчишечка, годиков ближе к четвертаку, даже если и занимался каким-нибудь из единоборств, делал это явно без усердия. Прапорщик легко поймал его удар, а затем протолкнул набравшее инерцию тело дальше по проходу. И не виноват он был, что парниша зацепился рожей за одну из спинок сидений, слегка расплющив нос и губы. Это, впрочем, пыл пацана мало остудило и, разбрызгивая матерные слова и кровавые сопли, снова попытался ринуться в бой. Олег, почти незаметным, смазанным движением пнул неугомонного по голени, чуть ниже коленной чашечки. Это действительно больно, когда удар не раз отработан. Будь прапор чуть покровожаднее и гипс, а то и постелька с растяжкой ждала бы его оппонента на долгий срок. Может оно и к лучшему, – было бы время задуматься о чем-то добром и светлом. Парень искренне взвыл, и заботливо обхватив ногу, попытался поудобнее устроиться на полу в проходе меж сидений. Вот тут тишину взорвал сначала женский визг, а затем визг тормозов. Автобус остановился, отворив все двери, из которых торопливо прошмыгнули мирные граждане. Еще один из пацанов, подскочив со скулящим матом, бутылкой разбрызгивающей пивную пену, попытался объяснить Олегу кто тут самый крутой, но от не сильного удара в лоб приземлился на своё место и стал усиленно изображать потерявшего сознание. Удар, конечно звонкий, но болезненный скорее для ударившего. Надо бы бить в кадык иль переносицу, но чуток не рассчитаешь и отправится малый в свет, который все увидим, но хотелось бы попозже, лет эдак через пятьдесят после выхода на пенсию. Хорошо в подобной ситуации ударить ладошкой лодочкой в ухо. Тут действительно можно сделать больно до слез, но опасность не слегка лишить слуха. Только таковое слищком жестоко к мальцу несуразному. Он ведь не со зла, а просто красовался перед компашкой, знакомством с которой чуть позже стыдиться будет, если за ум возьмется, до которого прарор сейчас достучаться пытался.

Остальной шпане такой поворот событий не понравился и в знак протеста, она (молодежь, конечно не золотая, но також золотушная эпотажем) молча притихла. Насупившийся водитель с монтировкой в гориллоподобной ручище загородил подступы к своему рулильному закутку и, не произнеся почти ни одного слова, кроме нецензурных, попросил всех оставшихся покинуть автобус. – И ты, военный, тоже уматывай по добру-здорову, а я в парк…. Можно подумать несколько капель крови нарушили стерильность салона, заплеванного семечками и другим сопутствующим нашему транспорту….

На улице, когда присмиревшая кодла удалилась на безопасное расстояние, один из пацанов, совсем уж по детсадовски крикнул: – Ну, мужик, мы с тобой еще встретимся!

К сожалению, нет – подумал прапор – а то бы я вас научил родину любить.


Что делать дальше бывший майор не знал, потому как и остальные не ведал происходящее во внезапно взбесившемся мире. Эта неизвестность, помноженная на ничем неоправданное ничегонеделание, мучила больше, отсутствия табака или почти постоянного и уже привычного, звона в ушах. Может прав Цыган, стоит только добраться до Акмолстаны, ежели по прямой, то кажись вполне достижимой, все нормализуется само собой. Только и на ровном месте по прямой не всегда случается.

"Уехать бы спокойно на родину. Если не повезет пристроится в армии, начну новую жизнь каким-нибудь охранником. Вон дружок написал, в «секьюрити» нынче кругом требуются. Он уже в фирмах «АКМ» и «ВСС» порботать успел. Правда ни в одной не заплатили…. Не, в охранники пожалуй ниже плинтуса. Еще ниже один бывший сослуживец устроился. Поперся наниматься во франкский иностранный легион. Да что-то там не задалось. И поселился он тогда, на оставшиеся дембелькие деньги прямо рядом с Лувром. Под мостом по над Сеной. У нас, правда, тоже можно некоторое время в стогах сена перекантоваться, но там теплее, а для общения хватает одной фразы Кисы Воробьянинова.

Нам такое не катит? Тогда можно в бандиты податься, вот то кажись престижно. Но там, говорят, на каждое место конкурс большой. Зато быстро подвижный. А тут, чует чуйка, досидишся до того, как не спросясь отправят охранником под начало святого Петра на КПП[73] рая. Иль и это не мне светит. о

А нет, пока еще всё по силам, пока не такой старый как прапорщик, надо энергично пошевеливаться. Это после сорока жизнь практически заканчивается, остается только достойно и степенно пожинать плоды, засеянные в более ранние времена". А поскольку самому Вовчику еще далековато до означенного периода (целых три да с лишком года) и если посмотреться в зеркало, в давно не мытое, в полутемной комнате, то выглядим таким молодцом, точно можно попробовать начать все с начала. Главное вовремя сказать – свет мой зеркальце заткнись. Вот ведь тоже – говорят организм растет только до двадцати пяти лет. Почему же животику и мешкам под глазами того никто не объяснил. Вообще-то и в таком возрасте возраст начинает сказываться, если у молодого брызги из струи промазанной мимо писсуара попадали на лицо, то теперь сколь не ссы – последние капли в трусы. Но то с климата, толи глобального, толи потепления. Женщинам легче, их тот климат после пятидесяти настигает.

Остатки, а может быть, наоборот, зачатки интуиции подсказывали Васькину всё не так и не просто на окружающих просторах. Нетрудно понять в Пишпекию и Аджикистан хани пришли не прогуляться. И раз не только с его воинством, а аж и расейскими пограничниками так обошлись, значит, заварилась огромная неудобоперевариваемая похлека. Но не верилось майору, что в бывшей империи за такой короткий срок столь развалят армию, даже решится начать войну Чжунь совсем недавно неспособный производить собственное оружие, кроме скопированных расейских автоматов, изготавливаемых на построенных расейскими специалистами заводах.


Вовчик предложил провести небольшую разведывательную экспедицию в аджикское, или, может упекское село. Упекское предпочтительнее, потому вроде бы как нейтральное. Цыгану такая полумерная идея не очень нравилась, но пусть разведка, чем бездействие. Прапорщик предупредил о возможном наличии ханьского гарнизона, но против вылазки не возражал, только и машину давать не собирался.

–

До аула, по словам чабанов, километров сорок, не больше – один пеший переход. Зачем тратить понапрасну остатки горючего, да и без машины легче скрыться.

Цыган, так как не любил и не умел ходить пешком, робко возразил:

–

В этих межгорных долинах – ровных и голых, байбаку

[74]

негде спрятаться, а на машине бы резво слинять можно. (Кто в нормальном рассудке представит подобный ненормальный променад?) – Но не поддержанный авторитетом майора, быстро примолк.

Вовчик не планировал брать с собой пограничника, по причине его ранения, только тот сказал, что даже пятьдесят километров для него легкая разминка и пойдет только на пользу, а остаться одному и просто ждать, вот настоящая пытка. Выйти решили рано на рассвете, чтоб засветло дойти до селения, осмотреться. Если подозрительного ничего нет, к ночи узнать обстановку в кишлаке и в окружающем мире. Если что не так гладко окажется, то ночь опять же спрячет.

Цыган весь вечер ходил как в воду опущенный, еще бы, километров с сорок, да с гаком туда и столь же обратно. Это ведь почти как до луны, а оттуда точно все в мелких подробностях рассмотришь. Только там, если отбросить всяческую ложь, еще ни один живой человек не обозначился.

–

Лучше бы пристрелили и не мучили, только-только ножки стали зарубцовываться.

Он-то с удовольствием отказался бы от такого похода, но его мнением почему-то не интересовались, а по причине врожденной гордости не мог отнекаться от участия в мероприятии за которое сам же агитировал. Ночью он ворочался с боку на бок, тяжело и грустно вздыхал. К нему тихонько подсел прапорщик.

–

Рома, не спится? Страшно чоль?

–

Да нет, не страшно, просто муторно на душе, словами не передать. А настоящего ужаса, когда вовчиково войско хани на моих глазах уничтожили, столь натерпелся, все бояки должны быть глубоко побоку.

–

Нет, не правда, опаска она всегда в душе живет. Только конченых идиотов, наверно, ничем не пронять. Да еще и страх, он всегда новую личину прикидывает, иногда и не самая ужасная самой гадкой бывает.

–

Как это?

–

Долго рассказывать, а перед завтрашним днем выспаться надобно.

–

Васильичь, ты ведь все равно ночами почти не спишь, я это знаю и мне сегодня чиво-то никак не уснуть – расскажи.

–

Сказку на ночь малому захотелось?

–

Пусть так. Но все лучше, чем бесконечные минуты до рассвета отсчитывать.

–

Хорошо, слушай, коли охота есть:


"В Афгане был заведен такой порядок. Очень часто какой-нибудь из местных князьков поддерживал по отношению к нам нейтралитет, или даже вполне дружеские отношения. Но это днем, а ночью направлял своих псов, душманов, нападать на наши посты. Да и мы, всем не уставали демонстрировать – у нас мир и дружба на веки вечные, а только самым зарвавшимся откручивали головы. Кому наглядно, а кому исподтишка. Вот и приспичило нашему командованию ликвидировать одного из таковых борзых авторитетов. Тем паче по каким-то каналам просочилась информация – гостят у него важные шишки из-за бугра. Выбрали нас добровольцев человек тридцать, имеющих опыт ведения боевых действий, т. е. хорошо убивать. Ребятки из десантуры, той еще, старой школы. Переодели во все туземное, на бритые головы шапки автохтонные[75], даже автоматы с глушителями и то китайские дали. Это на тот случай если мертвыми попадем в лапы к местным. Как будто по роже, да еще по одному месту не обрезанному, не ясно кто такие. Понятно в плен никто не сдастся, – с живого кожу снимут, на барабан натянут, и под эту музыку начнут по маленькому кусочку от тела мясо отрезать. Чего усмехаешься? Говорят, бывало и похуже, чего с нашими производили. Сам я, конечно, прямым свидетелем такого действа не был. Продаю за сколь купил. Только в такой переделке и, правда, лучше самого себя гранатой, а то за хозяина, слов нет, как жутко сводить счеты будут".

–

Васильич, это ты серьезно про барабаны.

–

Говорю, ведь, и похуже еще, что могли сбацать.

–

Что может быть хуже?

–

Это восток. Дело тонкое Петруха, здесь на такие пакости народ дюже изобретателен.

–

Тогда я туда бы не хотел попасть. Зои Космодемьянской из меня бы не получилось.

–

Нет, конечно, не получилось бы – тебя бы через зад пользовали. Да, по исторической правде, и ни какая не Зоя там, в сорок первом была, а Таня. Еврейка, фамилию вот только запамятовал. Но не перебивай, бо умолкну.

–

Всё, молчу как бички, маринованные в помидорном соусе.

"Ну, так вот. У царька в дружине всего с три десятка головорезов было. А за раз в одном месте едва ли боле трети обретаются. Но горе все в том. Располагалась его хибара – не дом, а заправская крепость, посредине довольно большого поселения, в котором каждый второй житель, если не первый, оружие прячет, неплохо им владеет, и за своего хозяина костьми ляжет. Сложность еще и в том, официально у нас, как я повторюсь, дружба. То есть ликвидировать все осиное гнездо надо так, чтоб на шурави – на нас имперских – не подумали, а и заподозрили, так бездоказательно. Все провернуть надо по возможности очень быстро и тихо.

Ночью подвезли нас поближе к аулу, но километров чуть меньше чем с десяток, мы еще пешим бегом преодолели. Перед кишлаком охранение без шухера удалось убрать, но ты попробуй по кривым улочкам тихо проскочить без собачьего иль еще какого сучьего тявканья. Вся надежда только на скорость и тем кто в бога не верит на божью матерь. Вот и бежишь, что есть сил, как будто перед этим минимум пяток километров легкой разминкой были. И стараешься еще и бесшумно бежать. А внутри от страха все дрожит, особенно когда где неподалеку глухие хлопки выстрелов и звон затвора автоматного почудится. Вспомнишь и маму зазря на свет родившую, и всех святых с угодниками. Попробуй представь, как все обернется, когда шальная пуля тебя ранит, да даже просто от своих отстанешь и заблудишься в этом хаосе глинобитных стен. А вокруг еще и тьма кромешная готовая взорваться выстрелом в упор. Бегу, а из бокового переулка тени впереди метнулись. Губу аж до крови прикусил от страха, что руки головы не послушавшись, могут на курок нажать, длинную очередь из автомата отсечь – ну а вдруг то свои бегут? Ведь не разберешь. Если б кто-то дознался, как я проклинал себя. Вызвался балбес на такое дело. Комсомолец – доброволец выискался. Только потом клял себя еще больше.

Пробрались мы к «сералю[76]» можно сказать без приключений. Перекинулись через высокую глинобитную стену. Первых по принципу пирамиды подсаживали, они потом ремни сбрасывали. Только опустился я во двор кое-где масляными светильниками скупо освещенный, а передо мной охранник, как из под земли вырос, и видимо от неожиданности замер. Я не увидел, а только почувствовал, как тот рот, чтоб заблажить раззявил, и еще вроде успел он затвор своего мультука передернуть. Штык нож ему в глотку я по самою рукоятку загнал. А как оказался в руках этот нож, как подумал метнуть его не метясь, как кинул, в голове не отразилось даже. Руки и тело все сами собой делали. Хорошая видать у нас подготовка по швырянию всяких железок была. А со всех сторон уже раздавались сдавленные крики и лязг затворов, слышимые даже громче чем хлопки выстрелов. Метнулся я за ближайший угол, а там еще двое воинов аллаха, успокоенных на веки, лежат, а рядом с ними наш с распоротым животом. Хрипит от боли, но почти не слышно: – «Им шум поднять не дал, но и меня достали». Я над ним склонился, тоже шепчу почему-то, хоть смысла тихарить уж нет.

–

Держись браток, все будет хорошо.

Только и я, и он понимаем, для него вряд ли с такой раной, в таком месте все хорошо кончится. Если только рай действительно где-то базируется, да наш раб божий в него по деяниям своим удостоится. Внутри же строений что-то взрывалось, крики во все глотки, женский визг. Кипишь, такой подняли, поди и на близлежащих галактиках слышно. Но наши, как по утвержденному сценарию все молчком делали. Молча убивали, молча умирали сами. Минут за пять, наверное, расправились почти со всеми. И тут меня такой мандраж взял, стакан с водкой до рта бы не донес, половину расплескал по дороге. Стою, мелко потрухиваюсь, а рядом командир по рации спокойно о выполнении задания докладывает, о том, что захватили живыми трех иностранных корреспондентов. А из снятых наушников, сквозь громкий треск эфира, прямым текстом в ответ:

–

Кого захватили? Вам разтак непонятен приказ? Команда ноль одиннадцать!

Командир покосился на меня и еще одного бойца рядом. Мол, все слышали? Приказ уничтожить всех. Выполняйте! Вошли мы в прилично обставленную комнату, где иностранцы содержались. Те прочитали по нашим лицам свой приговор. Один длинный, патлатый растекся темным пятном между ног по светлым, почти голубым джинсам (такие мелочи почему-то особенно в память врезаются). Стоял парнишка закатив глаза, словно уже умер. Второй, постарше, опустившись на корточки плача, бормотал что-то похоже как по-италиянски, молился видимо. Только вроде бы макаронники на латыни благоговеют? А бабенка, стройненькая такая, глазищи аж горят, на ломаном нашем давай крыть отборным матом, она, дескать, гегемонская подданная, корреспондент известного издательства, покажет нам всем кузькину мать. Я растерялся, как в безоружных стрелять? А командир, почти не глядя, выстрелил в деваху, прямо в лоб. Пуля не отбросила ее, а только голова дернулась. На всю жизнь запомнились мне она, медленно оседающая на пол и большущие удивленные глаза, а посередине и чуть выше них открывшийся еще один – кровавый. Тут мой напарник, как опомнился, полоснул по всем сразу длиннющей очередью.

В хозяйстве у князька оказались небольшой самодельный броневик и парочка совсем маленьких грузовичков. Мы по быстрому все вокруг заминировали. На транспорт всех наших убитых и раненых собрали, и сами разместились, вперемешку живые и мертвые, да айда в обратный путь. Бронетранспорт впереди палит со всех стволов по всему движещемуся и прочему прикрывающему движущееся. Почти уже из села вырвались, но тут нам в след всё, что еще могло стрелять ударило. Водилу рядом со мной в кабине последнего грузовика сразу насмерть. Я едва руль сумел подхватить, и его ногой на газ посильней давлю. Вокруг пули звенят, как комары на предзакатном болоте. Представляю, что в кузове у меня, под тентом делается. Как пули беззащитные тела товарищей рвут. А что я могу поделать? Только посильнее на педаль акселератора, вернее на сапог мертвого соратника в бессильной ярости нажимаю. Это вот самое страшное, когда твои друзья гибнут, а ты ничем помочь не в силах".

–

Только бывает нечто еще похуже. Вроде и где-то в нутрах, да грызущее непрестанно. Не дай бог

с таким поручкастя

.

"Тогда наше подразделение на охране кандагарской дороги было. Небольшие пикеты, на кое-как укрепленных точках, мифическим прикрытием для автоколонн служили. В одну из ночей я дежурным по подразделению был, когда по рации с одного поста, захлебываясь соплями, солдатик сообщил, что своего дружка нечаянно ранил. Доложил я тут же командиру. Тот велел, никому ничего не объясняясь, дежурство первому подвернувшемуся офицеру сдать. Вдвоем на эту точку выехали. На месте выяснилось, один мальчишка от двух пуль в живот уже представился. Второй – зареванный детина – всхлипывая, рассказал, как толи от нечего делать, толи со страху, он в темноту несколько раз выстрелил. Потом оружие на предохранитель поставил, а на самом деле только с одиночного на очередь перевел. А позже они с дружком возню затеяли, бороться стали. Дружок ствол его автомата на себя потянул, а этот балбес на себя за приклад. Как получилось, что выстрел раздался, он объяснить был неспособен. Да и вообще мало что растолковать мог. В истерике только все повторял, что с корифаном они с одного двора, с детсада всегда вместе. Вместе в Афган напросились. Командир крепко вдарил рядовому несколько раз, чтоб в чувство привести. Понимаешь, говорит, тебя теперь суд и тюрьма ждет? Но и из тюрьмы в родной городишко не вернуться уже никогда, если еще такие же как ты закадычные друзья остались. И еще запомни, родителям твоим до конца жизни ходить по родному двору не поднимая глаз.

На самом деле, конечно, офицера больше волновало ЧП в его подразделении, а это на послужном списке скажется. Очередной звездочки на погон теперь ждать да заждаться. Приказал начальник салаге мертвого братишку[77] на бруствер положить и издалека с автомата свинцом нашпиговать. Мол, нападение духов было. Наряд его доблестно отбил, только вот один боец при этом геройски погиб, но за это посмертно к награде представлен будет. И второй, т.е. он убивец, скорее всего медальку какую получит, и будет дослуживать где-то подале от сих мест. Но то при условии, что рта лишний раз, за всю оставшуюся жизнь никогда не откроет.

Вот так убивший дружка героем стал. Только как с таким прошлым на белом свете жить? Как в глаза матери друга посмотреть? Совесть она буде пострашнее любых страхов может быть".

Да и по своему горькому опыту скажу, жутко в ожидании смерти, а сама она видать не так уж и безобразна. Ты и сам ведь почти воевал. Наверняка видел лица перекошенные мучениями, особо при смертельном ранении. А после кончины все становятся умиротворенными….

– Вот ты, Рома, как думаешь?.. Э, да ты ничего уже не думаешь, сопишь как сурок. А все шепелявил – до утра не уснуть. И я, дурачина, пред ним распинаюсь. Ну, хорошо хоть убаюкал малого.

## ВАСЬКИН


– Цыган, проснись же ты. Так дрыхнешь, как ровно помер, а пахнешь при этом, словно уже давно.

– А ты чиво меня с такого позаранку будишь?

– Нет, тебя я не буду и не просись, а вот прапор уже давно к оговоренному вевчор походу готов и только высочеств Романов нервенно дожидается.

Из раскрытой настежь двери доносился звук работающего двигателя грузовика. Вошедший пограничный старшина хмуро усмехнулся, оправдываясь перед майором за изменение своего решения, сказал:

–

Ничего, если с полдороги проедем, зато штабс-капитан с живыми ногами вернется, а то измаялся, как еврейский бог перед Голгофой.

Едва проснувшийся Цыган почувствовал огромное облегчение, но вместо благодарности проворчал:

–

На Голгофе как раз не еврейский Яхве страдал, а наш. Иисус его звали.

–

Ну, если на идише произносить, то имя будет Иешуа, а так как от еврейки родился, то национальность его еврей. У жидов национальность по материнской линии передается. – Показал знание предмета прапорщик. Цыган украдкой перекрестился. Он не был особо верующим, но явное богохульство, тем более, когда впереди вполне возможно ждет опасность, это, знаете ли, царапает душу, однажды принявшую бога.

–

Не надо так, Васильич – все мы православные.

–

А что есть наше православие, как не попытка связать вместе, чуждую религию, и свое исконное язычество. Взяли постулат бог един или триедин. Я в то никак вникнуть не могу. Причем, мать его чуть ли не самая главная в пантеоне. А просим помощи у древних идолов, только они теперь святыми называются. Перун, например, Георгием Победоносцем стал и на полставки еще и Илиёй святым угодником. Древнегреческая Афина – великомученицей Софией или попросту Софьей. Кто-то в апостолов вроде Петра с Павлом перекинулся. А мы Бога, кроме непочтения, еще и всё время надуть пытаемся. Милостыню копеечную тому кто просит, но не нуждается, а на душе – какой я добрый. Или если денежки водятся, чтоб не лезть в рай через игольное ушко, можешь купить монашескую схиму на смертном одре. Это типа вот он я, с чистой душой пред твоими вратами…. Ну всё, всё. Вижу твое вероисповедание оскорбил. Извини. Я вообще-то не супротивник веры и против библии ничего не имею. Даже с интересом читал те еврейские народные присказки.

–

Не будем на дорожку затевать диспут по теософии – перебил Васькин. – Я так считаю, прав был незабвенный Омар Хайям, певший:

«Рай и ад в небесах утверждают ханжи.

Я в себя заглянул, – убедился во лжи.

Рай и ад не дворцы на краю мирозданья.

Рай и ад, это два состоянья души».

Да и сам Иисус вроде бы говорил, что Царство Божие каждый носит в себе….


Вот тут всё точно. Не надо беспокоить отдыхающего. Он за свою неделю таких делов натворил: и моря, и твердь земную, все сущее в водах и сушах, а это по-нашему летоисчеслению поболе полутора миллиардов лет. И только где-то толи с миллион лет назад, толи с десяток тыщ, создал лучшее, до чего додумался, т.е. человека, вроде как разумного. А всего-то две тысячи лет назад прилег отдохнуть, после того как приставил наблюдать за нами, вроде как сына. Сравните даты. Полтора миллиарда это его неделя. Сколько тогда пара тысяч? Ну, у кого калькулятор при себе, тот сосчитает, а я так думаю меньше минуты. И чего к человеку приставать с мелкущими просьбами, если он впервые за неделю глаза только-только сомкнул. Да я бы спросонья таких пожеланий наисполнял….


Утро, довольно хмурое, но тем не менее обещавшее жаркий денек, распространило свою насупленность и на наших не героев. Не выспавшийся Цыган, зажатый на неудобном сидении вдвоем с Вовчиком, не мог долго переносить лишения молча. Сначала он постонал, что могли бы кабину сделать пошире, или вынести куда-то наружу слишком теплый двигатель, так же как на других, более уважаемых моделях. Но старшина молчал, сосредоточив все внимание на дороге, вроде бы и ровной, но предательской из-за камней временами пытавшихся перегородить колею. Майор же вообще демонстративно выставился в приоткрытое окно и якобы внимательно всматривался в раскинувшуюся вокруг местность не блещущую разнообразием пейзажей. Разговаривать с ним, почти интимно прижатым было неловко, в смысле не очень-то удобно. Это как у Есенина – «Лицом к лицу, лица не увидать. Большое видится на расстоянии.» Повздыхав страдальчески да так и не дождавшись ни сочувствия, ни хотя бы упрека, молдаванин, стараясь перекрыть гул двигателя, обратился к прапорщику: – Васильевич, а в Чешне ты тоже отличился?

Кусок недовольно покосился: – Не был я там. У меня контракт еще здесь не кончился, да и на столь дурную войну не рвался.

– А чиво это именно её так?

– Только дурак и не понимает.

Олег хотел на этом прекратить разговор, но, сообразив, что ответ его уж очень смахивает на личное оскорбление, при всех недостатках капитана, такового не заслуживающего. Неспешно продолжил: – Все дело и в причинах войны, и в способах ее ведения. И вообще воевать не с вражеским государством, а с народом мерзко. Чо с чужим, чо с собственным. Чо с чужим, который считаешь собственным. А относительно Ичкерии, то почти каждый вайнах, в отдельности, не столь плохой человек. В дружбе нохча весьма верные, надо только не забывать, еще и, по нашим меркам, не в меру заносчивые. Ну а окромя того триста лет они пытались противостоять империи, и все триста лет воспитывали в себе ненависть к ней. Поэтому чешенский вопрос радикально решить можно только так, как уже однажды решил Ивсталин – расселить всех, и чтоб от сакли до соседней яранги не менее сотни километров. Или другим способом, что долго и дорого. – Создать человеку человеческие условия. Впрочем, проблемку, скорее всего, подобным образом и решат, как всегда, за счет расейского населения.

При последних словах, словно ставя жирную точку, машину тряхануло так, что приоткрытый рот Цыгана громко лязгнув зубами, едва не откусил кончик языка, сразу потеряв всякую охоту издавать вопрошающие звуки.


Машину довольно условно примаскировали в небольшой расщелине при выезде на плато. Не спрятали, конечно, но, если посторонних не ожидается, то и так потянет. Потом километров пятнадцать или двадцать с гаком, (кто стонет, тому подалее), еще шагали своим ходом. Старшина своим пограничным шагом мог развивать скорость километров восемь в час и идти так без передышки бесконечно долго. Действительно, сорок с небольшим километров для него просто как утренняя прогулка. А офицеры сникли в самом начале пути. "Не та нынче пошла пехота" – посмеялся прапорщик и предложил им двигаться, не напрягаясь, как попривыкли. Сам он подастся вперед и пока ждет их у окраины, будет лишнее время осмотреться.

– Ну, я пошел.

– Да пошел ты.

Вслед старшине Цыган задорно прикрикнул:

–

"Моритурус те салютут!»

Кусок обернулся:

–

Чево?

–

Ну, это на латыни, заздравное прощание гладиаторов: "Идущие на смерть приветствуют тебя".

–

Типун тебе на язык. – Ответил прапор и выразительно покрутил пальцем у виска.

Глядя вслед быстро удаляющегося погранца и на враз присмиревшего майора капитан хохотнул, – Не бойся, я ж с тобой.

– Вот ЭТОГО-то я и боюсь.

После полудня офицерам стали попадаться признаки присутствия человеков. Потом пошли поля, на которых, никого не встретили, но вполне могли встретить, тут же допросить и расстрелять…. Ой не-не разузнать. Что-что, конечно обстановку. В смысле ситуацию, а возможно и обстоятельства. Вот и аул рядом – но куда делся тот прапор. Осмотревшись вокруг и подождав слишком немного, не заметив признаков опасности, бывший майор принял решение тихой сапой войти в поселение. Капитана он оставил на стрёме, за разваленнами койтого строения. Сам же стал пробираться по задворкам к ближайшему, жилому на вид, дому. Осторожно как мог, подойдя вплотную, послушав и не уловив признаков жизни, он с тренированным изяществом перемахнул через забор. Не какой-то штакетник, а настоящий дувал, чуть выше человеческого роста, выложенный из смешанной с кизяком глины. Приземлившись по его другую сторону, Васькин рухнул почти на морду огромной среднеазиатской овчарки. Матёрая псина дремала тихонько в тенёчке. Был собак умудренным жизнью настолько, что уже не интересовала возня во вне своего двора, И такое появление незнакомца неслабо обескуражило. Пёс вскочил и замер, пригнув голову, причем огромная пасть его находилась всего в нескольких сантиметрах от Вовчикова «самого дорогого для мужчины, пока он себя ощущает мужчиной». Несколько мгновений зверь и офицер смотрели друг на друга, в глубине сознания надеясь, что им только привиделось все это. Но потом клыки слегка обнажились, повинуясь древнему собачьему инстинкту, – на угрозу отвечай угрозой и по ситуации не затягивай момента, а сразу кусай. Мысль о нападении на нарушителя территории еще оформлялась лохматой башкой в хватательный импульс, а Васькин, вообще не успевший что-либо помыслить, уже снова был с другой стороны преграды. Другой бы и скороговорку не успел промямлить. Как он это сумел это проделать, даже себе этого не объяснить. Говорят, все древние люди имели тотемы в виде животных, и эти животные реально помогали людям. У Васькина, кроме фамилии схожей с излюбленной котовской кличкой сохранились, видимо с незапамятных времен, скрытые дикие силы, присущие этим древним зверенышам.

Опомнившись, зашлась в хриплом лае собака за дувалом, оставшемся уже далеко за спиной Вовчика. Но тот все еще бездумно бежал, слека пригнувшись, обратно к окраине. Перепрыгивая через арык, пересекающий поле расплывшимися склонами, он вдруг споткнулся, подсеченный снизу и рухнул на землю. Тут же сверху, вдавливая в грязь, навалился на него пограничник, и яростно зашептал: – Только тихо, не дергайся, у меня ребра еще плохо срослись. – Ребра у него, – зло ответил ошарашенный майор и попытался сесть, но тут же был отправлен в исходное положение хорошо поставленным ударом. – Лежи, прошу, може, еще и не приметили тебя.

Вкратце старшина рассказал следующее. Подойдя к селу, он спрятался за теми же руинами, где позднее Вовчик оставил Цыгана, там он решил дождаться друзей, знал, мимо не пройдут. Из-за этого укрытия немного, но просматривалась часть аула. Он настроился на долгое ожидание, но не тут-то было. Примерно через пол часа он услышал чужую речь, осторожно выглянул и увидел двух ханей, прошагавших к глинобитному строению с плоской кровлей рядышком с окраиной. Там у них, очевидно, был оборудован наблюдательный сторожевой пост. Старшине страшно повезло, солдатики от бездействия утратили бдительность и ушли на обед не дожидаясь смены караула. Кусок рассмотрел все варианты отхода, но его позиция, с которой мог незаметно осматривать кишлак, почти не позволяла самому уйти незамеченным. Олег решил, офицеры, не найдя его, погодят входить в селение по крайне мере до темноты. К этому времени он думал, успеет для перехвата пробраться к дороге, пользуясь грядами и арыками на полях как укрытиями. Но не успел достаточно далеко уползти, когда узрел беспечно идущих почти прямо на ханьских наблюдателей Вовчика и Цыгана. – Я мог попробовать докричаться до вас, остановить, но тогда один мой автомат против тех из укрытия, да еще, сколько их там находится в том ауле – оправдывался старшина. Все одно уйти бы не успели. А теперь слушай самое плохое: – Друга твого уже скрутили, я обратно к нему пополз, думал, двое за ним пойдут, наблюдать некому останется. Двоих то я, поди, уложил бы по-тихому, хоть автоматы и патроны приобрел. Но не поспел я. Уже довольно близко был, когда услыхал, как заблажил капитан. Видимо, незаметно к нему подобрались и торцанули крепко, ни стрельнуть не успел, ни крикнуть по-хорошему. Потом, чуть погодя, собака забрехала, я подумал и ты накрылся. Пополз в стороночку ужиком, а тут глянь, ты прямо на меня несешься. Теперь остается только молиться, что может не засекли тебя пока что, да капитан нас со страху не заложит. Вот тогда будет маленький шанс самим спастись, да его выручить.

Нет, обнаружили, сволочи. Невдалеке прогремели звуки выстрелов из ручного пулемета, и невысоко над головой прожужжали пули. Эй, солдат выходи, закричали на плохом упекском языке, руки наверху. Васькин вытащил из кобуры оружие и снял с предохранителя, весь его вид говорил, без боя он не сдастся.

– Ты чо, идиот? – Спросил прапор, – сколько у тебя там патронов? Ну, это без разницы все одно дострелять их не успеешь, Поднимай руки вверх и вперед, постарайтесь дожить до ночи, недолго уже осталось.

– Ну, как же, Васильич, ты сам говорил, – пробормотал Вовчик, но его перебил новый треск выстрелов, и полет смерти низко, над самой головой.

– Говорил, говорил, пока вы в той говорилке не поломали – быстро руки в гору и топай, може меня и не накроют – зло прошипел бывший пограничник.

Вот так-так, думал офицер, бредя с качающимися на уровне головы руками к маленькому бронеавтомобилю с толпящейся рядом криво лыбящейся публикой в чужой форме. Не страх смерти мучил его, а мысль, каким гадом оказался «кусок». Еще сегодня утром Васькин, казалось, был готов чем угодно пожертвовать ради него, а сейчас бы с удовольствием крикнул этим солдатам, – Стреляйте туда, там ваш враг. Не крикнул, а жаль, была бы собаке собачья смерть.

Майору не связали рук, только небрежно вытащили «Макара» из не застегнутой кобуры, так же как из нагрудного кармана ничего не утверждающие документы. Хохоча и лепеча на своем идиотском языке, грязного и понурого повели по аулу. Завели во двор богатого на вид дома, в котором, привалившись к стене, уже сидел Цыган. Увидев Вовчика, он приподнялся, но было видно, делает это с трудом. Во дворе майору жестом разрешили опустить руки и даже дали сигарету, по вкусу напоминающую высушенные водоросли. Сделав пару затяжек, он закашлялся и протянул окурок Цыгану, но тот отказался: – Лучше бы попить дали, а то меня так долбанули, во рту все пересохло. До сих пор шея не ворочается, лепетать нормально не могу. Васькин попросил у солдат воды, на упекском и всех местных диалектах, какие знал, но те не понимали. Вообще казалось, что до плененных офицеров никому нет дела. Цыган поинтересовался: – Не в курсе, что со старшиной?

–

Сдал нас твой старшина, а сам сейчас в выгребной яме отсиживается, ночи дожидае

тся, сука. Ты лучше расскажи, чего у тебя спрашивали.

–

Да что-то спрашивали, наверное, на аджикском, а может и на пишпекском, я не понял. Я им и на расейском отвечал, и на молдаванском, они меня не поняли.

–

Ну и не вздумай больше на имперском говорить. Ты пишпекский офицер их союзной армии, у меня в плену был.

–

Какой же я пишпек, если я по-пишпекски не в пень ногой. Да и не похож я на пишпека.

–

Они тоже на этом языке ничего не понимают, а похож, не похож, дело другое, сам как-то говорил, для них все светлые – словяне, а все темноволосые, наверное, ближе к своим будут.

Вспомнили про арестантов только где-то через час. Во двор вышел офицерик малюсенького росточка и одной маленькой звездочкой на каждом лацкане форменного кителя. Рядом с ним был переводчик, в полувоенной, без знаков различия, форме, но который держался истинным хозяином. Переводчик знал только узпекский и тот, даже с помощью маленькой брошюрки разговорника, очень плохо. Вовчик этим языком владел не намного лучше, поэтому разговор продвигался не просто мучительно медленно, а и мучительно, и медленно, и тягомотно.

Спрашивали обоих, но отвечал, понятно, один Васькин. Вопросы были из стандартного набора – фамилия, звание, номер части, как оказались, где скрывались. Офицерика эта викторина «что, где, когда», вообще не занимала, он явно скучал, время от времени что-то почтительно спрашивая у переводчика, но явно не относящееся к допросу. Смысла врать Вовчику не было, он отвечал честно на все вопросы, которые понимал, умолчав лишь про то обстоятельство, что были они с капитаном не вдвоем. Мелькнула снова мстительная мысль вложить старшину, за его действия «ужиком», но да бог ему судья, решил бывший майор. Только один раз переводчик проявил заинтересованность, когда уразумел, что этот имперец знает еще несколько языков. По позевыванию офицера и вопросам, которые становились все менее понятными, было ясно, допросу подошел конец, и вполне возможно, конец и земному существованию наших не героев. Понимая это, Вовчик становился все более рассеянным, и последнюю реплику полувоенный повторил несколько раз, прежде чем до майора дошла суть. – А, ты про капитана спрашиваешь? Нет, он мне не друг, он союзник ханей, он был моим пленным. Как тебе, тварь узкоглазая, это объяснить? – Последнюю фразу Васькин произнес на расейском, которым, как он надеялся, толмачь не владел.

Переводчик весь допрос улыбался снисходительной улыбкой, которую пытался выказать за любезную. С этой же улыбкой взял у офицерика почти игрушечный автомат, напоминающий израильский «Узи», и, не прицеливаясь, словно развлекаясь, выпустил очередь по ногам Цыгана. За пару секунд вылетело более десятка пуль, раздробив кости, порвав мышечные ткани. Молдаванин мешком упал, не крикнув, видимо не успев почувствовать боли. Взгляд его непонимающе скользил по своим ногам, вернее тому, что от них осталось, по лицам, застывшего от ужаса Вовчика и все так же улыбающегося переводчика. Через несколько секунд, отойдя от первоначального шока, и не думая больше о жизни, которая не могла иметь здесь ценности, Васькин закричал: – Что ж ты творишь, падла! Он бросился к Цыгану, защитив того своим телом, как будто хрупкие кости, обтянутые кожей, и кой какими мышцами могли быть преградой для пуль, выпущенных со столь смертоносной игрушки. Вовчик принялся что-то наговаривать Цыгану, пытаться голыми руками остановить фонтанирующую кровь. Капитан в ответ только виновато улыбнулся, как будто хотел извиниться, – опять со мной не всё ладно, но не успел ничего сказать и, закатив глаза, потерял сознание.

Вовчика грубо подхватили за плечи двое солдат и оттащили в сторону. Бывший майор не сопротивлялся, так как и сам был на грани обморока. Эти же солдаты, умело, как ровно привыкли к такой процедуре, перехватили жгутами ноги Цыгана, потом, за кисти рук утащили безжизненное тело в сарай расположенный в глубине двора. Васькин тупо смотрел на стелящейся кровавый след. Две неровные полосы тянущиеся за ботинками, держащимися только на измочаленных штанинах. Не скоро до его сознания дошло, что с ним разговаривают на плохом расейском языке.

–

Ти били ни правда си моя, чито не дулужил с капитаной. Ти должена хотеть…. Как у вам? Помочь моя, и я буду помочь твоя. Ти понимает моя?

–

Зачем ты отстрелил ему ноги! Его нужно срочно в больницу! Он останется калекой!

–

Его будета жить, есели твоя помочь, или все погибает, понимает?

–

Да понимаю, фашист ты, мать твою.

В ответ хань резко ударил Вовчика в солнечное сплетение, и пока сложившийся пополам майор вновь приобретал возможность дышать, прочитал ему лекцию, о том, что бывшие имперские очень плохо воспитанный народ, допускающий применение слов и выражений не достойных произношения. Только джуни единственно великая нация. В частности в этих местах они торговали, когда еще не родился бог белых людей. Джуни не являются фашистами и хотят всем народам, признающим истинную коммунистическую демократию, сделать хорошо. Расейский много раз оскорбил сегодня джуньхуа, потому, что считает себя умнее. Но вот он, кого пленный считает простым переводчиком, смог выучить такой сложный для всех этот заковыристый язык. Но очень мало, кто из расейских, способен хотя бы немного понимать самый простой из диалектов Подлунной.

Через час, может чуть больше, слегка почищенный и все осознавший майор вяло пил чай в компании переводчика, оказавшегося ни много ни мало, а уполномоченным представителем джунь в этом районе. Представитель был весьма любезен, угощал сигаретами, от которых Васькин неожиданно для себя с отвращением отказался, развлекал светской беседой, на страшно исковерканном языке. Монолог не требующий ремарок аудитории, сводился к размышлениям о том, как империя плохо хозяйствовала на таких обширных и благодатных землях. Как развратила местное население, по природе своей трудолюбивое и лояльное к любой власти. Создавалось впечатление, что говорил уполномоченный только для себя, для тренировки дикции, так сказать. Но, временами вспоминая о присутствии собеседника, словно проверяя, понимают ли его словоизлияния, обращался к пленному: – Тавоя будит миного учит моя юсикий язык. Моя будет помогать твоя, хотить в новая жинья. Вовчик хмуро кивал головой. В душе он не сдался, мозг где-то глубоко прощупывал возможность завладеть оружием и перебить всех тут к ядреной матери. Ханей в доме оказалось человек пять, да в соседних домах, наверное, чуть более десятка. Но с другой стороны он ощущал неприятный, кто-то верно сформулировал – липкий страх, который нашептывал: – Тоже мне «Рембо» нашелся, подумай лучше, как спастись самому, как Цыгану помочь, пока не загнулся парень. Об оказании медицинской помощи капитану, он пытался поговорить с «представителем», и тот кивал головой, в знак согласия, мол, само собой разумеется. Но распоряжений никому не давал, и продолжал свои речи, причем, все меньше старался, чтоб поняли его, а понимать несвязный набор сюсюкающих звуков становилось все хуже. По прежней профессии он был, очевидно, лектором, которого некому было выслушать. Теперь же, когда нашелся человек неспособный ни возразить, ни просто удрать, джунь, как принято говорить в определенных кругах, отрывался на всю душеньку.

Он говорил, как не правы расейские, называя джуньхуа именами, которые звучат, как оскорбление: – ми ставим сях звать наса насим. Говорил он, все среднеазийские государства вступили в союз с великой Подлунной. Что многие порабощенные народы внутри сохранившегося от распада, самом крупном осколке империи хотят порвать с этой неравноправной федерацией и заключить подлинный союз с возрождающейся Истинной Империей. Что Айгунский договор, навязанный Расеей, с мая 1858 года позором жжет сердце великого народа. Даже богатый Сянган, процветавший благодаря трудолюбию желтой расы, и пребывавший под англицским гнетом сто пятьдесят пять лет, вернулся в состав республики. Нельзя истинно Великой стране больше терпеть унижения потери северных территорий. И Джунь уже практически победил в этой войне. Тут Васькин напрягая все свои лингвичские способности пытался заострить внимание на этом вопросе, но «представителя» несло уже дальше в непроходимые словесные дебри. Перекинувшись на грамматику расейского языка, тот повествовал, что прекрасно различает, когда надо говорить твоя и моя, а когда твой и мой, но говорит не всегда правильно для удобства понимания имперскоговорящаего майора. Тут до Вовчика стало доходить, – представитель не просто курит, слишком глубоко затягиваясь, практически одну за другой папироски. Он смолит их набитыми чудной местной травкой, одно из названий которой в расейском народном творчестве звучит, как трын-трава, закосив которую станет все равно, хоть волка, хоть сову. Мало кто из употребляющих знает правильное название на почившей тыщу лет назад латыни. Но зато травка эта имеет столь много прозваний по всему миру, как, ни никакое другое растение из гербария флоры.

Через непродолжительное время, представитель вообще перестал вставлять в свое невнятное бормотание сколь-нибудь удобопонятные слова. Глаза его глубокомысленно остекленели и щурились не различая грани между реальным и действительным. В таком состоянии Вовчику и самому раньше, в другой жизни приходилось находиться, господа офицеры называли это состояние – «обкумарился». Более не обращая внимания на бонзу, Васькин в наглую ошманал всю мебель в комнате, и нашел бутылку с заспиртованными корешками. – Так я и думал, ты не только наркоман, но и алкоголик. Открыв зубами пробку и слегка принюхавшись, майор, сморщился, но задержав дыхание, сделал небольшой глоток. Передернулся всем телом, подождал несколько секунд, пока зловонное рисовое пойло пятидесятиградусным волнением рухнуло в желудок, сказал сам себе, – потянет. Выйдя из дома, офицер решительно направился к сараю, куда уволокли Цыгана.

Солдатик, торчавший во дворе, преградил, было дорогу, но пленник решительно дыхнул свежим перегаром. Служивый отпрянул в сторону: – Успел, видимо стать другом нашего большого начальника, а от того лучше держаться подальше.

Роман сидел на полу, испачканным давно высохшим, но все еще остро пахнущим навозом. Оставили его сидя, привалив в углу и видимо только это не давало ему упасть. Некогда смуглое лицо его стало белым как мелованная бумага. Увидев Вовчика, он только слегка кивнул, показывая, что еще жив и в сознании. Ноги его перетянутые жгутами выше колен, так и не перевязанные бинтами, с припекшимися к страшным ранам рваными штанинами, были просто вытянуты на полу. Но потому, как неестественно вывернуты, как раскинулись носки ботинок, ноги казались теперь инородными предметами, чужими, не соответствующими молодому телу. Только взглянув, Вовчик понял, – больше капитану ходить на них не придется. Слезы сдавили горло бывшего майора, он не смог ничего сказать, только протянул бутылку. – А попить принес, но у меня уже есть. – Цыган кивнул на стоящее рядом корыто, из которого поят скот.

–

Нет, ты глотни этого, полегче станет, – с большим усилием выдавил из себя Вовчик.

–

Да мне уже не больно, холодно только… Лучше бы сразу прибили, суки. Пули жалко, что ли. Володя, попроси, тебя они понимают.

–

Ты что Рома…. Я сейчас тебе перевязку сделаю…. Ты еще долго жить будешь, и ноги тебе вылечат…. Мы с тобой еще на твоей свадьбе спляшем.

–

Ага, над этой твоей шуткой я буду смеяться до самой кончины….

Молдаванин попытался улыбнуться, но смог изобразить только вымученную гримасу.

Майор хотел поднять раненого на руки и унести в дом, но тот так страшно крикнул, что Вовчик уронил его на место.

–

Пожалуста не трогай меня. Я знаю, скоро

я умру….. Ты не журись

…. Смерть уже приходила до

меня…, она показывала мне мой дом, всех кого я любил, и тех, кто любил меня, а я

того даже не знал…. Я только всего одно слово по-молдавски выучил, – драгу, что значит

любимая….

Да, про смерть…. Она показала мне везде идет война и у нее много работы, но она сейчас со мной рядом, чтоб я не чувствовал боли…. Она безмерно терпелива и добра….

Ты это тоже поймешь, когда нибудь.… И ведь еще Р

абиндранат Тагор сказал, смерть – это не угасание, – то выключение лампы, потому что наступил рассвет…. Володя, а если вдруг будешь в Одесе, заедь в Лузановку, это недалеко за Пересыпью….

Капитан замолчал, некоторое время обдумывал что-то, потом все-таки договорил, почти прошептал: – Просто поклонись там от меня морю. Оно рядышком, почти на самой трамвайной остановке….


СТОЛИЦА ЕЩЕ ОДНОЙ НОВОСВОБОДНОЙ РЕСПУБЛИКИ


В Упекистане все еще проходили, какие-то, по сути ничего не значащие переговоры. Своему полномочному послу неоднократно напоминали, из далекой столицы, о проведении более жесткой политики. Уже подписан союзный договор с Турканбаши. А богатая разработанными полезными ископаемыми Туркамения, это кроме пустыни Каракумы, которых и без того в Поднебесной хватает, приносит в новое содружество море нефти, устойчивое положение в прикаспийских степях, выход к границам Фарсистана. А тут малюсенькое государство, к тому же расположенное глубоко внутри вновь приобретенных владений, не торопится присоединиться к великому союзу. Пора достаточно тонко объяснить, что с ними произойдет, когда будут перекрыты все границы. Намекнуть, что все соседи, теперешние союзники Поднебесной могут иметь к строптивому государствушку территориальные и прочие претензии, и некому в ООН заниматься рассмотрением жалоб маленького Упекистана, когда весь мир охвачен пламенем. Может произойти и так, что «звезда востока», как они называют свою, столицу пострадает сильнее, чем от прошлых землетрясений. Но уже никто в мире не бросится, восстанавливать голубые купола ее храмов. И нужен то этот никчемный союзник, не из-за его низкосортного хлопка или оставшихся залежей меди, не из-за многочисленного трудолюбивого, но полуголодного населения. А потому, что так требует новый порядок устройства Азийи. Потому, что по территориям этой и соседних микро республик, в обозримом будущем, будут проложены скоростные магистрали – новый Великий Шелковый путь. (В нашей империи все великое, от стены и каналов, до вождей и походов.) Но тут намечена не просто какая-то трасса, а Дорога, которая выведет на арену евреопейской политики, где Подлунная, единственная в недалеком времени, великая держава, будет диктовать свою волю.

Посол понимает нетерпение хозяев, но не первый год живет в этой стране. Он, по долгу службы, начитался древней мудрости местных мыслителей, и хорошо понимает, – когда яблоко созреет, оно само упадет в руки. Уже сегодня в газетах и на телевидении новости из Джуньхуа являются превалирующими над всеми другими событиями в мире. Уже почти каждый школьник знает, еще в первом веке нашей, но уже уходящей эры, полководец из империи Хань – Доу Гу, пришел в эти земли, чтоб спасти их от разорения варварами гуннами. Ныне не надо силовых актов, действующее и что-то значащее для самих себя большинство из продажных депутатов меджлиса куплены с потрохами. Надеются, глупые, на выгоды, которые принесет, им лично, присоединение упеков к Поднебесной. Ну а что еще может заставить шевелиться депутатов, кроме как забота о собственной выгоде. Но и тут не надо их торопить – иначе могут, в силу своей мудрости, таких несуразностей нагородить.


СТАРШИНА


Вовчик не стал долго упираться, послушно спрятал «Макара» в кобуру и поднял руки, но как он при этом глянул на старшину.

– Все вложит меня ханям, – подумал Пермяков, – или те сами пойдут проверить, не выбросил ли он чего. Так глупо влипнуть. Прижавшись всем телом к земной поверхности, он пытался ощутить приближение врагов, но не цепенея от страха, а что б неожиданно в упор расстрелять их, прихватить с собой к праотцам, как можно больше. Нет, он не был чрезмерно крут и опасался выглянуть не только оттого, что за этим местом сейчас могут усиленно наблюдать. Он боялся даже своим поглядом притянуть враждебный взгляд. Так не смотрят на учителя школьники не выучившие урок, когда тот озадачивает класс с вопросом: – Кто это у нас сейчас пойдет к доске? И хоть далек по возрасту и жизненному опыту Олег от ученической парты, но к сегодняшнему уроку строгой не училки, а участи оказался не готов. Был бы геймером, так давно просек, что глупо все в этой реалии, поскольку нельзя перезагрузиться на предыдущую сохраненку.

Бесконечно долго тянется каждая секунда, и нервы, напружиненные как перетянутые струны, вот-вот не выдержат. Лучше смерть, нежели ожидание ее. Подняться с АКМ в полный рост, полосонуть воздух грохочущей очередью, порвать легкие в последнем крике.… Чо там? Не слышно приближающихся шагов. Наоборот, если не обманывают обострившиеся сверх меры чувства, доноситься звук удаляющегося двигателя. Похоже, фортуна и в этот раз решила не поворачиваться сразу всей задницей. Как опытная сотрудница борделя только слегка приоткрыла все возможные прелести. Похоже, есть шансы еще подрыгаться на этом свете.

До приближения густых сумерек лежит бывший старшина, вжавшись телом в русло полупересохшего арыка, проклиная время, которое остановилось. Даже секундная стрелка на командирских часах не движется вперед по кругу, как ей это подобает, а дергается, почти не сдвигаясь с места. А совсем недавно, так нужны были эти секунды. Если бы не летели они так стремительно, не ховался бы он в этой грязи, и с офицерами все было бы в порядке. А то может, покоятся они бездыханные на заднем дворе, вон того дома, от которого слышалась автоматная очередь.

Пока не наступил вечер, хотелось простому смертному Пермякову О.В. убраться подале от этого мерзкого кишлака, уползти к своей машине, уехать к гостеприимной кошаре. А еще лучше улететь на каких ни то крыльях на далекую, прохладную, и до боли родную отчину. Но не дал бог крыльев человеку. Только сам способен смастрячить себе, кто какие горазд. Сам обречен решать свои проблемы.

Когда стало смеркаться, пограничный старшина внимательно осмотрел окрестности, запомнил ориентиры, направления по которым нужно двигаться в полной темноте. Луна по его наблюдениям должна сегодня появиться не ранее полуночи. Задачу освобождения офицеров, если живы конечно, облегчало то обстоятельство, что хани чувствовали себя ну уж слишком расслабленно. Стреляли под вечер один раз, короткой очередью, значит, если и убили то одного. Скорее всего, просто пугали. Но кто жив, кто нет, дело второе, оно потом выяснится, сейчас надо подойти незамеченным. Определиться как-то, в этом ли доме друзья, сколько там еще врагов, какова возможность их устранения, причем, желательно без лишнего шума. Собака брехала вон в том дворе, надо обойти его стороной, реклама ни кому не нужна. Не исключено и в других дворах есть овчарки, но как бы хорошо не были они воспитаны, должны были поддержать, когда базлала их товарка. Значит за другими дувалами либо нет собак, либо одно из двух. Скорее всего, в домах, где есть непрошенные гости, грозный пес под ногами не самая важная необходимость, вот псов и изолировали, если пришлые их вообще не съели. Говорят, хани любят собачатиной закусить больше чем хохлы салом.

«Куску» не составило большего труда взобраться на плоскую крышу дома. Сняв сапоги, чтоб не грохотать по кровле, он пробрался до места, с которого просматривался почти весь двор, да поближе к входу-выходу данного строения. Во дворе, прислонившись к стеночке, клевал ушастой головенкой полусонный часовой. Всё тихо, словно все уже вымерли и не надо для чего-то дрыгаться. Но ежели мужик что-то задумал, то сделает. Это потом надо будет думать, для чего было это надо. А теперь или мочить часового, или ожидать, непонятно чего. К счастью, в этот раз сколь нибудь продолжительно предстоять пред просветленным решением не пришлось. Из загона для овец вышел слегка пошатывающийся майор Васькин собственной персоной. Похоже, что поддатый, в смысле выпивший. Майор передвигался свободно, никто его не сопровождал, в смысле отдельно не караулил. Эге, похоже, наши офицера неплохо устроились, глядишь, не обрадуются, чо я их освобождать притащился – подумал прапорщик – но уж, коль взялся за гуж, забей на дюж иль не муж. Пермяков бросил перед носом часового свои сапоги, и пока тот толком не продрав глаза, в полном замешательстве при тусклом свете, падающем из окна дома, пытался сосредоточить вимание, на что это и откуда, почти бесшумно, в одних портянках спрыгнул сзади. Одно, почти неуловимое движение, а судорожные конвульсии тела и голова именно что болтающаяся на скособоченной шее возвестили о жуткой гибели так ничего и не понявшего солдатика. Зачем же для этого будить-то было? Вовчик наблюдал за этим кином, отвесив челюсть. Он так и не проявил никакой реакции, пока старшина не помог внезапно почившему часовому тихонько опуститься на землю, и не прикрыл рот офицера ладошкой. – Володя, ты только тихо. Где Цыган? Сколько охраны в доме? Вовчик энергично закивал головой, мол, все понял. Когда его рот освободили, возбужденно зашептал: – Рому очень тяжело ранили, он в сарае. В доме сейчас, наверное, один офицер, и тот обкуренный. Пойдем, его грохнем, потом туда капитана перенести надо, умирает он. Старшина усмехнулся. – оно конечно, всех врагов быстренько перещелкаем и грянем геройски погибающим офицерам достойные условия создавать. Лучше скажи, сколько военных в ауле, где распологаются, какая техника? Васькина неприятно задела неуместная язвительность прапорщика. И вааще, какие могут быть дурацкие вопросы, да еще типа с иронией, когда Цыган умирает?

– Мне по селу разгуливать не давали, строевой смотр для меня не проводили. – Зло прошептал он, Хотел еще добавить: – Ты бы не ховался как партизан, а предупредил вовремя о врагах, так и с капитаном все было в порядке, но гордо сдержался. Не время сейчас устраивать разборки между собой. Все ж командирский гонор выказался.

– Слушай сюда товарищ прапорщик, я сейчас захожу в дом, обезоруживаю ханя в первой комнате, его убивать не надо, он важная шишка. Возможно, много знает, говорит по-расейски, может пригодиться. Вы прикрываете меня, потом проходите во вторую комнату, на женскую половину. Если там кто-то есть, их надо обезвредить. Желательно без шума. Я прикрываю тебя. Все ясно? Тогда вперед!

Вовчик справедливо подумал, «Кусок» может, не подчинится такому скоропалительному приказу, все сделает по-своему. Чтоб не дать времени на это, решительно и довольно шумно бросился в дом. У старшины просто не оставалось выбора, как поступить. Влетев в комнату, и не совсем понимая, что и для чего делает, майор со всей силы вмазал по скуле приподнявшего голову джуньского чиновника. Тот со страшным грохотом слетел на пол. Прапор, влетевший следом, криво усмехнулся, но не стал доставать комментариями. Заметив вход в другое помещение, быстро метнулся туда. Через несколько секунд раздался автоматный лай. Почти одновременно раздались еще две встречные короткие очереди и все стихло, как отрубило. Только вот тишина эта, такая звенящая, режущая по ушам, заявляла, что снизошла ненадолго. Вовчик стоял, выкатив глаза, и не знал, что делать дальше. Только тут до него стало доходить, какую беду он принес своими действиями. Необдуманная, точнее просто глупая выходка, вполне возможно привела к полному трындецу. Если Пермяков убит, то и он, скорее всего, уже вполне состоявшийся покойник. По всему миру идет огромная война, выжить в которой высокое искусство. А он со своими самолюбованиями, эмоциями, амбициями и еще черт знает чем, встревает уже который раз, причем каждый раз неумело и непрофессионально. Оказывается все, что он до этого знал про войну, не тянет на один самый махонький бой. И теперь каждый даже малюсенький бой, всегда альтернатива, – твоя или чужая жизнь.

Наконец в дверном проеме появился старшина. Он был бледен, весь перепачкан кровью и увешан оружием. Чтоб хоть как то оправдать свои действия, или наоборот, бездействие, майор ринулся перебирать грудой сваленный в углу стола ворох бумажных портянок испещренных иероглифами, которые для Васькина все равно, что китайская грамота. Найдя свои и капитановы офицерские книжечки, он с деловым видом спрятал их в карман и уставился на старшину, мол, я свою часть задачи успешно выполнил. Старшина с пониманием кивнул и просипел: – впервой ли говорю тебе, чо ты чудак на букву М? Больше, похоже, такого не скажу – не придется. Шансов выпутаться у нас теперь не много. Примерно три, а может и один из той самой тысячи. Чего зенки пялишь ваше высокоблагородие? Хватай оружие, хватай твоего «языка», если он способен шевелиться и ноги, ноги отсюдова. Ханьский начальничек мычал, пытался заползти под стол и был явно не транспортабелен. Кусок, в секунду оценив это, вскинул китайский аналог АКМС, подобранный в соседней комнате. Подожди, я сам, я за Цыгана, – сказал Вовчик. Подобрал пистолет-пулемет офицерика и, догадавшись как дослать патрон в патронник нажал на курок. С десяток пуль выпущенных в упор сразу превратили тело «представителя» в кровавое месиво.

–

Ого, какая прекрасная штучка, дай ко гляну. Только зря ты в него, патронов так много истратил, и если это он капитана, то помучиться гаду не дал.

Васькин молча отдал китайский «УЗИ», а сам стоял как загипнотизированный, поглощенный разглядыванием первого в жизни, вот так в упор, убитого им человека.

– Известной фирмы, «Norinko» изделие. Но, по-моему, это хани у финнов слизали, – разглядел старшина, – патрон девяти миллиметровый, таких потом хрен где достанешь. Если хочешь себе оставить, стреляй одиночными.

В это время с улицы раздались выстрелы. То джуньские солдаты, обеспокоенные шумом в расположении начальников, но лишенные руководства, стреляли в воздух. Они бы ворвались в ворота, но те к счастью наших персонажей, были закрыты на мощный деревянный засов. Несколько человек затарабанили по ним ногами пытаясь выломить. Пермяков, явно ожидавший такого поворота событий, не утратил присутствия духа. – Чего теперь как окунь рот раззявил. Разворошил муравейник, вот и командуй, как выбираться будем, – спокойно проговорив это, он подтолкнул Вовчика к выходу.

– А вот это вам как, ребятки? – Крикнул прапорщик, и швырнул с крылечка одну за другой две гранаты. Взрывы на улице изрядно пошатнули добротный притвор, но тот выдержал. Зато всякое движение за ним прекратилось, лишь где-то рядом едва слышно, чтоб не спугнуть такую нервную тишину, застонал раненый, чужой солдат.

–

Вот теперь надо быстро уходить, не верится мне, что мы с тобой майор, все село освоб

одили. Но ежели и так, тож

ничо хорошего, – не поздоровится потом местным. Отомстят пришлые за своих цириков.

– Как скажешь старшина, только на секундочку к Цыганенку заскочим. Не по-людски будет, не попрощавшись уйти, – попросил быстро утративший офицерские замашки бывший командир.


Сначала они подумали, капитан в бреду, – он быстро шептал, временами издавая свистящие звуки.

–

Смерть, ты не зря ждала, ты не обманула. Они пришли ко мне, не забыли. Ребята, я вас так люблю…. Я так виноват перед вами, но не бросайте меня…, задержитесь еще…. На полминуточки всего. Дайте мне автомат и гранату…. Все гранаты, которые не сможете унести с собой.

–

Что ты Рома, мы тебя сейчас вынесем отсюда….

–

Ребята, я в здравом уме и в ём заявляю, частенько бывал невыносим, а щас подавно. Мучаться мне осталось несколько минут. В лучшем случае совсем несколько. Таки, как говорят у нас в Одесе, не делайте мне больно. Вы поспешайте одни, а я за вас пошумлю трохи.

–

Ромик, ну как….

–

Вот не надо трагедизировать обстановку. Грустно мне только с того, что

автомат не удержать. Володя, ты затвор передёрни и на шею мне его…. Вот так, а то у вас много и мне

хочется трохи

покрасоваться…. И ты

, Олег Васильевич, ты опытнее, ты не бросай Вовчика…. Он нынче…. Короче не бросай его….

Обещаешь?… У

сё отчаливайте швидче бо вашко мене, ту ды дорум

[78]

.

–

Ставя точку в разговоре, с улицы застучал ручной пулемет. Пули бойко принялись бить стекло из окон и выколупывать штукатурку из стен дома. Неловко встав на колени, Вовчик прижался щетиной мокрой от слез к щеке Романа, – прости друг за все и прощай….

–

Всё-всё, торопитесь же. А я еще не весь отпрыгался,

вас прикрою, сколько смогу изобразить….

Да уматывайте ж….


Майор с прапорщиком, вдруг утратившим всю свою кошачью ловкость, перелезли через глинобитную стену с тыльной стороны двора, надеясь, что оставшиеся солдатики не сообразят осуществить окружение. Им подфартило. Маневр их не был замечен, и даже ни один пес не тявкнул, пока они задками и огородами выбирались к шляху. Да и не до них было, поскольку в ауле, судя по доносящейся перестрелке, шел настоящий бой. Но вот донесся отзвук сразу нескольких взрывов, и всё смолкло.

Прапорщик и майор замерли на полушаге тревожно прислушиваясь, но вокруг воцарила первобытная тишина. Только зябкий ветерок шуршал пересохшей травой. После минуты молчания длящейся действительно с минуту, Вовчик спросил удивляясь своему столь осевшему голосу: – как пойдем Васильевич, по полям ноги переломать можно, а по дороге, наверное, опасно?

– То навряд ли сейчас опасно. Вот что, Володя, иди ко ты вперед, а я следом потихонечку. Заведешь машину, вернешься за мной, если не слишком рассветет. Не успеешь к рассвету, не приезжай. Оба только зря сгинем, а тебе капитан завещал жить.

– Васильич, ты это чего? Ты же лучше меня раз в десять ходишь. Если ханей задержать надо ты иди, я задержу. Прав ты неоднократно, дурак я, но с автомата-то стреляю я неплохо. Будь уверен.

– Да нет, майор, зацепило меня снова, на сей раз основательно. Не ходок я кажись боле. Давай время не затягивать. Ты иди побыстрее. Може еще успеешь.

– Куда тебя в этот раз? Щас перевяжу, а если идти не сможешь, то смогу хоть на руках донести.

– С перевязкой порядок. Пол простыни за ремнем не дадут кишкам вывалиться. А вот нести меня не выдумывай даже. Во мне буде кило под восемьдесят наелось. Далеко не упереть такова борова. Ты лучше оружие все не бросай да поспешай по малу. А я, коль тотчас от раны не загнулся, то може и побрыкаюсь еще. Я следом потихонечку покандыбаю. Проскочим…. Ну, чо встал? Команды ждешь? Тогда – кругом! Бегом!


ИНДЕЯ.


Война с Покастаном начавшаяся практически сразу после приобретения независимости, и постоянно проигрываемая, не могла не возобновиться. И в Исламбаде и в Делиграде это всегда понимали и вооружались. Ошибаются те, кто считает индисов плохими вояками. Сипаи в беританской имперской армии считались далеко не худшими солдатами[79].

То, что конфликт с такой яростью разгорелся именно в этот год, может, была виновата и джуньская дипломатия. Подлунная всегда подталкивала эти два государства на драку, рассчитывая на получение вполне конкретных выгод, включая удовлетворение территориальных претензий. Виноваты и националистические организации, в приграничных штатах, чья деятельность всегда была направлена на разжигание межэтнической и религиозной вражды. Но самым главным виновником был сошедший с ума мир. И не только государственные политики и генералы, но и простые обыватели вдруг ощутили в себе древний зов спящей в сапиенсах воинственности, жажду чужой крови. В Индеи, духовным отцом которой, был противник насилия Мхатма (Великая Душа) Ганди, добровольцы желающие убивать, день и ночь стояли у призывных пунктов. Эшелоны забитые пушечным мясом, счастливым от ощущения оружия в руках, почти непрерывным потоком двигались в сторону фронта. А там огромный, ненасытный молох войны почти мгновенно перемалывал содержимое этих эшелонов в своем огненном чреве. Остальные граждане, сатанели около телевизоров и радиоприемников, слушая сообщения о потерях. Весь мир скандировал: – Мало крови, мало убитых! Давай еще!

А начиналось все обыденно, как и всегда, со времен предшествующих убийству великого Мохандаса Карамтада Ганди. Небольшие потасовки устроенные фанатиками в мусульманских штатах вызвали необходимость вмешательства регулярных войск. Войсковое начальство не способное действовать тонко, дипломатично, лишний раз доказало правильность данного утверждения. У расейских это называется – перегнули палку. Но в тамошних краях свои поговорки и несгибаемые дубины. А делов то, – ну пристрелили ненароком, при усмирении, нескольких особо ярых экстремистов. Ведь не со зла, а специально. В отмеску, однако, на солдат обрушился организованный пулеметный, и артиллерийский огонь отрядов сепаратистов. Ясно, как божий день, вооружение не изготавливалось кустарно на месте, а поступало готовеньким из-за рубежа. Весь бунт давно и тщательно подготовленная операция. Армия в ответ просто вынуждена была применить танки и авиацию. Джамхурият Ислами Пакастан, под предлогом защиты единоверцев, ввел пару своих дивизий. Они при пособничестве определенных кругов, сумели захватить почти всю территорию мятежных районов.

Вновь сформированное «ястребиное» индейское правительство, только что принявшее бразды власти у отправленного в отставку импотентного кабинета, не прикрываясь глупыми морализмами, мол это всё временные вынужденные меры, признало насушной реальностью эскалацию военных действий. На мятежные территории было переброшено с десяток армейских подразделений. Они принесли Индеи победу, которой не знала ее армия уже много лет. Враг был полностью разбит, заслуженно понеся огромные потери. Количество убитых, в разных информационных источниках указывалось разным, но везде много превышающем численный состав войск противника. (Не нам нарушать извечную традицию информационной войны). Реально отвоеван город Джамму, чуть не захвачен древнеиндейский Лахор. Возвращены многие давно утраченные северные районы.

Исламбад не мог не откликнуться и открыл полномасштабные боевые действия. Развернул силы всей регулярной армии. Бои развернулись на протяжении почти всей границы. Даже пески пустыни Тар обагрились солдатской кровью. Индейские дивизии, теснимые превосходящим противником, и расстреливаемые в спину предателями из местного населения быстро таяли. Им на помощь необходимо отправлять все новые и новые подкрепления. И несколько раз, вооруженные силы, собрав ударный кулак, прорывали фронт. Пытаясь выдворить врага со своей территории, в бой вводились и гибли лучшие части, но сигхская сепаратистская армия применяла массированные артиллерийские и ракетные удары по скоплениям индейских войск.

Пакастан, благодаря частым военным переворотам, и последующим за ними военным правительствам, привык жить по полуказарменным законам. Его армия более однородна, не знает кастовости. Она лучше вооружена и организована еще с времен, когда ее снабжали гегемонцы, натравливая на просоветский Афган. Еще она вооружена не зримым, но самым мощным оружием – исламским фанатизмом. Спешат на помощь отряды воинов пророка из других мусальманских стран. Это помогает ей побеждать. Но у Индеи практически неиссякаемые людские ресурсы. Все новые и новые пополнения спешат к фронту. Пакастан не сможет победить, пока не разрушены транспортные коммуникации. Военный совет, пришедший к власти в Исламбаде, считает обоснованным нанесение ракетных ударов, по ряду объектов в глубине индиейской территории: – Это всего лишь единственно необходимое условие, причем оправданное, так как индийсы своим сильным военным флотом блокировали практически все морские порты.

И вот оно, пакастанская авиация наносит несколько ударов по городам расположенным в глубоком тылу от района боевых действий. У Индеи тоже есть авиация, есть ракеты способные достичь самой пакастанской столицы. Есть и ядрёные заряды способные испепелить целые города. И они ударят, чтоб не тешили себя иллюзиями пакастанцы о жертвах среди мирного населения только на индейских землях. Но ядерное оружие наличествует и у Пакастана. И пусть до поры до времени оно под присмотром гегемонских военных специалистов, но если дойдет до крайностей, то где искать тех мешающихся под ногами советников?

Остановитесь, задумайтесь люди, что будет дальше? Пытается пробиться робкий голос разума. Но не слышен он, сквозь патриотический рев алчущих крови.


ВАСЬКИН.


Километра через полтора бега по неровной дороге едва угадываемой в почти кромешной тьме, Вовчик понял, хорошо, полезно бросить курить. Жалко, как всегда о прошлом, проделал это он поздно. Отравленные легкие не успевали перекачивать разряженный горный воздух. Оружие, навешенное сверх всякой меры, прижимало к земле, не давая нормально передвигать ноги. Грудь сдавливали ремни и лишняя одежда. Но, оступаясь, едва не падая, он упорно продолжал изображать бег. Должно же когда-то появиться пресловутое второе дыхание, о котором не вспоминал с курсантских времен. Тогда-то, наверное, последний раз и бегал по-настоящему. Но второе дыхание не торопилось снизойти. Вместо него накатывал всё усиливающийся звон в ушах. Виски сжимало безжалостным пульсирующим обручем. Когда очередной раз, споткнувшись, он все же упал, то боль удара о землю, лишь слегка погашенного инстинктивно вытянутыми руками, показалась мелкой неприятностью в сравнении с необходимостью подняться и продолжить движение. Ругая себя последними словами, он лежал, прижавшись к приятно прохладной земле и не находил сил подняться.

Что я за урод такой. Всю жизнь у меня всё не так как надо. Сегодня из-за меня погиб Цыган. Сейчас загибается старшина, раненый уж точно, без обиняков, по моей вине. А я валяюсь здесь не в силах приподнять свое голодное брюхо, и думаю лишь о том, как выжить, если останусь совсем один. Прапор, тот волк одиночка, для него встреча с нами одни несчастия принесла. И я главная причина этих бед. Но сожалею не об этом, а о себе. Страдаю что устал, что, блин, с утра маковой росинки во рту не было. Таконькие малюсенькие горести. Дожил до стольки лет, а ничего не приобрел, ничему не научился. Надо найти силы подняться, проковылять еще километров хоть с пяток. Там ведь станет легче? По крайне мере должно, коль сбросить оружие и лишнюю одежду. А что лишнее? Похоже, что всё. И оставить можно прям на дороге. По нынешним временам вряд ли ночью кто-то будет разгуливать. Ханьские солдатики, те что способны соображать после боя выданного Ромой, все одно без командиров на какие-то далекие действия не решатся. А командиры, надеюсь, все уложены в том проклятом доме. Но даже если и поиски, какие быстро организуются, то ну их, такие мысли. Да не, сразу не догадаются вражины в какую сторону мы подались. Сам бы на их месте ни за что не думался, что удирающие противники могут прятаться на дороге. Да и в потемках ловить кого-то…. Скорее сам пулю словишь…. Ну, хватит валяться, прикидываясь занятым решаешением стратегических задачь. Пинком бы кто под зад чтоль взбодрил. Давай вперед, и желательно бегом. Как там, у Высоцкого было, – «Еще осталося пройти четыре четверти пути».

Когда часа через два иль двадцать Васькин доковылял до машины, он не поверил себе. Добрался и не умер, и есть еще, оказывается силы. Нет, рано он себя проклинал и хоронил, рано собрался ставить крест на таком здоровом, супервезучем мужике. Так и во все времена, расейские, едва избежав неминуемой смерти и спешно постирав портки, сжимали кулаки: – Мы еще повоюем!

Старшину он нашел на дороге, около оставленного оружия. Тот потерял сознание видимо сразу, как достиг этого предела. Вовчик испугался, – не умер ли. Но нет, вот слышно хриплое, неровное дыхание. Огромной проблемой, оказалось, загрузить довольно тяжелое тело в высокую неудобную кабину «66-го». Кому довелось прокатиться на этом всепогодном грузовике, тот поймет. Это еще мелочи. Вот, как и чем, потом лечить: – думал Васькин. Уже в машине «Кусок» на секунду пришел в себя. Увидев это, майор страшно обрадовался: – Васильич, все нормально, скоро будем дома, потерпи еще чуток. Тот толи кивнул соглашаясь, толи качнулся в новое бессознание.

До кошары они добрались, когда совсем рассвело, потому что ездил за рулем грузовика Вовчик примерно, так же как и бегал. Ночью, коль надо было спешить за оставленным истекающим кровью старшиной, он без проблем завел машину. Как-то ехал, не включая фар в неверном свете луны почти не видя дороги. Не до таких мелочей, как по наезженному прешь ты иль побоку. Главное не потетять чувствство правильного пути, блюсти верный курс. Домчал как профессионал – дальнобойщик имперской глубинки. А вот обратно, со старшиной в кабине, он начал ощущать каждую неровность, каждую выбоину. Грузовик, казалось, взбрыкивает как взбесившийся жеребец, так и, норовя слететь с наезженной колеи и со всею жеребячностью, еще сильнее запрыгать по невесть откуда взявшимся кочкам. Чуть топни газу и дергается, обдирая ступицы, о валуны разбросанные природой, рассыпанные без всякого смысла и порядку. Сам-то ладно, за руль удержаться можно, а вот пассажир был бы в сознании – убил бы. Коробка скоростей, на кой то ляд пришпандоренная чуть ли не с зади задницы переключалась с таким зубовным скрежетом, что водитель невольно втягивал голову в плечи, косил взглядом на прапорщика, тот не постеснялся бы выдать веское резюме такому классу вождения с проникновеннейшими пожеланиями.

Едва подъехав к кошаре, бывший майор бросился за помощью к пастухам. Благо, юрта их оказалась на месте, да еще и они в ней. Прапора осторожно сняли с машины, уложили на кошме, раздели. Старый чабан что-то беспрестанно говорил на своем языке и сокрушенно кивал головой, при этом он смачивал и осторожно отрывал присохшую к ране простынную прокладку. Откуда-то извлеченной дурно пахнущей бурдой смывал запекшуюся кровь рядом с раной, смазывал потрескавшиеся губы. Вовчик спросил у более молодого, о чем Ата говорит, но тот только пожал плечами. Или действительно не мог сделать перевод причитаниям старика, или не хотел расстраивать. Олег, видимо от боли пришел в себя, и смотрел на старика, как словно слушал и понимал его речь. Пуля, задевшая верхний правый край живота прошла навылет, но кто знает, чего она наделала там во внутренностях. – Его на больница надо, – толи перевел наконец-то, толи высказал свои соображения расейскоговорящий чабан. Да, там мне и помогут хани, – Прошептал «Кусок», – недолго мучаясь к праотцам отойти. Потом обратился к деду, будто тот помог понять его: – Ата, ты баранам много животов резал, распластай и мой, посмотри, чо там. Може сразу пулю себе в висок да не маяться. А ничего страшного, так нитками зашьем, глядишь и поживу сколь еще. Старик действительно понял слова прапорщика, замотал отрицательно головой, замахал руками. Молодой тут же перевел примерно эдак: – Ата говорит, человек не баран, и резать людей он не может. Травок разных даст, помогут они или нет, все в руках аллаха.

На рассвете следующего дня, когда Васькин кемарил (полуспал, полубордствовал), рядом с время от времени бредившим старшиной, в окно тихо постучали. Это был молодой пастух: – Мы с баран ой кошу. При этом махнул рукой на восток. – Ата сказал, ты ой кошу много надо-надо. (Ой кошу – это вообще-то означает кочевать на досовском языке. Но, ведь понятно, чтоб иностранцу что-то объяснить, нужно вспомнить все иностранные слова какие знаешь. А он сам пусть разбирается, какие с какого и за каким сказаны).

С трудом перебирая расейские и пишпекские слова, чабан все ж сумел объяснить, выше в горах, есть укромное место. Ущелье Унтерсай. Там маленький домик. На машине туда не доехать, а снег выпадет и пешком не добраться. Мы вам старую кобылу оставляем. До первого снега пускай у вас будет, а там отвяжешь ее, она сама дорогу домой найдёт. Я хотел еще барана оставить, но дед сказал, там дичи много, мало пуганная, сами, сколько надо возьмете. Всё это Вовчик сумел понять провляя недюженные способности в лингвистике, мимике и жестикуляции. Еще хорошо понял, что и этим людям подпортил жизнь, а они еще и лошадь оставляют. В благодарность за всё хотел офицер окупиться армейской обмундировкой с запасов старшины, но пастух чуть не в ужасе замотал головой. – Вот от нас уже бегут как от прокаженных. Или «как» по отношению ко мне уже излишний союз?

Днем, временами, прапор приходил в себя. В один из таких моментов Вовчик рассказал ему об уходе стариков, о Унтерсае.

– Чабаны правы, здесь оставаться нельзя. Съезди на разведку. Прошу, повнимательнее будь. – Напутствовал майора старшина. Но, наблюдая в открытую дверь, как майор пытается взобраться на неоседланную лошаденку, только сокрушенно кивал головой. Хотелось дать несколько полезных советов, но кричать не мог. Громко кляня пастухов, за то что не оставили седла, Вовчик оставил попытки отправиться верхом. Когда раздосадованный майор, за каким-то… вернулся в дом, – «Кусок», довольно образно прокомментировал его потуги, но по врожденной скромности про себя, в смысле – не в слух, а вслух же высказал: – Оно может и к лучшему, нагрузи лошадь поклажей с продуктами, кой каким оружием, всё в следующий раз меньше тащить. А возвертаться будешь, кобыла к тебе попривыкнет, тихонько, не пугая, подведи к какому пню или камню и не дергаясь усядешся. Только смотри, езжай шагом и при остановках поводья ни в коем случае не бросай, бо сбежит к своим хозяевам.

Каким чудом отыскать ту избушку в горах без карты и без дорог, когда даже спросить не у кого, Вовчику никто не объяснил. Одно только хорошо в окружающих теснинах, если идешь по одной щели, то и свернуть-то особо некуда. Ближе к вечеру, то, находя тропинку, то, опять теряя ее, он обрёл то, что искал, – маленький бревенчатый домик, с прохудившейся дощатой односкатной крышей, и полуразваленной печью. Но, в общем и целом, после небольшого, без всяких евров, ремонта вполне возможно по необходимости и перезимовать. Разгрузив поклажу и приперев дверь камнем, чтоб зверье не добралось до продуктов, Васькин заторопился обратно. Вернуться хотелось засветло.

Немного потребовалось времени, научить глупую скотину не ступать за ним шаг в шаг, как всю предыдущую дорогу. Что надо, будучи остановленной около валуна, ждать, пока на нее заберутся. Но, когда, наконец-то, джигит взгромоздился, кляча стояла, как вкопанная, не реагируя на командирские приказы. Вот точно – ни тпру, ни ну. В сердцах офицер снятой портупеей хлестнул коняжку. Та, естественно, прыгнула, неестественно резво для своего преклонного возраста. Неудачливый наездник грохнулся со всей мочи о землю. Это кто ж и на кой, коням такую скользкую спину придумал? Не, без седла на ей никак. А лучше всего здесь бы телегу какую иль подводу, тогда можно не рискуя и даже вааще лежа проехаться как начальник подводных войск. Матерясь сколь есть сил Вован хотел поймать бездарное животное и повторить попытки овладения искусством верховой езды, но не тут то было. Смирная лошаденка, с какого-то перепугу, перестала подпускать человека. Сразу вспомнился совет не бросать повод. Мелькнула мысль о том как, оставшись без транспорта, он потом доволочет сюда раненого товарища? Вовчик бросился со всех ног догонять кобылу, та со всех четырех припустила от него. В беге, с лошадью офицеру соревноваться бесполезно. Даже если лошадь на вид доходяга, а офицер уже бывший. Почувствовав усталость и смирившись с потерей, неудачливый наездник перешел на шаг. Видя малосильность преследователя животное остановилось и принялось мирно пощипывать травку, но при приближении этого странного человека опасливо отходило. Несостоявшемуся кавалеристу, подходившему временами очень близко, начинало казаться, вот один бросок и удила в руках. Только лошадь, несмотря на некоторую старость и постоянную жизнь под защитой хозяина, природной сноровки, называемой реакцией, не утратила, и вовремя отпрыгивала в сторону. Кося глазом на человека пробегала несколько метров, создав буферную зону, а затем шла спокойно, срывая отвисшими губами приглянувшиеся травинки. Постепенно отбегала она на все меньшее расстояние. Временами вообще останавливалась, и казалось, ехидно смотрела на ниспосланного идиотского управляющего. Вовчик то страшно психовал, то отчаивался, но где, пробежав, где, подкрадываясь, преодолел большую часть пути до кошары и успокоился.

– Смотри-ка, старушка, похоже, играет со мной. Ведь все понимает падла, – продвигается в сторону дома. Надо с умом действовать, не дергаться, а спокойно проходить мимо, сама за мной побежит. Жалко хлеба у нас нет, то бы подманил. Уже подходя к пристанищу, когда стало смеркаться, он спокойно подобрал повод, переставшей шугаться лошади. Приглядев подходящую кочку, влез на кобылицу, и чуть тронул каблуками ее бока. К крыльцу он гордо подъехал верхом.


Старшина метался в тяжелом бреду. Тело его сотрясаемое время от времени судорогами пылало нехорошим жаром. Сам порядком уставший Васькин, метался между раненым и печью, которая никак не намеревалась нормально разгореться. Но ведь как-то надо сварганить хоть что-то съедобное, пипа какую-нито похлебку. Прикладывая к горячему лбу Пермякова влажные тряпки, смачивая потрескавшиеся губы стариковским отваром, Вовчик, не поддавшийся свежим течениям житейской моды, оставался атеистом, но сейчас готов был молиться любому богу, и всем сразу, только бы «Кусок» выздоровел. Страшное предчувствие, что останется один, выматывало душу. Он привык себя считать самостоятельным малым, но как велика разница между непривязанностью и одиночеством. Да еще с однозначной определенностью росло понимание, в гибели Цыгана, ранении старшины, да и в истреблении его полка виноват он один. Суетливостью он хотел отогнать мрачные мысли донимавшие, как правило, после захода солнца. Может и на пользу старшине, что боль переносит в бессознательном состоянии, но сегодня Вовчик, боясь самого себя, легкими ударами по щекам и растиранием ушей, привел в сознание раненного. – На, попей бульончику, с бурды моего приготовления, и не важно, хочешь того или нет. Будешь есть, будешь жить. Старшина вяло отвечал ослабевшим голосом. У Васькина же мурашки волнами пробегали по спине. Таким же голосом говорил молдаванин, чувствуя свою обреченность. Фальшиво изображая бодрость, Вовчик рассказывал, какой замечательный домик там, в горах.

–

Васильич, тебе бы только чуть набраться бы сил, переберемся на новое место, а там ты точно поправишься. Там такие разлапистые голубые ели прямо рядышком с порогом. Там студеный родничок в трех шагах от дома, и розовые скалы нависают над крышей. А воздух. Он такой чистый и сладкий, его бы лакать языком, как кот сливки. Ты только пей мой бульончик, пусть даже тошнит. Меня три дня полоскало после контузии, но Рома выходил меня, и смотри, нормально двигаюсь. А что дурень, так и до того мозготрясения талантами не блистал. А с тобой все нормально будет, надо только чуть перетерпеть, но ты ж погранец, да еще и сам рассказывал каких староверских кровей. Сдюжь родной.


–

Я постараюсь господин начальник. Ты на меня поменьше внимания обращай, не торчи подле. Днем все необходимое по возможности в горы перетаскивай, ремонт делай. Зима то уж не за горами, поди.


Ночью, прислушиваясь к неровному дыханию прапорщика, Вовчик не смотря на физическую усталость, никак не мог уснуть. Отчаянно захотелось покурить. Это надо ж, что хорошее, моментально из головы вылетает, а такая гадская привычка никак не отпустит. Вырвав из офицерского военного билета еще имперского образца листок, надергав сухого мха из проконопаченной рамы, он свернул небольшую самокрутку и закурил. Первая же затяжка наполнила легкие отвратным дымом. Проняло так, что к горлу подступила тошнота, тело пробила испарина. Кинув на пол окурок и растоптав его, Васькин сказал себе: – Ну, теперь до кончика накурился.

– Володя, ты что, уснуть не можешь? Спросил старшина. – Меня тоже боль отпустила, но что-то никак не спится. Иди тогда сюда, потолкуем.

– Знаю, Олег Васильевич, о чём потолковать хочешь. Понимаю, один во всем виноват и нет мне прощения….

– Эх, майор, тебе как удобнее, чтоб я дураком прикинулся, мол, не понимаю о чем ты сейчас, или дураком выглядел, укоряя за то чего не вернуть? Ты лучше не перебивай, а то сил моих не хватит. Но млится чо должен поведать одну историю. Впрочем, если утомлять стану, то затыкай меня без всякого стеснения.

## ПОСЛЕДНИЙ РАССКАЗ СТАРШИНЫ

В понятии войны заключено высшее

проявление мужских добродетелей.

Сект.


Прапорщику, видимо одолеваемому недобрыми предчувствиями, очень хотелось высказаться. Излить, как принято говорить, душу. Но не на исповедь его тянуло, а, наверное, во многом мог покаяться. Чудным повествованием своим о днях давно минувших хотел передать Вовчику, более чем странное, свое нереализованное устремление. Последнюю оставшуюся, заранее обреченную цель.


Перед призывом в армию, будущий прапорщик работал в одном ЖКУ[80] электриком. Самый маленький разряд и денежки тоже маленькие, но зато свои – заработанные, а это уже взрослая самостоятельность.

– Работал с нами в бригаде один мужик. Его все толи угрюмым, толи бирюком прозывали. Не помню точно, но то и не суть важно. У него на руке какой-то номер выколот был, и меня все подмывало узнать, зачем он. Только мужик весьма малоразговорчивый был.

Как-то мастер подкинул небольшую шабашку в расположенной неподалеку аптеке. За работу расплатились с бригадой спиртосодержащей настойкой боярышника. Да еще один труженик скомуниздил литровую емкость с надписью С2H5OH.

– Ты чо каку-то химию приволок?

– Да, алхимию, для алканов типа тебя. Дурак, не видишь «ОН» написано! Я понюхал – точняк – ОН. Если сомневаешься, то плескай мне первому.

– Сколь плеснуть то?

– А чо, у стакана краев не видишь?

Мужики, понятно, спиртягу домой не понесли, прямо на участке, приговорили. Тем более пятница, недаром ее «питницей» называли – выходные следом. Все мы любим пятницу, правда, совсем не так как то проделывал Робинзон.

Загуляла бригада ну и Олег не отставал, показать хотел, какой он взрослый, компанейский, и здоровый на выпивку. Мужики посмеивались, – силён салага! Перемигиваясь, да еще подливали. А много ли, незакалённому в попойках, надо. Вырубился он прямо в мастерской, в подвальчике. Приходить в сознание только ближе к утру стал, а бирюк за ним ухаживал: попить тепленькой водицы розоватой от марганцовки давал, подносил тазик, когда полоскало, затирал то, что мимо тазика летело. Короче, полный бюллетень с промыванием желудка, по всей форме.

–

Выходил он меня, а я едва на ноги поднялся, со стыда уйти намерился, но он не пустил. Куда, мол, ночью, да еще такой пошатывающийся. Родители волноваться не будут – вот и не рыпайся покамест трамваи ходить начнут. Сиди, ить не гонят. Аль в подвале менее уютно переночевать, чем в подворотне, или не приведи господи в ментовском вытрезвителе?

Действительно чувствовал себя я, как говорили у нас – не в жилу. Голову мутило, а ноги заплетались. Комнатку старик там, при мастерской, оборудовал себе вполне жилую. Напоил меня чайком крепким, сам сидит, чифирь гоняет. Я выспался, сна ни в одном глазу, да и башку чугунную куда не приткнешь, она все одно плющится и квадратится одновременно. Дед тоже спать, похоже, не собирается, вот и разговорились. Вернее вещал он один, надо человеку иногда высказаться. Я только поначалу все спрашивал: – почему он такой старый, а не на пенсии? Почему здесь в подвале живет, а не с семьей, как все? Он же, посмеиваясь, отвечал – Дык я Хумляльт, мне по другому нельзя.

–

Кто? Хумляльт? Это что, национальность такая?

–

Да нет, не национальность. Такую погремуху мне один древний лека вижера

[81]

коми-пермяк на траве, то бишь на поселении присвоил, когда я ему о своих похождениях порассказывал. Хумляльтом здесь в старые времена воинов называли, которых вроде, как и убить почти нельзя. У расейских такие «заговоренными» или ратиборами прозывались. Хумляльт с ними только тем разнится, а может, разница то малая, что другой жизни кроме как на войне у него и нет почти. То есть как раз про меня.

Вот он и начал с того, мол есть у него койкоместо и прописка в шарашкиной общаге (общежитии от домоуправления), но там постоянный шум, пьянки и все этакое. И не столь старый он, а просто повидать пришлось ему немало. И у немцев лагерей и тюрем повидал, вот номер на руке, памятка с Бухенвальда осталась. Ну а потом и наших лагерей распробовал по самое нехочу.

Рассказывал он, как после войны и отсидки, никого из близких не осталось, не было угла, куда голову забубённую прикорнуть. Но повезло, судьба свела с прежним мастером этого участка, который узнал про похождения во время войны, поверил. Вроде, как и сжалился, на работу взял, угол в мастерской предоставил. Не дал загнуться бывшему зеку. Ну, и бирюк, понятно, честно работает, не пьёт почти, но и не выпячивается, в передовики не лезет.

–

А что в войну с вами было? Каково там, в плену у фашистов?

–

Да у фрицев не лучше чем у наших, чище только может. Но на родине вкалывать до пределу надо, чтоб долг отдать. Оно ведь коль родился тут, то уже по гроб задолжал. А людьми, что тут, что там не числили. Вот уродов на всю голову среди наших наверное поболе будет. Это от того, что появляется власть у тупых над беззащитными. И у фашистов такие водились, но только один особо запомнился. С самого первого лагеря. Фриц развлекался тем, что заставит несколько человек руки вверх поднять.

А кто первый опустит, того мол шиссен.

Вот и стоим, скрипя зубами, от ломоты в руках на соседей с ненавистью поглядываем. Чего доходяги такие упертые. Коленками трясутся, глаза закатывают, но ручешки кривые ниже головы никак не опустят.

А жирный придурок гогочет на наши страдания.

Правда при мне этот гад так никого и не пристрелил. Автоматом под ребра ткнет и пиф-паф скажет. А если наш пленный при этом обоссится, то ржет как табун жеребцов. Но потом, бывало, сигареткой угостит. Наши вертухаи на подобные выдумки не горазды. Зато не раз бывало, как по возвращению с работы, на которой все жилы надорвал, поставят всю бригаду на колени в грязь перед воротами зоны и сопливый лейтенантик, только от мамкиной титьки, важно вышагивая по сухой обочине проникновенно лекцию прочитает, как нас предателей ненавидит и как всех бы лично

расстрелял – дармоедов. Короче

никто не уважает у нас каторжный труд за скудный паек, но ой как много народа тогда пахали да и сейчас горбатят. Немцы же, уважали меня – знали, скольких их солдат на тот свет отправил. Потому и выходили меня всего израненного. Берегли, чтоб позже, типа по закону, повесить. Немного не успели только. Американцы освободили, чтоб на уральской зоне, на лесоповале человеческие загубленные души замаливал. А я не раскаиваюсь. Теперь, конечно, все по-другому видится, вот ты меня не поймешь. А тогда я единственное знал, – за каждого убитого нашего солдата должен был быть убитым один враг.


–

Здорово тогда меня заинтересовал рассказ этого человека. До утра я его слушал. Тебе Владимир всё пересказывать не буду. Подзабылось многое, да и сил не достанет, но самую суть хотелось бы, чтоб ты узнал. Я ведь так же, как он удумал за каждого мальчишку с моей заставы отомстить.


« Призвали, мня в красную армию в самом начале весны сорок первого. Попал в саперы, в пограничный округ. Границу мы обустраивали на отобранных у поляков землях. Поэтому больше работы было строителям и землекопам. Копали окопы полного профиля. Блиндажи да дзоты разные мастрячили. Молодые были, глупые. Смеялись, мол, поляки теперь уже не нападут, а с немцами у нас мир. Ну а коли война, так опять же окопы не нужны. Мы врага на его территории громить будем, малой кровью. И действительно зря копали …

Помню, старшина, гоняя по стрельбищу за каждую ушедшую в молоко пулю, приговаривал: – на ветер трудовую рабочее-крестьянскую копейку выбросили. Я, побегав однажды километров с пяток, со зла проговорил ему:

–

Что попала в мишень пуля, что промазала, один хрен не вернуть.

И ты знаешь, что он ответил?

–

Если, – говорит, – ты здесь промазал, значит, и в бою промажешь. А в бою промахнуться никак нельзя, потому что каждый боец обязан убить хотя бы одного немца. Но у немцев автоматы, – не попадешь ты, он точнехонько угодит, на каждую твою пулю выпустив десять. А ежели каждный боец нашей армии убьет своего противника, то война враз кончится. Воевать станет не с кем. Но стрелять не научимся – погимнем, и кому-то уже надо будет стрелять в своего врага и в того, в которого не сумел попасть ты.

Мы были молоды и полны сил. Вокруг цвело молодое лето и мы посмеивались над его фельдфебельской философией.

В июне нас гоняли на сенокос, в помощь местному, недавно организованному колхозу. Там я и мой сотоварищ познакомились с двумя гарными дивчинами. И как раз двадцать первого, в субботу, договорились свидание устроить, как стемнеет. Благо жили в летнем палаточном лагере, после отбоя сбежать ненадолго не дорогого стоило. Погуляли мы чин по чину, а потом вроде бы как бы невзначай потерялись парами. Не до пустых прогулок, – кровь горячая, так и приливает. Темная духмяная ночь все стеснения срывает, любви желанию способствует. Прижался я к своей подружке, тем, что у меня готово было мотню брючную порвать. Руками, трясущимися от волнения, какие-то несуразные тесемки на ее блузке развязываю. Грудь, никогда не знавшую никаких лифчиков, на волю извлекаю. Бабенка вроде и сопротивляется, но как-то не убедительно. Только воркует, мол, Вы хлопчик, уж больно швидкий. А я уже и под юбку руку запустил, а там так горячо, так влажно, все трепещет от прикосновений. Милая моя только чуть отодвигается – ах шо вы, шо вы. Не могу я без тятиного благословения и законного венчания, а сама как бы невзначай меня к сараю подталкивает. Сарай незапертый, там сеновал, и от сена свежего такой дух, одежда сама сваливается. Целую я глупую девку и приговариваю, как жить без нее дале не мила, как утром отцу с матерью в ножки поклонимся за благословлением на законное венчание. Троянда[82] ты моя. Коханочка[83]. Сам юбки на толстых ляжках задираю. Она всё своё – ай да не надо, ой да нельзя. Сама же укладывается поудобнее, ноги чуть ли не на шею закидывает. Сил природой много дано было, кабы не война, да не лагеря, ох и увеличил бы население Расеюшки. А тогда такой счастливый был до вожделенного добравшись, не почуял даже девочкой она была или нет. И как на улице где-то недалеко бомбежка идет, нам обоим и не слышно было. Отвлекся я только когда мой дружок в сарай забежал, чуть ли не на голый мой зад наступил.

–

Там, – говорит, – война вовсю идет, а я тебя никак найти не могу.

Мать моя пречестная, подумалось мне, неужто учения начались, а нас в расположении части нет. Так и под трибунал залететь недолго. Выскочил я из сарая. Бегу, на ходу штаны застегиваю да досадую только, что не вовремя от столь важного дела оторвали.

Прибежали, а на месте лагеря в живых почти никого не осталось. Видимо, координаты немцам заранее известны были. Точнехонько всех артиллерией накрыли. Несколько часов потом мы с еще несколькими контужеными бойцами оттаскивали трупы в одну сторону, раненых в другую. За этим занятием нас мотоциклисты фашистские и застали. А у нас из оружия под рукой только тупые лопаты. Подняли мы послушно лапки в гору, и через границу потопали. Там лагерь для военнопленных, для себя, то есть, стали строить. Пустырь, со скособоченным сараюшкой, колючей проволокой огораживать. Первые дни относились к нам как бы и не плохо. Поесть кашу с тушенкой привозили. Гоняли недалеко, развалины погранзастав растаскивать, да наших же бойцов хоронить. Но постепенно народу военнопленного становилось все больше, а кормежка все хуже. Привезут раз в день помои в ведрах, выставят посередине и ржут, наблюдая, как мы, кто чем у кого есть погуще зачерпывает, сильный слабого отталкивает. К нашей компании прибился подраненный пограничник, чудом выживший, да потом еще большим чудом не расстрелянный сразу. Мы помогали ему, чем могли, а он нас уговаривал бежать, к своим прорываться. Но я с первого дня ждал, нас скоро освободят. Молодым был, думал для меня кто-то за меня пошевелится. Только время шло, а непобедимой красной армии и слуху не было. Однажды утром, я не увидел, ни приятеля, ни погранца. Без меня сбежали, трусом значит посчитали. А еще на следующее утро их, и еще троих красноармейцев, всех страшно избитых поставили перед лагерем и расстреляли, в назидание остальным. Пограничник прокричать успел, мол об одном жалеет, что ни одного фашиста не убил, но товарищи отомстят за его смерть. Кто-то рядом зло проворчал:

–

В земле твои товарищи….

А меня как по сердцу полоснуло. Оглянулся я посмотреть на того, кто это прогундосил, но рожи у всех кто рядом обреченно-изможденные и во взглядах не гнев, не страх, а тупая безнадёга, как у скота ожидающего своей очереди на бойне. Но ведь я то не такой. Мысль меня гложет: – это сколько же нас здесь находится, и сколько уже убитых, которые долг перед родиной так и не выполнили. Понимаешь, сегодня, когда книжки бывших фронтовиков читаешь, то только про любовь к родине и всеобщую ненависть к врагу объясняется. Короче жизнь за родину отдать, да раз плюнуть – кому она нужна, такая жизнь. А по правде, любовь к Большой Родине она завсегда меньше любви к своему посконному болоту. Были, конечно, и сдвинутые, как теперь говорят – фанатики. Но нормальный человек всегда про свою шкуру думает, и если увяз по уши в дерьме, то все равно, постарается половчее, да покомфортнее устроиться. А со мной случилось что-то типа шизофрении какой-то. Не сказать, чтоб ненависть жгучая меня душила, но вот как-то решил для себя, за каждого убитого, которого знал, должен я по одному немцу в компанию отправить.

На следующий же день я спокойно ушел, когда нас пригнали в ближний лесок, капать какую-то траншею. Кто-то еще пошутил, мол могилу для нас. Так это или нет, но от такой жратвы действительно можно было вскорости сдохнуть. Многих уже кровавый понос прохватил. Я присел под кустиком, будто по нужде. Осмотрелся, никто на меня внимания не обращает. Тогда лег на живот и ну работать локтями. За леском пшеничное поле, я и его преодолел по-пластунски. За полем оказалась речка, в которую залез глубже, чем по уши и поплыл от кустика до следующего кустика под бережком. Потом, ухватившись под водой за корни одного из них замер, выставив наверх только полую камышинку – пионервожатый как-то нам мальцам рассказывал про хитрости росичских витязей . Поначалу, после ползания, в прохладной воде аж приятно было. Но позднее ад начался, только не пекло ждало, а слизкий холод. Как я вытерпел до наступления темноты сам не пойму. Но с тех самых пор не люблю купаться. Как стемнело, выбрался я на бережок, и бегом к своей зазнобе в сельцо. Она, думал, спрячет. Добрался, когда уже совсем светать стало. Побоялся такой расхристанный в будинок заходить. Наворовал на огородах у околицы огурцов, да сырой картошки копнул чуток, и решил спрятаться в сарае, где всего-то несколько дней назад миловался. Смотрю, перед дверью сарая велосипед стоит. Штука по тем временам дорогая, кто думаю, так оставить мог? С голодухи мой разум видать затуманило. Прошмыгнул в дверь незапертую. А там моя кареглазая с фрицем кувыркается. Фашист глянул на меня, по моему виду сразу догадался, что беглый. Пока я стоял, от неожиданности рот разявив, он на ноги вскочил. – Хенде хох – кричит.

А какой руки вверх может быть, когда он без штанов с полуотвисшим естеством передо мной стоит, и карабин его на дверях рядом с моей рукой приглашающим избавлением покачивается. Я не знаю как действовал. За миг один и бежать думал, но понял далеко не убегу. И пакли свои вздеть мысль мелькнула, но знал, все одно расстрел. Короче руки мои сами оружие схватили, и со всего маху прикладом по голове немца приголубили. Он не ойкнув, рухнул. Только сучка, что под ним была, поскуливать начала. Я и на нее замахнулся: – только пикни, и тебя пришибу. Поняла, замолчала, только со страху голыми ногами все елозила, и обделалась, видимо, завоняло, спасу нет. Я не полный валенок был, мундир с немца осторожно снял, чтоб раскинутыми мозгами ненароком не запачкаться. Потом брезгливо, в еще помнящий тепло тела бывшего хозяина втиснулся, карабин за плечи закинул. Сарай снаружи подпер, бабенка чтоб не сразу панику подняла. На велосипед вскочил и ходу сколь есть мочи, подальше на восток. И от больших дорог тоже подальше.

Выжил тот первый мой немец, не знаю, но я с него счет свой веду. Коль и выжил да не дураком остался, то за боевое оружие, которое можно сказать сам врагу отдал, концлагерь, я думаю, его ждал. Значит, против наших уже не воевал.

С час я проехал, только смотрю, дорога перед глазами расплываться стала. С голода мутит меня. И сырой бы картошки погрыз, но в сарае осталась. А тут впереди хуторок в пару построек всего. Думаю, даже и драться здесь полезут, так я отобьюсь. Но я ж при форме ефрейторской. Важно с велосипеда слез, в дом зашел. Там старик, пойло поросям приготовил, нести собирался. Я немецкий язык в школе учил целых три года, и училка настоящая немка была, но понятно, мало что в башке задержалось. Но перед нашими, немца разыгрывать для смеху, это получалось. Имперский язык, коверкая, и вставляя немецкие слова, объясняю старому, чтоб пожрать принес:

–

Брот – хлеб унд курку, млеко унд яйко давай. Шнель, шнель – т.е. бегом мол.

А старый хитрый, и глухим прикидывается, а что услышал, так не понимает, вроде б ничего. Пока карабин с плеча не снял да затвор не передёрнул, не побежал выполнять. Я такой голодный, спасу нет, а тут варево теплым дымком струится. Бухнулся ходом на колени и поросячий корм нарубываю, аж за ушами пищит. Ну, еще бы, там вареная картошка с отрубями какими-то была, нас в лагере много хуже кормили. Кошка увидела я что-то ем, подбежала, понюхала, и лапкой потрясла, противно, мол, такое даже кошке есть. Я на нее только глянул – зажралась падла – а сам дальше пригоршней зачерпываю. За этим делом и застукал меня старый. Таким взглядом одарил, вспомню и стыдно. Молча протянул мне каравай хлеба, молоденького петушка с только что отрубленной башкой, яиц с пяток, – вот типа извиняйте господин офицер, все, чем богаты. Я молча кивнул, рушник[84] старенький рядом висел, в него всю добычу завернул, и за порог. Старик бочком проводил меня во двор. С трудом, подбирая расейские слова, объяснил:

–

На всхид

[85]

, и на пивдень

[86]

, ни ходы – швабов

[87]

много, вже и москалей хуторяне ни дюже любят.

Махнул он рукой на северо-восток.

–

На пивночь

[88]

иди. Там гай

[89]

. Там бульбаши

[90]

, они сховают.

Потом показал на мое лицо, мол, побрейся, а то на солдата-то не похож, и протянул мне старенькую бритву – это, мол, отдельное спасибо, за то, что кита[91] его не слопал.

Торопливо поскоблил я разросшийся пушок на роже, во дворе пред осколком зеркальца. Из скромности спасибо не сказав, вскочил на велик и дёру. Недалеко, правда, проехал. Километров за десяток, в первом же попавшемся перелеске костерок развел. Яйца куриные сырыми с половиной каравая сразу сожрал. Птицу кое-как ощипал, и жарить на вертеле из ивового прутика поставил, а сам сомлел. Не спал больше суток, да еда как-никак, организм упокаивает.

Потом долгие годы меня будет кошмар мучить, но чаще всего сниться не просто так, а, предупреждая о грядущей опасности. В этот же раз он не приснился, он моим пробуждением был. Проснулся, я с ттого, что кто-то пинает мои ноги. Стоит рядом здоровый рыжий немец, улыбается гад, и что-то лопочет мне. Слова, слышанные раньше, попадаются, а связать их не могу. Поднялся я на ноги с трудом, от страха колени подгибались. Понял все же, документы мои требует. Все, про себя думаю, отбегался, протягивая солдатскую книжку немецкого ефрейтора. Рыжий детина ее взял, а рассмотреть, да расспросить меня не успел, второй гаденыш у догоревшего моего костерка присел, и уже курицу мою жрет. Сказал он что-то рыжему со смехом. Видимо хвалил мои кулинарные способности. Рыжий к нему и обернулся. И так мне обидно стало. Мою курицу сейчас съедят, а я только своей кровью облизнусь. От обиды, а не для самосохранения выхватил болтавшийся на моем ремне тупой штык-нож от карабина и сколь есть сил, воткнул здоровяку меж ребер. Тот согнулся пополам, захрипел. Но мертвой хваткой вцепился за руку и бедро, синяки потом с месяц не проходили. Я нож перехватил и снова ударил, а тот сволочь только сильнее давит меня. Больше десятка раз его шинковал, прежде чем он хватку ослабил и я смог оттолкнуть его. Второй тем временем, сначала открыв рот, смотрел на нас, потом тоненько заверещал и вместе с курицей бежать бросился. Ведь на шее автомат висел, только затвор передернуть и один раз на курок нажать, все – нет меня. А он обалдуй убегать вздумал, да еще курицу мою уносит. Может быть, и дал бы убежать ему от растерянности, но обед свой несостоявшийся не мог позволить унести. Карабин немецкий не больно от нашей трехлинейки отличался, еще рано утром разобрался, как им пользоваться. Вскинул я его, и почти не целясь, выстрелил. Видимо старшина нас не зря гонял – в людей стрелять у меня всегда хорошо получалось. И в этот раз бегуна с первого выстрела уложил. Когда подошел к нему, уже взгляд остекленел, но пташку мою, обглоданную, мертвой цепкой держит, да еще всю в песке извозил. Ну и хватка у тех гансов была – понятно, почему захватчики. Вырвал с превеликим трудом я свою бесценную закуску из теплых еще пальцев, а есть не смог, кинул в рыло покойнику – подавись гад.

Немцы, оказывается, подкатили ко мне на мотоцикле, а я так вырубился, даже и не услышал. Обыскал их обоих, зачем-то документы забрал, загрузил оружие в коляску, собрался уехать, как в кино. Не тут-то было. Мотоцикл не велосипед, но и на велосипеде пока в детстве учился ездить, сколь раз коленки разбивал. А цугундер – драндулет этот, еще оказывается, заводить надо. Бился я над ним с полчаса и все без толку. Задом чую, свалить с сих мест надо быстро, – если эти подкатили, то и других не заждаться. Со зла, что не далась мне техника германская, обложил тогда Цугундер хворостом и поджег, с документами убитых, с карабином и одним автоматом. Себе автомат МР 40 здоровяка оставил, предварительно потренировавшись как заряжать разряжать, как стрелять. Еще добротный кожаный ранец себе приобрел, а в нем бритва опасная, острее не бывает и самое главное, что для меня тогда было, – сухой паек. Как мотоцикл взорвался, а потом патроны в карабине и подсумке хлопать начали, поклонился я немцам убитым, извиняясь, что не похоронил – найдут, небось, ваши, похоронят. Сказал небу, показывая два жестяных немецких жетона: – вот старшина, за другана своего и погранца я посчитался, за меня который – в сарае остался, за тебя следующий фашист будет. Сел на велосипед, который лучше чем мотоцикл, потому, как и не шумит, и горючего не требует, и покатил на северо-восток, как дед в деревне посоветовал. Хрен с ним с брошенным мотиком. Нам бы танк, вот это техника по напавшим временам. Только в моей войне даже лисипед оказался непотребной шиком.

Не обсказать все, – как по перелескам и скирдам прятался, под дождями и снегом мок и мерз. Как жалел о брошеном карабине. «Шмайстер» ихний хорош только в ближнем бою, а мне как охотнику дичь издалека подсекать надо. Поверишь, нет, но одно время главной мечтой моей жизни была снайперская винтовка. Не поесть, хоть временами желудок к спине прирастал. Не помыться, хоть чесался до полос кровавых по всему телу. Не еще что-то земное, вроде поспать в нормальной постели да обладать бабой. Винтовка грезилась с оптическим прицелом, чтоб убивать вернее. Каждый немец, отправленный на тот свет, был для меня как стакан водки для горького пьяницы. Сам уже себя побаивался, понимал, месть одно, а радость от убийства другое. Но с иной стороны, о себе не думал, как о жильце на этом свете. Уверен был, не все мне убивать, и меня убьют. Особенно после одного случая, который по сердцу неприятно чиркнул.

Тогда я возле проселочной дороги полдня провалындался, одиночку какого-нибудь дожидаясь. Сам понимаешь, с целым подразделением в бой вступать меня не манило, не совсем дурак был. И тут, на мою удачу телега громыхает. Вокруг никого. В колымаге один фриц вожжи едва придерживает, полусонный, а второй винтовку беспечно отодвинув, вообще спит. Грохнул я первым делом возницу – транспорт притормозить. Да лошадь пуганная оказалась. В сторону с дороги прыгнула, телегу опрокинула, в постромках запуталась. Второй то, из неё и вылетел. Но, проворный малый, в один миг за колымажную бочину сховался и оттудова орет: Nicht schissen! Nicht schissen! – это я уже хорошо понимать научился, – не стреляйте мол. Ну, думаю, немец безоружный чего мне сделать может? А интересного может какого и вякнет. Где-то теперича фронт и прочее? Тот насколько мои вопросы понял и сколько мог все растолковал, но еще и наплести сумел, словно и сам «ихь бин арбайтен», типа рабочего происхождения, и отец его расстрелянный коммунист. Не все конечно, что он мне пел, я правильно перевести сумел, но это вроде бы правильно понял. Он чирикает, а я ему в ответ все только «ланг зам», ну то есть помедленнее. И чего я его сразу не убил там под той телегой? Позволил, на какой-то, ему из-под нее выползти. Он поднялся на трясущихся ногах, руки вверх вытянул, словно готов ухватиться за небо, а сам что-то с жаром рассказывает. Будто я по-немецки обязан понимать, раз уж он в юных комминтерновцах состоял. Мальчик совсем, каким и я с месяц назад был. Худенький, прыщавый, форма еще не притерлась, как водится у настоящего служивого. Но ведь в плен я его взять не могу, да и отпустить подобру не в моих правилах. А тут еще надо и в чужих шмотках покопаться. Вдруг да что пригодное в моем немудрящем хозяйстве сгодится? Ткнул по направлению леса стволом автомата – беги. Но он всё понял, – Nein, nein, nicht – головой отрицательно мотает, а глаза слезами наполнились. И зачем я посмотрел в эти глаза. А ну быстро, шнель, шнель – ору ему. А он еще бойче головенкой машет, мол, не побегу. Ну, тогда я ему очередь поперек груди почти в упор и всадил. Сломался он, как пополам, откинулся на спину. Голова запрокинулась, а мне все кажется на меня смотрит. Даже барахло, какое они везли я не стал осматривать. Подобрал по быстрому оружие и в лес двинул. Иду и взгляд укоризненный спиной чувствую. Знаю, блазится мне всё это, но вот чувствую и всё. Вот с тех пор, я как бы окончательно и умер, бояться всего и даже смерти перестал. Просто знал, где-то рядом она со мной. Пока мне помогает, но в любой момент и меня приберет, и приведет под взгляд того немецкого паренька.

–

Про сорокового медведя слыхал? Ну, у охотников есть такое поверие, можно убить только сорок медведей. Сорок первый обязательно охотника заломает. Вот и я про себя почему-то решил, сорок немцев мои.

Однажды, в конце осени уже, набрел я на заимку егерскую. Мужик там справный с бабой здоровенной хозяйствовал. А я намерзся, наголодался, а тут жилье. Место удаленное, безопасное. Попросился у мужика пожить немного, а все путем будет, так и до весны. Дойчемарками насобиранными с трупов немало, наверное, заплатил, да и в работе всяческой по хозяйству помог премного. Размечтался зиму в тепле перекантоваться. Живу себе в клетушке отдельной, не нарадуюсь. Хозяин только мой больно угрюмый, а разговорчивым, да добродушным становился, когда от работника ему что-то надобно. Но мне то что, у него с женой своя жизнь, у меня своя. Когда работы никакой не было, брал я винтовку, с которой к мужику вышел, и в лес шел. Не столько поохотиться, сколь усовершенствовать навык в стрельбе. Вокруг глухомань. Что на свете ладится не знаю, а как услыхал, Маскву наши сдали – слышать ничего не хочу[92]. В один прекрасный морозным солнышком день собрались мои хозяева в село не столь уж далекое, – муки купить, кабанчика освежованного продать. Ну, собрались, и собрались, мне без разницы. Но тут хозяин просунул голову в мой угол, и почти ласково расспрашивает, собираюсь ли на охоту, да когда пойду? Да сколько патронов в винтаре осталось? Чего это он разговорился не по обычаю, и глазенки его так и бегают по сторонам, – мысли про себя держу.

–

На охоту – говорю, – завтра с утра пойду. Патронов осталось с пяток не более. А вам то какая печаль за мои патроны?

Он со смешком объясняет, охота, раз уж постановлений никаких от новой власти нет, да и при старой бы сезон уже открылся, – дело прибыльное. А насчет патронов, то их сейчас на базаре купить можно словно семечки.

Да, говорю, нет больше денег у меня. Про себя же думаю – что-то здесь не чисто. И патроны, если у местных найдут немцы, то расстрелять могут. Кто ж ими торговать, да еще в открытую, будет? И есть у хозяина берданка, на охоте более потребная, чем винтовка, с которой только на кабана или зубра ходить сподручно. Но виду не подал. А как уехали, сшастал в лес, достал из дупла автомат со всеми боеприпасами припрятанный. Там даже граната у меня в запасе имелась. Ночь проспал, не раздеваясь, прислушиваясь к дороге, а с рассветом проторил лыжню от ворот к лесу, а сам по-за елками к дороге вернулся.

Ближе к полудню, когда замерз совсем, слышу, сани едут, хозяин возвращается. Один с бабищей своей. Зря думаю, в лесу столько намерзся, хотел уж показаться, поприветствовать. Но вооружение свое открывать не хотел, не стал высовываться. Только мой благодетель к дому подъехал, по дороге следом еще двое дровней, в каждых по четверо солдат. Форма на них вроде и немецкая, но какая-то не такая, как обычно, смешная. Полиция видимо, но вооружены до зубов, даже пулемет везут. Вот кто-то из вас мой сороковой думаю. Ну, это вроде как не уцелеть мне в этом бою, сам же спокоен как пенек. Только про холод тут же забыл. И еще мысль одна вертелась – жалко, граната одна, то бы поболее вас сволочей с собой прихватил. Подводы до моего укрытия немного не доехали, ждали, какой мой хозяин знак подаст. А вот бы самый раз напротив меня остановились. Но я выдержал, не поспешил, подождал, когда наверняка убивать можно будет.

Как одна подвода чуть вперед проехала, а вторая со мной поравнялась, я в первую кинул гранату, стараясь в середку попасть. Не стал разглядывать, как да где взорвется. А ударил из автомата по второй. Особо не целился, но с десятка метров «шмайстер» хорошее оружие. Да к тому же, как граната впереди рванула, лошадь в этих санях на дыбки встала, потом в сторону с узенькой дорожки спрыгнула. Санки перевернула, как то с постромок выпуталась и по дороге в зад ломанулась. Седоки в кучу свалились, одной обоймы на всех за глаза хватило. Как патроны кончились, автомат в сторону отбросил, винтовку схватил, из винтовки в тех, кто в первых санях уцелел бить начал. Там получилось не так удачно. Граната попала в одного из полицейских и отскочила, взорвалась чуть в стороне. Осколками убило только возницу и вспороло живот лошади, остальных не столько ранило, сколько оглушило. Мне страшно повезло, что растерянность не прошла, пока я расстреливал их подельников. Потом из винтовки я успел убить того, кто из автомата догадался пальнуть по сугробу, в котором я залег. Еще двое бросились убегать, как ровно не понимают люди, пуля все одно быстрее. Первый ткнулся носом в снег сразу же, а вот второй после каждого выстрела падал, но не хотел умирать, поднимался на четвереньки и полз к лесу. Только третья пуля, выпущенная после, упокоила окончательно. Казалось, всех угомонил, одна раненая лошадь билась и хрипела на окровавленном снегу. Я спокойно перезарядил оружие, внимательно огляделся, – одного со вторых санок вроде не досчитался. Прицелившись, добил бедное животное, чтоб не мучилось, крикнул хорошо выученное – хенде хох. И по-русски добавил непонятно кому:

–

А то следующую пулю в тебя пущу.

Каково было мое удивление, когда из-за саней поднялся один с поднятыми руками и на чисто нашем, да еще с матерком, чтоб сомнений не было, заорал: – Партизаны не стреляйте, кудрит твою раскудрит, расеский я! Я к вам давно хотел.

Выбравшись из сугроба, я осторожно приблизился. Передо мной стоял молодой насмерть испуганный мужичек.

–

Дяденька, – скулил он, хоть и вряд ли был моложе меня. – Я, правда-правда, к партизанам хочу, но как наши немцам п…ды под Масквой вломили, меня насильно в полицаи загнали.

Я никогда не сомневался в необходимости полного истребления врагов, но тут остановило мою пулю то, что он имперский, то, что форма на нем сидит так же пригоже, как на корове седло. А самое главное знал он, видимо, много интересного. Ну-ка, ну-ка, излагай подробно, кто такие? Все наши что ли? Что там на фронте деется?

Рассказал он, заикаясь от страха то, что тебе надобности пересказывать нет. О том, как немца мороз скрутил. О том, что вместо милиции теперь полиция, в которую насильно загоняют местных мужиков. О том, как хозяин сдал меня, прослышав о вознаграждении за поимку партизан. Предупредил очень кстати, хозяину наган дали, в случае чего в спину мне бахнуть. Рассказывал мне все это полицай, а сам по сторонам озирался.

–

Действительно Вы один всех этих гадов перебили, и кто такие партизаны и где они не знаете?

Выведав, что полицай только к ночи до своего села доберется, а немцы ночью в лес не сунутся, я отпустил его домой. Он поскулил для проформы, один хрен расстреляют его, как узнают, что одинешенек вернулся. Но я ответил, с собой взять не могу, изворачивайся сам, как сумеешь.

По выработавшейся привычке принялся я покойников ошманывать, оружие портить, какое с собой забрать не могу. У немцев обычно документы забирал, чтоб сжечь, жетоны у кого были, себе оставлял. В дупле, где автомат прятал, у меня жетонов десятка с два хранилось, а убитых фашистов к тому времени, по моим подсчетам далеко за тридцать выходило. Вот я дурашка и принялся прикидывать, который бы сороковым был. Тут пуля меня и догнала в спину. Спасло от смерти только то, что полицай больно меня боялся, выстрелить решился когда подальше отошел. Наганная пуля вот уж действительно дура, – с ног сшибла, зипунишко и белье, которое под ним продырявила, а меня не пробила, меж ребер застряла. Но я этого сперва не понял от удара едва сознание не потерявший. Вот тебе и твой сороковой-роковой подумалось. Полежал немного, чувствую, не, не помер и даже не собираюсь вроде, больно только с того что пуля жжет и от того что не умер. Смотрю осторожненько, пытаясь не слишком шевелиться, – ко мне полицай подбирается. Уверен гад, что убил, но все одно, боится. Одним рывком я до автомата дотянулся, и все пули одной очередью, чтоб наверняка добить выпустил. Он тоже навскидку выстрелил, да промазал. А я попал. В живот ему. А не прикончил. Живучий ирод оказался. Елозит он по снегу, скулит больно, мол, терпежу нет, пристрели до конца хоть. А я едва ворочаюсь, пуля в спине двигаться мешает, горит. И злость внутри меня разгорается. Нет, – говорю, – поскудыш, куда свой наган отбросил, сам найди и застрелись. И к дому пошел с хозяином разбираться. К воротам подошел, когда звук выстрела догнал. Нашел подлец в снегу свой пистолет, еще раз в меня стрельнул, но с такого расстояния и подавно попасть не мог. С трудом снова курок взвел, и на меня глядя, в сердце себе выстрелил. Все думаю, сволочь отмаялся, но нет еще, шевелится, даже кажись слышно как хрипит, кровавая пена со рта. Вот уж живучая скотина человек. Тогда я в него пальнул, пожалел, значит. Упокоил с первого патрона.

Хозяин в доме заперся, но я то конечно знал, в каком месте щеколда находится. Короткая очередь, – дверь, ощетинившись щепками, открылась. Зашел в горницу, – супружница лесничего голосит, сам он бледный стоит как примороженный. Отдай, говорю наган по-доброму. Отдал, и проворно на колени рухнул. Не убивай, -стонет, – меня насильно заставили.

–

А как же, все понимаю – Головой киваю ему. – Убивать не буду. Да и зачем? Весна покажет, кто где срал. Хватятся немцы холуев своих, сюда приедут, разбираться долго не станут. Тебя в твоей же хате и спалят. Так зачем мне о такое как ты свои руки марать. А сейчас, милок, забирайся в голбец

[93]

. Достань-ка мне на дорожку окорочек копченый,

знаю, у такого справного хозяина, должен он в заначке быть. Ну и еще чего ни будь вкусненького. Слышал я твою призказку: – «Тиха украинская ночь, но сало надо перепрятать». Вот и отдай мне. Я так сховаю никто не сыщет. А тебе все одно скоро уж не до разносолов будет.

–

Подал он мне под дулом автомата, через бабу свою и окорока, и меду, и самогонки. Ничего не жалко мужику оказывается. А я его в подполе закрыл. Дамочке его говорю:

–

А ты, пойди ко мне, да помоги раздеться.

А она глупая зарделась, заулыбалась, – я говорит, – при живом муже не могу.

–

Дурища – заорал я. – Ранили меня, перевязку сделаешь.

Только толку от нее ни на чуть оказалось. От вида крови она в обморок валилась, самою в чувство приводить надо.

Ушел, чуть подлечившись самогонкой, я в тот же день. Как приговаривают люди – погостили и хватит. Незванный гость хуже татарина, а запозднившийся противнее жида.

Одно было жалко – столько оружия оставлять, но на себе не утащить, да с такой раной толком не припрятать. Пришлось, прям у дороги снежком слегка забросать. Брел потом верст сколь десятков незнамо. Ломился через сугробы, не оглядываясь, не останавливаясь. Не погони страшился, ночная поземка все следы заметала. Боялся, присяду не поднимусь уже. На следующийдень, уже в вечеру тусклые огоньки деревеньки увидал, на них двинул. Все равно уже было, как сгинуть, да и пурга настоящая начиналась, а под снегом умирать хотелось меньше всего. Повезло мне несказанно, вышел к сельскому старосте, который специально нашими был оставлен для связи с партизанами. Он мне и пулю вытащил, и почти до весны прятал в погребе, пока я оклёмывался, да пока партизаны в ближней округе не объявились.

Побыл я и у партизан. Вот именно побыл, а не повоевал. Читал я как партизаны в страхе фашистов держали, как поезда пачками под откос пускали. В общем, какой грозной силищей были. Может и на самом деле таковые водились, я не встретил. Мои дрыхнули целыми днями – прятались, а ночью пожрать сварганят, и опять спать. Всех делов, по деревням шастали как мародеры, последний хлеб у крестьян забирая. Командир отряда посмеивался, – ну и пусть у нас пропадет, зато фрицам не достанется. Акция называлось – скирды сена у крестьянина чуть позажиточнее сжечь. Немец, если ближе чем за двадцать верст объявится, срочная смена дислокации. Но и действительно, фрицев нельзя было трогать. За одного своего убитого они десяток заложников из простых селян расстреливали.

Ушел я к лету от тех партизан. Я охотник, мне за наших убитых перед старшиной покойным отчитаться надо. Двинулся на восток, откуда красная армия наступает. Такой наивный был. Думал тысяча, это если в день всего-то по тридцать километров проходить, то с месяц, и я у своих. Да и они ведь не сидят, сами навстречу поспешают. Так-то оно так, но получилось шагать подольше. Иногда вообще никуда не идти, то в стогах, то в дуплах лесных отсиживаться. Чаше всего, после того как немцев поустрашаю удачными выстрелами. А жути действительно мог на любого нагнать. Представляешь, как я выглядел? Когда к ручью нагибался воды попить, то даже рыбешки врассыпную разбегались. До фронта немного только и не дошел под конец августа. Уже и канонаду было слыхать, наши, наконец-то, на запад двинуть решились. И немчуры, к моей радости, по округе столько, что патронов бы только хватило. Но все группами сволочи норовят. А мне, как уже упоминал, по одиночке-двойке их шлепать вроде как сподручнее. Вот тут к чугунке – железной дороге меня нелегкая вынесла. Смотрю, эшелон шлепает, на тендере паровозном пулеметчик сидит, как грудная мишень на пятидесяти метровой дистанции. Грех не потренироваться в стрельбе по движейся, или как правильно-то? Короче двигающейся цели. Выстрелил я вроде удачно, но вдруг поезд тормозить стал. Кто бы подумал, что из-за одного какого-то охламона фрицы решили весь график движения сбить. Состав протащился, а на последней платформе зенитный пулемет в мою сторону развернулся и давай уже желтеющие березки лесополосы брить. Вжался бы в землю поплотнее. Она родная, может быть бы и уберегла, но я толи от жалости к деревцам, толи к самому себе, бахнул в зенитчика. Удачно видать, пулемет смолк, но тут же землю мины рвать начали. Сразу несколько осколков меня хорошо зацепили. Сознание, правда, не сразу отъехало, увидел как фашисты с платформы спрыгивают и в цепь растягиваются. Сейчас и самому странно, а тогда не смерти боялся, а что живым в плен опять возьмут. От боли в глазах уже двоилось, но еще не утратил желания трепыхаться. Еще стал стрелять. Попал ли нет в кого, не знаю. Но в меня попали твердо, как колуном по башке. Врут, что перед кончиной вся жизнь перед глазами проносится. Или это только для тех, кто достоин? Я же просто отключился и все. Не знаю, через, сколько времени, увидел я белые тени перед собой, обрадовался – думал ангелы. Оказалось фашистские лепилы, то есть врачи лагерные. Зачем с того света фрицы вытащили, почему около железки не добили, – кто знает? У гансов свои законы. Наши бы наверняка возиться не стали. Выходили немцы, отвезли снова в Польшу. Там снова сбежать удалось, но не далеко и не долго бегал. Снова ранили, снова вылечили. Увезли в свою Рейхсляндию. Короче если все пересказывать, то почти шолоховская «Судьба человека» получается, только кончилось не всё так красиво.

Из лагеря, где наши воеенопленные вроде как восстание подняли да не успевших разбежаться инвалидов эсэсовских перебили, американцы высвободили и советам передали. А там, следователь с каждым беседовал. Ну и со мной, почти ласково, – как в плен попал, да где за четыре года побывать удалось? Молоденький, улыбается во весь рот – сучонок. И я, ему, улыбаясь, все рассказал, и про партизан, по глупости беспросветной, упомянул. Счастливый на родину убыл с эшелоном таких же как я, но под охраной. То, что под конвоем мы да у теплушки оконце колючкой затянуто, немного тревожило, только ведь против своих не грешен – так чего зря волноваться? А дома, в Расеи, другой следак встречает, только старый и хмурый.

–

Тут – говорит, – с тобой сопроводиловка прибыла, – наговорил ты на себя, хоть сейчас на имя Верховного Главнокомандующего представление пиши о присвоении к звезде героя, но появились у моего коллеги сомнения, вот и посиди еще у нас немного, пока эти сомнения развеются.

Вскорости на быстреньком суде объяснили, староста, который меня прятал, расстрелян был партизанами, как пособник немецко-фашистских оккупантов. А вот командир партизанского отряда жив, имеет правительственные награды и доверие. Он и показал, что такой-то, такой-то, действительно находился в партизанском отряде, с такого-то по такое-то, но из подразделения дезертировал. Следовательно, закрытое заседание суда установило мою вину и приговаривает к десяти годам лагерей, да десяти спец. поселения. Мол, скажи спасибо, с войной без тебя покончили, то бы справедливый расстрел. Вот так до середины шестидесятых я грехи в наших зонах замаливал, да и сейчас ответствую. Только не пойму, толи за души более чем полусотни немцев убиенных мной – у господа прощения просить, толи за души не отомщенных наших. Да еще с десяток, которые вроде наши, но ведь за немцев были. А убил то их все одно я.

Вот еще вспомнилось, смешно тому, кто не понимает. Я то все ж немало заповедь не убий нарушил. А знаю тут мужичка одного. Бывший хохол, можно сказать. Западенец. Так тот и лагерей хлебнул и обрусел, за то, что за винтовку подержался. Рассказывал он, – когда к ним советы пришли, страшно обрадовался, тому как отменили в школе урок ненавистного закона божьего, а самого учителя, – ксендза, который порол нещадно за любую провинность, куда-то отправили. Потом немцы пришли. В селе это заметили только когда с дома того самого сосланного слуги божья, сняли один красный флаг и повесили другой, такой же красный, только со свастикой посередке. Так и жили они тихо-мирно едва зная о проходящей где-то войне. Но в один заметный, но не самый замечательный день, приспели люди в шинелях мышиного цвета. Дали парню, как и многим односельчанам, тяжелую винтовку. Так хлопчика распирало от гордости, что в руках всамделишное оружие. Об одном жалел, когда из дому уходил, пострелять с винтарю пока не дали. Потом три дня он топал по грязи со всеми и уже не радовался, а проклинал груз военного желиза. Но тут откуда-то взялись добрые дяденьки с красными звездами на пилотках и показали, куда надо бросить бестолковую грашку[94]. А дальше дяденьки построили их, как и прежде, и повели все в том же направлении, на восток. И так до самого Урала, где так много леса надо свалить в Ныроблаге, и так много уголька поднять на гора в Кизеллаге. За десять лет парнишка только и управился. А потом еще почти столь же на поселении с живописным видом на горушку Кваркуш. Предателям, как я, и националистам, как парнишка, сроки не скашивали.

Ты не подумай, мол оправдываюсь. Сидели, вернее, только говорится – сидели, а на самом деле вкалывали в наших лагерях в основном не овечки безвинные, а волчары. Не от одного слышал: – бил комиссаров еще в гражданскую. Потом, удирая от красных, грозил кулаком родине: – я еще вернусь! И вот ведь вернулся, – выданный властями союзников после второй мировой. Зря клевещут, что тут расстреливают направо и налево. Тут вкалывать надо так – сам возмечтаешь сдохнуть.

Я не из таких, кто всем сердцем ненавидел нашу власть, но тоже был хищником, умеющим только убивать. Вот мне клыки и подравняли. Теперь мирный пахарь, изредка без особой тоски вспоминающий о своей бытности. Был хумляльт, да стал кусь ко овад – так комипермяки зовут длинноного комара, того что не кусаеться.»


–

Такую вот историю рассказал мне старый электрик. У меня с нее голова перестала болеть и похмелье улетучилось. Я тогда еще подумал, расскажи он ее какому писателю, такой роман насочинять можно. Хотел еще, как нибудь его послушать – интересно он рассказывал, мне так не пересказать. Но в тот день гулеванить к друзьям заспешил. Потом все как-то не было случая с расспросами приставать, а чуть позднее в армию забрили. Больше того бирюка и не встречал.


А к тому историю его поведал, что как моих ребяток заживо сожженными увидел, слово себе дал, за каждого по ханю к их богу отправить. Даже по десять, следуя логике старшины саперов с сорок первого года. Ханей, поди, раз в десять больше чем нас. Но только видимо не судьба мне. Придется тебе, Володя….

Вовчик нащупал в темноте горячую руку прапорщика. Да, видимо и голова столь же перегрета. Такое отморозить.

–

Ну что ты, Васильич, ты выкарабкаешься, я знаю. Мы с тобой еще так повоюем, чертям весело станет.

–

Твои бы слова да богу в уши, но что-то фортуна повернулась ко мне улыбкой не с тех губ. Знаешь, за столько лет что под пулями был, и на границе, и особенно в Афгане, ни разу даже легко ранен не был, пока с вами мчудилами не встретился. Ну, ты не обижайся на частые повторения. Это я так, для красного словца брякнул. Иди-ка лучше спать, завтра снова в горы пойдешь. Чует мое сердце, прав аксакал, надо нам отседова перебираться.


Старшина в пересказе деяний бирюка опустил один момент которого ему видать было крайне неприятно касаться. Только ведь жизнь такова, у каждого отыщется свой скелет в шкафу за который постесняешься, а за чужие так еще и побрезгуешь.

«Одиночка я. Так уж повелось и видать только смерть отменит. Но, пока она меня сторонится. У немцев в лагере в одиночном боксе типа – хоспитале валандался. Там никто долго не задерживался. Кому заразу, какую привьют и тот окучится сам, а выживших так поисследуют, стрелять не надо. Сам в крематорий рвется. А у меня только кровь брали. Смеялся им, сколь вашей пролил, столь с меня ввек не сцедить. Вряд ли с них кто понял моего трёпа, но выжимать до донышка не торопились. Видать приговор на меня – повесить, навешанный блюли, но с исполнением чего-то подзадержались. Кончилась их власть, чтоб примерить смог нашенскую лагерную, которая от хозяина жестковата, да не столь непотребна как по понятиям блатарей. Впрочем, в том сам виноват. К фронтовикам, по политическим иль мордобойным статьям чалившимся, не сунулся. Я ж как изменник и предатель числюсь. К пособникам оккупантов и националистам по мне тоже не ко двору. Ну, а для блатных я фраерок гунявый и чушка бесхозная, коею раз шестерить ломается, то и опустить не зазорно. Вот тут вспомнить стыдно, да не забудешь. Один уркаган со свою шохой дое_лись до меня так, что по горячке напророчествовал обоим недолгую жизнь. Такой базар не прощают и чтоб не бакланил чо не попадя, надумали опетушить и сварганить с меня машку подшконочную. А во мне в ту пору запор страшенный приключился. Я даже к лепиле за слабительным обратился, да чой-то сразу не помогло. Вот тогда-то скрутили меня вчетвером, на нижних нарах раком распяли. Огрызнешся да не рыпнешся. И конечно, вездесущих сук из секции дисциплины и порядка сразу же поблизости не сказалось. Козырный один было пристроился да и пробил заглушку мне жизни не дававшей. Опростался я на него тем, что почитай неделю копил. Да и запашок соответствующий. Брызнули от меня воры в разные стороны, даже попинать побрезговали. Но знал точно, теперь вскорости замочат. Ладно коль по-тихому загасят, а то потешаясь забьют до полусмерти чтоб сам о кончине помечтался. Но я хоть и простой кныш на зоне, но еще помнил, что перед своей смертушкой врагов вперед пропустить должен. Этой же ночью я подкрался к шконке урок. За войну не только стрелять сносно наловчился, но ходить так что и в сумеречном лесу под ногами ничего не хрустнет. А по бараку так того проще, подвалить к кочумарищиму, да его, его же клифтом и придушить. Блатарь, хоть и козырного с себя корчил, а спросонья только пару раз брыкнулся и притих насовсем. Хотел тут же и шестерку его завалить, но тот каким-то калачиком согнулся, голова почти промеж ног. Хоть и щупленький, но пока ему до дыхалки доберешься еще шумнуть вдруг да успеет. Ништяк, подумал, коль доживу до следующей ночи, то он её не переможет. Да не сбылось мне руки попачкать. Наутро, при скореньком разбирательстве следак с вохры постановил, повинен в убийстве своего подельника, тот до кого я не дотянулся. По совокупности с предыдущими статьями ему вышку вломили. Как и где того грохнули я не знаю, но меня блатные трогать перестали. Видать за проклятие мое кто всерьёз что подумал. А скорее всего, пахан смотрящий просек чо к чему, но поскольку я убрал неугодного, то изрек по своей фене об меня более руки не марать.

Да, неверно давече сказал, мол у фрицев и наших в лагерях почти одинаково. У фашистов вся система была продумано настроена на физическое уничтожение человека. И кто там выжил, то просто повезло. У наших же все рассчитано и вершится для уничтожения личности в человеке. И если кто при этом издох, то считалося, что бедолаге просто не подфартило.


ВАСЬКИН

Человек по природе своей добр.

Мен Цзы


Проснулся Вовчик от какого-то кошмара, весь в испарине, как ровно заразился ранением от Пермякова. Хандру иль даже невезучесть подцепить по неосторожности да неча делать, а как можно заразиться от пулевой раны? Утро за окошком блезилось хмурое, туманное. Старшина, не отключившийся в бессознанку и возможно не уснувший всю ночь, предрек, что днем распогодится. – Ты, там, в горах на солнце осторожнее, злое оно, на нем не загоришь, а сгоришь в момент, шкура пластами слазить начнет.

Ну, он совсем меня за пацана держит, – раздраженно подумал Вовчик, – словно я не в горах воюю скоро как десять лет. В слух же со всем участием, на какое был способен, спросил, – ну как ты? Сегодня полегче себя чувствуешь? На поправку пошло? В ответ прапорщик не просто грустно, а как-то даже обречено улыбнулся. – Полегче, видать на поправку. Ты погодь, чуток притормози…, выслушай…. Мне вот мысль ночью одна пришла, о перекрестках судьбы. Сам, небось, не один их в жизни пересек не задумываясь? Пригрезилось мне, что занесло нас на таковой, с которого нормального выхода нет. Но у тебя-то есть еще время спрыгнуть с этой подножки. Брось-ко меня. Сколь бензину хватит, на газоне проедешь, а далее пешочком, но подалее.

–

Это ты зря Василич. По-разному, но вместе нас вынесло на эту раздорожицу. Вместе и выкарабкиваться станем. Спрыгивать надо было,

перед тем как Аджицкую военную присягу принимал, иль еще раньше, сразу после выпускного вечера в школе.

Да и твой путь, ты сам рассказывал, предопределил своим желанием мстить.

–

Да пойми мне-то не убежать, поскольку бегалка слегка разостроилась, но и тебе бестолковой привязкой быть в тягость. Оставь меня без глупых измышлений…. Чо? Нет? Ну и дурак. И я дурак,

поскольку здесь и сейчас. А ведь многажды мог жизнь повернуть.

Вот ночью вспоминал, как проскочил один особо памятный поворот. И к чему вспомнилось-то…. Перед тем как учиться в школе эсэс – совершенствования состава, ну то есть на прапорщика, дали мне отпуск на родину. И пока дома без дела болтался, закрутилась у меня такая любовь с одной бывшей одноклассницей. Все бросить был готов, только всю жизнь рядом с ней быть. Вот женился бы на ней, не поехал в сраную прапорскую школу, вся бы жизнь по-другому пошла, и здесь бы не оказался.

–

А чего ж не женился?

–

Наверное, испугался. Она, как уже тогда говорили, – крутая была, машину свою водила, на отлично в университете училась. И папашка ее большой начальник. А кто я? Голь перекатная. Опять же слово начальнику дал, что вернусь на заставу. Вот так уехал, и оборвалась ниточка. А ведь часто потом мечтал хоть одним глазком на нее взглянуть. Вот может действительно настоящая любовь, если до сих пор душу щемит.

–

В отпусках ведь бывал, чего ж не нашел её.

–

Да вот не нашел. Узнал стороной, все нормально у неё, – пацан растёт, работа, муж и всё прочее. Не стал соваться в чужую жизнь.

–

Не бери в голову. Была б настоящая любовь, от нее не уехал бы. От нее, говорят не спрятаться, не скрыться.

–

Нет, такое напридумали те, кто алиментщиков по стране разыскивал.

–

Ага, а те в ответ: – «мой адрес не дом и не улица….». Только что-то заболтались мы. Коли олух царя небесного и не дашь спокойно помереть, то може вечером погуторим. Сейчас поезжай, базу запасную подготавливай. И прихвати с собой из машины лопату, да топорик маленький, там они сподручнее будут.

Вовчик согласился, только решил еще и ведерко глины смешанной с кизяком, для ремонта печи, прихватить. Все это, плюс пол ящика консервов загрузил в один мешок, и пристроил на спине лошади, с другой стороны, для противовесу, пристроил едва не полный мешок крупы. Хотел еще и сам верхом забраться, но сообразил, животинка сдохнет на полпути, тогда все самому тащить придется.

Отойдя совсем немного от грязной кошары, которую язык не поворачивался назвать домом, Вовчик задумался о словах Васильича про перекрестки. Вона сколько их пересек, не задумавшись особо на какой свет. А теперь перед тобой горит не красный или зелёный, а «Тот» иль пока еще этот. В этой прострации он едва не наступил на зайчишку. Зверёк, до смерти напуганный прятался в невысокой траве до последнего момента, а потом подпрыгнул вверх, почти на уровень Вовчикикова носа, и, петляя, бросился наутек. Васькин и сам напуганный не меньше, вскинул китайский пистолет-пулемет. Одумался стрелять в последнюю секунду. В магазине оставалось только тринадцать патронов, а как переводить стрельбу на одиночный огонь офицер так и не смог разобраться. – Ну, серенький, мать твою! Нагнал страху, я чуть порты[95] не испачкал. Вот, видимо, почему встречу с тобой раньше считали плохой приметой. Стрельнуть бы в тебя, чтоб под ногами не путался, но разнесет в клочья. Для бульона Куску по кусочкам надо будет с травы соскребать.

Дотащились до места только много позже полудня. Перегруженная кляча не шла, ползла в гору. Да и сам он после вчерашних пробежек и почти бессонной ночи чувствовал себя неважно. – Думал сдохну по дороге ежели половину припасов не скинуть, а вот смотри-ка всё в целости довез. – Ага, ты довёз – ответила кобылка, но человек, по своему обыкновению, толи не просёк иронии, толи предпочел не опускаться до разговора с животным. Поэтому, стреножив лошадь и отпустив пастись, сам прислонился к прогретой солнцем деревянной стене заимки и сомлел.

Сквозь дремоту Васькин расслышал отдаленный отзвук грозы. На сердце стало так тоскливо, словно потерял чего-то самое дорогое в жизни. Он приподнял голову чтоб определить, откуда надвигается ненастье. Но небо было безоблачное и до боли прозрачное. И тут майор краем глаза заметил какое-то движение у себя за спиной. Кто бесшумно, по-звериному подкрадывался. Друзей чтоб внезапно напугать, в этих краях не обозначилось. Значит враг. Вовчик напрягся как пружина, и кончиками пальцев дотронулся до автомата. Тут же он уловил, откуда исходит угроза. Мгновение, и почти не соображая что делает, майор, передернув затвор, послал длинную очередь по направлению опасности. Сам тут же откатился в сторону, и только затем уже рассмотрел, куда направил огонь. Несколько пуль прошили грудь человека в незнамой военной форме, отбросив последнего на несколько шагов. Но дальше стало еще интереснее. Враг и не думал падать, а тем паче умирать. Улыбаясь протянул к Вовчику безоружные руки. – Неплохо боец, весьма неплохо. Но вот патронов много пожог, а попал, смотри, только три раза и смертельная рана всего лишь одна. Видишь, вот здесь пуля перебила позвоночник. При этом незнакомец показывал на себе следы рваных ранений, сквозь которые струился легкий дымок. В следующий раз будь бережливее с боеприпасом. Не кино попал, где с одной обоймы стреляй хоть целый день и врагов вали пачками. Да и супротивники тоже восхотят тебя угомонить. В моей практике всякое бывало. Случалось и неоднократно, человек даже с пробитым сердцем успевал произвести несколько выстрелов. С появлением автоматического оружия это даже очень просто. Так что бей в голову, у человека то самое лишнее место. С этими словами незнакомец приветливо махнул рукой и направился в сторону долины. Вовчик при этом торчал широко раскрыв рот. Отойдя на несколько шагов, прострелянный военный обернулся, и задорно крикнул. – Да, а после моего удара в мозгах все еще звенит?! Ты не расстраивайся, теперь до самой смерти не пройдет. Постарайся, чтоб она не слишком скоро за тобой пришла. Других отправляй к ней, сколько осилишь, – я просто понаблюдаю, а интересно станет, может и не просто….

Проспав бессовестно почти до вечера, Вовчик удивлено осмотрелся вокруг, – странно, везде сухо, а мне сквозь сон гроза пригрезилась. Эй, красавица, как там тебя зовут, коняжка. Подь сюда, домой собираться будем. До потемок не доберемся, заблудимся еще, – крикнул он лошади. Та словно ждала команды, со связанными передними ногами неловко прыгая, принялась передвигаться вниз по склону. Э нет, сегодня мы в догонялки играть не станем. Сегодня ты степенно пойдешь шагом, как приличествует твоему возрасту, а я гордо поеду на твоей спине, как джигит, мать его. Как завещал первый человек, оседлавший вашу породу.

– Странный народ эти расейские – ездить толком не способны, а туда же лезут и причем-то постоянно приплетают какую-то мать. То мою, царствие небесное тому, что осталось после бешбармака, то как вот сейчас, каго-то джигита? И ведь в сказанных им словах твою и мать вроде как ничего пошлого нет, а когда обращаясь к тебе употребляют их словосочетание, то почему-то обидно.

На душе Вовчика было неспокойно, муторно, но гнать кобылу не стал, и не потому, что жалел лошадь, а лелеял себя не умеющего держаться даже в седле. А тут без седла подавно можно рухнуть, костей не соберешь. И чо у пастухов ослика не оказалось?

По мере приближения, к какому ни на есть, но все же дому, беспокойство бывшего майора возрастало в мыслимой прогрессии. Сначала показалось, что донесся запах сгоревшего пороха, но затем его перебила вонь горящей резины. – Что за хренатень? Хани нашли наше убежище, но откуда резиной пахнет? Грузовик наш сожгли, но смысл? Чего до нас двух убогих докапываться? Ответа на эти вопросы узнать пока было не у кого, и пусть хотелось разрешить оные поскорее, недавний горький опыт заставил двигаться с удесятеренной осторожностью. Приблизившись сколь возможно, чтоб быть не замеченным со стороны кошары, он вообще стал красться на полусогнутых, да еще и грозил кулаком громко топающей и неприлично оглушительно фыркающей лошади. Абрис автомобиля чернел скелетом кузова и кабины. Немного чадили только останки шин. Дальше, хоть и непривычно и неприлично для офицера, только ползком. Дом не сгорел, но скорее всего поскольку в нем почти нечему гореть. Даже в быстро сгущающихся сумерках было заметно, он выдержал хороший обстрел. Поосмотревшись внимательно по сторонам, и не заметив ни единой живой души, Васькин настороженно двинулся к расстрелянной мазанке. Коняжка, повод которой давно выпустил из рук, шла немного впереди. Осторожно принюхиваясь к незнакомым запахам и пофыркивая, она направилась к яслям кошары, в которых, знала, для нее оставалось еще немного овса. Как произошел взрыв, Вовчик не понял. Краем сознания, уловив вспышку из-под передних конских ног, он инстинктивно бросился пластом назад себя. И видимо вовремя, так как жар пронесшихся мимо осколков ощутил прям носом. Еще бы с пяток миллиметров, и нечем было бы ощущать. От звукового удара в ушах зазвенело с удесятеренной силой. Но всеж не ранен. Да они тут, суки, – табуном понеслись мысли, – еще и заминировать все успели. Интересно, секрет, где оставили? Щас узнаю, когда очередью пластанет…. Нет, похоже, слишком высокого самомнения о себе. Сторожевой пост ради моей мелкой персоны слишком большая роскошь. Просто наблюдателя позднее, дней через несколько пришлют. Чтоб зафиксировать, как отпрыгался.

Впереди в нескольких шагах билась и дико всхрапывала лошадь, и нужно было пристрелить ее, чтоб не мучилось невинное животное. Совсем как рассказывал старшина накануне ночью. И жалость в сердце оставалась только для умирающей кобылы.

Почти не целясь, Вовчик осторожно нажал на спусковую скобу маленького автомата, который теперь постоянно таскал с собой. Последовал гулкий выстрел. Пуля, точно направленная в голову, едва угадываемую в потемках, мгновенно прервала агонию несчастной животины. Вот и приспособился стрелять одиночными, – горько усмехнулся майор. Осторожно, стараясь следовать своему маршруту движения, отполз назад, к деревьям. Прислонившись к стволу корявой ели, он думал о том, что как-то сразу не осталось сил двигаться. Да и не уйти никуда в кромешной мгле. Думал о том, как хоронить старшину, если все вокруг заминировано. Он почему-то решил, что прапорщика оставили убитого в доме. Еще он думал о том, что боялся даже представить себе в последние дни, – как выжить, оставшись одному. Думал о том, что так мало дней назад была совсем другая жизнь, в которой было все просто и еще оказывается так замечательно. Была у него одна любимая фраза, придуманная еще в дни студенческой юности, и так часто повторяемая им на различных пирушках. – Счастье, это состояние в котором ты сейчас находишься, только поймешь, что именно это и есть счастье, какое-то время спустя.

Слезинка стояла в краешке глаза, отражая свет равнодушных звезд. Иногда понимаешь, счастье уже было, да всё куда-то кануло и отмерянный для него промежуток времени был несправедливо недолог.

Толи проснулся, толи очнулся Васькин от промозглого ночного холода, едва стало светать. Интенсивно трусясь всем телом и стараясь не двигаться с места, дождался, пока можно будет ясно различать предметы на расстоянии вытянутой руки. Голод и холод гнали вперед, но уже проникся осознанием когда и где надобно поторапливаться. Следов минирования не было заметно, и то еще больше напрягало нервы. Со всеми предосторожностями, добравшись до истерзанных пулями и осколками стен недавнего жилья, Вовчик заглянул в проем вывороченного взрывом окна. По творвшемуся в бывшем когда-то почти прибранном пространстве, было понятно, – сдаваться не предлагали. Расстреляли из гранатометов, или чего-то другого, но довольно мощного. Старшины, конечно, не было. Только по брызгам подсохшей кровавой слизи возле скелета двери, становилось понятно, – отмаялся старшина. Забравшись вовнутрь, Вовчик увидел много стреляных гильз. Не один ушел прапорщик. Очевидно, прихватил с собой нескольких ханей, как и мечтал. Порог был заминирован простой гранатой на растяжке, так примитивно, что разрядить ловушку плевое дело. Надо будет прихватить с собой, решил он. В углу валялись, благоухая мясным запахом, несколько исковерканных осколками банок тушенки.

– Это пригодится прямо теперь. Холодное мясо без хлеба, оно может и не всем по нраву, но когда человеку и выспаться сидя под елкой не самое поганое, то такой завтрак, эт просто восхитительно. Если бы только извращенцы осколок гранаты туда не вложили, о который чуть зуб не сломал. Но с осколком сам конечно виноват, смотреть осмотрительнее надо. Некому теперь сопельки подтирать. Сам с усам, которые и подбрить-то нынче нечем. Вот и банки схватил, а не подумал, могло быть и здесь заминировано. Интересно, до какого скотства может дойти человек. Вот торопится, жрет, осколки проглотить готов, а рядом кровавые пятна, все, что осталось от друга. Да, всего-то несколько дней знал, но сегодня кажется, ближе человека в обозримом прошлом не было. Кроме Цыганенка. Это конечно от чувства утраты. Бали бы рядом ни в жизть бы такого не помыслил.

Путающиеся думы Вовчика прервал быстро приближающийся шум. – Вот так и «Куска» здесь достали. Но, тот-то раненый, уйти не мог, а ты здоровый мужик, хаваешь, так что за ушами пищит, вот и прослушал врагов. Вот и попал по полной – рассудил майор, отчаянно хватаясь за оружие. В сердце вспрыснулась порядочная порция адреналина, оно забилось готовое выскочить. Но тут же, в голове, словно со стороны прозвучали отрезвляющие мысли, здравые, словно слова старшины: – Не паникуй. Про тебя не знают, здесь ты или нет. Вертолет подлетел проверить действие мин.

Действительно, чего задергался. Шум от вертолетного двигателя. Доносится сверху. Садиться, похоже, не спешат. Пока они так болтаются не мне их бояться надо, а им задуматься, – одна очередь по пилоту и всем крышка. Даже вякнуть не успеют на базу свою, что приключилось. Вот бы за прапорщика так рассчитаться, – он бы был доволен. Эх, где б прорву патронов добыть. Осторожно с боку Васькин выглянул. Вертолет завис невысоко почти рядом с домом. В открытую его дверь наполовину фигуры высовывался камуфлированный солдат со снайперской винтовкой и пытался разглядеть что-то рядом с трупом лошади. Торчит как грудная мишень в тире, если подстрелить винтовку наверняка выронит. Прицел жалко, упав с такой высоты, разбиться сможет. Вертолет медленно поворачивался по своей оси, и в какой-то момент развернулся кабиной пилота пред взглядом Вовчика. Даже сквозь бликующее стекло офицер понял, что обнаружен. Один из визави замахал рукой в сторону дома. Вот и все мужик, теперь тебе отступить некуда. А ты гребаный водила вертолетный зря так обрадовался. Учиться надо сдерживать эмоции.

Маленький скорострельный «Norinko» уже готов к бою, и патрон в патроннике только и ждал удара бойка. Веер выплеснувшихся пуль моментально покрыл полусферу кабины рваными точками попаданий. Винтокрылая машина, взревев, резко задрала морду и устремилась вверх. Последние пули из обоймы врезались в ее грязно-серое брюхо, не причинив видимого вреда. – Все, уйдут гаденыши, и со снайперской винтовкой как на волка охотиться будут. А у меня к этой фигне патронов больше нет. И до сторожки на Унтерсае, где «калашник» с боеприпасами остался, так далеко. Такие мысли искрой пронеслись в мозгах, а глаза уже присматривали, куда ловчее будет прыгнуть, где удобнее перебегать и прятаться.

Только и на этот раз пофартило Вовчику. Словно кто позаботился, чтоб все его последние пожелания немедленно исполнялись. Совсем недолго продолжался натужный взлет вертолета, в какой-то точке вой его двигателей достиг максимума и оборвался. Неловко, боком, машина сиганула с неба. – Ух, как распрекрасно. Вот так и воротись на землю, она родимая верно заждалась. Во время удара машины о землю Васькин отпрянул от окна и присел, ожидая взрыва, но того не последовало. Крутящийся ли винт замедлил падение, да и высота сравнительно небольшая, так что удар вышел слабоватым. Бывший офицер аджикской армии даже разочарованно хмыкнул. Красиво, как в кино, не получилось. Так еще и жив кто-то может оказаться. Но вертолет распластался мордой о вытоптанную баранами каменистую почву подобием уродливой модернистской скульптуры и никто не спешил покинуть его помятое чрево. Выждав какое-то время, Васькин осторожно приблизился к цветметлому. Из покореженных внутренностей уже более не летательного аппарата вроде бы доносились негромкие стоны. Кто-то еще возможно жив, но так остро пахло парами горючего, знакомиться расхотелось. Майор всё ж рискнул подобраться довольно близко, – рядышком на земле валялась совершенно целая снайперская винтовка, да еще к тому же для какой-то надобности и с глушителем. – А понятно, места тута глухие, без глушителя никак не сподручно.

– Так вот что называется «даром небес». Это с небес и даром, – мурлыкал Васькин, разглядывая убойное устройство с непонятными иероглифами и латинскими буквами NDM. А на вид, один к одному, наша СВД[96]. Прицел только импортный, LORI-5, какой-то, присобачили, с лазерным дальномером, похоже. Это ничего, разберемся, только б не повредился при паднении. Старики когда-то говаривали, мол, дареному коню зубы не смотрят. Вот Троянцы и погорели обстоятельно не осмотрев.

Вещания беззубых старичков в наше добропорядочное время неактуально. Ныне еще как заглядыдвают, хотя б для того чтоб убедиться, что с только подаренным подарком, с позапрошлого года, для пригодности к следующему дарению ничего необратимого не приключилось. А у меня еще пожеланьеце. Можно? Пусть и не ко времени, но к дедушке Морозу, (а к кому еще такому подозрительно безкорыстному?) Вот бы модульный стрелковый комплекс «Гроза», ОЦ-14 который, где-нибудь под елочкой подобрать. Жаль, не приходилось в руках подержать этот автомат с подствольным гранатометом. Но, судя по слышанному о нем, делов можно натворить не мало. Только просто желать бесполезно. Хоть заорись. Вместо Деда Мороза лишь каких нибудь отморозков накличешь. И у меня сегодня случился всёж не подарок, а честно приобретённый трофей.

Радоваться было в действительности нечему. Скоро, может быть даже через пару часов всего, в горах будет немало вооруженных людей. В связи с гибелью вертолета задача у них будет одна, понятная каждому, но не так просто выполнимая: найти и уничтожить наглого расейского, сколько бы времени это не заняло. И уже, не отсидеться в маленькой лесной избушке спрятавшейся в урочище с чудным названием Унтерсай. Это Вовчик отлично понимал. Потому и радовался сегодня, что завтра попросту может не быть. Потому и тешил себя хоть чем-то, так как не оставалось времени даже для скорби по недавно потерянным друзьям. Без всяческого пафоса – лучшая пролитая влага за товарищей – не слезы, а кровь убитых врагов[97].

Всего-то имущества, кроме потрепанной одежды – тряпица с чем-то вроде как вышитым, коей использовалось как полотенцем и еще фиг знат как, но только не по назначению носового платка – всеж память о близкой женщине. На вооружении в наличии у него, складной нож кнопарь хорошей закалки и почти как память о прошедших временах – «макар». Почти, потому как без патронов. Из всего нажитого – китайский пистолет пулемет, тоже как память – только недобрая, тоже без боеприпаса, (выкинуть жалко, да и весит всего-то около двух килограмм). И еще, главное достояние, непроверенная пока в деле снайперская винтовка, с одной обоймой. Может в руинах летака, коль порыться, что и можно подобрать, но я туда чего-то не ходок.

Оставалось еще, с Васькиным, бывшим офицером, да и человеком тоже бывшим, великолепное ни с чем несравнимое, чувство свободы. Видимо прав был старик Демокрит, утверждавший свободен только тот, кто уже ни на что не надеется, ничего не боится. Впрочем, бредя без определенной пока цели в сторону упекского селения, того, где оставил умирающего Цыгана, Вовчик пытался, как говорится, сплюнуть с языка, прицепившейся другой афоризм, автора которого он не помнил: – «Лишь тот достоин счастья и свободы, кто каждый день идет за них на бой». Вот уж глупость, без уныния думал бывший майор, ненадолго будет и свобода и счастье, да и вообще "тот", если каждый день бои будут. Но с другой стороны с вертолетом вона как развесело приключилось. Счастье ли это? По сравнению с теми кто там находился – пренепременно да.

Если бы пришлось Васькину изучать философию, то суть своего существования в такой пограничной для психики ситуации он мог бы обозвать экзистенциализмом. Постигая себя, с точки зрения имперских самоуглубленных измыслителей начала прошлого века, как экзистенцию, он обретал свободу, которая есть выбор самого себя ответственным за все происходящее в окружающем мире.


ВОВЧИК, ПРОДОЛЖЕНИЕ.


Жил и творил в начале прошлого века бездарный но раскрученный писатель Франц Кафка[98]. Большинство его сентенций не для нормального ума, но и он приметил – «Начиная с определенной точки, возврат уже невозможен. Этой точки надо достичь». (зачем?)

Достигнув таковой точки стал ли Васькин безумен? Судя по довольно глупой, в такой ситуации улыбке и обреченным рано или поздно на свою погибель действиям, которые собрался предпринять, однозначно – да. Да? Как-то внезапно решил он для себя, будет до последней возможности родину защищать. А что такое Родина? Цыган, царствие ему небесное, как-то высказался – «уби бене, иби патрия» – где хорошо, там и родина. Он любил древних римлян цитировать. Ничего не запомнилось, а вот это, хоть и не согласен, а запало в башку. Несогласен? А чего тогда здесь и сейчас, а не там где по кратковременном приезде слезы наворачиваются от полноты чувств? Давно когда-то в букваре написано было; – «Наша родина – Советский Союз». И была Гордость за эту огромную и несокрушимую Родину. Но дороже все ж был город, в котором ты родился и рос. А милее были улица и двор, по которым ты до позднего вечера носился с друзьями. Ну а когда снится тебе вдруг родина, то это может быть так? – Цветущая черемуха, заглядывающая в родное окно, где улыбающаяся мама, в неброском светлом платьице приветливо машет рукой. – Вот, именно, за эту Родину ничего не жалко отдать и даже жизнь. А драться за нее можно и на бывшей окраине, той самой могучей, которой и нет уже вовсе….

Александр Великий, защищая свою маленькую Македонию от возможных нападений персов аж до Индии дошел. Возможно, вот по этой самой дороге брёл и тоже маму вспоминал….

Ну не идиот ли такое сморозит?

Но, в остальном, мысль Вовчика была предельно ясной и очень расчетливой.

В кошаре и возле нее нашел он три простых противопехотных гранаты. «Лимонки», установленные бездарно, в качестве мин-ловушек, на которые нарваться может только глупое животное. Наверняка, если хорошо пошарить, то и больше зарядов можно найти, но осознал, отыскивать долго не имеется возможности. Одну игрушку он поставил под порогом. Там и была раньше такая же западня, только установил свою он по-другому, и замаскировал аккуратнее. Вторую спрятал под обломками вертолета. Все равно ведь в него, так и не вспыхнувший пламенем, забираться будут, чтоб хоть мертвых своих вытащить. А чуть качнешь разбитую машину и чека не сдерживаемая больше предохранительным кольцом отлетит, освобождая заждавшуюся чью-то смерть. И пусть осколки гранаты далеко не разлетятся, паров горючки должно хватить, чтоб ошметки автожира пошныряли в ближайших окрестностях в поисках за кого бы зацепиться. Третью «лимонку» Васькин прихватил с собой, мечтая, как хорошо бы на заимке Унтерсае в дверях установить, только понимал, нужно теперь от всех этих, недавно гостеприимных, мест держаться подальше.

Потом он долго брел он невдалеке от каменистой дороги, совсем недавно почти не езженной, двигаясь от одного возможного укрытия до другого. Когда на грунтовке показались армейские грузовики, под тентами которых угадывались солдаты, майор предусмотрительно залег между валунов. Рассматривая в оптику винтовки продвигающуюся технику, усмехался. – Если в каждой машине по паре десятков сидит, то сто двадцать человечков наберется. Да еще полковые минометы тащат, видимо зауважали гости непрошеные. Добрую память старшина Пермяков о себе оставил. Да и мой вертолет в его честь, тоже не игрушечный был. Только что-то все равно больно много их. Так, пожалуй, и в ауле никого не осталось. У кого ж я боеприпасы достану? Он не волновался, что горы прочешут быстро. Когда найдут хатку на Унтерсае, с продуктами и оружием, то искать будут тщательно, но тщетно. А если кто-то подорвется на установленных им минах, то еще и выискивать станут со всякими предосторожностями. В подозрительные дыры сначала саперов будут совать, погадать, ошибется – не ошибется. Саперы медлительны, но обгонять их себе дороже. Учитывая район поисков разыскивать прячущегося человека можно годы. Никто, конечно, не станет посвящать так много времени одной персоне, но за сутки точно не вернутся и то ладно.

Подойдя в зону предполагаемой видимости из аула, Вовчик пробирался вперед с предельной осторожностью. Если бы они продвигались так несколько дней назад, тогда бы и Цыган и «Кусок» были живы здоровы. Но сожалеть о прошлом самое бесполезное занятие. Надо извлекать из него уроки, запоминаются которые почему-то только через собственную боль и несчастия. К тому ж ситуации почти никогда не повторяются. Так выходит, жизнь совсем недобрый и почти никчемный учитель. Знай, бормочет, что-то себе под нос, и даже самым прилежным надо поднапрячься, чтоб понять чо к чему. Но не нанять репетитора и не потребовать переэкзаменовки.

В оптический прицел Вовчик рассмотрел двух солдат, на той самой крыше, с которой засекли их недавнее вторжение. Расстояние, наверное, около пятисот метров, может даже далековато и для профессионального снайпера? Но войти в селение незамеченным, не уничтожив этих двоих, по всем вероятиям не представлялось возможным. Можно было обойти аул с другой стороны. Только и там, скорее всего наблюдатели, спрятанные к тому же незнамо где. А тут эти двое спокойно сидят и играют в какую-то игру, из-за расстояния не очень понятную. Главное убить с первого выстрела одного, и тут же другого. Звук выстрела, простой хлопок, проглотит расстояние, но вот как не промазать. А, ерунда, стрелял ведь когда-то и даже иногда попадал в мишень со ста метров. Метился он в голову, кажущуюся даже в недурственную оптику, чуток поболе микроскопической, нервно подергивающейся мишенью. Тщательно прицелился, на выдохе плавно нажал курок, выстрел и…. ничего не произошло. Никто кроме себя самого не заметил каких-либо действий. Эти двое либо глухие, свиста пули не заметили, либо вовсе бессмертные. Васькин разрядил винтарь. Из оставшихся девяти патронов, по каким-то ему одному понятным признакам выбрал два, их он в магазин вставил последними. Нашептывал какую-то ахинею, типа того, что им предоставлено великое предначертание, отобрать человеческую жизнь. – Предначертание, – вперед начертанное деяние? Да нет, не так же звучит. Скорее уж – впредь на черта тания? А хто эта Тания? Ааа жена одного знакомого татарина. Действительно начерта она, да еще и впредь. Что за дурость в башке бродит? Еще вспомни, случается с бабами, гонят – иди отсюда. А в мыслях – идиот сюда. Впрочем пусть самые дурацкие бредни, пофиг, главное не думать, как важно точно попасть и упокоить с первого же выстрела.

Целил теперь не особенно тщательно, так как не был полностью уверен в прицеле. наверняка сбился при падении с вертолета. Кому-то может и покажется происшедшее скорее нереальным, даже сказочным, но он твердо поверил в свой успех. Давало ему эту уверенность что-то доступное только его пониманию. Типа, чего путнего у судьбы, так недопросишься. А вот гадость кому, так она скромно за того не вмешивается.

Пуля попала заигравшемуся солдату в висок, почти начисто снеся противоположную сторону черепа. Мгновенная смерть – хорошая смерть. Второй в ужасе открыл рот, но не успел еще до вопля осознать, что собственно происходит, как вторая пуля, ушедшая чуточку ниже, перебила шейные позвонки. Кто умер так, конечно не рассказывал об ощущениях, но у живых такая кончина почему-то считается безболезненной[99].

Выждав некоторое время, и оценив, что в ауле все по-прежнему покойно, майор осторожно, задами строений, двинулся вперед. Оружие, почти без риска, можно забрать и у замирённых наблюдателей на крыше. Вот только при отсутствии наличия здравого смысла Вовчик решил пробраться в тот дом, где недавно находился в плену. Словно мог еще увидеть умирающего Цыгана. Бред конечно. Но может статься, возможно подобрать патроны к удобному джурьскому автомату? Неужто не могут они, теперь уже не нужные, валяться просто так?

Он с превеликим трудом сумел забраться на крышу в том же месте, где забирался старшина. Как тот мог все проделать с незажившими полностью ребрами и раной? Дом с выбитыми окнами и двор с полуразваленными строениями были пусты и безжизненны. Судя по состоянию построек, раненный капитан сумел управиться с оставленными гранатами. Распотрошенные и сорванные с петель ворота не прикрывали внутренностей двора от любопытных взглядов, но улица была пустынна, и Васькин решился пробраться вовнутрь. В загоне, куда он заглянул, рискуя сломать шею, обрушив остатки кровли, конечно, никого не было. Останки Цыгана убрали, если было что прибирать. В самом доме только ленивый сквозняк шевелил непонятные бумажки, разбросанные по недавно дорогому ковру. Сейчас он потерял в цене из-за раздавленных крошек осыпавшейся штукатурки, из-за рваных дыр на огромном буром пятне.

Все тела из комнат убрали, боеприпасов тоже не оставили. Вовчик нашел только один девяти миллиметровый патрон, подходящий к «Norinko», видимо давно случайно оброненный ханем, снаряжающим магазин. Это только если для себя оставить, – горько усмехнулся офицер, но в патронник дослал.

– "Ну вот, не пойти же по селу с протянутой рукой, мол, подайте патронов, а то ума не приложу, как жить далее в этом зверинце, устроенном вами". – Нашептывал сам себе Вовчик, перебираясь через заднюю стену этой унылой усадьбы. И вновь судьба словно следила за исполнением его чаяний. Почти под стенкой присел для оправления естественных потребностей молодой солдатик. Здесь нашел он место, видимо согласно древнему обычаю своего народа, – выносить удобрение сразу в поле. Только страна тут была чужая, дикая, вот и настигла столь прилежного беда. Несправедлив этот мир – сюда же он прибыл не умирать а за ореолом славы. Не воевать же, а завоевывать. Даже обидно, что все так тихо-мирно. А тут раз и кто-то подло подкрадывается. Увидев Вовчика, он сразу распознал враждебный элемент. Оценил, автоматом, неподалеку прислоненным к стенке, воспользоваться не успеет, так же как может не успеть подтянуть штаны. Поспел он только подняться с корточек, изобразив бойцовую стойку, принятую в национальной борьбе. Но очевидно дан его был еще не высок. Не достиг и близко заветного скольцветного пояса. Толи помешали брюки, болтающиеся на лодыжках, толи что-то болтающееся чуток повыше. Не смог он ни провести эффектного приема, ни просто увернуться от обрушившегося винтовочного приклада, проломившего столь хрупкий череп. – Ну, золотушный, все ружье своим широко раскинутым умом испачкал. Еще и прицел из-за почти твердой головенки совсем, поди, съехал. Так сказал бы старшина. Но этот представившийся раб божий, уже не за него. Пусть числится за Рому, неподалеку от этого места упокоившегося, – тихонько, бормотал Вовчик. Было ли это бормотание еще одним признаком, того, что с его вечно звенящей внутри головой не все в порядке? Вот и с солдатиком, нос к носу столкнулся да прикладом малохольного приголубил. Хорошо на вооружении у того только голый зад имелся. А не проще было бы выстрелить? Винтовка то с глушителем.

По остальным действиям бывшего офицера, четким и расчетливым, становилось понятно, свихнувшимся с катушек такого обозвать следовало с опаской. Прикинув, что тащить с собой весь этот арсенал будет слишком тяжело, а автомат, ставшего бывшим, солдата бросать нельзя, поскольку единственное оружие, в полной мере обеспеченное боеприпасами, он решился оставить врагам свой, необходимый только как воспоминание, пистолет. Неподалеку от неприлично пахнущего покойника бережно разложил портупею с выглядывающим из расстегнутой кобуры «Макаром». Тщательно замаскировал последнюю оставшуюся гранату с отжатыми усиками кольца закрепленного под оставленным оружием. – Вот весело-то будет тому, кто вздумает позариться на чужое. На всю оставшуюся жизнь запомнит, – раз не ты положил, не тебе и нос совать, руки протягивать. Ноги протянуть тоже недолго. Жаль, такой бесценный опыт и озарит столь ненадолго. – Полушепотом напевал Вовчик. – Хорошо только, вряд ли это будет кто-то из местных мирных пахарей.

Сняв с шеи вновьпредставившегося ремень, брезгливо вытащил из подсумка забрызганного желтыми комочками мозговой слизи еще два автоматных магазина. Рассовал их по карманам. – О, батенька, да у тебя и гранатка в запасе имеется. Ну, раз тебе не пригодилась, я подберу? Видишь, я свою вашим оставил. Так что бартер равнозначный? Эт те не шило на мыло, а мило на мило. Молчишь. Ну-ну. Молчание знак согласия. Извини, глазки твои не прикрою, – боюсь покойников. Ну, я пошел? – Боеприпасами малость обеспечился. Жалко еды для меня не запасли, но помню, мама говорила: – Не два горошка на ложку. Это всегда возмущало, – почему нет? Ведь ложка большая, на ней много горошин помещается. Теперь понимаю, – фраеров жадность губит. Пора и нам значится ножки делать. То уже славно, не хватились пока никого и не начали охоту за моей, давно забывшей про туалетную бумагу пятой точкой опоры. Вот еще с детства не уясненное – кто назвал сосульку соулькой, если её сосать взрослые не разрешают? А в желудке посасывает. Но с покушать придется тащиться в то селение, где есть, надеюсь, люди, которые мне на время укрыться помогут. Они и накормят, возможно, и переоденут. Это чтоб издалека в недобрые глаза не бросаться формой офицера несуществующей армии. Попрусь туда, где полк мой маленький похоронен. Кровь тех, бывшей империи, ребяток тоже отмщения просит. Слышь? Как тебя звали-то? А все равно мне наверняка не выговорить. Хун Сунь в Чан? Ты это, своих за мной направляй, чтоб мне лишний раз не таскаться. Только не всех сразу, понимашь, патронов маловато.


Кстати, подумалось невзначай. Почти совсем в тему мыслишка, такая оптимистичная: – никогда не думай, что все потеряно. Если можешь думать, то еще терять и терять….

Шел пружинистой хищной поступью по бездорожью бывший офицер, которого невообразимо давно друзья звали Вовчиком. Был Вовчик, стал вовк[100]. Потерял он прошлую жизнь, и друзей, и имя. Приобрел взамен чувство достойное матерого зверя – нюхом чуять опасность, да еще инстинкт достойный человека – без излишних эмоций убивать себе подобных.


ПАШКА

Поверь мне, – счастье только там.

Где любят нас, где верят нам.

М. Ю. Лермонтов.

1.

Нельзя сказать, что Павел обрадовался присланной с посыльным серенькой бумажке. Этакой, которая для некоторых как последнее предупреждение, типа кто не откосил – я не виноват. Для тех же кому «отмаз» чой-то не светит – билетик в новую и возможо как раз настоящую жизнь. Короче всучили Павлухе повестку, пока что о призыве в армию. «Но располагающая тенденцией к развитию в космофизической прогрессии, сформировавшаяся неадекватная объективная реальность, имела своей сутью вероятностное условие, запрашивающее резко модифицировать векторный тезис актуальной ориентировочности. Непременно без смены ориентации. На бытовом языке – тут всё туфта, а что там – не хочешь да придется». Примерно такими псевдодурачеными фразами, автор хотел представить очередного маленького героя. Но, похоже, не катит. А ведь Пашка действительно мог изрекать подобное в кругу своих не слишком обремененных образованностью друзей и на некоторых несмышленых и более-менее смазливых потаскушек[101] они оказывали прямо таки гипнотизирующее действие.

В недалекой древности юные самцы привлекали представительниц противоположного пола умением бренчать на гитаре. В наше время лучше всего самки идут на запах денег. Особенно соблазнителен запах у зелени. А если с башлями, баблом, маньками и т. д. трудно, и твой фейс далек от аленделоновского, то приходится вырабатывать другие ритуалы. Пашка, при довольно высоком росте, скрадываем сутулой спиной, особо смазливым не был. Но был слегка начитан, и имел довольно подвешенный язык, годный не только для исполнения французских поцелуев. Короче говоря, в определенном прайде он был за своего. Конечно, не «Альфа» самцом, но где-то душой компании. Только вот и таланты, и успехи у него на этом ограничивались. Родись в семье депутата – был бы ярким мажором. Вот кого тут винить, коль уродился сильным только задним умом? Зато лысина проявится не скоро на макушке. У шибко умных она с молодости, поскольку часто чешут лоб, обдумывая как бы половчее сработать. Дураки же изредка поскребут затылок с досады, чо опять делов понаделали.

С матерью, сколько он себя помнил, жил в не слишком тесной комнате (целых семнадцать метров квадратных) хрущевки-двушки с подселением. Да еще и в Дербышках, что почти как у черта на куличках. Ладно, хоть в соседках-подселенках доброжелательная глуховато-подслеповатая старушка. Свои детки за неё забыли, вот и старалась быть для Павлухи подменой мамы. Родной маме – Вере ближе к сорока, что особо горько для нее – по другую сторону даты. И она, конечно, ещё надеется привести в свой угол мужика, – последнюю попытку получить опору перед стремительно надвигающейся старостью. Был у нее один давний ухажер, что особенно раздражало Павла – татарин. Нет, что Вы, националистом он не был. Среди друзей его полно потомков древних волжских булгар и отпрысков других тюрских и фино-угорских народов. Но, в этом случае, примешивалась и сыновняя ревность, и понимание того, что закрепление на его обжитой территории нового человека, неизбежно приведет к некоторому ущемлению прав и свобод. Тем паче, когда этот «новый» подразумевает своё разумение места женщины и ее детей в доме. Нет, он мать видать любит, раз столько лет помогает ей во всем, в отличии от сына. И когда на нашей территории, то стойко переносит выходки чада любимой женщины. Только все равно он не наш. Даже картошку чистит, чтоб кожура с начала и до конца не обрываясь, свисала дурацким серпантином. Да и как разместиться втроём, где и одному не слишком вольготно? Нет, не прав был М. Зощенко утверждавший, мол квартирный вопрос испортил москвичей. Остальные не люди чо ли?

Також и в учебе у Пашки, не проявлялись заметные успехи. Особенно туго давался корневой язык. Не хватало слуха в точности воспроизводить местнореспубликанскую речь. А уж про грамматику и говорить не хотелось, что называется, ни при какой погоде. К своей чести он не высказывался, типа того что, – мы их здеся когда-то оккупировали, вот теперя пущай они наш язык учат.

Денег больших они с матерью не скопили, поэтому путь к высшему, или хотя бы к более-менее престижному программистскому или менеджеровскому образованию, был для него заказан. Повезло хоть пристроиться в ПТУ (профессионально техническое училище), ныне гордо именуемое транспортным колледжем. Профессия вагоновожатого трамвая, конечно, не самая престижная. Ну а чо, он хоть только по рельсам, но и сам железный и ему все дорогу уступают. Зато обещали, успешно сдавшим экзамены, выдать еще и водительские права категории «В» и «С». Мечтал Пашка со временем заполучить самую сидячую работу, т.е. стать водителем дальнобойщиком. А верх вожделений – стать пилотом автогонщиком, участником ралли Париж – Дакар. Эх, а с правами можно приобрести и свою тачку. Какой реальный пацан от такой мечты откажется? Даже если в нале денег не на автомобиль, а только на губозакаточную машинку. Вот только осуществление любой мечты, благодаря сложившейся дружеской компании становилось под всё большим вопросом.

Пашкина коммуникабельность здорово подвела его, когда он влился в компашку с новыми приятелями. Тусовались на Кремлевской, на Баумана и возле Универа, в самых крутых, в их восприятии, местах. Почти в открытую курили «травку». Вообще нравы в стае были «современные», поощряющие даже кришнаитство в вопросах отдыха, с групповым изучением на практике камасутры. Чтоб, припозднившись не добираться до дому, сам собой находился угол, перекантоваться ночь. Новые друзья не были жадными и занудными. Хочется покурить, или попробовать уколоться – нет проблем. Деньги потом когда-нибудь вернешь. Деньги, как навоз, сегодня нет, а завтра воз. Девчонки тоже отзывчивые до без комплексов. Пашка, правда, не очень-то верил в чистоту этих подружек. Тож самое со шприцами всякими. Даже чуть присев на «колеса» трудно спрыгнуть, а «герыча» попробовать на халяву ой как хочется. Но попробуй попробовав потом соскочить. Нее, это для шибко уж мудрых, иль для полных дебилов. Береженого бог бережет, а не бережного мент стережет. А пока жизнь катилась яркая и даже фееричная, как подожженное колесо с крутой горы[102].

Только очарование бытия внезапно стало заканчиваться. Исподволь накопилась астрономическая, в понятии матери, сумма долгов. Хорошо еще, что про все она не знала. Кое-кого из приятелей прихватили менты или с ханкой, или по неладам с УК[103]. Самое интересное, забрили мелких «сявок». Тех, кто серьезно занимался «серьёзным» бизнесом, с кем необходимо было расплатиться, не трогали. Оно и понятно, отдел то по незаконному распространению наркртиков. Те кто солидно в «теме» и вовремя платят – считай законно…. Оно опять же, как где-то вычитал Пашка, что лучший Парижский сыскарь, а в прошлом вор Видок, говаривал – только вор может поймать вора. Видимо наши это знают и рады стараться….

Чувствовал Павлик как над ним, в скором времени может зависнуть карающий меч правосудия. Тот, что в руках безкомпромиссной бабы Фемиды. Она хоть и в повязке на глазах, да видимо подглядывает, поскольку своих не выдаст, а вот шантрапу типа Пахи, рассмотрит, взвесит и замочит не задумываясь. Ведь, чтоб вернуть, иль хоть отсрочить выплату долгов, приходилось выполнять некоторые поручения, наверняка подпадающие под статьи вышеупомянутого кодекса, в которых точнехонько предусмотрено за что и на сколько[104]. Засим задумываться о завтрашнем дне страшно не хотелось. Вернее сказать, не хотелось, потому, что страшно.

Все это привело к тому, что когда пришла вышеупомянутая из военкомата…. (Зачем говорим пришла, тогда как вовсе принесли под расписку?) короче, низверглась такая маленькая, но столь пугающая многих его сверстников бумажка, Пашка же почувствовал некоторую радость избавления от скрутивших проблем. Мать, для порядка попричитала, о том, как горько отправлять ей единственного, ненаглядного сыночка в этот ад на земле открытый падкими на недобрые сенсации журналистами. Украдкой же не раз с облегчением вздохнула. Её можно понять, в те ночи, когда он где-то весело проводил время она тоже не спала, тревожась за его судьбу. Ну а касаемо «ада», то репортеры всякие, по своему обыкновению, приврали порядочно. Ну, ведь так ведь? [105]


2. Армия начиналась, как и все в Расее, бестолково и неорганизованно. Три дня он приезжал с матерью на призывной пункт, прощался у ворот, уговаривая не плакать и отправляться домой. Зачем ждать пока их стриженных вывезут из-за зеленых ворот, чтоб махнуть вслед мокрым от слез платком. И трижды, вечером, городских отпускали по домам, со строгим требованием явиться к 7. 00. Каждое новое утро опоздавших в строй и не явившихся вовсе, становилось все больше. А от немногих парней собранных из окружных сел и аулов, живших в казармах безвылазно, начинало ароматно смердеть.

– Призывник, шо у тебя шея такая!?

– Пивко сосу.

– Да ты хоть жуй соси, а шею мыть надо!

– А как помыть, если к умывальникам только в болотниках пробраться можно?

– Ты в армии или как. Смекалка потребна. Вырабатывай сейчас, потом пригодится, пивко в казарму после отбоя дедушкам притаскивать. А они тебе за это ничего делать не будут.

На третий вечер, Пашка, не мог больше найти в себе сил на прощание с матерью. Пусть боялся встречи с недавними «друганами», отправился на свидание к одной девчонке. Не самой «клевой» в их компании, но зато самой мало испорченной, а главное имевшей хату свободную от «предков». Только не все что мы задумали, исполняется, даже когда это последняя воля почти что навеки покидающего родной город. Дачный сезон завершился и предки подружки ошивались дома. Наташка, все же умудрилась выскочить ненадолго в одном халатике, на почти голое тело. Но современные трусики удобны тем, что и в кармане много места не занимают. Занимались они любовью, стоя, на лестничной площадке, в нише для мусоропроводной трубы.

Как потрахаться, напрягаясь и вздрагивая от натужного скрипа дряхлого лифта да прочих многочисленных звуков большого панельного дома? В самых, можно сказать, неприличествующих условиях. Но так здорово Пашке еще никогда не было[106]. Упругое, но податливое тело, дрожащее толи с экстаза, толи оттого, что замерзло прижатое к холодной стене, казалось таким безмерно близким и родным. Затхлая подъездная вонь растворились в запахе недавно вымытых каким-то хорошим шампунем Наташкиных волос, ее чистого тела, тонкого парфюма ее возбужденной плоти. Так хорошо, словно последний раз. Павел, тиская, маленькие, до безумия упругие груди, в вожделении совершенно искренне шептал: – Я люблю тебя Ната. И она, сдерживая негромкие стоны, подражая сексдивам из порнушных фильмов, вторила: – Я тоже, ахх, ахх, я всегда тебя любила. При этом, вонзала не больно, но ощутимо, свои коготки в Пашкину спину. Ноги затекли в неудобной полуприсядной позе, но хотелось эти минуты продолжать как можно дольше, до самой дальней бесконечности. Так сладко низвергнуться семенем едва сдерживая удовлетворенный рык, но как блаженно задержаться в простых немыслимых телодвижениях. Немного позже, когда опустошенные, они стояли, прижавшись, друг к другу, и он тихонько поглаживал кончиком пальца влажный маленький клитор, (надо это было до того, но до того не до того было) она шептала, прерываясь вздрагиваниями и короткими сладкими придыханиями: – Павлуша, ты, ты единственный, кто нравился мне. Я и в кодле нашей только чтоб быть рядом с тобой. Правда – правда. Если разрешишь, то я буду тебя ждать. Я даже никому больше не дам, до твоего возвращения…. Ой, чтож ты гад делаешь. У меня теперь все коленки сырые и щиплет. Но как классно оказывается…. Я каждую ночь буду вспоминать тебя, твое самое милое имя…. А ты? Может, напишешь мне, когда скучно станет? И тут же без всякой связи с предыдущими словами информировала: – меня по-настоящему зовут не Наташа, а Гульнара, кажется, не очень красиво?

–

Глупенькая ты Гуля, у тебя самое замечательное имя. Я обязательно напишу тебе, вот только узнаю, куда меня направят. Ты обязательно жди меня…. Пашка знал, что его последние манипуляции должны быть прелюдией, но какие могут быть прелюдии, когда думает не та головка. И как это объяснить дурищам, которые, поначалу типа не хотят, а потом, когда тебе уже так хорошо, никак остановиться не могут.

Позже, бродя в промозглом холоде ночного города, и проклиная весь свет за то, что негде пригреться до утра, (на тачку до дому денег не хватит, тем более чтоб поторчать в ночном кабаке), Павел, вспоминая Наташку-Гульнару, думал: – Напишу я тебе, жди. Я даже адреса точного не знаю. Только номер квартиры и запомнил, а улица фиг знает какая. Хорошо еще, что рядом с остановкой троллейбуса. И дом не забыл лишь по расположенному впритык, маленькому пластиково-стеклянному ларьку с обыденным нынче названием – «минимаркет».

Уже под утро Павлуха вывалился из очередного не слишком теплого подъезда и тут же был задержан нарядом милиции. Там гражданин собравшийся отдать долг родине не гадил сидя на корточках, а всего лишь, пытался хоть немного покемарить. И был допризывник даже очень благодарен блюстителям, поскольку долгое выяснение его личности, проверяемое посредством хриплой рации, проходило, когда он отогревался на мягком сидении теплого автомобиля, называемого в просторечии цементовозом. Це, не цемент, це ментов возит. Единственное, что слегка раздражало, так это какие-то нудные вопросы, пробивающиеся сквозь накатившую дремоту. И потом, благородные стражи покоя ночного города еще и доставили прямо к воротам призывного пункта. А ведь он неблагодарный, (как и прочие), всю жизнь, (за глаза, конечно), обзывал их разными нехорошими обзываловками.


А вот интересно – переименуют их в полицию и как в народе погоняло поменяется – пенты иль поцера? Та ни. Поц – то еврейская обзываловка, бытовавшая в там, где была столица гонимого народа на северо-западном черноморском бережке. Пока кошерных не выпустили создать собственное государство на землях отнятых у другого народа, которые они считают своими, потому как когда то отняли их у другого народа. О чем это я? А о полиции. Мой дед, помнится, рассказывал, – в войну, немцев которые сдаются, почти всегда брали в плен, а вот полицаев расстреливали на месте.

Бывает так, что все мечты сводятся к желанию поесть и поспать. Бывает и так, эти скромные прихоти, так трудно удовлетворить. Особенно обидно там, где государство вроде бы обязано обеспечить этими благами, взамен на лишение свободы невиновной личности, которую пользует для своей защиты. Бестолковые построения и передвижения захватывают человека уже на пороге армии. Но вот, кажется, все должно стабилизироваться, вам обеспечивают посадку в поезд, по счастливой судьбе следующий в южном направлении. Но не забывайтесь, сегодня этот старенький вагон, где вы расположились, принадлежит армии. Значит мест в нем, даже с учетом третьих полок недостаточно для всех втиснутых в столь тесное пространство. Третьи полки, конечно, могут служить спальным местом, например, в стране ханей это обычный плацкарт. Только Пашка там пока не бывал, а волею судьбы вознесеенный на самый верх, проклинал и того кто придумал такое издевательство, и РЖД, и армию, да и собственные колени до боли настучавшие по потолку. Вот не понимает человек, нижним еще хуже, поскольку спать надо по очереди. Уютно только двум сержантам «покупателям» (командированным из части, куда направляется пополнение, для поддержания порядка среди пополнения). Они просто отгородились простыней от остального бритого населения плацкартного вагона, изобразив из полукупе «св». Еще уютнее офицеру, занявшему место в рабочем купе, в нагрузку с некрасивой, истосковавшейся по любви проводничкой. И офицер шумно отрабатывает эти элементарные удобства, не стесняясь быть услышанным на весь вагон. Интересно только, как может быть удобно вдвоем на столь узкой полке? Ненадолго, это понятно, но на весь почти суточный путь? Даже захотелось в военное училище, коли там так воспитывают. А силы командиру еще и для дома остаться должны, надо будет и жене продемонстрировать, как соскучился в командировке.

Об удобствах пополнения, должно позаботиться само пополнение. Как и о пропитании. Армия выдала сухой гороховый концентрат. Как употребить его, её такие мелкие проблемы не касаются. Не виновата она в отсутствии кипятка в вагонном «титане», не ее ведомство. Все претензии в письменном виде к железнодорожному руководству. Скажите спасибо, что супергрязный, если не произносить более соответствующего, но неприличного слова, туалет, на многочисленных стоянках не закрывают. Туда, кстати можете прямо и отправлять свои негодующие реляции. Счастье, ехать вам недалеко, в соседнюю губернию. Меньше суток, даже с учетом, что состав стоит почти у каждого столба. А вот там, уже на месте дислокации, вы понимаете, поездка ваша была прекрасным круизом, перед суровыми буднями. Турне, во время которого портится все из носимых вещей, даже майка рвется на груди, и становится похожей на жилетку, через всю спину которой жирным маркером наносится надпись: – «последняя майка свободы».

Пашке, еще крупно повезло, – попал в шоферскую учебку. От пресловутых «дедов» с их пресловутыми «порядками» далеко. Командуют практически одни сержанты. Изредка появляются полупьяный командир роты с не всегда трезвым заместителем по воспитательной работе. Или нагрянет кто из инспектирующего или курирующего начальства. Но, скорее всего, лишь затем, чтоб не забыли об их, офицерах, существовании. Курсантам по самые уши хватает гнета младших командиров. Таких же салаг, как и они, прослуживших всего на полгодочка дольше, и до смерти боявшихся, что перекинут их с командирствования на этих изолированных от «дембелей» курсов, и отправят в дивизию. Поэтому и напрягают они свои задницы, гоняя молодых до седьмого пота, марш бросками, и физподготовками. Устраивают многочисленные ночные тревоги, или просто подъемы, – подскочить, сорок пять секунд – одеться, отжаться раз двадцать, когда не все обмундирование как требуется по уставу, сорок пять секунд – раздеться, – «отбой!» Вещички не аккуратно уложены. Значит по новой, – «Курсы подъем!»…. «Раавняйсь!»…. «Каждый должен наблюдать грудь четвертого человека. Ну, или что там у него вместо груди»…. «Смирно!»…. «Отставить» – «Равняйсь я скомандовал не только для ваших рож, но и для животов тоже!»…. «Смирна!»…. «По команде смирно никто не имеет права дышать или моргалить зенками»…. «Как вы меня утомили. Это на гражданке вы из себя мачо строили, а здесь в строю вы чмо»…. «Вольно, можете дышать, но беззвучно и только головой»…. «Отбой! Сорокпятьсекунд! Времяпошло!».

И так пока сержанту не наскучит.

–

Ну, одеться-то почти понятно, а зачем надо раздеться за сорок пять секунд?

–

Вот народ бестолковый с гражданки прет. А еще умными себя считают. Ежу понятно, были бы умными – ходили бы строем. Объясняю для самых одаренных: – Одеться за сорок пять секунд надо не для войны. На ней таких глупостей, как без штанов спать, почти не бывает. И ядерной бомбе пофигу, какой ты в ее пламени сгоришь, при параде или голый. А вот когда с женщиной встретишься, то вдруг она раздумывать поначалу примется. Женские штучки такие, – мол, да что Вы, мол, да может быть не и надо. Но ты ж воин, она и глазом моргнуть не успеет, а ты перед ней уже во всей красе. – Это во второй раз может и не надо будет, а теперича уже за нами Масква и отступать некуда. Впрочем, знал я одну женщину, так она успевала раздеться не так как вы – пока сгорит спичка, а только о коробок головкой чиркнешь и от вспышки глаза прищуришь, а милая уже под одеялом и полностью голая.

Или ситуация, опять же, – вдруг раз, и вашей пассии муж неожиданно вернулся из командировки. Вот тут сразу видно, – бежит по улице голый мужик, шмотки рассыпающиеся в руках сжимает, – значит этот гаденыш от армии в свое время закосил….

Чяво ухи развесили? Тоже до армии любили лапать дурищ, чьи парни честно армейскую лямку тянут? Ну, нищак, армия всех по ранжиру расставит. С утра стрельбы, а потом всем по-настоящему потрахаться достанется. С автоматами. Пока газовая камура не заблестит как котовские яйца.

Но это всё веселуха, а вот тоска – зубрежка устава караульной службы. А как же без оного, он ведь для солдата и библия и коран вместе взятые. Да не, скорее уж камасутра. Остаткам мозгов.

Пункт первый правил внутреннего распорядка на учебке – сержант всегда прав. Пункт второй – если сержант не прав, то смотри пункт первый. Не нравится – можешь подать рапорт офицеру. Тот обязательно заставит этого самого сержанта разобраться, как следует и наказать, кого попало.

Много разнообразных развлечений в армии ждет молодого солдата. Все не описать, их можно только пережить. Но может, и не так уж напрасно они существуют, потому, как практически не остается времени для щемящей тоски по оставленному где-то далеко дому, по родным, близким и любимым. Накачиваются, как никак, силой мускулы, не знавшие на «гражданке» нормальных физических нагрузок. А попутно, выбивается из слишком рассудительных голов сознание своей индивидуальности и значимости, прививается чувство коллективизма, а может стадности? Какой гоблин сказал? – «Чем больше в армии дубов, тем крепче наша оборона».

Повезло Павлу, попал он на курсы водителей, – значит вожделенное водительское удостоверение, именуемое, правами, считай в кармане. Но труден путь солобона и до этих, единственных в армии прав. Лежит он через ехидные иль вовсе злые замечания при усвоении навыков вождения. Хотите пример: – заезд задним ходом в воображаемый бокс обозначенный тоненькими прутиками. Сержант благодушно помогает окриками и жестами. «Малым газом. Руль круто в право… прямо… чуть левее… прямо…. А теперь, баран, вылазь с кабины и посмотри куда заехал…». Устранение многочисленных неполадок в движках и ходовой стареньких грузовиков, знавших слишком много неумелых рук, а также разбортовку колёс и смену стократно клееных камер, по воле сержантов, лучше всего проводить на открытом ветру, еще лучше при морозе. Изучение дорожных знаков, тоже приобретает элементы садистской игры. На полигоне знаки расположены на каждом десятке метров. И часто значение их не принимается во внимание. Но иногда дремлющий во время однообразного движения по замкнутому пространству автодрома инструктор приоткрывает глаза, интересуется, какой знак миновали метров сто назад. Курсант, все внимание которого сосредоточено на бесчисленных петлях избитой дороги, безуспешно силится вспомнить то, чего не видел. Знак, наверное, грязный был, его плохо видно было, – ласково улыбаясь, подсказывает инструктор. Курсантик обречено кивает головой. Вот тогда тебе тряпка, – сбегай, протри. И бежит солдатик протирать жестяной треугольник с полуоблупившейся краской. Через месяц он запоминает, на каком отрезке пути какой знак расположен и что означает. Знает каждую выбоину и кочку на дороге, неоднократно пройденной пешком, при засыпке щебнем уж слишком расхристанных колдоёбин, или ручной очистке от немилосердно валящего снега.

Есть и радости в солдатской службе. Это, например, старенький телевизор, с севшим кинескопом, который дозволяется смотреть курсантам, когда идет какая нибудь информационная программа. Но зато, сколько веселья доставляют рядовым рекламные ролики, и собственные комментарии к употреблению заполонивших эфир женских прокладок, или памперсов со стиморолами. «Во гляди, опять эта мочалка соку приняла грамм двести и отъехала. – Кажется ей, в море кизданулась. – Эх, сюда бы этого сока. – Да с чувишкой в придачу. Было б ей безбрежное море удовольствия. – Ну-ну бойцы, куда вы пялитесь! Это ж наверняка реклама галюцигенов. Куда только телевизионное начальство смотрит….». Радость это каждое письмо из дома, а посылка, вообще счастье, несмотря на то, что самое вкусное могут крысануть сержанты, а остальное надо бы поделить на весь взвод в тридцать человек. Удовольствием является даже просмотр в дивизионном обшарпанном клубе фильмов столетней давности. Полтора часа сеанса ты как бы и не в армии вовсе. И не беда, коль диалог героев на экране временами почти не слышен из-за того, что сосед пытается высосать последние капли сгущенки из продырявленной банки. В кайф посещение не отличающейся особой чистотой бани, на помывку в которой молодым отводится только пятнадцать минут, с переодеванием и обсыханием. И это при наличии одного на двоих тазика, и много более ароматного, чем какой-то «Сорти» или «Камей» нашего хозяйственного мыла. – А чиво сегодня кусочек мыльца такой крохотный? – Какое хозяйство, столько и хозяйственного. Не нравится, можешь в «чепке[107]» шампунь «Яичный» купить. Кстати там же и для головы найдется…. Удовольствие упасть на жесткую койку, после трудного дня, и сразу, не заморачиваясь с выбором нужной позы для правильного сна, едва уткнувшись мордой в комковатную подушку, погрузиться в крепкий, здоровый отруб.

Не в особую радость только встреча нового года. У нормальных людей крутое веселье, стол полный яств и закусок, которые потом, на утро, будут уже прошлогодними. Вот бы их все сюда. А тут поддатый капитан, прочитал после отбоя лекцию заплетающимся языком, о том, как повезло им уродам служить в столь знаменитой части. Пол часа в кальсонах, босиком на холодном полу, слушай пьяную бредятину, когда знаешь, как где-то далеко в родном доме уже начали отмечать этот лучший праздник. Тут у самого стойкого слезы на глаза могут навернуться. А когда у командира язык окончательно стал заплетаться, махнул он рукой – всем отбой, и чтоб без шевелений! А с праздником поздравить, иль пожелать чего – забыл. Ему и самому ой как не сладко, – получку так и не дали, занять не у кого, все знакомые в таком же положении. Как идти домой, смотреть в заплаканные глаза жены. Как объяснить маленьким детям, почему добрый дед мороз не принес им подарков. – Подарки снегурочка раздаёт только тем деткам, которые хорошо кушают.

Ночью прошмыгнул Пашка в туалет, распахнул заиндевелое окно и уставился на огромные холодные звезды. Вспомнились мягкие объятия Наташки – Гульнарки, вспомнились ее слезы в тот последний раз, и у самого глаза повлажнели. Почувствовал, как любит ту глупую девчонку. Ну какое горе, что не взял адрес. Но реветь солдату в армии не положено, – заглянул в сортир слегка поддатый сержант: – Так, рядовой! Курение после отбоя! Два наряда вне очереди! Будет тебе активная половая жизнь – прям с утра – мытьё полов в казарме. А сейчас считаю до трёх, чтоб добраться до постели! Время пошло! Раз уже было. Два….

Полгода, как это до жути много, и так незаметно пронеслись. Время, безжалостная река, – течет сверх меры медленно, когда пытаешся его переждать, или несется бурным потоком, когда опаздываешь. Но иногда, по непонятной прихоти своей, оно попадает в унисон с желаниями. Особенно часто это происходит, когда нет времени задумываться о неровном его течении. Когда жизнь твоя подчинена строгому распорядку от тебя независимому. Впрочем, ошибаются те, кто думает, что жизнь строго регламентирована только в армии или еще в местах лишения свободы. Все мы живем в замкнутом, от работы – до работы, круге. А свобода наша только иллюзия, ограниченная финансами, кругом общения, и в самой малой степени нашими субъективными желаниями.

Вот и учебка позади. В армии выбора нет. От сдачи экзаменов, от того, как ты успел прогнуться перед начальством, зависит дальнейшая служба, – отправиться в дивизию, за баранку автомобиля, или остаться на курсах, инструктором, подальше от «дедов» и возможно крупных проблем с этим связанных. А как будет гордиться мать, если ее непутевый сын получит звание сержанта. Будет командиром в армии, что самым младшим, не столь уж важно. Суворов к званию генералиссимуса, говорят, тоже от рядового продвигался. Но дворянчикам полегче было. К полку с ранней юности причисляли, но вот именно, только причисляли. Заигрываешь, по крупному, с крепостной девкой на сеновале, а и выслуга и звания потихоньку где то там капают. Сейчас труднее с этим делом, но плох солдат который не хочет стать генералом. Но лох, который надеется, – если не сын генерала.

Пашка не был глуп, не был и излишне интеллигентен. Армейский быт не сдавался ему в непомерную тягость. Такие как он, в вооруженных силах, при известном старании, умеют продвинуться. Инструктором он почти стал. Только сколь много нюансов у этого почти. Захотелось сержантам отметить удачный выпуск, да и поводов хоть отбавляй: кого-то повысили в звании, добавили на погон одну лычку, – соплю в просторечии. Кого-то переводят в дивизию, и хоть не мальчики в памперсах, те, кого переводят, год отслужили, но знают, не любят в дивизии сержантов переведенных с учебных курсов, туго им приходится на первых порах. Посему поэтому, как на Руси повелось, – грех не выпить. Затоварился старшина курсов водкой, деньги на которую забрал у курсачей, спрятал бутылки под сидением, а Пашка за рулем провести их через КПП должен был. Только, толи продавщица застучала, толи засветился перед офицерами при покупке спиртного старший сержант. Беспрепятственно «бухалово» провести не удалось. Обыскал машину на КПП офицер. Водку изъял, пообещал о ЧП[108] довести до старшего начальства. Значит, накрылся у старшины долгожданный десятисуточный, без учета дороги, отпуск на родину, в первопрестольную, которой не уставал выпендриваться. Я то сам со столицы, а вы срань с каких плинтусов повылазили? Военная тайна, что сам призвался не с самой Маасквы, а с Подольска – славного заводом швейных машинок, с ворованных запчастей которых только пулемет собрать можно. Но это тоже военная тайна, а сам город всего в получасе езды на электричке до ближайшей станции метро столицы. По сравнению с тута – Цивилизация. И такой облом. Да при этаком раскладе даже выпивку не жалко, плачевно до рыданий за себя родимого. Обезнадежился отпуск без дороги, нарисовав дорожку не дальнюю, в раскудрыт твою дивизию. А виноват, конечно, молодой. Поучить его напоследок насущно необходимо. Встал сержантик перед Павлом во весь свой богатырский рост, немногим больше чем в полтора метра, если с фуражкой мерить. Я тебя, – говорит, – сынок долбаный, щегол недоделанный, не своими руками убью, зато долго. Зубы свои гнилые ты с асфальта, сосунок, подымать по крошкам будешь. Пусть вся родня твоя, чмошная, средства для покупки трансплантатов уже вчера собирать тебе начнет. Опущу я тебя черпак хоев ниже очка в сортире…. Много чего брызгал слюной расстроенный командирчик. Слова нецензурные так и сыпались с него, как несчастия из разверзнутого ящика Пандоры. Промолчать бы Пашке, знал, пустые это посулы. Этот маасквич только сопли пузырями пускать горазд. Но вскипела кровь. При одинаковом почти весе, был он сантиметров чуть не на тридцать выше противника, и раза в два сильнее его. Поднял он старшего сержанта за грудки и кинул на стенку бокса, не по боксерски. Слегка так, даже штукатурка не осыпалась. Но закатил начальник глаза, медленно сполз на пол, притворился, что в глубоком обмороке. Лежачего, мол, не бьют. Даже описался для убедительности. Плюнул Пашка в сторону, сказал: – Знал, что ты засранец по жизни, но ты еще и зассанец в натуре. Только сунься ко мне еще раз, всем расскажу, как ты обверзался. Ушел Пашка в казарму с видом победителя, но предчувствовал, добром всё не кончится.

Поздно вечером, уже после отбоя, поднял дневальный засыпающего Павла, с постели. Привел к старшему лейтенанту особисту[109]. Дружелюбно даже, попросил рассказать офицер, за что он, курсант, до полусмерти избил старшего сержанта Заборенко, находящегося сейчас с сотрясением мозга в госпитале. – Как можно получить сотрясение того чего не имел? – Удивился Павлуха. Но на особиста его юмор впечатления не произвел. Сказал, может быть и невпопад, но мол, чувство этого самого юмора и офицерам его службы присуще, – «Эй, ты, кадр, в смысле снимок негативный, позировать в другом месте будешь, а тут вам не там, здесь армия. За нарушенные безобразия отвечать соответственно придется». Потом он монотонно, почти до самого утра неторопливо переспрашивал и то и дело подсовывал пухлую стопку линованных листов, куда надо подробно записывать: кто покупал водку, на какие деньги, кто забрал водку, кто, что говорил при этом, и все в том же духе. Пашка поначалу почти уверенный в своей правоте, к утру стал путаться в объяснениях, и всё более проникаться сознанием, попал в такой переплет, из которого лучший выход немедленно повеситься на подвязках собственных кальсон. А под утро, совсем огорошил старлей, – заявил, никакой водки не нашли, не было её в помине. Что он, рядовой, всю историю себе в оправдание, за сведение счетов с требовательным младшим командиром придумал. А поднять руку на командира, пусть даже младшего, это вам не хухры-мухры, по военному времени расстрел. Но поскольку войны не предвидится, ждут его, рядового, не сержантские лычки на погонах, а военный суд и несколько долгих месяцев проведенных в дисциплинарном батальоне. Где очень многим, мнящим себя крутыми и борзыми, гонор на всю оставшуюся жизнь вместе с ребрами обламывали.

Потом почти трое суток провел Павлуха на гауптвахте, в промозглом подвальном холоде. За эти бесконечные три дня и бессонные ночи, что довелось посидеть, можно было и поседеть, но не от лишений незаслуженно суровых, а от гнетущих мыслей. К исходу третьего дня вновь вытащили Павла на допрос. Но сидел перед ним не давешний особист, а незнакомый дядька в подполковничьих погонах. Раз такая крупная птица моей персоной занялась, значит действительно хана мне, – подумалось Пашке. Рассказал он снова всё подробно, без утайки, как было дело, – терять ведь уже нечего. Выслушал незнакомец, задал ничего не значащие вопросы о том, что пишут из дома, и еще почему-то по технической части автомобиля, о характерных поломках, и возможности их устранения в полевых условиях. В конце беседы пожал руку и, не запугивая трибуналами, и прочими страстями попрощался до утра. Сказал только странную фразу: – «Золото проверяется в огне, а человек в говне».

Не знал Павел, выгнали уже из санчасти старшину курсов, ввиду отсутствия видимых повреждений и всё «Дело», дабы не портить показатели, решено в верхах замять. Во многом способствовало этому факту то обстоятельство, что Пашкины сокурсники оказались настоящими друзьями. Им вовремя не втесали в бестолковые головенки постулата закона божьего. Мол, если тебя ударили по щеке, то скорее подставляй другую – когда-то ударяющий тебя устанет и отвалит с миром. Они подло решили ответить на подлость подлостью. Притащили в лечебное учреждение почти умирающему командирчику бутылку водки – типа чтоб не обижался на всех курсачей за придурка Пашку – да пашел он на … пахоту пахать пашню. Старшина немножко пожеманился, но люди ведь с добром пришли – надо уважить. После первого же стакана старший сержант ожил и стал, размахивая руками, объяснять собравшимся, как он отделал бы засранца, если б тот не ударил по голове подло сзади чем-то тяжелым. Красочно дорассказать данную версию событий помешал главврач, опять же подло приглашенный в палату к контуженному. Курсачи более чем подло просочились мимо эскулапа обескураженного столь оздоровляющим действием средства народной медицины, а недавний пациент реанимации действительно чуть не помер, замерев с наполненным стаканом главного составляющего большинства микстур и эликсиров.

Последняя ночь в кутузке была, или казалась на данный момент, курсанту Павлу самой паскудной в жизни. Будь на чем, так точно повесился бы. Разбежаться, да трахнуться головой о холодную бетонную стену, но не разбежишься в конуре полтора на полтора метра. Метался Пашка, как раненный зверь без сна и без надежды. А под утро, едва сомкнулись воспаленные недосягаемой яркой лампочкой глаза, загремел засов на обитой толстой жестью двери, – выходи, встречай новую жизнь.

Подполковник хмуро осмотрел Павла, – две минуты тебе собрать вещи и встать в строй. Не успеешь, без тебя уедем.

– Как же, без меня они уедут. Документики мои наверняка в потертом портфеле, что под мышкой, держит. – Подумал Пашка. С секунду недоуменно посмотрел на нескольких пацанов, с его же призыва сиротливо переминающихся с ноги на ногу на плацу. А их-то за что? Все лучшие по вождению. Один из них, сосед по койкам, и «корешок», поднял большой палец вверх, мол, всё отлично. Павел сразу вспомнил, подзабытое за три дня непререкаемое условие, – курсант всё обязан делать только бегом, бросился исполнять приказание. В казарме, ребята встретили его улыбками неподходящими к ситуации, – повезло тебе земеля, вон, где служить будешь. Становилось до жути интересно, в чем это ему вдруг могло повезти, где предстоит ему служить, если не в том заведении, которое и упоминать то страшно. Так хотелось расспросить обо всем поподробнее. Так захотелось поверить в хоть невеликую благосклонность судьбы. Злобное шипение старшего сержанта, теперь уже бывшего старшины: – Я тебя еще достану сучёнок, – только подтвердило, ветреная фортуна умеет не только надсмехаться, а изредка и улыбаться вполне по-доброму. А две минуты уже наверняка прошли, и на кой он сдался, этот дурацкий вещмешок с немудреными пожитками. Ничего не надо, когда впереди замаячил просвет, казалось навечно утерянной свободы.


Подфартило или нет, это всегда вопрос вопросов. Бывает, человек сломает ногу, думает, – вот не повезло, так уж не повезло и как всегда в самый неподходящий момент. А не задумывается, мог бы сломать и шею. Ладно, если сразу в гроб, а если всю оставшуюся жизнь обездвиженный и в раз никому не нужный на кровати пропахшей разлагающимся телом. Или наоборот, выиграл в лотерею автомобиль (говорят такое случается иногда), – вот где счастье-то привалило, сам себе обзавидуешся. А через полгода на этом самом автомобиле разбивается недавний счастливчик в дребезги и впереди маячит только вышеупомянутая кровать. Красивые слова, мол, каждый человек сам является творцом своего счастья. Но творцом ли? А может только более-менее умелым подмастерьем у обстоятельств называемых судьбою. И что оно такое со столь звучным именем – счастье? Посмотрите на себя, или вовнутрь себя. Может быть, действительно оно как раз сейчас с Вами, только понимание этого придет некоторое время спустя. Так берегите его, с любовью относитесь к тому, что вас окружает. Живем то, наверняка, последний раз.


Вот и Павлу повезло попасть в специальное подразделение, по испытанию и обкатке новой техники. Машины МТСР (малое транспортное средство разведки), которые необходимо было осваивать, представляли собой что-то на вроде складной детской коляски, те которые еще «зонтиками» зовут. Маленькие и маневренные, с небольшим весом, но большой проходимостью, достигаемой благодаря спаренным толстым колесам и хитро придуманным амортизаторам. Все в комплексе с хорошим движком, позволяли на приличной скорости легко совершать прыжки более двух метров в длину. Вооруженные пулеметом, с подствольным гранатометом и двумя небольшими управляемыми ракетами, эти коляски могли стать грозной силой в грядущей войне. В битвах которой, огромные скопления людских резервов уже не будут играть решающего значения. Единственное, чего не предусмотрели конструктора при создании машин, защиту стрелка-водителя. Бронежилет и каска с пластиковым забралом, да еще низкое, полулежащее положение над самой землей служили иллюзорной гарантией выживания в настоящем бою. Капитан, инструктор так объяснял новичкам их судьбу.

– Вы смертники, как впрочем, и любой солдат в современной войне. Поэтому и закрепляется на вашем драндулете всего два управляемых снаряда, – больше вы все равно выпустить прицельно не сумеете. Зачем же тогда дорогостоящее оборудование переводить. И бронежилет с каской на вас лишнее. Никакая броня, пусть в микро, но ядерном взрыве не защитит хрупкий человеческий организм. И прилагается вам офицерский пистолет ПСМ, бесполезный в современной войне, чтоб смогли застрелиться, когда мучения от ран будут невыносимы. Единственное способное ненадолго продлить ваше никчемное существование, скорость и умение маневрировать. У нас не гражданка, здесь – тише едешь, – не дождутся. Я вдолблю вам умение чувствовать свою машину, как часть самого себя. Я добьюсь, чтоб каждый мог управлять «малышкой» не задумываясь, так же как управляет руками и ногами. А стрелять даже с закрытыми глазами и уничтожить любого врага в радиусе километра, вас будет учить другой специалист. Это вам тоже будет необходимо, чтоб не задаром отдать свою беспутную жизнь.

Знаете, что такое скорость? Не на гоночных болидах несущихся пусть по изломанной, но вымеренной и гладкой трассе. Не на ралли, когда колдобины опасны, но все ж за ветровым стеклом, под усиленным для безопасности кузовом. А вот так, когда трава почти щекочет нос. Когда горизонт, то чуть дальше носков ваших кирзовых ботинок, то вдруг небольшая кочка, и вы взлетаете, на доли секунды открывая далекий виднокрай. И мотор неистово ревет, и бешено вращаются колеса, словно это поможет продлить полет. Только рожденный ползать, – куда ты скачешь? Приземление, иногда довольно жесткое. Еще один или два прыжка, но пониже и покороче. И снова почти возле лица слившийся в одно цельное травяной ковер, иногда разбрызгиваемый позади зелеными лохмотьями растерзанных растений . Случается приземление и не на все четыре колеса. Тогда в худшем случае восторг от скорости может смениться на долгое уныние больничной койки, а в самом худшем может и …. Все может быть, что может быть, а иногда и то, чего быть не надо. Кто ж в молодости думает про худший случай? Тот, кто уже старик.

Учебка и курсы, которые воспринимались Павлом кошмаром, который необходимо просто пережить, теперь представлялись милым дружеским пикником. Ни о какой дедовщине в новой части и речи и быть не могло. Там даже мытье туалетов, или сытое, но выматывающее дежурство по кухне были сравнительно отдыху, передышке после ежедневных шестикилометровых кроссов с полной боевой. Роздыху, после бесконечных, головокружительных виражей на «малышках». Расслаблению после дневных и ночных стрельб со всех наличествующих видов вооружения. Разнообразию после монотонных занятий по изучению мат. части, разборке-сборке движков и оружия. Не все выдерживали такой темп занятий. Вот и дружок, с которым спали рядом (нетрадиционалов чтущих волшебника в «блю вертолете» прошу не ухмыляться). Кореш, с коим делились всем с первого дня армии, неудачно перевернулся на занятиях по вождению, так, что о ремни безопасности сломал ключицу. Теперь он убыл на долгое излечение в госпиталь, после которого обратно, как правило, не берут. Потому, что появляется страх перед скоростью, осторожность при управлении этой техникой. А тут оставляют только чокнутых. Фанатиков-самоубийц, в головы которых бесконечным потоком вбивается мысль, война не за горами, и они многоразовые камикадзе, «цари полей сражений» этой войны, а не устаревшая медлительная и слишком кучная пехота. Урава, которая теперь уже не «пушечное мясо» вовсе, а так, – «ракетная поджарка».


3. То, что война вот-вот начнется стало ясно, когда Досовская республика под видом присоединения к мифическому «Азийатскому Союзу» на практике была оккупирована Подлунной. Еще де-факто оставался Расейским Байкон Ур, де-юре не ущемлено в правах более чем было до этого, оставшееся имперскоязычное население. Однако воздух быстро наэлектризовывался предчувствием неизбежного столкновения. Как в предгрозовом небе ощущается вдруг запах озона, так и в современной жизни проявились безошибочные признаки, близящейся катастрофы, – богатые, которые не убрались к своей недвижимости за границей, веселились с особым размахом и шиком, бедные последние деньги тратили на приобретение подорожавших круп и макарон, соли и спичек.


Батя, – так все пилоты экспериментальных машин, звали капитана Батуева, инструктора по вождению, высказывался по этому поводу вполне определенно. Высказывания его, к счастью, привести не представляется возможным, так как если опустить нецензурные выражения, то останутся отдельные редкие слова среди сплошной линии многоточий и междометий. Но соль суждений понять не трудно, в конечном итоге сводилась она к афоризму пролетарского классика М. Горького – «Человек на Руси что ни делает, все равно его жалко».

Экспериментальный батальон преобразовали в отдельный учебный полк. При этом обкатанные образцы, и многих обученных пилотов перекидывали куда-то в оренбургаские степи. Убывавшим асам Батя любил повторять: – Как говорил, многоуважаемый мной чукча из анекдотов, – «Плохие, однако, из вас еще охотники». Помните, что вы все же охотники. Это только рыбак рыбака видит издалека, охотнику важно, чтоб он издалека не перепутал своих с дичью. Ну, думаю, те немногие кто в первом бою сумеет не погибнуть, чему-нибудь сами подучатся. Война, она учитилка строгая, но малограмотная, единицы и двойки выписывать не умеет, – просто кресты ставит.


Вместо убывающих товарищей валом валило пополнение из парней близко не соприкасавшихся с техникой, кроме, разве что китайского аудио плеера на их же батарейках. Оставшиеся, подготовленные более или менее, ребята с ужасом смотрели и на этот сброд, и на гору поступлений новых колымаг, некоторые узлы и детали которых придется им разбирать и доводить до ума своими руками.

Когда Пашку вызвали в канцелярию, он подумал, вот и меня отправляют. Но знакомый уже подполковник, ставший теперь начальником штаба полка, строго сказал: – «Ваш ротный командир ходатайствует о присвоении Вам звания младшего сержанта». Когда-то, так недавно по календарному времени и так давненько по ощущаемому, Пашка мечтал об этом. Две сопли на погон, и ты пусть самый маленький, но начальник. А вот сейчас, глядя в слишком суровые глаза офицера, ответил: – Мне кажется, недостоин пока я. Если можно, лучше бы домой на недельку. – Мать повидать.

–

Вижу рядовой, по девушкам соскучились. Но об отпуске даже и не мечтайте, не то время. А что от сержантского звания отнекиваетесь, может и не ладно это, но правильно. Наверняка не все забыли ваши приключения на курсах. Только сержантом или рядовым, а готовлю я приказ о назначении Вас инструктором. Предупреждаю, – будет трудно. Отвечайте прямо – справитесь?

–

Понимаю что трудно, – постараюсь справиться.

– Не по уставу отвечаете рядовой. Без всякого постараюсь. Вы обязаны. Это приказ.

–

Есть, разрешите выполнять!


Батя по этому поводу посмеялся: – Мудрое решение, Паха. Когда война начнется, инструктора всяко от нее подальше будут, в учебном полку, например. И в нем тоже стреляют, но чаще холостыми. А пусть и боевыми, зато ведь не в тебя. Да и доппаек к скудной столовской снеди, немаловажен. Главное в армии не забывать про наши морды, они чем шире, тем плотнее оборона. Да ты не журись, потому и шуткую с тобой, как вижу парень ты правильный. Постарайся, чтоб я не изменил своего мнения.


А в это время Поднебесная бескровно оккупировала огромные пространства бывших среднеазийатских республик некогда непобедимой и могучей Империи. Ханьские солдаты, не успевшие познать ужасов войны и горечи потери друзей, топтали безмерные, по европейским масштабам просторы и с воодушевлением, присущим когда-то, до принятия буддизма, ордам древних моноголов, рвались дальше, к кровавым завоевательным походам во имя «Великой Подлунной». Казалось, не существует силы способной остановить этот многолюдный «железный поток».


ВОЙНА

Воина предохраняет народы от гниения.

Гегель.


Нет, не зря плакали иконы по святой Расеи, только плачь их, не был правильно понят. Священнослужители, добивающиеся своих санов не делами праведными для истинного служения богу, возрадовались чуду. Слаб человечек, хучь и облаченный в ризу и помыслы его не о отдаче всего себя пастве своей, а отдаче себе с паствы своей. На то она и паства – стадо потребно стричь. Вот и мироточение, истинно ли чудотворное иль очумело рукотворное, расценили словно новый источник для поступления денежек верующих в церковную казну. В рдении своем как доглядеть разницы между храмовой и собственной мошной? Что хорошо богу достойно и попу. А бог, он хоть и все видит, но милостив к чадам своим. Недаром Евангелие знаменует, – не тот праведник, кто не грешил, а тот, кто согрешил, да покаялся. А ужо каяться-то, особливо наутро после вчерашнего, мы все горазды. И вот столь прибыльными чудесами восславились многие иконописные лики. Но плакали святые иконы по Руси.


Давно, сразу как рассыпался великий, и могучий Имперский Союз началась тихая ханьская оккупация отдаленновосточных расейских земель. К началу нового тысячелетия население таких городов как Благоговск и Хабара немного не на четверть состояло из выходцев с соседней народной республики. Целые районы становились неподконтрольными расейским административным органам. Только последний придурок мог не заметить, что управляются они желтолицыми «челноками[110]» с очень уж военной выправкой, разговорный имперский язык которых намного превышает уровень, купи-продай. Только законченные головотяпы могли допустить пропуск на свою территорию такого количества иностранных граждан, провоз ими под видом дешевого ширпотреба современнейшего военного вооружения. А может и не глупы вовсе те, кто недосмотрел, а просто получили хороший хабар. Ведь не две знаменитые беды у Расеи – дураки и дороги,а как еще царь реформатор Петр подметил, неистребимо на святой Руси воровство и мздоимство. Славно было получать высоким чиновникам заокеанскую денежку из джуньских рук. Серебренники, что прикрыли по требованию узкоглазых, око свое обязанное по долгу службы бдеть неусыпно. Каким тяжелым проклятием упадет на них самих и всё потомство до седьмого колена стон порабощенного местного населения. Но не надо все сваливать на чиновную мелюзгу, до губернаторов включительно. Кто-то много выше приложил руку к уничтожению неубиваемых укреп районов. Когда без демонтирования дорогостоящего оборудования и столь ценимого на черном рынке медного кабеля, взлетели на воздух, подорванные внутри целые подземные города, способные выдержать прямой ядерный удар, способные сдерживать натиск целых армий многие месяцы. Этот, много выше, дважды избранный оболваненным народом, страдая извечным похмельным синдромом приложил ручешки свои несуразные к развалу обороноспособности могучего государства. Сколько поколений будет вспоминать, добром ли, его имя? Какие б памятники ему ныне не воздвигли – не будет свелой памяти иже и прихлебателям.


Не важно, в каком городе или поселке то было, может в Чегдомыне или Сковородино. А может во многих одновременно? Усиленный милицейский наряд, человек в двадцать, уверенный в своей силе, так как вооружен короткоствольными АКС-74 У и приказом начальства, отправился проводить очередную проверку в малоизведанной «желтой республике». В этаком своеобразном русифицированном «чайна тауне». Расейскому населению там лучше не показываться. Не знали глупые мальчишки в ОМОНовском прикиде, что час, предначертанный рукой почившего великого кормчего уже наступил. Что погнали сюда их командиры, может быть и без злого умысла. Только жизни эти, еще пульсирующие в молодых, здоровых телах, всего лишь крохотная жертва на алтарь ненасытного молоха войны. Рейд этот, прекрасный повод для высечения первой искры, в будущее всепожирающее пламя.

Не важно, какие действия предприняли неискушенные в тонкостях восточной дипломатии блюстители правопорядка. Внимательные черные глаза, в узком прищуре, разглядывали их сквозь прорези прицелов с момента появления. Пули заждавшиеся своего часа даже не почувствовали разницы, от того чьи тела кромсали, ментов, или мирных ханей старавшихся подзаработать хоть немного в этой холодной стране. Несколько десятков убитых, не потеря для почти двухмиллиардного Джуньхуа. А чем больше крови соплеменников, тем яростнее она отзовется праведным гневом[111].

Не успели еще мировые информационные агентства обсосать должным образом умело запущенную сенсацию о массовых расстрелах джуньского населения в расейских пределах, как регулярные части ханьской народной армии ринулись через слабо защищенные границы, на защиту своих граждан. Пограничные заставы уничтожались полностью заранее рассчитанным артиллерийским и ракетным ударом. Хани не хотели повторить ошибку немцев в 1941году, когда именно недобитые пограничники нанесли первые заметные потери штурмовым войскам.

Не было силы способной остановить стремительный разлив желтого вторжения. Расея, как и всегда, как и во всей своей истории, оказалась неготовой к войне, о которой знала заранее. Приморье, южная часть Восточной Сибири, все отдавалось практически без боя. Без существенных потерь во вражеской армии. Только где-то в районе Тынды, на подступах к так и незавершенной Байкало-Амурской магистрали, которую и строила Империя, как рокадную дорогу в случае войны, в таежных дебрях пропали навсегда передовые ханьские подразделения. Сгинули похороненные точными ракетными попаданиями, и добитые автоматным огнем парнишек из непристижных железнодорожных войск.

Такая вот диковинная война. Сначала ханьские ракеты стирают в прах военный городок ПВО вроде бы со всеми служивыми и их мишурой, обслугой и прочими иждивенцами. Потом почти в этом же районе какие-то ракеты хоронят ханьские части озадаченные постройкой военного городка для нужд ПВО и прочих ракетчиков коевого радиуса действия. Как ровно испаряются саперные подразделения, со всей своей техникой и мото-пехотным корпусом обеспечивающим охрану и безопасность стройке. Механизмы стоили недешево, а все людские потери возместили неистребимые джуньские роженицы уже через пару минут. Да и что на этих мелочах затуплять внимание, когда грозный флот, наследник столетней славы «Варяга», способный отразить девять из десяти выпущенным по его кораблям ракет, гибнет почти весь, в родной гавани, не успев сделать ни одного выстрела. Владик в смертном трепете замер без огней, прикрытый только жидкой цепочкой разрозненных войск. Жаждет прибытия заокеанских морских пехотинцев, которых спешит направить Гегемония, втайне радостно потирающая ладошки. Она конечно готова взять под свою защиту и Поморье, и Камачатку вместе с Чукчоткой. Так же как силы самообороны Микадо готовы взять под свой контроль все Курьильные острова, с Сахалаином впридачу. Только относительно недолго осталось Штатам чувствовать себя вселенским миротворцем, как и «Стране Выходящего Солнца», обитать на большинстве своих островов.

Быстро покончено с расейскими сибирскими войсками, а уже спешат через монгольские и досовские степи новые сухопутные армады, готовые расширить вторжение. Долго-долго будет стоять на Руси стон матерей, по своим сыновьям, которые при всей своей непутевости были единственным их богатством.


.ДЕМБЕЛЬ «АРХАНГЕЛ»


Прав тот, кто побеждает. Пусть тот, кто повергнут на землю, утешается тем, что был вовлечен в войну, не имея за собой вины.

Вальдерзее.


Зачем приволокла нелегкая этого штабного старлейчика на заставу, вопрос другой, вот зачем он в ЧГ (часовой границы) решил направиться, совсем непонятно. У Мишки это последний, может быть, наряд на крайнем рубеже. Завтра-послезавтра будет, конечно, еще традиционный дембельский дневной дозор. Но там не то что выпить, понюхать не придется. Дерябнуть не пьянства ради. Алкоголь и граница вещи трудно совместимые. Крутая пьянка ждет дома. Там папашка, уже море самогонки наварил, чтоб единственного встретить сыночка, прослужившего, как и полагается, два годочка. Вот так уж у нас заведено – что встречины, что проводины минимум дня на три всем селом. (что свадьба, что похороны, что…. Да достаточно.)

Мишка же размечтался прихватить сегодня с собой пузырек казенной, отметить прощание с первой линейкой[112]. Плеснуть пятьдесят грамм, на первые метры расейской земли. Чтоб не забывала его много раз проходившего нарядом. Чтоб оставалась неприкосновенной от сопредельных посягательств. Конечно, страшное нарушение это устава. Но если бог не выдаст, то и никакая свинья не заложит начальству. А к утру все запахи употребленного спиртного само-собой выветрятся. Ведь не упиваться же он собрался с погранцами в наряде. Что тут пить-то на троих, так по чуть-чуть. Слегонца согреться. Честное слово последний раз, чтоб бесконечностью прохладная ночь не тянулась. И вот такой облом. Земок[113], несший на эту ночь обязанности дежурного по заставе, посмеялся: – зато Архангел, командовать офицером будешь. Дед тебя старшим пограннаряда поставил.

«Архангелом» Мишка стал по его воле, когда еще на учебке рассказал что имечко ему дали в честь ангела архистратига Михаила. Знакомец оказался треплом и почти на следующий день погоняло Архангел стало для Миши основным именем в армейской жизни.

Дедом же звали начальника заставы, – любил он повторять, на вверенном ему кордоне «дедовство» (власть старослужащих) узаконено, но «дед» он здесь единственный, поскольку провел времени на границе больше всех имеющихся в наличии дембелей. Пусть не столь еще он стар по возрасту, но родился в семье пограничника, и вырос на такой же заставе. Так что по годам, проведенным в войсках, ему можно смело двойную пенсию начислять. Дембля про себя посмеивались: – Дед то ты – дед, но до дембеля тебе еще как до Пекина раком.

Будет, конечно, Мишке, о чем друзьям дома порассказать и без этого последнего несения службы, но настроение на этот день, вернее ночь, все равно испорчено. Как-то дружок с одного подъезда, бизнесмен, его мать. От армии он, как заведено у нас, откупился. Так он писал, как в арабских эмиратах в Дубае, он водку пьянствовал и безобразия нарушал. С обязательным для всех расейских исполнением – «Ой мороз, мороз» на сорокоградусной жаре. Ему бы Мишка небрежно так бросил при встрече, что под утро, когда торчишь на самом краешке отчизны, продуваемом всеми ветрами, – эт вот настоящий дубай. А как вкусна водочка, когда ее вместо закуски боевым автоматом занюхиваешь. Этого никакой араб, даже сам эмир дубанутый не поймёт. Жаль, не вышло. Приврать то конечно можно будет, только ведь себе-то не соврешь. Ну да, если очень постараться и это возможно. Но оно тебе нада? Бывает, куда тута деваться. Жизнь она всяк повернет. Но не по таким мелочам. Однако, не самая мелкота на сёдня, чо лейтенантик какой-то дюже угрюмый. С таким вообще рядом находиться тоска, а всю ночь службу тащить, пожалуй, хуже, чем пятнадцать суток расстрела через повешение.

Тяжело вздохнув, запихнул дембель полный водочный пузырек 0,5 литра поплотнее за брючный ремень, и пошел прятать свою драгоценность под крылечко бани расположенной за территорией заставы. Вольнонаемный кот Матроскин, названный так в честь героя популярного мультика, страшный алкоголик, грелся в редких лучах проглядывающего сквозь тучи солнышка, растянувшись на бревне почти столь же полосатого шлагбаума. Как он умудрялся унюхать водку в запечатанной бутылке, да еще тщательно замаскированной под бушлатом, было неясно, но реакция его была однозначной и для посвященных понятной. Кот моментально спрыгнул на землю, и чуть в отдалении, но ступая шаг в шаг, напряженной пружинистой походкой направился за пограничником. Хвост его был поднят трубой, и только самый кончик нервно подергивался, – нальют на ладошку положенную порцию или «обломают», сами пить не станут и заслуженному коту не плеснут. Мишка, припрятав водку в свой тайник, кивнул животинке – Сегодня Вам уважаемый не светит. Поскольку граница на замке, то предстоит мне наряд – этот самый замок стеречь. За ночь так замокну, что с утра точно отогреться потянет, вот тогда и приходи, не обижу. Кот в ответ только презрительно муркнул, мол, зачем ждать завтра, когда хочется сегодня. Но не найдя взаимопонимания понуро поплелся на прежнее место. Был он горьким пьяницей, но бутылки сам открывать не умел, а может совесть не позволяла лакать чужую водку без приглашения. Вот и приходилось ему бедному, зная, где у кого что спрятано, ждать подачек, чтоб потом, приняв свою норму, всего-то с напёрсток, разгуливать бухим и счастливым. Тогда передние лапы ступают почти твердо и прямо, а задние неуверенно поддерживают равновесие потерявшего ловкость тела, то и дело нарушаемое вышедшим из подчинения хвостом. Дружно угощали Матроскина пограничники пойлом как раз для того чтоб лишний раз умилиться таким действом. Или еще чтоб до слёзного смеха наблюдать, как кошак лакнёт разик спиртное, весь сморщится, потрясет лапой – как такую гадость употреблять можно? – Но не отойдет, пока не уничтожит отпущенную дозу.

В двадцать два, после получения приказа на охрану Государственной Границы, выдвинулся наряд на заданный участок. На правах старшего, приказал Михаил, по выходу с заставы зажмуриться и сосчитать до двадцати. Времени почти не потеряли, зато даже в ни каком свете звезд вся дорога уверенно угадывается и не надо светить шахтерским ФАСфонарем, который светит далеко, да только разглядеть там все одно фиг что получится. Разве только под ногами, но луч издалека демаскирует наряд. Хотел еще старший наряда штабного офицерика пограничным шагом, восемь километров до места прогнать. Чтоб взмок от пота, понюхал настоящей службы. Но офицер держался бодро и согласно прикордонного опыта сам мог загнать кого угодно. Двое же своих, один «молодой» (прослуживший менее года), а второй не сынок уже, но заставской связист, почти не отрывавший задницы от стула перед телефонным монстром выпуска середины прошлого века, упарились не на шутку. Ночью будет им ой как прохладно. Остановил условным знаком рядовой, продвижение наряда растянутого цепочкой, обратился к офицеру: – товарищ старший лейтенант, до места несения службы уже почти рядом. Предлагаю снизить темп продвижения, разбиться на две группы и скрытно перемещаться по разные стороны тропы.

Старлей в ответ только буркнул: – Вы старший наряда, Вам и командовать.

–

Так точно, с Вами в паре пойдет рядовой Зубарев. Нас из виду по возможности не терять. Связь с заставой, при необходимости, по нашей рации.

Должен подчиненный отчеканить –так точно. Но офицер такое позволяет себе только по отношению к старшим по званию.

Дойдя до места, Мишка расположился в давно и многажды обжитой выемке между корнями кустарника густой стеной загораживающего от посторонних взоров. К нему подобрался поближе ефрейтор Крестцов. Телеграфист был прозван Борманом, за то, что отвечал, нарядам, звонившим с линейки, репликами подобными этой: – Рейхсканцелярия слушает, партайгеноссе Борман на проводе.

–

Слушай, Мишка, из-за этого трёхзвездочного нам и не покурить теперь всю ночь что ли?

–

Кому, Мишка, а кому и Михаил Алексеевич, – забыл, как дембелю обращаться надо? А на покурить, при несении службы, отвечу тебе, запрещено это уставом караульной службы, который нельзя игнорировать, так как написан он солдатской кровью. Представляешь, сколько нашего брата на эту книжонку извели?

–

Так ведь, Михаил Алексеевич, уставов солдатики еще больше скурили и если нельзя, но очень уж хочется, значит можно.

–

Хочется – перехочется. Бросать надо эту вредную привычку. Забыл предупрежден

ие о вреде табака, впечатанном на пачке.

–

Вот блин, а о том, что ночь на холодной земле, без сна, это еще более страшный урон

молодому организму, там не напишут. Кстати, как уполномоченный представитель технического отделения констатирую, что минус на минус, если и не дают плюс, то к короткому замыканию точно не приводят.

Это я к тому, что….

–

Лады, давай посмолим, иначе заколебёшь разговорами.

Чег

о там у тебя заныкано? О, «Золотая Язва», – богато живешь…. Буду тебя учить, как курить по-карацуповски. Слышал про такого знаменитого пограничника?

–

Конечно знаю. Он несколько сот нарушителей поймал, которые из молодой советской республики сбежать хотели. Только он, по-моему, не курил совсем.

–

Это не важно. Важно помнить, что нельзя перебивать старших. Иначе они тоже что-нибудь

перебьют…. Пышкать, надо пряча огонек в рукав, а прикуривать, обязательно встав раком и натянув на голову бушлат. И ничего смешного нет. Со стороны, зато не

заметят. А то хрен его знает, чо у штабного в безталковке замешано про сеношный наряд. Я-то почти дома, а тебе еще как медному котелку париться.

–

А почему Вы на дембель рядовым едете?

–

Потому что, извини за твое звание, оно тебе с должностью старшего телеграфиста досталось, но такая поговорка у старых пограничников есть, лучше дочь проститутка, чем сын ефрейтор. Чего надулся? Не расстраивайся, ты поближе к канцелярии служишь, глядишь, к дембелю младшего сержанта высидишь.


Ночь выдалась неспокойная, – необходимо было постоянно демонстрировать штабному бдительное несение службы. Ведь шут его знает, зачем он на заставу приперся, да еще вместо обычной проверки в наряд его понесло. Напишет потом в рапорте такого, дома даже дворником устроиться, вылезет проблемой. А тут еще студеный, прямо как зимой, ветер неистово гнал по небу обрывки рваных туч, силящихся брызнуть дождем. Такую тоску навеяло, хоть сам ветру подвывай. Хорошо еще недолго до утра осталось, а ночи бывали и похуже, на то она и служба охранная, – собачачья.

Откуда-то издалека, донеслись приглушенные громовые раскаты.

– Неужто в эту пору гроза началась? И на джуньской стороне какие-то непонятные сполохи. Не успел Мишка сопоставить увиденное с услышанным, как земля слегка вздрогнула под ним от недалекого взрыва минного снаряда. Тело, судорожно вжавшееся в землю, осыпали бесчисленные комья влажной земли. Несколько дальних и довольно близких, страшных ударов и смолкло всё внезапно как и началось, словно привиделось в дурном сне. Только в воздухе смрад от сгоревшей взрывчатки, и в уши, словно ваты напихали. Что это было? – Прокричал полуоглушенный связист.

–

Лежи тихо не ори. Хани обстреляли нас из минометов. Старлея с Зубом, похоже, накрыли, видать их в приборы ночного видения просекли. Цела твоя шарманка? Устанавливай связь с заставой, и не высовывайся. Я сползаю, посмотрю, что там с мужиками.

Этой половине наряда помочь было уже нечем. Зуб, похоже, скончался сразу, лежал он в неестественной позе, а на скудном свету от тлеющего рядом кустарника, угадывалось, бесчеловечной силой вырвало ему часть лица и грудной клетки. Хотел Мишка посветить тяжеленным фонарем бестолково болтающемся на боку, но испугался воочею увидеть увиденное. Осторожно тронув убитого, словно хотел растолкать, мол, вставай, хватит придуриваться, старший наряда вляпался рукой во что-то липкое и скользкое. Кровь, догадался он, и никогда не боявшийся ее вида, сейчас вдруг почувствовал, как предательски закружилась голова и к горлу подкатывает изнутри содержимое желудка. Машинально он вытер руку о свой бушлат, но тут же схватил пригоршню взрыхленной земли и брезгливо замазал ею и без того не видимую в потемках кровь.

Старлея он нашел неподалеку. Видимо отбросило его от напарника взрывной волной. Офицер издавал булькающие звуки, шевелился, силясь сказать что-то. Но когда Мишка, лишившийся сил встать нормально на ноги, подполз к нему, штабной только и смог, что ухватиться больно за руку. Тут же тело его дернулась в последний раз и голова некрасиво и неестественно откинулась. С трудом, оторвав от рукава бушлата коченеющую хватку умершего, Мишка как умел, перекрестился, едва ли не первый раз в жизни.

–

С собой меня, что ли хочешь прихватить дядя, так рано мне еще…. Ох, мамочки мои, чито за хрень свалилась на мою голову. Это ж международный инцидент на глазах приключился. Желторожие пограничный наряд порешили. Тут такие разборки начнутся, домой – ой не скоро угадаешь.

Чутье, которое иногда называют толи шестым, толи седьмым чувством, подсказывало ему, это не просто мелкая пакостная вылазка. Но вот разум не хотел воспринимать неизбежное, зловещей гарью которого пропитывался воздух. И смрад этот широко расползался не только по близлежащей округе, но и краям, удаленным на тысячи километров. По всей, все еще необъятной, расейско-джуньской границе. По всем оставшимся пограничным заставам, из еще существующих в Азийи.

Нестройные мысли, собраться с которыми никак не мог старший наряда, прервал близкий треск автоматных очередей. Как раз с того места, где он оставил Бормана. Ефрейтор, мать твою, чего ты там вытворяешь, – хотел крикнуть Мишка, но осекся, едва открыв рот. Какая кошка передала ему свое зрение, он не знал, но различил в темноте с десяток неясных фигур. А может, и не глазами он их разглядел. Так случается изредка с некоторыми людьми и в минуты смертельной опасности. Находятся, в малоизученном организме Homo sapiens, какие-то сверх ординарные силы. Что не погранцов, эти страшные, едва угадываемые в ночи силуэты, сомневаться не приходилось. Значит, нет уже и связиста, прикончили его подкравшиеся незаметно недруги, услышав, как бесполезно он пытается докричаться до заставы в свой громоздкий и бесполезный теперь инвентарь, называемый иногда в шутку «мотороллой».

Не было чувств или осмысленных решений в голове у рядового, когда плавно передернул он затвор АКМ. Когда, матерясь про себя страшными словами, поймал на едва угадываемую мушку, первого почти слившегося с темнотой человека. Нет не человека – врага. Длинной очередью во все содержимое рожка полоснул он по пришедшим на его землю извергам. Из-за огненных вспышек, выплеснувшихся стволом, потерял он на некоторое время возможность различать в темноте смутные абрисы предметов. Поэтому не знал, сумел ли кого-либо зацепить. Да и обойма слишком быстро кончилась. Несколько мгновений в ушах стоял только звон, оставшийся от лязгавшего затвора. Противники быстро опомнились, ударили длинными очередями в ответ. Пули взрыхлили почву так близко, что холодные крупинки земли, выбитые ими, зашвырнуло за воротник, а фонарь, напоследок сильно дернув лямку на плече, убрался в неизвестном направлении. Сразу захотелось стать таким малюсеньким сереньким хомячком и забиться в глухую, глубокую норку, сидеть там, не высовываясь до скончания времен. Но, переждав несколько секунд и трясущимися руками перезарядив магазин, солдат прошептал одними губами – Ну, архангел Михаил, выручай – и ответил нарушителям короткими очередями, старательно отсекая по две пули в каждой на вспыхивающие хищными огоньками автоматы врагов. Грохнул взрыв, но была брошена граната толи не очень умелой, толи раненой рукой, так как разорвалась ближе к расположению самих ханей. Как на учениях, перекатывался с боку на бок боец, сигал после каждой своей очереди в сторону. Только действия его мало согласовывались с отработанными «застава в обороне» и «застава в наступлении». Снизошла и утвердилась на данном бранном пятачке своя тактика, которую невозможно втиснуть в какие-то рамки. Да и передать, как передовой опыт невозможно, поскольку каждая минута, каждый миг боя, это борьба инстинктов выживания. Каждого сам за себя. И если в какой-то момент чой-то не получилось, то момент этот, о модное словечко – безальтернативно, последний.

Страшно, когда поют пули вокруг, ой как страшно. Но минута прошла иль целая жизнь, и вой и посвист угрожающий, да не исполняющий угроз, уж не так и грозен. Зато рождается и растет в душе что-то обреченно веселое. Не придуманы еще слова способные подобное передать. Страшен оскал Мары[114], но если ударил старую по костлявой скуле, а она в ответ клацнула зубами да не успела укусить, тут уже она пусть поспевает уворачиваться. Ни одна пуля, ни один осколок не озадачились зацепить то вжимающегося в землю, то бросающегося прямо на огонь солдата. Сколько времени продолжалась его игра со смертью, сдвоенные выстрелы почти наугад, короткие перебежки и перекатывания от предугадываемых встречных залпов, он не знал. Время умерло вместе с пограничным нарядом, оставив вместо себя обрывки секунд, отсчитываемые хищным жужжанием пролетающих рядышком пуль.

Когда кончилась и третья обойма, старший бывшего наряда пробрался к телу Зубарева. Не думая больше о гадливости прикосновения к остывающей крови, забрал его два рожка из подсумка и автомат, вместо своего с раскалившимся стволом. И тогда, обеспеченный боезапасом перешел в наступление, почувствовав в себе уже полное отсутствие страха и совершенно нетрезвую эйфорию. Все так же, перебегая и перекатываясь, отвечая на немногочисленные теперь выстрелы, начал постепенно приближаться к тому месту, где залегли вороги, где еще не остыло тело радиотелеграфиста. Архангел, похоже, и впрямь заступился за тезку. Неведомая сила отбрасывала бойца от того места, куда через секунду вонзались безжалостные, но глупые, маленькие обтекаемые кусочки стали в медной оболочке. А вот свои, чуточку умнее, так как заставляют притихнуть того, кто метил в тебя. И даже когда кончились и эти патроны, а один или двое оставшихся злодеев еще редко огрызались выстрелами, что-то подсказало Михаилу, что опасность подкрадывается с тылу. Автомат – сволочная игрушка. Только вот был был таким живым, дружески теплым, послушным как истосковавшаяся женщина и вдруг такое подлое предательство – онемел и хуже чем умер. Только на мгновение промелькнуло – Неужель я допрыгался? Но, вот уж кстати, вспомнилось. В кармане брюк припрятан подарок для батяни, – брелок, изготовленный из боевого патрона автомата АК-74 – 5.45. По идее порох надо было сразу вытряхнуть, и капсюль удалить, но вот вишь ты, безалаберность бывает и на пользу. Стараясь не особо трепыхаться Мишка освободил пулю, от когда-то с таким трудом вставленного кольца гранаты, вогнал патрон в патронник, а ненужный уже, пустой магазин отбросил недалеко в сторону. Тут же зона его падения отметилась вражьими попаданиями. Хороший стрелок, но засветилось вспышками недалекое место, откуда он эти пули выпустил. У рядового был один только шанс, но толи сам, толь архангел наблюдающий где-то сверху на безопасной близости, его не упустил. С той площадки, куда он послал несостоявшийся подарок, раздался короткий вскрик. Туда-то пограничник, усиленно двигая локтями, интенсивно коленями и неприлично задом, пополз. Там его ожидала награда в виде хрипящего в агонии врага и боеприпасов, годных для своего автомата. Пуля попала пареньку в плечо, но так крутанулась, что вывернула руку чуть не навыворот. Хань терпевший нечеловеческие муки, сознания всеж не терял и когда Мишка потянул его автомат на себя, изобразил что-то типа сопротивления. Лежа бить лежачего в лицо не сподручно, поэтому пограничник только слегка пнул его по раненой конечности. Изверг конечно. Но, он еще и пообещал потерявшему сознание солдату, потом вернется добить. А что тот хотел? Он пришел убивать, а тут, как и в любом развлечении – или ты или тебя поимеют. В конечном итоге всеж тебя, пусть сегодня ты уверен, что ты.

С автоматом, да с патронами, безоружного, да еще и раненого – упокоить? Да без проблем. Без физических и моральных.

Ни одна пуля или осколок не задели Архангела серьезно. Так порвали местами одежду, опалили смертоносным жаром лицо, пролетая слишком близко. А нарушители границы, коих насчитал в светлом утреннем туманце – двенадцать, лежали бездыханные тут и там, настигнутые неумолимой кончиной. Двое, правда, еще подавали признаки жизни, но как человек может после пережитого оставаться человеком? Не со зла, просто повинуюсь новому инстинкту, Михаил прекратил их мучения короткими выстрелами с их же оружия.

Крестцов лежал там же где оставил его старший пограннаряда. Остекленевший взгляд так и не успевшего понять службы ефрейтора отражал и страх и непонимание, – как это могут убить так запросто его, являющегося носителем столь многих мыслей и планов, его единственного, столь обожаемого мамой.

Подобрав снаряженные магазины, подходящие к автомату, гранаты, которые не успели быть приведенными в боевое состояние, и, прихватив зачем-то импортный прибор ночного видения, которым все равно не умел пользоваться, Мишка тихонько двинулся в сторону заставы. Правда и пробираться он стал со всеми предосторожностями, – понял теперь какая гроза прошла этой ночью, и раз нет отзвуков боя, скорее всего нет его родной заставы, а если что-то и осталось, то захвачено выродками с чужой стороны.

От развалин строений, которые еще вечером казались такими опостылевшими за два бесконечных года службы, стелился по земле горький дым, выдавливающий не мене горькие слезы. В живых или не осталось никого, или прихватили с собой незваные гости. Недавнее пребывание пришлых угадывалось по многочисленным следам протекторов тяжелых машин. Сейчас же тихое потрескивание тлеющего дерева нарушал только вой и поскуливание восточноевропейских овчарок доносившееся из руин оставшихся от питомника служебных собак. Уцелели, более-менее, так-как расположены несколько в стороне от всего комплекса заставы. Михаил подошел поближе, непонятно на что надеясь. Раскидал листы покореженной оцинкованной жести, которые недавно совсем были крышей над вольерами. Он не научился за годы службы полюбить иль хотя б не бояться этих свирепых ко всем кроме хозяев, помощников пограничников. Но и оставить их погибать мучительной смертью под завалом тоже не мог. Через не освободившийся еще проход, злобно скалясь и обдирая клочья шерсти, выбрался пес по кличке Арно, Человек опасливо отодвинулся в сторону, но собака, не обращая на него внимания, бросилась к дымящимся развалам казармы. Далеко по округе отдался эхом песий, горький вой, оплакивающий погибшего друга. Еще умудрилась уцелеть молодая сука, звали которую невестой. Просто когда привезли эту овчарку, взамен выбракованной собаки, то инструктор кинолог долго крутя сопроводительные бумажки, изрек: – чевой та никак не пойму толи Весту привезли, толи не Весту. Сейчас, выбравшись наружу, подошла она к Мишке и доверчиво сунула холодный влажный нос в его ладонь. Растерянный солдат одернул руку, – нет у меня ничего, сам голодный. Но собака не отходила, дружелюбно помахивая хвостом. – Я к своим пробираться буду, туда где армия наша, – зачем-то сказал псине Михаил, словно та могла понять и что-то посоветовать, – если хочешь, пойдем со мной. Может, и найду тебе пропитание. Да и не далеко должны быть наши войска, скоро сами сюда придут. Вломят гадам за каждого погибшего. Попомнят желторожие, как на Даманском и Жолоношколе.

Только плачущий пес с обломков заставы, а может прошлой жизни, посмотрел в след удалявшимся: служебной собаке свободно идущей без поводка и ссутулившемуся пограничнику, в не по уставу рваном и грязном бушлате, едва передвигающему ноги толи от усталости, толи с горя.

## ПАШКА

Весьма вероятно наступление невероятного.

Агафон

1.

Известие о наступлении войны, которого и ждали и боялись, свалилось все же, как сосулькой по макушке. Джунь потребовал отмены неправедно навязанного пекинского договора, до сих пор регламентирующего прохождение пограничной линии. Обосновывалось это тем, что подобные договора от того же 1860 года с Англосаксией и Франкеей давно аннулированы. Более справедливым предполагалось вернуться к Нерчинскому договору, заключенному в августе 1689 года, когда не империя еще, а царство признало необоснованными свои притязания на левобережье Амура, отказалось от создания Албазинского воеводства на исконных землях Подлунной. Общая площадь добровольно возвращаемых бывшей Империей земель должна составить всего-то немногим более семидесяти тысяч квадратных километров. За незаконную, почти сто пятидесятилетнюю аренду территории Расея должна уплатить, согласно принятых в международной практике норм. Наследница империи должна признать полную независимость республик Сахьа, Тувьа, Хакасья, Бурятья (с автономными округами), Алатайской республики, Калмыкьи, а так же заодно и Татарьи с Башкирьей, где проживает население историческими корнями связанное с джуньским народом. Полную автономию должны получить якутьы, эвеньы, эвенкьи и прочие многочисленные северо-восточные народы родственные мантжурам. Кроме этого, ханьским гражданам, помогающим развитию расейской торговли и подвергающимся постоянной угрозе благосостояния и даже жизни, должно быть предоставлено право экстерриториальности (подчиненности законам собственного государства, и полный иммунитет от юрисдикции бывшей Империи).

Когда требования Подлунной передавались в Маскву, расейских пограничных застав и приграничных воинских частей фактически уже не существовало. Передовые части народной армии Джуньхуа почти без боя спешили оккупировать беззащитные приграничные города Предальнего Востока и Сибирии.

До последней секунды хотелось надеяться на невероятное чудо способное остановить этот кошмар. Но это не виделось реальным в той нереальной реальности. А творились рукотворные диковины, демонстрируемые современным оружием. Когда тонны земли поднимались к небу захваченные огненным смерчем, который переваривал в своем горниле в прах все, начиная от особей считающих себя венцами природы, до мелких грызунов мирно забившихся в норки. И оставалась голая изувеченная земля. Нагая, но не мертвая, как запугивают создатели экологических кошмариков, а благодатно сдобренная, готовая к новому перерождению. Только вот наступит оно не сразу, не в один день, а может и год.

О, многострадальная расейская сторона и непутевый, но прекрасный народ, живущий на ней. Как мало радости тебе доставалось от твоего, то до иссупления любимого, то проклинаемого бога. То засуха сжигает твои посевы на плохо возделанных полях, то наводнения смывают небогатый урожай. То мороз столь сильный, что птицы замерзают на лету, и рвутся ржавые трубы системы водо и теплоснабжения. То злобный ветер опрокидывает добротные с виду кровли, вырывает с корнем столбы линий злектропередач. То недобросовестные чиновники не запасают вдоволь угля и мазута, оставляя без отопления в зимнюю стужу целые города. Но еще чаще беспробудное пьянство приводит к жутким трагедиям. Как многотерпив ты и как страшен в ярости Расейский люд. За что же еще тебе богоизбранная Родина такие неимоверные испытания? За какие старые грехи и древние проклятия? Одно только ясно в твоей судьбе, – и это ты переживешь. Как священная птица твоя Феникс, восстанешь из любого пекла. Неистребимым женским началом своим вберешь в себя любые народы и языки. Растворишь их и сама частично растворишься, но возродишься еще более величественной и неимоверно прекрасной.


Батя привычно матерился, но против обыкновения тирада его была недолгой.

–

Вот так-то, сынки, он и настал, ёжовый на песец …, кагалым пля, …, … и последний … день на, той самой … Помпеи, только…, короче на в мировом … масштабе. Но мы …, как в добром в … старом анекдоте …, выполним планы

на

…, пятилетки …, за три оставшиеся дня, на!

Позже, отозвав Пашку в сторону, Батя распорядился:

–

Возьмешь двух желторотиков, из вновь прибывших. Один полный валенок, а другой дюже борзый, но, похоже, из него может, что и получится. На первое время с тебя достаточно, но смотри, спать давай не более пяти, ну ладно, шести часов в сутки. Гоняй сильнее, чем тебя гоняли раза в два. Будут ворчать, ответишь, мол в морге и отдохнут и отоспятся, недолго уже осталось. Если перспектив никаких, скажешь мне, переведу в пехоту, тебе других дам. Учти, кого подготовишь, с тем и в бой пойдешь.

Кроме прочих умений был Батя еще и провидцем.

Один, растерянный до полусмерти паренек, из приданных Пашке, оказался земляком с Небрежневых Челнов – города славного своими грузовиками. Но на этом его связь с авто-техникой окончательно заканчивалось. Обладая довольно высоким ростом при худом теле, был он неимоверно прожорлив и ленив. «Да, я согласен служить, даже и на войне, но где нибудь на хлебозаводе оператором тестомешальной машины. Мне много не надо – буханок шесть, ну пусть восемь с маслом и молоком, на весь день. Главное чтоб поспать часик после обеда и после ужина перед сном. А агрегат свой я буду содержать в чистоте, не сомневайтесь. Если тесто оставшееся на стенках соскрести, сдобрить масличком и солью, затем поджарить или просто подсушить, то его огого сколько умять можно».

Павлу, как инструктору надо было сразу от него отказаться, да пожалел парнишку, первой же оказией отправили бы его на фронт. А там такому не умелому и не старательному наверняка достанется первая же пуля. Второй, внешне и избалованный и не в меру хорохористый, короче «тоже не подарок», позже оказался, что называется, подарком судьбы.

Первыми словами его при знакомстве были:

–

Мудрые латиняне говаривали: «Аб акту ад поссе, валет конзекутио» – по действительному можно судить о возможном. Прямо в точку о вашем, о пардон, теперича ужо нашем подразделении. Я этим наскоро проникся и готов стать Вашим паладином.

–

Чево?

–

Поступить в Ваше распоряжение, для скорейшего обучения.

Насупившись, Пашка сказал:

–

Умничаете, рядовой. Сразу видно из буржуев.

–

Вы имеете в виду тех, которые рябчиков ананасами закусывают или которые право дройт де сеньор

[115]

на

подчиненных секретуток распространяют? Увы, я

корнями

також из пролетариев, – это те, которые вечно в пролете? А латынь, если её ассоциируете с понятием – «умничаете», кроме во

зможности блеснуть ерундицией, еще и авторитетно констатирует факт. Ну а умничать тута бесполезно, поскольку

невозможно вытащить себя за волосы из этого дерь… болота.

Свежеиспеченный инструктор постарался приобрести грозный командирский вид. Такой же, от которого сам трепетал по прибытию в армию, рыкнул: – разговорчики! Тебе что-то у нас не нравится?!

Но, салага, в еще сидящей мешком нулёвой форме, отчего-то не проникся сознанием своей вновь приобретенной мелкозначимости и непочтительно буднично заявил: – Мне всё нравится. Извините, но только немного приходится не по нраву, что уродился я в этой стране, в это время, и еще, возможно, вообще родился. Вы представляете, да тут уже с шести-семи лет от роду одиннадцать лет отсидки… в школе вламывают. Ну, за хорошее поведение могут годика два-три скосить и отправить на низкооплачиваемую работу. А мне как раз3,14здяю еще пять хотели добавить – вышки, образования. Но я к вам удрал….

Поняв, этого кадра не переслушать и наказать как положено, еще не принявшего присяги, нельзя, Павка перебил монолог – Отставить пререкания. Больно грамотный гляжу, родился. И за какие-то грехи такой на мою голову свалился.

–

Так точно, всех умных к умным направили, а меня к тобе. Еще Конфуций сказал – из хорошего железа не делают гвоздей – умный не пойдет служить солдатом.

– А вот это уже тянет на оскорбление вышестоящего начальника и весит минимум на два наряда вне очереди.

– Нарядами меня испугать можно разве мамкиными. У ея есть такие, крышу сносит напрочь. Видимо благодаря ним она пристроила меня при комендатуре в родном городе. Там тоже, вот так сразу, был наряжен на уборку толчков в туалетах для рядового и начальствующего состава. Неприлично, да, но теперь могу сознаться в авторстве неких надписей. После чего сам военком в проникновенной беседе рассказал про ваше подразделение. Понятно, мое творчество его бы на какую ответную пакость могло вдохновить, но тут не меня обидеть боялись, а уважали мать мою. Направление и отправление оформили в течении суток. И тута тож самоё, с первого же дня. Но поскольку здесь я намерен задержаться, то советую не брать меня гонором, а раз в дальнейшем придется работать в связке, то понять, в чем-то простить и отпустить для адаптпации на койко-месте казармы. При этом новобранец неумело приложил руку к непокрытой голове изображая воинское отдание чести.

– На такую наглость инструктор не нашелся с ответом и потому только рассерженно буркнул – к пустой голове руку не прикладывают. Засопел, прикидывая как сбить спесь с этого лишенного должной субординации новобранца. А тот, по-прежнему, не слишком почтительно продолжил:

–

Я ж не к Ва… к офицерской. Да командир, как инструктора, я тебя обязан уважать. Но если ты считаешь себя дедом, то по возрасту я немного постарше. Коли у вас этот аргумент не авторитетный, то кулаками я дерусь плохо, поэтому мало кому позволяю пускать их в ход. Тому порукой коричневый пояс дзюдо, зеленый айкидо, и тэквандо…. Я еще много таких же страшных словов знаю. Сегодня устраивать проверки не будем? Вот и ладушки. А за излишнюю болтливость извини, честное слово буду стараться изжить в себе данный недостаток. И основное, что требуется при знакомстве, и о чем за собственной словесной диорией забываю, меня Александр Олегович зовут. Тет на тет можно в славянской транскрипции – Саша. Простите, а как Ваше имя – отчество?


– Эй, новобранец, – к Вам автор обращается – не слишком ли борзеете для первых дней в армии? Тут Вам не там, здесь типа все стогое: дисциплина, субординация, выправка и еще много тому подобного. Короче, не хухры-мухры а вооруженные силы.

– Да вроде не. В смысле не слишком, не борзею. Судя по твоей задумке вероятно в самый раз. Да и кто мне историю приплел во славу нахальства в наше время.


НАГЛЕЖ?


Один мой хороший знакомый. Нет нехороший, но хорошо знакомый, подвизался в одной мелкой фирмочке по выпуску всякой электронной дребедени. Как он там работал не суть дела, а главное, открыл свой мелкий бизнес по реализации экспоприированных запчастей да и самих изделий. Все бы бассёхоньки, только однажды заметил, что его деятельность на основной, т.е. оформленной по трудовому законодательству, работе не прошла незамеченной. А поскольку в цеху на каждом шагу камеры слежения, то невозможно просечь, где и на сколько спалился. Вывод напросился непреложный, как теорема, не требующая доказательств. То бишь пока доказательства не нарисовались – надо делать ноги – увольняться по совсем собственному желанию и черт с ним, с выходным пособием.

Все это меня не касалось, а касалось только что я тоже возмечтался приобрести у данного кента приборчик. Маленький такой – для обнаружения металлов. Замечательно, причиндал, по аннотации, за метр грунта или кладку в полкирпича определял и состав металла и даже примерное количество в граммах. (Да вот, подумывал о профессиональном занятии кладоискательством. Тем паче почти точно знаю о нахождении огромных тарелок персистской династии Сасанидов из драгоценного электрона[116]. Те припрятанны еще с гражданской войны, на территории моей Alma mater. Не знаю только где точно. Территория-то огого).

Столь нужный приборчик был почти в руках. Недоставало только нескольких мелких деталек. И тута такой облом. Тот, кто может собрать артефакт уже здесь, а нужные элементы еще там. Понятно, доступ за недостающим творцу, ну нет просто изготовителю, как говорится – заказан.

Остался на недоступном ныне заводишке, у неудавшегося исполнителя моей мечты, дружок, имеющий возможность достать то, что надо достать. Но товарищ також напуган до крайности и пошел в резкий отказ. Ладно, хоть помочь исподволь не забз…. Что?

Я то, по дурацкому воспитанию, отступать не привык и наш триумвират, под моим чутким руководством, разработал дерзкий план. Видимо все соорганизовалось под воздействием легкого плана.

Уволившийся, без заявления и всяких обходных квитвов умелец, из своего не сданного электронного пропуска, соорудил новую ксиву и объяснил алгоритм действий. Вроде бы вынести и малюсенькой микросхемки нельзя. Сработает автоматика на проходной. Но это только если не удален хитрый маркер. А его удалить и показать где, что и откуда, с явной неохотой, но за явные деньги уговорился заранее внедренная в стан предполагаемой жертвы экспориации пятая колонна или если кому не в тему, то третий не лишний из нашей шайки.

На предприятие (да всего-то большущий ангар с достаточно антисанитарными условиями) я проник без особого трепета и затруднений. Тоже с добычей желаемого. Все там настолько заняты изображением собственной значимости и необходимости для осуществления производственного процесса, что кому я интересен? Оставалось только эвакуироваться согласно плану эвакуации. Но тут мой подельник побледнел и позеленел одновременно. Сдавленным голосом напоминающим скорее предсмертный хрип повешенного сообщил о приближении босса. Это что-то типа смеси хозяина с директором? Я усек, что имечко начальника вроде как Аркаша, а отчество не разобрать в связи с агонией информатора. Шеф концерны скорее всего и прошел бы мимо, но такого количества ужаса выплеснувшегося в окружающее пространство невозможно не заметить. Мельком взглянув на своего работника столь не вписавшегося в коллективную производственную ауру, начальник оценил и взвесил меня. Толи в его мозгу моя персона не песонофицировалась с наличным штатом, толи просто от ощущения отсутствия наличия должного трепета.

– А это хто? – Вопросил руководитель и все камеры слежения вслед за его указующим перстом впярились в меня. Всё, спалился – мелькнула мерзкая мыслишка и от безысходности нарисовавшегося положения я ринулся в последний и решительный. А тут зачастую, откуда чего берется сам, даже спустя некоторое время, не осознаешь. Такое у многих студентов на экзаменах проявляется – вспоминаешь чего никогда не знал. Наглость второе счастье при отсутствии первого. Выкатив глаза, я проникновенно обратился к патрону, не давая возможности воспламениться его капсулю. – Аркадий, извините, запамятовал Ваше отчество. НАМ стало известно, что на Вашем предприятии существует утечка неких комплектующих, вполне возможно имеющих стратегическое значение. Один Ваш, теперь уже бывший работник, практически уличен и находится под негласным следствием. Мне было поручено внедрение с целью выявления сообщников. К глубокому сожалению теперь моя миссия провалена и нужно будет разрабатывать альтернативные меры.

Глава шарашки сначала ошарашено призадумался, но быстро включился и энергично закивал головенкой. – Я давно подозревал подобное. Куда годятся самые современные меры безопасности? Ну, хоть что-то вам удалось раскопать? Я, про себя усмехнулся. (Осталось только вынести все в сохранности и собрать металлодетектор, вот тогда покопаю). Конкретно пока очень немного. Но вот на этого – кивок в сторону потеющего от страха подельника, – можете вполне положиться.

– Хорошо, я приму это к сведению, но хотелось бы как-то узнавать о результатах.

– Когда возникнет необходимость, Вас обо всем уведомят.

– А с Вами (когда надо и начальники бывают вежливыми) мы не можем договориться, так сказать – напрямую. Чувствую, мне может понадобится новый начальник охраны, молодой и энергичный. С хорошим окладом.

– Что Вы. Я дорожу своей должностью! Вот разве помочь иногда, в порядке консультации. Вне службы.

– Вот и договорились. (Приятно иметь дело с деловым человеком). Это вам типа аванса. (Написал на бумажке сумму с которой не стыдно с подружкой попить немного приличного вина в дорогом до полного неприличия ночном клубе). С этим загляните на минутку в бухгалтерию. Вон под лестницей вторая дверь, справа. И если какая информация, то жду с распростертыми объятиями.

Пренепременно, надеюсь в самом недалеком будущем. (Прям хоть щас распростерся. В совсем недалеком существующем меня или искать с найденным кладом где-то подале от сих мест, иль ежели без оного то еще где-то. Тогда, по мозговому малосилию, даже не предполагалось про вооруженные силы).


Хватит отступлений, вернемся к основной сюжетной линии на данный момент.


Много позже, когда Пашка уже подружился с Сашкой, тот признался, что как не лишенный здравого смысла человек, понимал неизбежность войны. Но не удрал подальше за бугор, подобно многим приятелям, а специально пошел в армию. – Если спросишь, зачем я это сделал, когда мамашка могла любую бронь купить? Отвечу – придурок конечно, но надо же кому-то Родину защищать. Наша родина не любит полумер, которые в Европе считаются нормой развития. У нас завсегда или-или. То безмерная любовь к правителю – будь это Царь Батюшка иль кровавый тиран. Или неудовлетворение властью доходящее до полного отрицания оной, пиком которого является всеобщий бунт. То оголтелый патриотизм, – когда почти все – жизнь за отчизну – да это раз плюнуть. Или все – да пошли вы со своим отечеством, – моя хата с далёкого краю. Нам досталось время, когда как-то ой не слишком полюбились правители, но и до настоящего бунта оказалось далече. Видимо живо в памяти народонаселения уже давнее, но неизгладимое стальное правление. Надо подсказать матери – пусть с компаньонами срочно на памятник тому жестокому вождю скинутся. Действительно, нашим олигирхам надо бы утро начинать с полировки бронзового зада отца народов. Извини, что соплями разбрызгался. Это от осознания теперешнего положения, которое таково, что служба в армии в хороших снах только дебилам грезится. Но нет армии, с жесткой дисциплиной и возможно скоро самой Расеи не будет. Был путь у правительства реформировать вооруженные силы так, что там служить и почетно и радостно было бы. Но за счет каких средств обеспечить каждому солдату индивидуальное очко в сортире и няньку подтирающую попку? Проше болтунам из газет и комитетов по защите прав военнослужащих недовольные глотки заткнуть. Но, а как же демократия? Хотя какая у нас может быть это самое? Я всё понимаю. Не понимаю только, как нынешнее положение исправить. Наверное, глупо надеяться, что своим порывом кому-то что-то докажу. Даже мама и та меня не поняла. Но я должен, не какому-то дядьке в телевизоре, а самому себе, свой Родине…. Пусть и погибнуть за нее, как, наверное, многие в поколениях предков. Ты не смейся, на такие напыщенные слова. Слишком пафосной[117] тирадой звучат они в нашем насквозь лицемерном обществе, но это правда. Поэтому только тебе, как другу, могу их сказать.

Пашка тогда в ответ подумал: – А вот меня что-то никто не спрашивал, хочу ли я в армию. Но вслух только деликатно буркнул, чтоб хоть чем-то ответить, и не дать товарищу проронить слезинку, мол, не так уж и всё наше общество прогнило. Ну, понятно депутаты там иль бизнесмены какие. Ну, простой то народ в чем душой покривил?

Шурка, только вздохнул. – Что касается Думы, то в переводе с арабского это куклы. Депутаты, куклы и есть, зовутся слугами народа, да служат своим конкретным господам. Тем, какие денег на предвыборную компанию скинули. Депутаты всех уровней, от поселковых населенных пунктов до небожителей столичных, отборные граждане, которых отобрали за сравнительно не столь большие деньги. Холопы так и эдак. А за подлости холопов с древности хозяева ответ держали. Или, к примеру, те, кто действительно побогаче, – меценатствуя, кинут на благотворительность копейки, а потом закатывают банкет по этому поводу для избранных на тысячи. – Вот вам холуи жрите, да руку облаготельствующую помните…. А простой люд всё видит да помалкивает глуше чем в страшнопристном тридцать седьмом. Но при этом каждый честный гражданин так-же стремится хоть что-то урвать у своей родины. Берут– то, в отличии от неё, только что плохо лежит. А покладено всё всегда как-то скверно.

Или во – пример – Как-то раз, на День Победы[118] – девятого мая, в универсаме стал я невольным свидетелем такой картины. Подошел к кассе без очереди колобок в полковничьих погонах. Увешанный, от воротника и чуть не до яиц гирляндой юбилейных побрякушек. И все расступились с полнейшим уважением, хоть каждый понимал, во время Отечественной войны этот карапуз едва ли еще и на свет появился. А потом подошла очередь старушки, которая если и не воевала, и на отца да братьев похоронку не получала, то зато в тылу пахала как проклятый вол. И последний кусок хлеба у нее из рук претруженных вырывали, – «Все для фронта, все для победы». А тут, в честь действительно святого для нее праздничка, решила пошиковать. – Тортик совсем малюсенький, колбаски полукопчёной кружочек, водочки чекушечка. Да неподрассчитала бабка. Восьмидесяти, что ли, копеек у нее не хватило. А из-за кассы, бабища раздраженная до последней степени из-за паретруда орет, – я из-за Вас возврат чека должна делать?! И очередь согласно возмущается, – чего так долго! Почто старая калоша всех задерживает! Старуха трясущимися руками платочки носовые перетрясает в поисках вдруг да ненароком затерявшейся мелочи. И я ведь солидарный с толпой раздражение в себе едва сдерживал. – У меня праздничный настрой, понимашь, а тута его поломать норовят! И только позже до такого умного, задним умом, дошло, надо было подойти и сунуть этой кассирше рубль за бабусю, ко всеобщему удовлетворению, – не обеднел бы, точно…. И, ведь, поди, сунь такой старушке деньги на улице, оскорбилась бы. – Сроду чужой копейки не взяла, а щас с голоду не пухнем, так тем более совестно побираться….

Выходит и про меня поговорка – «Хорошая мысля, приходит не ко всем»….

–

Да ладно, не расклеивайся, чего-то подобного каждый найдет что вспомнить.

Помолчав немного, Шурка сказал вроде бы и не в тему: – Знаешь, мать только перед самым уходом в армию призналась, настоящий мой отец прапорщиком на заставе в Аджикистане служил. Он и не знал даже про меня, про моё рождение…. Стеснялась она его звания, что ли? Кто там у них виноват, что семейная жизнь не сложилась, не стал у нее выпытывать. Да и к чему? Это их жизнь и их заморочки, главное, для меня, мне жизнь дали. Мне ль обижаться, что меня не спросили…. А с ним свидеться, к моему сожалению, не доведется боле. Наши заставы там хани давно уничтожили, значит, и он погиб….


Водителем «малышки», да и стрелком Шурка был, что называется от бога. Пашка, отдавая должное классу его вождения, говорил:

–

Ну, Саша с Уралмаша, ты даешь. У вас там все такие? Вот откуда надо новобранцев набирать.

–

Да, не – один я там такой. Первый парень на деревне, а в деревне один дом.

Притормозил я в развитии. Мальчики, пока маленькие любят катать машинки, а девочки одевать кукол. Вырастая мальчики любят раздевать куколок, а девочки балдеют от крутых машинок. Видишь я все еще с машинками а одна пупса, моя подружка бывшая, мечту исполнила и теперь во время вождения по городским дорогам, которые колдоебинами здешним полигонам сто очков форы дадут, умудряется всё время в одной руке сигарету держать, а из другой мобилу не выпускает. Чем рулить умудряется? Даже для меня загадка. Вот где высшний класс!

–

Знаю я таких. Чуть не сшибет на «зебре» при твоем зеленом для перехода и тебе же средний палец показывает. Хорошо запомнила какой в заднице чаще всего ощущает. Я спрашиваю – ты то где так гонять научился?

–

Я научился? Да я права-то с трудом со второго раза в ГАИ выстрадал. Толи комп там дурак, толи я. Не, электоэкзаменатор хорошо настроен, за пререздачу ведь доплачивать нужно. Так что я еще только учуся здеся. Да, и не надо обобщать мою пусть бывшую, но с прочими. И Уралмаш, по моему недалёкому сведению, находится где-то в Екатеринебурге. Мой же родной город, не меньше, но много скромнее. Управители его, по скудоумию, в президенты не рыпались. На постройку метро денег никто не отвалил. А свои заработанные, пусть не кровные так потные, всегда на подкорм голодных союзных республик имперских уходили. Еще и звание столицы Урала давно и без претензий уступил, ну это, наверное, чтоб расстаться с именем одного из пролетарских вождей, того который остался в названии не питейного коктейля. Зато расположился

в Европе. А это по нонешним временам важно – хани на него пока претензий не высказывали.

–

В Европе? Да говорят у вас там медведи прямо по улицам шастают. Едешь по вашим проспектам километров семьдесят и почти все просёлками да перелесками.

–

Вот только не надо пытаться правильно произнести название моей отчины. Если не жил там некоторое продолжительное время, всё равно как надлежит не получится. Столица моего края, пусть и не самого крайнего, величается мягко, как имя древней местной красавицы. Вот так вот, с двумя мягкими знаками. За несметные богатсва, мою отчину в старые времена Великой нарекали. А ныне и в остальном, чо есть, того не отнять. Зато по территории мой мегаполис не меньше Питера и зеленее Кийева, если все наши овраги считать. Ну и, правда Ваша, дикие звери, конечно, имеются. Недаром на городском и краевом гербе Бер нарисован. Стоишь, к примеру, на остановке маршрутки, все люди как люди, а в салон проталкиваться начнут, обязательно хоть один да медведем окажется. Ладно, если в давке просто рукав пальта оторвет или ногу оттопчет

.

Еще вот, на охоте, как сейчас помню. Таскался однажды по почти пригородному лесу целый день и хоть бы какую-то дичь, пусть даже ворону подстрелить. Присел я на пенек, покурить там, о высоком подумать. Как вдруг слышу, рядом совсем, здоровенный зверюга взревел. Я трясущимися от волнения руками двустволку на жаканы перезаряжаю. Замер. Напрягся… – тишина вокруг. Ни веточка нигде не хрустнет, ни листочек на дереве не шелохнется. Слышно только как паук на паутине узлы вяжет. Долго просидел. Думаю, послышалось, наверное. Только с места вставать, а тут как зарычит еще сильнее. На всю округу. Тогда соскочил я, и бегом к деревушке Кичман, неподалеку от которой охотился.

–

Испугался.

–

Конечно испугался, это ведь в желудке у меня рычало, от голода. А от бера я б не побежал. От него не убежишь

[119]

.

–

Что ты все бер да бер. Это что? Ваше название медведя?

–

Наоборот. Медведь это старославянское прозвище бера. Нельзя его было нашим пращурам по имени называть. Не поминай лиха пока оно тихо. Вот и звали его – тот, кто мёд ведает – медведь. Украинцы его ведающим мёд – ведмедь называют. Настоящее имя только в названии берлога осталось, – логово бера. Да, а еще Берлин столица немцев, со старославянского как ленивый медведь переводится.

–

Это интересно, конечно, только ответь – правда, медведя стрелять приходилось?

–

К счастью для обоих – нет. И вообще я считаю охота жлобское дело. Подстрелишь бывало рябчика, к примеру. Пока азарт, щенячий восторг одолевает. Потом остынешь трохи и понимаешь, мяса с такой птички на один зубок только, а красоту загубил, какую никто не восстановит. В глухаре или тетерке, конечно вроде бы есть что пожрать, когда с голоду помираешь. Но поверьте мне – курица или утка домашняя гораздо вкуснее, потому как не столь жилистая, да и об дробину нет риска, зуб поломать. А вот просто побродить по северным уральским лесам летом это лепота. Зимой тоже лепо, но лучше на снегокате, чтоб по уши в сугробах не завязнуть. Ведь такой замечательной природы в центральной России почти не осталос

ь. Да, и лично мне кажется,

охотиться лучше всего на ханей. Их столько развелось, что если по сотне или даже по две в день, каждому из нас отстреливать, то три тысячи лет бить можно, пока они в красную книгу попадут.

–

Да, Саша с Уралмаша….

–

Извините, что перебиваю, но придется еще раз лекцию про Уралмаш прочитать. Итак, данное предприятие находится….

Но кличка Саша с Уралмаша уже намертво прицепилась. Только, в основном, решались произносить ее за глаза, и не из-за скорых кулаков Шурки, сколько из-за его ехидного языка. Ну а как сразу, без обдумывания ответишь на типа такое обращение: – «Хотел я Вас послать! Да так заметно, что не вполне вернулись Вы оттуда». Или – «Ты не стесняйся, прямо говори обо мне всё что думаешь. Правда она единственно что существенное, а синяки за неделю сойдут.»

А насчет драки. Была такая тема. В смысле тема разговора.

– Саня, ты вроде как похвастался, что обучался восточным единоборствам?

– Хвастался? Боже упаси. Мне мама еще в детском саду запретила такое вытворять. И я как послушный мальчик даже похваляться себе не дозволяю.

– Да, не я про то, ты чтоб драться научил.

– Драться? Я те чо – дембель с десантуры? Это они отличились даже в Испании. Там, говорят, есть городок, где раз в год на улицы большое стадо быков выгоняют. Так двое подвыпивших наших бывших десантника развернули стадо так, что теперь тех бычков из загонов не за какие коврижки не выманишь. А если громко крикнуть «За ВДВ», то круторогие как по команде падают и прикидываются дохлыми.

– Ну, я серьезно. Покажи парочку приемов.

– Если серьезно, то любой вид борьбы это, прежде всего философия. А все восточные, к тому же, учат – прежде чем начать бой, подумай как от него уклониться. Ибо любого, даже самого великого мастера обязательно кто-то когда-то одолеет. Поэтому истинно великий мастер умеет не победить в потасовке, а не дать оной свершиться.

– Да? А если на тебя кодла наваливается. Да хоть и один, но сам со шкаф и морда ящиком с под марокканских апельсин.

– Когда против тебя несколько вооруженных бандитов, то тут главное сосредоточенность и положение рук. Смотри внимательно. Руки на бедрах. Слегка прижаты. Пальцы растопырены перпендикулярно телу. Теперь сосредоточься на губах. Их вытянуть трубочкой и по-девчоночьи так тянуть – нуу вы чавоо пацаны? Пристаетее? А вона тыы длинный. Ты мне очинь нраавишся…. И не делай на меня такое лицо. Если быстро бегать можешь, то не теряйся, пока у тех такие же вытянутые мурлы будут. Со шкафом же вообще все просто – он точняк быстро передвигаться не может. А ты умный? Тогда должен понимать, что вовремя смыться это не позор, а целесообразный выход из возникшей ситуации. Жизнь брат одна, да и здоровье лишним не бывает. Короче не нарывайся, вот как сейчас с глупыми вопросами и жить будешь долго, а возможно много более счасливо, чем обучаясь красивому маханию рук под руководством небескорыстного сэнсэя.


2.

Дни, а зачастую и ночи, без остатка наполненные занятиями пролетали неимоверно быстро. Только события на непонятном множестве фронтов развивались еще стремительнее. Кажется, прошло чуть более месяца, а Батя пришел с известием о новом выпуске для ненасытного театра боевых действий. Хорош театр, если действие на нем не успеет развернуться как сразу занавес, и мало кому удается подняться после финальной сцены, чтоб раскланяться. Да и не актеры в основной массе своей солдаты, а статисты, не успевающие произнести сакраментальной фразы – кушать подано.

Пашку Батя предупредил: – Твоих архаровцев трогать не станем. Сашка с тобой инструктором останется, а земляка твоего стыдно пока на люди показывать. Смотришь на такого и на языке сразу вертятся с десяток неприличных рифм по его имячко. Короче, сразу надо было выгнать. Выбери из пополнения новеньких и на пару с Шуркой воспитывай в духе любви к родине. Но если через месяц достойных пилотов не воспитаешь, пеняй на себя или сам тебя попинаю.

Земляк угрюмо сопел, но было заметно, такой поворот событий для него больше чем радость. А вот Шурка возмутился: – Я, можно сказать, по великому блату к вам напросился не для того чтоб салабонов в тылу обучать. Я закоренелый индивидуалист, хотел научиться один и с пользой воевать. Такое, оказывается, не только в авиации возможно, где кроме всего прочего учиться страшно долго, и на один самолет уже с десяток малообученных летчиков приходится. Может слыхали про боевых пловцов князя Боргезе. Они во время второй мировой потопили больше кораблей союзников, чем весь итальянский флот. Есть достоверная версия, что и уже после войны, 29 октября 1955, на черноморском рейде потопили наш линкор «Новороссийск», ранее бывший итальянским флагманом «Джулио Чезаре» и гордостью Дуче[120]. Ну, к боевым пловцам мне без разряда по плаванию не пробиться. Зато мы, с наши малышками, еще большего можем натворить. Шустрые джипчики «Виллисы», с экипажем из трёх обычных пехотинцев и вооружением в один крупнокалиберный пулемёт, на фашистов больше страху наводили, чем весь англо-американский контингент в северной Африке. А мы….

Батя хмуро перебил его речь: – Хватит словоблудить солдат. Погибнуть геройски не терпится, это успеешь еще. А с большей пользой ты здесь отработай, чтоб необученные пацаны в первом же бою не гибли.

– Обученные, не обученные, все равно большинство, наверное, в первом же бою.

–

Вот ты может слыхал? Был такой писатель и философ, Розанов В. В. , он в своем «Апокалипсис нашего времени» про революцию в семнадцатом написал. Так он сказал: «Человек живет как сор, и умрет как сор». По нашим временам тоже справедливое высказывание. А теперь, рядовой, кругом! Шагом марш на занятия!

Выполняя команду, Шурка всёж не по-уставному пожал плечами и так как любил, последнее слово оставлять за собой, проворчал под нос: – Как процитировал испанскую молитву один из современных клепателей бестселлеров «Боже, помоги мне смириться с тем, что я не в силах уразуметь. Боже, помоги мне уразуметь то, с чем я не в силах смириться. Упаси меня боже, перепутать одно с другим».

Снова потянулась череда будней, которые в другое время воспринимались как кошмар, а сейчас служили только легкой разминкой перед грядущими испытаниями. Вождение, стрельбы, переборка ходовой и движка. Вместо развлечений пеший кросс с полной боевой выкладкой, километров шесть, а то и все восемь, зато по сильно пересеченной местности. И вновь этим же, толи заколдованным, толь просто задолбаным кругом. А мечта, которая всегда должна быть, конечно, не умерла, но сильно помельчала и сводилась зачастую где-то близко к низменным желаниям: наесться от пуза и выспаться всласть. Пусть будут блаженны те, кто не познал такой мечты.

–

Эй, бойцы, кто знает, чо сёдня на ужин?

–

Макароны.

–

А с чем?

–

Для особливых гурманов с хлебом.

–

Что это макароны, овсянка, да снова макароны – пост что ли какой? Так мы и так все время на посту.

–

А вот интересно – Доширак, на котором написано будто бы он с говядиной – это значит он уже скоромное блюдо?

–

Нынче в пост, даже особо верующим и колбасу-то можно есть почти любую, мяса в данном продукте не бывает.

–

А ты не бери в голову то, чо будешь пихать в рот.

–

А у нас есть самая раскупаемая марка пельменей – «Наш край» называются. Они из подобия муки сверх низкого сорта и начинка с отходов птицефабрики да еще черте знат с чего добавками. Я бы сейчас отважился ихую порцайку заглотить.

–

Как-то непатриотично такие продукты так называть.

–

Причем тута патриотизм, когда название говорит о том что хуже быть не может.

–

Как оптимист заявляю – у нас всё может.

–

Я согласен и на полусоевые сосиски с запахом копченого бекона, сожру с оболочкой индентичной натуральной.

–

Может тебе еще и люля-кебаба,

чтоб баба голая со спущенными трусами принесла?


Были, моменты, которые можно назвать счастливыми. Это когда, получаешь добрую весточку от близких, или когда сидишь в темном зале, а на экране мелькает не самый дерьмовый фильм, и посасываешь ты через дырочку банку сгущенки стибренную во время дежурства по кухне. И хоть и в кирзовых ты ботинках и камуфляжной робе, но ровно и не в армии вовсе, потому что возникает иллюзия, не властны над тобой сейчас уставы и начальники. Или еще, такой вот армейский кайф – набившись в тесной сушилке прозябшей толпой, закурить дешевых сигарет, до рези в глазах от дыма, и слушать в уютной темноте, чьи-то байки про мирную жизнь, или подпевать, вконец расстроенной, с кривым грифом, гитаре, согревая прозябшее до костей тело теплом дружеского плеча.

Чаще всего в такие минуты ребята просили:

–

Шурик, страви какой-нибудь анекдот.

–

Да чего там еще травить, итак все до пятой точки отравлены, сотни раз уже пересказывал. Скоро у нас

, как в старом анекдоте, анекдоты будут по номерам перерассказываться.

Впрочем, сегодня есть у меня один свеженький образец, сам ночью сочинил, когда уснуть не мог – замучила что-то бессонница. Да погодите ржать, это не анекдот еще. Анекдот вот: «Пошел Емеля к проруби за водой. Надеюсь, все эту сказку помните? Так вот, зачерпнул он своей деревянной бадейкой, и попалась ему щука. Схватил быстрехонько Емеля эту рыбину за хвост, и ну ее башкой об лед охаживать. Только и успела щука подумать – а поговорить по-человечески?» Чего примолкли, теперь уже можно смеяться. Юморок слишком тонкий, не всем доходит? Ну, извиняйте хлопцы, это не я такое дерьмо весь с себя, это с меня мое незаконченное образование прет. Осталось от университетского учения только понимание теории относительности. Так вот, относительно этой самой теории относительности – теоретически все зависит, от того, как к ней относиться. Ну и пусть ее относит куда подальше. Поскольку самых сведущих в этой теории, уже отнесли ногами вперед…. Да по зловещей тишине в зале, понял я, что тут-то действительно херню сморозил…. Но я ж не штатный петросянист, который за то, чтоб похоже на смешно было и при этом почти прилично,

приличный до неприличия гонорар получает. Лучше, бойцы, рассудите нас с Павкой. Я свой боевой кабриолет «Наташкой» в честь своей чувихи назвал, которая обещала ждать меня аж до скончания времен, то есть с месяц примерно. И он туда же, – тоже этим самым, может дорогим для меня именем, свой рыдван обзывает. А на самом деле подру

жку Павлухину наверняка, как нибудь Айгуль или Земфира звали. Пашка, а Пашка, у твоей Азизы зубы хорошие?

–

Не знаю. Она пока только царапалась.

–

Пашка, а как по-татарски – я тебя люблю, будет?

–

Звучит приблизительно как «минсия ратам». А тебе зачем?

–

Может, тоже мечтаю с татарочкой познакомиться, говорят у них поперек это дело расположено.

–

Да ну тебя, трепло. Ты лучше про свою подружку расскажи.

–

Ооо, если про нее начать рассказывать, так в курилке места не хватит. И знаешь какая она у меня верная. На днях на пейджер сбросила: – я даже если и …., короче сплю с кем-то, то все равно думаю только о тебе.

Раздавшиеся смешки только раздражают Павла и он, угрюмо насупившись, отворачивается. Это ж Шурка, он сам рассказывал, а может и привирал по обыкновению, как еще в третьем классе неуд получил, за одну всего-то ошибку в диктанте. Училка тогда спросила: – Сашенька, почему ты в предложении «Стоял конец августа» название месяца написал с заглавной буквы? – Я подумал, что это имя.

Погрузившись в свои мысли, инструктор уже не прислушивается к глупому трёпу Шурки, пронявшему все-таки бойцов до взрывов смеха.

Эх, Гуля, с кем ты там? – Плыло в расслабленной Павлухиной голове. – Так давно это было, аж и не верится что в моей жизни. И вспоминаешься теперь как самая красивая и желанная девочка на свете. А ведь в последнюю встречу только и мыслей было что без «презика» сунулся, и как бы чего на конец не намотать. Всех, конечно, дурость посещает, как вот только что Саньку, но меня почему-то особо торкает.

Некоторое время спустя, толкает Шурка плечо друга.

–

Ты чего Павлик притих, обиделся чоли?

–

Да нет, зачем на болтуна недоумного обижаться. Просто в тепле разомлел. А девчонку, которую вспоминаю постоянно, действительно Гульнарой зовут, только когда познакомился с ней, она Наташей представилась. Да и не подходит нашей «малышке» МТСР-1200 имя Гульнарка, то ли дело Наташка. И знаешь, я не националист, многие из друзей были и булгары и чуваши и один даже армян. Короче не важно, но мне неприятно, когда ты так о наших девушках ляпнул. Я понимаю, ты это просто для красного словца, но неприятно. И еще, видел бы ты мою Гулю, с длинными и мягкими пепельными волосами, заметь не крашенными, а естественного цвета. А глаза ее почти голубые, но с непередаваемым зеленоватым отливом словно море, и такие же бездонные как океан. Да что ты можешь понять?!

–

Прости братан, в следующий раз, когда меня понесет без руля и без ветрил, разрешаю вмазать мне от души. Я слегка обижусь, но всё пойму. Для дураков, как я, кулаком доходчивее получается.

Пашка промолчал в ответ, принимая извинение друга. Что можно ответить близкому человеку на его признание неправоты, кроме как щемящим ощущением где-то в области сердца, что это и есть настоящий друг.

Немного погодя, чтоб показать, обида похоронена глубоко и навечно Павел окликает товарища, – Санёк, ты же неплохо рисуешь. А наколку мне изобразить не попробуешь. Ведь вроде ничего сложного, я видел, как это делается.

– Действительно просто, обматываешь иглу ниткой почти до самого острия, обмакиваешь в тушь и айда заражение под кожу наяривать. Только, ты что, дикого туземца из себя хочешь изобразить, или близкого к нему по развитию поп звезду? Даже на зоне действительно умные паханы эту дурость на свое тело не допускают. Может тебе сегодня, мое изображу понравится, а через десяток лет? Правда я слышал, искореженных взрывом людей иногда только по татуировкам и опознавали. Тебе легче будет, если тебя, не дай бог, опознают подобным образом? Я одно знаю, для моей мамы будет лучше, если меня вообще не найдут. Пропал без вести, это еще не труп, с которым что-то делать надо, когда от горя колени подкашиваются. Если даже меня не станет, то у неё останется надежда. Всяко лучше чем копеечная пенсия. Ну а что до остальной родни и прочих всех, в моём случае, то это не столь важно. Павка, я понимаю, для лучшего убийства времени необходимо разнообразие, но для него ты бы лучше письмо своей матери сочинил. Забыл, когда последний раз в таком деле упражнялся? А она, небось, каждый день с волнением почтовый ящик открывает. Помни, если и есть на свете женщина, которая всю жизнь тебя ждать будет, всегда тебя поймёт и всё простит, – то это мама.

– Должна же мама понимать, раз сын не пишет, значит у него все в нормально. Да и про что писать-то – будни.


3.

Но и этим скоротечным будням приходит по образному выражению Бати «абзац».

–

Батя, почему абзац то?

–

А потому милок, что уж больно, по созвучию, на «п…дец» походит. Неприличнее сказать только разве что караганда.

В один из хмурых вечеров солдатам, поднятым по ставшей чем-то обыденным тревоге, объявили, направляется их подразделение для встречного боя с вражескими войсками, рвущимися к старым приволжским городам Саротаву и Сам,аре.

–

Мать моя, так это ж прямо на нас, как же это ханей в самый центр Расеи допустили.

Батя позднее объяснил самым интересующимся, – более чем полумиллионная группировка джуньских войск не торопясь двигалась по просторам Степной республики с прицелом на Астарахань. Но наши доблестные войска наконец-то на что-то решились. Был высажен мощный десант на досовский Атерау. Предварительно с лика земли исчезла, подходящая туда с востока, железная дорога. Что особенно приятно, хоть и грешно так говорить, со всем передвигающимся по ней контингентом. В итоге прикаспийский ханьский гарнизон уничтожен, город снова называется Гурьев, и становится он столицей независимой от Акмолстаны Уральской республики. Уралайск, правда, пока в руках противника. Из этих мест враг и разворачивает на нас свои силы. Задачи у нас две. Первая уничтожить наступающего ворога. Вторая попытаться сохранить свои силы. Гимн белогвардейцев, переделанный в красноармейскую песенку – «… и как один умрем в борьбе за это» нам не подходит, потому как для Подлунной миллион солдат это по грубым подсчетам почти без потерь, а для Расеи потеря даже одного нашего подразделения невосполнимая утрата.

–

Об одном жалею, мало вас гонял. Натаскивать в профессионалы надо не менее года, а тут …, да еще половину времени просс…пали. Одно утешает наших войск по слухам тоже не так уж мало. В частности именно нас будет прикрывать украйнская танковая дивизия. Неизвестно еще кто кого прикроет, но говорят, состоит из одних добровольцев. Только, как они себя в бою проявят одному богу известно. Хохляцкий Рух руки от удовольствия потирает, когда нам так плохо приходится. Но понимать, видимо стали, без Расеи сама Украйна на два десятка мелких удельных княжеств рассыплется, которые быстро приберут к рукам польяки с рамынами, да крымские тартары. И останется от гордого прозвища Кийева – «Мать городов Расейских» только «мать их».

Пашкин челнинский земляк привычно стонал: – как по снегу-то на этих тележках кататься? По сугробам ведь не проедем, а? «Малышки» ведь не боевые машины, а разведовательные. Как на них воевать? Мы смертники чоли? Совсем начальство голову потеряло. А может, и тут кого-то оставят? Хотя б для защиты имущества? Ведь растащат же все без охраны. Павлик, землячок, ты к начальству поближе, похлопочи за меня, а? Пусть в комендантский взвод переведут. Сам ведь знаешь, какой из меня «пилот», в бою я только обузой буду. Я за то, что тут останусь все, что хочешь, для тебя сделаю. Павлик, похлопочи, а? Замолви хоть перед Батей словечко. Пашка брезгливо молчал, притворяясь занятым нехитрыми сборами. Батя говаривал как-то, будь Этот его родным сынком, то он стал бы Тарасом Бульбой или как изображено на картине Репина. Рожденный ползать летает низко, но на голову всёж может нагадить. На выручку подошел Шурка и зёма[121] сразу переключился на него – Александр Олегович, ну хоть Вы господам начальничкам за меня намекните. Я ведь не просто…, я отблагодарю.

– Ну да, – живо откликнулся Сашка, – благодарность не будет иметь границ, в смысле ни дна, ни покрышки. Не замечая топорщащейся как штык иронии, землячек продолжал канючить: – нет, правда, правда, отблагодарю. Да я, если надо, всю родню на жопу поставлю.

Шурка зло прервал пустые посулы: – эва, как Вас скрутило. Если родня в наличии имеется такая крутожопая и на все за ради тя готовая, то пусть идут прямо к министру обороны. Он у нас нынче во всем виноватый. Тебе бы, паря, при Генрихе первом, ангийском родиться. Он налог на трусость ввел. Заплати и считайся не годным к строевой и караульной…. Да опоздал ты малость, этот еще в начале двенадцатого века правил, а сегодня начало двадцать первого.

Но станота не замечая гадливого к нему отношения, продолжал: – Вы подумайте, какая силища на нас прёт, а мы совсем одни. Если уж бога вовсе нет, то хоть бы инопланетяне нам помогли….

Тут уже Саньку не на шутку взорвало, он почти прокричал: – O tabula rasa[122], кто Вам ляпнул, что бога нет!?

– Ну, ты же ни в Христа ни в Аллаха не веришь?

– Бог всегда был, есть и будет, пока живет человек. Просто у каждого он свой, даже у тех, кто преподавал научный атеизм, то есть учил других, что бога не существует как отдельного индивидуума. Надо только свято верить, нет, не верить, а идти навстречу своему богу и он обязательно поможет. Космосом и всеми нами в совокупности и по отдельности, правит потаённая сила живой природы. Все люди знают это, но в слабости своего ума персонифицировали эту мощь в богов или Бога.

Александр обладал такой харизмой, когда он начинал что-либо громко обсуждать, то вокруг быстро организовывалась, пусть небольшая, но аудитория. А уж тут он садился на своего любимого конька. Заметив несколько вытянутых к нему шей, поддерживающих головы с полуоткрытыми для усиления внимания ртами, Шурка довольно миролюбиво продолжил: – а вот насчет инопланетян…. У нас, неподалеку от универовской базы практики «Предуралье», чаще упоминаемой попросту – «Предурье», находится одна из самых известных в мире, аномальная зона – Молебка. Со всего света туда съезжаются пообщаться с НЛО. И я конечно там побывал. И знаешь, что тебе скажу? Ничего говорить не буду, просто повторю слова местных мужиков. – Инопланетяне? Да тут они на каждом шагу, надо только водки побольше. Ведь у нормальных людей оно как? С перепою, черти мерещатся, а у УФОлогов, зеленые человечки того гляди затопчут. Шурик на этом похоже исчерпал тему и хотел уже продолжить свои нехитрые сборы, но кто-то из присутствующих бойцов остановил его вопросом. – И что? Действительно ничего удивительного там нет? А, чего ж народ туда прёт?

– Как чего? Водки на природе попить. Вот если ты чуть на гитаре бренькать научился и что-то вроде песни сочинил, то тебя к своим, таким же продвинутым, на Грушевский фестиваль укушаться тянет, и даже хорошо, когда сиё действо крутасит подальше от родного дома. А замороченные на пришельцах, не люди чо ли, они тоже пофестивалить горазды…. Потому-то, обратите внимание, почти все кто общался с пришельцами, жалуются на головную боль, как и почти любой из нас с похмелья. Ну а неопознанное или непознанное, оно всегда удивительно, пока не откроется суть явления, временами довольно банальная. Еще латиняне баяли – омне игнотум про магнифико, тоесть непонятное кажется чудесным. Вот ты бабахнул с мультука и даже не задумываешься, как, что и откуда получилось. Интересует только, куда попал. Если в кого из начальства, то попал по-полной. А для первобытных людей ты был бы страшным богом, неотвратимо разящим наповал из ужасного с виду жезла, а не просто отвратно разящим амбре давно не мытых ног.

Да, а удивительное, помню, я там действительно встретил. Поднимаемся как-то мы с компанией от речки на базу, ну и на краю деревеньки присели на брёвнышко отдохнуть, и тут представляете, рядом с нами воронёнок уселся. Такая осторожная птица, это ведь не глупый голубь и не наглый воробей. Вот ничего себе – сказал я – ворона? А птичка повертела головой так и этак, и представляется вполне по человечески – Гриша. Тут мы все с бревна рухнули. Но ничего в этом сверхъестественного нет. Оказалось, девчонки орнитологи подобрали подраненного птенца. Выходили. От нечего делать произносить несколько слов научили. Ворона птица понятливая, каркать подражая людям, быстро научилась, но вот не пускать струю, это потруднее для неё оказалось. Поэтому как окрепла, девочки её вытурили на улицу. Но все равно прикармливали, вот она людей и не шугалась. Видел я ту комнатку, где пернатый зиму перезимовал. Все стены в помете и запах словно в слоновом сортире. Вот это удивительно. Люди, зная, им потом все это отскрёбывать и отдраивать животинку не бросили, до весны додержали.

Есть в нашей жизни и непознанное, в смысле не поддавшееся описанию кем-то из ученых. А я вот однажды встретился с таким. Правда, теперь, за давностью лет, сам себе не очень верю. Короче, отправили меня как-то летом, к мамаше одного из очередных моих отчимов. Чтоб под ногами не путался и не мешал маме налаживать семейную жизнь. Мне тогда лет тринадцать было, самый противный для окружающих возраст. Бабка жила своим домом, одна, близ окраины небольшого промышленного городка в нашем же крае. Того, что во время прошлой великой войны всю армию касками обеспечивал. Хлеб из ржаной муки, она пекла сама в русской печи, и такой что, попробовав раз, уже никогда не забудешь. Вот и сейчас вспомнил, а рот полный слюны – отодвиньтесь ребята, бо ненароком забрызгаю. Держала бабуля несколько коз, и им уделяла времени гораздо больше чем мне. Меня, впрочем, это более чем устраивало, потому как свобода полнейшая, лишь бы поесть, иногда приходил, да если дома не ночую, то предупреждал бы заранее. Я всё с ребятами из поселка, километров за пять расположенного пропадал. С ними и на прудах день-деньской и коней прихватизированных фермерами у бывшего колхоза переворовывал ночью, чтоб вдоволь намозолить лошади хребет, а себе задницу, проскакать, рискуя поломать обеим шеи километров с десяток. Но не о том речь. Однажды вернулся я к бабкиному дому под вечер чуть раньше привычного времени, по причине небольшого, но болезненного ранения коленки. Козы уже ко двору собрались, чтоб хозяйка их подоила, а той где-то нет. И тут увидел я рядом с козами, но немного в стороне странного козла. Повыше всех вершка на четыре и с одним прямым и довольно длинным рогом, который как-то наклонно вперед промеж ушами торчит. Подошел я к нему, а он не боится, сам вперед подался и мордочку вытянул, ровно вот-вот что-то скажет. Погладил я его, и так приятно мне стало, как не всегда когда теперь женщину гладишь. И земля по прежнему под ногами, но твердо знаешь, толкнись чуток вверх и поплывешь в воздухе свободным и счастливым. Показалось мне на мгновение всего, понял я, как на самом деле космос устроен и для чего я в нем обретаюсь, а он во мне. Короче песня с мелодией до звезд, в которой и тихий шепот громче любого крика, и гром небесный тише слов произнесённых одними губами. Тут бабка меня из-за спины негромко кликнула – Саня. Я к ней поворотился, на пару секунд всего, а потом сразу назад. Но странной скотинки уже не было. Как в воздухе растаяла. Я так и застыл с открытым ртом, осталось только чувство, будто потерял что-то, может быть самое важное в жизни. Да, еще колено зажило целее нового. А бабуля подошла ко мне, потрепала по волосам и сказала, – Что, Санёк, баско[123]? Чтоб такое с лика земли совсем не исчезло, обещай, покуда я жива, ты никому о увиденном, не расскажешь. Я конечно клятвенно пообещал. И вот ведь трепло, но об этой истории действительно до сегодняшнего дня молчал. Но теперь-то бабули той, наверное, уже в живых нет. А если и к счастью, вдруг ошибаюсь, то у вас-то точно досуга в ближайшее время не будет к ней смотаться и заложить меня, мол, хлопчик-то всеж проболтался.

– Вот ты врё…, даёшь Саня, а жар – птицы у вас там случайно не водятся?

– Никому я не даю. А единорога не я один зрил. Вот и у графьёв Шуваловых, что когда-то в тех местах промышляли, на гербе этот зверёныш изображен. Не зря поди? Что касаемо Жар-птиц, то те раньше были, когда еще ведическое божество Кама с Заратустрой в Приуралье жили. Но один к индусам подался и богом любви до сих пор у них обретается, а второй к персам ушел и там его учение, до принятия ислама, вместо религии пребывало. А, глупые птички слишком яркие были, не умели прятаться, вот их разные Иванушки дураки и истребили.

– Александр Олегович, я что-то не въехал – для чего Вы всё это рассказывали?

– Вот и дед мой, тоже не понимал зачем трусы нужны. Его же отец никогда данным аксессуаром не пользовался. А как постарел настолько, что громко испортить воздух без дополнительных выхлопов рискованно наступило, уразумел – трусы легче отстирать ежели все брюки. Хочется до такой немощи дожить?… От, извиняй чтой-то я опять заболтался, и забил с какой просьбой Вы обратился. – Зёма, прошение насчет отмазки от боя, удовлетворить я не в состоянии, но хочешь, полезный совет дам?

– Ну, давай…те.

– Ну, что за привычка дурацкая «ну» везде втыкать. Избавляйся от неё, пока не …. Ладно, ладно, не журись – вернемся к теме: – Если ты надыбал где-то селедочки, то к ней конечно картошечки отвари. Селедочка она под лучком да с картошечкой просто песня. Нет, это не совет еще, это я размечтался. А совет такой: – воду, в которой ты картофель отваривал, не торопись сливать. Она потом и руки и посуду от запаха рыбы распрекрасно отвадит. А ежели Вы столовое серебро при себе имеете, то данный отвар и его отлично осветлит…. Вот, обиделся парниша, ушел не поблагодарив, а совет – то дельный….

Кто-то из пацанов захохотал, кто-то просто улыбнулся, но лица ребят присутствующих в казарме разгладились, утратили недавнее сосредоточенно-угрюмое выражение.

В красной армии, перед боем умный политрук иногда больше делал, чем куча штабных офицеров, разрисовывающих на карте солдатские судьбы.


Пашка в пол уха тоже слушал друга, но мысли его были далеко. – Вот бы письмо домой написать, может и последнее. Но о чем писать? Что завтра могут убить, так это только истязать нервы матери. Вон, в древнем кино, пишет солдат, что завтра последний бой, из которого он точно не вернётся. Он что врагам пишет, которые заранее порадоваться могут? А может так близких своих ненавидит, чтоб и те вместе с ним могли поистязаться вопросом – чего далее ждать, последующей победной реляции или официального уведомления, таки да ваш, сын и муж отмучился смертью храбрых. Нет, маме такое послание только добавит седых волос, а не дай бог похоронку получит, может, наверное, с горя умом тронуться. Только сегодня, вот сейчас дошло до башки сильной лишь задним числом, сколько горя он ей успел доставить за свою недолгую жизнь. Каким эгоистом и скотом был, в той беспредельно далекой, мирной жизни. А ведь иногда достаточно было сказать несколько теплых слов, чтоб радостным светом озарилось ее самое родное лицо. Но не приходили до сознания эти слова, не было времени на них у него занятого только своими никчемными проблемами.

Завещание Павлу писать было не к чему, да и что он оставить кому после себя? Пробитый пулей комсомольский билет? Кончились комсомольцы со своими вдохновенными стремлениями к подвигу. Написал бы Гульнарке, обязательно написал, что-нибудь хорошее, да балбес последний, не догадался даже название улицы посмотреть. Какими глупцами мы бываем, и чаще всего, при этом еще и тужимся от довольства собой. Как это неудачно устроено, что хорошая мысля, приходит опосля. Надо б действительно сходить к Бате попросить, чтоб начальники при формировании звеньев с Шуркой оставили, а этого земелю куда подальше. Но не станет Батя ни за кого просить, эт точно. Сашка сам своими бойцами командовать будет. А в остальном, предупреждали, – кого подготовишь, с тем и в бой пойдешь.


красиво


МАРШАЛ КУН ЦЮ


Цивилизация – ужасное растение, которое не желает расти,

Пока его не полили слезами и кровью.

Артуро Граф


Я не просто офицер самой великой армии, которую знал мир. Я из маленькой, но прославленной народности Мяо – Хмонг, которая дала миру великого Мао. Пусть имя его еще недостаточно прославляют сегодня, в анналах истории оно займет достойное место. Я, еще и тезка, обожествленного учителя Кун Цзы. (Кун Фу цзы) нареченного поверхностно просвещенными европейцами как Конфуций. По сравнению с его мудростью вся западная философия, все их словоизлияния, только пустые словоизлияния – детский лепет лишенный истинной глубины. Но, надо отдать должное, иногда у отдельных их мудрецов может промелькнуть ждутовое зернышко смысла, наивно претендующее на объяснение ценностей западной культуры. Вот у Оруэма, промелькнуло однажды: – "Жизнь может дать только одно облегчение – кишечника". Для бледного человека совсем не плохо, – в отношении бледного человека конечно. Но, о чем это я?

Мне, по праву, завоеванному многолетними стараниями, доверено руководство северо-западной армией. И это не та Народно-Освободительная Армия восьмидесятых годов, теперь уже прошлого века, вся численностью 46 300 полуграмотных солдат. Четыре мотопехотных дивизии, несколько танков и еще меньше самолетов. У меня новая армия. Армия нового «Великого Похода». В ней лучшие в мире таньке будуй[124], цзисехуа будуй[125] и гунчендуй[126]. По численности моя группировка больше, ежели все вооруженные силы большинства государств. У меня едва ли не полтора миллиона лучших бойцов. Воинов, которые, я знаю, достойны славы вояк Цяньлуня, императора маньжурской династии Цин, при котором велись многочисленные победоносные войны. Я, может быть, излишне высокопарен, и понимаю, конечно, это только поэтическая метафора. Что, победить коварного и многочисленного врага, вооруженного современным оружием, без поддержки народа и правительства, без участия других соединений в совокупности, много превышающие силы доверенные мне, я не смогу. Но я готов поручиться, за каждого из своих подчиненных, за высокий боевой дух пронизывающий их сознание. Знаю, они умрут, но выполнят возложенную на них миссию. Приведут Подлунную к управлению этим гибнущим и несовершенным миром.

Об одном сожалею, не мне освобождать незаконно оккупированые еще в ХIХ веке земли манжуров, вернуть исконно наш город Хан Лунг Гонг[127]. Принести блага цивилизации на полузаброшенные земли и освободить тамошние народы от гнета алигархов и корумпированных чиновников[128].

Поставленная моим войскам задача, захватить незаконно владеемый бесталанными элосы[129] город Асытэлахань[130], и присоединить к Великому Союзу нецивилизованные, но дружественные племена калмаков на первый взгляд была не сложна. Только я, неимоверными трудами добившийся доверия руководить такими силами, знаю, как грандиозна она на самом деле. Я вижу, какие огромные расстояния необходимо преодолеть. Я тщательно изучил все документы, характеризующие военное коварство «империи на глиняных ногах». Но даже мне привыкшему всегда быть готовым к худшему, не представлялись все те трудности, которые ожидают на пути к победе.

Железнодорожное ведомство нашего нового союзника, (я подозреваю, мнимого союзника[131]) в плачевном состоянии. Необходимые для передислокации армии жалких две-три тысячи эшелонов в моё полное распоряжение добиться невозможно. Нет локомотивов, недостаточно вагонов. То, что удается получить, стараются перехватить выскочки, командующими войсками не способными быстро освободить тартар и башикир, какие варварские названия, у этих племен дадань и баши, тусклых потомков воинов Чингисхана. Да и потомков ли?

В этой варварской стране все, даже путевое хозяйство на грани полнейшего упадка. Спешащие с родины составы то и дело сходят с рельс. Я знаю, если повесить вдоль стального полотна несколько сотен местных чиновников и рабочих, в ком еще живы проимперские настроения, порядок можно было бы очень быстро навести. Но из генштаба постоянно диктуют о соблюдении максимума дипломатичности. Я вынужден соглашаться, тут замешана большая, долгосрочная политика. Но я прикрываю глаза, когда мои контрразведчики устраняют элементов, наиболее мешающих нашему победному движению. Не объяснить тупицам в столице, что по-другому в этой варварской стране, развращенной почти двухсотлетним имперским влиянием просто нельзя.

А что будет в месте дислокации, в Атерау, перед наступлением. О какой дипломатии будет идти речь в краях, где этот город все еще называют прежним расейским названием, где почти половину населения составляют проклятые выходцы из северных лесных берлог. Или Верховное командование не знает, как развиты у противника методы партизанской борьбы. Уже сейчас сообщают мне из пока немногочисленных передовых подразделений расквартированных там о случаях пропажи военнослужащих моей армии. Тихо без выстрелов исчезают бойцы способные голыми руками уничтожить троих врагов за несколько секунд. Мне-то ясно, пропавших солдат не может быть среди живых. Дизиртировать они не могли, так как прошли хорошую идеологическую подготовку, да и бежать там некуда, до родины слишком далеко, а до врагов близко. Интересно как в столице отреагируют по этому поводу. Но я ждать циркуляров не буду. Завтра же авиацией переброшу туда несколько сот специалистов по антитеррористической работе. Правда, им и тут не до отдыха. Может быть, только благодаря их действиям, мы еще как-то движемся вперед. Движемся, растянувшись на тысячи проклятых километров.

Нельзя плохо отзываться о руководстве, (многим это стоило карьеры и жизни), но перед собой можно признаться, что действия его, последнее время потеряли четкую логическую последовательность. И это в самом начале «Великого Похода». Как иначе расценить тот факт, что приданная мне воздушно-десантная дивизия переброшена куда-то в болота Камубоджи, якобы для помощи братскому народу против вьеткогских агрессоров. Я сам воевал с лишенными вдохновения вьетконгцами, освобождая моих угнетенных соплеменников на севере их страны. Я, выросший рядом с юго-восточной границей, ненавижу этих выродков, более чем кто-либо другой. И нет им прощения за то, что отплатили нам черной неблагодарностью. Позабыли, кто внес решающий вклад в победу над гегемонскими империалистами. Я утверждаю, с вьетконгом война неизбежна, будет она не долгой, но трудной, а пока нам нужен союз. Пусть не убивают они наших солдат, а помогают нам в завоевании мирового господства. Вот где нужен талант дипломатов, а не в этих полудиких степях.

Кроме десантной дивизии, грозятся отнять у меня еще и несколько мотопехотных. Нужно развернуть их и своим ходом направить на помощь нашим войскам обескровленным, после взятия танковой столицы бывшей империи – Челиябинска. Гнать под город с непроизносимым названием. Старое имя его Севердловск тоже не из легких. Ну, ничего потом переименуем в Ель Цин. Обидно мне, что не понимают в генштабе, какими расстояниями мы здесь оперируем. По этим варварским дорогам до боя дойдет ладно, если половина танков. Не понимают – я, чем воевать буду? Не просто городишко мне надо взять, а перерезать главную магистраль расейских – Фуэрзяхе[132], за которую они всегда яростно дрались. Тут надо будет три таких армии как моя. В столице считают, главные войска слабого врага разбиты, и вот-вот обескровленный неприятель запросит мира. Старческий склероз у генштабовских генералов. Забыли они многопремудрые, когда-то получившие образование в имперских военных академиях, историю этих амбициозных северных словянских племен. Запамятовали, как мнивший свой Вермахт непобедимым, гирманский вождь, и под Масквой, и под Сталиноградом потерпел фиаско, полагая имперские войсковые ресурсы исчерпанными. Теперь конечно не прошлый век, и армия наша совсем не такая как у жалких, в попытке преподнести себя как высшая раса, только что вышедших из дикарства немицев. Но и мне нельзя недооценивать столь непредсказуемого, злобного дицзюнь[133].

Помню как об юсиках рассказывал преподаватель в военном училище. Давно, во времена выгодной для нашего народа дружбы, он был командирован к ним для углубления тактических знаний. Чего-то нового в военном деле он не приобрёл, но хорошо понял, успехами их побед, их якобы массового героизма, является пристрастие к самоистязанию граничащее с полным безумием. Раскрыв рты от удивления мы, молодые курсанты слушали о том, как имперские офицеры нагревают специальное помещение до температуры пекла преисподней. Потом несколько часов истязают себя там древесными прутьями, прерываясь только на прием алкоголя в неимоверных количествах. Препод, чуть не со слезами на глазах сообщал, как уже неспособный подняться на ноги он полз к выходу из душегубки, а его теряющего сознание тянули обратно – мол, еще не оценил всего удовольствия. Видимо истинное наслаждение для них наступает на самом пороге смерти.

Вот еще и поэтому, только себе самому могу признаться, не хочется мне торопиться в схватку с силами противника, достоверно не выявленными пока ни космической, ни всей прочей нашей разведкой, считающей себя лучшей в мире.

Да и еще друзья из цзун цаньмоубу[134] по секрету шепнули, сегодня планы одни, а назавтра жизнь свои коррективы вносит. Вполне возможна вероятность того, ударить придется не по каламыцким, а по оренибурским степям, что гораздо ближе. Фуэрзяхе можно перерезать и под Сам Арой. Только б не под Сталиноградом. И сделать это надо как можно быстрее. И не потому, что враг способен собраться с силами. Мои ракеты и лучшие в мире танки Тип 80 и Тип 90-II c противокумулятивными экранами и комплектами навесной динамической защиты почти неуязвимы, для остающихся еще в наличии, орудий противника, а благодаря 125 милиметровым пушкам, производящим до восьми выстрелов в минуту, любую противостоящую силу сотрут в муку. В порошок, много мельче того, котрым пытались истребить мой народ угасающие евриопейцы на заре прошлого века[135]. Торопиться необходимо потому, что якобы на помощь мне спешит молоденький (в годы культурной революции его мать еще к титьке подносила) генерал, мечтающий поскорее стать маршалом, – обзову его иероглифом рука, шелковая рука – Сы-Шоу. Потому как его ладошка всегда готова подтереть отвисшие зады начальников из генерального штаба. Нет, победителем должен быть более достойный. Следуя устоям гимнастики тайцзицюань, (европейцы способны выговорить только у-шу), лично я приверженец стиля Ян Лучаня, спешить нужно всегда мягко, так, чтоб дыхания не сбить. Переход от цянь (творчество), к кунь (исполнение) всегда подразумевает наличие нескольких путей. Суть таланта творца в умении выбрать лучшее решение.


ЗАВОЛЖЩИНА


…Война – это не атака, похожая на парад,

не сражение с развевающимися знаменами,

… – это бесконечное однообразие бед,

прерываемое потрясающими драмами.

А. Барбюс


Пашка почему-то всегда думал, за Вольгой расстилаются бескрайние и безлюдные степи. Видимо, в школе мало увлекался, в общем-то, не слишком муторным предметом по землеописанию. Да и как было внимать вечно раздраженной, бубнившей что-то по учебнику географичке. Та заботилась только о том, чтоб её чирикание слегка доминировало над разговорами не слегка шелестевшими по классу.

А и как той не раздражаться на оболтусов учеников, которым еще расти и расти до настоящих мужчин. Да и где вы их видели, настоящих то. И дело не в почти полном отсутствии таковых в педунивере и в школьном сплошь женском коллективе. Даже на родительские собрания всегда являются только мужиковские женушки, дурищи, расшаркивайся перед которыми. Видать правда, все мужики сволочи и бегут как чёрт от ладана, едва узнают про высшее образование и сопутствующие оному доходы важнейшей состовляющей минобра. Эх, надо было в поварихи податься, те при отсутствии фигуры, самцов подсекают наличием прикорма.

Но это не Пашка так отвлекся, то стучит в моем сердце боль за учительниц.

А для Павла в Заволжье наличиствовала довольно равнинная местность, но обильно заселённая и разнообразная небольшими возвышенностями, лесками и овражками. Только широкие поля открывали довольно далекий обзор. Промерзшая от рано наступивших холодов земля, жестко встречала двигавшуюся по ней технику. Снег, в том количестве, чтоб прикрыть всю землю, еще не выпал, и лежал небольшими светлыми барханами на мрачном фоне темных деревьев и клочков бурой травы. Колючий ветер, несущий ледяные кристаллики, пронизывал тело насквозь. Даже пластиковое забрало на каске мало предохраняло лицо от встречного морозного потока. Негнущиеся руки в трехпалых перчатках на рыбьем меху казалось, навсегда примерзли к рычагам управления. Да мало приспособлены «малышки» к боевым действиям зимой. По крайне мере о людях конструктора точно не позаботились, не преподали им в военных заведениях понятия об эргономике.

А вот бы какую-то маленькую кабиночку, чтоб от мороза хоть чуток защищала. А в той кабиночке малюсенькое такое, немного тепленькое спальное местечко. А рядом с ним холодильничек полный разнообразной жрачки. Ну, тогда и электрочайник с микроволновкой. Да и кофеварка с баром полным брендями всякими. Да и туалетик, чтоб после кофеев на мороз не высовываться. Ну, тогда ванну не надо – места много занимает, а вот душевую кабинку бы. Эх, а если все это вместе, то тогда еше и крылья нада. Небольшие такие, но чтоб слинять отседова подальше….

– Когда же, наконец, остановимся и начнем окапываться? Саперной лопаткой долбить мерзлую землю конечно тоже не подарок, но хоть немного согреемся. Словно посочувствовав этим Пашкиным мыслям, рация, обреченная на режим радиомолчания хрипло пискнула условным кодом – общий сбор.

Бригада, с которой должен был взаимодействовать разведывательный батальон, оказалась не совсем танковой, а скорее мотопехотной. С танкистами было бы проще, те бы действовали сами по себе. Малышки только координировали бы их огонь. Теперь же складывалось по-другому. В передовых частях, в основном, шли устаревшие БМП и БТР, а тройки МБТСР служили им как незащищенный заслон. Много чего прописано в многомудрой науке тактике. Например, танки служат прикрытием пехоте. Для того и созданы, обеспечивать прорыв. Но наши военоначальники в отечественную войну гнали вперёд пехоту, чтоб сохранить танки – они дороже. Ныне ладно хоть не все офицеры остались прикрывать тылы. Вот Батя, был тут же, и передвигался на своей коляске, как и остальные разведчики. Однажды, улучшив момент, он знаками отозвал Пашку в сторону. Не по обычаю сурово и что совсем странно, без всяких матов, посоветовал в бою почаще затаиваться, и не жаться к своим, а уходить несколько вперед.

–

Тылы наши будут обрабатывать крепко, а сами узкоглазые идут впереди жидкой линией. Основные силы много дальше. Вот и имеет смысл действовать в этом промежутке. Кроме того, по туманным предсказаниям главные силы врага к югу. Против нас фланговое прикрытие. Я б на месте командования обошел его и ударил по рокадам. Жаль не лето, то смогли б такого шороху наделать на дальних коммуникациях. Ты главное связь со своими двумя подчиненными держи, действуйте как единый организм, тогда глядишь, и уцелеете. Помни, главное не только победить, но и сохранить жизни себе и пацанам вверенным тебе. Да, чуть не забыл, вот вам крем для рук, поэтому погуще смажьте рожи. Температура только немножко за минус, но при хорошей скорости обморозиться, – нехрен делать. Это сейчас тебе пластик лицо защищает, а в бою он глазам мешать будет.

–

Ты бы, Батя, вместо вазелина лучше горяченькой жрачкой обеспечил, или хотя б, нашенского производства, женских прокладок для ног пачку подбросил, старые в сапогах совсем измахратились.

–

Прокладки вааще-то придуманы не для ног, а для промеж их. Говорят, это дело интимное, если не смотреть рекламу. Короче, должен был сам позаботиться. А горяченькое будет нам, поближе к вечеру. А с утра, глядишь, еще и для тех, кто любит погорячее. Ну, поскольку удачи не желают, то успешной охоты тебе. Короче, ни подбитого танкового трака, ни подмёток ханьских сапог. Чего впярился? – быстро шли к чёрту.

Уже уезжая, еще прокричал капитан Батуев: – Познакомься с парнями с бээмпухи, которую прикрывать будешь, они салом накормят.

–

Это хохлы то? Да они, судя по анекдотам, из-за сала задавятся, но не отдадут национального достояния в чужие загребущие лапы. Как вообще к нам на помощь рухнули после своей революции коммунальных работников

[136]

?

–

Не трогай союзников, – вставил свое слово незаметно подкатившийся Шурка – какие, ни есть, а наши. Словяне. Да и хохлами их не обзывай из-за соображений полит корректности.

–

Ага, после того как к нашей нефтяной трубе присосались, их теперь украми величают.

–

Нет, припали они к газовой трубе, а нефть своя есть. Только добывать её трудно, поскольку месторождения все время передвигаются, причем иногда довольно быстро, – в наших цистернах.

Познакомиться с союзниками так и так не пришлось. Командиры довольно быстро, видимо из-за холодрыги, провели свое совещание, и приказали двигаться вперед, на близкого врага. А зачем всех в кучу собирали никто и не понял.

До наступления темноты враг так и не встретился. Зато уже в ранних сумерках наткнулся Пашка на перекореженный лесок. Обгорелые, вывороченные с корнем деревья представляли собой картину окончательно свихнувшегося сюрреалиста. Неподалеку встретилась деревенька, столь же фантастично разметанная по округе рукотворным смерчем на околице которой возились люди в ОВЗК (общевойсковых защитных комплектах), какими-то приборами обследовали холодные головешки. Место ночлега было определено. Эти химзащитники и указали пункт сбора для отдыха, в десятке километров к юго-востоку. Последние эти километры, преодолеваемые в крепчавшем морозце и почти кромешной мгле, были самыми тяжелыми за весь сегодняшний переход. Но и на ночлеге было не многим лучше. Расположились в небольшом перелеске, насквозь продуваемом ветром. Костров, для обеспечения светомаскировки, разжигать не разрешили. Только выдали разведчикам, за весь промозглый день, дополнение к неприкосновенному сухпайку. По промерзшим насквозь буханке серого хлеба и банкам гречневой каши да свиной тушенки, и по малюсенькой баночке сгущенного молока. А какая к каким-то светомаскировка, когда все небо обложило низкими тучами, разбрасывающими ледяную крупу. С воздуха ни черта не увидеть, если даже прямо над землей лететь. Те, кто в машинах под тентами, или в бэтээрах под броней еще как-то могли укрыться от ветра. А как ночевать пилотам «малышек», в так и не установленных брезентовых палатках, никто не объяснил. Никогда не унывающий Шурка предложил: – Слушай, Павка, забирай своих орлов, и давай двинем в городишко, здесь совсем неподалеку. Начальство все там, в центре расквартировалось, а мы тихохонько на окраине. Повезет с жильем так хоть кашу эту разогреем, а то ледяная – не расковыряешь, да и в горло не лезет. А мне всегда казалось, лучше горячая жратва на зубах, чем иней на яйцах. (Говорят, перед расстрелом приговоренному положено помечтать о исполнении последнего желания. А в нашем случае кто гарантирует, что это пожелание не последнее? Но вслух такие мысли лучше не озвучивать.)

Мечтавший любой ценой отогреть закоченевшие конечности Пашка был согласен на все, но все же пробубнил, – ну а остальные, небось, померзнут?

–

Кто поумнее не померзнет. Вон офицера, считается они поучёнее, так все в тепле устроились. Не нравится мне, что одним пироги да пышки, а нам только синяки да шишки.

–

Лады. Поехали, братан, только по-тихому, как в разведке. А под утро таким же макаром вернемся, глядишь, никто и не хватится. – Эй, бригада, пока мимо часовых не проскочим, толкайте свои коляски, малым газом.

Поселок производил жуткое впечатление. Казалось, он полностью вымер. Не светилось ни одно окно. Несмотря на еще не слишком поздний час, не было заметно движения по безжизненным улицам. Только ветер выл, продираясь сквозь ветхие заборы. – Давайте вон туда, – предложил один из бойцов. – Там дым из трубы по двору стелется, значит, кто-то живой есть. На продолжительный стук, дверь осторожно приоткрылась. Солдаты наперебой кинулись изъясняться кто они и зачем тут, старухе закутанной в кучу разношерстной одежды. Она осветила их лица, тлеющим фитильком, в какой-то плошке и не слишком радушно пригласила: – Проходите ребята, чего уж там. Только покормить мне вас почти нечем, да и не очень тепло у нас. Отопление было газовое, дров не запасали. А газ в связи с тем, что при бомбежке взорваться может, отключили. Это-то понятно, но вот зачем надо было электричество отключать? Так сетовала бабка, попуская их в едва теплый, неосвещенный дом.

– Ничего бабушка, пищей мы малость обеспечены, еще и поделиться можем. Освещение тебе, по крайне мере на сегодня наладим, а если есть печка, так и дров найдем, – похвалился Щурка.

–

Какая я тебе бабушка, мне еще и пятидесяти нет. А на дрова старые шпалы, брошенные у соседского забора можно использовать, если поможете мне их принести и распилить. Сосед все равно в город убрался, да и не нужны они ему были. Остались после того, как он хлев своему хряку построил.

– Да если надо, мы и свинарник его разобрать сможем. А для освещения, разрешите нам одну свою тарахтелку у вас рядом с верандой поставить, лампочку от нее в дом протянем. Пашка, найдется у тебя провода метров пяток? – Вот и отлично, протащи фароискатель в комнату. Остальные мужики за мной, шпалы таскать и пилить.

Шпалы тупой ножовкой пилились очень тяжело, зато колоть их почти не было нужды, – в конец разбитые, они сами рассыпались, разбрасывая комочки грязи, романтически пахнущие железной дорогой. Неунывающий Щурка подбадривал работающих товарищей анекдотами. – Говорит сестрица Аленушка своему братцу: – Не пей Иванушка этой водицы, козленочком станешь. Не пей…! У козел, все выжрал.

Когда жарко горящие в буржуйке поленья наполнили комнату уютным теплом и специфическим запахом креозота, перебиваемого ароматом горячей тушенки, на освещенное пространство вынырнуло закутанное существо начального школьного возраста. Хозяйка улыбнулась, – Внученька, скинь шаль, в комнате уже не так холодно. Присаживайся за стол с солдатиками, я сейчас картошки подам. Девчушка с опаской рассматривала приваливший невесть откуда народ, но манящий запах съестного пересиливал детский страх.

–

Папка ее по пьяни нашего соседа пырнул ножом. Соседу хоть бы что, а этого оболтуса посадили на пять лет. Дочка моя в город подалась, денег заработать. С адвокатом рассчитаться надо, да и нам кое-что высылала, пока эта кутерьма не началась. На рынке, на каком то работала, у айзербаджанца, рябой репой с тыкву рекордистку, фруктами торговала. А сейчас не слуху, не духу, – чем-то теперь торгует? А вы родненькие ешьте, ешьте, картошки у нас еще много.

–

Уезжать вам от сюда надо хозяйка. Тут поблизости бои скоро будут.

–

А куда уезжать? Да и не на чем нам, – автобусы отменили. Ну а бои, если бог не упасет, не страшны. Недели две назад солдаты строители тут проезжали, мужиков местных с десяток с собой прихватили. Строили в леску расположение невзаправдешней дивизии. Мы тогда еще посмеялись. Кому они нужны, кто их тут отыщет когда, с фанерными-то танками? А третьего дня разбомбили и лес и деревню Лозовку, неподалеку расположенную, даже у нас окна дребезжали. Говорят, в одну секунду все сгорели, даже не мучались. А если так, то чего бояться? Внучку бы вот только бог поберег.

[137]

Ладно, сударыня, после некоторой невеселой паузы сказал Шурка, – не будем о грустном. Как говаривали латиняне: – «Edamus et bibamus, cras enim moriemur.” – давайте сейчас есть и пить, потому что всё равно все когда-то умрем. (Недоучившийся студент слегка переврал и в оригинале – завтра все умрем, но ведь не скажешь так, потому что действительно возможно уже завтра). Конечно, не всю правду надо непристойно оголять. Иногда немного лжи, если не во спасение, даже, а в сохранение нервов. Хотя Вы правы, лгать некрасиво, лучше где-то недоговорить. А недоговоренность залить потоком нейтральной информации. По крайне мере сами себе честно в глаза смотреть будете. Действует. На депутатах проврено.

Во как меня понесло, почти как Шурку успевающего и жевать и развлекать наличный контингент: – А вам бойцы, во время трапезы полезно будет услышать несколько полезных советов, применительных к боевой обстановке. Итак, если очень холодно и раздеваться не хочется, а по гарнизонному распорядку необходимо, то быстро расстегните все пуговицы на одежде и интенсивно потряситесь от озноба. Обмундирование само свалится, рано или поздно. Или вот такой совет к приближающейся ночи. – Если сосед по койке сильно храпит, то не возмущаться надобно, а возрадоваться. Накиньте ему на орган, издающий раздражающие вас звуки свои грязные портянки, и к утру, они пропылесосятся так, что будут чище, нежели после рядовой постирушки.

Кто-то из бойцов перебивает: – А, ведь, Саня, я где-то подобное уже слышал. Признайся, ведь не ты это придумал?

– Возможно. Но какая тебе разница? Вот придумал я однажды такой прикол: – «Девушка, а можно ваш телефончик? – Что, так понравилась? – Дура, мобильник сюда гони – это ограбление!» а примерно через месяц, это самое, и почти этими же словами я по авторадио услышал. И что? Они у меня мое творение украли? Да нет, конечно, просто я не один такой умный, а тема сама каждый день в уши лезет.

Но бывает и по-другому, что довольно обидно: – еще на первом курсе, я в редакцию одной местной газеты первоапрельский прикол прислал. Ну, мол, расейский филиал фирмы Nokiс разработал новую модель мобильника, при замене симки в которой, если заранее не ввести специальный пароль, произойдет небольшой взрыв, уничтожающий только сам аппарат. Правда и роботу, производящему испытания железные пальцы оборвало. И по этому поводу, как бы несколько специалистов сомневаются в гуманности такого шага. Если вдруг ребенок доберется, или вору, что мобилу умыкнул, пальцы оборвет, то это ни-ни, – вора поймать надо и судить, а не как в дикое средневековье, – калечить.

Меня, конечно, не напечатали, – толи не успели к первому апреля рассмотреть и наверстать в номер, толи мой стиль изложения им не подошел. Ну, нет и нет – плакаться бесполезно. А через год в этой же газете на первое апреля мой материал напечатали, только другими словами, и фамилия автора конечно другая. Я, понимаю, на мужика обижаться бесполезно, – он сам искренне гордится, его профессия корреспондента такая же древняя, как и у проститутки. Причем интересно, почти все продажные девочки неплохо сочиняют, особенно о том, как в профессию попали, а почти все собкоры мечтают продаться подороже…. Да, а в моем случае, борзописец не думал воровать чужую идею, – просто она к первому апреля сама собой вспомнилась, но уже как своя….

Слушая негромкий трёп, разомлевший от тепла и сытости, Пашка блаженно опускался в сладкий омут сна. Последняя мысль пронеслась в сознании, – какой Шурка болтун, намаялся не меньше остальных, а наверное до утра может проговорить, – если останутся хоть одни уши способные внемлить….

Снилось бойцу, купается он в неправдоподобно чистой и прозрачной речке Казанке, и рядом Гуля, почему-то в купальнике, который подарил его матери давний ухажер. Тело девушки, ставшее от чего-то, не угловатым как в действительности, а шикарным, как у фотодивы, такое близкое, но недосягаемое для прикосновения, почти неуловимо пахло железнодорожным перроном его поселка. И черты лица были неясными, расплывчатыми, как если смотреть на облик на фоне яркого солнечного света. Пашка вроде бы и силился что-то сказать, но безмерная усталость сковывала уста.

Еще затемно Пашку спящего мертвым сном, энергично растолкали. – Ну и нервы у тебя воин. Скоро бой, а он спит как младенец. Еще и причмокивает губёшками, словно титька перед носом маячит. Техника по улице идет, значит, и наши наверняка поднялись, надо к ним скорее добираться, а то хватятся, голову открутят за самоход.

Ребята торопились, как могли. Но остывшие за ночь моторы не желали заводиться.

– Смотри, даже техника за ночь вон как скукожилась, а что бы с нами было, переночуй мы в лесу. Так Щурка пытался подбодрить предчувствующего недоброе, и поэтому посмурневшего Павла.

–

Да, а другие как же? Они то в тепло не полезли, и не загнулись, наверное.

–

Слушай, брат, не казни себя сам, приедем в расположение, там тебя и разделают.

–

Чего я и боюсь.

–

А ты не боись, дальше фронта все одно не пошлют. Вспомни, как Батя сказал: – героями не рождаются, героями умирают.

–

Это ты к чему вспомнил?

–

Да к тому, вижу, как ты из-за такой мелочи, что дал отдохнуть по-человечески себе и своим людям извелся весь, а может ты или они последние часы прожили, не думаешь! Впрочем, ты прав, нехрен об этом размышлять. Как там все завелись? Ну, тогда по коням!

Уже съезжая со двора Павел оглянулся на спрятанное предутренней тьмой, может быть последнее в живой жизни, пристанище. В дверном проеме, а квадрате желто-красного, почти призрачного света он успел разглядеть женщину, в накинутой на плечи шали, удивительно похожую на ту, с учебника истории, с праграфа о начале Великой Отечественной войны – «Родина мать зовёт». И эта современная, как и та с плаката так же подняла руку, но не прося о защите, а чтоб проводить кресетным знаменем. Зря Вы бабушка мерзнете – подумал пилот – хоть и в большинстве крещеные мы, да только без креста на груди и не верующие, к сожалению, уже ни во что. Но в это же время, откуда-то из нутра, пришло ощущение реальной защиты прикрывшей бренное тело и даже мороз с улицы никуда не делся, но стал как-то беззуб и бессилен.


Едва прибыли на место ночевки родного подразделения, как им, всем отсутствующим ночью, передали срочно явиться к командиру полка. Вот даже начальник откуда-то нарисовался меня обматерить, – подумал Пашка.

Свеженький, сытый, тщательно выбритый командир был в ярости. – Враг в двадцати километрах отсюда, а эта банда решила отдых себе устроить. Да я вас в бараний рог сверну, чтоб тупые головы к тому месту приставить, которым привыкли думать. Да я вам…! Из-за вашего самовольства наше подразделение с выступлением на пол часа опаздывает! Кто зачинщик? Два шага из строя! Пашка не задумываясь, сделал два шага.

Подполковник с минуту молча разглядывал солдата, видимо удовлетворяясь написанным на его лице раскаянием. – Тааак понятно. Вы рядовой, помнится, не первый раз забываете, что такое воинская дисциплина!

Да помню я, – стучало в висках у бойца – Шурка объяснял, – это когда своего начальства боишься больше чем врага.

– Кому-кому, а Вам то надо сидеть тихо, как говно в сугробе. И мы Вас еще к сержантскому званию хотели представить. Под трибунал рядовой пойдете! Я не буду откладывать дело в долгий ящик, я Вас лучше в нем закопаю. В назидание тем, кто забыл, что значит неповиновение приказу командира в боевой остановке.

Дались им всем мои сержантские лычки, будь они во век не ладны, – думал Пашка, ощущая, как все окружающее становится вязким, нереальным. – На полчаса задержали, видите ли, а этот холеный воспитывая меня, час потеряет, это нормально? Со стороны до сознания донесся голос Бати. – Товарищ командир полка, – разрешите обратиться!? – После боя, я сам лично, этого раздолбая расстреляю перед строем, а сейчас разрешите начать движение на сближение с противником, согласно поставленной задачи. Начальник, несколько секунд набычившись и тяжело дыша, смотрел на капитана, – Еще один раскиздяй, но ему не положено при подчиненных доходчиво объяснять важность воспитания личного состава. Придется ждать более подходящей обстановки, коли таковая для капитана наступит. – Ладно, выполняйте боевую задачу. Потом с досадой махнув рукой, развернулся и заспешил к своей древней, но хорошо бронированной БРДМ.

Оставшись наедине с бойцами, Батя сказал: – Не будем пороть горячку, может кому повезет так и лечиться от нее еще придется. Оглядев хмурые обветренные лица, прикрикнул – Ну, чего раскорячились, как монашки перед приемом у гинеколога, – быстро по машинам. А ты, Пашка, горе мое, не бери дурного в голову. Вспомни, Ходжа Насреддин сказал, пообещав падишаху за двадцать лет выучить ишака человеческой речи, – за это время или я, или осел, или падишах околеет. Так зачем сейчас расстраиваться. Мы ж не только будущего не знаем, а и вообще, сколько нам отпущено времени на сегодня. Давай вперед, и помни, ты мне за жизни парней своих и за себя отвечаешь. И не вздумай погибнуть за родину – пусть за свою родину дохнут враги. Ну, с богом!


Низкие тучи, гонимые ледяным ветром, никак не могли разродиться нормальным снегопадом. Но, что плохо для людей, – пошел бы снег, немного бы потеплело, хорошо для техники, – неширокие утрамбованные Бореем (северным ветром) сугробы почти не тормозили движения. Откуда-то из недалека докатился рев канонады. Вот и начинается, липким страхом зашевелилось в мозгу. Таким как Шурка всё по плечу, но он почти высокий, значит ниже чем по пояс, в смысле по …. А я жуткий трус, вот только даже самому себе трудно в этом признаться. Во, мандраж уже покатил по всему телу. Сразу желудок, пытаясь оказаться подальше от этих событий, напомнил о своем существовании. Эх, не хватило времени опростаться перед боем. Может тормознуться на минутку, – подумал Пашка, и даже попытался рассмотреть, крутя головой, словно озадаченная сова, где находится старавшийся не отставать БТР. – Увидят, засмеют потом: – Эва, как прихватило со страху разведчика – диверсранта. Бронетранспортера он не заметил, зато узрел, как малышка его нескладного земляка круто уходит вправо. – Куда он? Пронеслась мысль, и тут же забылась, потому что темные предметы, наблюдаемые впереди, которые он принял за брошенные стога соломы, оказались стремящимися навстречу вражескими танками. Сразу вспомнилось, как инструктор предупредил насчет забрала. Пластик отбрасывал блики, мешающие напряженному до предела зрению. А хищные орудия вражеских монстров извергли пламя. Снаряды, прошелестев над головой, унеслись в наш тыл. По бэтээрам бьют, я для них слишком мелкая фигура, – понял боец. Рация ожила и скрипела какими-то командами, смысл которых никак не доходил до сознания. Тело само выполняло натренированные приемы. ПТУРС на боевой. Не снижая скорости, пойман в прицел первый попавшийся танк. Только бы пробиться сквозь комплект навесной динамической защиты. Отдача? Танк словно наткнулся на невидимое препятствие, подпрыгнул, так что многотонная башня улетела вперед выполняя задуманное своим командиром желание, как можно дальше прокатиться по чужой территории. Крутой вираж, как на учениях, уйти от возможного ответного удара. Вторую машину на прицел с менее защищенного борта. Выстрел. Танк продолжает двигаться. Почему с обидой думает Пашка, ведь я же явно попал. Какую-такую броню хитрые хани придумали против кумулятивных зарядов. Нет, все в порядке, вон какое пламя поднимается. Не поможет и автоматическая система пожаротушения. Мертвый этот танк, только еще сам не понял это. Потому как мозг его, – экипаж, никогда больше не даст никакой команды. И будет танк слепо ползти, пока не заклинит горящий двигатель. Еще одна машина загорается чуть в стороне, – это мой третий из звена сработал, – с гордостью думает Пашка. Вот Батя, а ты предсказывал, только один выстрел сделать успеем. Жаль, у меня тяжелая артиллерия кончилась, а то бы я еще огого.

Джуни оценили угрозу, исходящую от непонятного вида колясок. Кругом расстелились дымовые завесы, а воздух вокруг вскипел от проносящихся мимо разнокалиберных пуль. Уцелевшие махины грозно повернули стволы орудий. – Батя учил, надо прорваться за передовую линию. Ну, тогда – алга[138]. Пулемет и противопехотные гранаты для танка конечно безобидный раздражитель, поэтому побережем боеприпасы. А вот скорость единственная защита. Так за первый подбитый танк проскочили, а дальше? В отдалении их еще вон сколько. Сразу и не сочтешь. Самое интересное, сюда не спешат, никак, что замышляют поганцы. Лучший вариант переждать под прикрытием чадящего дыма. А где мои бойцы? Неужто остался один? Как перед Батей отчитаюсь? А землячек, похоже, слинял. Если так, то сам потом пристрелю суку. Несколько минут простоял Пашка, а тянулись они как час. Навалилась непонятная усталость, с чего бы? Ведь повоевал только пару минут, от силы.

Осторожно выехав на открытое пространство, боец двинулся вслед уцелевшим ханьским машинам. Внимательно озираясь, заприметил раздавленную танком «малышку». Первым устремлением было подъехать к ней. Но, представив, что могло остаться от тела товарища побывавшего под гусеничным траком, не решился этого сделать. Самому убивать оказывается не страшно, особенно когда не видишь людей, а вот убитых друзей, да еще раздавленных рассматривать – никаких силёнок не хватит. Проехав еще немного назад, он рассмотрел наш подбитый БТР. Немного в стороне от него стоял танк ТИП-80, а вокруг суетились какие-то люди. Только подъехав почти вплотную, он понял, это джуньские танкисты устраняют какую-то поломку. Они узрели в нем врага с опозданием. Метнулись под защиту брони, но Пашка не задумываясь и почти не целясь, срезал двоих одной недлинной очередью. А кто-то вещал, мол человека убить трудно. Вот они родненькие и не взбрыкнули лишний раз. А на душе ни раскаяния, ни радости. Только досада, что еще один успел спрятаться между гусениц, для пулемета став недосягаемым. – Эй, узкоглазый, ту ю мать, как тебе объяснить, чтоб понял. Вылазь с поднятыми руками. Убивать не стану…. В ответ раздался выстрел. Пистолетную пулю бронежилет выдержал, но больно ударил в грудь так, что перехватило дыхание. Хорошо еще, между ним и нежным телом находился толстый ватный бушлат, куртка хэбушки, шерстяной свитер и полушерстяное нижнее бельё. Ах, ты ж падла и еще много чего хотел выговорить боец на явную подлянку от бездарно упущенного врага. Но сейчас, неловко ворочаясь, нацелил гранатомёт и заплюнул гранату точно под днище вражьей махины. Только и прохрипел боец, – Умри легко! Танк, гукнув из под себя кучку осколков и сопутствующей всячины даже не покачнулся, а вот тот, который решил, что это надежное укрытие чегой-то боле не рыпался. Ну и ладно. Есть время восстановить дыхание.

Проехав к горевшей нашей машине, в жухлом кустарнике, цепляющемся за землю рядышком, Павел уловил какое-то движение. Направил пулемет туда. В ответ поспешно раздалось. – Ратуйте[139]! Не стреляйте, здесь свои. В небольшой воронке, еще дымящейся теплой землей, прятались трое солдат. Четвертый, видимо серьезно раненый был без сознания. – Что ж вы тут хлопцы отсиживаетесь, могли бы хоть хунрузов у танка расстрелять, – расшумелся Пашка.

–

Та, нас тильки пьятеро осталось из девяты, тай то Мыкола выживэ, чи ни. Що мы можемо зробиты з жализом. Тэпер ховаемось й поныне.

–

Пришли воевать, нефиг отсиживаться. Раненому хоть перевязку сделали? Куда ему вмазало? Где пятый?

–

Павло, командир, в тыл утёк за допомогой, а тут хлопчику намотали бинтов да укол зробылы. Только в живот его осколок стукнул. Сгынэ низащо людына.

–

Ладно, попробую его в тыл, до своих доставить. А вы тут зря не торчите. Может танк кто водить умеет, или хотя б стрелять из пушки?

–

Та ни, как з ней стреляты? Бис его знае. Я вот только на гранатометчика учился.

–

Вот и хорошо, это почти одно и то же. Идите мужики в танк, сюда вполне возможно ракетами пальнут, воронка вас не спрячет, а за броней оно надежнее. И от нечего делать из пушки и пулеметов постреливайте, только разверните башню в другую сторону, туда, откуда хани пришли. Куда побежали? Сначала раненого помогите пристроить.

С раненым на коленях ехать было крайне неудобно. Тяжелый, хоть и не очень высокий, боец закрывал почти весь обзор. Еще и по этой причине просмотрел Пашка отползающие назад немногие уцелевшие джуньские громадины. Зато они его приметили, и по достоинству успели оценить противника. Сразу несколько взрывов вздыбили землю неподалеку. Горячей волной самого близкого удара легкую машинку подкинуло в воздух и, перевернув, швырнуло на землю. Почувствовав незапланированный полёт и проводив взглядом потерявшую своё законное место землю, ставшим каким-то ватным сознанием, спокойно размыслил Павлуха – вот и всё, кранты, а ведь даже струхнуть не успел. И чего Её все боятся?

Сколько времени пробыл Павел в бессознательном состоянии, кто знает? Из черного мрака его вытащил Щурка. – О, живой чертинушка! Я знал, тебя так просто хрен чем пришибешь! – Кричал он. Нако, вот еще нашатырочки нюхни, окончательно в мозгах прояснится. Лицо Сашки приобрело маскировочную окраску – бледное с серыми разводами копоти, как и весь снег вокруг. Подавляя приступы подступающей тошноты, Пашка отвел руку друга с остро пахнущей ампулой.

–

Я вроде бы раненого вез, что с ним?

Моментально погрустневший Шурик ответил тихо, так что Павел едва расслышал его голос сквозь звон в ушах: – Царствие ему небесное.… И малышка твоя накрылась, ладно хоть бензобак не взорвался, то б ты заживо зажарился.

С трудом поднявшись на негнущиеся ноги и пошатываясь, Пашка осмотрелся по сторонам. Рядом, на боку валялась его «Наташка». С первого взгляда было видно, она свое откатала, но дугами и ремнем безопасности спасла своего наездника от страшного удара о мерзлую землю. Тут же лежал пехотинец, которого Павел пытался доставить в мифический медсанбат. Лицо его прикрыли отстегнутым капюшоном куртки пилота, чтоб открытые глаза не вопрошали бесполезно у хмурого неба, – За что?

–

А где остальные наши? Где джуни?

–

Наших много полегло. Батю вот тоже ранили. Но не тяжело, крови он только много потерял, прежде чем подобрали его. А из ханей никто не ушел, все, похоже, здесь остались. И за ними, что второй волной шли, тех ракетами подолбили. Наши туда помчались, добивать, кто уцелел. А знаешь, я уже один их танк подбил.

–

А я два.

–

Да иди ты, чего ж не три?

–

Третий, молодой из моей тройки завалил, пока его самого не переехали танком…, а вот землячек слинял. Ты его не видел?

–

Видел, только недалеко он успел уехать. Пуля ханьская ему прямо в затылок угодила. Теперь так и лежит в каске полной мозгов. Да, а «малышка» его целёхонькая. Если ты сможешь, сам в тыл уехать, я тебя до нее доставлю и поканаю своих догонять. Извини что бросаю, но там драка еще не кончилась, а я ведь н

е хрюн глупый. Понимаю,

родина меня последнее время кормила не из альтруистских соображений. Впроче

м, для оправдания её, скажу, откармливала, не так хорошо, как на убой.

Пашка с трудом наклонился, поднял свой шлем с треснувшим пластиковым забралом. – Нечего мне в тылу делать, я с тобой в паре буду. Только по пути к хохлам знакомым заедем. Я их вроде бы в почти целый ханьский танк их загнал. Как бы наши по недосмотру не грохнули. Чего рот раззявил? Нормально все со мной, – полетели.


Короткий день уже близился к закату, когда друзья докатили до того места, где Пашка оставил украйнских солдат. Те по-прежнему сидели в остывшей воронке. Определить их местонахождение было легко. Заунывно распевали бойцы песню, которая в оригинале была далеко не грустной:

Несе Галя воду, коромысло гнеця,

А за нею Иванко, як барвинок вьеця…

–

Хлопцы, чего ж вы не в танке, как я приказал? – Спросил удивленный пилот.

–

Та там хтось зачинився в середини.

–

Кто там мог закрыться? Если б хань, то вас бы всех перестрелял, к чертовой матери, и допеть не успели.

–

А дидько его знаэ, вы сами подывитися. Вы краще чоловиче кажи, а тютюна у вас немае?

–

На тебе сигарету Аника воин, – сказал Шурка, – С такими как вы союзниками, мы уже на этой неделе вражескую столицу в осаду возьмем.

–

Если хани со страху еще раньше не сдадутся и не попросятся присоединить их в качестве автономного района к великой Украйне.

–

Нет, они к Португалии в соседи пообещались.

Подъехав к неповрежденному на вид танку, Шурка уверенно застучал по броне своей каской и заорал, – Веньхай! Некоторое время стояла тишина, потом верхний люк осторожно открылся, и из него сначала выглянул, а позже и выполз наполовину туловища тощий джунь. – Ви, не стерьеляй, я не солдат, я мог перьеводьцик. Пашка только что скептически улыбавшийся, теперь удивленно открыл рот, и с опозданием судорожно схватился за рукоятку пулемета. – Шурик, что ты ему сказал?

–

Да я только одно слово по-ихнему знаю, – здравствуйте. Видишь, вот пригодилось.… Слушай, Паха, а придется нам к своим поворачивать. Такому улову наверняка в самом главном штабе обрадуются.

–

К своим, так к своим. Эй, там, парубки, быстро сюда, цепляйтесь по двое на одну машину, за дуги. В тыл вас доставим. Уразумели?

–

Так, разумеемо

[140]

.

–

Так поехали и хватит с языком

прикалываться. Ведь все на общеимперском разговариваете, причем даже без акцента. Все мы в детстве одни буквари курили.

И ты джунь, чего вошкаешся? Тоже цепляйся, лимузин для тебя никто не подгонит.

Хань с готовностью закивал на реплику Шурки, и пугливо косясь на не менее напуганного украйнского солдата, крепко вцепился в «малышку».


Штаб нашли почти в сумерках. Оставили там ханя и пехотинцев, а сами подались к немногим уцелевшим своим, располагающимся в том же перелеске, что накануне боя. Расквартировались вдвоем, в криво установленной парусиновой палатке рассчитанной на десятерых. Можно было присоединиться к другим парням. Просторно теперь было везде, но Павел, которого все еще поташнивало, попросил Шурку поселиться отдельно от всяческого шума. Тот быстро нашел эту палатку, надыбал дровишек и на импровизированном костерке, проворно принялся разогревать тушенку, прозванную «болонкой». Вообще-то эти консервы вряд ли имеют отношение к какой-либо из псовых пород, даже и к Чау-Чау. Наречены они солдатами так, не потому что приготовлены из (прости господи) собачятины, а за содержание в них большего количества так называемой болони, т.е. кожи, жил и сухожилий. Да и запашок. Хоть и не псиной пахнет, но не всякий кот попринюхавшись отпробовать отважится.

– Ты чего смурной такой, – балагурил Сашка. – Давай хоть анекдот расскажу….

– Да пошел-ка ты со своими анекдотами…, сам знаешь куда. Я вот землячка, за то, что слинял во время боя, своими руками грохнуть был готов, а теперь он там лежит, а я вот здесь с тобой. А ведь не зря он так. Наверняка предчувствовал свою гибель.

–

Предчувствовал, говоришь. А остальные, которые не без толку полегли, они такие тупые твари, не были способны внемлить ангелу хранителю иль, для атеистов неверующих, инстинкту самосохранения? Да я и сам почти уверен был, что из такой заварушки не выберусь без лишних дырок в голове и не подохну от избытка свинца в организме. Кстати, присутствует в нынешних пулях и свинец? Но моё настойчивое желание выжить перемогло и как можешь убедиться сам, – пока пронесло.

–

Меня похоже тоже.

–

Да и где-то я читал, менее цивилизованные народы, потому и лучше воюют, что им как детям страх смерти почти не ведом. Твой же землячок, царствие ему небесное, несмотря на немалый рост, по уму был дитятко почти невинное.

–

Шурка, перес

тань, не понимаешь что ли…. Неуместны

твои… шуточки.

–

Эх ты Пашка, Пашка. Думаешь, мне сейчас весело. Только и рыдать бесполезно. Мертвым недолгая вечная память, а живым силы нужны, чтоб дальше драться. Сегодняшний бой, это только первый, и возможно самый легкий, а завтрашний может и для нас самым последним станет. Возможно тебе справедливо неуместным покажется, но мне млится и уместной и справедливой курдская поговорка, что срубленное дерево идёт на постройку дома, а срубленный человек, эт никому не нужная падаль годная только чтоб….

Тираду бойца оборвало появление полковника, неожиданно занырнувшего в продымленную палатку. Вид его был не столь блестящ, как поутру. Румяный колобок личика словно бы едва не побывал на зубках у той самой лисички. А ведь и не совался он непосредственно в гущу боя. Не для того его родина почти тридцать лет кормила, одевала, обеспечивала жильем и учила чему-то, чтоб вот так глупо и бездарно стал он свою без пяти минут генеральскую голову, в первом же бою подставлять под пули. Сказалось на командирском, холеном лице нервное напряжение, последнего для многих его подчиненных дня. Но матом начальник сыпал с прежней энергией.

–

Рядовые, вы опять, … твою мать, дисциплинку нарушаете! Какой … позволил, к такой-то … бабушке, в палатке на … разжигать открытый огонь? Был же приказ, и для вас моржовых касаемый, костров … не жечь вообще на…!

– Ты бы целый день по морозцу в открытой всем ветрам и смертям коляске проболтался. Вот я бы посмотрел, как ты без тепла и горячей пищи осунулся, – зло думал Пашка, вытянувшись, однако в струнку, и стараясь не вдыхать едкий дым, скопившийся под пологом. Этот же дым прекратил тираду командира. Закашлявшись, он замахал руками, но вентилятор из него был никудышный. Поэтому он довольно быстро сообразил поспешить к выходу. Только и выдавил из себя: – Загасить головешки, привести себя в уставной вид и обоим через пять минут явиться в штаб. Сопровождающий его незнакомый офицер мудро присел на корточки, в незадымленное пространство и сказал миролюбиво: – Поторопитесь ребята, там вас нормально покормят.

Командный пункт толи дивизии, толи всего фронта располагался в нескольких далеко расставленных друг от друга затянутых в камуфлированную сетку автомобилях и наскоро, но глубоко вырытых землянках. В одну из таких нор завели недоумевающих друзей. Прямо к земляной стене, едва укрепленной горбыльными досками, была приколота большая подробная карта местности, небрежно составленная из маленьких разрозненных частей. За неказистым импровизированным столом, на изготовление которого пошли ящики армейского оборудования, что-то интенсивно обсуждали несколько офицеров. В сумеречном свете лампочек подпитывемых слабеньким дизелем, зеленые звезды на камуфлированных погонах были почти неразличимы, но явно значимыми. Не зная к кому обратиться, от близости такого большого начальства друзья слегка оторопели и встали молча, от растерянности забыв представиться. Начальники разом прекратили обсуждение, и так же молча рассматривали друзей. Наконец один, очевидно самый старший спросил: – Это, который два танка подбил? Не присочинил часом? Пашка не зная, с кем разговаривает, ответил слегка не по-уставному: – никак нет, зачем мне придумывать? Да и не хвалился я никому про них. Щурка добавил так же буднично: – Он еще и третий танк в плен захватил, один из членов экипажа которого, у вас тут где-то обретается. Командир рассмеялся: – Орлы бойцы, вас бы сегодня не останови, так вы и джуньского главнокомандующего доставили. Только остались ли у вас силенки для завтрашнего боя? Шурка в своем репертуаре ответил: – Нам бы подкрепиться, да малость отдохнуть в тепле. Мы пока живые, еще не так повоюем. Только б снег глубокий не выпал. По большому снегу наши вездеходы вряд ли пройдут. Офицер подошел поближе, Пашка рассмотрел генеральские знаки различия и несильно ткнул Шурку в бок, мол, заткнись, не видишь, с кем разговариваешь? Генерал неловко приобнял парней, стараясь, чтоб выглядело по-отечески, но не натренировался еще. А может быть, и действительно разволновался, потому что пробасил надтреснутым голосом, – вот-вот расплачется: – Спасибо вам сынки, большое дело сегодня сделали, немало врагов уложили удобрением на нашу землю. Но немало и наших полегло. Многих из братьев славян с Украйны представили сегодня к званию героя Расеи, и вас не забудем, но не до наградных листов сегодня. Пашка знал, как на это готов ответить Шурка: – «Конечно, наградной проще заполнять сразу с похоронкой. Одним махом двух зайцев. Или здесь уместней другое определение?» А начальник, отгрустив положенное, снова усмехнулся: – Так как? Есть еще порох в пороховницах? В глубокий тыл противника пойдете? Дело опасное, поэтому добровольного согласия спрашиваю. – Опаснее чем сегодня, когда почти все наши полегли может и не бывает, да никто согласия не спрашивал – подумал Пашка, но вслух, бодро, сколько мог, ответил за обоих: – Готовы к выполнению любого задания! – Не ори, – перебил генерал. – Земля с потолка сыплется. Задачу вам объяснит майор Лие, с ним и пойдете.

Подтянутый расейский майор, только почему-то с китайской фамилией, отвел бойцов в большую, хорошо освещенную и главное теплую будку на колесах, распорядился, чтоб принесли всего оставшегося с обеда и ужина. Сам полил из кружки теплой водой, когда парни смывали с рук и обветренных лиц остатки вазелина и копоти. Вкратце обрисовал задачу, поставленную перед ними. Подробнее толи сам не знал, толи не хотел слишком «грузить». Короче, действовать надо было по обстановке. В деталях лишь объяснил как работать с радиостанцией, в микрофон которой нужно было, хорошо проговаривая слова записать сообщение продолжительностью не более минуты, и только потом нажать кнопку передачи. Связь в эфире длится не боле пары секунд. Ещё раз повторил значение визуальных команд и некоторые, на первый взгляд мелочи, но необходимые в разведке. Типа того, что приказы командира – это не указания тещи и их надо выполнять так же непрекословно, но в точности и по возможности очень быстро. В заключение всех инструктажей, он сказал, понимает, – вопросы у нормальных людей обыкновенно не сразу возникают, но если таковые уже назрели, то он готов просветить в меру своей компетенции. Павел только неопределенно пожал плечами. А Шурка, несмотря на все перипетии дня, не мог позволить себе долго молчать, притом, что кто-то другой долго говорил. – У меня небольшой вопрос, Вы господин майор профессиональный разведчик? Посмотрев на ехидную рожу, Лие несколько секунд обдумывал ответ, – Да, конечно, как и Вы господин рядовой. И на этом основании доверие между нами должно быть полным.

Шурка, улыбаясь, закивал – Тогда вы точно знаете, кто такой Штирлиц и с чего его радистки все быстро беременели.

– Про радисток впервые слышу, хоть сам в юности зачитывался Юлианом Семеновым.

– Ну, а последняя Кэт?

– Так у неё же муж был.

– Вот поэтому её цензура и не вырезала. А всех остальных радиотелеграфисточек Штирлиц (он же Исаев, он же Волошин), зная ненадежность отечественных радиостанций, сразу предупреждал: – ты смотри у меня, не вздумай тут ломаться.

– Да, рядовой. Минус Вам за инструктаж, зато пять плюсов за оптимизм, – сработаемся.


Наконец принесли на всех по полному котелку настоящего борща и большую тарелку плова. Пашке казалось, он оголодал, быка на мах проглотит, но, глядя, как нехотя майор вилкой ковыряет кусочки сочной свинины из рассыпчатого риса, понял, что не в силах пропихнуть пищу в желудок, еще так недавно стремящийся вывернуться наизнанку. Майор обратил внимание на его апатию, особенно заметную на фоне Шуркиного аппетита, но истолковал ее по-своему: – Вы, случайно, гематофобией не страдаете?

Павел вместо ответа спросил: – А что это такое?

–

Это боязнь вида крови.

– Нет, мы только эргофобией страдаем, – хохотнул Щурка. И что это? – в свою очередь поинтересовался Лие. Щурка охотно объяснил, это боязнь работы, а у Пашки плохой аппетит потому, что днем его порядочно контузило. Майор заволновался: – так Вас же в госпиталь срочно нужно. Пашка в ответ только махнул рукой: – где он тот госпиталь? И что я там покажу? Треснутое забрало на шлеме, или пистолетную пулю, застрявшую в бронежилете? А у военврачей сегодня наверняка настоящей работы выше крыши. Да и нельзя нам с другом вспять поворачивать, у нас за спиной городишко остался, в котором мы одной женщине с внучкой пообещали ханей к ним не пропустить.

Лие двумя руками развернул голову Пашки к свету и внимательно рассмотрел сетчатку глаз. Плеснул горячего чая из своего термоса – выпейте это, здесь волшебная Плакун-трава. Жаль, под рукой нет Сон-травы, Вам бы сейчас на пользу. Потом долго массировал виски и затылок солдата, руками производил какие-то пассы над контуженой головой, так что коротко стриженые Павлухины волосы встали дыбом. Рядового буквально поглотила теплая волна расслабленности, шумы в голове достигли максимума, но уже не раздражали, а отдаленно плыли, почти не касаясь восприятия. Вспотевший от напряжения майор уложил сомлевшего бойца на широкую лавку, сказал Шурке: – Чтоб не тревожить твоего друга, придется вам здесь заночевать. Не испугаетесь?

–

А, чего бояться?

–

Вот генералы, например, предпочитают под землей сидеть.

–

Хоть под землей, хоть над. Если ракетами долбанут, никто не уцелеет. Вы лучше просветите, что за травки языческие упомянули?

–

Ничего колдовского: плакун-трава –

Hupercum

Ascuron

– зверобой луговой, а сонуля –

Viscatia

Vilgaris

или попросту дремлик. Но если с напёрсткок настоять в термосе на поллитра простого жиденького Краснодарского чая, да добавить столовую ложку хорошего молдавского коньяка, то напиток становится истинно волшебным. Еще вопросы?

–

Утром нам еще поесть принесут? Ну, тогда я Пашкин борщ доем, когда еще доведется теперь поесть настоящего, да еще с оливковым майонезом на перепелинных яйцах. (И кто и зачем те яйца перепиливал? Вот вопрос. А что там завтра? Никто достойного ответа не выдаст).


ГИПЕРБОРЕЙ


Когда офицер оставил их одних, Шурка ни найдя больше ничего подходящего, подшлемником осторожно промокнул испарину на лбу друга. Пашка встрепенулся от этих легких прикосновений. – Вот блин, вроде бы и всё отдал, лишь бы уснуть, но только глаза закрываю, как на нас снова прут танки. И их много как … ну, в общем, очень много, а у меня ПТУРСы кончились. Шурка ты, если не в напряг, трепани чего ни будь, только не анекдоты. Я честное пионерское через пятнадцать секунд усну.

–

Сказку на ночь малому захотелось?

–

Да всю сказку не обязательно, я уже после жили-были отбуду.

–

Ладно, тады слушай – жили-были…. Уснул? Нет? ну тогда слушай дальше. Есть на земле такое счастливое государство – Гиперборей.

–

Я слышал, оно где-то в древности было.

–

Мне не важно, что ты слышал где-то там, я сказал слушать сюда. Так вот, основал это государство всеобщего благоденствия и справедливости в стародавние времена один бывший мент. Был он шишкой в своем родном расейском городе. Не слишком крутой, так на уровне замначальника районного отделения. Но большим начальником стать не светило, поскольку у больших начальников есть свои детки. А когда власть кончилась, понял он, при его связях с преступными мирами по обе стороны юриспруденции можно запросто построить коммунизм в одной отдельно взятой квартире.

–

В какие-такие какие стародавние времена? Это и на моей памяти было.

–

На твоей слабой памяти должно быть одно, – не перебивать и как можно быстрее отрубиться. То, что ты не спишь, конечно плохо, но гораздо хуже, что я из-за тебя не сплю.

Ну, таки вот. За какие-то делишки, наваристую пенку с которых утаил. (Возомнил дурашка, что можно не поделился с вышестоящим руководством), слился наш мент из государственных внутренних органов. Прямо, как и то, что из твоих сливается после фреша из огурчиков на кефире. Но был он человек в чем-то умный и не стал спиваться с горя, а наоборот стал спаивать фальсифицированной водкой того, надо кого и всех остальных коеи на дармовщинку позарились. Постепенно удалось ему сколотить компанию. Не «Майкрософт» конечно, но банду тоже приличную. В которой и адвокаты маститые, и их клиенты бывшие, они же возможно и будущие. Занимался товарищ тем же, чем и большинство сегодняшних кандидатов в депутаты, а именно: понемножку перепродажей, понемножку рэкетом, понемножку криминалом. Что? Нет, рэкет у нас в криминал входит только когда он мелкий или когда мешает государственному. Короче, у бывшего мента жизнь-зашибись была. Вот только ничто не вечно в подлом подлунном мире. Тучи над грешной головой стали сгущаться, а о зонтике в виде депутатского мандата вовремя не озаботился. Те, кто на крючке сидели, или сели туда, куда и положено не самым крупным воришкам, или вознамерились крючок оборвать, а мента самого с концом в воду. Тут бы, как водится, самое время рвануть с чужим паспортом в теплые страны. Только живых зелёных денег при его кипучей и разносторонней натуре оказалось до смешного мало. Ну, был у него в запасе старенький, но вполне действующий атомоходный ледокол, купленный по дешевке на металлолом, только вот превратить его в цвет и чермет, а затем в ту же «зелень» тоже проблема. Отправиться бы на нем в кругосветное путешествие, так ведь этакого монстра ни одно государство в свою прибрежную акваторию не пустит. Были целые склады полу и полностью просроченных продуктов, но если оптом продавать, то себе в убыток получится. И опять же время – деньги. А коль ни того ни другого в нужный момент времени?

Приятельствовал наш мент, давай и дальше его так звать, чтоб с придумыванием имя и фамилии не заморачиваться. Короче был знаком мент с полусумасшедшим химиком. Идей у того море и с таким жаром рассказывает, трудно не заразиться разбрызгиваемой со слюной шизофренией. Да, эта болезнь очень заразная. Бывает, целые народы ой как болеют. Пока кто-то клизму не воткнет. Но не отвлекай. У химика не якобы, а на самом деле были, секретные да никому у нас не нужные технологии. Ну, типа получения пищевого белка из любых целлофановых отходов и выпадения в осадок золота из морской воды в результате католиза физхим реакции. Тому бы изобретением амфитаминов иль другой какой наркоты заняться, никто бы сумашедшим не обзывал. А так конечно, при зарплатах преподов – все они слегка придурки. Знал еще этот сдвинувшийся ученый, где безхозным валяется настоящий боевой лазер, смастряченный студентами универа, в котором преподавал. Гиперболоид студенческий не был востребованным, поскольку на его раскачку и запуск отдельной электростанции типа «Днепрогэса» с трудом хватало ….

Не открывая глаз Пашка прошептал, – что-то я так и не понял, а где же про твою Гиперборею.

–

А ты чо? Все еще не спишь?

–

Так я ж сказку жду. А ты какие-то вполне обычные биографии рассказываешь.

– Хорошо, по требованию досточтимой публики с присказкой почти покончил. Слушай дале. Забрал однажды наш не герой на свой атомоход полупросроченные свои продукты, химика полоумного, да еще полубомжей десятков пять, и отправился на свой, приобретенный по дешевке остров. Ну конечно не одних придурков набрал. На судне экипаж должен быть, да еще строители всякие разные, нанятые за обещание крутых бабок. Типа, с оплатой не обижу, а потом – ну чего на такую мелочь обижаться. Короче, наверное, ты прав все в его компании полоумными были, поскольку остров его находился в каком-то северном море, аж за полярным кругом. Отсюда и Гиперборей, что значит еще дальше, чем просто север. Холодина там жуткая, поэтому город свой они стали строить в расщелине прибрежных скал, накрыв бетонным, или не знаю точно каким, но большущим куполом. С золотом из морской воды, на котором наш персонаж капитал хотел создать, как и следовало ожидать, ничего не получилось. Так…, любой предмет позолотить можно слоем в четверть микрона, но и не боле. Жратва из отходов – тот же конфуз, питательная конечно, с одной ложки почти на весь день наешься, может еще и оттого, что другую, с непривычки, не скоро в себя рискнешь загрузить. Но зато, если ее как почву использовать, то при круглосуточном искусственном освещении, относительном минимуме тепла и максимуме влажности, урожай капусты и картошки можно менее чем через месяц снимать, а земляники, чуть не с кулак величиной, почти ежедневно по ведру с квадратного метра. А лазер, тут еще больше пришелся куда как в пору. При потреблении электроэнергии от атомного реактора стал он плавить камни, как нагретый нож масло. Любые строительные конструкции из базальтовых или гранитных скал – да пожалуйста. Сверхглубокую шахту, чтоб на термальной энергии электростанцию воздвигнуть – да нече делать…

Пашка полусонно пробормотал: – Это здорово конечно, но где про счастливый мир то?

–

Ну, ты меня достал. Где ты у нас про счастливый мир слышал?

–

Нигде. Вот и жду, что ты соврешь.

–

Я никогда не вру, я просто не знаю, что есть правда. Она ведь у каждого своя. Вот теперь, например, твоя правда, чтотебе спать не в мочь, поскольку из-за контуженной головы маешься, и рассчитываешь, друг тебе обязан помочь. А моя в том, что я из-за твоей контуженой головы маюсь, хоть и уснуть не прочь. Ну а сказки – всё, дождался. Теперь глазки закрой, ротик открой и жди. Во сне всё сам увидишь.

Через пятнадцать секунд тишины, наполненной только недовольным сопением несостоявшегося сказителя, Пашка действительно мирно похрапывал, а Шурка еще долго пытался заснуть. Зло ворочался он на почти мягкой, зато слишком узкой сидушке. Надо ведь толком выспаться перед неясными завтрашними, о уже сегодняшними, заморочками. Только когда ставишь перед собой такую цель, знай что воплощение её обратнопропорционально желаемому. Настоящий, крепкий сон никак не шел к бойцу, вытесняемый толи видениями, толи химерами, толи прозреньями недосягаемого будущего, до которого вроде бы и рукой подать.

Перед закрытыми глазами, а вернее в воспаленном мозгу проплывало калейдоскопом марево образов, неясные обрывки разговоров и страстные всхлипы, мазки красочных полотен фантастического города. Государства, которое ну просто должно же быть где-то в этом почти напрочь лишенном счастья мире.

Да, очередная утопия. Но вот бы побыть тем утопленником, или как правильно-то? Нет, утопист, это который утопию выдумал, к примеру, Томас Мор, Компанелла или вот Шурка. А хочется заглянуть к тем, кто там возможно, когда-то, вероятно и т.д. будет жить. Ну, или не там, но также красиво. А если кому ну не то, не приходится по нраву, то давай, вперед. Рисуй свою грезу. Только и о реалиях не забывай. Это я торчу здеся всеми забытый и могу сколь хошь растекаться мыслью по древу. А тебе на мечтания сколь отпущено? Я точно знаю, чо твои воздушные замки и воздушнее и много лепше, но сейчас я там, а ты тут. Так что подвинься и дай мне поотрываться.

Улицы там под перекрытиями погребенными толщей снегов днем и ночью освещены крохотными искусственными солнцами. Может быть, поэтому, вырубленные прямо в скальном грунте «дома» редко имеют настоящие окна, и играют яркими красками нарисованных и вылепленных фасадов. Все «строения» примерно семиметровой вышины, но едва ли найдете два похожих. Перед каждым «домом», слитым с соседними постройками материнской породой, располагается то простенький с «альпийской горкой», то экстравагантный или банально экзотический садик. Этакий минидендрариум, площадью чуть больше чем с полторы косых сажени. В большинстве своем эти шедевры миниатюрного ландшафтного дизайна прерываются только неповторимыми входными подъездами, если это жилище; витиеватыми столиками и креслами под цветастыми маркизами, если кафешка; стенами, то строгими, то награжденными совсем уж буйной фантазией, если офис деловой фирмы или магазин по доставке чего бы то ни было. Потом следует выдраенный до зеркального блеска мозаичный тротуар. А далее на центральных улицах и в переулках достаточно далеко закинувших свои хоботы, не слишком спешно текут самодвижущиеся дорожки. Только на главной площади, где семь лучей разбегаются проспектами, а остальные два, это выходы к морскому порту и некрополису, прозрачный купол не часто и скупо подсвеченный живым солнцем, почти теряется в сорокаметровой высоте.

Там же на площади находятся основные святилища государства. Вынужденные мирно соседствовать, располагаются православная церковь и католический костёл, протестантская кирха и синагога, буддийский храм и мусульманская мечеть. Ну и конечно, тут же главные капища – дом правительства и центробанк. Первое устанавливает законы, по которым каждый гражданин и «юридическое лицо» платит прогрессивный налог с дохода. Второе отслеживает – правильно ли уплатил, что в принципе нетрудно, т.к. наличных денег, кроме редко вытаскиваемых на свет монет из драгметаллов не бывает. Все-все расчеты через строго индивидуальные счета единственного банка. Трудно укрыть левые доходы без всякой налоговой инспекции. Может поэтому, на площадях и улицах нервно спешащих людей вы не встретите. Да и редко бывает то, что мы привычно называем толчеей. Вот только по торжествам.

По довольно не редким торжествам, длящимся, как правило, не один день, все свободное пространство забито веселящимся народом. Вот тогда, без часов, вообще невозможно понять, день это уже или еще ночь. Как и на поверхности, разглядывая на звездном небе колоритное полярное сияние, Вас трудно будет убедить, что наступил полдень. В короткие праздничные каникулы, лишенные не только национальностей, но и рас, граждане гуляют от всей души. Большинство патетичных нарядов, особенно у женщин, составляет экзотическая раскраска, наносимая на полностью обнаженное тело, прикрытое только браслетами на руках[141]. Я, вот лично, могу перепутать когда надо одеть, а когда надеть, поэтому предпочитаю раздеть.

О, а какие там танцы – особенно парные, но при этом настолько естественные, что не кажутся порные, по крайне мере не более, чем известная нам ламбада или танго, которое, в основном, для профи. Видимо всё это влияет на ревностное слежение гиперборейцев за своими фигурами. Вполне возможно, стройными и подтянутыми их делает весьма специфическая пища, состоящая из вымерянной калорийной массы. Этакая жиденькая каша мало привлекательная на вид для приезжих. Жителям континента почти все меню покажется чем-то типа суп-пюре разнообразных цветов и оттенков. Ну а как, когда кроме рыбы почти всё приходится завозить с материка? Правда, большинство овощей и свежие ягоды, включая арбузы, в любое время свои, свежие. Зато фрукты, почти без исключений, и даже репа пареная, – привозные.

В буднее время, Гиперборяне, при желании, работают четыре дня из пяти, по десять и более часов, если учитывать все перерывы и часовой послеобеденный отдых. В свободное время они пропадают в клубах, больше напоминающих бани-бассейны-солярии совмещенные с тренажерными залами, и очень неохотно приглашают к себе гостей в дом. Но не надо думать, что вся жизнь свободных граждан протекает только внутри полиса. Едва позволяет погода, устремляются они на поверхность, чтоб оторваться в гонках на снегоходах по снежной целине и автомобилях по специальной ледовой трассе, которую, вряд ли сможет пройти до финиша профессиональный гонщик с «большой земли». И дети, и взрослые с удовольствием несутся на санках по головокружительным желобам ледяных гор, когда потеплеет до минус двадцати или просто катаются на лыжах любуясь северным сиянием. Это зимой длящейся девять с хорошим лишком, месяцев. А в разгар полярного дня, продолжающегося всё лето (примерно с месяц), население отправляется на открытие купального сезона – оно же и закрытие. Действо проходит так – подходит взрослый и в хорошей физической форме гипербореец к оттаявшей луже, глубиной чуть более метра, и опрокинув во внутрь грамм сто чистого девяностопроцентного спирта ныряет в водоем. Через пару секунд он уже снова на берегу энергично растирается полотенцем. Поверхность воды прогревается градусов до пятнадцати Цельсия сантиметров на пять, а около дна максимум плюс четыре. Есть и свои моржи. (Прозываются так за жировые складки на коже?) Некоторые из таковых устраивают заплывы в открытой (ото льда) морской воде. А нормальные граждане как ненормальные орут, подзадоривая своих фаворитов.

Жилье гражданам предоставляет государство на правах бессрочной аренды. Может, поэтому наличию большой квартиры, да и внутреннему убранству её, мало кто придает должное значение. Главное, чтоб вместо привычного для нас окна, всю стену занимал экран, проецирующий хоть новости про ужастики творящиеся на большой земле, хоть фильму про те же ужастики, хоть вид тропического океанского побережья, меняющего свой вид в зависимости от времени суток и настроения хозяина. Кухни с громоздким инвентарём сведены к минимуму, как и искусство индивидуальной кулинарии. Всё по причине дороговизны ввозимых продуктов. Да и зачем самому изгаляться, когда всегда рядом мини предприятие общепита с доступными ценами, знакомыми людьми и привычными яствами.

Так вот с чего они худые – по вечерам около холодильника не тусуются!

Кстати, в упомянутые несколько выше, клубы-бани попасть постороннему не трудно. Там, если вам одиноко иль просто настроение такое накатит, всегда есть подготовленный обслуживающий персонал из жриц всяческих толерантностей, прошедший обязательный медосмотр, который профессионально сработает расслабляющий любой массаж.

Возможно, оттого, что там не бывает отдельно мужских и женских дней. Частенько отдыхающая там пара или распадается, или принимает к себе как другие пары, так и отдельных особ обоего пола, чтоб восстановить статус-кво только на выходе. Государство не вмешивается в семейную жизнь, то есть не регистрирует браки. Пофигу однополые они иль вовсе бесполые. Желающие идут или к нотариусу за оформлением договора, или в церковь, или в мечеть, да хоть к раввину, – веротерпимость такая, что если не особенно возражают служители культа, то можете совершить таинство и там, и там. Со всеми дальнейшими семейными разборками центурионы, обеспечивающие общественный порядок, отправят туда же. Ели, разумеется, нет фактов насилия над личностью, каковое карается очень строго. Почти все уголовные наказания низводятся до административных, т.е. штрафных баллов. Довольно крупных, даже за брошенный мимо урны мусор или курение в общественном месте, то есть почти повсюду. Нет возможности или желания платить, отработай на общественных работах согласно своим умениям иль предпочтениям, хоть в тех же помощниках центурионов. Самое суровое наказание за умышленное лишение жизни, или причинение тяжких увечий. Оные караются, довольно часто, конфискацией всех средств и изгнанием. Обычно изгнанного доставляют в страну по его выбору, если та держава согласится принять десидента. Но в особых случаях, по одобрению приговора большинством граждан, выборные власти могут снабдить виновника теплой одеждой и едой на трое суток, да оставить на ледовом поле посреди океана. Иди куда хочешь, океан-то самый мелкий и маленький, но назад ни-ни. Что поделать, содержание тюрем бюджетом не предусмотрено.

Главой этого государства является самопровозглашенный Великий князь, (говорят почти каждый сам-десятый является претендентом на наследство). Но господина много лет уже никто не видел. К нему, как к господу можно обратиться в трудную минуту. Шансов не много, но всегда хочется надеяться на вдруг да …. Здые языки чешут, что в недалекой древности, когда еще велось строительство купола, отец основатель спаивал рабочих после каторжной смены. Ну и сам пристрастился. Проспиртовался настолько, стал как бы бессмертным, но как и любой заспиртованный экспонат видимой агрессии не проявляет. Распоряжается от его имени всеми государственными делами, назначаемое с согласия премьера правительство, которое в свою очередь выдвигает премьера, с одобрения большинством граждан, сроком на пока не начнет раздражать две трети дееспособных жителей, согласно ежемесячных опросов. А поскольку участие в таких рейтингах занятие сугубо добровольное, то возможно, до естественной смерти от старости. Главное не нервировать народ без толку слишком длинными речами, да чтоб всё было стабильно. Правительство же вообще не может принять ни одного решения без одобрения большинства граждан. Главная обязанность всех жителей пред государством, кроме уплаты налогов с доходов, участие в голосовании по действительно важным вопросам. Благо, сделать то просто по своему индивидуальному телефону, и уж компьютер отследит, кто за кого проголосовал, или не проголосовал. Голосование получается не совсем тайное, но тут надо знать гиперборейцев, которые практически везде кроме стен дома и клубов находятся под прицелом камер слежения. Но по этому поводу не ахают, поскольку понимают, камеры-то пишут, да просматривать их записи будут, только если в зоне просмотра произошло что-либо сверх ординарное. Вот и нет почти преступности, даже мелкой.

Но если к взрослым законопослушным гражданам общество почти равнодушно, то дети, другое дело. Уже при рождении государство выделяет определенную крупную сумму на счет ребенка, из которой же и оплачивает воспитание и обучение. Мать может воспитывать своего ребенка до трех-четырех лет, если пожелает. Но потом, видеть его будет только по выходным и праздникам. А в остальное время он под надзором педагогов в группе не более семи человек. Любопытно, что при общей слабой семейной привязанности гиперборейцев, любовь к отцу и матери там очень высока. Может оттого, что у родителей и деток почти нет возможности выказать друг перед другом раздражение по каким-то поводам.

Малыша, примерно с двух-четырех лет, начинают мягко обучать счету, грамоте и нескольким иностранным языкам. Прививают соображение физкультуры. С младенческого возраста и до наступления зрелости разнополые дети нагишом плескаются в общем бассейне. Если вдруг да проявляется интерес к некоторым противоположным органам, это не считается чем-то предосудительным. Что естественно, то не может не вписываться в рамки морали. Аморально подглядывание исподтишка и любое обсуждение. Может быть, поэтому отношения полов и у взрослых несколько фривольное. Но если отбросить все ханжеское и жить в соответствии с разумом, то не знают они обездоленные, что такое изнасилование, маниакальные отклонения и даже самое страшное – сексуальное домогательство. Все боятся лишь одного – стать сексуально недомогливым.

С шести лет дети сами убирают свои комнаты и всячески приучаются к труду, а с двенадцати обязаны участвовать (согласно своих сил и пожеланий) в общественных работах. Становятся наставниками младших. Причем наставничество продолжается, иногда долгие годы, и случается, сложившиеся отношения становятся крепче, ежели родственные связи. С четырнадцати лет подросток, прочитав в торжественной обстановке слова обязательной присяги, получает полное гражданство, право голоса и остаток суммы полученной при рождении. Еще четыре года специальные государственные чиновники курируют расходование средств со счета и продвижение в обучении. Дальше гипербореец может хоть для продолжения образования, хоть навсегда, покинуть страну. Но очевидно не многие на это решаются, как благодаря привычке жить при постоянной температуре и своеобразном питании, так и потому, что никакое другое общество не находят достаточно комфортным.

Пожилые люди и просто «уставшие» от забот живут, в основном, своими небольшими сообществами, рядом с которыми почему-то любят селиться практикующие врачи. Очевидно у эскулапов только здесь более-менее широкое поле для изображения деятельности. Гиперборея, как государство, не озаботило себя выплатой пенсий и пособий по нетрудоспособности. Зато «геронтологические и старческие в смысле усталости от общества» коммуны обеспечивает полностью и добросовестно. Престарелые индивидуалы тешат себя тем, что успели накопить за трудовую жизнь. В случае неизлечимой болезни или дряхлости любой гражданин имеет право потребовать эвтаназии, после чего либо кремируются, либо при наличии желания и средств замораживаются и покрывшись позолотой упокаиваются в специальной крипте в вечной мерзлоте.

Это золочение к ряду с заморозкой является неплохим источником доходов Гиперборея, так как многие богатые иностранцы, не особо веря в загробную жизнь, веруют в торжество науки, когда-нибудь способной достичь способа воскрешения. Но основную прибыль получают от продажи надежной электроники и всяческих роботов, собираемых в стерильной обстановке. Богатеет, не признающая себя таковой, демомонархия и от экспорта инструмента с резцами из искусственных алмазов, от продажи минералов из океана и поставок ледниковой воды. Главное же, Гиперборею, как государство, озадачивает не сверх ВВП и количество заначки центробанка, а мудрое и социально равноправное распределение доходов. Общность, в которой человеку не навязывают мораль и обязанности, а воспитывают их. Общество, которое не требует отчитываться за какие-то долги перед собой, а просит осмысления того, что отношение к тебе возникает из твоего понимания – свобода, это всего лишь осознанная необходимость….


ЗАВОЛЖЩИНА II


Выспаться всласть так и так не пришлось бы. Часа через четыре майор поднял бойцов, повел знакомиться с новой техникой. (откель пригнали-то). Машины по внешнему виду не очень отличалась от «малышек», только двигатель более мощный, зато почти бесшумный. Широкие, довольно высокие ребристые колеса на регулируемой подвеске и сглаженное днище позволяли двигаться даже по болоту или глубокому снегу. Для защиты от морозного ветра предусматривалось пластиковое забрало, которое довершал снизу грязно-белый фартук, из тяжелого, но слегка эластичного материала, отдаленно напоминающего брезент. Вооружение, кроме привычного пулемета с гранатометом составляли четыре небольшие управляемые ракеты земля-земля, способные сбивать не слишком высоко наблюдаемые цели. Еще в оборудование входили прибор ночного видения и, что самое приятное, термос с каталитической горелкой, этакий самовар способный даже почти вскипятить воду.

Сашка, восхищенно рассматривая и ощупывая машины, напевал словами из давнишней телевизионной рекламы: – «О, рама карбон, задние амортизаторы…». Лие в ответ недовольно проворчал: – Запас хода только маловат, километров двести – двести пятьдесят по такой местности будет, а по снегу и того не больше. Придется поэтому некоторое время промеж коленок дополнительные канистры с горючим держать. Щурка, закатив глаза и покачивая головой, запел где-то однажды услышанное: – «О, если б к этой бы милашке, добавить ангельски крыла…». Лие в ответ грубо прервал: – «Но если б был бы он у бабки, то баба б дедушкой была». Если вопросов нет, то поехали, в дороге все освоите, если что непонятно будет, не стесняйтесь, спрашивайте – связь дуплексная. Но рот лишний раз не открывать.

–

Как? Уже поехали? А пожрать? А горяченького?

–

Будет вам и горяченькое, поближе к вечеру. А кому повезет, так и со следущего с утра. Сейчас быстро по кружке растопленного шоколада и через четверть часа, чтоб даже дух от пребывания нашего на данном месте развеялся.

–

Вот так всегда в армии, – пять минут перекурить, через минуту строиться.


Только к полудню достигла троица того, что осталось от ханьской бронированной армады. Не передовых частей, с которыми вели бой, а ядром корпуса или дивизии. Вид сожженных вздыбившихся и перевернутых громадин наполнял душу малопонятным трепетом. Столько народу здесь погибло, но не в гости они приехали, не с халтурными своими товарами, а на смертоносных машинах, – убивать. Поэтому смерть их славна душе, хоть и недостойно, грешно употреблять данное слово в таком контексте.

Майор, приказав остановиться в отдалении и быть начеку, сам осторожно приблизился к опаленному огнем, чуть припорошенному долгожданным снежком, скоплению начинающей ржаветь техники. Через некоторое время начавший скучать Шурка подъехал вплотную к напарнику, прильнувшему к сорокачетырех кратному биноклю, чтоб перемолвиться без всяких телефонов.

– Слушай, только вглядись в эту даль, в эту близь. Ты поймешь, все вокруг заеись, заеись.

–

Вечно ты с отмороженными шуточками. Лучше скажи, чего Лие там возится? То гнал, как одержимый, а сейчас застыл столбом.

–

Он какие-то приборы достал, видимо замеры делает.

–

А почему железо уже ржей покрылось?

–

Дай-ка мне оптику. – От сильного пламени окислилось. Ты вон лучше туда посмотри, только сначала вспомни, как надо креститься.

–

Что там такое? Никак не пойму. В маскхалатах кто лежит среди крестов каких-то, что ли?

–

Кладбище там разворотило, покойников из земли наружу выкинуло. Как в Апокалипсисе: и восстали мертвые из могил….


Лие вернулся поникший, сразу велел осыпать его порошком из огнетушителя похожего на маленькую хлопушку. – Там радиация? Мы нарушили вето на применение ядерных взрывов? – обеспокоился Пашка. Майор нехотя ответил: – Не было там никакого ядерного взрыва. Атомный грибок, из космоса моментально весь мир засечет. Зато была серия микро ядерных, что в итоге получается не слабее чем над Хиросимой. Но вас рядовой это не касается. Вы лучше ответьте, кто без команды разрешил сблизиться больше чем на полста метров?

Рация майора неожиданно коротко пискнула. Некоторое время он колдовал над маленьким компьютерным ровербуком, экран которого высвечивал карту местности. Потом буднично сказал: – Изготовиться к бою. Без команды не стрелять. Вести огонь ракетами сразу на поражение. Первая цель второго номера, вторая твоя Пашка, дальние беру на себя.

«Малышки» резво рванули с места, но и через полчаса бешеной езды противник не был обнаружен. Наконец Лие, двигавшийся по центру но немного впереди, дал рукой отмашку, – команду остановиться и замереть. Минутная стрелка «Командирских» часов, как словно кляча на последнем издыхании описала по циферблату полукруг, когда замерзающий Пашка сквозь слипающиеся глаза заметил двигающиеся навстречу по снежной целине три точки, медленно разрастающиеся в грязно-белые бронетранспортеры. Сонливость моментально исчезла. Сверлила мысль – видят ли врага остальные. Стараясь не шевелиться, он поймал в прицел причитающуюся по раскладу машину и, сжав от волнения зубы, ждал команды. А снежинки ласково и неспешно опускались на грешную землю, бережно стараясь укрыть под своим покровом человеческие безобразия. Наконец в наушниках раздалось короткое – «Пли». Три ракеты выплеснулись одновременно, и с яркой вспышкой вспороли слишком слабо бронированные борта БТР. Весь бой, ожидание которого так выматывало, продолжался не более пары секунд. Не дав насладиться разгорающимся пламенем, наушники снова оживают командой. – За мной! И снова гонка сквозь летящий горизонтально снежный ураган, рожденный редкими снежинками и скоростью. Часа через полтора езды, до которой далеко специалистам ралли любого уровня, снова знак рукой, – ко мне.

–

Теперь ребятки, в этом лесочке можно отдохнуть вволю, до наступления темноты.

–

Это часа полтора? Ничего себе вволю.

–

Боюсь что меньше. Нужно проверить масло в моторе, все ли в порядке с колесами и амортизаторами, дозаправить баки. В общем чтоб ночью, когда оторвемся на полную катушку, машина не подвела.


С прибором ночного видения лучше передвигаться, нежели в полной темноте, но неестественные краски и немного плывущая на скорости картинка быстро утомляет зрение, да и расстояния до встречных предметов определяются не всегда верно. Это вносит постоянный элемент опасности столкновения с равнодушным до человеческой суеты пнем, или обеспечивает возможность перевернуться на полном ходу, просмотрев слишком крутую колдобину. А Батя в таком случае непременно бы выдал что-то навроде: – Хрен с тобой, может встряска, тому, что у тебя вместо мозгов на пользу пойдет, а вот машину жалко. Она не виновата в том, что такому долбню досталась.

Несмотря на явное понижение температуры воздуха, струйки пота явственно бежали по спине Павла. Когда выдался новый привал, майор, словно заглянув под нательную фуфайку, предупредил, если кто вспотел, то дальше может не волноваться, пойдут предельно осторожно. Враг близко. Но пока можно немного расслабиться и кому невмоготу, даже покурить, последний раз на будущие сутки.

Очередной перелесок, приютивший разведчиков, настороженно молчал, вытянув изящные ветки – лапы к проясневшему звездному небу. Сладкий дым сигареты, спрятанной в рукаве, успокаивал, бешено колотящееся сердце и казалось, нет нигде никакой страшной войны. Зачем она нужна кому-то под этой алмазной россыпью, притягивающей взгляд воспаленных глаз. Может далеко, там в другой жизни, смотрит на эти же мерцающие точки, одна девушка, которой так хочется крикнуть, – люблю! И крик этот отразившись от далеких чужих галактик, обязательно донесется до нее. Коснется нежной волной ее милого лица, обнимет едва ощутимо, родное и столь желанное тело.

Шурка активно разминающий озябшее тело толкнул в бок. Шо, на звезды загляделся, вот бы немного да на погоны просыпалось?

– Да пшел бы ты со своими приколами. Я вот это…. Вроде бы у моей Гули сегодня-завтра день рождения, а я не знаю как поздравить.

– Вот звезды и разглядываешь – какую бы подарить? Настоящий мужик! А так, чего проще – пошли телеграмму с ближайшей почты. Лучше в стихах. Хочешь, экспромтом выдам, почти за безплатно. Типа:

Твои волосы вобщем вполне обычные и по моде, довольно коротко стриженные.

Но пусть кому-то и покажется неприличным, я балдею, твоими волосками нижними.

Твои губы, ты знаешь, тоже обычные. Не хуже, не лучше чем у любой женщины.

Но зато, это глубоко личное, твои губки божественны, и те что самые-самые и по назанию внешние.

Такое моё послание, конечно, не очень-то тянет на нормальное поздравление.

Но я тебя, дорогая мне женщина, всёж поздравляю с твоим днём рождения….

– Ну, тыы….. Сказал бы я тебе …, да ты не обидишся. Вдарил бы да вон командир подваливает.

Эх Павлуха, реальный вроде бы парниша, но ханжеское воспитание давит на открытость чувств. А вот одна бывшая любимая на такое послание ответила:

Я прижимаюсь совсем не нежно губами к твоим дорогим губам.

Но, кайф особенный, непревзойденный, когда твои губы коснутся там.

Твой наглый язык весь мой рот заполнил и этого я никому не отдам.

Но только прекрасней, до слез, до беспамятства, когда твой язык прикасается там.

Я вся горю прижимаясь просто. Едва прикасаясь к твоим ногам.

Я жду с вожделеньем когда все сбудется, когда прибудешь, ты знаешь, – там.


Впрочем, потому и бывшая, что такая любовь быстро сгорает. Но ведь до сих пор греет.


– Я вот тоже смотрю, прояснилась погодка, а для нас бы лучше, метель погуще, – говорит подошедший майор. – Ну, отдохнули, и хватит, не в планетарий пришли. Двигаться строго за мной. След в след. Интервал прежний. Радиообмен в исключительных случаях.

Как Лие узнавал о препятствиях впереди или о поджидающей опасности? Толи компьютер его все знал, толи сам он предвидел недоступным нормальным людям чувством, – одно слово – экстрасенс. Передвижения команды, если кто-то вздумал прорисовать их на карте, напоминали бы схему причудливого вальса устремленного в одну сторону, и по широкой дуге обходящего многочисленные препоны. Тяжело, очевидно, приходилось офицеру, но и солдатам, следовавшим за ним, было не сладко. Машина впереди вдруг исчезала, и нужно было догадываться о необходимости добавить газу и мчать, попадая точь в точь по оставленной колее. То вырастала прямо перед носом, тогда резко затормозив, переходить на самый тихий ход и затаив дыхание ждать крутого разворота, почти физически ощущая, как костерит майор за несоблюдение дистанции. Ближе к рассвету, Лие влез в какой то овражек, друзья осторожно втянулись за ним.

–

Так, похоже, обложили всю округу, значит, скорее всего, мы близки к цели. Можете по быстрому, но без

лишних звуков перекусить чем бог послал. Чего там в пеналах НЗ от снабженцев осталось? Прорываться будем в предутренней мгле, когда прибор ночного видения уже вроде не нужен, а в бинокль еще ничего не разобрать. Несколько минут у нас есть. Я так думаю.

Бойцы только пожали плечами. Что тут предполагать, когда вся ночная карусель казалась им бессмысленной. Они так и не заметили ни одного врага. Шурка все же решился высказаться: – Ну, проскочим мы, так колея все равно останется.

Майор ответил: – Верно, рассуждаешь воин, но если привязать к последней машине ветки.… Впрочем, на маленьком слое рыхлого снега они оставят черную полосу, заметную издалека. Впервые офицер казался растерянным. – Остается только молиться всем богам, которых знаете. Чертова пурга, как бы она была кстати. Но выход всегда должен быть, по крайне мере на тот свет, а у нас есть пока и другие возможности, – прогуляемся пешком. Несколько минут Лие провел в полной задумчивости, и друзья вопросительно взирали на его неясный силуэт. Наконец какое-то озарение снизошло на него, он начал отдавать команды негромко, но так что разночтений они не вызывали. Шурка как более сильный и не подвергавшийся контузии, забрал тяжелый пулемет со своей машины и должен был уйти с майором пешим ходом. Павел оставался один. Ждать приказано было ровно сутки. Если разведка не возвращалась, необходимо было подорвать две машины системой самоуничтожения и продвигаться к своим. Но это конечно на крайний случай. – Можешь спать, можешь яйца чесать все это время, но бдительности не теряй, помни ты наша единственная возможность вернуться, – наставлял Пашку офицер. В крайнем случае, мы тебя вызовем по связи. Но если такое произойдет, будь готов, пожалуйста, как волк Акела, к последней битве. А если тебя обнаружат, постарайся, пискни семеркой по рации, знаешь, напев такой у радиотелеграфистов – дай, дай за ку рить. Два тире, три точки. Мы все поймем, только выручить, не обессудь, наверное, не получится. Долго рассуждать не о чем, да и некогда. Удачи бы нам всем, – с этими словами майор скрылся в предрассветном сумраке. Обычно говорливый Шурка, только молча приобнял друга и торопливо зашагал вслед. Пашка вглядывался во мглу до рези в глазах, но естественно ничего не мог увидеть, а может, мешали этому прихлынувшие слезы. Дубина – корил он себя. – Все будет хорошо. А нюни от утомления зрения. Только какое-то чувство подсказывало, всё хорошо бывает только у пациентов дурдома. И пусть происходящее вполне достойно фантазии постоянных клиентов психушки, не всем идиотам бесконечно везет.

Бывают, наверное, у каждого дни, когда сутки длятся неделей. У Павла тянулись они по переживаниям большее года. Поначалу, когда улеглось волнение от расставания и ясный день начал вступать в свои права, напустилась неодолимая сонливость. На какие-то минуты боец даже уснул. Но потом толи где ветка дрогнула под вспорхнувшей пичужкой, толи заглянувшее краешком солнце послало свой луч прямо в смеженные веки, – Павел встрепенулся. Стало казаться, что отовсюду подбираются враги. Собственное сердце отбивало удары, которые легко можно принять за враждебную поступь. Стараясь производить как можно меньше шума, солдат взвел на боевой взвод пулемет, потом даже вытащил чеку из запала гранаты, судорожно зажав ее в непослушных пальцах. Но только слегка поднявшийся ветерок лениво перебирал заиндевелые ветки кустов. А зеленые циферки на часовом индикаторе над замершей стрелкой спидометра, меняли свои обозначения все медленнее и медленнее. Во второй раз Пашка встряхнул полусон, когда чуть не выронил гранату из замерзших ладоней. Кольцо от нее куда-то пропало, и выкинуть эту гадскую железяку нельзя, (взрыв будет услышан издалека), и держать в отекшей руке не было сил. Тут есть от чего забыть и про сон и про холод. В это время высоко в сереющем небе заметил он два белых реверсивных следа оставленных толи самолетами, толи ракетами, и с земли к ним откуда-то неподалеку, протянулись с десяток таких же пушистых, вроде бы безобидных следов. Некоторые пересеклись в воздухе, образовав красивое облачко, переливающееся огоньками. Немного позднее докатился слабый отзвук, напоминающий гром. Так это же наших сшибли, горечью отозвалось в мозгу. Но тут же другие заботы поглотили внимание, – как вставить негнущимися руками на место предохранительное кольцо, оказавшееся не потерянным, а просто зажатым в другой руке, внутри трехпалой варежки. Встряска окончательно прогнала сон. Но вместо него стал одолевать холод, такой жесткий, неодолимый как ноющая зубная боль. Геморрой в каждой клеточке тела. Даже перегретый кофе из самоподогревающегося термоса только обжигал губы и нёбо, но не помогал согреться. Даже протаптывание снега вокруг оставленных машин лишь чуть согревало тело, но не заиндевевшую душу.

Наконец-то наступили вечер. С чего-то казалось, наступление сумерек принесет облегчение страданий. Но тут издалека, сквозь завывание усиливающегося ветра, донеслись приглушенные хлопки рвущих землю мин. Все внимание обострилось до предела, настроившись на звуки боя. Нет, просто почудилось. А вдруг всё же минометный обстрел. Вдруг наших засекли и сейчас обрабатывают то место по квадратам. Но Лие такой умный, с ним Шурке ничего не грозит. Только сердце все равно бешено бьется, как будто его энергия может уберечь соратников. А в наушниках, на условной частоте, только обычное потрескивание свободного эфира.

Обстрел, даже если и был, то давно кончился, а Пашка весь обратившийся в слух все ждал, что услышит дробь Шуркиного пулемета, или вызов по связи. Вот тогда он сорвется с места, он заставит навсегда умолкнуть любого врага. Лучше уж бой, чем такое ожидание. Только время застыло, как опротивевший кофе в пластиковом термосном стаканчике. Из всех окружающих шумов, только один настоящий, не кажущийся выстрелами или криком друга, это завывание крепнущей вьюги, о которой мечтал ушедший с Шуркой уже почти сутки назад майор. Кинуться искать их возможно раненых, с разбитой рацией, неспособной передать зов о помощи? Но куда кинуться и где искать? – Буду торчать здесь еще сутки, еще неделю, но дождусь их, не поверю, что таких людей может просто убить, – думал Павел, нервно утаптывая твердый выезд машине из оврага. И снова вокруг ледниковый период вызывающий сонливость, а та вызывает озноб до непроизвольного сокращения мышц.

В мутном, из-за усиливающейся пурги, утреннем свете, вновь раздались взрывы. На сей раз далекие, но реальные и очень мощные. Даже от промерзлой земли ощущалось нервнее вздрагивание. И это содрогание земли под ногами, сложившись с нервной дрожью измученного холодом и ожиданием тела, подтолкнули Павла к действию. Боец решительно завел остывший мотор, едва дав прогреться движку, направил свою «малышку» в сторону предполагаемого нахождения друзей. Он и забыл о предупреждении майора. О том, что неподалеку располагается вражеский заслон. А хани заметили его передвижение. В воздухе рядом пропела песню смерти очередь крупнокалиберного пулемета. Только не про него была еще та песнь, пурга сохранила машину и молодого воина, помешала точному прицеливанию. Пашка отработанным долгими тренировками движением круто развернулся, и даже не увидев, а, только угадав размытый силуэт, толи танка, толи броневика произвел выстрел ракетой. Вот это уже не чудо, а результат тренировок, ну и немного опять повезло. Первый же снаряд оставил яркую вспышку, на нечетком контуре боевой машины противника. Пилот замер ожидая, что полоснет еще откуда-нибудь свинцом, но больше никто не пытался его остановить. Вот только в какую сторону двигаться? В такой завирухе невозможно отыскать себя, не то что другого человека. Но сегодня удача решила его наградить по полной за проявленное долготерпение. Наушники ожили писком вызова и Шуркиным едва узнаваемым голосом, – Пашка, ты? Я вижу результаты твоей работы, я примерно на двадцать минут к юго-востоку от тебя, если разбитый компас правильно дергается. Помоги мне братишка…. Пашка бросил машину в этом направлении, но только минут через пятнадцать рысканья по полю, наткнулся на друга из последних сил волокущегося по снегу. Вид его был страшен: пол лица в запекшейся корке кровоподтека, грязный камуфлированный бушлат местами разодран в клочья, рваная штанина ватных брюк на правой ноге насквозь пропиталась кровью, а сама нога еще и перетянута ремнем поверх брючины. Задыхаясь от усталости, он еще и оправдывался. – Прости, что опоздал, меня, как и тебя контузило, черт знает, сколько времени в отключке провалялся, да еще ногу осколком чиркнуло, вроде бы ерунда, но шагать ой как неприятно.

–

А где майор? Что с ним?

–

Лие взрывом накрыло, я хорошо видел, как там все разметало на куски. Я когда очнулся всё облазил. Его искал, да пулемет свой гадский, из которого ни одного выстрела не сделал, а нашел только пол ноги в рваном офицерском сапоге. Не дай бог больше таких находок. Может быть, и еще что-нибудь от него осталось, но я при свете зажигалки не нашел, а может быть, хани забрали. Все там истоптали гады ползучие. Как меня не заметили, едва присыпанного снегом и землей, сам не пойму. Ты довези меня до моей «малышки», мы тогда еще раз на это место сгоняем, при свете дня получше все рассмотрим.

Однако метель разыгралась такая, что Павел с трудом нашел точку, где были оставлены машины, а разыскать неизвестное в точности место, где погиб майор, не могло быть и речи. К тому же у Шурки явно поднялась температура, он находился почти в полубреду, командуя как надо снимать оборудование и оставшиеся ракеты с машины Лие, как подготовить её к ликвидации. – Вот еще спец нашелся, а сам ладно, если найдет силы добраться до наших, – волновался Пашка. Он даже предложил взять Шуркину коляску на буксир, но упрямый уралец наотрез отказался. Все последующее время он гнал без передыха как одержимый, а на следующий день, все в таком же горячечном состоянии еще и умудрился вспороть брюхо ракетой ханьскому вертолету, кружащему над тем местом, где майор накануне делал замеры радиации. Пашка, стрелявший первым, на этот раз промахнулся. Что особенно обидно, – при вновь установившейся ясной погоде.


МАРШАЛ КУН ЦЮ


Надлежит начинать солидным,

А кончать блистательным.

А. Суворов


Тот, кто почитает себя всегда правым, уже не прав. Тот, кто молод и не почитает бывалых, опытных людей, рискует не познать и не узреть, что такое старость.

Я пытался объясниться с юным генералом, присланным чтоб контролировать мои возможные ошибки, а потом и заменить меня, когда я добуду победу. Но молодость, помноженная на свою руку в правительстве, делает людей заносчивыми. И я не стал ссориться и доказывать правоту моего опыта управления войсками. Я даже не стал отговаривать от облета вражеской территории на легкомоторном самолете. Просто мой верный человек добавил к грузу аэроплана небольшой сверток, на тот случай если зенитчики противника не проявят достаточной бдительности или не дай их бог промажут.

Когда я докладывал в столицу о трагическом событии, то едва не высказал, как мы здесь скорбим по Сы Шоу. Но поскольку имя его все же было не этим, то мой голос искренне задрожал. Отдавая дань уважения к так рано покинувшему нас, я даже оставил ту часть плана, в которой он требовал нанесения ударов небольшими танковыми клиньями. И направлю один усиленный 30-40 боевыми машинами мотопехотный полк к городку с названием мелкой рыбешки. Но в остальном, никто из гуаньляо[142] в погонах меня не убедит, что пять ударов пальцем более действенны, чем удар кулаком. Тем более что на подмогу северным варварам подошла танковая дивизия вооруженная лучшими западноевропейскими машинами – «Леопард-2А5». Но ни исключительная живучесть, из-за дополнительной брони с элементами встроенной динамической защиты. Ни снаряды 55 калибра с сердечниками из обедненного урана. Ни электронная начинка этого 62 тонного монстра не могут нас не только не остановить, но даже сбить дыхание. Да и что тех танков, на все Евреопы их штук пятьсот наберется. А у меня сегодня около тысячи лучших на сегодняшний день танков ТИП 80-II, 80-IIА, 85– III и ТИП 90-II. У меня срои ракетные войска, транспортная и фронтовая авиация. У меня есть данные космической разведки.

Кстати благодаря данным спутников из нашего космоса, одну стягивающуюся против меня группировку я уже вычислил и уничтожил. И это за четыреста с лишним километров. Еще не переходя границы. Конечно, лучше бы этими ракетами ударить по городам, которые необходимо захватить. Если понадобится нам город, лучше потом построить новый, не столь уродливый, как все созданные элосыжень[143] в этих запущенных землях. И вместо вялого населения с дурной кровью, пригнать своих людей отвыкших от просторов. А так столько дорогостоящих ракет использовано почти зря, потому как войск противника и так до смешного мало, как мало славы в победе над жалкими остатками почти поверженного врага. Как тут не вспомнить мудрость Сунь Цзи, что изрёк: – «Хорошо стереть с лика земли государство врага, но умнее оставить его в целости. Хорошо уничтожить армию противника, но лучше не трогать ее. Хорошо убить вражеского солдата, но лучше оставить его живым». Вот высшая мудрость, но только в войне с предавшими дело мировой революции презренными юсиками более благоприятно другое его изречение: – «Любая война любит победу, но не любит продолжительность». Поэтому наш удар будет мощным и стремительным.

Завтра моя армия сплошной волной, как цунами, ударит в треугольник трех областей и остановится, только достигнув просторов Фуэрзяхе, Бугурус ченши[144], Сургу ченши. Жаль только, это не тот нефтяной Сургут, до которого наши доблестные генералы так и не смогли дотянуться. Я считаю, остановить свою армию на зимние квартиры нужно на родине Великого ВИЛенина и в столице все еще полудиких тартар, но Генеральный Штаб настаивает именно на такой диспозиции.

Нет, не как должен великий стратег описывать план проведения компании. – Перед войсками стоят следующие задачи на начало и через три – максимум пять дней, завершение операции:

– правому крылу фронта (10-й ударной, 20-й танковой и 116-й армиям) начать наступление в общем направлении на Самар ченши и Бугурус ченши и во взаимодействии с частями, действующими в оренбурси степях, разгромить бузу-лукскую группировку;

– центру фронта (21-й танковой и 303-й армиям) наступать в общем направлении Новоху ченши – Самар ченши; 26-й танковой армии нанести удар на Кра. Яр ченши, разгромить мусорка-федовскую группировку и развивать удар на Толияти ши;

– усиленному танковому корпусу генерала Куй сы выйти в район Чапай чеши навстречу 111-й армии шаоцзян[145] Жуй сы, действующей в составе левофланговых сил, для совместного удара по Сызра ченши группировке противника (если завершится ледостав на этой реке);

– 313-й армии и приданным ей корпусам наступать на Балак ченши и прикрывать левый фланг фронта.

Примерно в таком ключе, помнится, описывал свои воспоминания и размышления почти гениальный элосы маршал Дзячун[146], железной рукой гнавший своих, почти безоружных и без поддержки артиллерии солдат в атаку на обмороженного, но хорошо вооруженного врага. Но только если я, как и он, положу более полумиллиона солдат в одном наступлении, то меня от расстрела не спасет даже победа.


Я ясно осознаю, вряд ли этот удар в подбрюшие бывшей империи довершит ее агонию. Но мой штаб не смеет ослушаться генштаба, и я также вынужден подчиниться. Вынужден я также подчиниться и недальновидным требованиям оторвать от моей армии столь необходимые завтра части, на то чтоб очистить прикаспийскую низменность от подло вторгшихся туда северян. Я понимаю, надо показать всем местным вымирающим народностям, мы пришли навсегда и пощады врагам и их пособникам не будет. Но почему за счет моих сил. Еще горше отдать несколько дивизий для удара по Ореинбургу. (До чего здесь варварские названия!) . Но мандарины, воюющие только на штабных картах, неужто думают, что я могу растянуть фронт во весь Общий Сырт. Я согласен, что Бащикиры быстрее придут к пониманию союза с нами, когда с трех сторон будут подперты нашими войсками. Но не понимаю зачем нам такие младшие союзники, которые, по утверждению энциклопедии, умеют только хорошо воровать лошадей. Впрочем, откуда сейчас возьмутся лошади? Надо бы поинтересоваться у заспанных штабных аналитиков. Нет, сегодня не время для таких развлечений, когда присоединим к своему союзу этих дикарей, тогда и будем предполагать к чему их приспособить.

В этой настолько не традиционной войне я все же решил действовать согласно стратегии и тактике старой школы. После получасового артобстрела, (снаряды приходится экономить из-за трудностей с доставкой), огонь был перенесен в глубь вражеской территории. И тут же двинулись вверенные мне войска растянутые по фронту более чем на двести километров. Как и предполагалось противник не смог организовать достойного сопротивления. Почти без единого ответного выстрела я продвинулся на 50 – 70 километров. Только пересекая важную для бывшей империи железнодорожную магистраль, мы понесли незначительные потери. В наступивших ранних сумерках, основная масса войск вынуждена была остановиться. Но если и дальше мы не потеряем темпа, то поставленные генштабом задачи будут реализованы уже через два, максимум три дня. Жаль, победа, добытая без труда, не приносит должного впечатления.

Привели первых пленных. Самого важного из захваченных – полковника пограничной службы я приказал доставить мне для личного допроса. Офицер попался холёный на вид и поскольку даже не ранен, то понятно, сдался сам. Вот тебе и хвалёное расейское – драться до последней капли крови. Я предложил сигарету и чаю. Переводчик подсказал мне, что юсикам лучше, чтоб разоткровенничались, налить водки. Сорока процентной спиртовой отравы, которая убьет и взрослого вола, мой визави, явно рисуясь, выпил целый стакан и заявил, что их какой-то там писака Шолохов заповедовал после первой не закусывать. По сути, о противостоящих мне силах, ничего нового он не мог рассказать. Но, подверженный алкогольному отравлению стал горячо доказывать, что зря мы сунулись на их территории, мол, Расею еще никому не удавалось захватить вооруженной силой. Я рассмеялся – с запада да, но с востока пришли моньголы, и триста лет ваша страна платила им дань. И этот пьяный наглец заявил мне: – «Моньголы и вашу империю тогда же поставили раком. (К чему им упомянуто это водоплавающее?) Только где теперь те орды, а большинство захваченных ими территорий вошли в состав Империи. Правда, некоторые республики, из-за полудурков допущенных до власти временно откололись, зато в недалеком будущем Расея присоединит и их обратно, да еще присовокупит, до кучи, еще одну республику – Подлунную». Причем тут дуй,[147] я не понял, однако пришел к выводу, дальнейшая беседа не имеет смысла. Я распорядился тут же расстрелять этого алкоголика, только вот настроения хорошего уже не воротишь.

Ночью, как и было предсказано синоптиками, температура резко понизилась. Ох уж этот знаменитый расейский генерал Мороз. Но мы не глупые до надменности германцы, потерявшие на подмасковных равнинах большинство своих танков из-за отсутствия зимней смазки для двигателей. Но главное, что они потеряли, это боевой дух простых солдат, а все из-за отсутствия теплого обмундирования. Этих ошибок я не боюсь. А воодушевление в нашей самой дисциплинированной в мире армии на такой высоте, что… (с чем бы сравнить с практики бледных людей?) разве что в их глубокой древности были почти непобедимые фаланги гоплитов Александра Двурогого[148].

Уже перед рассветом я двинул свои войска на северо-запад. По промерзшей земле, в этой стране лишенной нормальных дорог мои машины только будут двигаться быстрее.


Второй день наступления начался с не крепкого, но страшно холодного ветра. Что будет завтра, когда столбик термометра упадет ниже двадцати градусов? Но, в одном уверен, пусть мои солдаты, в большинстве своем, впервые в жизни столкнутся с такой неприятностью, но воодушевление их только окрепнет. Они будут торопиться ворваться в города с теплыми квартирами.

Уже в первой половине дня передовые подразделения центра натолкнулись на жесткое сопротивление и понесли большие потери. И это притом, что по данным разведки, противостоят им жалкие подразделения, вроде мотопехотной дивизии бывшей имперской колонии. Любая дивизия, элосыжень по численному составу, а главное по духу, вряд ли сравнится с моим полновесным полком. Но существуют какие-то вспомогательные части, с новейшими ракетными установками, против которых наша броня оказалась, по-видимому, не на должной высоте. Непосредственно с поля боя мне сообщили, что расейские применили этаких «камикадзе», которые подрывают нашу технику. Вот в это я не верю. Имперский солдат способен от безысходности на отдельные героические поступки, но в массе своей инертен и не готов на самопожертвование. Надо отдать должное слишком самосозерцательным островитянам, – это только в самурайской традиции честь превыше жизни. Да и это у них не от какого-то высшего духа нации, а потому как почти на протяжении всей своей истории не сталкивались с внешним, разнообразным по коварству врагом, ограничиваясь внутренними разборками. Даже я из своих солдат не смог бы создать полновесного подразделения смертников. Но это лирика. А реалии, – в одном я уверен твердо, – если усилить давление, то враг будет сломлен окончательно. Но, по настоянию штаба, во избежание больших потерь вынужден был сегодня дать некоторый отход. Ничего, к ночи стянем до сотни танков резерва и с утра смешаем с землей все способное оказать сопротивление.

Не намного лучше дела оказались на левом фланге. Мои войска продвинулись до ста километров, и достигнув какой-то речушки не смогли форсировать ее. Около десятка танков заглохли в ледяной воде и практически брошены экипажами. И это машины, которые преодолевают препятствие почти в метр высотой, ров шириной до 2.7 метра, без предварительной подготовки форсируют брод глубиной до полутора метров. Командиров экипажей и начальников подразделений сегодня же арестовать и в ближайшее время отправить на родину для предания суду. Была б моя воля, расстрелял бы на месте, тогда остальные сразу же нашли бы способы продолжить наступление. Вдобавок ко всем несчастьям, со стороны более высокого западного берега подошли несколько «Леопардов» и почти безнаказанно мешают работам по спасению моих машин. Посланная авиация, по причине плохой видимости выпустила ракеты и бомбы по своим и чужим без разбора и умудрившись потерять два самолета вернулась на тыловой аэродром. Я всегда утверждал, наши военно-воздушные силы эффектны только для парадов. От возникшего раздражения беспрекословный приказ – танки, чтоб сегодня же были вызволены и готовы к завтрашнему бою.

Единственное что порадовало, это события на правом фланге наступления. Вот там развернулись настоящие бои. По рапортам моих командиров, расейские потеряли за день до тысячи танков, (и откуда они столько сумели наскрести). Наши потери тоже чувствительны – до полусотни танков и бронетранспортеров. Потери среди личного состава уточняются, но очевидно тоже не малые. Что ж поделать, как говорил великий Сунь Цзы – «Корми солдата тысячу дней, чтобы использовать его один час».

Самое позднее сообщение пришло от отдельной механизированной группы. Без потерь в личном составе и технике, она выполнила поставленную (никому не нужную) задачу. Деревенька в ста пятидесяти милях от основных действий захвачена. Что ж, пусть продолжают движение дальше на запад, глядишь, может и привлекут к себе какие-нибудь силы противника.


Откуда в этих степях сибирские морозы. В штабных машинах холод, сковывающий тела и мысли. Электрогенераторы чихают и глохнут, давясь загустевшей соляркой. Оказывается в этих проклятых местах, зимой, для двигателей нужна не только специальная смазка, но и специальное дизельное топливо. – арестовать и судить начальников тыла отвечающих за снабжение ГСМ!

Из докладов с правого фланга фронта – продолжаются упорные бои. Мои доблестные войска за день продвинулись на два десятка километров, уничтожив несколько сотен танков и орудий врага. (Откуда у бывшей Империи такие силы?) Надо направить туда самолеты – помочь огнем и сфотографировать истинное положение событий. У летунов на всепогодных перехватчиках – понятно – не летная погода. Пришлось объяснять, не бывает не выполнимых задач, есть люди не способные или не желающие их выполнить. Ну а таких саботажников в боевой обстановке можно и расстрелять. Последний аргумент нашел понимание и к вечеру все данные будут у меня на столе.

На левом фланге вялая перестрелка и ожидание дня, когда лед на реке станет настолько крепким, чтоб выдержать вес машин. Я уже поменял там командующего, но это не принесло должного перелома в боевых действиях и умах. Пришлось временно смириться, поскольку одной пехоте там не справиться. Надо дать задание штабным специалистам выяснить, когда там лед станет достаточно прочным. По моему мнению, эта речушка, в такой холод, давно должна промерзнуть до самого дна. И кто бы мог предположить, что такая досадная мелочь может задержать наступление великолепной армии.

Не знаю, как докладывать о событиях, о трагических событиях в острие наступления – центре. До двухсот боевых машин и еще столько же вспомогательной техники сконцентрированной для прорыва и уничтожения остатков врага подверглись удару баллистических ракет. Доклады из самой группы не поступают. Из мелких подразделений избежавших подлого нападения сведения самые противоречивые, но не утешительные. Прежде чем докладывать в столицу надо направить несколько штабных групп для освещения всех фактов. А вдруг бывшеимперские решились применить ядерное оружие? Даже страшно представить себе последствия такого шага. Да! Надо срочно рассредоточить штаб и обслуживающие его подразделения на значительной территории.


Всего лишь третий день настоящих боев, а как много разочарований и потерь. И как только немыйцы умудрялись воевать в такой мороз.

В центре мои рассредоточенные войска, тем не менее, успешно атакуют противостоящие им какие-то мелкие подразделения противника. Но это не может привести к решительному перевесу, поскольку враг быстро исчезает в поднявшейся метели и подло ударяет там, где его не ждут. Две штабных экспедиции направленных к месту, где расейские применили оружие массового поражения, бесследно исчезли. Более того небольшие схватки вспыхивали чуть ли не в расположении моего штаба. Дерзкий противник уничтожен, но надо подумать о выводе руководства армией из непосредственного района боев. Желательно на квартиры, занимаемые перед началом наступления.

На правом фланге войска практически стоят лишенные дизельного топлива, запасных частей и боеприпасов. Только зачем им боеприпасы, если воздушная разведка обнаружила не более восьми десятков сожженных бывшеимперских и наших танков. А свежих сил противника не видно за сотню километров. Но все равно мои «славные» воины не способны двигаться дальше.

На левом фланге, где упорно не застывающая из-за подземных ручейков, речушка, сама чуть большая, чем ручей, остановила мою стальную армаду. Вот где идут позиционные, но не утихающие ни на минуту бои. Вот где на сегодняшний день потери мои и противника реальны. Дальнобойная артиллерия и остатки авиации противника пытается перепахать всю пойму реки. Мы же вынуждены только стараться засечь и уничтожить их орудия и последние самолеты. Но и среди наших авиаторов потери столь высоки, что боюсь, завтра некому будет выполнять простой облет театра военных действий.

Еще вчера я направил танковый корпус на уничтожение одного из полков расейской тяжелой артиллерии, так досаждающей нам. Вычислили его местоположение по данным нашей вездесущей, к сожалению не там где надо, наземной разведки. Что за бои произошли, мы вряд ли теперь узнаем, поскольку на сегодня от моего соединения остались лишь обгорелые танковые корпуса. Но бойцы, верные идеям «Великого Похода», свою задачу выполнили. – У проклятых врагов почти не осталось снарядов.

Отдельная мех. группа ушла без потерь далеко за триста километров. Но теперь нет смысла гнать ее дальше и почти нет возможности в полном составе вернуть назад, поскольку нет горючего. Впервые я в полной растерянности по поводу приказа, которого они от меня ждут.


Только что передали, я срочно потребовался в столице. Вряд ли там меня ожидают хорошие известия. Я не требую, каких то почестей, но должны там понять, какие героические усилия предприняли мои подчиненные, и я в том числе, чтоб не завершился полным крахом провальный план этой компании. Утвержденный, между прочим, генеральным штабом. Стыдно признаться, но в глубине души я даже рад, поскольку расстаюсь с этими жуткими краями, где морозный ветер настолько нагл, что не видит необходимости задерживаться в верхней одежде, а пронизывает человека насквозь. Без единого доброго воспоминания я покидаю бывшую Сувей’ай годзя[149], прохватившую меня своей стужей, наверное, до конца отпущенных дней. И еще, без всякого злорадства я сочувствую преемнику, на чьи плечи лягут обязанности по отводу оставшихся войск.


ПОВЕСТЬ О ПОСЛЕДНИХ ДНЯХ ЮГО-ЗАПАДНОЙ МЕХАНИЗИРОВАННОЙ ГРУППЫ ВОИСК ХАНЬ, ПЕРЕСКАЗАННАЯ САШКОЙ ОТ ИМЕНИ МАРШАЛА КУН ЦЮ.


На четвертые сутки, наконец-то пришло известие от мехгруппы прорвавшейся далеко на юго-запад и овладевшей, достопримечательным только местными замеченными достопримечательностями, – микро полисом Пискаревск. В совершенно секретном сообщении содержалась слезная просьба шустрее подогнать тонну зеленого бабла, или (дословно) – накрайняк, евриков, по курсу Сбербанка. Всю ночь композиторы тайнописи пытались разобрать этот шифр, но как всегда, когда дело касается расейских заморочек, – тщетно.

Запросы в группу, по разъяснению телеграммы оставались безответными до глубокого утра. Наконец, ближе к полудню, раздался звонок по межгороду. Цзяотунбин[150] из потерявшегося отряда не очень внятно, но настойчиво (требовал!?) кого нибудь из начальства. Тогда к аппарату подошел сам начальник связи Лянь си. Он сначала долго слушал, мычанием и междометиями пытаясь вставить в разговор хоть слово, а потом нервно бросил трубку на рычаги телефона, так что оный рассыпался. Наверняка был производства made in Cina. «Бляха муха», – тщательно проговаривая, по-расейски выразился командир, славившийся тем, что ничто и никогда не могло вывести его из душевного равновесия, поддерживаемого ежедневными медитациями по системе хатха йога. – Они, похоже, там все в дымину, и в стельку, и в драбадан пьяные. Сообщили, что бронетехнику заправили у какого-то частника. Горючее столь низкого качества, что все двигатели намертво встали. Но это не все. Главное, – приехали подручные владельца, – очевидно, того самого генерала мороза, потому, что называются отморозки. Требуют срочно расплатиться, иначе грозятся реквизировать на металлолом все машины, а солдат оставить гастерабайтничать пока не придёт час расплаты.

Я, как уже упоминал, занимаюсь совершенствованием духа по технике «тайцзицюань», поэтому довольно спокойно, зачем нам тун … чаоцзя[151], без излишнего раздражения, ударил в скулу нач. связи. – Быстро обеспечьте мне конфедециальный контакт с командиром этого подразделения. После незлобливого тумака, придя в сознание, Лянь си взял себя в руки и довольно внятно пояснил – начальников никого нет! Вернее, они есть, но, поскольку, уже сутки ведут переговоры с владельцами заправки, то передвигаться могут только на четвереньках, а разговаривать на очинь-очинь мало способны на. Даже свои подчиненные их совсем не вполне понимают на. Только расейские как-то умудряются с ними общаться, причем без переводчика, который, изредка приходя в сознание, просит только, чтоб его немедленно пристрелили.

– Почему наши доблестные бойцы не применили оружие!?

– Да поначалу они пытались, но у отморозков какой то новый, абсолютно секретный вид вооружения. Называется «Волына». Наш арсенал против такого бессилен. Так, что если мы хотим еще когда-нибудь увидеть своих солдат, придется платить.

– Как так, – если хотим увидеть!? Да вы что!? Все с ума сбрендили!? Да я вас всех…. А сколько платить-то?

– Сегодня, с учетом тамошней инфляции, уже около трех

тонн какой-то зелени… Может это конопля, а? Но даже если всех бойцов перетрясти, то столько не наберем. У меня и то только с пол центнера осталось…. Но, это еще не все. Там, говорят, какой-то счетчик тикает. С примитивным

часовым механизмом что ли? Так что если к концу недели каких-то бабушек не будет, то долг, с учетом средств затраченных на переговоры, вырастет до лимона.

–

Зачем им лимон? Наверно на закуску. С солью и перчиком он смачно под водочку идет, а в этих краях цитрусовые не произрастают. Не климат видимо… Что ж, зелени по такой погоде, скорее всего, не найти. Придется ждать до конца недели, а потом соберите всех пожилых кухарок, прачек и прочих. Всех одним рейсом на моем личном вертолете. И отправьте целый ящик (на всякий случай пусть поболе будет) лимонов. Пусть подавятся – юйкуай – ди хуй

’

у

[152]

, то есть.


КРАТКАЯ ПОЛИТИНФОРМАЦИЯ


Все еще продолжаются то жарко разгорающиеся, то почти затихающие боевые действия на многострадальной земле, когда-то в библейские времена неправедно доставшейся предкам колен Израилевых. Странная война напоминает горение сухой прошлогодней травы, подожженной по весне шаловливыми тинэйджерами. Огонь то быстро и жарко распространяется, то замирает на одном клочке, пока медленно не сойдет на нет, исчерпав горючие ресурсы, оставляя после своего всеядного пиршества страшную, выжженную землю. Но это ж всего до первого благодатного дождя. А за ним новая жизнь со свежей порослью….

Совсем немного восточнее, по нынешним временам, в замиренном Афигане вновь кровоточит, гражданская война. Там каждое племя, каждое селение исподволь воюет против всех и вся. Обезглавленный Толибан, о прекращении деятельности которого многажды докладывали генералы и политики заинтересованных стран, нисколько не умер, а в который уже раз поднялся за свободу безобразничать на своей территории. Противостоящая ему другая местная коалиция вновь принялась сплачивать свои ряды, воюя потихоньку и с гяурами[153] союзниками, и внутри себя. Этот сброд усиленно пополняется теми, аджиками, узпеками и представителями прочих народностей, кто не хочет жить по новому порядку устанавливаемому Подлунной. Потому и размахивая идеями ислама, не последняя из которых запрещает отнимать чужую жизнь, старательно освобождают себе место под солнцем Мазари-Шарифа и Фазабада. Не раз в истории повторялось, под знаменем пророка можно истреблять неверных и неправоверных.

Еще чуть на восток и над нами небо Покастана и всей западной Индейи. И оно также затянуто смрадным дымом многочисленных пожарищ. Быстро разлагающиеся на жгучем солнце Индо-Гангской равнины неубранные человеческие останки грозят распространением страшных инфекционных заболеваний, готовых помочь сокращению численности слишком расплодившегося человечества. Вздувшиеся трупы неспешно плывут, слегка покачиваясь в мутных водах Инда и священного Ганга.

Все, или почти все государства как Юго-Восточной Азийи так и Априки испытывают «прелести» террора различных повстанцев. Гибнут в коротких кровавых стычках полицейские и солдаты правительственных войск, но в основном страдает мирное население, попавшее под горячую руку, поднявшую оружие по религиозным, этническим и еще черт знает каким соображениям, вполне возможно, что просто по стремлению пограбить, воспользовавшись всеобщей сумятицей. Но в борьбе за «правое дело» даже невинная кровь младенцев не пролита зря, а обагрит алтарь свободы и правды. Что с того что, свобода это только илюзия, а правда, у всех своя.

Почти спокойно только в обеих Америго. В северной, не слишком большие беспорядки, только в кварталах латинос. А вот в центральной и южной местами идут настоящие сражения. Слава Всевышнему, до межгосударственных столкновений пока не дошло, если не считать Аргентагнского вторжения на Саксобритские Фолькленды, да пограничных стычек в Коламбии, Экваторе и Виносуэле.

Все эти события, только слегка подретушировали главные события самой новейшей истории, полыхающие адским огнем на холодных бывшеимперских просторах. Есть от чего радостно побрызгать слюной комментаторам теле и радио каналов посвященного мира, тем более когда дома голодно и холодно.

А в огромных Расейских пределах сталкивались уже не многомиллионные армии, собранные под ружье, которые так легко уничтожить, а небольшие мобильные подразделения, стремящиеся моментально уничтожить обнаруженного противника. Не убьешь сегодня ты, завтра для тебя не будет. А может быть, завтра уже нет, поскольку давно обнаружено твое местонахождение, оценены силы, достаточные, чтоб не зря использовать дорогостоящее оборудование, и уже недалеко, почти на подлете крылатые ракеты, сравнительно маленькие такие, но ужасно недобрые.


АРХАНГЕЛ


Веста снова лизнула шершавым языком лицо, и только тогда Мишка окончательно освободился от медово – липких объятий сна. Стыдно, но сладко когда снится такое. Горько и жутко когда просыпаешься. Что в человеке заложено такого, когда он с неимоверными усилиями встает и ползет навстречу мучительной смерти, вместо того чтоб тихо в полублаженстве уснуть навсегда. Ну, в данном случае это собака помешала, а еще друг человека называется.

Снилось Мишке перевранное, по обычаю Морфея[154], но очень похожее на действительное событие, промелькнувшее в его недолгой жизни. Тогда был у Мишани друг. Ну не друг, а старший товарищ, сближала с которым страсть к комповским бегалкам – стрелялкам. Однажды, не совсем удачно для всех, приятель женился. Зачем ему это надо было, если по ночам его занимал только Интернет? Но что сделано, то и исполнилось. Кобыле легче, когда баба свозит? Ой, извините, чтой-то переврал. Бабе легче, когда возле её воза нет посторонних кобыл. Верно, но что-то не складно. Да и кто с ним! Вернемся к теме. Короче, видеться с товарищем Михаил стал реже, но иногда все ж заскакивал, стараясь угодить, когда супруги у того дома не наличиствует. Но в этот раз оказалось с точностью до наоборот.

Обшарпанную дверь довольно запущенной квартиры, в которой столько дорогущей аппаратуры открыла Светка. Обычно смотревшая на малолетних дружков своего мужа с нескрываемым полупрезрением, она в этот раз почему-то была непонятно ласкова.

–

А, Михайло, давно тебя не было видно.

–

Да я на минутку, диски вот кое какие Серому передать, да попрощаться. Забривают меня в армию.

–

А Сережки нет дома. Но ты, раз такое дело проходи, подождем моего благоверного вместе. Я тебе кофейку сбацаю.

На довольно неопрятной кухоньке Мишка устроился, прислонившись к подоконнику, и закурил, всем видом демонстрируя свою взрослую независимость. Светлана поставила на газовую плиту когда-то расписной чайник и принялась отмывать чашки, остатки кофе в которых давно зацементировались. Стояла она в пол оборота, и гость, пользуясь тем что, не видят, куда направлен его взгляд, принялся изучать великолепную фигуру хозяйки. Гибкую и ладную, прикрытую только плотно облегающим и почти полупрозрачным халатиком. Сквозь это цветастое кимоно отчетливо обрисовывались и торчащие стоймя соски небольших, но очевидно довольно красивых грудей и, как особенно заметно в профиль, соблазнительный изгиб почти идеальной попки. Самое главное, лицезрению не мешают всякие дополнительные неровности, вроде проступающей резинки трусов. Халат явно накинут прямо на голое тело. От осознания этого, в общем то незначительного факта, у Мишки вдруг пересохло во рту и не только это. Света что-то говорила, но толи из-за шума воды рвущейся из крана, толи от вдруг охватившего волнения смысл слов почти не угадывался. С трудом догадался, спрашивают о том, когда он отправляется. Ответил, едва ворочая шершавым языком: – скорее всего завтра, с утра уже. Голос видать настолько изменился, что молодая женщина пристально взглянула на будущего бойца, задержав взгляд на руках прикрывающих вздыбивщуюся мотню китайдидасовских брюк. В ее карих глазах всегда прятались какие-то бесенята, а теперь, уже не скрываясь, они заставили загореться зрачки таким лучезарным отсветом, что словами не описать. Да и не надо слов. Опаливший взор заставил зардеться Мишкино лицо, словно слишком близкое приближенное к опасному огню, а сердечко бедное замерло на вибрирующей и натянутой до предела струне. Хозяйка всё поняла как по открытому файлу. Она, не спеша, закрыла краны, оставив недомытой посуду. Плавно вытерла руки чем-то похожим на кухонное полотенце. Грациозно потянулась, так что халатик почти открыл тайные места. Если б она просто сняла его, то эффект все равно был бы меньшим. Мишка почти застонал от прилива крови в голову и туда, куда надо, чтоб она приливала. Светка, приблизившись, плотно прижала своими тазобедренными частями лишенного воли к сопротивлению мальчика и принялась неспешно расстегивать пуговицы рубашки. Мишка стоял, закрыв глаза от стыда и счастья. Что-то глубоко в подсознании пыталось противиться тому, чему и слов то подобрать невозможно, но организм всеми членами был "за". А чужая жена, готовая убить даруемым блаженством, еще и принялась целовать его. Только нежные ее поцелуи прервались, уступая место грубым облизываниям лица. Мишка с трудом разлепил глаза и прошептал: – сука такая, Веста, отстань от меня, сдохнуть спокойно не дашь.

Только сильный голод мог заставить вернуться Михаила к развалинам заставы. Там, по идее, должны были сохраниться в добротном складском подвале кое-что из продуктов. Прежней погранзаставы было не признать, видимо поработали не местные жители. Где раньше располагалась казарма, был набросан невысокая земляная насыпь, укрывшая собой и тела погибших, и обгорелые останки того, что называлось их домом. На холме вместо памятника лежал худой ободранный пес, в котором почти невозможно было узнать сильную восточноевропейскую овчарку. Также порядком отощавшая Веста направилась, было к нему, но Арно, с глухим ворчанием нехотя удалился. Веста повернула к Мишке умную морду, – Мол, чего служивый делать будем? Мишка, сняв зеленый берет, и, опустив голову, стоял, не шелохнувшись несколько минут. Казалось, прошло так немного времени с той оказывается счастливой поры, когда друзья его шутили, возвращаясь ночью с наряда: толкали несильно кого-нибудь крепко спящего и шептали – Земеля, подъем, сходи поссать. Полусонный пограничник, как правило, поднимался и покорно брел до отдаленного белого домика, и только в самом сортире понимал, в туалет приплелся почти без надобности. Теперь все его друзья спали под могильным курганом, и никого уже никогда не разбудить.

Можно, наверное, в таком случае и уронить несколько горьких слезинок по сгинувшим товарищам и по своей потерянной прошлой жизни. Но кончились давно все слезы, осталась бессильная ярость неистребляемая даже чувством голода.

На месте, где располагались склады, зияла большая воронка, заваленная обгорелыми обломками. В нескольких местах под руины можно было пробраться, и бывший дембель кивнул собаке – ищи. Та покружила немного, принюхиваясь, чего мол, тут можно найти, но потом всё же вползла в какую-то щель. Через пару минут она вернулась с зажатой в зубах еще дергающейся большой крысой. Положила у ног человека, – на, хозяин, дели. Мишка потрепал овчарку по ушам, – это твоя добыча. Ешь, милая и давай ка направимся на заимку, здесь неподалеку. Были там знакомые, не накормят, так хоть новости передадут. В недавние времена он бы с брезгливым отвращением наблюдал бы, как псина рвет дымящееся кровью крысиное тельце, и торопливо проглатывает вместе с шерстью, совсем не жуя, а сейчас, почувствовав звериное рычание собственного желудка, позавидовал собачей всеядности.

Направился бывший дембель к бабке Насте. Так прозывали старушку из какой-то местной народности, в былые времена безотказно ссужавшей пограничников водкой. Настя оказалась дома, и даже обрадовалась. Ее круглое, типично азийское лицо, мало совместимое с расейским именем расплылось в улыбке: – Плоходи солдатик, кусать есть у меня, конецна есть. Мишка, обрадованный столь радушным приемом, ввалил в маленькую избушку, беспечно поставив автомат в углу около входной двери. Веста без приглашения прошмыгнувшая в дом кротко улеглась у порога. Бабка покосясь на оружие споро поставила на стол бутылку водки, острой капусты собственного приготовления, черствого хлеба и пожелтевшего от длительного хранения сала. Не дожидаясь повторного приглашения, Михаил плеснул себе с четверть стакана дурно пахнущего, алкогольного зелья и махом выпил. Набивая рот закуской, он спросил: – Расскажи Настя, что в мире делается? Бабка в ответ только улыбалась, – ты кусай, кусай.

Тепло быстро разлилось по членам утомленного тела, в голове поплыл приятный туман, убивающий мрачные мысли, все последнее время истязающие душу бойца. Наступила приятная расслабленность, сквозь которую Мишка не сразу сообразил, что говорит ему бабка Настя, переставшая вдруг улыбаться, и умело передернувшая затвор его автомата. А беззащитная старуха, гордо выпрямив худенькое, но еще крепенькое тело, держала его под прицелом и говорила такое, от чего хмель моментально исчезал, уступая место злой безысходности. Не даром прожила, более двадцати лет, в этих богом забытых краях она, агент разведки истинно Великой Подлунной, передавая скромные сведения о личном составе заставы, о маршрутах движения нарядов, помогая изредка нужным людям пересекать пограничную линию, умело, проходя КСП (контрольно-следовую полосу), и системы заграждения. Теперь ее соотечественники, восстанавливая историческую справедливость, вернули эти земли, уничтожили ненавистных захватчиков. И не надо солдатику оставшемуся без армии изображать вошь пытающуюся укусить, станет он бывший пограничник последним вкладом её в большое дело «Великого похода», может и годным только на то, чтоб после короткого допроса быть расстрелянным для устрашения местных жителей.

Ошеломленный Мишка видел фантастическую неестественность в том, как может много говорить на имперском языке, все еще казавшаяся слабой и неграмотной бабушка, но ствол собственного автомата твердо направленный в грудь подсказывал наступление другой реальности. Дальнейшее произошло как в дешевом киношном боевике, когда злой герой практически победив, все же погибает из-за своих слишком велеречивых словоизлияний, объясняя непонятно для чего свои неблаговидные поступки почти состоявшемуся покойнику. И пока он распинается, продляя свое торжество, находится, конечно, фактор, обрывающий его болтовню и спасающий того, кто заслужил, по мнению не слишком изобретательного автора, заслуженный «хеппи енд».

Овчарка, мирно дремавшая у порога, моментально приоткрыла глаза и навострила уши, когда чужая женщина взяла автомат хозяина. Потом, почувствовав открытую угрозу в человеческом монологе, обращенном к ее другу и повелителю, присела, напружинившись всем телом и предупреждая о своих намерениях, свирепо оскалила зубы. По мере усиления тона речи увеличивалось напряжение сильных мышц, а когда враждебное существо, не обращавшее на демонстрацию песьей угрозы никакого внимания, резко повело стволом знакомого оружия, и хозяин немного отшатнулся, это воспринялось как любимая команда – «фас!». Приученная, инструктором кинологом хватать нарушителей госграницы ни куда-нибудь за кисть руки, а сбивать прыжком с ног и при угрозе хватать за шею Веста бросилась вперед с быстротой и силой, отпущенной природой. Сбитая неожиданным ударом, узкоглазая Настя упала на хлипкий стол, боящийся простого неловкого прикосновения, который тут же подломился и рухнул. Толи собачьи зубы слишком сильно сдавили тонкую, почти цыплячью шею, толи удар был ужасно силен, для немолодого и изможденного жизнью тела, но многотерпимая душа тайного агента, так надолго оторванного от теплой родины, решилась покинуть это опостылевшее костлявое убежище. Успела старуха, уже умирая нажать на курок автомата, выплеснувшего длинную очередь по-над полом. Одна пуля-дура состригла несколько волосинок с не слишком шикарной, но вставшей дыбом, шевелюры солдатика. Вторая, прошила хлипкую табуретку, как раз между ног, едва не лишив его мужского атрибута, еще бы сантиметр, и не было б кончика этого самого мужского атр и прочее. А так ничего, даже штаны едва не намоченные не задела. Остальные пули, зарывшись в трухлявые стены, зацепили только старую керосиновую лампу, пылившуюся под лавкой. Видимо, справедлива присказка, Бог не Тимошка, – видит немножко. Для чего-то приберег он погранцу вместе с бренным существованием и энто место, авось значит пригодится. Война идет жестокая, много жизней прервет, но кому-то надо будет и народонаселение восстанавливать.

Ошарашенный Мишка некоторое время продолжал сидеть с бледным, застывшим лицом, заторможено разглядывая распластанную на полу, среди обломков стола конвульсивно дергающуюся тварь, сверху которой стояла овчарка, придавливая лапами, зло рыча и вздыбив шерсть на загривке. Но вдруг собака отпрыгнула в сторону, и виновато поскуливая, уставилась на хозяина. Только тогда пограничник встал на ватные ноги, осторожно перевернул бабку на спину, одновременно выдергивая свое оружие из цепких пальцев. Увиденная картина отрадным омерзением врезалась в его сознание. Большой осколок от пересохшего дерева шаткой ножки поддерживающей столешницу, глубоко вонзился меж ребрами маленькой женщины. Рядом с ним по пробитой хлопчатобумажной рубахе, когда-то синего цвета, разрасталось бурое пятно крови. – Ведьме и смерть достойная нечисти, – прошептали его губы, – кол осиновый в сердце. Некоторое время он еще вглядывался в искаженное мукой желтое морщинистое лицо, боясь уловить в нем признаки жизни. Потом до его обоняния донесся запах разлившегося керосина. Мишка выпрямился, слегка подрагивающими пальцами прикурил последний, давно сберегаемый окурок, а горящую спичку кинул рядом с пробитой лампой.

Неспешно удаляясь от бойко разгорающегося дома, он сказал, привычно обращаясь к собаке: – Надо было хоть хлеба с собой прихватить. Но ты, наверное, права, уж лучше крыс сырыми есть. Ничего, патронов еще много, настреляем дичи, и двуногой в том числе.


ШУРКА


В один из промозглых зимних дней, упорно давя ногами, грязное снежное месиво плохо убранных тротуаров к хирургическому корпусу пироговской больницы, ставшей теперь центральным госпиталем, спешил солдат. В просторном фойе его остановил невысокий толстомордый санитар, с личиком, под стать соей ярко-красной повязке дежурного на рукаве. Довольный возможностью хоть кем-то покомандовать он загородил проход грудью: – Не положено! Посещение раненых в строго определенные часы!

–

Да пойми ты, я с Кряжа почти всю дорогу пешком добирался, чтоб на пару минут повидаться с другом. Мне еще обратно двигать как-то надо, а завтра уеду далеко, и может, никогда больше не увидимся.

–

Эй, рядовой не напирай, а то патруль вызову, им долго объяснять будешь куда ты и зачем. Ты вот пройдешь, а мене за нарушение режима дисциплинарное взыскание может капнуть. А фронт, судя по твоему виду, он тебя заждался.

Пашка посмотрел в маленькие равнодушные глазки цербера, на запечатанный в пластик бейджик с аккуратной надписью «Санинструктор ефрейтор Золотарев Н.В.», приколотую к безукоризненно белоснежному халату, и с безнадегой понял – такой и родню мать не пропустит. Особенно если разговор о фронте идет. Останется он навечно соответствовать своей фамилии, которая конечно не от слова золото корень свой имеет[155].

Проходящая торопливой походкой по коридору высокая, полная женщина приостановилась, и скептически осмотрев Пашкин вид, спросила: – Вы к кому? Может быть, я передать смогу? Вид у бойца, действительно, был не для визитов: солдатские, короткие в грязно-мокрых разводах разношенные сапоги, камуфлированный бушлат, переживший не лучшие времена, еще и неоднократно подвергавшийся не слишком умелой починке. Короткий, мокрый ежик волос на голове источал отнюдь не благоуханные клубы пара, да и руки, нервно мнущие грязно-серую шапку, не выглядели хоть сколько-то стерильными. Глядя в строгие глаза, за толстыми стеклами очков Пашка безнадежно промямлил: – Друг у меня тут лежит, ему ногу отрезали, а я завтра уезжаю. А предать…, нечего мне…, кроме слов. Военврач взглянула в обветренное лицо мальчишки, в готовые наполниться слезами глаза, и громко, так чтоб ясно слышал дневальный, сказала: – Пройдите за мной.

В кабинете, отремонтированном в такие недавние времена с претензией на евростандарт, она протянула белый халат: – Накиньте на плечи, молодой человек, только сначала, пожалуйста, вымойте руки.

–

Да я со щеткой их драил, но это техническая грязь, въелась в кожу и никак не отмывается.

–

Хорошо. Имеете представление в какой палате лежит ваш друг,? Тогда проходите, только ненадолго и постарайтесь не громко, тихий час все же.

Шурка располагался в шикарной палате, когда-то рассчитанной только на одного богатого или же высокопоставленного клиента, но по военному времени медперсонал умудрился, убрав холодильник и телевизор, впихнуть еще две койки, на которых сейчас спали раненые. Увидев друга, тихонько вылянувшего из-за скрипнувшей двери, он возбужденно подпрыгнул: – Павка! Но тут же осекся, и виновато покосившись на заворочавшихся спящих соседей, жарко зашептал: – Ты, какими судьбами? Как там наша молодая смена? Батю видел? Он уже вернулся из госпиталя? Да ты чего стоишь? Присаживайся прямо ко мне на койку, она вона какая просторная. Пашка покосился на то место под одеялом, с резко выделяющимся свободным пространством, там, где должна была быть правая ступня, осторожно присел на самый краешек. Перехватив взгляд друга Александр, произнес с присущей иронией: – Мне копыто компенсировали серебряным крестиком на грудь. Теперь на костыльной прогулке цепляю его на больничный халат и выпендриваюсь перед более-менее симпатичными медсестричками. А на брови шрама почти и не заметно – заросло как на кабане. Вообще-то тут тоска зеленая, как халаты на хирургах в операционной. От хандры даже пьесу в стихах стал сочинять. Ты не бойся, я очень вкратце расскажу. Фабула такова: – Одному молодому толи бесу, толи ангелу, это не суть, поручили срочно устроить брак некрасивой и поэтому верной прихожанки церкви всех святых – Юлии. В супруги ей, был предназначен свыше, такой же прыщавый и вечно стонущий перед распятием, о неспособности сойтись с противоположным полом – Роман. Божок рьяно взялся за дело и уже через пару дней устроил сочетание Ромео и Джульетты. Вот только название улиц и номера домов, по причине отсутствия таковых в средневековой Вероне, перепутал. Получив всевышнее взыскание за распространение детской порнографии, ангелочек все быстро исправил. Короче, нет фигурантов дела, значитца и само дело можно забыть. Но это великосветский драматург, инкогнито писавший для Шекспира, подсмотрел и описал. Я же не стал вносить здесь свои доработки, а придерживаюсь несколько иной сюжетной линии. Кстати более гуманной, поскольку все остались живы и даже сочетались законным, т.е. в присутствии свидетелей, актом записи гражданского состояния. И вот, через сколько-то лет судьбы героев моего и Шекспировского, бесспорно гениальных произведений, тесно переплетаются. Слегка подурневшая после ранних родов, но еще достаточно молодая Джульетта, устав от пьяных похождений Ромео, кидается в объятия богатого и надежного как банки ломбардии Романа. А её законный супруг продолжает куралесить на денежки, все еще жаждущей мужского тепла и темперамента почти пожилой Юлии. Но всёж он не так плох, поскольку делает это искренне и даже посвящает своей новой возлюбленной типа такие послания: -

Каждый день, чо прожит без тебя, он ,конечно, просто прожит зря.

Каждый день, чо прожит не с тобой, он не день совсем, а так – отстой.

Ты погоди хмуриться и ёрзать в нетерпении, сам знал к кому направляешся. Кому, кроме тебя, я могу доверить состоятельность таких выдающихся вирш. Вот – зацени, ария, в смысле монолог Джулии на корпоративной вечеринке:

Ты сошел с ума! Я сошла с ума.

Где-то рядом муж, и твоя жена.

Но объятья уст нам не разорвать.

Канцелярский стол – лучшая кровать….

Да…. Вижу, драматургия тебя не цепляет…. А вот анекдоты мои пока неким успехом пользуются. Слушай совсем свеженький, только недавно ночью сочинил: «Попросил мужик у судьбы, – Пусть у меня больше и не встанет никогда, но дай выиграть эту партию в покер. Судьба смогла выполнить только первое….» Опять не смешно. Ну, это ничего, ты поднатужься, а то где я еще отыщу такие долготерпеливые уши.

Павел слушал привычный трёп друга, смотрел на его осунувшееся лицо, более родное, чем у брата, если б таковой и был, и вдруг почувствовал, что вот-вот по-девчоночьи расплачется. Он ощутил, как воздух осязаемым комком подступает к горлу, перехватывает дыхание, против воли выступают такие неуместные и непрошеные слезы. Судорожно вздохнув и сделав вид, будто бы с интересом оглядывает палату, он отвернулся, украдкой провел рукавом по увлажнившимся глазам. Спросил изменившимся дрогнувшим голосом: – Так ты уже ходишь на костылях?

–

Да ковыляю, давно уже, с тех самых пор, как ходить под себя, в утку больничную, не приспособился. Где-то прослышал ежели не почти гениальное, то точно просветленное – лучше в руках синица, чем под кроватью утка.

–

Так может, прогуляемся туда, где у вас покурить можно.

–

Сейчас тихий час, гулять нельзя, да и курить я бросил. Потерпишь? Но у меня для тебя кое-что припасено. Чувствовал, не зря прячу шкалик пятизвездочного не «паленого», какого ни будь, а фирмой вонючего «Арарата». Можно откушать смело. Не будет финала как в сказке, про старика и старуху.

–

?

–

Да не Пушкинские это герои, а наши, современные. – Купил как-то старик бутылку ну уж очень дешевой водки. А пить опасается. Вот и зовет он старуху. – Надюшенька, подруга моя боевая, откушайте «беленькой» рюмашечку, не пьянства ради, а пользы здоровья для. Забыл старый, что надежда умирает последней….

–

А мужики не застучат? – спросил Пашка, совсем шепотом, кивая на соседние койки, – в такой палате, наверное, офицера у тебя в подселенцах?

– Да нет, не журись ты, – усмехнулся Шурка, – можешь говорить не стесняясь, но лучше вполголоса, не мешая процессу выздоровления. Это рядовые, как и мы, только немцы. Дивизия их танковая нам помогала. Не слыхал про такое? Расчухали наконец-то в Европах, если Расеи хана придет, то и им ой как нехорошо может статься. Вот теперь мелочью всякой помогают, как во вторую отечественную, чтоб нас вроде буфера щитом сохранить. А эти, вообще то ничего, нормальные ребята, боятся только очень, скоро долечиваться на родину отправят. Здесь ведь они в загранкомандировке числятся и двойной оклад имеют. А мне досадно, что не удастся их полностью перевоспитать в нашем духе. Но воздух портить в палате уже отучил, и то ладно. А ты бы видел, с каким ужасом смотрят на меня, когда я умываюсь под проточной водой в кране. Они набирают чуть тепленькую водичку в раковину, и потом полностью моются, причем второй совершает омовение, даже не сполоснув, как следует с фаянса грязной пены оставшейся от первого. Вот что значит западная культура, основанная на экономии. К ним еще один офицерик их, с третьего этажа приходит. Так тот из восточных дойчей, и много попроще себя ведет. По-нашему пытается разговаривать и за нашими бабами, всеми подряд, ухлестывает. Чувствуется, в нем кровь от имперских оккупационных войск в немалой пропорции замешалась. Недаром на все сомнительные, в плане распорядка, предложения отвечает – Ich bin[156] gotof. Но кроме немцев полно у нас и парубков с Украйны и сябров с Беларуси. Интернационал в действии короче.

– Ты даже с немцами быстро находишь общий язык. Талант у тебя гармонично вписываться в любое окружение.

– Оба, на какие слововые обороты Вас пробивает. А ты не обижайся, а будь проще, и бабы к тебе потянутся. Шпрехать[157] чуток научился, надо же с соседями общаться, язык у них только больно дурацкий, язык сломаешь. Попробуй выговори Sehenswuerdigkeiten или Eisenbahnstrecke. Толи дело по нашенски – досторимечательности и железнодорожное полотно. А вот вписываться гармонично – вписывался в горшок в детском саду. Гармонично, наверное, когда подростком в музыкальной школе безуспешно мучил гармошку. Вот с тех пор, как поучился на истфаке ПГУ, в коллектив стараюсь вливаться, – при этом Шурка энергично встряхнул коньяк, в обществе молодых санитарок стараюсь чувствовать себя органично, то есть своим органом. А с тобой друг, – произнес он, встряхнув за плечи Пашку, – так давно мечтал выговориться и раздавить коньячок, который мне мать привезла. Уговаривала домой с ней поехать. Но что я там делать буду? Разве пристроиться, где-либо менеджером по распитию. Или во! Объяву недавно видел, – на маршрутное такси срочно требуются водители Дунканы Маклауты. Помнишь такого шотландского горца, которого, как и нас, хрен чем прибьешь? Накрайняк, можно и кондуктором в автобус, не страшно, если неблагодарные пассажиры в давке деревянную ступню отдавят…. Я хоть и не Мересьев, решил, протез освою и к вам вернусь. Как ты думаешь, получится? Ведь «малышка» не самолет, а мне на ней удобнее будет, чем в инвалидной каталке. Ехай себе да постреливай, голова чтоб не слишком тупая и руки нужны, остальное всё не главное.

–

У тебя, конечно, все получится. Я тебя знаю. И Бате напишу, ты у него любимчик, он для тебя горы свернет. Вот только сам я завтра в Москву уезжаю. Забирают меня в шпионскую школу. Видимо посчитали, раз я уже четыре языка знаю, то и джуньский легко выучу.

Сашка с грустью посмотрел на товарища, понял, может быть, и видятся последний раз. Замешательство его длилось недолго, и в притворном удивлении вскинул брови: – Это, какие ты четыре языка знаешь?

–

Расейский матерный на «отлично», освоил благодаря Бате – это раз. Тот же, разговорный, почти на «хорошо», благодаря тебе – два. Ну, и на троечки выучил имперский письменный и тартарский.

–

Да ты полиглот. А что учиться решился, правильно. Постарайся со временем Лие заменить, царствие ему небесное.

–

Лие не заменишь, Но за светлую память ему, давай, плесни по капельке твоего звезданутого пойла.

После небольшой паузы, во время которой выпили настоящего «клопового» армянского коньяка, и с минуту помолчали, Шурка грустно сказал: – Тот последний поход с Лие, я и захочу, но никогда не забуду. Знаешь, сколько тут у меня разных начальников побывало, все про последний бой расспрашивали. А что рассказывать, когда не было никакого боя.

Ты, конечно, помнишь, как мы ушли? У Лие нюх на ханей был, все заслоны их незамеченными проскочили. Еще днем мы засекли пусковые позиции ракет. Много ханей вокруг их вошкались, но запускать не торопились. Видать команды не было. Лие поколдовал над своим «калькулятором», отправил нашим сообщение, и мы убрались километров на пять, в перелеске спрятались. Час лежали, или два – ничего, Потом увидели, как высоко в небе джуни сшибли наши самолеты. Мы это передали и сползали посмотреть, что происходит у хунрузов на позиции. А ракеты там как стояли, так и стоят. Представляешь, если бы они бабахнули. Одной такой, наверное, пол города этого можно похоронить. Лие велел уйти от него. На километр, не меньше, а сам опять с нашими начал связь готовить. Основательно. Антенну по азимуту струной натянул. А я недалеко уполз, залег аккуратно под бугорком и наблюдаю. Уже совсем смеркалось, когда хани, очевидно, запеленговали, откуда в эфир выходят и минометный обстрел начали. Темень, не видно ни черта, но я хорошо разглядел при нескольких к ряду вспышках, Лие вверх подбросило, одна мина прямо под ногами у него взорвалась. Тут и меня видимо недалеким разрывом накрыло, у меня в памяти и намека даже не сохранилось, как и когда это произошло. Потом только, когда сознание вернулось, чувствую, замерзаю, а пошевелиться не могу, словно пригербаренный. Ровно плитой придавило сверху. И вроде не болит ничего конкретно, а весь как мякиш, и один глаз открыть не могу. И тут наши, наконец-то ракеты вражеские обстреляли. Этот факт до мягкой головенки почему-то сразу дошел. Хорошо обрабатывали, меня карабкающегося на земле даже подбрасывало. Это и решимости придало дальше барахтаться. Потихоньку силы собрал, приподнялся сначала на карачки, а потом и сел на пятую точку опоры. Расколупал глаз залитый кровью из рассеченной брови. Осмотрелся, вернее по причине темноты ощупался, все в порядке показалось. На ноги встал, и чуть не рухнул от боли. Оказалось, меня в лодыжку ранило, и рана небольшая совсем, а ступать на ногу невозможно. Тогда я пополз туда, где майор был. Но только сапог нашел, – об этом я уже рассказывал тебе. И тут, чиркая зажигалкой, заметил, кругом следов полно, наши не такие оставляют. Я только тогда, с испугу, про пулемет вспомнил, но и его не нашел. Куда деваться почти без оружия, с такой ногой не знаю. Ты то конечно замечал, что я трусишка мелкий, везде и суюсь, чтоб остальные это дело не просекли. А тут один, хорохориться не перед кем. Тебе могу признаться, – даже заревел тогда. Но, хоть и трус, или как раз, потому что трус понял, – слезами горю не поможешь. Перетянул я ногу, а ступать всё одно невозможно. Даже прыгая на другой, все равно эту больно, но, едва тащиться, опираясь на палку почти терпимо. Тогда направился тебя отыскивать. Пока темно. А у самого кошки на душе скребут, – вдруг и тебя не найду, тогда действительно только застрелиться останется. Рация вроде уцелела, шипит потихоньку, но думаю, если ей воспользуюсь, то засекут меня, и ты помочь не успеешь. Но, понимаю, двигаться надо. Компас хоть и разбитый но соориентировал. Когда совсем светло стало, только из-за пурги один хрен ничего практически не видно, впереди выстрелы услышал. В том месте, откуда очередь пулеметная раздалась, взрыв прозвучал. В такой круговерти ничего не поймешь, не знаю почему, но я нисколько не сомневался, твоих рук дело. Ты один у нас мастер уничтожать врагов с первого выстрела. Я, тогда испугавшись, что ты меня не найдешь, так в рацию заорал, меня и без нее до самого Даляня слышно было. – Эх, наливай чоли, еще по маленькой….


В это самое время, тюремной больнице, в далекой пустыне, где днем, даже в эту пору года, навещает зной, а ночную прохладу можно смело обозвать справным морозцем, и воздух до того сух, гибнут даже бактерии вызывающие гниение, потому целителен. Там вода ценность. Дают ее понемногу, теплую и коричневатую как студенческий чай. Там лежал на грубом топчане чуть живой, безногий расейский офицер, зарегистрированный в канцелярии под фамилией Петров. Лицо его, изуродованное не зарубцевавшимися шрамами, улыбалось в наступившей черноте очередной бессонной ночи. Вероятно, причиной тихой радости этого полутрупа, сохраняемого до сих пор на этом свете по непонятной прихоти судьбы и стараниями искусных эскулапов, явилось еще днем услышанный негромкий разговор охранников, боящихся только своего начальства, и не подозревающих, что кто-то из пленных может понимать их язык. Переговаривались они, что приговорен к заслуженной смертной казни узник из третьего блока, маршал Кун Цю, объявленный врагом народа. Это тот, который допустил гибель своей почти полумиллионной армии на подступах к недосягаемо далекой расейской реке Фуэрзяхе.

Но не гибель джуньского военноначальника утешала данный человеческий обрубок, опекаемый контрразведкой. Что такое смерть и что есть жизнь? Радовало бывшего лазутчика, почитающего свои корни от древней корейской семьи, глубинное понимание, всё наше существование в этом мире есть некая цепочка перерождений из одного бренного тела в другое. Перевоплощений, следующих только для мук душевных и страданий физических, – любые радости эфемерны и мимолетны, и возможно в этот раз близкая смерть прервет обременительно неразрывный круг и даст волю истинно счастливому, свободному духу.

Почувствовав шевеление сокамерника с соседней шконки приподнялся еще один такой же огарок. Даже в полумраке было заметно как уродливо его обожженное лицо. Тут же раздался его встревоженный полушепот: – Товарищ офицер? Вы пришли в себя? Может быть вам что-нибудь нужно? Может водички, или там, врача позвать? То, что когда-то было здоровым и красивым мужиком, скрипящим смешком ответило: – Нет, мне в этой жизни уже ничего не надо. Я свое предначертание пусть может и не сполна, но выполнил.

–

Ну, как же так? Так не надо думать. Надо бороться за жизнь. Вы может и не слышали, но хани тут недавно важные приходили, один по-нашенски совсем неплохо говорил, вот он вякнул, будто нас обменяют на какого-то ихнего шишку.

–

И ты поверил этому мандарину?

–

Не очень, конечно, но надо жить, пока есть надежда…

–

Дум спиро сперо

[158]

.

–

?

–

Только с последним вздохом тела, душу должна покидать надежда. Вот ты и живи парень, и надейся и верь, а будет возможность, так и люби не задумываясь.

–

Зря вы так. Я знаете, в каком положении был, когда мою заставу уничтожили, а я один только жив и не ранен даже. Или потом, когда от голода уже идти не мог. Хотелось прилечь под кустиком, и забыться навсегда. Останавливало только, что патроны да пара гранат оставались. Хотелось их по врагам использовать. Да разве можно рассказать словами, какое я пережил. Да и вы, наверное, не меньше. Или вон старшина пограничный с Аджикистана. Того более чем мертвого привезли, весь по кускам сшитый, а он смотрите, уже упражнения какие-то странные делает. Я говорит, вот только чуток поправлюсь, всю хренатень эту к чертям собачим разнесу.

–

Это, тот, который верит, что нас имперские освободят?

–

Можете смеяться, но он говорит, вера у каждого своя. В богов, тем паче языческих, мол, не верил, но его другу такой помогает, а третий друг, который в жертву сам отдался, приходил и рассказал, приедут наши на каких-то толи неказистых, толи низеньких машинках, но с пулеметами и ракетами, и командовать ими будет его сын, толи одноногий, толи хромой.

–

Да крепко мужика контузило. Он случаем не буйный?

–

Не буйный, но как-то страшно рядом с ним. Вчера, с час-полтора, уставился на крепкую вроде табуретку. Смотрел, смотрел, а потом ткнул ее, не сильно так, пальцем, та и рассыпалась.

–

Ты тогда это, если сможешь, осторожно, расспроси его подробнее про те машины…. Да, а тебе парень скажу, философ

[159]

один из местных, примерно как-то так сказал, мол, хорош не тот, кто никогда не падает, а тот, кто находит в себе силы вновь подняться.


АРХАНГЕЛ

Но долог путь, и яростны враги,

И только сила силу остановит.

Как в тишину войти по лужам крови,

Меча не выпуская из руки.

М. Семенова «Волкодав»


Пошатывающийся от голода Мишка различил невдалеке шум движущегося поезда. Сначала он даже не поверил, подумал это недавно возникший шум в ушах усилился. Но нет, точно. То не ветер свистел над пустым и безлюдным полем. В реальности, над безбрежной тайгой, недобро играя верхушками деревьев. А где-то неподалеку действительно была, и даже кипела жизнь. Заторможенную сонливость сразу как рукой сняло, возникло желание для чего-то существовать. А еще недавно, на рассвете, он с трудом заставил себя подняться из-под разлапистой ели. Мозг малоубедительно требовал надо шевелиться, но не желало подчиняться измученное тело, которое только-только перестало мелко трястись, терзаясь от мук холода, и как-то приспособилось к нему. Если б не Веста, которая, поскуливая, принялась вылизывать Мишке лицо, он, может, и не вырвался из тенет расслабленного полусознания, протестующего возвращению к безысходной яви. Тогда Мишка пошарил по карманам в тщетных попытках найти что либо съестное, или хоть крупинку табака. Но, как и вчера и бессчетное количество прошедших дней, в карманах не оставалось ничего ценного, если не считать расчески, которой забыл, когда последний раз пользовался, да нашлепанного на компе письма друга, с напутствием по прочтении использовать по назначению. Горько, но волеизъявление дружка по причине пустоты желудка уже не исполнить. Того зайчишку, у которого отстрелил голову, они доели дня три назад.

Веста на перестук вагонных колес не реагировала, но звонко залаяла неподалеку, загнав на сосенку какую-то живность. Мишка бросился на лай, но когда, задыхаясь, подбежал, вернее, изобразил что подбежал, так как ноги почти не слушались, то в подпрыгивающую прорезь прицела вкинутого автомата различил лишь маленького бельчонка нагло цокающего с вершины. Архангел опустил бесполезное оружие. Понимаешь, подруга, даже если сумею не промазать, то все равно – стрелять – зря истратить патрон, потому как все пять граммов мяса из этой зверюшки разлетятся по округе, – нам не собрать. Веста укоризненно взглянула, – мол, я старалась, а ты даже попытаться добыть почти добытую добычу не хочешь.

Через некоторое время Архангел понял, что потерял направление, в котором надо двигаться, и вновь стала накатывать дремота. Захотелось плюнуть на все и спать, спать. Во сне нет ни голода, ни холода. Трудно только уснуть, пытаясь натянуть короткий и уже совсем потерявший строевой вид ватный бушлат, на коченеющие колени. Осталось только найти более-менее сухое убежище под разлапистой елью. Но послышался звук еще одного тяжелого состава. Движение видимо было интенсивным и пограничник, пытаясь бодриться, добавил шагу. Вот невдалеке показалась и крутая насыть. Но по рельсам торопясь, удалялись грязно-желтые железнодорожные цистерны, а на их боках хорошо рассматривались большие иероглифы. Эта самая жизнь, поманив пальчиком, тут же кулаком напомнила, что она всего на всего жизнь.

Мишка хотел сорвать со спины автомат, но замерзшие руки плохо слушались, да и подоспела здравая мысль, так он никакого вреда никому не принесет, только остатки патронов спалит, да бездарно сотрясет воздух. Но быстрый шаг уже изгнал из его тела костлявое окоченение. Ноги сами устремились вдоль железнодорожного полотна, а куда и зачем они не могли думать, как впрочем, и голова. Насыпь вскоре заметно понизилась и позволяла даже с такими силами взобраться на нее, чем Мишка не преминул воспользоваться. Над рельсами ветерок был заметно злее. Веста, пройдя несколько шагов за человеком, благоразумно вернулась на неглубокий твердый снег рядом с ж/д колеёй. Пограничник смерил ее недобрым взглядом. – Вот и уходи в лес. Ты там лучше выживешь, чем со мной. А я сейчас гранатами эту чугунку подорву, хоть какое-то паскудство врагам учиню. Он понимал, от противопехотной гранаты вреда рельсам не будет, но также и понимал, силы на исходе. Может быть, действительно кинулся бы на первый попавшийся состав с гранатой, да невдалеке показался маленький облупленный домик путевого обходчика. Подступивши ближе и обнаружив, что жилье обитаемо, Архангел взвел автомат на боевой, – это для встречи с врагами, потом стащил натянутый на уши зеленый берет, расправил его и по дембельски водворил на затылок, – это если владельцы домика окажутся свои.

В домике проживал, вернее, доживал свой век бывший путевой обходчик, сухонький старичок, которому можно было дать и шестьдесят и все сто лет. Он суетливо обрадовался нечаянному гостю, но его шустрость чем-то не понравилась Мишке. Получив приглашение войти, пограничник сел в угол, лицом к двери, взведенный автомат положил на колени, а вздрагивающую впалыми боками Весту пристроил рядом с ногами. Дедок же, не обращая внимания на угрюмость бойца, торопливо собирал на стол нехитрую снедь, сообщая при этом все новости, которые до него доходили. – Джуни то вот магистраль восстановили, гонют по ней составы день и ночь, а наших расейских куда-то подальше всех переселяют. Меня вот только очевидно по старости не тронули. Вы, солдатик кушайте, чем бог послал. А может Вам самогоночки? Пара капель припасено у меня здоровья ради.

От спиртного Мишка отказался, да и непонятного происхождения супчик ел немного и осторожно, прислушиваясь к тому, как отзовется желудок почти забывший вкус еды. Но вот тепло его доконало. В глазах все поплыло, тело налилось ртутной тяжестью. Погранец так и уснул сидя, одной рукой сжимая АКМ, другой ложку. И привиделось ему, он снова на родной заставе среди друзей, устроивших коллективную попойку. Внаглую, прямо в казарме, прямо при командирах. Но он почему-то, как-то обособлено, отдельно от всех. И самое непонятное, не доходит до него смысл их веселья. Тут подходит к нему закадычный дружок Чекмарь, который совсем недавно только и бредил тем, как вернется в свой городок с диковинным названием Очёр: – Ты чо, Архангел? Если до дембеля теперь как до кощеевых яиц, то айда к нам. И больше всего на свете хочется Мишке подсесть к ним, но вроде как еще на посту он, бросить который не имеет права.

Проспал Архангел, судя по тому, как задеревенело в неудобной позе тело, немало. За окном был мрак, избенка освещалась только отсветами пламени сквозь вконец растрескавшуюся чугунную плиту маленькой печурки. У ног сразу встрепенулась собака и тут же под столом старательно принялась вылизывать давно чистую миску. Дед, кряхтя, поднялся со своего не слишком опрятного ложа. – Ты бы прилег служивый. Отдохнул нормально. Чужие ко мне давно не заглядывали, а надо так я и покараулить могу.

–

Спасибо дед, но мне идти надо.

–

И куда милок коли не секрет. Тут почитай на пол тысщи верст вокруг одни хани. А к ним думаю тебе незачем.

–

Как раз к ним и надо, должок вернуть. А ты б дедушка Весту мою у себя пока оставил, может и пригодится в хозяйстве. Она зайцев давить умеет, лучше, чем я стрелять.

–

Да стрелять по зайцам из автомата трудно. А собачку твою я догляжу. Но ты скажи, какие думки у тебя, вдруг да пособлю чем.

–

Нет определенных думок дед. Но и у тебя всю войну тут не отсидеться. Пойду, пока ноги волокутся, да патроны есть, джуней постреляю. А там глядишь, они меня к друзьям отправят. Мне к ним теперь намного ближе, чем к родному дому.

–

Кажется, я догадываюсь, где твои дружки, только ты к ним шибко не спеши. Помозгуем давай.

–

Нету, дедушка, у меня сил мозговать. Тут неподалеку от твоей хибары есть насыпь крутая. С нее спущу эшелон какой-нибудь, а дальше, будь что будет.

–

Не так то всё просто служивый.

Дед рассказал, если с насыпи вагоны свалить, то они конечно вернее сковырнутся, но только уже через пару часов движение восстановят. Думал про себя старик, слишком близко это к его дому. Несдобровать ему при выяснении причин крушения. А вот гораздо более лепо получится, если состав с горючим в распадке меж сопок взорвать. Там еще пути на свои бетонные шпалы вроде бы перешить не успели, значит выгорит всё полностью, аж рельсы узлом завяжутся и дорожке надолго кердык приснится. Но добираться туда чуть менее десятка верст, на то какие никакие силы нужны. А еще больше мочи тебе надо, чтоб костыли из шпал повытаскивать, и тогда цистерны точно с рельс сойдут. Вот только межрельсовые перемычки трогать до времени нельзя, где-то про неисправность сразу известно станет. Поезд не пустят.

–

А ты дед что? Помогать мне не будешь?

–

Нет, сынок, не по силам мне такое.

–

Никак за жизнь свою цепляешься.

–

Так ведь милый, чем дольше живешь, тем помирать страшнее. Да кроме того, заповедь не убий, я уже раз нарушил. Может и до сих пор, грех тот не замолил.

–

Ну не убий в числе заповедей библейских только на седьмом месте стоит, даже после греха в субботу работать.

В ответ только вздохнул старик. Мог бы, конечно, рассказать, как еще в пятидесятых, он свежеиспеченный лейтенантик внутренних войск, с двумя бойцами преследовал трое суток по тайге, бежавшего с зоны зека. А когда настигли доходягу, так обнаружили, тот еще и ногу умудрился сломать. Как такого в лагерь по болотам да дебрям дотащить. А дома невеста, перестарок, но дочь замнач. лагеря. Ждет, волнуется, но кого ей еще ждать. Не долго раздумывая, вскинул он автомат, да пришил раба божьего в телогрейке с номером, имени которого даже не запомнил. По сталинским временам получил бы какую награду еще, а тут офицерский суд, типа чести учинили. Лишили звания. Психовал он тогда, знал, такие же волки позорные его судили, чтоб перед новой властью отличиться. И понеслась вся жизнь под откос. Много позднее пришло другое понимание жизненных ценностей. Но не разъяснишь сразу всего вот этому мальчишке, который еще, наверное, и не пробовал кого-либо создать, а вот убить уже готов любого.

Ничего не сказал старик, только тяжко вздохнул, да прошамкал, – Однако сегодня все одно ничего не решим. Забирайся-ка на полати служивый. Истину говорят, утро вечера мудреней.

Мишка готов был прямо сейчас отправиться смотреть место насоветованное стариком, но ночью все равно ничего не рассмотришь, а прибор ночного видения, как лишнюю тяжесть, толи несколько дней назад, толи лет, выбросил в лесу. Пришлось, попив теплого козьего молока, с трудом, – сил все-таки действительно не то, что раньше, взбираться на невысокие полати. Автомат же под бочек, фиг вам, его без присмотра оставлю. И вроде бы удобно устроился, а сон должный прибавить сил теперь никак не шел. Обступили какие то видения из прошлой жизни, такой недостижимо далекой, что слезы наворачиваются на глаза. Привиделось к чему-то, как перед самым призывом с дружком Данилкиным отправились к девочкам в общагу мед. училища, прозванную в просторечии ЦПХ – центральное п.. хранилище. И вот когда уже развеселились понемногу, и подружки, хоть и медички, но пили не до потери пульса, а как физички – до потери сопротивления, и очень близки были к такому состоянию, появилась недобрая какая-то комендантша и выгнала посторонних на улицу. Но Данилкин был не из тех, которые легко отступают перед превратностями судьбы, даже если они предстают в виде неприступных общежитских вахтеров. Он предложил забраться к едва знакомым, но уже почти любимым девушкам по пожарной лестнице через коридорное окно. Подтянуться, на высоко спиленной лестнице и добраться до четвертого этажа было делом почти плевым, но перебраться в окошко, такое доступное при взгляде снизу, оказалось ой как не просто. Данилкин, правда, довольно легко преодолел это препятствие, повиснув на заботливо открытой девчонками створке окна. А вот Мишка был потяжелее, стекло в прогнившей раме треснуло, и тело, беспомощно дергаясь, устремилось к скованной морозцем и едва припорошенной снегом земле. Архангел вскрикнул от обиды, ведь на самом деле тогда все обошлось, его успели подхватить за воротник и плечи, втащили-таки в оконный проем. А теперь он бесконечно долго падал, и упав не почувствовал боли от падения, только меж ребер чувствительно воткнулся какой-то осколок рамы. Но не он беспокоил, а что, ощутил Мишка, как тело его насовсем разбито и не сможет более двигаться. Вяло промелькнула мысль, если так, то уж лучше сразу смерть. Но откуда-то возник дюжий кирасир, и вгоняя меж Мишкиных лопаток тяжелый палаш, злобно проворчал дедовым голосочком: – Смерть, милок, еще заслужить надо, ты сперва положенное отработай. Проснулся Архангел весь в липком поту оттого, что его за ногу дергал старик и встревожено шептал – Солдатик, милок, ты это чего? Ты пошто так раскричался? Вон и собака твоя воет спасу нет. Мишка неуверенно пошевелился. Тело слушалось его, вот только где-то меж суставов позвоночника больно надавила затворная рама АКээМа.

На следующий день он едва смог сползти с полатей, чтоб тут же рухнуть в койку старика. Почти месяц выжить в холодном лесу, и едва не загнуться в довольно-таки цивильных условиях, это же надо. И отдал бы концы, если б не молоко дедовой козы, которым хозяин отпаивал его несколько дней, в течение которых Мишка, покрываясь испариной, боролся с кошмарами. Почти каждый раз, приходя в себя, он нервно шарил рядом с собой, и успокаивался, только нащупав прохладную сталь автомата. Тут же Веста начинала вылизывать руку и лицо. Мишка морщился и пытался встать, но старик решительно укладывал его на место: – Не поспешай солдатик, куда ты намылился, опозданий не бывает.

–

И долго мне еще так валяться?

–

Так ить, как доктора говорят, если лекарства принимать, то всего-то за недельку поправишься. А ежели без лекарств, то целых семь дён болеть будешь.

–

Ну, это старо, как место клизмы изменить нельзя.

Только вот если человек решит выздороветь, то тут никакие лекарства не помогут.


Где-то день на третий иль пятый, пограничник почувствовал себя настолько хорошо, что смог сам встать. – Пора мне дедушка убираться, а то привыкну, и не выгонишь потом, да и псиной моей вся хата твоя провонялась. Что ж ты ее на двор не выгнал?

–

Выгонишь такую. Она и так с меня волчьих глаз не сводит, как к тебе подхожу. Еду с рук берет, а своим считать не собирается. Гулаговские зоны охраняли такие же умницы. Так те на запах заключенных были так натасканы, хоть в генеральскую шинельку сидельца вместо клифта лагерного

облачай, все одно вычислят и враз человечка порвут

. Ну, слава богу, зеком не был, да и твоя не тому обучалась. Только все одно страшная собачина. Мне б поменьше какую. А ты бы не торопился, сил для жизни у тебя еще немного.

–

Для жизни мне много и не надо. Кто-то из классиков изрек: – «Жизнь надо прожить так, чтоб не было мучительно».

Утром Мишка довольно бодро собрался. Голова слегка кружилась, но ноги держали твердо. Во дворе, запер поскуливавшую Весту в хлипком дровеннике. Про себя почему-то заметил, что сараюшка едва заполнена остатками дров и угля – до весны с такими запасами дедку не дотянуть. Но псине, пока не пообвыкнется без старого хозяина, будет довольно просторно. Старик из соседнего сарайчика извлек довольно тяжелую железнодорожную лапу для вытаскивания костылей, и такой же огромный гаечный ключ. Себе на плечи он взгромоздил увесистую холщовую сумку. – Тут петарды, шуму от них много да толку мало, ну и провалялись лет наддцать, так что может совсем не сгодятся, но мобуть от твоей гранаты сдетонируют. Архангел, пусть и был далеко не в лучшей форме, скептически осмотрел усморщенную фигуру старика: – Ты что, решился со мной идти до конца. Тот отпрянул как от прокаженного: – Что ты, что ты, я только покажу тебе место, да дотащиться с этим барахлом помогу. А там необессудь.

С десяток километров, по уже довольно глубокому снегу едва не доконали двух доходяг. Хитрый дедок повел не по насыпи, а вроде как напрямки. Поначалу погранец еще пытался выхватить у дедка его поклажу, но к концу пути отбросив остатки ненужного достоинства, тащил и ключ и лапу волоком, мечтая только о том, как бы избавиться от несносно тяжелых железяк. Но когда выбрались на обветренное полотно дороги, у Мишки открылось второе дыхание, и он в остервенении быстро вытаскивал плотно сидящие в шпалах костыли. Не настоль уж глупое изобретение эта лапа, но все равно могли ж ее изготовить из более легкого сплава. Старик, со сноровкой не соответствующей его тщедушному телу, раскрутил гайки меж рельсового соединения. Через несколько минут, он, явно торопящийся убраться подальше с этого места, нетерпеливо покрикивал, мол, хватит с ними возиться, главное пока никого нет заложить заряд под стык рельсов. Он же подсказал место, где должен произойти взрыв под локомотивом, чтоб тот, сойдя с колеи, еще и протаранил высоковольтный столб. Работу их только один раз прервал промчавшийся поезд, хоронясь от которого диверсанты, задыхаясь от усилий, взобрались на откос, и лежали, вжавшись в стылую землю, пока шум производимый бешено мчащимися вагонами не затих вдали. Старик недовольно пробурчал, натоптали они вокруг слишком много. Как бы машинист не догадался о причине этих следов и не сообщил на ближайшую станцию. – Хотелось, милок, посмотреть на то, что у нас получится, но больно уж иззяб я, потащусь домой потихоньку. А ты, как все свершишь, может бог даст, придешь еще ко мне, – расскажешь.

Мишка в ответ только благодарно пожал руку деду. Он уже не осуждал старого за отсутствие геройства. Но и на другое проявление благодарности не оставалось больше времени.

Шум встречного поезда он услышал, когда уже когда трясущимися руками пристроил гранату с выдернутым предохранительным кольцом в ямке с уложенными петардами. По идее чека гранаты должна отскочить после того, как тепловоз вдавит заряд своим весом в землю, а потом колесо, пройдя стык, ослабит нажим и создаст нужный зазор. Это на тот случай, если поезд еще раньше не опрокинет почти свободный от костылей рельс. Едва припорошив следы своей деятельности, Архангел бросился к откосу, но еще не успел полностью взобраться на него, как снег вокруг взрыхлили пули крупнокалиберного пулемета. Машинист прошедшего локомотива, очевидно, что-то все же заподозрил, и с ближайшей станции выслали дрезину с солдатами. Ее-то и принял Мишка, за приближающейся поезд. Да вот услыхал слишком поздно. Уже перевалившись через гряду, пограничник почувствовал, жжение в бедре. Достали пулей все-таки гады. Дрезина остановилась как раз напротив заложенной самодельной мины. Слезы обиды чуть не хлынули из глаз Мишки, столько усилий, и так мало результата. Где-то задним умом понимал он, что это последний бой. Но страха перед костлявой, уже прикидывающей как укутать в свой саван не возникало. И ничего не было геройского в сложившейся ситуации. Просто мужчина, как и многие из его предков понимает, он уже почти покойник, так чиво дёргаться – все там будем, а вот врагов с собой прихватить… впрочем, и это тоже всё словесный мусор. Не до высоких слов, да и не до мыслей.

А ведь вон тот поезд, который подорваться должен, как раз с цистернами, мчится сюда на всех парах. – Ладушки, узкоглазые, я тоже кое-кого из вас достану, патронов оставшихся для вас нисколь не жалко. Длинными очередями он полоснул по кабине дрезины, и по тем которые подошли рассмотреть поближе результаты его работы, и еще по одному который попытался дать сигнал приближающемуся составу. Людские фигуры быстро ломались под пулями, брызнувшими чуть ли не в упор. Но даже с такого минимального расстояния всех одной очередью никак не зацепить. С дрезины вновь ударил пулемет, вспахивая мерзлую землю. Да так метко врезал, что промерзшая земля буквально вскипела вокруг, а одна из пуль ударила прямо в АКМ, буквально вырвав его из рук. Глаза припорошило, словно тысячей раскаленных игл и Мишке показалось, со зрением он распрощался насовсем. Но не это испугало бойца, а то, что не увидит, куда бросить оставшуюся гранату. Зрение, проморгавшись он восстановил совсем немного, резь в глазах страшная, а вот кисть правой бросковой руки онемела, и совершенно не думала слушаться. Но только все эти мелкие неприятности были такой шелухой по сравнению с тем счастьем, что ханьский машинист, непонятно с чего решив для себя, гнал эшелон, не помышляя об остановке. Видимо испугался остановить на подъеме тяжеленный состав, решив проскочить опасное место. Да вот только рельс, замученный Архангелом, не стал держать такую груду железа. Тормозить локомотив стал уже по шпалам, ломая их словно щепки, так же как и бетонный столб ЭЧ. В раздавшемся грохоте и лязге вагонов взрыв самодельной мины показался простой детской хлопушкой, во время праздничного салюта. Вот только салюта пока не начиналось, – вагоны, похоже, не думали гореть. Почти не соображая, что и для чего делает, просто выполняя перед собой составленную заранее программу, Мишка вырвал зубами кольцо, и неудобной левой рукой швырнул гранату к резвящимся цистернам. В дальнейшем, из провалов памяти прорывалось только то что, сам он летел, вне времени и пространства горя словно березовое полено, и легкие кромсал смрад от тлеющей собственной плоти. Еще, кажется, его по снегу волокла невесть откуда взявшаяся Веста, шкура которой тоже вонюче дымила. И вроде бы склонялись над ним толи ангелы толи бесы, игнорируя его боль долго и муторно решали куда его направить, уже в рай или обратно в ад.

Много позже, когда его умудрились реанимировать джуньские врачи, из допросов, которые с ним проводили тюремные следователи, он узнал, товарищи по диверсионной группе, с которыми он был заброшен на территорию Подлунной, безжалостно бросили его раненого неподалеку от места терракта. Только собака, назначение которой в группе непонятно, осталась с потерявшим сознание. Псину, которая не подпускала никого, пришлось пристрелить. Состав группы, ее цели и дислокация не слишком волновали дознавателей. Их только очень заинтересовала шифровка, находящаяся при бойце, код которой никак не поддавался лучшим композиторам тайнописного дела. « Фмвчммпсмсифчннасе ашп6666мипн23яу с и р ямс е оилт иа яачпц я а дбяфи е 5с       гв сч вакмиа ь ьпе я мчккс лл. эзх

отььь оооть мае шжщепн6ииеп то тич». Мишка не стал им объяснять, это всего лишь то, что настукал на клавиатуре компьютера оставшейся на пару секунд без присмотра, годовалый сын его товарища.


КУРС ИСТОРИЧЕСКИХ ЛЕКЦИЙ

Прочтенных недоучившимся историком Шуркой, для сохранивших слух, (у самых удачливых еще и уши целы), битых, но более-менее выздоравливающих бойцов, с целью повышения всеобщей образованности и некоторой можно сказать эрудиции, но что важнее, для убийства времени, как под общим наркозом уснувшем в армейском госпитале.


ВВОДНАЯ ЛЕКЦИЯ

Поскольку не слишком торжественный обед скоропостижно и до обидного недавно закончился, а до ужина еще слишком далеко, и прогуляться даже до курилки по причине тихого часа не представляется возможным, позвольте прочитать для не слишком взыскательной публики публичную лекцию, на исторические темы. Как говарирала небезызвестная вам диктор шепелявская – запомнить один хрен не получится, а послушать любопытно. Кстати, о супе из свиного копыта, поданного сегодня, – обидно, что всю остальную хрюшку съела какая-то, не побоюсь тавтологии, свинья. Но, собрались мы сегодня не для выражения неудовольствия по этому поводу, боже упаси, а для повышения своего уровня образованности и некоторой, можно сказать ерудиции. Впрочем, кого данное мероприятие ни мало не занимает, – то по собственному опыту знаю, как сладок сон на послеобеденных семинарах.

Поскольку, все мы тута присутствующие, вроде как на каникулах, то принимайте всё нижеизложенное не как непреложные истины, которым пыталась просветить строго следующая методологии и РОНОвским[160] методичкам школьная учительница, а как к не обременяющему досугу. Кстати, древние римляне, месяц квинтилис (т.е. по их счету пятый), позже переименованный Юлием Цезарем в честь себя, – июлем, называли каникулярным. Собаки – Cinos – по ихнему, там болеют от ихней жары. Всех тамошних штудиусов, утомленные зноем педагоги гнали от своего порога как псов шелудивых. Отсюда, и наша самая светлая школьная пора обзывалась каникулами. Но мы то, здесь собравшиеся, может где-то и псы, в смысле еще те кобели, но не больные, а просто недобитые. Поэтому и предлагаю не валяться, тяжело дыша и высунув язык, а расслабиться в меру, и попытаться получить удовлетворение, чисто просветительское.


Начнем с того, что было в самом начале: – слово, по мнению верующих, или сверхвзрыв, по мнению некоторых ученых, – мы доподлинно не знаем. Поэтому не станем заморачиваться и перелистав несколько миллиардов лет опустимся на недавно остывший сгусток материи, который сегодня называем Земля (планета). Поначалу земля (грунт), представляла собой безжизненную пустыню. Впрочем, и земли то было не так много – процентов десять от всей поверхности. Это Вам подтвердят многие образованные палеогеологи (не все конечно, потому что, как и историки и астрофизики любят подискутировать, о том чего доподлинно не знают). И вот на эту безжизненную твердь, омываемую таким же бесплодным слабокислотным океаном, опустился в виде птицы, а может и навороченного космического корабля – бог, (евреи, например, считают его электромонтером, очевидно спустившегося со столба линии электропередачи и возвестившего – «Да будет свет»). Славяне называли его Род, – породивший все сущее на земле.

В ответ на реплику с задних шконок, – попрошу в дальнейшем комментарии соразмерные с интеллектуальным потенциалом придерживать до окончания лекции, но если так господам роднее, то да, ссущее и какающее тоже.

И так, на планету, которую мы считаем своей по праву рождения, опустился НЛО. Выглянул из неизвестного сегодняшней науке уфологического объекта космонавт Род, осмотрелся, и обнаружив, вернее необнаружив признаков разумной жизни, и даже того, чем бы эта самая жизнь могла перекусить, в сердцах плюнул в воду. А ведь наверняка предупрежден был, плеваться, где ни попадя, не следует. Не плюй в колодец, вылезет сантехник, гаечным ключом отблагодарит.

На нашем языке каких только гадостей нет, вот и попали в не самую благоприятную, но оказывается приспособиться можно, среду, бациллы вольготно проживающие в слюне. Вот так, простите за каламбурчик, Род родил через рот. Практически не видимые невооруженным глазом, почти незлобивые существа (бактерии), за миллионы лет научились пожирать друг друга, и объединяться в союзы, которые служили для того, чтоб с одной стороны не быть сожранными, а с другой стороны, чтоб ловчее отобедать соседями.

Вот Вы ржете молодой обрубок, извините – парубок[161], а не чуете, что как раз и состоите целиком и полностью из таких союзов простейших организмов называемых в науке клетками. И даже тот самый, только что упомянутый мной супец, который Вы сравнительно недавно с таким аппетитом умяли, переварят на удобные для восприятия вашего организма вещества, все те же бактерии. Кстати смею заверить, они, эти Ваши бациллы, более разборчивы в пище и лишнее просто вытолкнут через Вашу прямую кишку. Отсюда вытекает интересный вопрос, что для природы важнее, и кто для чего существует? – Вы, как торба, для населяющих Вас клеток, или клетки для Вас, справедливо считающего себя единственным и неповторимым, хотя все люди состоят из одних и тех же кирпичиков. Наверное, клетки предпочтительнее, поскольку их больше и родословная их намного длиннее, чем всех вместе взятых Рюриковичей, Каролингов и Капеттингов, да и Вашей такоже. Впрочем, о чем это я? Вы же своих родных прабабушек и прадедов не помните. Но не обижайтесь, для своих желудочных клеток – Вы бог, ибо старательно снабжаете их всем попавшим в Ваш рот. Но, внимание, если заглотите чтой-то не то, могут и взбунтоваться.

Еще раз, – и так. Первые крупнейшие союзы клеток стали мелкими водорослями, типа ряски в стоячем пруду. Через некоторое непродолжительное время, лет так миллионов сто раз по сто, водоросли стали грозить превратить нашу планету в таки довольно крупную зловонную лужу. Бедному Роду пришлось срочно принимать меры по удалению этой нечисти. И лучшее, что придумал – создал существ (то есть опять же объединение клеток) ставших пожирать водоросли. Водоросли, конечно же, боролись, принимали разнообразнейшие формы, и даже некоторые приспособились существовать на мерзкой суше в виде мхов и лишайников. Но враги, водорослеядные, плодились быстрее, и вполне возможно рано или чуть попозже на десяток миллионов лет доели бы все, а сами отбросили копыта, или что там у них, – жгутики, ну пусть жгутики, – короче все умерли. Снова бы на земле воцарилась тишь да гладь. В замыслы неугомонного Рода такой исход, почему-то, поначалу, не входил. И бог направил на пожирателей – пожирателей. Появились первые хищники, то есть плотоядные. Может быть, они были в виде креветок размером с блоху, может еще чем, пострашнее, сам не видел, врать не буду.

Вы не правы молодой, в отличие от Вас я никогда не вру, я просто никогда не говорю правды, – поскольку не уверен в чем она? Моя на данный момент в том что я возомнил себя просветителем. А Ваша в том, что считаете меня треплом и своей дешевой клоунадой способны более заинтересовать досточтимую публику. Чтож флаг в руки, барабан на шею и к отсутствующему микрофону. Нет желания? Скорее всего отсутствует наличие мыслей. И поскольку аудитория единогласно мычанием высказывет предпочтение моему трепу, то предлагаю заткнуть ваш фонтан непробудившегося красноречия. Предупреждаю всех последний раз, еще раз перебьете – уйду на перекур хоть, и не курю, почти. Да, да, накройте этому му роток свеженькой портяночкой. А мы попробуем вернуться к необременительным познаниям.

Кстати о неправде. Если многоуважаемая аудитория устала от низвергаемого мной потока информации, то вместо школьной переменки позвольте загнуть свежеиспеченный анекдотец. Короче встречаются как-то наш Буратино и итальянский Пиноккио. Вот ихний нашему и говорит: – странно, вроде бы мы чуть ли не с одного полена вытесаны, но у тебя нос вон какой длинный, а мой растёт только когда я вру. Буратино отвечает: – нос такой, наверное, потому как мой автор соврал о том, что сам меня сочинил, но меня другое заботит. Стоит мне Мальвину голой представить, как у меня сучек между ног огого как расти начинает.

Если кому было немного смешно, и ничто в паху не беспокоит, то давайте сосредоточимся и вернемся к нашим амебам. – Чтоб плотоядные не поели всех поглощателей водорослей, пришлось некоторых из этой славной когорты сделать чуть пошустрее и укрупнить. А чтоб эти более шустрые не скушали таки всю зеленную массу, пришлось Роду оную еще несколько видоизменить и також немного увеличить. На суше, например, появились гигантские хвощи и папоротники, псилофиты и сигиллярии. Сам, опять же, не видел, но говорят, боле ста метров в высоту отдельные экземпляры красовались. Кому трудно подобное вообразить, то представьте хвощинку иль сиггиляринку раза в три с половиной выше той девятиэтажки. Теперь нарисуйте себе скотинку, которая это поедала. А потом додумайте киску, которая должна ловить таких мышек. А смекните, какие тогда были комары и тараканы. Сколько продолжались подобные эксперименты, с точностью до плюс-минус десяток миллионов лет неизвестно. Однако если бы так продолжалось и далее, то растоптали бы зверушки и самого Рода, и его яйцо из которого вылупился весь наш мир.

Разгневался Род на себя за проваленный эксперимент. Психанул, разорвал на куски единственный в те времена континент на шесть частей и кучу хлама в виде островов и архипелагов. Наслал мор на чешуйчатых тварей. Лишь самые мелкие, вроде крокодилов и ящериц только и уцелели, или же самые хитрые, которые спрятались в укромных местах, типа озера Лох-Несс в Шотландии или залитых талыми водами воронках, оставленных после испытания ядерных зарядов, на Северном Урале. Кажется, можно и успокоиться, но мелкие пушистые зверушки всякие, не столь пощаженные праведным гневом, сколь просто вовремя ускользнувшие, опять же стали плодиться и досаждать. И ведь, поди, попробуй, истреби всех. Погоняйся-ка за крысами, по всем норам и подвалам да еще в столь зрелые годы. Тем паче пока с десяток прихлопнешь, их уже тясяч сто народилось.

Думал Род, думал и надумал создать только одного хищника, но такого, который сожрет абсолютно все, и плотоядных, и травоядных, и саму траву. Не вымерли б динозавры, так тот бы и их в свою красную книжицу занес. Дай ему волю, уничтожит и простейших и даже бактерий. Только вирусы пока не по зубам. А апофеозом, как и положено венцу означенного творения – прикончит всех себе подобных. А когда останется одна последняя особь, вон типа оной на койке у окна, которая еще и воздух портит, то её и убивать не надо, сам задохнется. Ну, а не задохнется, так потерпеть останется еще лет тридцать, ну от силы семьдесят пять, так ведь то по сравнению с сотнями прошедших миллионолетий, – моргнуть не успеешь[162].

Некоторые граждане, ссылаясь на «Святое писание», утверждают, что господь создал их предков из праха земного по своему образу и подобию. Спорить с ними не буду – поскольку бесполезно. Но одно знаю точно – Род, не обитает где-то в заоблачных высях в образе седого старикашки. Он воплощение всех чувств и чаяний каждого жившего на земле организма. От инфузории туфельки и баобаба, до саблезубого тигра и снежной бабы Йети. Некоторым сдвинутым людям он умудряется передать часть своего миллиардолетнего опыта, и тогда нисходит озарение и создаётся музыка навроде «Лунной сонаты» или периодическая система химических элементов. А суперхищника, коим является вон хоть тот венец творения. Род сварганил запросто. Попрошу без обид, ведь я, точно такой же, только без одного копыта. Итак, взял творец самых уродливых с полысевшей шкурой, да к тому же и ленивущих обезьян, кои и по деревьям то лазали с трудом, и отнял последнее, роднившее с прочими тварями – хорошее обоняние. Эти еще полуживотные, но утратившие нюх, для своего выживания, вынуждены были, кроме поедания отбросов, искать новые альтернативы существования. Приручили враждебный всему живому огонь, чтоб согревать безобразно голое тело в похолодевшем климате и изобрели палку с присобаченным камнем, чтоб ловчее убивать, даже себе подобных. От всегдашней лени завели домашних животных, на которых можно перевалить большую часть работы. Да, и главное в наших несчастиях – изобрели колесо. Вот с него-то и пошло-поехало. Вплоть до ядерного оружия, вместо каменного топора, компьютеров вместо мозгов и пилюль контроцептивов вместо естественного отбора.

На этой оптимистичной ноте вводную часть считаю завершенной, и перехожу к действительной истории нашего народоскопления называемого ныне Расеянами.


ЛЕКЦИЯ ПЕРВАЯ

Для разогрева публики маститые лекторы советуют начинать с какой-либо невинной шутки. Думал я, думал и сочинился анекдот. Не совсем невинный, но и аудитория представлена не кисейными барышнями. А вот как раз одна такая особа зашла в кабак. Подваливает к бармену и гневно изъясняется – эт чо у вас за бардак. Подмешали в коктейль черте чо. Утром проснулась, а юбка порвана, трусов вообще нет. Короче, налейте как вчера….

А теперь о серьезном, с той же неопределенностью чо в вышеизложенном. К сожалению, с полной уверенностью, откуда ведут свои корни славянские племена сообщить невозможно. Существует множество версий, но все они не более чем гипотезы опирающиеся на факты притянутые фантазиями авторов. Вполне возможно, что когда-то наличествовали письменные источники, но почти всё написанное древними славянами на исконной азбуке – глаголице, уничтожено православной церковью. Начал уничтожение всего дохристианского святой равноапостольный князь Владимир – святитель всея Руси. Впрочем, почему Владимир непонятно, так как, крестившись, он Василием стал. Можно было и Исааком назвать, что на древнееврейском означает смех, да и только. Впрочем, нашим дальним предкам действительно стало не до смеха. Во Христе Василий, огнем и мечём, рьяно ринулся искоренять язычество в умах и душах подданных. В одном только Киеве была перебита едва ли не четверть населения. Со всей яростью обрушился на те самые идольские требища, которые несколько лет назад любовно и богато обустраивал. И теперь вместо Рода, Ра (Ярило), Перуна, Сварога и Велеса да еще нескольких сот крупных и мелких божков мы имеем Христа и апостолов да еще несколько сот святых и великомучеников, зачастую играющих роль мелких божков. Например, великомученица Татьяна, та, что ныне расплачивается за студенческие пирушки, в давние времена отвечала за предсказание видов на урожай. Мавра – за удачную посадку капустной рассады. Страстотерпец Никита – за выпас гусей. Святой Антипий является целителем. Если болит, к примеру, зуб то достаточно приложить к десне серебряную монетку, которую затем нужно прибить к иконе вышеупомянутого Антипия. Гарантия сто процентов, – если вдруг вам не полегчает, то у Антипия точно заболит. И таких чудотворных святых, исполняющих обязанности древних идолов, почти на каждый день года по нескольку особей понабралось. Всех, до дня нашей выписки, и не перечислить, поэтому продолжим ближе к теме.

Вы, возможно, слышали, князь Владимир хотел поначалу принять иудейство или мусульманство, даже представителей этих верований на свой двор, т.е. в Киев пригласил. Сей непревзойденный воитель не участвующий лично ни в одном бою, зато имевший (так по христиански), более трехсот жен и наложниц, страшно боялся боли. А и иудеи, и мусульмане требовали обряда обрезания. Такого и я, хоть с обрезанной пяткой, но над собой исполнить не позволю. Христиане же, только капнут на темечко теплой водичкой, но потом за этакую мелкую неприятность дадут пригубить кагорчику. Вот поэтому и нам, в большинстве православным, обрезание не грозит. Но зато надо не забывать регулярно, подмываться, а то кончик отсохнет. Впрочем, к кадру Владимиру, я надеюсь на ваше долготерпение, мы еще вернемся.

В реках крови устанавливалась вера в иудейского юродивого. Все, что было написано на выделанных кожах животных, нацарапано на бересте или камне безжалостно сожжено, вырублено и развеяно по ветру. Вместо понятной очень многим глаголице, все записи стали вестись на неудопереваримой кириллице. Азбуке, которую «изобрели» на основе греческой письменности пришлые к болгарам полуграмотные «просветители» Кирилл да Мефодий. Мы и сейчас пишем и читаем на кириллице, но не надо сравнивать, что есть сегодня и было тогда. Просто представьте себе газету, в которой нет ни запятых, ни точек, а весь текст написан слитно, без пробелов. Даже с филологическим образованием не всякий одолеет такое повествование. Сегодня не вполне понятно чему такие сложности. Очевидно в тамошней просвещенной Европе читать умели только церковники. К примеру, дочь Ярослава Мудрого. Будучи в замужестве за французским королем, писала за него все послания. Естественно на бытовавших тогда старофранцузском и на староанглийском языках. Он (король) потом, с важным видом, слюнявил пальчик и прикладывал его вместо подписи. Это я к тому, что уровень образования в те времена у нас был не в пример выше Европейского. Грамотой владели, и знать и простолюдины. А христианские поводыри считали владение грамотой, как что-то священное, вроде как шаманы вещуют непонятными никому камланиями. Все просто, но авторитет-то какой у простого монаха владеющего опытом читать непонятные значки, перед тупым населением. Вот Кириллу с подельником восхотелось чтоб славяне их зауважали. Вот и придумана такая письменность, на которой фиг кто что прочтет. Написаны были такой азбукой только святые писания да молитвы, а уж их то, пастыри (то есть, дословно, пастухи бараньего стада) должны знать почти наизусть, а где запнутся, то шпаргалочка, вот она. Если знаешь, о чем речь в накаляконом, то уж как-нибудь с грехом пополам разберешься.

Покорнейше прошу извинения за свои словоизлияния у всех верующих в благую весть – так переводится на наш язык «Евангелие». Я и сам почитаю библию – как сборник еврейских народных сказок. Но мое вероисповедание немного попорчено знанием о гонениях на первых христиан, типа кого-то с дому выгнали, а кого-то и стрелами истыкали как грушу зубочистками на праздничном столе иль вообще львам скормили при стечении толпы зрителей на арене Колизея. Так вот смиренные христиане потом, придя к господству своей церкви, вопреки завету после подщечины подставить другую ланиту, сожгли как александрийскую библиотеку, так и многие тысячи единоверцев только заподозренных в несогласии с какими-то церковными постулатами. И многих не просто сожгли заживо после страшных пыток, а еще и с особым садизмом, на медленном огне.

Я чего-то отвлекся никчемно ополчившись на почти безобидную ныне религию. Но о чем говорил до этого отступления? О реформаторах письменности? О Пушкине что ли? Какой он реформатор если, как и я, просто с ошибками писал. Да помню я о ком и о чем, но кстати, а может и некстати вовсе, вспомнился еще один реформатор расейской азбуки. Тот извел из алфавита букву ять и твердый знак в конце некоторых слов, за что огромное ему спасибо. Но ополчился на них ВИЛенин, за то, что, будучи еще Вовкой Ульяновым и круглым отличником, один только раз в жизни получил пару за правописание этих самых знаков. Это всего лишь анекдот, но поучительный, – отпрыскам своим, будущим и настоящим, не уставайте повторять, – хорошо учиться не только в данный момент полезно, – ругают и порют реже, но и когда вырастут, будет образованным должным образом, шанс исправить то, что в настоящей жизни им приходится не по душе.

Но вновь вернемся ближе к теме, в которой упомянутые выше, ныне святые, князь Володимир да Кирилл с Мефодием – уже более поздняя сказка. А славянская современная история начиналась с расселения многочисленных племен в местах называемых ныне Восточной Европой.

Отличались эти Венеты, Древляне, Дулебы, Кривичи, Ляхи, Поляне, Полабы, Пруссы, Родимичи, Росичи, Чехи и так далее, всего наверно более полусотни наименований, тем, что Бог Род дал им сокровенное слово. – Нет, слово это они на перегородках в общественных местах нашего заведения не писали, потому как были много самокультурнее некоторых недостойных потомков. От обладания этим, словом они и обозначали себя Словенами. Все же остальные соседние народы были немцами, – то есть немыми, – не внемлющими слову Бога. Были Славяне, так мы их теперь называем, в основе своей мирными землепашцами, в поте отвоевывающие плодородные земли у леса, но чтящие лес как прародительское гнездо. Очевидно, были они и неплохими воинами, поскольку потеснили германские племена, которые вынуждены были потеснить саму римскую империю.

Наверняка кто-то слышал, легендарный гладиатор Спартак был из славян, а Венецию славянские Венеты основали, этруски от смеси с которыми и произошли древние римляне, тоже были славянами. Так не очень доверяйте подобным высказываниям. Они, конечно, тешат национальную гордость, но надо понимать, что это такое – национальная гордость.

– Извините. Чо Вы там опять вякнули? Вы совершенно правы в современном нам языке славяне и словене не тянут на однокоренные слова. Но в седой старине язык был несколько отличный от современного. Наши предки не знали слова кайфовать. Про термин популярный артист они бы решили, это такой скоморох, который на хлеб себе этим самым попом зарабатывает. Наверное, и не ошиблись бы даже. Такого зверя как собака словяне такоже не знали. Говорили проще – пес. Который, кстати, к животным не относился. Потому, что животное – это домашний скот, который составляет прибыток хозяину – живот. У некоторых людей и в те времена и сейчас – живот главное достояние. А пес или пёс не животное, это друг, специально созданный мудрым Родом в помощь человеку. Чур и Щур у предков было одним словом обозначающим предков. До сих пор, если сказать – «Чур, меня», то ваш прапрародитель из мира теней конкретно поспешит вам на помощь, если конечно вы чтите своих пращуров и достойны их поддержки. Было в их языке шесть временных форм, а кто из досточтимой публики знает, сколько их в современном расейском языке? – О, я приятно удивлен. Извините, конечно, за издевку, просто недавно прочитал, по гегемонским исследованиям, 89% граждан ГША, из школьной программы помнят только алфавит, да и то буквы в нем местами путают. А у нас за вас гордиться можно.

Вот, кстати об однокоренных словах – солнце и соль однокоренные? Опять же верно. В деревнях, где не все спились, до сих пор говорят – не почасовой стрелке, как городские, а посолонь, то бишь по солнцу. Соль, это то, что солнце выжимает из человека или из воды. Интересно, что и древнеримский бог солнца прозывался Соль.

Ну а тот неприличный термин, который вон этот выздоравливающий в общественных местах царапал, то назывался оный – шиш.

Что, извините? … – Вы слово «шиш» не царапали? … – А, Вы вообще никаких таких слов не царапали. Что ж, это радует. Приношу Вам лично глубочайшие извинения. Просто по Вашим предыдущим комментариям.… Всё, всё – понял, – давайте в дальнейшем постараемся больше не смущать друг друга некместными словоизлияниями.

Так вот, шиш. Отсюда слово шишка, напоминающее отдаленно ентот причиндал, и кукиш, в старые времена весьма неприличный жест. Позднее появилось слово шишак, – шелом или как вам привычнее шлем княжеского дружинника. Отсюда зримо как простой люд любил княжих воев. Это теперь народ и армия едины, а в те дальние времена витязи особой любовью местного населения не пользовались. Впрочем, было это уже позже, попозже об этом мы и поговорим.

Вижу, ненормативная лексика наших предков вызвала живейший интерес аудитории. Могу тогда порадовать ныне почти непечатным словом блядь. Так вот, для наших далёких прадедов этот термин означал не неверную женщину или комментарий степени расстройства при ударе раненой конечностью по некстати подвернувшемуся предмету, а глагол – врать. Бытовала даже поговорка, напроч забытая депутатами и прочими политиками – «Весь век блядию не проживешь». То есть, сколько не ври, а отвечать придется. «Баско бают[163], да блядь и кривда в посулах их» – говорит очевидец о думских боярах заседавших в древнем кремле. Много воды с тех пор утекло, а думские всё те же. Извините за очередную сноску, но вроде б и недавно, на волне перестройки, кой-то КВНщик балдея от собственного нахальства, со щенячьим восторгом пропел, мол у нас слуги народа лучше хозяев живут. Имел в виду глупенький правителей наших и верхушку партии. Глупенький он с того, что через десяток лет, канава отделяющая власть от народа перерастет в пропасть шире колорадского каньона. И гордый самосознанием народ будет клянчить – ять, народный депутат, чуть подкинь с своих зарплат.

(Ять – нет на клавиатуре такой буквы кириллицы, а так иногда хочется обозначить некоторые явления и события нашей действительности данной литерой).


Но ближе к теме. Я вот почти употребил непечаное слово. То биш иначе – брань. Но брань еще и устаревший синоним слова битва. Сами не понаслышке знаете, какие грязные слова слетают с языка во время боя. Но для древних словян это слово означало еще и такое действо. – Представьте, по какому-то поводу поссорились два племени. И мужики одного, вооружившись чем попало, двинулись на обидчиков. А те тоже готовые, стоят толпой – ждут. Наши предки подраться любили – праздник не праздник без кулачных боёв, только тут дело не шуточное, до смертоубийства дойдет, а то грех страшный. Тогда из толпы выходили предводители и что? Давай мутузить друг дружку? – Такое тоже бывало, но вовсе не обязательно. Поначалу эти двое начинали элементарно, но изобретательно обзываться. Вот тогда возможно и возникло самое страшное оскорбление – « … твою мать». За него уж точно убивали. Но чаще все кончалось миром, после того, когда один не находился с ответом, после убийственной тирады другого. Он и покидал поле брани словно оплёванный. Остальные, вдоволь нахохотавшись над более-менее удачными шутками, шли мириться.

Начали мы с того, что едва коснулись перечисления славянских племен. Теперь большинство из них забыты и изредка встречаются в топонимах местности, например, – речка Рось – где жили немногочисленные Росы иль Россы. Или в фамилиях, например, Зырянов, Чудинов, Муромов. Так вот обладатели этих фамилий могут бить себя в грудь и кричать, именно они чисто расейские, потому, что племена зырян, чуди и муромы относились к финно-угорской языковой группе и славянами точно не были. Вот и выходит, знаменитый богатырь, Илья Муромец, с села Карачарово в муромской земле, не был из руси (т.е. из варяжского военного отряда), но возможно и не славянин вовсе. Кстати, если вы гордый обладатель фамилии Генералов, или там Майоров, то в роду вашем были крепостные какого-то генерала или майора. А вот Старшиновы к армии отношения не имели, а были отпрысками или старосты деревни, или просто чьего-то старшего сына. Можно еще отвлекусь? Просто все вы заприметили старичка каптенармуса выдающего поношенное и плохо постиранное белье раз в неделю после легкой помойки в душевой. На все претензии он орет – мол, как ты оборзел тут на казенных харчах, да как ты смеешь вообще при нем вякать, – он в своё время подполковником был. Так и хочется сказать, был бы в свое время под генералом, так заведовал бы ныне не тряпьём, а спиртом.

Но вернемся к теме, если не слишком утомил. Утомил? Тогда я коротко. Что за прилагательное такое – русский? То есть принадлежащий руси? А что такое Русь? Это родоплеменной военный союз викингов, которым славяне никак не родня даже по языковой группе. Я, например, числю себя вроде как славянином. Вроде как, потому что язык, на котором думаю, принадлежит к одному из диалектов древнеславянского языка. Но в моей крови примешана и марийская, и удмурдская, а вроде бы где-то и та самая скандинавская есть. Короче, каких только генов нет, как и у большинства из нас.

– Есть среди присутствующих по настоящему чистокровные расейские? Тогда докажите с полной ответственностью, прапрапрабабка ваша была из дулебов, а прапрадед не был из татар или тех многочисленных неславянских народов населяющих современные московскую, тверскую, да что там перечислять, – все северные, восточные и южные пределы известной вам бывшеимперской федерации. Гордиться, наверное, надо не чистотой своей крови, не глупым самообманом – вот я чиста расейский, поэнтому и всяхих чурок терпеть ненавижу, а своими личными деяниями. Мне вот так вот кажется.

А сейчас можно на этой пафосной ноте отправиться на перекур.

P.S. И все-таки я расейский, поскольку самосознание у меня чисто расейское. Нужен пример? Да, пожалуйста. – Я прекрасно понимаю, все мы сидим глубоко по уши в таком… дерьме. Но, если кто-то посторонний скажет, будто мы с вами сидим в дерьме, то морду ему колотить начну не задумываясь.


ЛЕКЦИЯ ВТОРАЯ


О, вижу сегодня нашего полку прибыло. Чтож, я рад, желающих приобщиться до родной истории прибавилось. Только предупреждаю сразу, гонорар в виде сигарет мне не нужен, – курить бросаю. (жаба давит платить за то что меня травят). Поэтому глотку драть зазря я не намерен. Если кому-то станет неинтересно, то попрошу освободить аудиторию, не доставая комментариями. Все рецензии только в письменном виде.…

Краткое содержание предыдущего параграфа: всю вселенную и землю в частности создал из свого яйца Бог Род. Позже он создал славян и другие народы, но поскольку Рода придумали наши предки, то они и являются самым любимым, то есть богоизбранным народом. Вся расейская история говорит, даже вопит, об этой узконаправленной любви. Если кто-то из присутствующих предпочитает вере в Рода другие религии, то по отношению к нашей родине соотношение не меняется.

Еще один важный момент из прошлой лекции – мы убедились, что нет чистокровных расейских. Есть конгломерат племен, народов и отдельных личностей волею судеб оказавшихся в какое-то время на территории современной федерации. Ну, а всякий сплав почти всегда крепче.

Вот один яркий пример, и я уверен, вы их тоже можете привести множество, – как становились, и будут становиться расейскими. Знал я одного сосланного, еще при социализме, на Урал хохла, который сошелся с такой же ссыльной армянкой. Спрашивается, – кем по паспорту стали их детки? Ответ вы знаете сами. А так как при советской власти и до нее на Урал и в Сибирь ссылали из всех уголков 1/6 части суши, то значит именно там самые этнически чистые наши. Это я к тому, что если есть среди вас националисты и руссофашисты, то пусть сначала четко определятся из каких именно расейских. То же самое относится и к татарам издревле перемешанным кто-то с кем-то, да и к абсолютному большинству наших граждан. По этому же поводу любой биолог вам подтвердит, детки рожденные в браке с иноплеменником более здоровые. Недаром у многих племен считалось незазорным подкладывать своих дочерей под вожаков захватчиков. Для улучшения крови так сказать. Это сейчас нормы ханжеской морали поставили всё с ног на голову. И обратный пример, в замкнутых кланах, где браки заключались между родственниками, происходило явное вырождение. Потомство больное и тупое. Типичный пример в имперской истории – последние страницы летописи семейства Романовых.

Это я не отвлекся от основной темы. Это типа предисловия.

Так откуда же взялась эта самая Русь?

Как я уже говорил, на части территории современной Полянии, Беларуси, западе европейской Расеи и Украйины без Причерноморья, расселились многочисленные племена восточных славян.

– Как не говорил? Ну не говорил, так сказал. А вообще то, об этом написано в школьном учебнике истории. Читать надо было, или бедолагу школьного учителя слушать, а не за ножками одноклассниц из-под парты подглядывать. И не сбивайте меня с мысли, я и сам успешно это сделаю.

Жили племена родовыми поселениями – весями. Отсюда слово известный, то бишь вестимо из какой он деревни. Деревня это весь спрятавшаяся в лесу посреди деревья. А вот если поселение городилось от зверья и недругов частоколом, то называлась уже городом, то есть огороженным местом. Город и огород слова не просто однокоренные. Поля необходимо было огораживать, дабы зверье урожай не потравило. Но и внешне первые города можно было спутать с огородами. Домишки в большинстве своем были полуземлянками, едва возвышающимися над землей. Потому не жили в них почти. Мужик всегда, и зимой и летом, пропадал на охоте. А баба если не в поле, или в лесу за сбором ягод и кореньев, то в большом общинном доме точила лясы с соседками. Смех смехом, но поначалу ткачество, гончарное дело и даже выплавка металлов, а затем и кузнечная их обработка, были делом чисто женским. Мужики же добытчики.

С одного огорода не прокормишься, да и не оденешься, и в магазине не купишь, потому как нет ни магазинов, ни самих денег. Эквивалент деньгам был – шкурки пушного зверья, добываемого мужчинами. Пожалуй, самая распространенная – куна (шкурка куницы). Самая мелкая денежная единица – половинка беличьего ушка. Полушка и до 1917 года была самой мелкой монеткой равной четвертаку – четверти копейки. Правда, тогда на этот четвертак можно было купить больше чем сегодня на рубль. А рубль в стародавние времена, отрубленный небольшой кусочек от шейного украшения – гривны. Была эта гривна выполнена в виде незамкнутого кольца из толстой серебряной проволоки. Некоторые из вас слышали выражение – за длинным рублем погнался. То есть за какой-то товар или услугу отрубали от гривны маленький кусочек, а за хорошего коня или девку, чтоб кровь с молоком да при всех зубах, отрубали полоску подлиннее. Серебро было очень дорогое, ну а золота наши предки вообще почти не знали. Правда и рубчик появился уже где-то после правления князя Ярослава. А при нем, в «Русской Правде», гривна оценивается в 20 ногат или 50 резаней, а две резани составляют куну. Там же упоминается, что за убийство граждан именитых, – вира (штраф) составляла 80 гривен, за холопа 5. За убийство чужого коня вира – 12 гривен в казну, и еще гривну хозяину. Жизнь коня стоит дороже чем холопа. Ну, прям про нас.

На чем я остановился? Аа на мужиках. В том смысле, что мужики добытчики. В роду если хорошие охотники, то и род богатый. Вся добыча шла в общий котел, как при коммунизме. Пришли с хорошим хабаром, – получай и разносолы и женщин. Ах, охота была неудачной, вот вам объедков, чтоб с голоду ноги не протянули, и спать с внешней стороны частокола. Управляли родом поначалу старухи, они же были воспитателями подрастающего поколения, шеф поварами и пекарями, травниками (фармацевтами) и лекарями – знахарями, ведьмами (от слова знают и ведают). У нас в госпитале врачи – от слова – … – Правильно соображаете.

Потом мужики сумели-таки вырвать управление из цепких бабьих рук. Вот тут-то все и началось. Но до сих пор некоторые сомневающиеся мужские особи, в особом состоянии, любят с рыком уточнить – хто в доме хозяин?! Потом в большинстве, естественно извиняются – чо, уж и спросить нельзя?

Так, или почти примерно-приблизительно так, жили славяне на всех занятых ими территориях. Мужикам война, охота и рыбалка. Бабам все остальное. Но одна местность очень рано стала отличаться от других. Тамошние жители открыли для себя новый вид бизнеса (на нашем языке дела) – торговлю. А раз есть торговля, то выгодно производить товары на вывоз, на продажу. А раз выгодно производить товары на продажу, то появились целые артели производителей: – кузнецов и кожевников, скорняков и ткачей, бондарей и лодейщиков (кораблестроителей) и т.д. и т.п. Терема там высокия, зело лепо деревянным узорочьем украшенные, улицы с проулками мостовые, то бишь тёсом мощеные. Да что говорить, когда там появился первый в Европе (если не считать Рима) водопровод.

–

Кто знает, что это за город такой появился? … Чиво-чиво? Яка така Маасква. До вашей Ма

сквы еще лет с полтыщи погодить надо, да еще столько же пока там тротуары мостить догадаются….

Правильно! Назывался тот город – Новый город, а попросту Новгород. Т.е. был у этих племён прозванных общим именем Сиверцы для нас попросту северяне, когда-то другой град, но толи в середине Y века Гунны в своём походе на Европу его порушили, толи сами они перебрались на новое, более удобное место. Нам это, скорее всего, сегодня в нашей палате не уточнить. На других языках и у других народов – Новгород это Карфаген, Неаполь, Нью-Йорк. О, кстати, еще раз о национальной идее – проживали в том граде бок о бок славяне и финоугры. Их языка племя Ижора внесло решающий вклад в победу над вторжением шведов, после которой мой тезка получил почетное прозвище «Невский». Но не по национальным признакам делился Новгород на районы и префектуры, или как тогда говорили концы. Был конец кожевников и скорняков. Гончарный и кузнечный конец. Перечислять все нет смысла, поскольку понятно, не расовые предрассудки руководили горожанами, а специфика дела которым занимались.

Бойко торговали новгородцы и с Восточной римской империей, (по новгородски с Византием), и с богатейшей Хазарией, и с волжской Булгарией (предками большинства нынешних татар). С Европой, обильной вшами, тоже не брезговали. Ходили в Пермь Великую, где серебра и золота завались и вот ведь счастливчики, даже цену его не знают, молятся камням и деревьям, да золотой бабе весом несколько пудов. Варят соль, которая у остальных народов по цене серебра. Потому и старая примета, – просыпать соль к ссоре. В наше время, это пролить водку. Самые упертые искатели приключений добирались до Югры, вообще за недостижимым Каменным Поясом – Уралом. По всем известным тогда морям и рекам ходили новгородские лодьи с купеческими и укшуйными (бандитскими) ватагами. Только вот дома у них порядку не доставало. Перемешавшееся скопище разных языков и народов не признавало над собой ничьей воли. На время войны приглашали Новогородцы стреляного воеводу – князя, на время мира кричали посадника. Но и князю, и посаднику, не угодившему вдруг, в любой момент могли дать по шапке. То бишь непорочно отработал – вот те шапка серебра, а сжульничал где, получи оплеуху, такую что шапка отлетит с безмозглой головенки ой как далече, да еще хорошо коль не с головой вместе. Это от них, Новгородцев, наши многочисленные выборы называются голосованием. Избранным, ведь, был тот, за кого громче прокричали (проголосили). А вообразите, какую луженую глотку должен иметь тот, кто пытался руководить голосованием без всяких там микрофонов. Иначе как оратором такового, не никак обзовешь.

Кстати, о распространении грамотности среди восточных славян, затронутой в предыдущей лекции. В советское время на территории древнего Новгорода, проводились многочисленные раскопки. И вот однажды вскрыли погребенный многочисленными культурными слоями тротуар. А под ним целая кипа довольно хорошо сохранившихся берестяных свитков. Собрался весь цвет оказавшихся поблизости научных работников. Остановив дыхание, бересту распрямили и дрожащим от волнения голосом профессор с мировым именем прочел – «Кто писал, не знаю, а я дурак читаю». Такое вот послание через века направил простой новгородский мальчишка Онифим.

Любому государству нужны полицейские силы. А уж Новгородчина была государством огого. По территории поболе современных Дании с Голандией, Люксембурга с Лихтенштейном да и всей Франции с Гасконью и Шампанью вместе взятых. Из-за обилия складов и амбаров, к которым проявляют излишнее любопытство иноземные гости, там даже родилась загадка – «не лает не кусает, в дом не пускает», непонятная большинству простых граждан других пажитей, не ведающих про необходимость запираться. И в самом городе нравы жуткие, – плюнешь, кому в глаз, а тот сразу в драку лезет. А за тебя кто-нибудь да заступится, а ему на выручку придут. Вот вроде бы и немного повеселились, а у пол Новгорода морды битые. Надоть значитца, кого ни есть подрядить доглядывать за порядком. Вон, к примеру, Буслая. Буслай он согласится, ему в перерыве промежду загранкомандировками все одно делать нечего. Его кулаки с хороший чугунок и постоянно чешутся. Таковой все безобразия в корне пресечет. С таким не побалуешь. Только одна незадача. Буслай он сродственник Мишаня. Выходит, если Мишань на меня в драку полезет, то потом Буслай мне же и наподдает, уже, так сказать, официально. Давай тогда уж Ратьбора назначим, он, когда трезвый, то тоже мужик справный и мой сродственник.

Собрали граждане вет[164] или иначе вече. Прикидывали так и этак, и ничего лучше не придумали, как пригласить человека со стороны – варяга значит. В 6370 году от якобы сотворения мира, (по нашему в 862м якобы от рождества Христова), согласился приехать со своей дружиной (русью) рюгенский ярл, князёк по нашему. «Рюрик сине хус трувор», что в переводе со старошведского Рюрик с домом и дружиной. Не было у Рюрика братанов Синеуса и Трувора. Это славянский летописец по малограмотности отморозил. Но до сих пор в некоторых учебниках истории повторяется.

Мужик этот северный иль иначе норман, вроде не дюже наглый, и оплату за услуги попросил малую. По первоначалу он новгородцев очень даже устраивал. И мужи его, хоть викинги и рожи зело бандитские, вели себя тихо, не особо бурея, согласно статуса частной охранной фирмы.

Если говорить нешуточно, то в республике новгородской князь никогда не имел серьезной силы. Исполнял себе тихо должность типа министра внутренних дел за оговоренную плату. Но даже в прокурорских вопросах его решение не являлось последней инстанцией, так как посадник всегда мог отменить княжеский вердикт. А чтоб князь помнил свое место, ему даже запрещено было иметь недвижимость на территории республики. Нельзя было князю и его людям торговать и взимать пошлины. Коли князь чем-то не угождал новгородцам, то его попросту увольняли с должности. Наглядный пример, – князь Александр Новгород-Сиверский более известный как «Невский» тот, что немцам хорошего пинка в сорок втором году дал. В тысяча двести сорок втором. Дважды приглашался он в Новгород. И не зря. Во главе ополчения добыл победы над шведами и над крестоносцами, которые гроб господень, почему-то в наших местах отыскать пытались. И все же оба раза, как занаглеет, изгонялся вон. А происходило то почти через четыреста лет после княжения Рюрика.

Но вернемся к варягам, которые научились от мирных граждан медовуху по кабакам прихлебывать и с холостяцкой житухи похабничать зачали. К чужим женам, чьи мужья по вояжам мотаются стали приставать и вааще борзеть, простых граждан задирать. Оно понятно – гастербайтеры завсегда так, а здесь и служба такая собачачья, полицейская. Кактось дружинники Аскольд и Дир схлестнулись с местным вадимом, – заводилой значит. Пришлось срочно их от греха подальше, подальше отправить. Чтоб замять инцидент Рюрик своего малолетнего пацаненка Ингвора на местной девчонке женил. По обычаю девахе после замужества новое имя дали. (Теперь фамилии меняют). В честь Игорькова воспитателя – мудрого Ольберга её Ольгой нарекли. Но ничего не помогло. Ну не любят славяне наглеющих ментов, хоть убей. Вот и убили Рюрика. (Всё думаю, тот Гамлет, который, принц датский. То есть из тех же норманов. Наверняка Рюрику свойственником приходился. Вот и плакал – бедный Рюрик мол. А тот англосакс что те дела описывал неправильно имячко перевел, и теперь с театральных подмостков доносится – бедный Йорик).

Короче умер Рюрик, а воспитатель княжича, в славянской транскрипции – Олег, недаром вещим звался. Предвидел видать, чем все может и для него закончиться. Да тут и пророком быть не обязательно, любой здравомыслящий индивидуум отличит аромат шашлычка от того, что называется «запахло жареным». Собрал, по быстрому, он остатки дружины и малолетних Игоря с Ольгой и дал деру по реке Волхову на порядком обветшавших дракарах. Домой на Рюген нельзя, – и свои засмеют, и Новгородцы вдруг, какие долги взыскивать приедут. Отправился тогда Олег в теплые края.

До дальних югов доползти не пришлось. Остановились однажды на дневку, возле провинциального городка Киева, в племени полян, построенного еще Сарматами на удобной переправе – кие. Тут, к превеликой радости, обнаружил Олег, что друганы его Аскольд и компания неплохо обосновались. Незлобивое местное население драться не лезет, наоборот, как погорельцам и беженцам обноски всякие и объедки приносит. Возмечталось Олегу – вот мне б так жить. Ну а если нельзя, но очень хочется, значит надо постараться. Он и расстарался – прикончил, по-тихому, своих бывших дружков. Долгие века Аскольдова могила была памятником настоящей мужской дружбе. Таково вот начало уже русской истории. Потому как, я уже упоминал выше, князья и их дружина себя русью величали. А местное население еще долгие века себя родовыми и племенными именами значило, которые зачастую теперь фамилиями стали.

Пообжившись у полян, захотел Олег слегка прибарахлиться, чтоб значит если вдруг что, то двинуть на родину, да не с пустыми же руками. Но с местных пахарей брать нечего, – злата-серебра не знают. Единственно чем богаты, так босоногим, зато не сопливым потомством своим. Вот из этого крепкого потомства собрал он тогда немалую банду. Поставил во главе её своих головорезов и решил, отправился промышлять не куда-нибудь, а в сам Царьград (Константинополь). Там-то золотишко точно водилось.

Добравшись до Босфора и узрев столицу восточной римской империи, бродяга чуть было не испугался. Кусок слишком большой, не по зубам. Но, повторюсь, недаром Олег звался вещим, по нашему можно сказать мудрым. – Поставил он свои дракары и лодьи на колеса. На них за щитами стрелков разместил и двинул прямо к стенам. Я считаю именно он изобрел тактику танкового порыва. Ну и что с того, что танки деревянные и стреляют не из орудий, а плюются стрелами. Главное, нужный эффект был достигнут, и все войска несшие гарнизонную службу по охране столицы и государя императора разбежались. Олег даже всплакнул от осознания того, как богат и беззащитен раскинувшийся перед ним мегаполис. Наверное, поэтому и отложил штурм брошенных защитниками стен до утра. А ночью местный поп, Фокием прозывался, ставший за свой подвиг святым, взял толи икону, толи ризу богоматери и отправился в крестный ход по стене. Мол, раз больше некому, так хоть ты пресвятая дева защити чад своих. Всё мирное население не спало, справедливо ожидая неминуемых жутких погромов, поэтому с энтузиазмом отправилось следом за батюшкой. Оно и понятно, в толпе страх легче переносится, чем дома под завывания жены, тёщи и прыщавых отпрысков.

Теперь представьте сравнительно небольшую горстку проходимцев расположившихся под стенами и разбуженных среди ночи нестройным песнопением. Огромная толпа, раз в сто с лишком большая, чем вся варяжско–славянская банда, со свечками и факелами, дурно орущая на непонятном языке заполнила все, казалось бы, беззащитные защитные сооружения. Варяги не видели в темноте, что в основе своей противостоящая им армада состоит из импотентов (во всех отношениях кроме сношения), баб и детишек. Они узрели только численное преимущество, которым обладают их потенциальные жертвы. Были бы у Константинопольцев под рукой шапки, так точно бы закидали.

Впечатленный таким шоу Олег решил, города ему не видать, как своих вполне уже возможно отрезанных ушей[165]. И для виду поломавшись, согласился убраться восвояси за небольшую мзду. Перед отъездом он все ж повыпендривался, – прибил свой щит к так и не открывшимся перед ним воротам города. Мол, типа того, здесь был Вася. Вполне очевидно, нашу идиотскую привычку, оставлять свои автографы в неподходящих местах, неграмотный варяг изобрел. Тоже мне, граффитист, блин. Горожане, скорее всего, его порыв не поняли, и сразу после отбытия непрошеных гостей щит отвинтили и бросили в городской ратуше, где хранили тотемы и знамена поверженных врагов. Попика объявили святым, ризу чудотворной, убравшихся славян варварами. Так почти бескровно и к всеобщему удовольствию завершилась не первая и не последняя русско-греческая война.

Эй у окна! Господа, коль вам неинтересно, то шлиб вы…. Ах это Ваша койка и шел бы я сам в …. Ну, тогда у всей остальной аудитории прошу прощения и отбываю по месту посыла. Правда это не совсем удобно, поскольку является постоянным местом нахождения и можно смело сказать родиной, энтого вякающего субъекта….

Что, извините? А, мне продолжить басни. Вы гарантируете, чо дружок у окна больше не вякнет, по крайне мере по эту сторону окна. Ну, тогда на чем я до милого междусобойчика тормознул. Впрочем, извините, отвлекусь, данный эпизод напомнил мне, как в уже позапрошлом веке проходили лекции профессора Ключевского. Представте огромную, поточную аудиторию университета. К данному профессору на лекции набивалась уйма народу еще и с других факультетов. Кто бывал, знает, поточная аудитория устроена амфитеатром и поэтому лектору можно говорить не надрывая голосовых связок. Но, когда зал не переполнен и в нем тишина. Поэтому когда какой-то ропот отвлекал Ключевского, он понижал голос и говорил едва ли не полушепотом. После, даже с дуру зажужавшей мухе грозила немедленная смерть от волны жгучей ненависти источаемой студентами. Я далеко не профессор. Читаю не лекции, по которым надо сдавать экзамены, а по заявлению вот этого товарища басни. Увы мне. Но поскольку тихий час утих, в завершение нашенского мероприятия, самодовольно обозванного мной лекцией по древней истории отчизны, я как изображающий маститого профессора, вопрошу – есть ли какие-то непонятки у высокочтимой аудитории по поводу вышеизложенного?

– Травани, ботаник, как лучше расположить к себе понравившуюся дамочку?

– Во, уел. Способов конечно много, но судя по вашей ехидной роже, Вы подразумеваете какую-то скабрезность?

– Причем тут это слово. Но способов в действительности не много. Главное расположить бабу в удобной для обоих позе.

– У нас только что завершилась лекция по истории, а не по обществознанию. Так что Вашу попытку изобразить ерудицию считаю не засчитанной. Но Ваше вяканье пробило и меня на столь же глупый вопрос ко всей палате. Кто покажет себя истинным эрудитом и назовет количество широко известного средства, при помощи которого, практически рядовой художник, расположил к себе, до ближайшей ночи, известную певичку[166]?


ЛЕКЦИЯ ТРЕТЬЯ


В прошлый раз мы рассмотрели, как присосались на славянских землях варяжские беженцы, считавшие себя оккупантами начиная от Игоря сына Рюрика, вплоть до окончания правления последнего из них – Ивана Васильевича праРюриковича IY[167]. (Это тот, что Казань брал, Астрахань брал, Шпака не брал).

И так, у Иоанна четвертого, прозванного за припадки шизофрении Грозным вряд ли в крови оставалась хоть капля скандинавской. Просто он по многовековой привычке в воспитании великих князей не любил все славянское. Кстати, погоняло «Грозный», впервые прозвучало вовсе не по отношению к нему, а прилипло к его прадеду, тако ж Ивану Васильевичу третьему, за крутой нрав по отношению к своим поданным. Этот Иван впервые начал величать себя царем[168], поскольку женился на Софье Палеолог, племяннице последнего, византийского императора Константина XII. Последний последним стал из-за захвата туками Константинополя. Так вот этот наш Цезарь, (Царь – это Цезарь перевранное на расейский манер), был страшным трусом. По велению своей жены он разорвал верноподданнические отношения с Казанью. Но когда хан Ахмат, пришел со своим войском ко границам московского княжества, Иван сам сжег все посёлки (посады) вокруг своей столицы и с семьёй бежал в северные уделы. Москвичам (для пригляду) оставил только свою престарелую мать. Местный воевода Данила Холмский со товарищами собрал рать немалую и двинул на ворогов. Об одном просил великого князя – дать соизволение побить супостатов. Но Иван отнекивался – вон мой предок Димитрий, разбил темника[169] Мамая на Куликовом поле ровно за сто лет до нас – в 1380, а чо получил акромя прозвища Донской? Москву и окрестности сжег хан Тохтамыш, вся земля была обложена данью немалой. Нее ребятушки, хрен с ними, с москвичами, – новые народятся или лимита понаедет, мне ж своя задница как-то дороже. Так и неизвестно, чем бы всё дело кончилось, чья бы сила переломила на речке Угре, но оставленные без надзора в Орде князьки татарские стали грабить улусы Ахмеда. И тот вынужденно махнул рукой на прощание, – да ну вас на шишь, торчать тут, когда дома дел невпроворот. В итоге, малой кровью, – преимущественно слезами жителей ближнего Подмосковья победа приписана Ивану.

Точно так же – трусостью против еще большей трусости, победил первый царь злейшего врага своего, (того, что по наследству именовался великим князем), престарелого Михаила тверского. Выступила из Москвы огромная рать на покорение Твери и двинулась со скоростью, которой любая черепаха позавидует. В иной дён до пяти вёрст проходили. Тверчане были готовы постоять за своего князя и за звание столицы земель русских, но за месяц ожидания боя, пыл их перегорел. А тут еще подкупленная Иваном знать судачит на каждом шагу: – У нашего, мол, престарелого Великого Князя детей своих – законных наследников быть не может, если кто-то помоложе не поможет, – так айда под руку Москвы. Тама такие же христиаяне, и боярских земель и привилегий обещают не трогать. Короче пришлось Михаилу без боя, вдвоём с молодой женой улёпётывать в княжество Литовское, примаком в дом тестя…. Но, это по отношению к врагам был царь Иван не кровожаден. Своих граждан, (как родного брата Андрея, властелина Углича вместе со всей семьёй), он и в темницах голодом морил, и сжигал заживо, и головы приказывал рубить нещадно – потому и Красная площадь, что земля пропиталась кровью с плах установленных здесь на лобном месте, а не потому, что она яко бы красивая. Красивым в его правление это место почти непроходимое из за грязи никак не назовешь. Еще прославился Иван III, тем, что сжёг дотла в 1478 году вольнолюбивый Великий Новгород. Но этим деянием и его внук Иван IY отметился.

Странно но, наверное, только в нашей истории было так много правителей ненавидевших своих подданных. Оно понятно, когда речь идет о грузине Сталине, полуеврее Ленине или возвращаясь к дальней истории при полном немце Петре втором. Впрочем, после последнего из перечисленных, правивших из клана Романовых, не полнокровных немцев на нашем престоле и не бывало. Ну, если не считать разбавлением в немецкую кровь регулярные добавки спермы различных халдеев из прислуги. А поскольку почти все императрицы (немки), так или иначе, были уличены в порочных связях то с лакеями, то с охранниками – офицерами, цари у нас считаются расейскими. Но, вот, почему ненавидел все расейское вроде б чистокровный потомок славян Романов Петр Алексеевич, получивший номенклатурный номер – первый? Да если б только правители своих подданных не любили, но и дворянчики всякие мелкие, удостоившиеся за явные или сомнительные подвиги имений, присваивали себе фамилии типа Ничьегородстванепомнящий, и тут же начинали ненавидеть своих холопов, за счет которых и жили. С новоявленными дворянчиками все так же…. Да что там дворяне, всяк кто побогаче, не чтил тех кто ему достаток обеспечивает, вот и довыеживались до революции. К примеру, наш ситцевый король Савва Морозов отвалил, за считавшимися более чем посредственными картины, спившемуся испанцу, бичующему в Париже – Пабло Пикассо, по четыреста франков за штуку. Своим рабочим примерно такую же сумму пратил за год работы. Впрочем, тут не прогадал и благодаря ему импрессионистские мазульки стоят ныне разов в тысячи дороже.

Но что-то я уж очень далеко убежал от темы. А тема наша…. На чем я вчера остановился?

А, вспомнил! Мы подвели предварительные итоги первой известной в летописной истории Руси войны.

Почему предварительные? Отвечу, – потому что относительная удача Олегова набега оказала огромное влияние на весь дальнейший ход нашей истории.

Ольберг вернулся с большим, даже суперогромным по славянским меркам хабаром, (у славян вообще воровство, тем паче грабеж считалось делом более чем паскудным). Короче мудрый ворюга, как и ныне часто случается, остался жив и жил в свое удовольствие, пока, согласно сказанию, не принял смерть от коня своего в 913 году. А вот его воспитанник, Игорек, аж позеленел от зависти. Вдохновленный россказнями о походах и легких победах он принялся усиленно создавать собственные вооруженные силы. Старая олегова дружина частью осталась в распоряжении более разумной Ольги, которая почему-то проживала не с благоверным супругом, а построила рядом с Киевом свой городок – Вышгород.

Здесь необходимо коснуться процесса воспитания дружинников, именно из них позднее народился класс нашего дворянства, и точно также учился сын Ольги, а возможно и ее мужа Игоря – единственно Великий князь – Святослав. Заметьте имя парню славянское дали.

Для начала отбирали у многодетных родителей крепышей мальчишек девяти – одиннадцати лет. Почти каждый день начинался и заканчивался у них с элементарного мордобоя. Парням на руки повязывали сыромятные ремни, примерно так же, как делают с бинтами современные боксеры. Делалось это отнюдь не для того, чтоб сохранить красивыми рожи а, как и теперь, дабы не поранить руки. Когда мальчики подрастали, на ремни еще и нашивались костяные бляшки, с тем чтобы расквасить лицо соперника наверняка. Годам к шестнадцати-семнадцати отроки становились воями (воинами) с ликами такими, что не дай бог привидится. Зато с детства приученными не бояться ни чужой, ни своей крови. В отношениях между людьми придерживающихся простого правила, – всегда бей первым. Но не все там так грустно, были и перерывы между мордобоями, во время которых тренировались, вернее, натаскивались ребятки биться мечами и дубинами, стрелять из лука и метать копье. Учились объезжать лошадей. Для этого, по крайне мере, один день в неделю ходили малыши и держали между коленями сноп соломы. Постепенно солома из снопа выдергивалась, а вставлялись дубовые, тяжелые ветки. Почти взрослые воины ковыляли с вязанкой дров промеж колен, внутри которой громыхали здоровенные булыжники. Зато теперь ножки хоть и кривенькие, но любой мог управлять конем одними коленями, оставляя руки свободными для боя. Ну, еще бы, вместо привычного для нас автомата, в руках надо держать довольно тяжелый щит и копье, неплохо бы чем-то прихватить меч и боевой топор иль сулицу, а еще и лук со стрелами всегда могут пригодиться. Тут и четырех рук маловато. Да и конем управлять, это вам не велосипедом педалить. Усаживаясь на необъезженного жеребца, каждый воин знал, коль конь начнет показывать свой норов, то ему можно ребра помять, хорошенько сжав бока ногами. Необходимо также уточнить, все от отрока до князя спали в основном прямо на земле и в дождь и в холод. Кушали один раз в день, причем в антитезу советам современных диетологов, как правило, после заката, а чего-то не толстели. Бывали и выходные дни, то биш вовсе без харчей. Но если уж ели, то наверняка согласно, нашего больничного рациона недельную порцию, а мяса так и вовсе полуторагодовую, потому как для них мясо дичи было едва ли не самым основным блюдом. Для нас, если мясо в котлете попадется, ток это просто повар что-то перепутал. На гарнир шла жиденькая каша из полбы или проса вперемешку с репой, называемая еще и щами. Щи да каша пища наша. На десерт все та же репа пареная, по праздникам с мёдом. Картошечки жареной или печеной, да с маринованным помидорчиком, по тем временам было не заказать, – не подвезли поставщики из неоткрытой Америки. Зато мясо могли жрать дружинники и сырым, еще хранящим тепло зверя, и кровь животных пить прямо из перерезанного горла. Понятно, почему даже с небольшой дружиной князь мог держать всю округу в страхе? Потому как любой из его дружков (слова друг и дружба произошли от слова дружина), стоил в бою едва ли не десятерых мирных пахарей. А ведь и те с детства учились метко стрелять из лука, и на медведя не боясь, с одной рогатиной ходили.

Дружина не могла быть многочисленной, так как её надо одеть, накормить и главное вооружить. А при относительно низкой производительности сельского труда всё это было очень непросто. Свободные люди, любовно называемые смердами, за здорово живешь, много не дадут, тем паче, если и самим не до жиру. Вот и приходилось князю заниматься полюдьем. На современном языке рэкетом. Штука конечно выгодная, но временами опасная, что и доказала история с Игорем. Именно при нем появляются сёла. В отличие от простой веси или деревни в сёла селили зависимых людей – холопов. Потом отдельные дворы в селениях вместе с челядью отдавали отличившимся увечьями или редким дожившим до пенсионного возраста дружинникам, – вот вам и дворяне. И поначалу вся эта «голубая кровь» пахала землю и пасла скот наравне со своими холопами.

Кстати, если не почти все, то многие современные артисты эстрады и кино похваляются своим якобы аристократическим происхождением, забывая при этом, что если вдруг дворянин подастся в актёры, то тут же лишается и титула и всех сопутствующих привилегий. Я вот лично, знал только одного чистокровного дворянина. Кобелёк, Колчак, у нас во дворе жил и всем подъездом любовно подкармливался. Еще тогда я просёк превосходство дворянской крови. Наверняка многие заметили, дворняги много понятливее своих, гордящихся чистотой породы, сородичей. Любую служебную собаку, прежде чем начнет понимать команды, надо долго дрессировать. А нашему Колчаку бывало скажешь походя, мол айда со мной в магазин за сосисками, и пёсик уверенно несётся вперёд – очередь занимать. А скажешь – не ходи следом. И тот только приветливо махнёт хвостом, а со двора не сдвинется. Однажды представили его к столбовому дворянству – привязали к столбу будки охранника автостоянки. Не проникся сутью и скулил пёсик от обиды. Кстати, имя «Колчак» песик приобрел в память о моем деде. Он рассказывал, после гражданской войны, на Урале и в восточной Сибири так звали самых злобных кобелей. Такую вот память о себе оставил этот, судя по фильме, интеллигентнейший адмирал. Но и о красных, – заглядывая в начале весны в уличный сортир, дед смеялся: – о какого красноармейца мы с бабкой за зиму выпестовали, того гляди голову из очка наружу высунет, и ужо не срубишь, бо подтаивать начал, а топор дерьмом марать негоже. Вот так вот простое население «любило» и красных и белых. Дрались словами за идеи и выгоды вожди, кулаками и оружием подначиваемые ими фанатики и люмпены, которым всё по фене, лишь бы не работать, а простой народ, если ускользнул от мобилизации, сеял хлеб и как обыкновенно страдал ни за что….

Но, как говорили древние, вернемся к нашим баранам, в нашем случае к русским князьям. Князь Игорёха отважился предпринять несколько походов на богатые прикаспийские города, – неудачных. И в причерноморских степях ему не улыбнулось. Получив увесистые пинки, но не сделав вполне логичных выводов, решился-таки в поход на Царьград. Опять же неудачный. Византийцы его там уже ждали и встретили греческим огнем. Теперь во всем пресвященном мире этот напалм древности называется коктейлем Молотова. Потеряв большую часть войска и сам подпаленный вернулся он восвояси не солоно хлебавши. Из неудач он сделал вывод: ловчее бить своих, чтоб чужие боялись. Вот тогда и занялся он тем самым наездом на окружающее население. Тут и дружина не засиживается, и какой никакой прибыток в дом. Вот и ко древлянам он так подъехал. Обобрал вроде бы неплохо, но подсказывало сердце, если еще поднажать, то и последнее отдадут. Был он все еще варягом, не понимал, славяне незлобивы, но коли их достать, то они не мало сумляше о последствиях, душу вынут. Древляне решившие было от нахала откупиться, быстро поняли свою ошибку. Сказали, мол, коли повадился волк в овчарню, то не успокоится, пока его не упокоишь. Перебили мужики малую дружину игореву, а самого привязали к четырем вершинам склоненных берез и отпустили на все четыре стороны.

Ольге, толи новогородской, толи псковской дивчине, древляне если и приходились роднёй, то так, самой дальней, как тогда говорили – седьмой водой на киселе. Поэтому, рассудив здраво, что власть до тех пор властвует, пока её боятся, решила страшно отомстить за свово непутёвого муженька. Сначала она приняла дипломатическую миссию древлян, глупо сунувшуюся с извинениями по поводу возникшего инцидента. Всю делегацию, в тогдашних рамках дипнеприкосновенности убивать не стали – заживо похоронили. Вроде бы как Ольга поднаторела в греческом и латинском языках. Тогда она наверняка пролопотала – Sid tibi terra levisl – да будет тебе легкая земля. Недалёкие древляне намека не поняли и отправили еще одно посольство, по некоторым версиям, во главе с начальником древлян – Малом. Ольга вежливо его привечала, пообещав в баньке потешить. Но когда тот с друганами, как лохи гурьбой завалили в баню, их тама заперли и в лучших христианских традициях заживо сожгли. Отсюда вывод – не верьте ласковым женщинам.

Чувствую устали от моего повествования? Тогда для разрядки можно анекдототец загну, как раз про баню, при воспоминаний о которой кое где слегка зудеть начинает. «Благоверная достала мужа: – ты с друзьями каждую субботу в сауне пропадаешь. Меня, понятно, не зовешь. Но сын-то подрос, ему к мужицкому сообществу надо привыкать. Пришлось отцу на мероприятие отправляться с довеском. А тама отпрыск допытывает родителя – а это чо за голые тётки у вас? – Это так, – мочалки…».

Ну, чиво? Продолжим внимать нашей истории или на перекур?....

Оценив вашу реакцию я приятно польщен. Тоды продолжим про Ольгу. Та покончив со всеми визитерами сама приехала к Коростеню – главному городу древлян. Поняв, что город штурмом не взять баба проявила недюжинную смекалку, совершив диверсию, от осознания итогов которой любой моджахед должен почувствовать себя первоклашкой общеобразовательной школы по сравнению с выпускницей смольного института. Княгиня приказала принести ей дань – по паре воробьёв да голубю со двора. Подданные Мала, оставшиеся без трезвого руководства, обрадовались такой причуде незваной гостьи. Кинулись, наивные, добросовестно выполнять пожелание. Приобретенным бедным пташкам, (где был Гринпис?) живодеры – подручные княгини привязали к лапкам горящую солому и отпустили. Те, дуры, якобы бросились к своим родным гнёздам и подожгли не только башни тамошнего торгового центра, а и весь городок.

В том походе принял участие малолетний сын Ольги – княжичь Святослав. Тогда сидя на коне перед дядькой воспитателем, и видя нерешимость мамкиной дружины ринуться в бой, он кинул копьецо, которое упало, едва перелетев конские уши. Дядька, с чьей подсказки, скорее всего, произошло данное действо, возопил: – Други мои, сволота немытая, не видите, князь уже начал битву, а вы, псы смердящие, чиво приторчали? А ну вперед – за Родину, за Сталина, тьфу – за Царя и Отечество! Короче Ура-а-а.

Став постарше, Святослав объединит множество восточнославянских (да и не славянских тоже) племен и сделает своим данником волжскую Булгарию. Он развеет по ветру неисчислимые орды Хазарии, которой платила дань сама Восточная Римская империя. В Приазовье Святослав учредит русское княжество которое просуществует несколько веков. Еще он прославился тем, что за много лет до наступления эпохи хваленого рыцарства ввел что-то подобное кодексу чести. Всех своих врагов предупреждал о готовящемся вторжении: – «Иду на вы». Долго с тех пор обращение на «Вы» было если уж не с неприятелем, то не с приятелем, точно.

Все свои деяния Святослав направил на то, чтоб создать своё государство на землях Византии, потому как земли полян, дулебов кривичей и прочие, не считал принадлежавшими ему. Не как варяг сей муж действовал, – налетел из под тишка, хапнул сколько можешь и драть. А как правитель державы, – строил города, создавал войско, вёл войну с сильным соседом за владение и обустройство земель. Не обирать наездами мирное население. Наоборот, для того что бы люди знали, – есть защита слабому и гарантия справедливости мирянам. Живи он подольше (погиб он в 972 году тридцати двух лет от роду), и начиналась бы история государственности нашей не с городишки в землях полян, который со времен скифов носил прозвание Кий, то биш переправа, а с Переяславца и Дороскола остатки, которых находятся где-то в землях современной Болгарии.

Но история не знает сослагательного наклонения. Не хочет понимать бессмертная, да недалекая, Клио – муза истории, выражения – а вот если бы![170] И мы сегодня имеем то, что имеем. Государство с не самыми мудрыми и честными политиками и трезвым народом. Исторически сложившуюся общность с не самой светлой летописью. Страну не с самыми благоприятными условиями для проживания человека, но Родину созданную руками наших отцов и прапрадедов, которую надо защищать нам, чтоб жили и гордились нами наши праправнуки.


ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ ЛЕКЦИЯ


Не стану корчить из себя загадочного Сфинкса. Тем паче у того нос отломали, а у мя только ступню. Как кому, но мне кажется, без носа еще хужее. Но каменному сфинксу даже века пофиг, а мне моё ближе. Засим объявляю, по причине скоропостижной выписки, сегодня заключительная ария вашего покорного слуги. Этому я с некоторым налетом грусти безмерно рад. Легкая грусть поселилась в моей потрепанной душе по причине того, что не довелось мне дочитать, столь глубокоуважаемой аудитории, историю Государства Расейского, которая, прошу поверить, гораздо интереснее любого детектива или боевика. Но и написана не какими то Флемингами или Донцовыми, а корявыми пальцами полуграмотных летописцев, которым диктовали дела наших пращуров.

Ваше легкое разочарование я принимаю и соболезную. Я понимаю, интереснее чей-то забавный трёп, вместо анекдотов запущенных по четвертому кругу. Тем паче, когда при этом, почесывая грудь пониже пупа, проникаешься сознанием того, что внемлешь науке, которую по причине нудности учителя и всяких отвлекающих факторов в виде приоткрытых пупков одноклассниц, ты не воспринял в школе. Но если кому-то, невзначай действительно стало интересно, то оный индивидуум всегда может добыть бэушный[171] учебник данной общеобразовательной дисциплины. В этом талмуде не все так просто и однозначно, как наплел вам я, но имеющий уши да услышит, а кому повезло не расстаться со зрением, тот прочитает. Еще лучше если кому-то повезет наткнуться на курс дважды дореволюционных университетских лекций профессоров Соловьева и Ключевского. Не так интересно, но подойдет и Карамзин с Нечволодовым и прочими, кропавшими свои версии в угоду власть предержащим, как почти и все современные летописцы. Поверьте, на это не жалко потратить время, бездумно растрачиваемое за лицезрением рекламнослащавого телевизора, который портит зрение и мозги, или за пивоводочным времяпровождением, что портит печень и опять же мозги.

Ну, если уж кому стало так занятно, прям не в моготу. (А что, уж и похвалить себя нельзя?) Таковому индивиду придется поступить на исторический факультет любого классического университета. А там кроме различных историй есть кафедра педагогики, объясняющая как правильно пороть вашего будущего ребенка. Кстати, не забудьте при этом изучить кодекс прав детей. (Ведь, допустим знал бы маленький Николо Паганини про данный документ, позволил бы он чоли своему отцу себя пороть нещадно и воспитать гением). Тако же на истфаке обязательно присутствуют кафедры: археологии, помогающая научиться отыскивать и правильно раскапывать клады; психологии, научающая как стать, если уж не обаяшкой, то по крайне мере разбираться, когда вам парят мозги; логики, которая мало понятна даже людям ее преподающим, но зато временами наталкивающая на очень интересные выводы. Вот, например – каждому знаком лозунг: «Любить Расею, значит участвовать в выборах!» Согласно подобию и в результате нехитрых логических рассуждений можно прийти к интересному выводу, что любить жену, значит не отказываться от рассмотрения и выбора на какой-то срок, других кандидатур. Но это отвлекся – если применить конъюкцию классической логики, то получится – можешь не участвовать в выборах, не любить Расею, но выбора у тебя все равно нет! Что остается? Остается только участвовать в создании такой Родины, которую ты бы полюбил. И начинать это можно уже с того, что не бросать окурки мимо редко где (если не на избирательном участке) встречаемых урн и не гадить где попало. А то побываешь а местах культурного отдыха наших сограждан и пробьет тебя на философское озарение – как много талантов рождает Расейская земля, только свинтусов выкидывает еще больше.


Немного грустно мне сегодня, оттого, что прерываюсь я на самом интересном месте нашей летописи, а впрочем, не зазорно повториться, неинтересных мест в истории не бывает. Вот взять хоть монголо-татарское нашествие, изобилующее фактами подлого предательства князей и картинами самоотверженного героизма простого народа. С одним только невозможно согласиться в оценке той эпохи у современных историков. Не батыево вторжение отбросило развитие Руси на триста лет назад, а распри князей, обезлюдившие нашу землю, сделали возможным успех внука Чингиз Хана. И в подтверждение своих слов, попрошу обратить внимание на такой факт. В 1223 году монгольские воеводы Субэдей и Очеучи вроде бы легко разбили русских князей, думавших не о победе над врагом, а о том, чтоб больший урон понесли братья-соседи. Но видимо не настолько легкой показалась та битва, если вся орда быстро убралась восвояси. И только через пятнадцать лет рискнула повторить попытку завоевания восточных славян. Через такой срок подрастают новые воины, не знавшие боли от ран нанесенных предшественникам. Но и тогда, когда хан Батый, (обратите внимание – по одиночке), покорил все наши княжества, все ж в сильную новгородскую землю сунуться не решился. Иго якобы татарское, согнувшее Русь почти на двести пятьдесят лет, на самом деле было игом собственных управителей – князей. Ещё святой князь Александр Невский в 1258 году приглашал монгольские тысячи для покорения Великого Новгорода. Да-да того самого, за защиту которого от шведов получил свое гордое погоняло. И многие другие князья в братоубийствах (в натуральном смысле слова), опирались на ордынские банды. Вот несколько других примеров: претендент на великокняжеский престол, князь Андрей Александрович, в 1285 году вместе с татарским царевичем Елтораем, разорил мордву и мурому, сжёг Рязань и направился на Владимир, да был разбит князем Дмитрием Александровичем. В 1301 году Даниил, князь мелкого московского княжества, разбил войско ордынское под Переяславлем Рязанским и пленил предводителя. Кого бы вы думали? Мурзу татарского? Нет, князя рязанского Константина Романовича. Зато в 1317 году уже князь московский Юрий Данилович, вместе с конницей Ковдыгая, двинул было на Михаила тверского, да был бит крепко. Побили татар и своих, но сколько при этом полегло простого люда – вот это и есть тормоз развития с процветанием. Кстати, само понятие «Иго» появилось не у нас, а у поляков в пятнадцатом веке, т.е. практически после распада Золотой орды. И еще, профессор Ключевский считал, что именно Орда, теряющая лучших воинов в наших гостеприимных землях, как раз и способствовала прекращению княжеских усобиц. Обидно мне…, что нет времени остановиться подробнее на делах того времени.

Ах, как захватывающе интересны времена правления Иванов III и IY. Васильевичи оба и оба уже современниками прозывались Грозными, но о творчестве одного я немного коснулся в предыдущей лекции. Лишь разве добавлю, именно при нём открылась широкая дорога на Московию различным иностранным проходимцам ныне любовно называемым гастерарбайтами. Самым несуразным шарлатанам у нас оказался не климат. Так летописи зафиксировали казнь немецкого лекаря, угробившего своей ученостью татарского царевича пригретого нашим самодержцем. Но вот что интересно, и авантюристы с запада, типа гениального зодчего Фьораванти (создававшего пушки для стрельцов и игрушки для царя, построившего в московском кремле храм внешне очень напоминающий владимирский). И вечно гонимые сыны Иудеи, и опальные татарские мурзы вроде хана Касима, и другие инородцы как грузинские князья и польско-литовские шляхтичи – осели в нашем не благодатном климате и много послужили нашей неблагодарной родине. По крайне мере пользы принесли больше чем многие урождённые расеяне. А мы? – Чурок не люблю! – А почему? – Ну не знаю? А чо они чурки нерусские! Правда, дрова, колотые чурками, лучше горят.

О втором Иване, числящемся в анналах нашей истории за номером четыре, покорителе четырех татарских царств и семикратном вдовце, кому интересно, то прочитайте в исторической или многочисленной художественной литературе. На худой конец посмотрите фильму (только не «Иван Васильевич меняет профессиею» – потому что смешно, но не правда). А я поплачу, поскольку нет досуга на описание, заметьте, много образованной, воистину колоритной натуры и многозначных даже для нас, дальних потомков, деяний. Кстати, этого посредственного рифмоплёта и сочинителя духовной музыки, даже современные ему летописцы обвиняли в истреблении населения Руси. Мол, многия села остались покинутыми и полностью обезлюдившими. Вот это не правда. Поймите, мало было завоевать вражеские ханства. Необходимо эти обширные земли привязать к своей державе. Вот он и переселял целые деревни под Казань и Астрахань. А тамошних жителей выселял на почти необитаемые людьми таежные просторы Урала и Южной Сибири. В качестве живого щита от воинственных вогулов – угров (хантов и манси), сибирских татар и кочевников башкир. Пусть иногда поминаем Ивана IV, как самодура поощрявшего изуверство опричников. Нельзя забывать, что в борьбе за власть изничтожил он, по разным источникам, до четырех тысяч соотечественников. А вот несостоявшаяся невеста его, Елизавета английская, своими указами отобрала жизнь более сорока тысяч своих подданных. Ну и она скромница по сравнению с архидиаконом Ферраном Мартинесом, который в одной только Севилье за лето 1391 года поощрил физическое уничтожение 10 000 еретиков, т.е. четверти всего населения. А о его последователе и главе испанской инквизиции, доминиканском монахе Томасе де Торквемаде, мерявшем жизни своих сограждан сотнями тысяч и вспоминать не хочется. Но мы вспомним этого борца за чистоту веры еще и как создателя финансовой пирамиды. К примеру, по доносу соседа схватили тебя, еще вчера доброго христианина, и давай пытать. Редко кто доживал до конца процедуры, но во время ее с радостью называл подследственный с десяток знакомых имен таких же, как и сам приверженцев сатаны. А те в свою очередь называли еще по десятку и т.д. и т.п. А причем здесь финансы, справедливо поинтересуются те, кто не спал во время моего повествования. Отвечу – притом, что все имущество еретиков переходило церкви.


Но бог с ней, с просвещенной Европой. Горько возрыдал я, глубоко в сердце, не пролью свет на одну из самых значимых фигур отечественной истории, вроде как самолично в те самые Европы прорубившего окно – Петра Первого…. Если не возражаете, и не иссяк запас вашего терпения, то рвётся из меня заповедная, (то есть не для всех) тема завещания Петра Великого. Видел он западную границу Расейской империи на прибрежном песочке Испании и Португалии. Да не любил он Русь. Попахивало от этого названия ему ворами – варягами. Вот и придумал он название – Российская Империя. И хотел, однако, чтоб на границе этой империи расейские (славянские) мелодичные песни разливались над полями мадридщины и лиссабонщины. А самое главное, чтоб было единое европейско-азиатское государство и, конечно же, тогда не было бы на этой территории никаких войн. Ни первой и второй мировых, ни кучи других, более мелких. Что? Не очень-то верится в существование такого завещания? Потому как заповедная. Под негласным запретом это наставление к потомкам, на Руси. А вот в Европах его помнят и до сих пор опасаются. Не любят нас, потому что боятся. Ведь вождь мирового пролетариата Ульянов – Ленин пытался сей план реализовать посредством мировой революции. Не интересовала его неумытая Расея, ему под начало весь мир подавай. И планы его, уже казалось, начали осуществляться, – в Германии возникает Советская Баварская Республика. В рассыпавшейся Австрийской империи появляется венгерская советская республика. В Сербии, Албании, Греции просоветские восстания. Даже на севере притормозившейся в средневековье Персии возникает советская Гилярская республика. И в Китае начинается коммунистическая революция. Главное, что идея то по сути великолепная – нет богатых, но нет и бедных, и все усилия государства только на благо каждого человека, а не того которого при важных и каждых обстоятельствах по телевизору показывают. Но, богатых эта идея не вдохновляет, а за ними не плохо вооруженные толпы, а оснащенная на деньги той же бедноты армия и своя идея – Демократия. Эту самую демократию Бернард Шоу охарактеризовал так: – «Это когда власти уже не назначаются горсткой развращенных, а выбираются невежественным большинством». Остаётся только добавить, избираются, в основном, из той самой горстки развращенных. Не вышло у Ленина, поскольку буржуи в Европе поумнее наших, доморощенных были и заткнули рот своему пролетариату значительными уступками за счет своих прибылей. Пусть навару меньше, зато все свое сохранили. Вот и вышло так, от нашей революции лучше стало только рабочим Англии, Франции, да и конечно Гегемонии.

Далее, отец всех советских народов Иосиф Виссарионович пытался воплотить эту же идею в жизнь посредством им развязанной мировой войны. У Сталина сорвалось, потому что его козырная карта – Гитлер, тоже взявшийся за построение социализма только для своей одной нации, не попомнил добра за приведение его к власти и за обучение своих офицеров в наших академиях, – рыпнулся на хозяина чуть раньше срока. Сам поплатился за это, но и такой красивый план загубил.

Вижу, у некоторых присутствующих, сомнения относительно «Завещания Петра I» появились. В защиту правдивости моего заявления, задам один банальный вопрос – был ли царь Петр Алексеевич круглым идиотом? Немного (как и практически каждый индивидуум) да, но полным, как его брат и некоторое время, до естественной ранней смерти, соправитель Иван Y, вряд ли. И баб, и выпить любил, как любой нормальный мужик. А чего ж, как полный дурак, свою столицу начал отстраивать прямо на границе с вражеским государством? Один только прорыв врага и правительство, как и положено нормальному правительству, – капитулировало. Правда, вернее, как раз не правда, а красивая байка существует, что прежде чем ставить город, он упросил одного местноговедуна, заговорить место столицы так, чтоб ни одна иностранная армия его захватить не смогла. И вот ведь действительно, это единственная столица в Европе, город, по мостовым которого ни разу не топали башмаки захватчиков. Кому смешно, сверитесь с историей Европы. Но вернемся к Петру Алексеевичу Романову и представим карту континента Европа. С учетом того, что во времена оные самым быстрым и надежным транспортом был флот, морской и речной, где бы вы поставили главный город объединенной Европы с границами до Урала, разумеется. Присмотритесь повнимательнее. – Конечно же, в устье Балтийского моря. Там где и стоит сегодня город святого Петра – Санкт Петербург. Но если кто-то из присутствующих в нашей лежачей аудитории вдруг решит, что Петр Великий, вот кто из наших государей был истинным гением, так таки нет. Увы и ах. Сей непревзойденный реформатор, редко задумывался о средствах, которые потребуются для воплощения его прожектов, поэтому большинство деяний так и остались, словно груды гниющей древесины на местах намеченных для постройки флота. Да и сам флот, построенный из непросушенного дерева, сгнил, ненамного пережив своего создателя. Потому гардемарины (то бишь юнги флота), вместо палубы под ногами чаще ощущали под задом конский круп. Лесная Воронежская губерния с тех пор стала степной. Петербург, так и не превратился в любезный сердцу царя Амстердам, но многие тысячи согнанных крестьян своими костьми до сих пор держат фундаменты зданий нашей северной столицы. А всё остальное подлое население, то есть оплачивающее бесчисленные подати и поборы было доведено до крайней степени нищеты. И никто во всем государстве, от смерда до знатного боярина, в те времена не ложился спать в твердой уверенности, что завтра спозаранку не погонят его под плетьми на строительство какого-нибудь дальнего рудника или так и недостроенного канала. А мы всё сталинский тридцать седьмой год мусолим. Иосиф – то Виссарионович с подпольным погонялом Сталин с 1935 по 1952 в основном тех уничтожать начал, кто в революцию дворян, церковников да недовольных новой властью крестьян расстреливал. Все согласно заветам французского пламенного палача Робеспьера. Тот сказал – революция, это гидра, пожирающая своих детей.

Впрочем, органы ОГПУ-НКВД, с 1921 по 1954 арестовали 3 777 380 человек[172], из коих расстреляли 642 тысячи (в большинстве своём командиров РККА[173]), что составляет примерно 17%, остальным вкалывать надо. Кто ровняет Сталина с Гитлером, то, к вашему сведению, последний хотел физически уничтожить всех недовольных своей политикой, а это 100%. Да туда де еще 100% евреев и цыган, да 90% всех остальных неполноценных народов.

Извините, опять отвлекся. Короче продолжу короче.

Все помнят прикол Петра I с бритьём бород? Но мало кто знает, что на выполнение указа бриться и одеваться в немецкое платье отпускалось всего два дня (при тамошных средствах массового оповещения). А потом, бороды, которые у всего мужского населения ассоциировались с достоинством, вырывали с мясом. Попрошу спрятать ехидные ухмылочки, тогда под мужским достоинством подразумевали настоящее достоинство, а не то, что некоторые сегодня под этим словосочетанием подразумевают.

Когда теперь говорят, что Иосиф Джугашвили был кровавым тираном, то не надо забывать, сей грузин-картлиец, был только примерным учеником у обожаемого им Петра I, причем по количеству загубленных душ и близко не превзошедшим своего учителя.

Но хватит о грустном, вернёмся к веселухе, каковой, по сути, была наша история.

Интересно, как супердедектив, время наследников Петра грызущихся за трон и кормушку при нем. Фигуры мелькали как в калейдоскопе. (Кто ни будь, помнит такую детскую игрушку?) А кто вспомнит императора расейского Ивана шестого? А замечателен он тем что правил страной с двухмесячного возраста в продолжении года. Уже он не имел родства с династией Романовых по мужской линии. Был он скинут с трона вместе с матерью Анной Леопольдовной и маялся по тюрягам, насколько память не изменяет до 24 лет, когда и был окончательно прибит. Свергла же его с мамашей регентшей, при помощи гвардии, дочка Петра I и Марты Скавронской – Елизавета I. Кстати? Марта, что у нас обозвалась Екатериной I, пройдя путь от крестьянской дочери и жены простого шведского солдата, через великое множество промежуточных постелей (в которых и солдатня и граф Шувалов и светлейший князь Меньщиков), до трона императрицы, правила без одного дня всего два года.

Захватывающе интересное время, когда Елизавета Петровна начала осуществлять завещание батюшки, в смысле объединения Европы под Расейским скипетром. И уже жители Берлина присягнули на вечную верность Русскому престолу, но.… Господин Смерть любит не ко времени ставить свою жирную точку.… Кстати, Елизавета как-то издала указ запрещающий взяточниство. Интересно он когда-либо вступит в силу?

Присватанная Елизаветой, для своего дурачка племянника Петруши, немка Софи Августа Фредерика фон Анхельт-Цербская, ставшая опять же при помощи гвардейского переворота, нашей императрицей под именем Екатерина номер два, спасая свою родину от азиопского нашествия, направила непобедимые расейские полки в заброшенные причерноморские степи. И поставили ведь на колени воинственных крымских татар и почти не знавших поражений турецких янычар. Взяли, пожалуй, одну из самых неприступных крепостей своего времени – Измаил.

Я уже говорил, история это проститутка, которая всегда ложится под победителя, и под того, кто пережил победителя, и под того в чьем тереме квартирует. В нашей стране она учит, что под Бородином победили расейские. Но попробуйте объяснить это французам, которые отбили почти все наши укрепления на том воистину кровавом поле, когда Москва досталась им, пусть почти и брошенная населением. У нас на это непонимание один аргумент, – а кто потом босиком по снегу удирал, обмороженные уши женскими панталонами прикрывая. Повыступайте ка у нас с такими заявлениями, мигом напомним, чем наши казачки да гусары в Париже в 1814 году занимались. Недаром знаменитые французские бистро так созвучны с нашим – «нука быстро!» И кто теперь из потомков хитрых галлов и гордых франков докажет, что нет в его крови примеси славянской. Тем более, истинные патриотки парижанки, всегда стремились выжать из любых захватчиков все соки.

Еще один такой же пример. – Кто взял уже упомянутый Измаил? Почти любой расейский двоечник ответит – Александр Суворов. А в современной незалежной Украйне вам ответят – Цеж наш гетман, не помню тилькы, як его звали, чи Скоробогатый, чи Загайдачный. Это он со своими пятьюдесятью сотнями казачков все дело обстряпал. За это ему в нашем, еще с допотопных времен, городе Одесе, шо як раз напротив тойого сiла Измаилу, памятник дюже гарный поставили. А ваш Суворов, со своими ста пятьюдесятью тысячами лапотников, только под ногами путался.

– Слушай, так то ж, наверное, гетману Сагайдачному памятник, но он же жил лет за сто до Суворова. И на месте Измаила еще не крепость, сооруженная французскими инженерами по всем правилам фортификации, была, а захудалый городишко.

– Ну таки й шо, значит украинцы ти земли тем паче по праву имеют. Кстати, к Вашему сведению, в нашем пiдручнике истории, черным по белому достоверно утверждается, что вождь гуннов Атилла был украинцем. И ваще отвянь, то снова большевицкий голодомор припомню.


Что ж история может выглядеть и как правдоподобно сочиненная добрая сказка, и как злобный пасквиль. Но нельзя забывать постулат, народ, забывший свою историю, может вляпаться в пренеприятную историю. Правда, уже вышеупомянутый, достопочтимый драматург Шоу высказался несколько иначе: – «Единственный урок, который можно извлечь из истории состоит в том, что люди не извлекают из истории никаких уроков». Может быть он немного известнее, чем я, но мне моя трактовка больше нравится.


У меня сегодня прям праздник, какой то. Может по этой причине, в заключении, хотелось бы совсем немного потрепаться о праздниках, которые пришли к нам с древности. Вот, например, у католиков и остальных христиан, акромя православных, праздник рождества гораздо важнее, чем соседствующий новый год. И это правильно. Потому, что первое января просто дата в придуманном календаре, а двадцать пятое декабря такой день, в который солнце впервые заметно дольше торчит над горизонтом после зимней лени. Это повод! Его древние славяне обмывали, как и все народы, живущие в северном полушарии.

Когнечно, древние народы не знали такой даты, вообще никаких дат не знали. При долгой отлучке умный муж предупреждал жену о возвращении – буду на закате через одну новую луну. А нынешний день энергетика, т.е. 22 декабря волхвы и прочие жрецы определяли по лучу света проходящему через западное окно до последней черты. Страх был неимоверный, коли завтра еще раньше светить перестанет, то послезавтра настанет вообще конец света. Только солнышко, пару дней повыпендривавшись, бралось за ум и добавляло толику дня. Как тут не отметить? Но настоящий новый год у наших предков отмечался в день весеннего равноденствия. Этот день ныне просто дата в календаре, но до сих пор совпадает иногда с истинно славянской разгульной масленицей. Или возьмем, к примеру, еврейскую пасху. Ее еще и древние греки праздновали, тем, что совокуплялись кто с кем, всей ихней деревней прямо на поле. Чтоб оплодотворить землю. У нас, соразмерно климату это попозже и зовется праздник первой борозды. Разврату чуток меньше, поскольку, повторюсь не климат, а так…. А когда посевные работы закончены, то наступала троица. В смысле, это у христиан троица. А у древних славян тризна. Поминки по оставившим, этот не лучший мир, родным и близким. Древние славяне своих покойников обычно сжигали, (леса вокруг не меряно), а потом на месте кремации насыпали небольшой холмик. На могиле большого начальника холмик чуть поболе – курган называется. На тризне редко плакали, ну разве когда распевали грустные песни, а чаще плясали, потому как негоже плакать, когда человек наконец-то расстался со своей бренной оболочкой и свободным духом отправился в светлые небесные чертоги. А потом, когда окончен сенокос, наступала опять такая же ночь любви, как и при начале пахоты, только уже климат самое то, тоесть все девки твои, скольких догонишь. Потому и так что такое нижнее белье не знают, а тут вообще нагишом носятся. Да и не всегда торопятся убегать. Теперь называем это ночью Ивана Купалы. Но не было у наших древних сородичей еврейского имени Иван. И Купала, тоже, скорее всего не прозвище, а оттого, что все в купе, то есть вместе, собирались. А может и от словечка совокупляться. В смысле, что заниматься этим самым действом, почти на виду у всех, в эту пору не срамно. Короче умели славяне повеселиться, вон вижу, и у вас, у многих глазки заблестели, до того восхотелось возродить древний обряд, хоть прям сегодня, на лужайке перед госпитальным корпусом….


Да очень о многом хотелось бы поговорить. Много веселых и грустных моментов осталось и в древней и в новейшей летописи, но к моему великому счастью, кое-кто в армии вспомнил, что я и без правого копыта могу еще послужить Родине.

Засим позвольте откланяться. Пойду вершить историю, которую все мы здесь собравшиеся не завершили надлежащим образом по причине геройского ранения.


ШУРКА, О ПРОПРОЧЕСТВАХ ДРЕВНИХ СЛАВЯН, которые баяла[174] ему его прабабка, а ей её прабабка, со слов её прапрабабки, собственноручно в юности переписывающей эти веды, на утраченной теперь древней до русской, вернее до христианской рунической грамоте – глаголице.


Первыми, после веков дикости осознали себя не стадом, а народом медные люди. Они научились у богов, позже почитаемых как демоны низвергнутые с небес, выплавке бронзы, золота и серебра. Потому и стали главенствовать над другими расами тьму тьмы лет. И был век их жесток, и жуть была в сердцах их и вокруг. Малые их государства скрыты ныне водами Срединного океана, пустынями полуденных земель, сельвами Западного материка и наслоениями ила в Месопотамии, да еще под щебнем от землетрясений большого Кавказа,. Древняя кровь их еще сохранилась у выродившихся потомков, но все более сливается с кровью серебряных людей, правящих миром ныне. Но не вечно преуспевание и этой расы. Суждено им благоденствовать только четверть от века медных людей. И есть век их жесток, сдержан на милосердие и к ближнему и дальнему. И на смену им идет раса золотых людей. И будет дешево при них, почитаемое ныне драгоценным и будет дорого, то, что сейчас не ценится. И век их скуп любовью к человеку, и продлится он половину века серебряных людей. И придут на смену им агатовые люди. И с приходом времён той расы исчезнут все другие этносы. И век их будет кроток, но короток, и остынет земля. Но всегда, то, что есть уже было когда-то. А то, что было, еще не раз будет, но не таким как прежде. У всякой вещи много сущностей, в середке многих сущностей одна вещь. Не боги придумали человека, а человек бога, чтоб найти его в себе.


Попытка наброска сценария, предпринятая Шуркой. Далекая до завершения и не близкая к совершенству.


Сцена 1. (Княжий терем в Киеве)

Широкий пир в большой горнице. Свет пробивается только через небольшие оконцы кое-где затянутые то блестящей слюдой, то мутным бычьим пузырем, высотой в одно неохватное бревно,. Стены в беспорядке увешаны, выделанными вместе с черепами, шкурами медведей и огромных волков скалящих страшные пасти. Между ними подвешены или просто стоят на полу круглые щиты, обитые толстой кожей, (на них неумело нарисованы какие-то диковинные звери, птицы и варяжские руны). К деревянным штырькам прислонилось несколько копий с привешенными возле рожна бунчуками из конских и волчьих хвостов. За длинным столом, человек на сорок – пятьдесят, на лавках сидят раскрасневшиеся от внутреннего жара, разнообразно, но небрежно одетые люди. В середине князь Игорь в ромейской рубахе из паволоки (шелковой ткани) лоснящейся от жира. Бороденка его всклокочена и хранит неаппетитные частички пищи. Часть лица покрывает безобразный шрам от давнего ожога.

На дальнем конце стола с трудом поднимается детина с голым пузом, в накинутой на мощные плечи безрукавке мехом наружу. Он, пошатываясь, поднимает огромную братину полную пенистой браги и что-то вещает, обращаясь к князю. Но, из-за общего шума слышны только отдельные скандинавские слова вящающие славу князю и его дружине. Внятно доносится только Ингвар сине хус трувор…. Не договорив, детина отпивает большой глоток пойла и тут же падает на руки торчащих поблизости гридей в простых одинаковых рубахах больше напоминающих мешки, но с незатейливым орнаментом по вороту, в виде свастик вышитых красными нитями. Слуги ловко подхватывают и бугая и братину. При этом некоторое количество жидкости всё ж проливается на живописно загаженные закусками и объедками грубо обработанные толстые доски стола. Один из сидящих поблизости дружинников поднявшись с места, бьет ближайшего парня по лицу и выхватывает братину. Отпив большой глоток, дружинник срыгивает часть пойла обратно в чашу и поспешно передает дальше по кругу. Остальные не мало не смущаясь, пьют коктейль и передают следующим. Холопы, один с расплывающимся огромным синяком, медленно тащат вслед за пьющими деревянную бадью, из которой время от времени, расписным ковшиком пополняют содержимое братины, стараясь не показываться из-за спин гуляк.

В центре зала, под дикое завывание дудок и гул больших бубнов, босиком пляшут девки в простых рубахах, длиной чуть ниже колена, но разрез ворота почти полностью открывает груди. Один из друганов князя ловит пробегающую мимо молодуху за длинную косу и притягивает к себе. Он задирает рубаху почти на голову девахе, и щиплет обнаженное тело. Девушка повизгивает, но не пытается вырваться. Мужик поднимает свою рубаху и развязав веревку запускает руку в свои широкие штаны. Некоторое время шевелит там, потом, скривив недовольную рожу вытащив руку, хлопает девицу по заднице, так что та отлетает несколько шагов. Несколько мгновений девка стоит на месте, потом, пьяно улыбнувшись и встряхнув тяжелой косой, присоединяется к пляске подруг.

Открывается невысокая, но широкая, массивная дверь в горницу. Склонившись, переступает через высокий порог седобородый старец, одетый в распахнутую соболью шубу. Шею его охватывает толстенная, витая серебрянная гривна. По взмаху его посоха музыканты прекращают терзать уши присутствующих и гул зала стихает. Старец обращается к явно недовольному князю: – «К тебе Конунг… княгиня Ольга с твоим сыном».

Князь, скривившись, громко произносит – Перейксниге яринереннэ рийгсиги[175].

Зал сотрясает хохот почти полсотни глоток. В это время входит статная женщина в простом, белом, но богато расшитом самоцветными каменьями по вороту и широким рукавам платье. Волосы ее скрывает полупрозрачная накидка опоясанная нитью перлов[176], на висках тяжелые, серебряной зерни бармы, а на руках спящий младенец, закутанный в парчу.

Она с порога кланяется князю в пояс и медленно плывет через зал, неся на вытянутых руках драгоценную ношу. Только на миг ее лицо омрачила брезгливая гримаса, когда воцарившую тишину нарушило рыгание валяющегося рядом со столом детины в меховой безрукавке.

Дружинники сидящие в пол оборота к княгине не очень охотно, но почтительно отодвинулись, позволяя той подойти к мужу. Игорь так же неохотно, но поднимается с лавки перед этой женщиной. Потом словно опомнившись, цедит сквозь зубы: – Я не вспомню, когда последний раз кидал семя в эту бабу и вдруг еще и она хвастает моим отпрыском. Или мне помогает сам Один?.... А может, их Перун забрался к ней в постельку?

В зале снова гогот, но тут же обрывается прерванный звуком звонкой пощечины. Игорь хватается за обожженную щеку. Рука его медленно сжимается в кулак, который вот-вот обрушится на глядящуюся рядом с ним хрупкой женщину. Но вместо сокрушительного удара длань застывает и разжавшись неуверенно опускается вниз, поближе к тому месту на грузном животике, куда упирается Игорев же ножной меч, удерживаемый изящной, но твердой рукой.

В горнице мертвая тишина, но даже и в ней едва слышны обрывки слов на одном из варяжских диалектов, которые шепчет княгиня своему мужу. Мужчина бледнеет и широко разводит руки в стороны, причем вид у него как у кобеля, который валится на спину, признавая безоговорочное поражение перед более сильной особью. Ольга видимо, удовлетворена видом мужа, потому что кротко кивает, но рука свободная от спящего младенца, вдруг резко метнулась в сторону и нож князя пробивает дно бочонка с ромейским вином, стоящего на другом конце стола – зелье разбрызгивается вокруг. Несколько бандитского вида рож вздрагивают от прикосновения красных как кровь капель. Женщина в гнетущей тишине в пояс кланяется на три стороны всем присутствующим и держа на вытянутых руках своё величайшее сокровище удаляется из горницы. За ней и собой осторожно прикрывает двери статный старец.

(Крупным планом женщина прикусившая в кровь губы, чтоб сдержать поток слез готовых вот-вот хлынуть из огромных глаз. Из-за ее спины слышится разгорающаяся нестройная норманская песня).


Сцена 2 (Лес в землях Древлян)

Глубокая осень. Четыре склоненные березы, осыпающие последнюю листву. Меж ними привязанный к вершинам за руки и ноги Игорь. Неподалеку в груду свалено с десяток его почти голых дружинников. На самом верху брошенных тел детина с раздробленной головой. Он в безрукавке мехом наружу, но босиком и без штанов.

Князь оглядывается вокруг и передергивается от страха но, сплевывая кровавую слюну, грозно рычит: – Смерды, ну-ко отпустите мя, бо горько попомнится вам и вашим чадам смерть моей дружины!

Рядом, с занесенным топором стоит бородач в подобии доспехов из бересты: – Коли повадился волк в овчарню, то не отвадишь пока не угомонишь во веки…. Уважим, мужики, просьбу гостя незваного – укажем путь на все четыре стороны? Несколько заросших по самые глаза мужиков хмуро кивают: – А чему б не уважить, пусть отправляется, куды хочет.

При этом вся ватага торопливо отходит подальше в сторонку. Только рядом с кольями, к которым привязаны склоненные вершины деревьев, остаются еще трое человек. Они разом поднимают вверх свои топоры. Ээээх – выдыхает первый бородач и отпускает топор на натянутую как струна веревку. Ээх – эхом отдаются три возгласа и березки резко распрямляются, вознося высоко над землей разорванного на части человека. На землю медленно опускаются желтые листья и неподалеку слышно карканье потревоженных ворон.


Сцена 3 (Вышгород)

Широкий двор. На высоком теремном крыльце стоит Ольга и смотрит как горит небольшое строение из которого доносятся жуткие вопли. Во дворе полно народу с деревянными бадьями полными воды и деревянными же заступами, чтоб кидать землю. Но, никто не торопится сбивать пламя. К княгине подбегает мальчик лет четырёх и, обняв ее ноги, плачет: – Мама, тамо люди. Ольгино лицо вздрагивает. Она поспешно поднимает сына на руки: – Смотри дитятко и помни, – то не людины, а каты, порешившие твого отца. Помни будущий властелин, бо власть сильна, токмо пока её робеют.

В то время подгоревшие двери, подпертые с наружи бревнышком, рушатся от мощного удара, и наружу вываливается страшно обгоревший голый человек. Едва он поднимается на ноги, как тут же стрела, пущенная со стороны терема, пригвождает его к объятому вырвавшимся пламенем косяку. Человек хрипит: – Мы пришли с миром, а ты гадиной обернулась. Теперя вещую именами Даждьбога, Перуна, Велеса и Мары прокляты княгиня ты и твой отпрыск до веку. Из черепа его будут пить враги твои. А внуки и правнуки будут истреблять друг друга, до седьмого колена пока не изведут весь корень.

Ольга цедит сквозь зубы и взмахивает рукой: – Вы пришли за миром – так обрящи ж его.

За ее спиной щелкнула тетива и голова горящего человека пришпилилась к косяку стрелой попавшей в глазницу.

Враг умолк во всегда, но княгиня все ж шепчет ему: – А супротив твоих проклятий и лесных богов я найду всевышнего заступника.


Сцена 4 (Коростень)

Открывается вид городища. Неподалеку виден частокол из толстых бревен, установленный на насыпи чуть выше человеческого роста. Перед частоколом (издалека, наплывая крупным планом) большая толпа, одетая в основном в одежды, сотканные из грубых холстин или вовсе небрежно сшитых звериных шкур. Многие еще и прикрыты чем-то вроде доспехов из коры деревьев и звериных костей. Плетёные щиты редко у кого, да и всё вооружение большинства составляют длинные колья с заточенными и обожженными концами. Многие еще и с топорами или просто сучковатыми дубинами. Напротив раз в десять меньший отряд – всего около сотни воинов. Все о конях. Прикрыты ратники кольчугами или толстыми кожаными куртками с нашитыми на груди и плечах металлическими пластинами. У всех щиты обитые толстой кожей и копья бликующие остро наточенными железными наконечниками. Головы прикрывают разномастные стеганые шапки с нашитыми поверху блестящими шишаками и бармами прикрывающими шею и скулы. У немногих за спинами перевязь с длинным мечом, зато у всех к ноге привязан короткий меч, по гарду запеленатый в кусок сыромятной кожи – «ножны». Чуть позади на высоком жеребце Ольга, с головы до пят прикрытая светлой меховой накидкой. Рядом с ней четверо конных мужей отличающихся особо добротными доспехами и вооружением. Перед одним мальчик в тонкой работы кольчужке и островерхом шлеме. На плечи накинут ярко-алый плащ. Мальчик любопытно вертит головой и улыбается, не обращая внимания на угрюмость окружающих.

Из скопища у частокола доносятся выкрики. Из-за расстояния они почти не различимы, но понятно – содержат оскорбления Ольгиному воинству, поскольку почти на каждую тираду раздается взрыв хохота толпы.

Ольга (с крайней степенью раздражения): – И доколе мы еще будем вслушиваться в хулу на нас? Иль може повернем обратно не солоно хлебавши?

Один из ближних воев (понуро): Дык, зело много супротивников. Завязнем в их како нож в тесте….

Он еще о чем-то вещает. Но дядька шепчет на ухо мальцу и подает коня в передний ряд воев. Малыш кидает со всей силы копьецо, но то падает, едва перелетев уши коня.

Дядька приподнимается в стременах. Оглядываясь назад, орет со всей мочи: – Чо сволота стоим, не видите, князь уже начал брань!

По воинству пробегает легкий ропот, но вот кто-то выкрикивает: – За князя! – и бросает коня вперед. Тут уже все устремляются вскач с дикими возгласами.

Часть толпы перед частоколом устремляется навстречу. Еще большая часть топчется на месте. Но есть немало и таких грозных вояк, кто карабкается на насыпь и пытается перекинуться через частокол.

В центре крутится яростная, но короткая сеча. Княжеские вои легко протыкают древесные доспехи защитников Коростеня, а копья последних не могут пробить ни щитов, ни брони врагов.

Только некоторые выбивают из седел нападающих. Еще меньше кому удается добить противника.

(Крупным планом) – один крепкий молодой мужик с плетеным щитом и топором на длинном топорище, ловко увернувшись от копья наседающего конного, рубит по ноге обутой в желтый сапог. Удар настолько силен, что почти полностью отрубает ногу, а конь валится на бок, придавливая седока. Выпад копья наседающего следом пешего этот боец ловит щитом. Копье легко пробивает щит, но застревает. Пока малоопытный дружинник пытается выдернуть жало, Мужик бьет его топором по голове. Железная бляха на голове и подшлемник не сдерживают удара, и лицо молодца превращается в кровавое месиво. Но тут же налетает еще один конный с высоко поднятым мечом. Коростенец пытается прикрыться щитом, но тяжелое торчащее копье мешает вовремя вознести защиту над головой. Удар обрубает наискось половину черепа, а потом уже вскользь и пол щита защитника. Дружинник, ни на миг не задержав бег коня, несется дальше – только ошметки грязи брызгают на объектив камеры. Ратник почти без головы стоит, пошатываясь еще некоторое время, а затем, выронив топор, медленно опускается на землю, почти обняв поверженного врага.

Сбитый с ног конь, похрипев, вскакивает на ноги и уносится в даль, а его седок, с ногой держащейся на каком то сухожилии и фонтанирующей кровью, дико орет и пытается приподняться. Но видимо при падении повредил еще и позвоночник, поскольку попытки его безрезультатны и только руки скребут землю, пропитанную кровью.

Тут и там еще крутятся яростные короткие схватки, в которых почти всегда побеждают вои Ольги, но большинство коростеньцев уже не думают о борьбе, а бегут к приоткрывшимся воротам города. А за привязанными толстыми веревками створками уже кидают в специальные пазы бревна, преграждая путь панически отступающим своим и нападающим дружинникам. Маленький Святослав, вскочив ногами на спину лошади перед дядькой, показывает на битву и кричит – Хочу туда! Но тот, придерживая мальца за пояс, спокойно отвечает: – Это успеешь еще, сперва наперво наукчись. Без должного навыка голова на плечах ноне торчать не долго будет.

Дружина добивает последних сопротивляющихся возле частокола, но в это время её осыпает град стрел и все торопятся отступить на исходные позиции.

Один из богато экипированных воинов подскакивает к княгине. Рука его, ниже короткого кольчужного наплечника пробита стрелой. Ольга недовольно хмурится: – Никак доблестные мужи испугались костяных стрел?

Воин, стиснув зубы, обламывает часть стрелы с оперением и протягивает поврежденную руку. – Секи кожу! Жало здесь костяное, да потравлено зельями да тухлой рыбой. Не прижжешь рану – надо будет отсекать всю руку. А сжалеешь руку – потеряшь голову. Княгиня своим ножом вырезает из предплечья зазубренную косточку, примотанную к остатку прута, при этом смотрит прямо в глаза боярина. Ни один мускул не дернулся на его лице, только зрачки глаз расширились. Огня? – спрашивает она.

– Не надо. У мя настой на перегнанном фряжском вине – отвечает мужик и достает небольшой кожаный бурдюк. Вырвав зубами деревянную затычку, он осторожно несколько капель цедит на развороченную рану, а потом, резко выдохнув, делает большой глоток.

Кругом воины освобождают от стрел свои и конские тулова. Со всех сторон доносится – Огня!

Ольга, повернувшись к Коростеню, протягивает руку и кричит: – Огня!

Финал: горит частокол и что-то невидимое за частоколом, а дружинники все мечут стрелы, наконечники которых обмотаны чадящей каким то горючим жиром паклей.


Сцена 5 (где-то в лесах близ Киева)

Короткая летняя ночь на исходе. Еще довольно сумрачно, но на востоке все ярче разгорается заря. Вдруг тишину пронзает зубодробильный звук рога. С голой земли на краю дубравы вскакивают десятка с два юношей, у которых только пробивается пушок над верхней губой.

Один, стряхивая росу, с длинной накидки сыромятной кожи, недовольно ворчит: – Боярин, сё ден не деля. Даже смерды не пашут и дают роздых скоту.

Широченный мужик, одетый в полный доспех ворчит: – Чо гоже пахарю, не пристало воину. Иль мыслишь, ворог будет ждать, пока ты выспишься до понедели?

Невысокий парень, заплетая в косы длинные волосы цвета спелой ржи: – Дядько, дык вчерась только к ночи прибегли, отмахав почитай пять на десять верст. И с устатку почти не жрамши спать завалились…

Мужик громко прерывает тираду отрока: – Плохо, чо не откушали. Раз сё день не деля, то и дадим роздых животам. Много тише, чтоб не слышали остальные, добавляет: – А тебе княжич роптать вовсе не пристало. Речи скоромно, но зычно, так чтоб все поведали – молвил князь.

Широко расставив ноги и перехватив тяжелое копье рожном в низ, воспитатель орет: – А теперя подхватили вязанки и айда на луг бить стреловым боем. Если у кого тетива замокла, то готовьте зады для плетки. Древко угрожающе раскачивается, готовое подогнать нерадивых новиков.

Отроки недовольно зажимают меж ног большие вязанки дубовых поленьев и нелепо двигаясь, поспешают к большой поляне, на краю которой расставлены большие чурбаны изображающие подобие пеших воинов.

Некоторое время они краснея от натуги возятся с тугими клеёными луками натягивая тетиву, а потом по команде выпускают стрелы, стараясь чтоб следующая стрела срывалась в воздух пока первая еще не достигла мишени расположенной шагов за пятьдесят.

Дядька орет на княжича: – Куды кладешь? Не чуешь, чо ветерок с озера? С вязанкой будешь мыкнутые стрелки сбирать. Всем оставить стрелять, колчаны за спину и добить ворогов.

Большинство юношей с облегчением разжимают ноги и, не обращая больше внимания на рухнувшие с грохотом вязанки, бегут вынимать стрелы из отмеченных охрой уязвимых точек «врагов». Подбегая каждый широким взмахом посылает из рукава, привязанный к запястью на ременную петлю кистень, стараясь угодить в переносье грубо нарисованной личине.

Остальные, чьи стрелы ушли, не задев мишеней, неуклюже двигаются к едва виднеющимся белым лебединым оперениям.


Сцена там же (на краю поляны)

Новики лежат в тени громадного Дуба. Копья составлены в пирамиду рожнами вверх, распрямленные луки и колчаны со стрелами подвешены на деревянные колышки, вбитые в бугроватую кору. Чуть отдельно от всех сидит дядька и трое отроков. По случаю полуденного зноя шнуровка его кожаного доспеха ослаблена и тяжелый островерхий шлем с подшлемником и кольчужной бармой, бережно отставлен чуть в сторону. Но он по-прежнему при полном вооружении, рисует тонким прутиком что-то непонятное, на вытоптанном от травы земляном пятачке. Юноши, приоткрыв рты, жадно внимают.

С недальнего края поляны доносится посвист. Дядька кивает головой и один из «слушателей» подхватив пику, стремительно исчезает между деревьями. «Лектор» продолжает рассказ, но оставшиеся смотрят в сторону, где исчез товарищ. Дружинник отвешивает Святославу ощутимую оплеуху и гундосит – Внимай сюда княжич. Свистели не тревогу, а наезжих. Кто таковы все одно скоро узнашь, а тута построение гречанской рати. Заставлю завтра повторить слово в слово.

Святослав улыбаясь – Да как попомнить всё, когда живот рычит с горя, почто пуст от вечера. Можно на веточке зазубрю, чо ты баял?

– Зазубрить зазубри, конечно, но потом за собой воз таскать будешь зазубренных уроков? А пузу свому кажи заткнуться. В походах дни по три не до жиру. Так чо пущай обвыкается.

На поляну, в сопровождении убежавшего паренька, въезжают трое конных. Тот что в середке, крепко переплетен ремнями, концы от которых держат дюжие молодцы, без доспеха, но при ножах и со снаряженными луками.

– Вот боярин, как и просил, с заставы прихватили тебе степняка. Поединщик зело борзой – говорит один из сопутствующих. При этих словах, он ударом ноги скидывает связанного пленника с конского крупа. Спутанный смугляк мешком валится на землю, теряя с бритой головы мохнатую шапку, но тут же вскакивает на кривые ноги и дико озирается вокруг с узкоглазым прищуром.

Дядька кивает своим – Распутайте кипчака, только оружие держите подале.

Сопровождающий – Ой ли, извернется да в лес утекёт.

Дядька – далече не утечет. Без коня и оружия в наших лесах ему пути, до первой волчьей ямы. Толковать, кто с оным может ли?

Сопровождающий – Я толмачь, тому и тут.

Дядька – Ну сиречь втолкуй, чо отпущу басурмана! Должон оный с кажным моим новиком показать бой рукопашный до трех раз. Устанет, пусть отдыхает сколь потребно, хоть до трех дён. Но до на следной середы каждого уразумить.

Сопровождающий, путаясь, что-то пытается объяснить человеку, который явно не хочет внимать говорящему, а только дико зыркает по сторонам и растирает затекшие руки. Но потом всё ж задерживает на переводчике угрюмый взгляд и произносит: – Ту бейлеман (не понимаю).

Сопровождающий боярину, с явным облегчением: – Речёт чо не согласный. Мол, можешь сразу убить.

Дядька – Втолкуй, чо даю слово боярина.

Только тут степняк обращает внимание на дядьку и едва заметно кивает лысой головой.

Дядька – Ну, Зыбило, давай первой.

Святослав горячится, – Чему не я? Я князь!

– Тому чо князь. Не в драку тобе первому лезть, а толково продумать и узрев слабые места ворога, бить на верняк.

Самый крупный из парней улыбаясь, наматывает на костяшки кулаков сыромятные ремешки и вступает в широкий круг, тут же образованный расступившимися товарищами.

Он еще недоросль, почти подросток, но более чем на пол головы выше соперника и не чуток шире в плечах.

Сжав крупные кулаки на уровне плеч, немного в раскачку движется на спокойно стоящего соперника. Подойдя на достаточное для удара расстояние, делает широкий замах. Кипчак вдруг подпрыгивает и ударяет обоими ногами в грудь парня. Тот кого прозвали Зыбило отлетает на пару шагов, падает, вскакивает на ноги и грозно рыча движется в новую атаку. Тут уже кипчак устремляется навстречу, легко уворачивается от размашистого удара, делает подсечку и когда парнишка падает, наносит удар кулаком в область печенки. Зыбило больше не стремится подняться, а поджав ноги и ухватившись за бок тихо постанывает. Степняк же, не спеша, возвращается на место в центре импровизированного круга и застывает с бесстрастным как у идола лицом.

Святослав кричит дядьке – То ж не лепо, он ворог подножку поставил.

Дядька ухмыляясь – В бою ты також наперво оговоришь, как лепо драться должно? Иль будешь валяться со вспоротым брюхом?

Святослав – Дядько, дозволь теперя мне.

Дядька – Нет, присмотрись еще. Тебя он заприметил. Бить особливо будет.

Еще пара отроков возвращается из скоротечных схваток. Один удерживая кровь из разбитого, расквашенного носа, другой, передвигаясь полусогнуто, почти на коленках и держась обеими руками за причинное место.

Дядька, хлопая Святослава по спине – Ну давай княжич, да с умом. И пока довольно, бо гость посерчает, чо роздыху не даем.

Святослав, намотав ремни, зажимает в зубах коротенький ивовый прут, осторожно приближается к противнику. Тот в первый раз, широко улыбнувшись, ждет на месте.

Юный князь изображает широкий замах рукой, но только кипчак делает движение навстречу, как приседает, словно в русской пляске и мощно выкидывает ногу. Впервые степняк сам сбит с ног. Но, едва коснувшись земли спиной, вновь вскакивает на босые пятки и нагнув голову вперед устремляется на русича. Святослав успевает уклониться от летящей как таран лысины, но не замечает подножки и падает. Впрочем и в падении успевает схватить юркого соперника за кожаную рубаху и пытается подмять под себя. Только степняк выскальзывает как угорь из широкой одежды и через мгновение снова на ногах. Не давая княжичу подняться, он наносит удар пяткой в лицо. Но и Святослав, лежа перехватывает пинок и крутит ногу так, что противник вереща разворачивается в воздухе на пол оборота и падает ниц. Юноша, не давая сопернику подняться, накидывается сзади и пытается сдавить мертвой хваткой. Кипчак, краснея от натуги, умудряется высвободить одну руку. Ею хватает за одну из кос княжича, слезы брызжут у последнего из глаз. Оба хрипят, но не ослабляют хватки.

Наконец подбегают несколько новиков и с трудом разрывают сцепленные руки Святослава и разжимают пальцы степняка. Через некоторое время, оба соперника пошатываясь, движутся к краю поляны, причем княжич бережно поддерживает свою почти оторванную косу.

Ярило переместил свой нестерпимо яркий лик ближе к закатной стороне . Кипчак сидит, в тени дуба, на скрещенных под себя ногах. Он с довольным прищуром жадно гложет большой кусок кости со свисающими ошметьями мяса. Жир, с короткого подбородка украшенного реденькой бородкой, смахивает рукой и отирает о лоснящуюся кожу рубахи. Новики, искоса поглядывая в его сторону, сглатывают слюну.

Святослав, все еще поддерживая одну из кос, ту, что на горящей жаром половине головы, обращается к дядьке – Где мой ножной меч?

Дядька, бросив беглый взгляд на угрюмого княжича и довольного степняка, вопрошает – Тобе к чому?

Юнак, дотягивая до ножа воспитателя, взмахом обрубает свои заплетенные волосы по самые корни – Сам рёк, чо помеха в бою, то не лепо.

– Ой, отрок, а как смертный час придет то, как тебя на небо в вольный Вирий, чуры возносить будут.

– Пусть за уши тянут. Или вот, по макушке оселедец оставлю. За него мобудь ухватят. Ан нет, так придется еще раз круг здешнего чистилища пройти…


(Ну вот, на самом интересном месте дуй на выписку….)


ГЛАВА почти ПРЕДПОСЛЕДНЯЯ

A la guerre comme a la guerre[177]


5. Знаете, что такое скорость? Не на гоночных болидах несущихся пусть по изломанной, но вымеренной и гладкой трассе. Не на ралли, когда колдобины опасны, но все ж за ветровым стеклом, под усиленным для безопасности кузовом. – Скорость, когда несешся по заснеженному почти вертикальному склону и встречный поток воздуха пытается изобразить из себя упругую стену. Так хорошо прокатиться на лыжах иль сноутборде. Прикольнее на «малышке». Но так тяжко катать ее на себе! То те не саночки возить.

Тоже скрость…. Ползешь по заснеженному склону, уступая в оной улитке, коль последние сподобились бы тут выжить. Рискуешь на каждом шагу провалиться в какую-нибудь скрытую расщелину. Это страшно, но не смертельно, поскольку накрепко привязан таким тонким, но крепчайшим тросом. Он конечно не для твоей страховки, а для того, чтоб на нем «малышка» могла вытащить сама себя, а затем и остальных к этому гадскому перевалу. Гадский. Вот он. Так близко, но попробуй ка доберись, почти ползком по снегу, когда воздуха не хватает легким, даже валяющемуся себе налегке. Страшно, что твои телодвижения могут вызвать движуху снега, обзваемую так ужасающе – лавина. И хрен с ним, если сдохнешь под ней. Гораздо хуже – откапывать потом машину и товарищей и вновь карабкаться к проклятому перевалу. Тута не скрость помноженная на время, а рвущие жилы усилия, умноженные на нечеловеческие муки мученические. Какая такая скорость, когда Пашка – верзила двужильная – за предыдущие два часа продвинулся аж с полкилометра. У меня же всё насквозь мокрое от набившегося снега и растопившего его пота, а вон до той, толи скалы, толи выемки сколь было, столь и не приблизилось. А еще неведомо, удастся ли там за какой закрепить трос. Попробуй, разгляди, что там впереди, когда глаза от ветра и пылающего со всех сторон, вот уж точнее не брякнешь, – светила, рефлекторно прищурились до полной хантымансийности. Отдохнуть хотя б минут с пяток, чтоб толчки крови в висках перестали набатом бить по башке. Но на солнышко похоже, какя-то хмарь наползает. Не дай боже опять трое суток лежать в палатке, которая дергаетя как одержимая легионом бесов и вот-вот сорвется с места, только поминай как звали, при этом под вой старшего дядьки всех ветров (куда там всем самолетным турбинам), да под грохот обледенелого накрывочного материала. И не стыдно девчонки помочиться в баночку, а потом выплеснуть содержимое наружу, просунув руку в щель. А разом взбесившиеся крылья входа еще кому-то нужно сдерживать, иначе вырвет посудину и всех окатит пахучим быстроотстывающим душем. Нам тяжко, а каково бедной девочке…. А температура на улице без всяких градусников определяется предельно точно: иней чуть искрится на железе малышек – да, не Африка; иней в полтора пальца толщиной – холодновато чой-то кажись; иней скукожился и руки примерзают к железу даже сквозь перчатки – вот он ДУБАК. ООО, сколь разнесчастный я….

Альпинисты все идиоты или как? Конечно все, ведь ползут еще выше, к таким грозным пикам скребушим небо вокруг.

Но вот он перевал. Небольшая седловина, плотно утрамбованная снегом. А видок с нее. В буквальном смысле закачаешся. От потери всяких сил. Неа, альпинисты хоть идиоты, но продвинутые. Это чувство, что дошел, победил. Не такое острое как в бою, но в обычной жизни тож недостижимое. И еще альпинисты ползают по скалам ради признанной только в своем кругу, но всеж славы. Типа покорители гор…. Блоха, с моей ручной зверушки, поползав по моей груди с гораздо большим основанием может обзывать себя чьим то покорителем. Причем тут какие-то альпинисты, когда настоящие идиоты мы. Карабкаемся ради своей смерти.


Через час, после не утомительного, но опасного затаскивания малышек, к Александру, обозревающему в полной прострации живописный видок на окружающие хребты, подошел Батя, хмурый толи от потери сил, толь от отсутствия бухла.

– И чего воин примолчал? Иссякла охота балагурить? Эт еще цветочки, зри – ягодки все впереди. Спускаться, говорят, вдвое тяжелее. Уклон градусов за сорок пять. Как у нормальной самогонки.

Шурка притопнул здоровой ногой плотный наст – ягодки говорите? Разрешите провести разведку боем?!

– Каким таким боем?

– Самогонкой. Ща продемонстрирую.

Не обращая внимания на пасмурного командира боец взгомоздился на свой агрегат. Без разрешающей команды руководства завел мотор и резко газанул вниз по склону. Снежные завихрения рванулись следом, но не вызвали движения всего склона, лишь где-то в неподалеку в горах загрохотало толи эхо, толи обвал. Но здесь, размазанный из-за вихрящихся кристалликов льда, силуэт седока быстро удалалялся в сторону столь близкого распадка. Уже через пяток минут рация майора пискнула сигналом вызова: – я спустился и всё в порядке. Но, то до меня еще Суворов в Альпах продемонстрировал.

– Суворов блин тоже еще, – проворчал Батя, – спущусь живым, устою тебе показательный Альпингол. Если так дальше позволять, то распустится всё моё воинство до разнузданой анархии. А до демократии дело дойдет, то гаси воду и сливай свет. Включив связь, командир командным голосом рявкнул. Всем по коням! Катерина первая, за ней с интервалом в пять минут младший лентенант. Выполнять!

Екатерина пожала плечами. Она бы лучше спланировала вниз на крыле. Но у якобы более умного начальства свои планы, которые, по общеармейскому дуболомству не обсуждаются.


Когда это было. Дня три назад иль все тридцать?

Тогда також дотащились до конца щели, которую завершал не слишком крутой перевал, за которым, если верить карте, новая щель с возможно проходимой дорогой. Взбираемся по круче и тут этакое диво. Стоит маленехонький такой храмик. Со всеми атрибутами буддийского монастыря. Всё по феньшую. К нему под выпавшим снежком угадываются пологие ступени лестницы вырубленной прямо в граните, позади величавая гора, с левого боку видимо водоемчик блестит свежим ледком. Но все строеньице такого размера, что человек там поместиться не может. Усталость после подъема на седловину колясок и перетаскивания своих мощей конечно гнетет, но не на столько, чтоб не одолеть положенное количество ступенек до гомпа. Как они там умудряются жить? А тут еще и калитка изображающая ворота отворяется и выползает нечто лысое в оранжевых одеждах. Приглашающее машет. Только показывает – женщинам мол никак низзя. Батя замотал головой – я в эту конуру протискиваться не стану. Типа наливать, там точно не дождешься, а за остальным не интересно. Пашка нехотя согнулся в три погибели, но сунулся за Шуркой, любопытство которого еще превыше болтовни. Внутри, как не удивительно, оказалось куда просторнее чем с наружи. Еще один бритый указал на подобие каменных скамеечек. Только как на них размещаются? Толи надо садиться с расщеперенными коленями, иль на колени встать? Не на колени мы не будем, тут хоть и божий дом, но близко не нашего творителя. Нет, правильнее сказать творца. Впрочем Будда на роль бога не претендует, поскольку был реальный человек. Вот только умер достигнув просветления иль нирваны.

Монах, зажег какую-то длинную трубу заволакивающую помещение пахучим дымком и тоже присел напротив. Ага вона как надо, но нам с непривычки так долго не усидеть. О чем он там изрекает нам все одно не понять, но Шурка уставился, будто рассказывают больно интересное. Вроде как даже мычит тихонечко и покачивается, вторя растеканиям струйки дыма. Хорошо быстро все завершилось, а то от запахов что ли, голова Пашкина закружилась, глаза слипаться начали и вроде как короткий сон приключился. А во сне том и дом, и мама, и малюсенькое существо забавно размахивающее ручками и ножками. Сколько бы нежности отдал ему, но не суждено даже коснуться. И легкая горечь от этого. И тлеющая внутри ярость разгорается, хоть вроде бы и недопустимо такому чувству в таковом месте.

Как выбрались наружу даже не отложилось в затуманенной башке. Но, по словам Бати, выбрались, хоть и явно поддатые, да самостоятельно. И что там почти два часа делали?

Шурка, непривычно притихший, пожал плечами – слушали.

– А чо слышали?

– Сурдопереводчика не дали.

– Вот бл блин. А мы тут мерзли зазря. Думали там вас хоть покормят. На продуктах съэкономлим. Впрочем откуда у них тут возьмется съестное? Вона сколь худые, верняк только воздухом питаются, а воздух тута жиденький. Как они вообще с внешним миром сношаются?

– Потому и здесь прячутся, что внешний мир засношал.

Шурка, а не услышал ты о том, что испугался монах стоящего за твоей спиной того, то светлого белее окружающих снегов, то темного, как ночной сумрак на дне самого угрюмого ущелья. Наговорил тебе святоша, что оставишь ты в этих горах свою словоохочесь, которой притягивал некоторых людей, но взамен даден тебе талант вести за собой исступленные неистовством толпы. Много крови и горя будет устилать твой путь. Но вся твоя стезя уже предрешена бодхисатвой гнева.


6.

Малышка Екатерины буквально низверглась с небес, словно управлял ей не высококлассный профессионал, а первобытный новобранец. Когда она подкатила поближе, Батя только угрюмо покивал головой: – Ну, Катуха, если амортизаторы угробила, то по военному времени, по 58 статье, – как врага народа, расстреляю прямо на месте к такой-то матери.

–

Так я это…, там танки прямо на нас идут.

–

Отставить кадетские ясли. Отвечать: – какие? Сколько? Куда?

–

Прямо на нас. Километров за двадцать. Штуки четыре или шесть. Большие.

–

Таак. Все ясно. Вылазь из машины.

Побледневшая еще больше девчонка вцепилась в рычаги и отрицательно замотала головой: – Зачем?

–

Затем, что только твоя несущим винтом оборудована. Сам полечу смотреть какие и сколько.

–

Не надо летать. Я их на цифровую камеру засняла.

–

Да разве кто разглядит, что там, на экранчике той гребаной камеры.

–

А я через него, через комп.

Пока загружался ровербук, подошедшие Сашка да Пашка нервно вытягивали головы к тормозящей «картинке». Наконец через блютузку загрузилось изображение, по которому знающему человеку не слишком трудно определить, что вражеское соединение состоит из четырех легких танков Тип 62 и двух бронетранспортеров с большими красными звездами на бортах.

–

На полной скорости похоже катят. Минут, значит, через 15-30 будут к нам. Ну что ж, – надо встречать. Шурка слева, – закопаться в песок по уши

и держать на прицеле ближний танк. Павлу тоже самое, справа. Я перед их подходом выкину дымовухи. Откроют огонь по мне, не вмешиваться. Бить только на поражение. Вопросы?

–

А я?

–

Ну что за вопросы в армии? Вам, милочка, поскольку девица и еще не были в настоящем деле, отойти подальше в тыл и ждать команды. Выполнять!

– Это дискриминация по половому признаку. Статья 164 бис международной конвенции. Карается отстранением от командования. Я рядом с Александром буду. На прицел один бронетранспортер возьму. Видите, который правее идет. – постаралась прорычать Катюша, но при этом покраснела, и чтоб не дать времени на отбой, слегка оторопевшему майору, резко газанула, – песок фонтаном из под колес. Умчалась сказочной фурией на правый фланг. Шурка только пожал плечами, – мол ты командир, ты и разбирайся со своими подчиненными, но во взгляде сквозило – ну как? Подбрили тебя?

Батя опешил – она чиво, «Баунти» чтоль накушалась, мятежи здесь устраивать. Нет пора показательно объяснить, пререкаться с начальниками – это Вам гражданочка не гражданка. Это там цивильное руководство за ваш норов ничего вам не сделает – ни премии, ни отпуска приличного. А тут. А что тут? Гаубвахтой пригрозить до которой вряд ли доведется дожить. Вслух буркнул командир непонятно кому – разговорчики. Но сам уже принялся отвинчивать складную саперную лопату, чтоб соорудить окопчик для «малышки».


Впереди неравный, возможно последний бой, но нельзя об этом даже думать, чтоб не приманить костлявую. Вспоминать надо что-то светло-радостное? А было это? В службе?… В семье?… С бывшей женой, хоть вроде бы не враг ей, и после развода помочь чем могу никогда не отказывал, но горше чем враги.


«Прекраснейшее время первомайских. Первого всей гурьбой сходили к тестю на могилку, потом прибрались в палисаднике перед домом и затем последовавший под цветение распустившейся сирени немного поздний обед незаметно перетек в ранний ужин. Всё было в кайф. И ощущение настоящего тепла после долгой зимы. И благоухающая молодая зелень. И то, что за мной ухаживают сразу четыре бабы. Теща и три ее дочурки. О, а еще и моя доча подражая взрослым всё спрашивала чего бы мне еще подложить на тарелку или налить в рюмку. Нет, не считая дочери все ж только три. Моя благоверная на меня, помнится, внимания обращала меньше всех, чему я был рад и наклюкался, похоже еще раньше тещи.

Утром, такое солнышко ясное во все окно свету майского напустило. А я выспался на неделю вперед и со мной с похма такое бывает – приключился такой стояк, хоть замочную скважину поимей. Я к своей пристраиваться, а она – да ты совсем дурак. Мы ж не дома, вон Наташка на кресле раздвижном дрыхнет.

– А где дочка?

– Она с Валькой спит на одной кровати в мамкиной комнате.

– Вот и чудненько, все спят и Натаха пускай спит. Мы тихохонько.

И вот вроде бы даже пристойненько сзади пристроился, но в ответ – да пошел ты – с перегаром еще терпи его. Локтем в живот и удрала моя супружница едва накинув халатик. Только дверью, которая в огородик ведет, на весь квартал бухнула. Что тут делать? Хоть вручную самообслуживайся. А тут еще и Наталия соскочила. Вроде и не пила вчерась, а к неубранному столу. Приспичило чтоль спозаранку порядок навести? А она теплой водки рюмку наливает.

– дядя Лёня, это она так меня временами подкалывает, типа раз муж старшей сестры, то старый, – опохмелиться не хотите? А на самой халатик не застегнутый. Не обсосанные еще аккуратненькие титьки все как на показ. И вроде в трусиках, но такие тонкие, до волоска просвечивают и губки соблазнительно припухлые выпячивают. Сегодня бы всё отдал чтоб только прикоснуться…. А главное взгляд девочки такой говорящий, ожигающий, любая лядь обзавидуется. За один такой взгляд к ней через любую преграду прорвешся. Где-то понимаю, нельзя, но встал я, на негнущихся ногах подошел. Хотел уволочь на диванчик. Но молча головой замотала, видимо не хочет чтоб на Галкином месте это произошло, но чувствую как сильно хочет. На ее креслице мы точно не поместимся. Пристроил ее с краешку стола. Шепчет – ой, что мы делаем. А сама бедрами и тем что меж них прижимается так сладко, дышать забудешь, не только за кою-то низзя.

Враз пересохшим языком шепчу какую-то херню: – мы же не в любовь играем, а помогаем друг другу избавиться от вожделения.

– да помогаем. Только так не очень удобно. Можно повернусь? Оооой.

– тебе больно? Остановиться?

– да, в смысле нет. Продолжай, пожалуйста без слов.

А какие слова когда уже поплыл. Отхлынули мы друг от друга, опустив глаза разбежались и до того пока домой со своим семейством не уперся старались взглядами не встречаться.

А потом. Где-то через недельку. Привез к теще Светку. – мать посиди с ребенком, а то мне на службу, Галка где-то на коем-то симпозиуме воспитателей дошкольного образования загуляла.

– ладно. Пусть моя крохотуля хоть вообще у меня живет, мне только в радость.

И без паузы – На чекушку дашь?

– на, только без фанатизма, в смысле не увлекайся слишком, за дитём приглядывай и еще и моей сладенькой мороженку купи.

– тады мы прям щас улетим.

– ну, с тобой-то все ясно, но ты Светик за бабушкину метлу покрепче держись.

– бабуля, за какую метлу папа говорит?

– это у него юмор такой – солдафонский. Ничо, щас мово борща попробует и враз полюбит тёщу. – Ната, покорми зятя.

Наташа, молча, наполняет тарелку еще дымящимся супом, да только руки мелко дрожат.

Трогаю ее тихонько. Напрягается но придвигается ко мне. – ведь ничего же не было?

– ничего и не было. А давай еще разик ничего не было.

Недолго молчит, но потом прижимает мою голову к своему животу – я только об этом последнее время и думаю. Хочу тебя, аж скулы сводит. Твоя же Галка сука. Живи с ней, раз уж так сложилось, а люби только меня. Люби когда только захочешь.

А потом. Потом она однажды пришла вся в белом. Юбочка такая воланом, водолазка обтягивающая. Говорит зашла попрощаться.

– как же попрощаться, когда словно невеста. Фаты только не хватает. – притянул ее к себе. Вот и трусишки так же в тон.

– Дурак, я не шучу, я насовсем. И не трогай меня. – попробовала отодвинуться, но я уже влез всей мордой. Благо, низенький пуфик как раз скорректировал мой рост под это дело. Отодвинул узкую полоску шелковистой материи и языком грубо впился в клитор.

Новая попытка отодвинуться – Я же не мылась. Но сопротивление уже подавлено и вместо того чтоб оттолкнуть накрывает меня юбкой и прижимает затылок так, вот-вот расплющит моё лицо.

– Ой девочка, ты так придушишь.

– а ты не лезь куда не положено. Действительно задушить тебя готова. Решительно отодвигается, но только для того чтоб с треском оторвать что-то на юбке и стащить через бедра вместе с трусиками. Потом тоже с треском стаскивает водолазку. Тащит через голову так, что летят искры статического электричества. Или это у меня из глаз от моего напряжения?

С себя в это время успел скинуть штаны с труселями только до колен. Всё так же не приподнимаясь с места притягиваю к себе. Она садится принимая меня в себя. А я пытаюсь справиться с лифчиком, но семейная жизнь не вырабатывает данного навыка…..


Нет, хватит этаких воспоминаний. Еще немного и трусы нодоть менять. Тем более закончилось все анекдотом. Застукала нас моя дочурка неслышно проскользнув в комнату. Я подскочил как ошпаренный, мол напугал ребенка. Про Наташку подумал, чтоб та провалилась в тар-татары. Штаны натягиваю и ко кровиночке моей. Дрожащим от волнения голосом – не бойся солнышко. Никто никого не обидел. У взрослых такое случается, это такие игры, в которые детям подглядывать не надо.

Папа, я знаю, я так уже видела, когда мама с дядей Лешей такое делали».

Наташка, она как-то рассказывала, что на моей свадьбе так наревелась аж лицо опухло, свою сестренку родную удавить готова от ревности была. А я? Дурак я. Не понял тогда. Даже боялся её чувств. Меня ж в ней совсем другое интересовало. А девочка с раздвоенности такой прям чахнуть начала. Сорвалась, улетела в какие-то дальние края. Я чуть ли не рад был, что так все кончилось и не прознал никто. Только позже в башке по местам вставать стало и с того только тоска. И с бывшей женой, хоть вроде бы не враг ей, и после развода помочь чем могу никогда не отказывал, но горше чем враги. Впрочем, это уже по второму разу….


Танки конечно старинные, но как красиво подходили. Умели разрабатывать технику в Империи. Даже Ханьская перепроэктировка и сборка им не повредила.[178] И когда два дымовых столба выросли прямо перед их носом, они не сбавляя скорости, только слегка крутанули хищными стволами и как по команде изрыгнули пламя из всех орудий и вдвое большего числа пулеметов. Вперед сквозь дымзавесу. Только две ракеты вырвались им на встречу. Одна сразу смертельно ранила первый танк, но вторая только сорвала с борта противо-кумулятивную защиту. Глядя на это, Шурка зло матюкнулся. Рванул машину из-под маскировочной сетки. Нет, не так устраивали они засаду с покойничком Лие, который, конечно же, имел меньший опыт общения с «малышками», но видимо нашел способ действовать более правильно. Но эта мысль и на доли секунды не оторвала внимания от задачи, выполнение которой давно доведено до автоматизма. В прицеле борт ближнего танка – пуск ракеты. Куда попадете смотреть некогда – новая цель – дальний БТР. Еще пуск. Пашка чего-то замешкался с ближним к нему танком. Тогда, на – ракету ему в бочину. Как красиво когда цель настигают две ракеты с разных бортов. Башня подлетает легко, словно подпнутый мячик. Но боезапас надо бы расходовать более разумно. Снабжение наверняка проблемотично. А танк не добитый Батей, уже крутит башню. Еще пара секунд и вопрос встанет кто кого. Нет, ракета очевидно быстрее – и куда надо, прям под основание башни. Пропорхала она из-за спины пущенная дрожащей девичьей рукой – Ай да Катуха. Три танка и БТРы чадили, добавляя еще копоти к унылому пустынному пейзажу. Четвертый – безбашенный почему-то гореть не хотел и куда-то неторопливо полз, ну хоть угрозы не представлял и на том ладно. Теперича он и без орудия снабженного лазерным дальномером, и без пулеметов, и без непригодившегося прибора ночного видения, да и без экипажа. Это не особенно трагично для почти полутора миллиардного Джуньхуа, но невосполнимо именно для этой машины.


Услышав подкатывающую сзади коляску. Шурка, не уполномоченный правами командования, распорядился Катюше снимать сетки недавней засады. А вырулившему вдалеке Павлу замахал руками, мол посмотри что там с Батей. Сам же осторожно направился к кострам, распространяющим тошнотворную вонь горелых механизмов и плоти. Вот она совсем близко эта недавно такая страшная армада. Армада, конечно, только в сравнении с четырьмя нелепыми колясками и управляющих ими людишками. Ровно столько было в экипаже каждого танка. Шурка уже решил было подсчитать, сколько жизней они отняли за максимум пяток минут, как вдруг понял, это не он ступает на грунт, а тот на него… Земля поднялась впереди стеной во всю Землю. И понеслась эта стена навстречу со скоростью каблука опускающегося на букашку. Тоесть невероятно медленно, но убежать не успеешь, зато вагон времени, вспомнить …, ну что к примеру? Да ничего! Потому, как скорость эта намного выше скорости света, ошибочно принимаемой за непревзойденную. Потому, как сам свет исчезает. Нет, не становится темно. Просто объявляется безо всякого света. И где-то глубоко в себе затухающими импульсами … – Знаете, что такое скорость….


1.

Знаете, что такое скорость? Не на болидах несущихся по гладкой трассе. Не на ралли, когда колдобины опасны, но все ж за ветровым стеклом, за дугами безопасности и под надзором сотни глаз. А вот так, когда трава почти щекочет нос. Когда горизонт, то чуть дальше носков ваших ботинок, но вот вдруг вы отрываетесь от земли, и взлетаете, открывая далекий виднокрай. И мотор неистово ревет, и бешено вращаются колеса. А земля послушно уплывает из под ног. Сереющий горизонт убегает далеко, сливаясь в дальнем мареве с сизым небом. И люди и редкие кустарники, разбрызганные по округе, приобретают свой настоящий – мелкий вид.

От непередаваемого чувства полета Шурке хотелось петь во всю глотку родившиеся стихи. Поэму о том, что только кретин может бояться высоты, убивает-то не высота, а потеря оной. Вот только что подумает о его вокале мелюзга, прижавшаяся сзади теми прыщами, которые вместо грудей, – тоже мне инструкторша по планеризму. И кстати, почему нельзя петь при отсутствии слуха, – голос то у меня нормальный, а как я пою, слушать не собираюсь, а и услышу, дык оно все одно лучше звучит чем в исполнении большинства поп стар. А у меня хоть попа не старая, но зато Песня рвущаяся из груди не искажена наложенной фонограммой. Она, эта деваха, которая не дает вволю порулить и своим присутствием мешает песне, могла б быть почти красавицей. Ну почти, коли б не тяжеловатая нижняя челюсть, указывающая на обладательницу, способную если захочет, достичь любых высот, в смысле целей. Короче, флиртуют с такими женщинами не часто. Может быть, поэтому таких вот дамочек чаще всего встретишь главными бухгалтерами, или даже руководителями учреждений. И эта все время пытается взять управление парусом на себя, мол, еще не научился чувствовать воздух. Как его еще лучше почувствовать, когда всю сознательную жизнь ветер в голове. Пашку так не зажимает, и не потому, что тот единожды звезданутый офицерскими знаками отличия, а потому, как на двух ногах. Ну да ничего, пройдет с полгода и никто не заметит отсутствия ступни, если, конечно обувь не снимать. Судя по кинам, в европах туфли не разувают даже во время сэкса. У нас, паскудно иной раз, как на Квазимоду смотрят, когда, приходится передвигаться опираясь на палочку. Пусть и неплохо тросточка выглядит, и электрошокер в ней так ладно разместился, но все одно костыль…

Как и все? И весь полет? Так пяти минут никак не прошло. Да причем здесь горючее, ежели его при взлете в два раза больше расходуется. Ну и мымра ты Катюха, патронов к пулемету тоже больше не дам. Учись стрелять без патронов, для убедительности можешь пиф-паф своими нервными губешками изображать. Правильная присказка у маво деда была: – «Бог создал три страшных зла – чёрта, бабу и козла». Присказки у него длинные были, жалко все не запомнились, но в этой продолжение не забыть: – «А им в насмешку три ударника – меня, вахтера и пожарника». Да, касаемо меня, главный дедов прикол не забыть. Мальцом еще интересуюсь: – деда, ты яблоньки садишь, а когда яблочки появятся?

– Лет через пяток, не раньше.

– Так ты, пока они созреют, уже умрешь.

– А ты когда вырастешь приезжать сюда будешь?

– Каждое лето.

– Вот, чтоб люди говорили – какие вкусные яблоки растут рядом с домом этого обормота.


По приземлении Шурка попытался браво выпрыгнуть, из «малышки», но трудно оказывается, оттолкнувшись только одной ногой на нее и приземлиться. Все-таки притопнул протезом твердый грунт чуть сильнее чем предполагалось. Едва не рухнул от острой боли. Нечего выёживаться, если не все колючки затвердели. В пол оборота глянул, заметила ли пигалица. Та потупила взгляд и типа сосредоточенно трет пальчиком на панели приборов, чтоб значит не выказать сочувствия. От этого раздражение еще только усиливается. А что ты хотел? Чтоб заохала и бросилась поддерживать? Так вообще бы прибил.

Почему Сашка нервировал при виде этой хрупкой и не самой смазливой девчонки, направленной с ними на задание, он не мог объяснить даже сам себе. Наверное, потому как приключеньице ждет, с которого наверняка нет возврата. Своей обреченности не боялся. Повезет выжить, – будем жить. Батя уже старый холостяк, еще может бы и женился на какой ни будь вдовушке, которых нынче пруд пруди, но потомства, по крайне мере своего семени, вряд ли дождется. Пашка, обрадованный отпрыском от не самой добропорядочной девочки, с которой имел соитие один только раз без контроцептива, тоже до сих пор не знает, пучиться ему от счастья или пока воздержаться. Еще и семейка у пассии такая, что младшие офицерские чины не котируются. Хочешь детально рассмотреть потомство, – срочно становись генералом, – можешь даже посмертно. А эта, дельтапланеристка, только вот с курсов благородных девиц, куда с ними за компанию? Штабные сволочи, не могли чтоль мужика отыскать разбирающегося в компьютерных программах и с навыками планериста. О, надо бы как-то к ней с Пахой, в групповуху пристроиться. В смысле, они практикуются в балакании на ханьском. Может и мне успеет пригодиться такой навык.

Екатерина, чувствуя неловкость, (тебя с чего-то считают вроде как виноватой, а ведь вины то никакой нет), чтоб разрядить обстановку, (сделай первой шаг навстречу и у оппонента в подсознании отложится позитивное предрасположение), спросила: – скажите, Александр, Вам приходилось убивать человека?

– Да я танк, кучу БТР и даже вертушку ханей спалил – буркнул угрюмо ковыляющий Шурка.

– Нет, танк и вертолёт я понимаю, они тоже с экипажем были, но это другое. Когда в них стреляешь, то видишь перед собой машину, а вот живого человека убить трудно?

Взглянув в наполненные христианским трепетом глаза девчонки, потрепанный вояка, придав голосу немного ужаса и еще толику пафоса, почти прошипел: – Конечно трудно… Ты не поверишь насколько живучая скотина этот человек. Он ползет на тебя гад, а ты его навскидку короткой очередью. Ты попал в него, видишь дергается от боли, но еще пытается ползти. Тогда очередь, чуть подлиннее и прицеливаешься боле тщательно. Смотришь, а эта сволочь распотрошенная словно соломенная кукла после занятий по ножевому бою, только окровавленная, еще скребется. Мертвеющей рукой к автомату тянется, чтоб тебя с собой на тот свет прихватить…. Тут лучше всего в упор в голову, чтоб мозги подальше разбросало, – без мозгов он еще некоторое время прожить может, но уже не так опасен.

Теперь уже Шурка идет, весело похрамывая и мурлыча какой-то мотивчик. А девушка плетется, спотыкаясь на ровном месте. – Да, верно написано в пособии призывников по правам военнослужащего – «Друзья необходимы для твоего выживания – они дают противнику альтернативные цели».


2.

Поздно вечером, когда Шурка колунил[179] в охранении, к нему почти бесшумно подошел Пашка.

–

Таак, рядовой, что за сон на боевом посту?

–

Никак нет, ваше благородие, я бдю!

–

Тогда, Маасква, почему не реагируете на приближение старшего по званию.

–

Так меня Марфуша предупредила, когда ты к кургану только подходить начал. Я среагировал, и подстрелил тебя еще тогда, как ко мне почти неслышно,ты стадом диких буйволов, карабкался. Из-за собственного грохота ты ни окрика «стой», ни предупредительного выстрела в воздух не услышал, и даже, похоже, не понял

, что почти минуту как убит. А почему Москва?

Пашка покосился на звереныша, грозно скалящего острую мордочку из под полы бушлата друга. Это могло бы показаться комичным, но протяни руку, и острые зубы так вонзятся в пальцы, смешно не покажется. Ласка охраняла своего большого, но глупого друга не шуточно. Большого, понятно почему, а глупого потому как норовит сунуть под нос что-то малосъедобное, типа давешних сосисок. А в них таких гадостей понапихали, не всякая собака проглотить решится, пусть по природе и падальщица. От теплых же, так нежно пахнущих кровью мышей, воротит нос. Кто не любит свежепрожареного стейка «розен-блю», т.е. с кровью, только тот кто не пробовал, а тут такая свежатинка, мясцо еще чуточку трепыхается. Совсем нюх потерял друган, да и со слухом видимо не лады. Вот и сейчас, его полусонного едва не захватили врасплох. Впрочем, поскольку тревога оказалась ложной, то можно и дальше отправляться на охоту. Для друга моего друга не в напряг притащить мыша пожирнее.

Проводив взглядом растворившегося в сумерках мелкого хищника Павлуха на три четверти тона потише промямлил: – Масква – столица. Сто рож и сто лица это ж одно и тоже. А ты чего пререкаешся со старшими по званию? Сам говорил – перед начальством оправдываться бесполезно.

– Ой, ё ёй, похоже, у нас чуйство юмору к ночи не вовремя проснулось. Но все одно, не надо больше меня лимитой[180] обзывать, и не сторож я, а часовой. Сторож, он честно на посту, за копеечную зарплату спит, а часовой пашет как потерпевший, за ту же работу получая так себе одежку, да еще так себее жрачку и во исполнение какого-то долга. Мне вот, например, чегой-то никто ничего не задолжал. И перед тобой я не оправдываюсь, а излагаю голые факты. Знаешь любимое америгосское выражение – фак ты, причем у нас еще и голые.

– Тебя опять на понесло на?

– Согласен, сызнова не к месту раскизделся. Меня, пока младшее командование не приволокло вдохновение посещало, послушай, какую замечательную арию Юлька из Вероны для своего Ромки исполнит:

Мне не надо ничего от тебя, просто изредка коснуться рукой.

Мне не надо ничего от тебя, просто знать, то, что ты есть, что ты мой.

И пускай, потом разлюбишь меня, и пускай, потом упрешься к другой.

То, что есть сейчас со мной у меня, это то, что будет вечно со мной….

– Ты, это чего? Ты на службе или где? Бдить должен или всякой сочинительской ерундой заниматься?

– Господин микромайор! Мой нтилект позволяет мню делать несколько дел одновременно. Слыхали, наверное, про такого вождя мирового пролетариата как Виленин. Так он одновременно пил морковный чай закусывая ржаным сухарем, читал газету и беседуя с ходоками обдумывал новую статью про то кому что делать. Я не настолько подкован, но тоже могу, допустим, тужась на унитазе курить, читать и еще и прихлебывать пивко. И еще….

– Все-все достаточно. Уел. И сейчас не больно-то до твоей лирики, сейчас больше на меланхолию пробивает.

– О, меланхолия! Это, заметьте, по вашему желанию, сколь угодно, вот например:

Обещает всем весна, а как иначе то?

Но не факт, что для тебя хоть что-то сбудется.

То иллюзия, что, где-то, много значишь ты.

Для других твоя история забудется.

–

Ну, ты меня совсем достал, – «твоя история забудется».

–

Не придирайся к словам, прекрасно понимаешь, это я не про тебя, а скорее уж про себя. Твои-

то похождения, говорят, долго по штабам вспоминать будут. Поведай, наконец, чего натворил?

–

На какой такой конец тебе поведать?

А Батя, старый п..ду

н, всем успел наплести.

–

Ну не всем, а только мне, и не всё, а только то, что ты опять был в залёте.

–

Конечно не всем, но если из нас четверых, не считая твоего хорька, трое знают, то это как?

–

Во-первых, у меня не хорёк, а ласка – Марфушенькой зовут, сколько можно повторять, чтоб не обзывал мою животину. Во-вторых, из этих троих один ты сам. А в-третьих, рассказывай всё как на духу, раз уж все равно приперся.

А чё рассказывать. В телефонном разговоре проговорилась мне мать, что заходила к ней моя подружка, (как разыскала то), и сообщила будто не столь давно стал я папой. От Масквы до Казани всего каких-то восемьсот километров. Дисциплинка у нас на командирских курсах строгая, но отдельные товарищи умудрялись почти по неделям пропадать, лишь бы кто-то прикрыл задницу, отметив посещение занятий. Вот и я решил, по-тихому, в самоход смотаться. Дня за три рассчитывал обернуться. Отпуск то все равно, ни при каких обстоятельствах не дадут. Ксиву[181], и одёжку штатскую (джинсу штатовскую) один корешок одолжил. Прикатил я значит в родной город и даже мать, не повидав, к Гуле кинулся. А там ее папашка даже на порог не пустил. Он же скорее всего и в ментовку, как на дезертира капнул. Ну, чего он со мной так? Шурка объясни, – ведь я же люблю её, и отец её ребенка к тому ж.

– Понимаешь…. Представь, что ты вождь индонезийского, или там еще какого океанского племени. Ты видишь, что бледнолицые, приезжающие на твой остров, всегда без спросу брали любую женщину, и тащили в кусты. Мнение родителей или мужа, да и самой молодки их не интересовало. Что с ними поделаешь, обычай у них такой. Но, они ведь гости. И вот ты однажды приехал в их Европы. И тебя буквально затащила на себя одна некрасивая и даже страшная, нет просто страшно некрасивая девица. И тут отец её, изображая еще более страшную ярость, говорит, мол ожидает тебя мучительная смерть на костре. Ну, в крайнем случае, ты можешь на ней жениться, если уступишь тому папаше сбор жемчуга за последние этак двадцать лет….

– Знаю, Саня, тебя не переслушать. И причем тут все это? Я ж с тобой о своей женщине советуюсь.

– Да понимаю ты не вождь зулусов. Просто, как всегда излишне многословно, пытаюсь выразить, что обычаи одних, не всегда понятны и приемлемы для других. Короче для папы подружки ты не кошерный или как там у вас? Не халяль? Но всё-всё, я уже заткнулся и весь сосредоточенное внимание.

Пашка немного угрюмо посопел, настраиваясь на волну воспоминаний. – Не стал я тогда скандалить с её предком, убрался на улицу. Видимо прав ты. Для него я не халяль. Потом потоптался немного под окнами любимой, думаю, вдруг да выглянет. Голову к верху задрал, вокруг ничего не вижу. Тут меня под белы ручки и скрутили незаметно подкатившие стражи порядка. Я, как мама учила, все честно рассказал, и потом три дня по каталажкам чалился. Когда на учебке губу[182] схлопотал, то от всяких разных мыслей чуть не повесился. А тут, вроде бы со страху, раз могут расстрелять как дезертира, сам помереть должён, а мне всё как бомжу ипотека. Нет вру. Первые часа четыре чуть не помер – оттого, что курить хотел. Закинули меня поначалу в ментовской обезьянник и оставили до прибытия служилых из комендатуры, со скованными за спиной руками. Чего не звезданет в голову, когда там звенящая пустота. В куртешке, в карманах и сигареты и зажигалка неотобранные остались, но как закурить когда в «браслетах»?. Я сигарету и зажигалку выцарапал, а как закурить? Пахитоску[183] на лежак кинул, потом встал на колени и губами ухватил. Лавку, отполированную арестантскими задницами, правда всю исцеловал. Но прикурить-то как? Хорошо, в кармане билет сохранился. Я его за спиной поджег и опять же на лавку кинул, от него прикурить успел и даже пару затяжек сделать, прежде чем пожарная сигнализация сработала, и ко мне дежурный ворвался. Смотрит, как я пытаюсь остатки сигареты за раз выкурить, смотрит на наручники за моей спиной. – Да как ты, гадёныш, задымить умудрился? А я гордо так – я ж не абы как, а в шпионской школе учусь. Там много на какие гадости натаскать могут. Хорошо, что за мной самый раз конвоиры армейские прибыли, иначе бы мне доходчиво объяснили – в отличие от разведчиков милиционеры бьют, может и менее профессионально, зато любимому делу отдаются со всей ответственностью….

На четвертый день приехал за мной Батя и молча, с комендантской охраной до поезда проводил. Только в купе снял с меня очередную «нежность»[184] и выставил на столик бутылку водки. За ней родимой и объяснил, что нет у меня другого выхода, кроме как с вами прямиком в какой-то ад податься. Согласился я, не особо объясняя, с тобой и с ним я готов попробовать у самого чёрта зад побрить. Только думаю, как тебя-то он сумел обратно в армию впихнуть? А тут вот, еще и выяснилось, вместо взыскания мне как бы досрочные экзамены оформили, и звание хоть неполное, но дали. Ну, это уже генералы постарались, – очень важен, видать наш рейд. Так, не слишком переживая, я сплошные плюсы имею. Одно только жаль, ни мать, ни Гулю не повидал. Да и на малого, хоть разок бы взглянуть хотелось. – Вдруг действительно на меня похож?

Что-то я разговорился, почти как ты. Твоя история говорят вообще роман приключенческий. Ну-ка колись.

–

Вот Батя, старый п..дун, всем успел наплести….

А рассказывать особо нечего. Выписывали меня из госпиталя с мало скрываемой радостью. Я там от скуки доходягам лекции по истории отчизны вздумал повествовать, а начальство не знало, как на это незапланированное мероприятие реагировать. Веришь, в восьмиместную палату ко мне до сотни человек набивалось. Не веришь? Ну и правильно. От всех врачей тогда, конечно кроме хирурга, я получил вожделенное – здоров. Прям щас хоть в космонавты, хоть в подводники на те самые подводы. А с моим пусть невесть каким, но боевым опытом, армии без меня ну никак. Оно, как наш трудовик в школе говаривал: – До станков я вас не допущу, пока технику безопасности не будете знать как мои четыре пальца. Или еще проще на Руси говаривали, за одного битого двух небитых дают. Только с хирургом на такие темы даже разговаривать бесполезно. Его резюме на меня – урод второй группы и точка. Ну, в его обрезательной медицине, я может, и недостаточно хорошо поднаторел, поскольку лишь раз на операции был, да и то под наркозом, вот спорить и не стал. Просто подпись подделал. Некрасиво скажешь? Так ведь для пенсионного фонда державы сэкономил. Или глядишь, какого-нибудь чиновника на заслуженный отдых досрочно отправят. Тот в свою очередь взяток больше брать не сможет. Это ж какая сумма в масштабах страны набегает? Как нет экономии? Аа, вместо него новый сядет, еще более голодный. Да ты прав у данной гидры вместо одной попавшей под сокращение головы, откуда-то полторы ставки для двух новых найдется. Придется родине опять обжимать вдов да сирот. Но я не о том. Короче, пришел я с подписанным всеми направлением на выписку, под светлые очи главврача нашего отделения. Выбрал момент, чтоб в кабинете кто-то был, и не обратил он внимания, как до его стола прихрамываю. Он, выпнув предыдущего посетителя, принялся на меня орать, чего, мол, Вы рядовой к почти генералу без доклада смеете заваливаться. Контуженный на всю голову совсем на госпитальной лафе, про армейскую субординацию забыли? Я покивал немного, в знак согласия и осознания собственного ничтожества, а затем направление на выписку об стол грохнул. Продолжая заниматься моим воспитанием, он бумажку подписал не глядя, и уже руку с печатью приподнял. Но тут, толи вспомнил, каким-то образом мою культю, толи подпись хирурга не понравилась. Отставил от штампик в сторону, да как зарычит. Это кто, мол, тут годен для дальнейшего прохождения службы!? Я, конечно, сам рычу – Вы, мол, обязаны подписать! Ну а он, – С каких это бровей, я полковник, стал обязанным рядовому, или у Вас, любезнейший, происхождение особенно благородное? Нет – отвечаю, – происхождение самое подлое[185] и даже малодушное[186]. Понял я одно, перекричать его не удастся. Бесполезно кому-то доказывать отстаивая свою ущемленную правоту. У каждого есть такая своя пасконная оберегаемая от чужих прищепок. Но, помнится, мама как-то выговаривала: – сынок, имей совесть. Вот в этот раз и решился я её поиметь. Было у меня для этого в заначке одно радикальное средство. Выменял я у одного гаврика газовый наган, перекроенный под мелкашечный патрон, и даже один заряд к нему. Достал я это чудо очумелых ручек. Раз, говорю, не подписываешь мне вольную, то я сам себе ногу прострелю. И бабахнул по протезу. Он вроде бы врач, а с недавних пор еще и военный, только нежным как курсистка оказался. Сначала умолк и чуть побледнел, когда я наган вытащил. После выстрела слегка побелел и высунулся за край стола посмотреть на чуток дымящуюся дырку в моём казенном тапке. А потом вообще за сердце схватился и пошатываясь к окну направился. Мне бы помочь ему, ну галстук там ослабить, водички подать. А я, скотина неблагодарная, посмотрел, – мужик здоровый, на пол в падучей опускаться не торопится. Оружие ему в корзину для бумаг бросил, печатью, непредусмотрительно на столе оставленной по своему бегунку стукнул и хромобегом на выход. Через задний ход в одной пижаме, но с медалькой на лацкане. Частника на жигуленке за двойную цену словил, и пока до части ехали, все оглядывался, нет ли погони. Да только кому я нужен. Матери, правда, из госпиталя почти через месяц позвонили, сообщили, мол я выписался, а вещи свои не забрал. Она и ответила, прям щас, все бросит и за моим рваным бушлатом примчится на личном Боинге, пусть только взлетно-посадочную полосу во дворе оборудуют.

– У твоей матери настоящий самолет есть?

– Размечтался. У ея для представительства подержанный крузак имеется, который горючку жрет как авиалайнер. А по будням мы на мерине раскатываем. Чего уставился – так мерседес называют, что по годам, если б лошадью был, то уже наверняка представился от старости.

– А в полку как отмазался?

– Бате, конечно обо всем рассказал, с чайником расплатиться надо было, да и как бы иначе объяснил, почему для дальнейшего прохождения службы в одной пижаме явился. Он сам всё в штабе утряс и приказал позабыть эту историю. И сам же тебе растрепал. А еще блажил – Не вздумай кому пикнуть, а то за полного идиота примут и дальше в психушке будешь служить – пилотом спецкровати для буйно помешанных. Все умные и не очень, от армии закосить мечтают. А ты дотумкал в войска через теракт прорваться. Не стал я ему объяснять, что борюсь я, как могу с глобальным потеплением.

– ?

Дак у каждого человека в среднем температура тела 36,6 градусов. А на земле народу скоро пять миллиардов будет. Вот представь, – если всех на южном полюсе собрать, то и там средняя температура поднимется выше чем среднегодовая в Африке. Почти по этому поводу Анатоль Франс – Слышал про такого? Ну вот, не обещаю, конечно, точной цитаты, но звучит так – «…Когда людей хотят сделать добрыми и мудрыми, свободными, но воздержанными и великодушными, то неизменно приходят к желанию… перебить всех».

Да не смотри на меня так недобро. Я вовсе не такой кровожадный. Это ж не из меня цитата. Просто, и то истина, во время боя я балдею. Главное перебздеть первые минуты. Страху до кончиков волосяного покрова яиц и близко расположенной задницы, короче вся шерсть дыбом и едва не обвирзаещься под себя. А зато потом какой азарт! Нет слабо – кайф. Нет, и это слишком жалкое слово для передачи ощущений. Восторг! Дикий! Ни с чем не сравнимый! До солнца и прочих мелких звезд! Какой там азарт? Тут же ни рулетке, ни еще чему-то другому, изобретенному человеком, близко не потягаться. Это невозможно передать словами, можно только самому испытать, прочувствовать каждой клеточкой тела. Тут же не просто возбуждение. Смерть гладит и щекочет так, что всем гетерам и гейшам жившим на земле и близко не соперничать. Короче не мне убогому браться за описание таких чувств. Да очень многие кто воевал, по настоящему, знают. Только, как и ты, признаться стесняются. Вот такой не слишком гладкий анекдот.

Чего насупился? Когда-то говорили, – война все спишет. Твои и мои приключения списала, поднять бы тост, чтоб не списала так же и нас самих. Только пожелание такое запить нечем, да и чем чаще тосты, тем дальше пожелаемое. Но сейчас я б выпил.

– Есть у меня немного во фляжке.

– Водки?

– Воды.

– Дурак, я ж не помыться хочу. Да, мамлей[187], а чего ты не спишь?

–

Да вот, после контузии, наверное, спать почти не могу. Подремлю минут сорок, потом еще столько же подушку мну разными способами. А удастся уснуть, то через час все по-новой. Понял, что лучше уж не маяться, а найти какое-нибудь дело. Зато днем, если хоть пятнадцать минут не посплю, хожу дурак дураком. На командирских курсах клево было. Почти всю ночь могу к занятиям готовиться, отсюда и отметки неплохие получать, а днем на лекциях всегда прикорнуть можно. Но пришел я к тебе не из-за бессонницы. Похоже, завтра отправляемся мы. Куда, Батя как всегда темнит. Приказал с поста тебя снять. Да и чего тут колунить, когда наш полигон по всему периметру и без нас неплохо охраняется.

–

Чиво тогда мы тут раскизделись. Мне-то только ступню контузило напрочь, а со сном у меня полный ажур. То-то я думаю, к чему моя отрезанная пятка свербится. Как базарил Сенека, -

Vectatio

interque

,

et

mitata

regio

vigorem

dalet

– путешествия и еще что-то там, короче перемена мест, укрепляет здоровие. Цепляйся за дуги, мигом домчу. Вот только киску свою найду да заодно «коня привяжу».

–

У тебя еще и конь есть?

–

Да нет, какой там конь – скорее конек горбунок. Это старое

уже выражение о необходимости сгонять

по малому до ветру. Тогда мужики видимо огого были, с немалым достатком, недаром о заблудивших говорили

– «захромал на третью ножку». Сейчас про какой-то двадцать первый палец лепечут. А еще в старые времена армейская призказка была – солдат без ложки, что без третьей ножки.

–

Теперь – солдат без бирки, как она без дырки. Но поскольку это мне уже побоку, по тому где кобура на офицерской портупее, командую отход на заранее подготовленные позиции койкомест.

–

Есть, разрешите выполнять!

– Марфушка, где ты там промышляешь, приказа вышстоящего начальства не слышала. Айда до папули – кири – кири – кири.

Из пожухшей травы бесшумной молнией промелькнула серая тень ласки и тут же скрылась под бушлатом на груди бойца.

Уже на ходу, под негромкое урчание мотора, почти забиваемое шуршанием травы под колесами, Шурка не очень заботясь чтоб его расслышали, проворчал: – а вот насчет бессонницы я тебе не завидую, эдак поэтом можно стать или философом, по нашим временам равнозначно придурку.


Следующий день запомнился только какими-то непродуманными погрузочно-разгрузочными работами и прочей бестолковой суетней. Сначала грузили малышки в КамАЗы, под тенты с ярко размалеванной рекламой фруктовой фирмы. Это только обзывается разведывательная машина «малышкой». А на самом деле хоть и низенькая, а весит за счет оборудования и четырех управляемых ракет, да пулемета с гранатометом, да боезапаса, пожалуй поболе тонны[188]. Попробуй, подними такую на высокий борт. Подставить пару брусьев, да заехать своим ходом нет проблем. Но где найдешь подходящие доски в чистом поле, пусть и именуется данный объект полигоном. Все ж при помощи мата и подручных средств первый этап завершен. Через час разгрузка на взлетном поле гражданского аэродрома, и затем трехчасовое ожидание грузовой «Тушки», прямо на бетонке под палящим солнцем. Зачем спрашивается секретность с перевозкой в «рефрижераторах», зачем утренняя спешка? Когда наконец-то расфасовались в брюхе самолета, вышел хмурый командир экипажа. Внимательно просмотрев крепление груза, буркнул, не обращаясь ни к кому конкретно: – «Зверя спрячьте в какую-нибудь клетку. Это вам все-таки боевой самолет, а не филиал зоопарка». Ласка, одуревшая от людской нервотрепки, то выскакивала на шею Шурке, то пряталась за пазуху. Боец, ласково поглаживая животинку, важно процедил, – это не просто зверюга, а заколдованная принцесса, если её поцеловать, то она в гарную чувиху превратится.

– А чего ж не поцелуешь.

– Так от её морды мышами пахнет, коих на вашем воздушном фрегате наловить успела. Акромя того красивых баб, (едва заметный кивок в сторону Екатерины), тараторящих без умолку, и без того достаточно. Вот заколдованная и помалкивающая словно в тряпочку, в мой бушлат, одна единственная на всём белом свете осталась. Да еще на неё, как на зверя, документик специальный имеется, мол прививка против бешенства поставлена и в нашей группе присутствует как специально обученный диверсант. Показать бумажку или продемонстрировать диверсию?

Пилот только буркнул что-то нечленораздельное и скрылся за бронированной дверью кабины.

(Ну, вот ведь действительно, говоря о женской красоте, когда фигурирует не что-то с фигуры, а только лицо, то упоминают бездонные глаза излучающие неземной блеск, соболиные брови, румяные ланиты или носик, либо взабавно вздернутый, либо кой-то греческий. Да еще вот губы, непременно чувственные? Вот про ротик что-то нет таких проникновенных слов. А ведь все причиндалы на личике это второстепенное. Недаром в старь гутарили – с лица воды не пить. Только женский рот важен в семейной жизни, – важно, чтоб он как можно реже открывался.)

Катюша, которая считала себя уже освоившейся в армии, сейчас також была измученно напуганной. Осторожно протянув руку, она погладила зверька. Ласка, признающая прикосновения единственного родного человека, слегка напряглась готовая наказать за таковую фамильярность. Но унюхала в намерениях большой сучки, (а как еще выразить в своих мыслях определение особи женского пола), нет ни чуточки агрессии, а только, сквозь некоторую боязнь, умиление и где-то даже поиски хоть какой-то поддержки. Как тут не пожалеть человека? Хоть и не больно-то надо, но пусть себе поластится.

– А, правда, Марфуша каким-то диверсиям обучена? Шурка только криво усмехнулся. – Нет, только еще учится, если не считать того, что под мой матрас дохлых крыс подсовывает. Она еще юненькая, её совсем недавно, прям от мамкиной титьки, мне пионеры за геройские подвиги подарили. Пашка, сидящий с другого бока от Александра ткнул его в бок. – Это, какие такие пионеры? – Да в наше время скучное время уже и никакие. Купил я ее в зоосаде. Там хищников кормить нечем, вот и распродают попугайчиков да хомячков всяких, что настоящему зверю на один зубок. Я хотел было летучую мышь взять, как у «Волкодава» Семеновой, но таковых в наличии не оказалось, вот мне это чудушко и досталось. Потому и не убегает далеко, жмется ко мне поскольку не попривыкла к свободе. Как-то в довольно примитивной гегемонской энциклопедии вычитал, за последние четыре тысячи лет человек не одомашнил ни одно животное, акромя пращурами прирученных. Вот решил исправить досадное недоразумение. Типа загладить вину человечества перед братьями нашими, несправедливо называемыми «меньшими». Батя, слышащий весь разговор, только скривился. Он был против пятого члена в своей группе, но вслух не возражал. Хорошо хоть не скунс. Типа, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не беременело, да вопросы столь наивные, на которые и высшее командование затруднится ответить, не задавало. Незаметно пригубив коньячка из заветной фляжечки, он блаженно растянулся на не слишком удобном сидении. Нормалёк, жаль что не спится – кабы с того не спиться. Вроде бы и не плохо на ближайшее время устроились. А дальше? Правильно, что изничтожили всяких оракулов, так и норовивших предсказать будущее…

Уж если и держать какую-либо зверушку, то конечно – кошку. Их еще древние египтяне за божества принимали. Нет, конечно, кошка не для такой походной жизни. Здесь не всякая собака выдержит. Кошка существо домашнее. Но где теперь дом где помнят и ждут? Был когда-то. Но любимая дочурка даже с днем рождения забыла поздравить, а про бывшую жену и вспоминать не хочется. В год свиньи у нее двойной праздник.

Когда это все началось. С глупого поцелуя на танцплощадке или еще более торопливого перепиха прям неподалеку от нее. Да нет, тогда всем правила похоть. Глупой была свадьба, на которую, в общем-то, у обоих не было особого желания. Но с Галкой понятно – любая девка мечтает поскорее выскочить замуж, тем паче за молодого офицерика. Желает родить ребенка, а потом. А потом желания становится все меньше. Ну, по крайне мере к родному мужу. Позже союз связываемый общим дитём и штампом в паспорте становится постылым до ненависти. Как говорится, жили они до того бедно, что на восьмое марта, на подарок жене и теще приходился только один букет из трех цветочков – один супруге и два её маме. А иногда хотелось наоборот.

Чего придерживаться какой-то навязанной морали, когда все именно так. Когда теряешь настоящее. Ведь не враг же ей, так окуда столько неприятия и даже ненависти. Конечно, во многом сам виноват. Да не во многом, а во всём. Всегда «не подарок» был, да ведь и любовь была? Но к ней в довесок всякое. Скелетов в коробке под черепушкой у каждого не занимать.

Чего теперь поминать былое. В одно болото, говорят, дважды не помочишся. Водки мало, вот на тоску и пробивает. Нет! Лучше уж остаться на воспоминаниях о кошках. Когда-то, вроде бы и совсем недавно, казалось армия скончалась в легкой предсмертной агонии и семейная жизнь треснула до развода, осталась только водка, противная и палёная, но утешающая. Дембельнувшись пристроился ненадолго инструктором по вождению в автошколу. Ненадолго, поскольку одна подопечная курсантша никак не успевала вовремя притормозить. Тогда демонстративно уселся на заднее сиденье учебной «копейки». А что может случиться страшного на первой передаче? Но даже на скорости менее чем с десяток км/час девица протаранила соседнюю машину с такой же звездой. – Чего ж ты дура не тормозила? – Так ведь машинка сама всегда останавливалась! Повреждений людям моральных и технике минимальных, но с работы турнули. Повезло устроиться сторожем в заброшенный пионерлагерь. Вот работа на пределе сил и умственных способностей, которые занять совсем нечем. Зачем-то нужна была обихоженная территория чиновникам из местного министерства образования. Оборудование уже разграблено этими самыми чинушами, то-есть охранять то почти нечего, но зарплату небольшую, на которую приобретешь рази что язву, зато регулярно платят. Сторож сам себе начальник и хозяин, а чтоб настоящее начальство незаметно не подкатило, прикормил дворняжку. Та посторонних на бъект не допустит. Хоть росточком не волкодав да лает так грозно, подштанники еще не прокусанные обмарать неча делать. И вот ведь – допустила. Однажды утром обнаружил у своих дверей кошечку, простую, серенькую, да еще беременную. Откудава взялась, как собаку, которая люто ненавидела всю их породу, уговорила пропустить? Не поднялась нога, у самого почти бомжа, прогнать животину. Пригрел в своей прокуренной конуре. Потом часто посмеивался, когда обходил владения. Впереди собачка трусит, а сзади кошка не отстаёт. Куда ты с таким животом? А та смотрит понимающе, но всем видом отвечает: – а как вас без призору оставить? Вы ж опять до ближайшей деревни за спиртягой разбавленной уроете. Бывало, порежешь себе колбаски. Кошка посматривает искоса, но мяргать кусочек выпрашивая, иль своровать ненароком, то ни-ни. Только когда плесну себе пойла, вся смощится и впярится прям в глаза. Не надо мол. И действительно чувствую, да, не надо. Смех ли, но так и пить почти завязал. Потом окотилась она. До сих пор противен сам себе, что котят утопил. А куда я потом, когда подрастут, их дену? Лучше уж несмышленым жизни лишиться, чем потом мыкаться? Обиделась кошечка, ушла…. Чуть позже, когда в воздухе запахло настоящей войной, наши правители принялись армию воскрешать и я в ней пригодился. Но до сих пор иногда млится во сне, как кошка забирается на одеяло и своим ласкающимся тельцем согревает мою насквозь простуженную душу.


3.

Екатерина чувствовала себя, что называется не в своей тарелке. Перепады давления при взлете и гнетущее чувство неизвестности вызывали приступы тошноты. А тут еще эти грубые мужики буквально игнорируют ее. Какой глупец сказал, что в армии развито чувство товарищества. Да все заняты только собою, своими мелкими мыслями, или чуть более крупными зверушками. И компьютер, и дельтапланеризм тоже были попытками срываться из дома, где она также никому не была нужна. Но армия, похоже, самая нелепая затея. Кажется из двух зол выбрала все, причем наихудшие. Здесь по утрам надо делать зарядку, а я предпочитаю делать ее, когда мобильник запищит о том, что жрать хочет. Тут когда тебя о чем-то просят, то волшебное слово вовсе не пожалуста, а Бегом! И даже отдание чести, это совсем не то, о чем втайне мечтает каждая девственница. Короче именно тут понимаешь, что за родину нисколько не жаль пожертвовать жизнью соратника. А всё из-за чего мы тут? Неужто толчком послужило прочтение материных мемуаров, нашлёпанных в простое между очередным мужчинкой. Глупых, как попытка голубого забеременеть. И вот ведь дура, напечатала свои воспоминания на домашнем компе, и на доступ к файлу пароль поставила, как ровно не понимает, для дочери потому и интересно стало документ вскрыть, так чтоб пользователь не заметил. Печатала бы на своем ноутбуке, должна знать к нему не прикасаюсь. Замаскировала быль тем, что имена ради пиетета изменила. И типа там ее изнасиловали. Да кто ж ее изнасилует, когда она сама подо все хоть чуть способное двигаться, всегда готова броситься, даже как Анна Каренина под паровоз. А о том, что детская память все цепко сохранила, только совсем в другом свете, не подумала. Впрочем, мать вообще думать, не способна…. Ой, похоже у нас это наследственное.

«Я всегда недолюбливала Сергея Виссарионовича (ну и отчество мужику боженька прилепил). Тоже еще любовничка мать нашла. Во-первых, несколько моложе, но из-за своей постоянной неопрятности и небритости смотрится старше. Во-вторых, из его рта все время тащит толи перегаром толи гнилятиной. А в-третьих, мать далеко не старая, довольно видная женщина, образование высшее, вредных привычек не имеет, заведующая лучшей универовской общагой в городе. Могла бы найти себе партию поприличнее. Университет все-таки. Наверняка есть холостые преподаватели в профессорской или на не слишком худой конец доцентской степени. Ну, пусть даже и не совсем холостые. Да об этой ее связи с завхозом, конечно же, все знают.

Все бы ничего. Не слушает дочь – ее право. Дочь тоже далеко не всегда слушала, вот и осталась одна с Маринкой без мужа и без квартиры. Пришлось жить в этой же общаге с мамкой в одной комнате. А этот хмырь почти каждый день под ногами тусуется. Хоть и живет в соседней секции, и когда я дома старается лишний раз глаза не мозолить, но все равно слишком его много. Да еще с дурочкой дочерью общий язык нашел. Маринка с ним гораздо охотнее проводит время, чем с родной матерью или бабушкой.

Так и тянулось бы у меня незнамо какие годы. Потому как все попытки найти не просто трахаля, а нормального самодостаточного мужика оканчивались неудачей. Кому нужна баба с высшим образованием, без квартиры, но с приданым в виде довольно капризного, а временами и истеричного ребенка. Да еще и работа бухгалтера в фирме дурацкая. Начинается с десятого часу дня, хоть выспаться можно, но зато заканчивается зачастую поздно вечером. А конец месяца, а тем более квартала, так и вовсе без выходных. Оно может и не так плохо – родных: мать и чадо, почти не видно. Но досадно и всего остального тоже. Как, насколько память не изменяет, накропала одна коллегиня – Наташка Сыромятникова:

… Так живем всю жизнь, не видя света,

Дебит, кредит это не игра.

И весною и в разгаре лета,

Мы не люди, мы – бухгалтера….

В один не самый добрый день, открылось, что у матери рак. Лечилась от него она совсем недолго и угасла быстро как свечка. Менее чем за год.

После похорон. Сергей Виссарионович стал исполняющим обязанности коменданта. Нас не трогал, наоборот: и стирка (кроме женских штучек), и готовка обедов-ужинов на нем. Вот только Маринка совсем перестала слушаться меня. Чуть что, то только полупьяный завхоз у нее авторитет. Какую мать это не взбесит? Однажды утром собирая дочь в школу, с какого-то тут же забытого пустяка, началась у нас обеих истерика. Паршивка даже плюнула в меня. Я не в силах сдержаться отхлестала её по щекам. Понятно, тут и крики и вой, которые наверняка пол общаги слышали. Ну и конечно тут же явился И.О. коменданта. Грубо вырвал у меня моего ребенка. Почти полуголую увел одеваться к себе. Я, конечно, не отдавала себе отчета. Само сорвалось, мол, привлеку его за совращение малолетних. Он ничего не сказал, только посмотрел на меня так, что чуть не подавилась, но ведь не успокоилась, еще кучу гадостей наговорила. Через полчаса, отправив мою дочь в школу, он зашел ко мне. Я все еще валялась в постели, уткнувшись в мокрую от слез подушку. Понимаю – не права, но извиняться не собиралась. Думала – прочитает сейчас лекцию и уберется, а я виду не подам что слышала.

Но вышло не так. От неожиданности я даже пикнуть не успела. Скинул он с меня одеяло, задрал рубашку, гипюровые трусики под его лапами порвались ровно из паутины. И вошел он в меня безо всякой подготовки. Это же больно поначалу оказывается, когда вот так сразу. Я попробовала сопротивляться, но крепкий удар в бок лишил дыхания. А когда, наконец, то в легкие стал поступать воздух, насильник уже сделал свое дело и тяжело дыша, сказал: – «Если пикнешь хоть в полслова, сегодня же вылетите обе на улицу».

На работу в этот день я опоздала. Прикидывала, как бы пострашнее отомстить. Была б моя воля, по клочкам бы его шкуру, одними ногтями содрала. Но месть со шкуродерством пришлось отложить. Куда-то ведь с ребенком действительно деваться надо. В общаге прописки, кроме очень временной, конечно же, нет. Квартиру снять, так не по моей зарплате. Родных, которые бы приютить смогли – никого. Стиснула зубы и гордость в узду, но жить-то надо, подставляй….

Дня через два он снова зашел, когда Маринка собиралась в школу. Помогает ей портфель собрать вечно с вечера не приготовленный. Она с ним щебечет дурочка малая, а я молчу, прикидываю каким бы словом побольнее его задеть, конечно, как дочь уйдет. Но вот ушла она, а я такая вся разгневанная только рот открыла, как он развернул меня и раком поставил. Коротенький халатик чуть ли не на голову задрал. Попробовала я сопротивляться, но он натренированным уже движением, сдернул мои трусишки и спокойно вошел в меня, но еще сволочь волосы так кулаком стянул, слезы на глаза и мысль одна, побыстрей бы все кончилось. В этот раз само соитие больным не было. Как ровно я уже готова была.

Так и повелось у нас. Раза два в неделю заходит он по утру, провожает мою дочь в школу. А потом пользует меня, повернув к себе попой. Зато все постирано у нас и выглажено. Продукты закуплены и ужин сготовлен. Никому я, конечно, не рассказывала об этом, об изнасиловании, только чувствую, чуть ли не нравиться такая жизнь стала. По крайне мере даже работа уже не столь раздражала.

Однажды, правда, не пустила его. Только он дочь выпроводил, я вытолкнула его и закрылась на замок. С содроганием ожидала, что начнет вышибать дверь. А он просто ушел. Я сначала улыбнулась своей маленькой победе, а потом разревелась как дура.

Больше недели он вообще к нам не заглядывал. Пришлось по вечерам готовить самой, но Маринка – маленькая сволота, отказалась прикасаться к моей стряпне. Мол, такое даже кошка общагинская обнюхав, тут же лапами вокруг заскребет. Дочь, после школы весь день проводила в завхозовской комнатушке. Там и уроки делала, там и ела, домой только спать заявлялась.

А потом, утром, нас опять настигла какая-то истерика. Маринка удрала от меня в одной пижаме и вернулась только со своим Виссарионовичем. Он молча собрал и отправил её в школу. Затем, одним жестом показал, мол, поворачивайся. Я встала в привычную позу, а сама чувствую уже плыву. Хотелось мне его так даже скулы свело. Он только вошел в меня, а я уже в полном экстазе. Позже, когда он вытирал свое дело моими трусишками, я спросила, почему он никогда не разговаривает со мной. А ты разве хочешь? – ответил он. И действительно совсем недавно казалось поговорить нам не о чем. Но теперь-то и выглядеть он стал по-другому. И прическа появилась, и бородка аккуратно пострижена, и запах изо рта исчез, зубы видимо нашел время и деньги залечить. Еще на моё восприятие повлиял случайно подслушанный разговор болтушек студенток. Обсуждали они на общей кухне какого-то своего сокурсника – ловеласа. Одна соплячка высказалась: – Да ну его, липнет ко всем подряд, а сам, как до дела дойдет, дернется четыре раза и потёк. Ну ни малейшего удовольствия. Я уж лучше бы нашему коменданту отдалась, сразу видно, что мужик….

Разговаривать с Сергеем Виссарионовичем я почти и не разговаривала. Но запирать перед ним двери больше не пыталась, впрочем, и ложиться под него не торопилась. Пусть по привычке сзади пристраивается. Но один раз, когда он, проводив Маринку, только пристроился, двери отворились, и дочка ввалилась в комнату. Она как всегда что-то забыла положить в портфель. Глаза ее округлились, рот открылся готовый закричать. Я от растерянности застыла как вкопанная. Сергей же отскочил от меня, моментально вздел спущенные до колен брюки. – Мариночка, маленькая, пойми, у взрослых так иногда бывает. Иди спокойно в свою школу. Никто никого не обидел. Хочешь, я тебя провожу? Маринка же в ответ только фыркнула и умчалась, так и не взяв того, за чем возвращалась. Я зарычала: – ты бы хоть бы дверь запирать научился. Он только в ответ виновато улыбнулся. Закрыл двери и повалил меня на спину. Я готова была орать еще долго, да он не прислушивался, а так классно распластал меня. И все слова и мысли унеслись и потерялись в истоме охватившей мое тело. В первый раз я поняла, как долго он может доставлять наслаждение. Его губы и язык, то нежные, то грубые, касались самых сокровенных точек, и все тело отзывалось на них таким… трепетом. Тихий стон и даже поскуливания вырывались у меня, пожалуй первый раз без всякого притворства. Не помню, чтоб я активно помогала ему, но простыня, скомканная подо мной и влажная от пота, говорила сама за себя. Не знаю что такое оргазм. Мне кажется, он всегда со мной. Но в этот раз, подчиняясь волнам разливающегося блаженства, я просто потеряла сознание, потому не почувствовала даже как Сергей выплеснул семя. Даже как ушел, помню смутно, через пелену влаги застлавшую глаза. А когда он ушел, я еще с полчаса лежала и боялась пошевелиться, чтоб не утратить услады владеющей телом.

Через несколько дней, в фирме у нас, состоялась корпоративная вечеринка. Как бы ни обзывалось мероприятие, но на пьянке, вроде бы знакомые люди зачастую меняются до неузнаваемости. А наш шеф уже давно оказывал мне знаки внимания. Но, во-первых, он женат. Во-вторых, заигрывал не со мной одной. Поэтому изображать, мол могу пообещать что-то, не торопилась. А тут все подвыпили неслабо. Одна девица даже сплясала со шваброй на столе, изобразив полуэротический полустриптиз. А я, вроде бы вела себя достойно и всё сделала как учили. Градус не понижать. Только все одно по утряне так нехорошо. А ведь выпила-то всего ничего. Сперва бокал легкого пивасика. Это градусов с пяток. Затем винца столь-же. Ну градусов одиннадцать не боле. Потом шеф «отвертку» подсунул. Фужер и градусов двадцать. Кончила вискарем. Рюмок пять иль семь, но всяко не стакан же. А надо было стаканчик сразу замахнуть? Короче, понятно, атмосфера была такова, что когда начальник поволок меня в свой кабинет я не стала жеманничать из себя наивную невинность. Разложил он меня прямо на канцелярском столе, бережно сдвинув в сторону деловые бумаги. И пыхтя стал пытаться удовлетворить. Нет тут не права, мужики про нас в это время не думают, буть ты хоть четырежды Мерилина Монра. Придавил он меня, как паровой каток, и потел при этом как ну очень паровой. Но я ощущала только твердую холодную столешницу под своей спиной, смотрела на свет фонарей, пробивающийся сквозь сдвинутые жалюзи, и думала о том, чтоб скорей всё и без всяческих последствий закончилось. Надо будет, так лучше уж сама себя доведу…. Толь от отстветов фонарей, толь от холодной твердости стола, а вернее всего с того, что жизнь моя такая беспутная и беспросветная как эти пластиковые ролеты, на глаза навернулись мелкие, непрошенные слезинки. Странно, а шефу видать понравилось, раз я не изображаю море страсти. Замерев и выждав положенную паузу после пары аккордных конвульсий, он губами осторожно промакнул влагу в уголках моих глаз. К своей чести он не задал насколько любимый, настолько и беспросветно глупый вопрос мужиков: – И как я(он) тебе? А то бы я с готовностью ответила: – Ты(твой) просто чемпион! Подразумевая, конечно, что по скорости. Как сказала одна героиня из любимого сериала: – Это были самые незабываемые пятнадцать секунд в моей жизни. Отвалившись в сторону, благо стол широченный, шеф, удовлетворенно побулькал: – Я думаю нам полезно будет продолжить это тесное сотрудничество.

– Ага, только не в такой обстакановке, – промурлыкала я.

Позже, буквально через пару дней, он предложил снять для меня квартиру и стать, так сказать, официальной любовницей. (Бытуют известные секретутки. Только им далеко не всё доверить можно. Целесообразнее иметь бухгалтёрку. Она блюдёт самое главное для любого босса, – финансы). Отказать я ему уже не смогла, потому что дура и натворила дуростей….

Проснулась я на следующий день после фуршета довольно рано. Голова трещала и желудок требовал освободить его от последствий вчерашнего коктейля. Приведя себя в кое-какой порядок, вернулась в свою кровать, отоспаться за всю трудовую неделю. Но уснуть сразу не сподобилась и ворочалась с боку на бок, пытаясь поудобнее пристроить больную голову. И тут до меня донеслось странное сопение моей дочурки. Я тихонько подошла к ее диванчику и резко сдернула одеяло. Моя доча, зажав лодочкой обе ручки между ног, наяривала сама себя, прям не сняв пижамки. И даже успела вспотеть от занятий онанизмом. Я заорала как укушенная. – Это что, мол, такое!? Это где ты подобному научилась!? Она, видать, с перепугу пролепетала нечто похожее на то, что Сергей Виссарионович на такое не ругается. Не помню, как оделась сама, как одела ребенка. Словно в бреду приволокла я её в расположенную неподалеку судмедэкспертизу. Там кричала и требовала взять анализы у дочери на нарушении девственности. Мне объяснили, я должна сначала написать заявление, о том, откуда у меня возникли подозрения, что с ребенком не все в порядке.

С тупой мстительностью я написала, гражданин такой-то, являясь и.о. коменданта общежития и пользуясь служебным положением, склоняет к сожительству меня и мою малолетнюю дочь. Видимо тогда же за Сергеем Виссарионовичем отправили оперативную машину.

Тест показал, к Маринке никто не прикасался, её занятия с собой не привели к потере девической плевы. Пока не доросла до похоти в себя чегон-ибудь запихивать. При разговоре с психологом она заявила, что мать, то есть я, дура и всё-всё выдумала. Промурыжили нас в ментовке бесконечно долго. Столько лет прошло, а вспоминаю, в висках давить начинает. Но еще хуже было, когда мы возвращались домой. Тогда мне показалось, на нас высыпала смотреть вся общага, – как быстро распространяются самые нелепые слухи. Никто ничего не кричал и не тыкал пальцем, но кажется, я поняла, что значит выражение «пройти сквозь строй».

Сергея Виссарионовича выпустили из милиции через сутки. Следователь извинился перед ним, но на работе попросили написать заявление по собственному желанию. Он ушел в тот же день, не заглянув к нам. Зато ко мне в комнату заявился куратор общежития из деканата и очень вежливо, как и настойчиво, попросил в ближайшее время освободить место проживания, поскольку мы являемся посторонними лицами и никакого отношения к учебному заведению не имеем.

Теперь у меня небольшая, с хорошим ремонтом, двушка, за которую платит мой шеф. Но при окладе главного бухгалтера не слишком затруднилась бы и сама. Стирает для нас машина автомат. Обеды я покупаю готовыми. Маринка, которая стала взрослее и совсем невыносимой, старается не часто попадаться на глаза. Пропадает то в компьютерном клубе, то в какой-то секции перепланеристов. И вот только иногда, по утрам, когда застилаю постель, так хочется, что б заглянул хоть на минутку… ».

Всё-всё переврала моя маманя, но так и не дозналась до самого главного, – я по-настоящему любила того, кого она обозвала Виссарионовичем. Любила, конечно, как ребенок, не знавший отцовской ласки, чувствуя в нем настоящую силу и надёжность мужчины, за которым можно прожить всю жизнь. Недаром говорится, как за каменной стеной. Где теперь такие? Но еще я любила его, как на беду свою маленькая, но настоящая женщина, и так хотела его, что временами все тело, чуть не до судорог, охватывала понятная нега.

Он конечно и не думал обо мне в сексуальном плане, и козёл всё, что должен был отдать мне, тратил на старуху, мать мою….


Пашка покосившись на уснувшую девушку, тихонько тронул Шурку за плечо. – Не спишь?

– Уснешь тут, когда чувство дружеского локтя все время норовит сунуться в печенку.

– Ну, извини, только еще вчера я хотел тебе вопрос задать, но ты меня заболтал, и я забылся.

– Я не врубился. Ты с вопросами или с упреками меня растолкал?

– С вопросом. Вот только не знаю, как правильно сформулировать.

– А ты, без заумничаний, просто спроси как есть.

– Как есть и даже как пить я и без тебя соображу. А тут такое дело – короче, на днях, хотел я снять проститутку. Но, она меня в ответ обругала. Может младшие лейтенанты, у их цеха не котируются, или со мной что?

– Ого, а как же твоя Гульнара?

– Да причем тут это, я же ее, считай, почти два года не видел. Да и не изменить ей хотел, а снять физиологическое напряжение.

– О tempora, o more[189]. Это самое напряжение солдат снимает голыми руками. Хотя может ты и прав, поскольку давно известно, что если у человека одна жена, то она может стать эгоисткой. Впрочем ты еще не женат, только мечтаешь. И для меня женитьба это святое, то есть то к чему нельзя прикасаться. Был бы у меня батя, который приказал кинуть стрелочку каленую по ветру. Типа на чей двор упадет, та с тобой и под венец пойдет. Я бы жало-то отравил. Не пихайся. Действительно отравив стрелочку делу не поможешь. Надо к наконечнику бомбочку прикандыбачить, навроде как у чокнутого италогегемонца из кины, помнишь – Рэмбой обзывался. Чтоб всех потенциальных невест враз сдуло. Ой больно же, полегче локтями. Помню я твой вопрос. Только вот что ты ей, в смысле, девице легкого поведения сказал?

– Просто поинтересовался проститутка ли она. А как еще к ним подойти?

– Я бы на ее месте вообще в лицо плюнул. Ты представь, захотелось тебе выпить, и видишь двух мужиков явно ищущих третьего. И что, ты поинтересуешься, не алкоголики ли они? Они ж точно по бестолковке настучат. Ты ж у них спросишь, не хотят ли они выпить, или не соизволят ли принять в компанию для приличивуйствого кворуму.

– Так-то мужики, с ними все проще.

– Ну а у такой женщины, если вдруг сомнения какие, наверное, надо поинтересоваться, не работает ли она. Или, к примеру, сколько будет стоить ее помощь молодому пи…страдальцу. А кстати, как она обозвала?

– Сучёнок, а что?

– Вот видишь, тебе повезло, дамочка почти интеллигентная подвернулась, а то бы ходил сейчас с расцарапанной рожей. Ну а если после твоего вопроса, она тебя все же обслужила бы, то ходил ты как минимум с триппером. Так что все к лучшему. А вообще-то надо было раньше мне намекнуть, сводил бы тебя, где обои недорого продаются.

– Зачем мне обои? Куда мне их клеить?

–

Да их особо и клеить то не надо, заплатил, и обедают, в смысле хоть одна, хоть обои дают. Можно на ночь, ну а с баблом туго, так на час. Ты до меня с вопросом о половом покрытии? Вот я тебе и объясняю, если деньги есть, то крой хоть на полу. Очень положительные женщины. Как положишь, так и ладно, тоесть без выкрутасов разных. Но ежели извращенец, то и тут вряд ли откажут. Вращай как хошь. Все похоти за Ваши денежки. Настоящие леди с заглавной буквы б. Только полной гарантии чистотости, тоесть отсутствия венерических заболеваний не гарантирую. Так что, повторюсь, все к лучшему. Еще раз процитирую незабвенных латинян: -

Perpise

finem

, то бишь, помни о конце. Спи, давай

и не забивай голову ненужными…. А впрочем, раз уж разбудил, то терпи мой трёп

…. Готов и весь внимание? Таки вот, довно нужно было предупредить о своих проблемах. Познакомил бы с одной классной медичкой. Она-то точно без заболеваний т.к. спит только с мужиками, которые сдали все анализы и стих: – Она была такою ласковой, что только мужиков чужих оттаскивай – не про неё. Лядью такую не обзовешь, поскольку даёт….. Что за глупое выражение? Дать как раз может только мужчина, а женщина всё в себя с пользой принимает....

–

Опять ты поехал. Лучше расскажи как ты сам-то с ней познакомился? А то у меня, последнее время, с этим делом сплошной облом.

–

И это у такого гарного хлопца, глядя на которого девки должны от вожделения все ворота обоссать? Но, впрочем, ворот за тобой и даже хлипкой калитки не числится. Все-все, бегу к теме. Это в госпитале было. Там почему-то все проще. Униформа медперсонала видно так покроена. Сказал я как-то симпатичной врачевательнице в которой почувствовал этакие тонкие флюиды: – Смотрю я на Вас сударыня и в самых высоких чувствах возмечтаю

– вот бы п

роснуться как нибудь рядом убедившись в том, что Вы такая же светлая и ладная, как мои юношеские грёзы.

–

А она что?

–

Она, конечно, строго: – «Вам, выздоравливающий, что б не грезилось, попрошу вкатить на ночь двойную дозу хлористого в

musculus

gluteus

». Что такое мускула с латыни я знаю, но за глютеус знаеш как испугался. Оказалось это в ягодицу укол очень больнючий. Если калачиком на кровати согнуться и терпеть до зубовного скрежета в заднице, то ноет он там минут с пятнадцать. А если бодренько хромать по коридору, то через пяток минут и не вспомнишь.

–

Ну, опять ты. Что с девушкой-то?

–

С девушкой? Прихожу я через пару дней на процедуру, глазки скромно опустив долу. Она же строго,

мол, назначенное Вам время, и называет такое, что я теперича на обед точняк опаздываю. Но с медперсоналом, как и с начальством, спорить себе дороже. Приползаю когда предписано, а она двери на ключик и с этакой ухмылкой – ты там так поэтично про светленькую говорил? Посмотри, я местами еще и загорелая, и халатик свой расстегивает на совсем бесстыдном теле. Что на такое ответить? Рази только – я Вам вдую по фень-шую.

Светилке медицины я доказал, во мне дремлет не только поэт, но еще и изобретатель. Нет, изобретатель какой-то Электрофорез. Я скромный рационализатор. Нет, опять не то – лизатор слово какое-то неприличное, хоть и рацио, т.е. с умом. Я противник засорения нашенского языка иностранщиной, но тут лучше импортное определение – куннилинг. Всё, всё понял, не пихайся. Вижу, утомил. Перехожу к делу. В госпитале эта прелестница заведует кабинетом всяких медико-электрических прибамбасов. Интересно, ну тьфу на тебя, чтоб ты там побывал только ближе к дряхлой старости. Самое чарующее, тама имеется удобная кровать для электросна. Вот к этому самой ложе я приспособил электрофорез. Одна пластинка укладывается под простынку, другая около изголовья. Когда тело, что в данный момент внизу, чуть вспотеет, и простыня станет токопроводящей, тот, кто сверху дотрагивается до пластины в изголовье. Ток слабенький, но ощущаешь его в таком месте, что…. Всё, больше не могу рассказывать – как вспомню, то… даже язык пощипывать начинает…. Теперь я со спокойной совестью могу уснуть, я ведь помог другу добрым словом? И не смотри на меня так, я вроде бы ни одними похабным выражением твой слух не осквернил.

– Да, друган. «Цветов он не дарит девчатам, а сразу снимает трусы». Раньше был журнал, интересный такой – «Техника молодежи» обзывался. Теперь от этого словосочетания даже пятиклашка скабезно хихикнет.

– А я еще увлекательнее знаю – «Весёлые картинки» – «Плей бой».


4.

Уже почти ночью приземлились где-то под Астраханью. Самолет урулил на дозаправку, а бойцы расположились загорать под звездным небом. Ласка моментально исчезла, слившись с серым грунтом аэродрома. Почти молчавший несколько суток к ряду Батя спросил её хозяина. – Не боишься, что не вернется?

–

Я ж ей за мать и отца. Она у меня под бушлатом, как у Христа за пазухой. Не боюсь, пока самца своего вида не встретит. Только видимо люди здесь уже достаточно постарались. Прожить бедной всю жизнь в девках. Ну а встретит кого, то, как и все дочери, не задумываясь, предаст

.… За неё

не боюсь, вот за себя, наверное, стоит.

–

Чего, такой боязливый нынче вызвался? Комсомолец – доброволец, блин.

–

Я не блин, даже на пончик не потяну – видать просто оладушка коль промямлил ладушки. Я не говорю испугался, а только констатирую факт. Зачем вот только девчонку за собой тянем?

–

Ты ж историк, должен знать, женщины древних славян дрались наравне с м

ужиками. Ныне такая война,

всем работы хватит.

–

Как-то не похоже, чтоб штабные перетрудились. В тылу вона экие мордовороты воюют, а поближе к смерти, так сопливых девчонок.

–

Ладно, хорош блажить. Про смерть чтоб более не слышал не слова. И сопливыми девчонками себя с Пашкой больше не обзывай. Ты все понял рядовой?!

–

Так точно ваш бродие. Но последний вопрос. Теперь-то уже можно узнать куда направляемся?

–

Доберемся, узнаешь…. коньячка глоток хочешь?

–

Нет, спасибо.

– Тебе спасибо раз отказался, самому мало осталось.

Шурка ж, про себя, пробурчал, – умеет же обрадовать начальник, ровно как известием, что аджикские гастербайтеры еще один православный храм отреставрировали.

Перед самым вылетом в самолет почти неслышно проскользнули девять абсолютно неразговорчивых мужиков, в не по сезону утепленной форме лишенной всяких регалий и знаков различия. Все разом рассевшись, установили между ног огромные рюкзаки, и уткнулись в них носами, едва транспорт натужно оторвался от земли. Потом был перелет над Каспием. Забравшись в хвостовую часть и уцепившись в пушечную турель, Саша долго смотрел на поблескивающую в лунном свете далекую воду. Проснулся, когда далеко внизу проносилась красная от солнечного света какая-то полупустыня, где-то не очень далеко перечеркнутая серой, серебрящейся полоской реки. Самолет забирался все выше, и выше. И хоть небо было почти безоблачным, но сквозь колышущуюся дымку едва угадывались надвигающиеся горы. Казалось, святые от белизны вершины их висят, не касаясь грешной земли, и было это до того красиво, что слёзы готовы были навернуться на глаза. А может быть мокрота на лице оттого, как зрело понимание – забросить в такую даль их забросят, а вот назад вернуть вряд ли расстараются. Вот эти девять мужиков, явно спецназовцы. Ужоль не им ли уготовано настоящее задание? Наша же шайка явно не при них – иначе бы перезнакомились сразу. А если мы только приманка, так чего ее облапывать? Каждый охотник знает, на подсадке нельзя оставлять свой запах. Нет, так не должно быть. Не стало бы командование грузить их и нас в один самолет – нельзя же все яйца совать в одну корзину? Впрочем, при нашей бедности у бедного начальства одни беды и отсутствие побед. Чего я про чужие яйца, когда свои бы где-то не разбить.

И все ж прислушиваясь к чему-то в себе, зрела уверенность – «со мной-то ничего непоправимого не может случиться». Обдумывая, откуда могли быть истоки этой просветлённой идеи, Шурка усмехнулся. То не ангел хранитель нашептывает, это собственный мозг, испугавшись перенагрузки от негативных мыслей, успокаивает. Сколько солдат так самообманывались перед своим последним боем. Но если дороги назад все равно нет, то и канючить тщетно. Как там любимый поэт сказал: – «В бури и грозы. В житейскую стынь. При тяжелых утратах и когда тебе грустно. Казаться улыбчивым и простым самое высшее в мире искусство[190]». Жаль, так рано ушел сам себя прикончив, не выдержав житейской стыни….

Часа через четыре полета, во время которого не было предложено пассажирам, согласно аэрофлотовскому сервису, ни горячего обеда, ни даже элементарного растворимого кофе из пакетиков три в одном, самолет наконец-то пошел на посадку.

Только после приземления выяснилось, что забросили их где-то совсем недалеко от Мазари-Шерифа. Девять бойцов «невидимого фронта» и Батя исчезли, едва воздушный извозчик коснулся земли. Вот так вот просто и никакой таможни с вопросом: – оружие, боеприпасы, наркотики? А то тут-то без всяких приколов можно было ответить: нет, спасибо, у нас все своё.

Предоставленные сами себе пилоты «малышек» еще не успели вытряхнуться из чрева самолета, как пожаловал представитель гегемонских оккупационных войск в Афиганистане. Улыбаясь, тряс всем руки. Что-то лопотал, блистая белозубым оскалом. Пашка спросил у Александра. – Ты что нибудь понимаешь?

–

Из его речи или из того, чего мы тут забыли? А впрочем, без разницы. Командиры что надо объяснят. Ты командир? Вот и начинай.

(в

Расеи все каверзные вопросы ожидает один ответ – а х то его знает. Вот на его, того кторый всё знает и шлют всех докучливых вопрошателей.)

После выгрузки подошел слегка повеселевший командир экипажа «Тушки».

–

Ну, доставили вас, похоже, в целости. Удачи вам бойцы.

–

Вообще-то желать удачи не добрая примета для нас неприметных, но и к Вам хочется обратиться с пожеланиями – благополучно на этой колымаге обратно добраться. Наверняка лётный ресурс лет с дцать назад отмотала?

–

Техника, эта тогда делалась, когда к сроку эксплуатации десятикратный запас прилагался. Учитывая умелость её эксплуататоров. А умельцы наши таковы, аж без всяких моторов, на голой фанере летают.

–

Ага, даже поговорка появилась про фанеру над Парижей.


Прямо на лётном поле окружила толпа гегемонцев. Все, опять же скалясь, лыбились по голивудски. Легонько пинали колеса, видимо показавшихся игрушечными, разведывательных машин. Похлопывали по плечам Рашей. Особенно Катюху, которая кроме прочих умений обнаружила дар переводчика, и доводила до Шурки и Пашки смысл отдельных фраз. Так уж вышло, от янки друзья узнали, путь их, оказывается, лежит вглубь Подлунной. Когда вернулся Батя, рядовой не выдержал и брякнул. – Неужто у нас всегда такое дуболомство будет, – весь мир знает наши планы во всех подробностях, а для своих военная тайна. Майор только отмахнулся. – Слышал ведь неоднократно, армейская служба проста, но тоже имеет свои ньюансы. Пусть их, знают наши планы. Секретный План наш всегда такой – будем страшны своей незапланированностью. Вот у этих есть поговорка, чем тупее фермер, тем знатнее его картошка или что там их крестьяне выращивают. А у нас…. Не хочется повторяться, но напомню, чем больше в армии дубов, тем крепче наша оборона? Всё поняли дрова?

– Сашка, негромко пробурчал – вообще-то правильно говорится – нюансы, но тут подойдет и нью анус….

– Батя, проигнорировав ропот, скомандовал: – теперь быстро обедать и грузиться в америгосскую технику! Пока они не передумали.

– Чего не передумали, покормить или перевезти? Поинтересовался Пашка.

– Еще один начал вопросы задавать. Хоть тебе как офицеру это и положено, но только когда старшие по званию разрешат. А сейчас кругом. Бегом. Вон к тем строениям, там для нас торжественный обед накрыт. И не вздумайте при этих (кивок в сторону гегемонцев), обсуждать наши порядки (кивок в сторону Шурки).

– Это Вы, командир, напраслину возводите. Откуда у нас порядки? Ну а если военную тайну об оных будут выпытывать, то ты меня знаешь, отвечать буду подробно, о чем не спрашивали, пока все не разбегутся.


Обед незаметно перекатился в ужин, на котором Батя продемонстрировал гогочущим союзникам умение поглощать стаканами сорокопятиградусное пойло. – Да разве то стакан. Здесь гамм сто с трудом втиснется. Да еще и наливают не до краев. А эт чо? О, знаменитая «Белая кобыла». Сколь их в этой бутылке поместилось? Всего-то четыре. Нет, не любят нас здесь. Но всеж чуток получше предыдушего «Джони Вокера», только всё одно ни градуса, ни аромата недостаёт. Короче, много пакостнее нашей горилки. Единственное что роднит, это послевкусие. Из всего опробованного ранее хуже только дезинфицирущее средство наполеоновских солдат, у нас известное под названием «Тройной одеколон». (Причем, Алан Делон, вопреки утверждению «Наутилус Помпильевского» Бутусова, признавался как в дремучей молодости тоже пробовал данный бальзамчик во внутрь). Наш офицер заморское виски употреблял, словно слегка заквасивший компот, тоесть стараясь не особо принюхиваться и занюхивая закуской. Зато почти не закусывая, только гримасой демонстрируя неодобрение, но главное внешне не пьянея. Шурка же в разгар общего веселья вышел на улицу, где к нему через некоторое время присоединился слегка подвыпивший Павел.

–

Ты чего

закурил, ведь ты же бросил?

–

Бросил, да видимо недобросил. Курю то, видишь какие, – «

Limita

» – в них всего по двенадцать сигарет в пачке. И вообще, – я хозяин своему слову, – хочу – даю, хочу обратно забираю. Всё самое лучшее в жизни, – то что недоступно или лишен, по какой либо причине. Вывод: – следуй справедливой банальности: – не вспоминай прошлое, не задумывайся о будущем, не отказывай себе ни в чем в настоящем и жизнь окажется не тако

й уж скверной штукой. А вообще-

то сегодня каждый балдеет, как ему нравится. Бате вот – халявное бухло так и прет, мечтает на год вперед накушаться.

Катька отрывается, отплясывая, не с такими как мы, а настоящими неграми. А я …, – позаимствовал у здешних хозяев рулон туалетной бумаги. Стыдно. Не в том, что украл, а в том, что привык оной пользоваться. Нас обеспечили всем, или как всегда, почти всем,

а вот бумага для сортиров предмет роскоши. Впрочем, снабженцы, вполне справедливо посчитали, светлых храмов очищения внутреннего

содержимого индивидуума, то есть заведений,

оборудованных унитазами и всякими бидэ, нам не часто придется встречать на своей тропе, значит атрибут данных демпфирований нам ни к ч

ему. Да

вот только пятая точка опоры, наш самый рабочий орган

, лопухово-газетные прикосновения не одобряет

…. А вообще то, есть сведения, будто высота останкинской телебашни равняется всего-то десятку рулонов туалетной бумаги. Эт сколько же останкинских телебашен я обосрсмазал за свою жизнь.

–

Нет, по словоблудию вижу, что-то тебя гложет, ужель Катюху приревновал?

–

Да пошел ты. Никого не ревновал и тута вдруг? Ревность это чувство собственника, а как быть собственником ветра? Бабы, та еще стихия. Ну по крайне мере все ветреные, иногда даже иногда. А Екатерина? Не в моём она вкусе. Женщина должна быть крутобёдрая, чтоб здоровое потомство родить и вмеру сисястая, чтоб это потомство выкормить. Недаром на Руси говорили полная женщина, худышки числились за несовсем полно ценных. В природе красивое всегда сочетается с рациональным. Это телевиСМИ ложную информацию о параметрах 90-60-90 пропагандируют. Такие параметры только для моделей хороши, но на модельке только раз интересно прокатиться, для экстриму, а уверенно себя будешь ощущать только на испытанном, добром изделии. Тогда 90-60-90 это скорость движения мимо гаишного поста.

–

А мне вот тоненькие всегда больше нравились. Это что? Против природы?

–

Да нет, все закономерно. По нынешним временам худую труднее подстрелить. Значит от такой потомства быстрее дождешься. Еще ты прав в том, что отвисший задок сексуальности не добавляет, а большая женская грудь больше на вымя смахивает. Силиконовые подкладки только на первый взгляд взор завораживают. А для нормальной жизни вряд ли годятся. Ну, всё, иди, гуляй….

–

И все ж ты очень не в духе, раз друга гонишь.

–

Сам ты гонишь, чего попало. Меня просто вопросы этих заколебали. – Чо за зверь у меня, да почему я с палочкой? Типа неужто у Рашей воевать больше некому, раз калек на спецзадания гонят. Строят из себя крутых вояк, а один признался, ни один америгос не сунется за пределы базы без прикрытия авиации. Смотрят на нас как на смертников. И расстарались то потому, что и им наш рейд тоже чем-то важен.

–

А ты так хорошо их язык знаешь? Спокойно общаешься?

–

Да плохо знаю, и еще хуже общаюсь. Не нравится мне их бар, который они сами назвали «Дрэб», то есть скучный.

Вот тут понимаешь, почему у нас зачастую поздравляют не только с наступающим праздником, но и с прошедшим. Еще не по душе то, как принимающая сторона лезет, ну с очень уж фальшивой улыбкой, все велкам да велкам

[191]

, а сами посматривают, как бы мы их вилки не скомуниздили, да тарелки не побили. Вот один, в обмен на кокарду, батарейки к плееру подогнал. Большой палец показывает, мол классные – «Дурасел». Невдамёк гаденышу, чо правильно надо говорить – дура села….

Окончательно загружает меня, наверное, что чувствуют они себя здесь хозяевами. А ведь и мой настоящий отец, где-то в этих краях свой «интернациональный долг» исполнял, америгосы же местным против него воевать помогали из-под тишка. Теперь вот сами вляпались по

самое нехочу. Н

ужны то мы им как союзники, пока моими да твоими руками жар загрести думают….

Да ты не журись. Дай я немного в прохладе посижу, Марфутку выгуляю. Иди, отдыхай. Когда еще так побалдеть придется.

И не спорь, – с калеками бесполезно спорить. Постулат непреложен, как и то, что слепой завсегда бреется лучше зрячего. Про увечных я давно, когда еще был молод, у антифашистского классика Ремарка вычитал. Тогда казалось, глупость какая-то, но вот ведь, видать не зря запомнилось….


Эх Пашка, Пашка, как тебя с Катюшей в эти берендеи занесло. Мне и Бате нормальной житухи уже не светит. А вас то как уберечь.

Не хотелось Александру объяснять другу недавно осенившую со страшной очевидностью догадку, на настоящее задание ушли те девять мужиков, а они, со своими навороченными малышками, только приманка, или отвлекающий маневр, если угодно. Короче бесплатная путёвка в один конец, без счастливого конца, зато с дармовой церемонией похорон. Не доведется знать, лежа послушать громкую духовую музыку в окружении притихшей родни. Назначили их банду где-то в верхах смертниками, только и пригодную отвлечь от настоящей группы. Что-то видать в сегодняшней жизни запуталось, как дурацкие провода к наушникам упомянутого плеера. Сплелось так само-собой, ни с какого конца не подступишся. Обидно когда приглашают на шашлык в качестве барана.

С другой стороны «Батя» в первый же день в армии просвятил: звено «малышек» тройка, поскольку первый суется незнамо в чью пасть, второй его прикрывает, а вот третий нужен, чтобы прожить еще чуток и успеть передать по рации нужные сведения в штаб. Но это нормально, поскольку вершится для дела. А вот, к примеру, знакомый байкер демонстрировал умение упавлять своим драндулётом без рук. Кому это интересно? Сейчас катается в инвалидной коляске, без ног и ни к каким демонстрациям не стремится в своей безысходности. Так что живи и радуйся преисполненный своей значимости…, пока.

Но опять же верно, что если думать о том, как всё безнадёжно хреново, то можно додуматься только до того, что всё безнадёжно хреново.

Вот бы оказаться бы сейчас где-то на самом краю света. Где нибудь на побережье дикого Охотского моря. Там, говорят, есть полузаброшенное сельцо Тауйск. Самое древнее селение края почему-то именующего себя колымским, хоть река Колыма течет в основном по Якутии и впадает в совсем другое море, иного океана. При царе там был казачий острог, церьковь и кабак. При советах построили погранзаставу, больницу, клуб и школу-интернат. Сейчас остался пограничный пост и доживает своё школа. Местное население, потомки орочей и ледяноглазых казаков, связанное со всем остальным миром только переправой на Яне во время приливов, живет рыбалкой да охотой на морзверя. И все мировые новости много мельче известия о начале нереста. Летом, по нужде, выползают из дому с опаской, так как обнаглевшие медведи шастают по скудным огородам. Зато рыбы! Раньше во время путины, черпали ее из реки вилами. И даже свой самый любимый фрукт – картошку, высаживают, как только сойдет снег, где-то в середине июня, на песчано-гравийную почву, щедро удобренную свежевыловленной селёдкой. А потом едят его (картофель), с красной рыбой: соленой, копченой, вяленой и даже натурально сырой, но промороженной (ООО строганинка да под водочку). Извиняюсь что взмечтнулось. Но это тут. А там о чем не помечтать бесконечно долгой зимой, в своих халупах занесенных снегом по самые крыши, когда из фруктов в погребе долго хранится только картошка….

– Так ведь картошка те не фрукт. – А чо тоды фрукт? – Ну, яблоко например. – Чушь собачья, пробовал я твоё яблоко с вяленой корюшкой. Це так себе фрукт!

А надоест разносторонность однообразия местной фауны и любая лягушка станет казаться царевной, захочется переспать с орочкой, то бутылка водки и местная красавица твоя, на пока не протрезвеет. Вот только ты еще за бутылкой направился, а всё селение знает – куда ты и для чего. Только ты к избраннице завалил, как следом её муж, пропавший с месяц назад на охоте. Нет, к тебе он не в претензии, а то, что с корешами, так это они унюхали водочный дух….

Нет уж, тоска это ж смееертная, а если смерть, то лучше за Родину. Пусть может и не узнает и не вспомнит. Не ты первый, не ты последний. Но раз ты есть, то кто-то много веков погибал за тебя. И если твоя гибель не напрасна, то кто-то будет жить после тебя. А что не вспомнит, так и ты многих ли помнишь? Человеческая жизьть коротка, глупа и безрассудна, и как бы не ценил ее, все одно гроша ломаного не стоит. А может и стоит-то только когда….


Утро оказалось довольно пасмурным, но Екатерина, узнав, что у америгов оборудована душевая кабинка, пусть и под открытым небом, рыпнулась купаться. Это для вонючих мужиков, чем крепче аромат немытого тела, тем полезнее: – комары на уже на подлете дохнут. А от Бати сегодня такой выхлоп, даже пули, хоть и дуры, постараются его облететь подальше. И выглядит он сегодня как истинный патриот, – в цвета национального флага, – морда бледная до молочной белизны, нос синий, а глаза красные. Впрочем, за Батю, волноваться нет оснований – он всегда в форме. С тех пор как в военное училище поступил.

Душевая кабинка-то конечно великолепная. Широченная. Пол со специальным пластиковым покрытием. На таком и не подскользнешся, даже если захочешь, и грязную воду не задерживает. Только вот по причине ее низких стен вид из нее великолепный, а значит и с ближайших высоток, слегка поросших кустарником, сама вся просматривается насквозь. Когда всем предложили помыться, Сашка отказался, обосновав нежелание самому мочиться, когда вот-вот пойдет дождь и тем, что будет хорошей голой мишенью для моджахедов. На реплику Павла о том, мол тут охрана никаких «духов» на пушечный выстрел не подпустит, только отмахнулся. Знаю, что славяне всегда перед боем в чистое облачались, но когда он еще этот бой. До него еще можно попытаться на себе из грязи дополнительный бронежилет вырастить.

Катьке не понять таких измышлений и потому, не раздумывая, разделась и залезла под чуть теплые, но зато тугие водяные струны. И тут краем глаза заметила, как Александр, не спеша поднимается на ближайшую возвышенность, – не иначе как подсматривать за ней. Первым желанием было громко возмутиться, но не орать же на весь лагерь. Что люди подумают? Хоть и людей-то поблизости нет – одни гегемонцы. Вот блин – правду говорят, что благородными в наше время могут быть только металлы.

Катя, отвернувшись, принялась нервно намыливаться. Ну и пусть себе подглядывает гад, – глазами отъимеет и носом спускнёт. Сволочь, подлец, паршивец, пакостник, негодяй, мерзавец, гад. Нет, гад уже был. Значит, гадёныш, мелкий и гадский. Вот гадство – чуть ноготь не сломала. Нет нельзя так психовать из-за какого-то сволоты – ну и пусть посмотрит, пусть паскудник издалека наслаждается моим голо систым телом. Чтоб его глаза бесстыжие лопнули. Не, глаза это слишком. Пусть всё видит гад. Лучше пускай ему руки-ноги потрывает. Вот тогда я попинаю его где только можно. Не, пинать такого, безпомощного слишком. Я его буду ласково гладить, вусмерть. Вот так. Вот так. Постепенно движения ее стали более чем плавными. То, что за ней подглядывают, оказывается, здорово возбуждает. Намыливая свою небольшую, но довольно таки красивую грудь, девушка ехидно подумала – Вот ведь бабы дуры, покупают за дорогие деньги дешевую бижутерию и носят на самом виду, а такую красоту, дарованную самой прирой, прячут подальше. Неожиданно для самой себя она вдруг почувствовала, как набухли и отвердели соски. Вода, с мягкой силой ударяя по клеточкам тела, в каждой находит свой отзыв, и каждая клеточка просит новых прикосновений. От поглаживания по ставшей столь шелковистой коже, все тело отзывалось такой сладкой истомой, того гляди пробегут судороги, а из приоткрывшихся губ вырвется стон. Да и между ног влажно, похоже, не только от стекающей воды. «Я наверное схожу с ума, еще немного и сама от себя забеременею». Чтоб стряхнуть с себя наваждение Катюша резко обернулась на того, кто своим вмешательством довел ее до этого состояния. Она не ожидала, что увидит его, «скорее всего сховался за кустиками словно пацан пускающий слюнки при виде титьки», но пусть поймает ее гневный взгляд. Пусть ему станет неловко, словно школяру, застуканному за подглядыванием в женской раздевалке. Но …, Шурка, вот ведь действительно сволочь! Сидел себе на камушке, на самом виду … спиной, и что-то увлеченно писал в свой пухлый блокнот.

Чуть позднее, кокетливо вытирая мокрые волосы, Катюша подошла к Сашке. – Ты, что роман пишешь? Взглянуть можно будет?

Александр, неохотно отрываясь от своей тетради, не совсем дружелюбно буркнул: – Оперу пишу. Нот не знаю, но опер разберется. Поняв, что ответ его уж больно груб, слегка помягче добавил: – Пока рано что-то обнародовать, – скелет один, потихоньку мясом мудрёных мыслей обрастет. Но где-то мышца уже прорисовалась, а где-то прыщ, который безжалостно надо будет удалить. Ты хочешь на почти голый скелет с неприличными фурункулами полюбоваться?… Больше не обращая на девушку внимания, боец уткнулся в свою писанину.

А той так хотелось, чтоб он задержал взгляд на её камуфлированной футболке, одетой на еще влажное голое тело, где так ясно проступают, с не схлынувшим еще возбуждением, соски крепкой груди. Эх, мужики – ну не конченные ли идиоты. Каждый мечтает заветный плод вкусить, а как это яблочко само в руки катится, так в стеснении глаза долу опускают. Как это маньяки насиловать умудряются? Ведь начни сама набрасываться на него, а еще лучше пригласи домой, где никто не помешает, так узришь только быстро удаляющийся силуэт. Ежели на каблуках, так и не догонишь.


Писал же несостоявшийся поэт поэму в прозе, насквозь проникнутую сознанием собственной обреченности в этом не мирном мире. Если бы кто-то сумел перевести его каракули на человеческий язык, то возможно прочел бы:

«К рождению мальчика родитель вряд ли имел какое-то отношение, поскольку почти два года кормил вшей в окопах империалистической войны. Мать, подзагулявшая в свое время с пленным австрияком, отнекаться конечно не могла. Но очень таки хотела. Поэтому и пыталась прервать нежелательную беременность подручными средствами. Но и смертельное количество «горилки», употребленное в пекле русской бани, с последующим купанием в студёном роднике и всякие отравные отвары, типа полыни со зверобоем сдобренные помётом летучих мышей, плоду не повредили. Напротив, вызвали у непрошенного младенца жгучий интерес к жизни вне чрева. Поэтому семи месяцев от зачатия раздался в грязном хлеву его первый крик, совпавший с историческим выстрелом «Авроры». Правда, некоторые историки утверждают, тамошний переворот был настолько мелкий, что и матросики толпами по улицам Питера не бегали и тем паче ни какие крейсера не стреляли. Но, у историков зачастую своя реальность. А у нас совсем другая история.

Местный попик был немало удивлён тем, что этакое чадо дожило до времени крещения. Согласно своим должностным обязанностям, он знавший недолгую историю приплода, прикрепил ему широко распространенное на Руси имя Пётр, что, как известно, означает древнееврейскую кликуху означающую булыжник. Причем, вот этот, постоянно орущий, не просто огалыш, а прям самородок какой-то. Но это дитя неразумное, чего с него взять. А вот его мать, мать его…. Впрочем, в истории известно немало таких случаев – вот и у девы, на Руси прозываемой Машей, подобный инцидент приключился за девять месяцев до нашего летоисчесления.

Законный отец, уставший от войны, заявился домой по весне. Первым делом солдат, демобилизованный только по собственной инициативе, хмуро выпил четверть (2,5 литра) самогонки. На второе, не твердой, но карающей рукой поколотил жену. А на десерт выкинул, опять разоравшегося не ко времени Петрушу, на подталый снежок двора. Малыш, для своего возраста был мелковат и лёгок, поэтому легко пережил свой первый полёт и приземление. А затем, избавившись от сковывающего движения рванья, изображающего пелёнки, умудрился заползти в будку к собачке Жульке. Та недавно безжалостно лишенная приплода, всю свою нерастраченную материнскую ласку отдала детенышу злых хозяев.

Немного позже батяня смилостивился над ублюдком, но всё ж всегда выделял среди многочисленного потомства тем, что отвешивал самые сладкие оплеухи и щедро выдавал сногсшибательные тумаки.

Во времена НЭПа умные люди на селе старались обзавестись скотом, заняться коммерцией или хоть на худой конец каким-либо кустарным ремеслом. Петькин глава семейства скотом был сам и не на худой конец. Он, если не был занят строганием потомства дома и там где хозяин дома временно отсутствовал, то всё что добывал в усердном ночном промысле, торопился превратить в горючие жидкости, те же в свою очередь надежно припрятать вовнутрь себя. Понятно, когда грянула коллективизация, и облаченному председательской властью бывшему кулаку Митричу, по разнарядке необходимо было кого-то срочно направить на рытьё канала имени товарища Сталина, то выбор пал на богатого сопливым потомством и пьяными выходками Петиного отца. А чтоб оный не вздумал когда-либо вернуться, правление постановило отправить бедолагу сразу со всем семейством. Все село с нескрываемой радостью тащило все самое когда-то почти ценное, чтоб раскулаченная голытьба достойно представила уходящий в прошлое эксплуататорский элемент.

Многие зэки, побывавшие на грандиозных стройках первых пятилеток, в корне пересмотрели своё отношение к советской власти. Ну, еще бы – старинная расейская пословица гласит: «Бьёт – значит любит». А уж эта власть лупит так крепко, что отвечать ей нелюбовью просто недостойно. Вот только Петечкин «ботинок» никак не хотел перековаться. Воровал даже у воров и спиртное умудрялся найти там, где за тысячу километров оным и не пахло. Однажды он даже умудрился умыкнуть именной «Маузер» у какой-то гулаговской шишки. Пистолет ему был ни к чему, но он слышал, что орден «Боевого красного знамени», пришпандоренный к кобуре, изготовлен из чистого серебра.

В Гулаге работали профессионалы, не чета нынешним. Уже через сутки оружие было найдено, естественно без ордена. Служака, нашедший пропажу, понимал, за столь скорое расследование его поощрят, но поскольку главная награда в нашедшемся наградном орудии утрачена, то наградить могут и расстрелом. Трясущимися руками опер тряс перед носом негодяя осиротевшей кобурой: – куда дел это дело? Лиходей, мучимый только похмельем, поскольку совесть, которой ни разу не пользовались, была девственно чиста, отворачивал рожу от увесистого предмета – куды, чо, когда? Я знаток чоли. Эта вона кода было, уж и проспаться успел. Вишь человек со сна. То бишь почти дерево. Помню, только как плавил чегой-то. А куда сплавил ужо и не вспомнить. Ты бы вашблагородь плеснул с твоей пляшки, а? Может чо и проясняет….

У чекиста, как говаривал «железный» Феликс Дзержинский, должны быть не только чистые руки, но иметься в наличии холодный ум и горячее сердце. Только НКВДшник все перепутал и выхватив этот самый злополучный «Маузер», немытыми руками, попытался пристрелить отродье. Вся семья Петькиного папани, находящаяся при апофеозе события, брызнула в разные стороны. Только нелюбимый отпрыск грудью защитил мнимого родителя, пугливо подставив под пули сутулую спину. Красный командир мстительно нажал на курок один раз, второй, третий. Вместо выстрелов раздавались лишь сухие щелчки. Удивленный оперуполномоченный заглянул в дуло этого, в общем-то почти безотказного оружия и тут грянул залп. Дальнейшее развитие событий оперу стало совсем неинтересно, а частицы его мозгов на потолке еще долго любовно засиживались благодарными мухами.

Петю и его батяню, как настоящих виновных в трагической гибели сотрудника органов, приговорили к расстрелу. Но для этого почему-то не шлёпнули банально в ближайшем овражке, а потащили за много километров в ближайшую столицу. В Петрозаводск – столицу недавно образованной Карело-Финской ССР. Почти под конец путешествия, обозленный тем, что в фанерном кунге автозака спиртного не добыть, отец решил задушить таки ублюдка, как действительного виновника всех несчастий. Но судьба, или кто-то ТАМ, кто уже почитай боле двадцати лет следил за сохранностью Пети, не сдавался. Полуторатонка вдруг взлетела в воздух, словно староутиное перышко, выбитое умелой рукой из слежавшейся подушки. Но полет ее, что уже естественно, был не долог и окончился падением на крышу. Петруха, только что смертельно придавленный телом папани, в момент приземления оказался сверху и всамделишное чудо спасло его от гибели, в отличии от всех кто имел несчастие находиться ближе чем за полста метров. Выбравшись наружу сквозь обломки кузова, Петр разглядел только удаляющийся самолет с черными крестами на крыльях. Так для него началась Отечественная война.

Только через пару-тройку дней измотанный молодой человек добрался до здания отделения наркомата внутренних дел, и в конец умотавшись объяснил тупому дежурному, что его везли именно сюда, для допроса и дальнейшей экзекуции. Понятно, в связи с событиями более крупного масштаба Петина история не нашла должного отклика в сердцах тамошних сотрудников, и его закрыли в подвале до лучших времен. Но лучшие времена Петрозаводским чекистам могли присниться не скоро и второго октября 1941 года из каземата подвала НКВД узника освободили вошедшие в город финские войска. Чухонцам объяснять что-то бесполезно, они даже слово Петрозаводск выговорить не могли и переименовали город в Ээнислинна. Пришлось Пете еще почти месяц пробираться по территории занятой врагом в блокированный Ленинград. Там, вот что значит вторая столица, долго объяснять ничего не пришлось. Уже перед вторым своим рассветом в городе трех революций, Петюшу с кучей других вражеских лазутчиков вывезли в ближайший лесок и поставили пред неглубокой канавой. Но, недаром говорится – «Враг не дремлет». Погода была нелетной только для самолетов. Тяжелые снаряды крупповских орудий прошелестели прямо над головой. Случилось некорые недошелестели. Короче, очухался и выбрался из полузаваленной траншеи слегка контуженный и поседевший, но даже не поцарапаный юноша только к раннему, по сезону, вечеру. Среди кучи фрагментов расстреливаемых и расстреливавших Петя выбрал один, стонущий и в командирской шинели. Его, т.е. руководителя неудавшегося аутодафе[192], Петюня приволок почти бездыханного к месту основной службы. Только тут судьбой нашего не вполне героя заинтересовался настоящий специалист. Несколько дней и ночей он самолично, но при помощи товарищей и подручных средств подробно расспрашивал Петра. В конце концов, утомленный процедурой, но вдохновленный результатом отправил последнего на большую землю. Самолеты из Питера на Москву летали не регулярно, да и долетали далеко не все. Но тому, кто не раз летал без всяких аэропланов, и это приземление не доставило излишних неприятностей.

Москва, совсем недавно прямо с парада проводившая в последний, для многих защитников, путь, была все еще под угрозой падения, но уже думала о будущем. Там Петрушу для подстраховки еще многажды тестировали, даже один раз расстреляли, но слегка поверх головы. Петр не дрогнул, намочил штаны, но и глазом не моргнул. И вот после этого последнего экзамена, до будущего разведчика-диверссанта, наконец, довели суть миссии, на которую посылали уже многих, но выполнить мог только один.

Гитлер, гадюка, придумывал все свои каверзные планы, сидя на любимом ночном горшке. Никакая мистика настоящих большевиков, сильных марксистко-ленинской философией, не прошибет. Они не станут осенять себя крестным знаменем. Они разнесут ко всем чертям источник недосягаемого восприятию, будь то хоть неопознанный летающий объект, хоть храм божий. Вот и этот пресловутый ночник поручалось Петрухе взорвать. Уничтожить, можно даже и с хозяином…. »

Далее нацарапано так коряво, что с превеликим трудом можно разобрать отдельные фразы, как то: для подготовки агента провели ускренный курс шпионских премудростей. Один раз показали как надо минировать и вообще пользоваться взрывчаткой. Для второго раза не нашлось преподавателя, поскольку певый, где-то чего-то недосмотрел и рассмотреть самого можно было только в небрежно разбросанном виде. Петя, опять без травм, продемонстрировал врожденное стремление к непроизвольным полетам. Это послужило сигналом к научению профессионально десантироваться. Проведено с десяток прыжков с парашютом. Поскольку последние дефицит, то прыгать с десятимеровой вышки пришлось без оных. Так много прыжков не для значка удачливого десантника, а потому что согласно вышеперечисленного опыта, Петруша приземлялся прямо таки изящно, ну и посмотреть на это действо собиралось все больше и больше разных начальников. Важно! Несколько часов, несколько инструкторов тренировали самому непобедимому мировому единоборству – рассейскому мордобою (тьфу на всякий кунг-фу). И конечно, они же провели одно занятие по изучению вражеского языка. Но это-то просто и понятно. Академика Вавилова и прочих с заумными теориями по передаче генов мы не признавали, но поскольку знаем с какого семени проклюнулся Петруша, то язык, на котором балакал настоящий (теперь говорят биологический) папа, легко проявился в голове после правильно поставленных ударов….

Далее было что-то про сутулого эсэсовского офицера скрывающего что-то под мышкой, стропы которого тянулись следом. Этот штурммикрофюрер избил ночной дозор полевой жандармерии в пригороде Берлина. При этом произнес только одно слово на Deutsch – Schwein[193], а остальное всё сыпал отборным расеским матом. Именно поэтому патруль решил, данный субъект направляется в гости к Штирлицу, и не стал связываться. Да и больно, когда один зверски избивает троих, за невинную попытку узнать, откуда господин офицер достал столь экзотическую папиросину «Беломорканала», слегка зажеванную при попытке заговорить по-немецки, но так и невыпущенную с крепких зубов за всё время попытки выяснения личности и последующей махаловки.

Но в Шуркином конспекте данный текст перечеркнут, поэтому не следует его принимать ко вниманию.

К сожалению, а может, наоборот, к счастью на этом записи Александра заканчиваются. Видимо тому стало не досуг. Если у Вас есть мысли по этому поводу, то будь ласка, допишите. Вот только не таким тяжелым и многословным слогом. Автор выдавил из себя подобное от осознания (повторюсь) собственной обреченности, но мы-то знаем, нас ожидает только светлое будущее….


4.

Дождь редкость для этих мест и озабоченные тем, что выдвигаться нужно будет без поддержки с воздуха, союзники неохотно погрузили малышки в три грузовика. Четвертую установили в кузов освобожденного от тента «Хаммера». Пашка заняв в ней место, рассмеялся, – кому так еще повезет одновременно на двух машинах прокатиться. А что дождь несколько капель уронил, так это хорошая примета перед отправкой в дальнюю дорогу. Наконец двинулись с черепашьей скоростью. Впереди бронетранспортер, за ним грузовики, потом два внедорожника, один напичканный янки, другой с Пашкой, едва видимым из кресла своей МТСР-1404У.

На первой же стоянке, перед толи селением, толи пропыленном городком Айбан, Батя уже матерился в две трети своей виртуозности, мол, мы так дня три ползти до границы будем. Тех девятерых, на вертолете, наверняка уже к месту доставили, лучше бы и мы своим ходом двинули. Но он ошибся. Даже до афиганского аула, почти напротив аджикского Хорога ползли почти неделю. По пути один раз были обстреляны с дальней горной гряды. Вся колонна моментально рассредоточилась и замерла. Пашка выпустил ракету и толи попал, толи просто испугал налетчиков, но выстрелы прекратились. Но все равно потом торчали целую вечность, пока не прилетели гегемонские автожиры и не обследовали весь район. Воспользовавшись стоянкой, командир собрал своих и высказал замечание младшему лейтенанту за расходование боеприпасов. – Это не наша война. Гегемонцы уже не столь улыбчивые, видимо в связи с переутомлением, выгрузили наших за окраиной Файзабада. Дальше до пограничной реки Пянджа дорог нормальных нет. Добирайтесь как-нибудь сами. Хорошо хоть горючкой снабдили сверх меры и подкупили местного проводника, слегка изображавшего, что понимает расейский язык и вроде-бы знает пути-дорожки напрямую через горы. Видимо вид малышек несколько разочаровал их, что снизило интерес ко всему мероприятию. Очевидно, ставки на нас упали ниже плинтуса, – прокомментировал Шурка.

Да, на машинах с довольно невысокой посадкой проехать казалось почти невозможно, но для рожденных в СССР непреодолимых преград не бывает. На привале напротив селения Вранг, проводник предупредил, дальше слияния потоков Пянджа и Памира проехать на шайтан арбах[194] будет совсем невозможно. Там непроходимый Ваханский хребет, соединяющий горы Гиндукуш с Карокарумом. И севернее Памир, где высота такая, что даже воздуха нет. Расейский начальник только кивал головой – дальше мы сами. Горцы только разводили руками, – там даже орлы не летают.

– Но мы ж не глупые птицы. Суворов сказал, что там, где и олень не пройдет, русский солдат покарабкается. А в этих горах козлы спокойно ходят, значит и мы….

– Там лэм[195] только для лам, они в своих гомпах[196] заживо похоронены и выбираются только чертень[197] подправить.

– А наши люди, хоть не горяне и даже мат употребляют всего-то трехэтажный, но горя не знают и даже на торчащий где-то неподалёку пик Карла Маркса поднимались.

– Ну, аллах с вами. А мы на ваши деньги вам Алла-ль-Мейит[198] справим. Пусть и поклоняетесь вы, скорее всего, не всевидящему, а самому шайтану. Но Ин-ш-алла – то биш, если так угодно богу.

Едва расположились на этот роздых, как невесть откуда привалила целая толпа местных жителей. Сразу стало понятно, от какого глагола произошло существительное орава. Пограничную реку с сопредельным государством переходили как ручей между двумя соседними колхозами. Катюха едва нашла свободные кустики для удовлетворения естественных, но более трудновыполнимых, так как девичьи, потребностей. Но едва выбралась из колючек, как старец с лицом коры дуба, улыбаясь, закивал навстречу – Сялам Алейкум. Девушка угрюмо буркнула – Да, маленько поссяла.

Аборигены, убедившись, что с пришельцами не сторгуешься, не интересуют их ни китайские автоматы, ни гашиш, ни женщины, хоть на час, хоть насовсем, медленно расползлись кто куда. Но Сашка заметил, как один живописно оборванный старик расположился неподалеку, и не слишком маскируясь, ведет пристальное наблюдение. Боец подозвал проводника и попросил выяснить, что это за наглый соглядай. Гид сначала не понял, – ну смотрит и смотрит, кому какое дело, для декханина может такое крутое развлечение как расейских увидеть, первый раз в жизни случилось, да еще и бесплатно. Но все ж отправился разузнать, что к чему. Однако, когда вернулся, то казался встревоженным не на шутку. – Эта страшный старик. Он с Бадахшана пришел. Его там целый полк джуней ловил. Вертолетами и пушками бомбили. Но пули и бомбы его не трогают, а он всех убил. Вертолеты как ворон стреляет. А потом к Пянджу пришел. Оружия целый караван привез и просто так раздал. Говорят, он все языки знает, не только людей, но птиц и волков. А еще говорят, на кого он плохо посмотрит, все страшно умирают. Поэтому, чтоб взглядом не встретиться с ним, все головы преклоняют. Задабривая его, как злого духа, местные жители торопятся все самое вкусное, что есть в доме, преподнеси. Других подношений он не принимает, но и ест мало-мало. Шурка с трудом понял взволнованную речь, но дослушав, не перебивая, поднялся с боевой коляски и побрел к старику. Смертью нас пугать неинтересно. Надо будет, так сами, без спросу испугаемся. Но, если действительно языки знает, то может и расскажет что-то путьнее.

Прихромав к высохшему от прожитых лет аксакалу, боец приготовил фразу понятную от средиземноморья до границ Китая и Индии – Салам Алейкум. Но старик, без намека на акцент, сказал первым: – Ты случаем по фамилии не Пермяков будешь? Сашка даже поперхнулся и только через некоторое время с трудом выдохнул – нет. Оборванный аджик улыбнулся, и сразу стало видно, что он славянин, да и не столь уж старый.

– А похож. Иль и мне уже все ваши стали казаться на одно лицо? Да, а мир дому твоему, которые ты хотел пожелать, не про меня. Нет у меня дома, и там где я нет мира. Правильно тебе сказали – нельзя со мной долго общаться. Тебе ж еще придется жить. А то, что нога укорочена, так и великий Тамерлан, промышлявший неподалеку от сих мест, такоже хромцом был. Так что прощай воин.

Опешивший Шурка едва выдавил из себя – Вы кто?[199]

– Я то? – поди, Хумляльт. Ты слыхал про таковых? О, а случайно у вас девятимиллиметровых патронов сподобных к «Норинко» нет? Шурка еще не пришел в себя, чтоб хоть что-то ответить, а рваный халат незнакомца, едва прикрывающий что-то напоминающее тельняшку, уже растворился средь приречных, хилых кустиков. Только донесся отрывок фразы: – Оно конечно, зачем вам? А мне опять придется где-то добывать…. Когда подошел Батя, Сашка все еще рассматривал опустевший берег. – Куда он делся?

– Кто?

–

Края здесь странные. Похоже, что я призрака встретил.

–

Ну вот, самое интересное еще впереди, а у некоторых уже глюки. Пошли со мной, от похмелья и от привидений лучшее средство хорошая работа, ну по крайне мере такая, как пришпандоривать крылья к шизанутой таратайке. А страна тут действительно странная, только без всяких «т».

Рядовой не бросился выполнять приказ командира, а постоял еще некоторое время, вглядываясь в струящееся марево перевалившего за середку дня. – Хумляльт? Что-то помнится, вычитывал такое у Иванова[200], но ведь там про северную Пермь, тут-то это откуда? В этих местах скорее маджнуны (одержимые) должны водиться, или какие другие анабасы[201]?


А бывший майор не первый раз уже прозванный призраком на разных языках, тихонько брел и по привычке разговаривал, совсем как по мобиле через ушную гарнитуру: – Хорошо, тот долговязый не подошел, а то бы решил, что он на меня похож. Действительно, все светленькие стали на одно лицо. А этот хромой тоже хорош. Видимо правда, яблочко за яблонькой далеко катится если его пнуть хорошенько, а этот и того далее. Чувствуется в нем тоже, что в недавно увиденном в горах озере. Внешне безобидном и покойном, однако, уже испробовавшем тяжесть отбирания человеческих жизней и теперь жадно впитывающем горную реку. Этакое чудище, прикидывающееся чудесным, исподволь напитывающее силы, чтоб обрушиться в долины и поглотить прибрежные села и города. Чую одноглазый, не зря ты на него засмотрелся.

– Не одноглазый я вовсе хоть и зрю реально на вещи тем глазом который на лике не разглядеть. И что за тон! Рази можно так какому-то смертному не с каким-никаким, а с богом разговаривать!

– Вот именно – с каким-никаким. Не бог ты по нынешним временам, а демон. Причем злой.

– Отставить! Смирна! Как смеешь ты червь, так обращаться ко мне. Я уже был непобедим, когда Мардук был только зачат Эйя над телом убитого Апсу, которого шумеры почитали воплощением первозданного водного мира. Когда Тиамат, его вдова, стала мстить богам, лишь я, под именем Мардука сразился с ней. Я, первый здесь, в твоем мире, из расчлененного тела создал привычные тебе небо и землю! Нет, ты даже не червь, по сравнению со мной, ты меньше яиц того червя!

– Сам-то понял чего наговорил? Но, судя по тону, ты и сейчас в военных училищах где-то среди совсем древних преподавателей обязательно обретаешься.

– Ну, бывает иногда. Но, только вот там, по-настоящему перспективных, вроде Атиллы или Тимурджина, последние лет триста не встречались. Все у вас челов с ног на голову. Самые талантливые к военному делу скорее среди учеников церковно-приходских школ обитают. Такие как Нестор Махненко, что себя батькой Махно нарёк, иль Сидор Ковпак, токож банду сколотивший поболее многих «великих» армий. Настоящих стратегов где только не обрящешь, но не в офицерских Академиях. Вишь, как вон тот – недоучившийся историк. Но, как время приходит, я нужных человеков всё ж на поверхность болота, которое вы жизнью считаете, выволакиваю.

– Выволакивает он. Да все те, которых ты приподнял, плохо кончили.

– А вот и не все, и что такое плохо? Хорошо сгинуть по твоему, это в теплой постельке, в окружении родни томящейся ожиданием, – когда же чёрт наконец-то приберет душу раба божьего? Ну, если вам так надо, то так вам и надо – вырождайтесь! Ты же на меня сейчас взъелся не из-за этого чуть борзого паренька, а за того, которому безоружному сам дырку меж глаз приделал. Вот кретин. Чего бы он здесь нашел с разбитой вдрызг селезенкой? А ты ему так запросто целый новый мир подарил….

– Да нет, паренька тоже жаль, но ты то зачем солдатиков моего чуркистанского полка добивал?

– Всё за тем же. С вашей недавней древности существует понятие последней милости смертельно раненым. А вы идиоты эфтоназию запретили. Создал вас, а понять иногда никак не могу. Для чего, спрашивается, научил огня не бояться?

– Ну это ладно, но что сейчас здесь, благодаря моему оружию и твоим манипуляциям происходит. Это ж прямо сезон охоты на людей открылся. И эта торговля конечностями?

– А чем еще аборигенам заниматься, если бумажные деньги потеряли ценность? И не я изобрел, а двуногие твари именующие себя людьми. Ты как и они торопишся всё свалить на какого-то Вседержителя? А еще в древней Спарте подростки приносили гениталии физически крепких илотов, чтоб доказать вступление в мужество. А индейцы Америки так вообще с еще живых врагов скальпы срезали. Здесь же просто милое разнообразие по сравнению с тем, что во всем остальном мире творится…. Ты от меня все время чего-то не молишь, а вопрошаешь, более чем требовательно и при этом никакого восхваления, акромя досады граничашей с проклятием. Типа такова загадочная расейская душа. Знаю я ваши просветленные души. Прям на неприлично обнаженные насмотрелся. Это у вас с того, что в алфавите слишком много букв, а в лексиконе лишних слов. В детстве на пользу. Чем больше грузишь, тем на большее способен. А в зрелости только тормозит и отвлекает от конкреных целей.

– Чего ж ты тогда на нашей, да еще и побежденной стороне?

– Я ни на чьей стороне. Я для всех вас во всей совокупности стараюсь. И кто тебе сказал, что твоя Рассея побеждена? Она просто терпит очередные родовые муки, которые, загляни в историю, весь известный мир меняют. И при гуннском перемещением народов, и при монгольском она вроде как безвозвратно погибала. А, смотри ка – жива живехонька. Да и в новой истории сколь раз стонали о ее безвременной кончине. Хоть при Иване, хоть при Петре. По вашему новому календарю, только в прошлом веке, такое трижды бывало. В семнадцатом, сорок первом и девяностых годах. Чем нравитесь, при всей непутевости, выкручиваетесь как-то и только сильнее становитесь. Вот ты сейчас, вместо дела, типа того чтоб на прицел кого-то словить, на меня взъелся. Не с того ли, что раньше с тобой некоторые особи по стойке смирно разговаривали? Так теперя все с глубоким поклоном подходят, чтоб глазами не встретиться. Чувствуют, как по глазам всю подноготную прочесть можешь. Не благодари – эт в те с меня. Ровно и то, как жрать тебе вовсе необязательно, разве чо по привычке. Энергию получаешь прямо с живой субстанции, коею космосом прозываете, но поскольку головенка твердая, то через пятки. Типа там у тя пьезоэлемент. На жопе он тоже имеется, но не столь продуктивный. Поэтому больше пешком норовишь. Сам заметил? Оно хоть и медленнее получается, зато неотвратимо как…. Всё достал своим нытьём. Валандаюсь с тобой, а кругом работы непочатый край. Главное тут ты сделал. Густою порослью всходят страх и ненависть. Не спорю, антипатичные сами по себе чувства. Но именно они, да еще голод и отчаяние, в совокупности своей рождающие веру, являются основными стимулами для дальнейшего развития прогресса, скапливаемого любовью и надеждою. Теперь можешь домой подаваться и доживать тоскливый воспоминаниями, оставшийся век. Но, помни, забыться, всей водки мира не хватит. На упомянутом бывшем батьке Махно проверено…. Ну а хочешь, громыхнем напоследок, чертям тошно от зависти станет и ко мне в вольный Вирий. Там конечно ты мало с кем знаком, но зато много таковых о ком наслышан.

– Да, не зря мне бабка баяла, хоть вроде и не очень, чтоб атеисткой была, мол, боги у всех разные, но все они своих чад любят, поскольку существуют только за счет верующих. А кто когда любил тех, за чей счет живет?


Ну не безумец ли, коль такие диалоги сам себе задвигаешь? А как безумцем не быть когда, оглянись, мир-то вокруг, не безумен ли. Примеров, конечно, куча у каждого. Но мы опять про свои болячки. Вот вчера, что ли? Спишь значитца, охраняя небольшой табун ишаков, отдыхающий после перегруженного ночного похода. Голову рваным халатом от палящего солнца прикрыл и как на седьмом небе с тому, что наконец-то почти утих звон в ушах. А тут раз он и еще пуще прежнего. То автожир жужжит, опять-таки неподалеку стрелять со всех стволов начинает. Поднимаешься нехотя, но любопытство человеческое порок посильнее утомления. Обнаруживаешь, к полному неудовольствию, летак расстрелял вдребезги ни в чем не повинного старичка вместе с почти юным осликом. Поупражнялись знать встрельбе с пулемета, хоть и не олимпийский вид спорта. Зато тут вместо пяти нелепо расположенных колец, в прицеле кольца как надо. Чисто спортивная радость у летунов видать была, когда грохнули мирных тварей божиих. И молишься тогда только об одном, чтоб вертолет возвернулся. Вдруг, молитва да всевышнему в уши. Вон она, тарахтит винтокрылая машина. Чувствует себя в безопасности, потому как в воздухе и немного бронированная. Но простую винтовочную пулю плексиглас прикрывающий летчика не остановит. Случайность ли, что пуля цепляет человека. Еще большее недоразумение прямо в голову. Еще живы те, кто может безнаказанно расстреливать беззащитных путников, но некому рулить мудрёной техникой. Вот тем стрелкам уже почему-то не до пулеметов. Кто знает, чего им хочется в последние мгновения собственной жизни? Но только уже не развлечений типа воздушной охотой….


ВНАЧАЛЕ


Кто сказал, что вначале было слово. Не, я не буду утверждать, мол, авторитет, знаю что-то и где-то побольше, чем Вы, иль вообще хоть в чем-то разбираюсь в этой жизни, но тут – поверьте нашему общему вселенскому опыту, в начале была мысль.

Ну, по порядку…. Вот начал с противного «ну», да еще и с мыслями сразу же полный разлад. Короче. Задумал поведать всю правдивую историю возникновения человеков, а сам опять – «короче». Сплошные слова паразиты. Но про паразитов и сказ.

Нет, что-то сегодня не ладится. Наверное отложим на завтра. Хороша Ваша пословица, – зачем откладывать на завтра, когда можно на послезавтра, а там глядишь проблемка сама-собой отладилась.

Нет– нет, так дело не пойдет. Так и завтра может не быть. Коль припёрло, то надо уже и каркать, – времени то всего ничего осталось. Да не у меня, а у нас дорогие сожители по тому организму, который вы называете планетой Земля….

А вот и нет, это не очередная экологическая пугалка. А скорее ненаучно-фантастический эпос.

Типа короткого предисловия исполнил, хотя и не замысливал, но слово не воробей, нагадит – трудно изобразить, так и было задумано.


На лайнере, я исполнял должность, как говорят ныне, типа старшего помощника младшего дворника. Все ценные специалисты дрыхнут себе, не старея в анабиозе, а кому-то и вахту тянуть надоть. Вроде б и ни к чему это, но так положено. Работка не пыльная. Сиди себе перед монитором. Изображай натруженность важным делом. Только просто так показывать деятельность половину корабельных суток, никакой организм этой пытки не выдержит. Я же приловчился. Подключившись к центральному процессору стал рисовать свои фантазии. Процесс, для нынешних современников пока недоступен, но объяснить можно буквально в пару предложений. Сканер считывает с точек коры головного мозга ваши феерии и преобразуя, толи в световые сигналы, толи электрические импульсы, подает на голографический проигрыватель. Можно таких, то что вы называете «фильмой», наснимать! Любой Спилберг закачается, а возможно и всплакнет от избытка недостижимого. Одна проблемка существовала, в то моё время, пробиться хоть к какой-то известности без раскрутки толстокошелькового дяди, даже и не мечтай. Надо сказать у меня, как и у Вас читатель, с фантазией обстоит совсем неплохо. Вот только как обрести востребованность своим вычурам. Но и тогда этот факт не довлел надо мной. Время убил и ладушки. Большинство изобретений более-менее талантливых одиночек, нашли достойное применение у всех остальных человеков, поскольку пригодны для убийства времени. А все остальные рацухи, только для того, чтоб освободить человека от настоящей работы и воспитать настоящего убивца этого самого хроно.

Не выразить, как давно это было, но помнится, словно пару шагов назад. Вот ведь шутки сознания, кому чего обещал, через день-другой не вспомнишь. А некоторое хочешь запамятовать, да во век не забудешь.

Несмотря на возможность быть застуканным старшим по вахте, на предмет использования корабельной аппаратуры в целях не предусмотренных для оного, я так увлекся процессом, что….

Вот тута и пожалеешь, что изъясняться надо плоскими словами, которые ни в коей мере, не способны передать настоящих эмоций. Армагеддон и апокалипсис слова придуманные совсем недавно. При этом наша твердь переживала времена и похуже, так ведь пережила. Я влачу существование много дольше чем эти придуманные обозвания конца вроде как всего, но смысл даже при побуквенном прочтении не совсем доходит. Как-то все надумано и притянуто. Армагедец у каждого будет свой. А мой был вообще ни с чем несравним.

Только представьте себя консьержем на вахте своего же многоквартирного дома. Трудно. А если поднапрячься? Да ладно, не запаривайтесь. Всё одно эмоции у каждого индивидуума индивидуальны и ощущения свои накатят. Особенно когда чуть отвлекшись от любимого разгадывания кроссвордов, краем взгляда уловишь, как камеры слежения рисуют картинку исчезновения подъездов. Неспешно так растворяющихся в пыль и прах. И, самое интересное, весь процесс хоть и замедленно, но неумолимо надвигается на вас. Кто как, а я предпочел изобразить, мол, так просто привиделось, и продолжил жить в своей фэнтези. Понимаю, это инстинкт травоядного (извините вегетарианцы, коли обидел ненароком), но я вовсе не герой всегда готовый противостоять любой опасности. А так прикинулся валенком и глядишь, всё и обошлось. Даже теплее стало, где-то пониже спины. Но тут до меня снизошло, в моей сказке случился новый персонаж. Что-то страшно несимпатичное вмешалось в мои помыслы и без всяких слов объяснило: настоящий разум, он живет сам по себе распыленный в космосе на бесконечно многие…, короче и вообразить страшно, если сравнивать с объемом нашего мирка. И тогда, да и сейчас не знаю с чем сравнить. Он, этот вселенски самоуглубленный мыслитель, не шутя, творит и разрушает целые галактики. На кой ему это, мне не понять, хоть вроде б и объяснялось. Конечно, ему было невдомек о существовании еще какого-то умишко заключенного в столь малый объем, как моя головушка. Время от времени, лет этак, в сколько-то миллиардов-милиардов-милиардов земных, от большого разума отслаивается малая частица, лет этак с десяток световых, которая начинает собственное существование. Прётся она через пространства и время, поглощая всякий космический мусор, от звезд и заблудших галактик, до вообще мелкоты, типа меня, степенно накапливая силы, чтоб перейти на новый какой-то уровень. Вот нам и повезло с такой напастью повстречаться. Вернее повезло только мне одному, но и это еще вопрос вопросов.

Когда привык к словам, обмениваться мыслями непросто, но еще труднее передать тот мысленный диалог косноязычными словами. Примерно изображу, но предупреждаю, в данной современности, я писака начинающий. А коль вы так и дальше жить продолжите, то все остальные завершающие. По моим прикидам еще немного и можно ставить точку.

Вот блин. Похоже, никогда мне не добраться до сути. Так сразу к ней? Но надо как-то объяснить, откуда оная нарисовалась. Извините, попробую еще раз продолжить –

Юный космический разум повстречал очередной съедобный объект. Впрочем, для него всё-всё достаточно аппетитно. Не особо заморачиваясь с приправой, он преобразовал почти весь кусочек в удобные для своего роста атомы. Но тут столкнулся с тем, чего и быть не может – с моей живой мыслишкой. А мысль убить нельзя. Это даже он понимает. Но как уберечь этот микробный рассудок, если все системы жизнеобеспечения его безвозвратно утрачены. К счастью наш организм уже готовая автономная система. Уцелевшего командного отсека вполне достаточно для выживания…. В течении нескольких корабельных минут, максимум суток. Но понятное для нас время, космосу понятие глубоко абстрактное. Как не объясню, но мне объяснилось, даже капля моей крови – это свой космос, вполне идентичный окружающему меня в данный момент и даже почти соответствующий космосу надвселенского разума. Капелька крови тот же мир, в котором почти неограниченно (относительно) долго могут существовать мои умственные способности. Когда он (разум) вторгается в нее (в каплю), то мир как бы взрывается и все населяющие данное простанство бактерии, малекулы, атомы со своими протонами и нитронами, ну и все более мелкое прочее, становятся настолько огромными, что можно даже не брать их в рассчет. Возможно, со многим можно не согласиться в этой теории, но если выбор глубоко проблематичен, то может статься, надо двигаться по пути наименьшего сопротивления. Как баяли в недавние старые времена: – Не до жиру, просто быть бы….

Это представить, далеко не каждому дано – весь твой мир рухнул. Растворился в одночасье, практически не оставив ничего. Вообще ничего. Если испытывали горе утраты, то это легкий ветерок по сравнению с торнадо. Это страшнее чем смерть, когда не знаешь сущности оной. Нет слов. Страшная Черта, как от неба и до неба, преступив которую… обнаруживаешь что мир не кончился. Он стал другой. Хуже иль лучше зависит только от поверхностного восприятия. Разум не может сразу оценить всю новую реальность. Разум немощен в своем всесилии. Мысль материальна так же как любая твердь. Но это не сразу осознаёшь. Как, впрочем, и то, что незыблемая твердь только кажущаяся стабильной материя, неустойчивая уже по своей сути. Постепенно проникаешься сутью, – есть иной новый мир. Твой Мир. Вселенная более обширная, чем та в которой существовал ранее. В той, которую потерял, ты практически ничем не владел. А эта вся твоя. Потому и Вселенная коль вселился. Делай чо хошь и как могешь. Еще бы понять, чего делать-то со всем этим? Мой разум далеко не вселенский и не может существовать, один одинешенек достаточно продолжительное время. Коли так, то все одно хоть в петлю. Это как переезд в чужой преогромный город и всего-то там вдоволь, одна несуразица – он совершенно безлюдный.

У меня на лайнере и любимая была. Вредная, но практически единственная. И друг, пусть и излишне самовлюбленный. И еще несколько приятелей, может и не лучших, да без них так скучно. Да и родственники, пусть и за мильоны километров, и встреча с ними далеко не всегда радость, но ведь греет сознание, что они существуют и иногда даже вспоминают, может и добрым словом. Нельзя мне без всех этих тоже индивидуумов. Тот космический, кого я попытаюсь описать, вряд ли мог пожать плечами. Только мне видится, именно такой жест, когда он послал понятие того, как я только вот создавал красочные и более-менее реалистичные миры. Ну а тут-то в чем загвоздка? Описываю как диалог, но вы-то понимаете диалога человека с этим, как обозвать-то? А пускай числится создателем. Нее, какой он создатель? Разве что мастрячит тихонько сам по себе. Нам, вообще-то пофигу его название. Да пусть хоть всевышним числится. Короче реальных терок с Этим самым не получится, хоть замоисейся. С Ним возможно только созвучие мысли. И если поскрипывание нейронов моего мозга льются в унисон, с тем из чего гад весь состоит, то это как его? О – взаимопонимание. Тогда случилось со мной. Сегодня может быть с каждым способным мыслить. Тогда кто-то становится создателем «Аппассионаты», кто-то бездоказательной теории относительности и кто-то творцом целого придуманного мира. Вот я и создал, конечно, в меру своего, как бы повежливее выразиться? О, интеллекта. Вы уж извиняйте.

В свой мир я рухнул. Или он рухнул в меня? Куча скоплений галактик выросли и пронеслись мимо, прежде чем разнузданные мысли притормозили почти на задворках очередной толи бактерии, толи молекулы. До сих пор как-то не вник в суть вопроса. Да и какая собственно разница? Для нас-то это свой родной космос. В центре которого сегодня, что бы там не твердили современные ученые, – наша планета. И так и будет, пока мы не вырастем или не уничтожим сами себя вместе с ней.

Почему я поселился ближе к окраине? Вопрос конечно интересный. Вот ответ выглядит глуповато. Где тормознул, там и приземлился. Извините, такой я тормоз.

До сих пор, могу, конечно, исполнить всё чего страстно желаете, но почему-то итог мало кого удовлетворяет, т.к. несколько запаздывает выполнение. Но и учтите, что только у Вас лично, почти ежедневно столько пожеланий, что никакой службы доставки не справиться. А остальные, пусть, может и менее достойны, но тоже стонут – спасу нет. Одно меня утешает – большинство своих востребований научились сами исполнять. К таковым респект и уважуха. Вот видите, опять отвлёкся от темы – а всё почему? Да потому как вынужден решать сразу кучу вопросов, а по натуре своей всё ж, как не обидно, не вундеркинд, и даже, если сейчас Вы не в тропиках, то оглянитесь вокруг, – ботаник и то посредственный. А остановился на окраинной солнечной системе, так даже и спокойнее. В центре-то всё что-то взрывается, сталкивается и рушится, мельтешат не поддающиеся моему восприятию процессы. А тута тишь да гладь и на беды все наср….

Да, еще важное, пока не забыл. В щепетильном вопросе о религии, стараюсь не вмешиваться и не дай бог навязывать, кому бы то ни было, своего мнения. Хоть где-то и бог, но без звездной болезни, так как понимаю свою ограниченность и знаю настоящую звездную болезнь в космосе. Брр вспоминать гадко. Но сейчас не об этом. Христианская вера, как впрочем, и большинство остальных, по сути свой культы смерти. Типа жизни в этом мире не слишком много значат. Главное просуществовать тихо и праведно, в терпении и воздержании, а потом воздастся. Возможно, в этих постулатах виновен все ж я. Я, глупец, пытался объяснить, причем далеко не самым малоумным представителям рода человеческого, что жизнь надо провести в потугах учения и приобретения опыта. И никто не в силах определить какой из этого опыта положительный, а какой негативный. Душа, а она эта субстанция, действительно существует во всем живом, и действительно после смерти мелкого физического тела не умирает, а соединяется в большой, нет, уместнее сказать глобальный общий дух. Дух или бог, если угодно, или еще что-то чего невозможно передать словами, поскольку слова бывают витиеваты, но всё ж недостаточно содержательны. Наш вселенский дух, он еще можно сказать спит и вбирает в себя накопленный опыт. Но уже способен, время от времени, награждать частицей его (опыта) любого из достойных обитателей земли. Уух, во выдал! Самому малопонятно, но извиняться боле не буду. А если кому ни будь чо не в тему, то каждый, будь он хоть непризнанный гений, хоть полный овощ, обязательно когда-то дойдет и достигнет. И не волнуйтесь, что звучит как приговор.

Это чо опять вступление? Так и да главного, до описания настоящей, а не придуманной историками якобы истории не доберусь. А впрочем, вашу летопись писали вы сами, вот и продолжайте, кому и как заблагорассудится, а я только в редких и не всегда исключительных случаях оставляю за собой право её подкорректировать, подредактировать. Правда, далеко не всегда уверен, что надо вот так вот, и именно так правильно. Да и подправлять что-то способен не я один.

И так. Остановился в своем падении я только на окраине очередной галактики, возле солнца немного схожего по характеристикам, с тем у которого сам появился на свет. Ближние планеты этой частички проатома только еще прошли стадии формирования и никак не подходили для сносного существования. Третья планетка уже более-менее. Есть и почти океан воды, представляющий слабокислотный раствор, и чуток тверди, и атмосфера, но почти сплошь из ядовитого азота и углерода. Плюнул я на этот океан. Много позже познал истину – не плюй в колодец, чёрт те знат чо оттель потом выползет.

Люблю число четыре[202], еще лучше восемь, т.к. это бесконечность которую (или на которую) положили. Но в нашей системе восьмая планетка несколько мрачноватая, а вот четвертая планета с мягким климатом и небольшими морями вроде бы самое то, но вот пятая, как оказалось ошибочно, показалась той самой, с которой можно связать свою дальнейшую судьбу. Надо ж дать себе время, чтоб постигнуть произошедшее и куда и как существовать далее. А дальше, тогда казалось, не будет. Тут главная ошибка, дальше есть всегда. И еще одна ошибка, не столь глобальная, но постоянная для всех – не всё что нравится, есть благо. Вот и пятая планета, такая миниатюрная и вращается вокруг светила как надо. Одним полюсом всегда обращена к солнцу. Жара там сказочная, а на другом холодина космическая, но вот возле экватора лепота. Озерца и ручьи на каждом шагу, мягкое предзакатное светило, и конечно, как и повсюду отсутствие всякой живности. Ну да ладно. Живность придумать недолго. И то, что ветер, закрученный по бесконечной спирали, тако же благо, т.к. при низкой гравитации достаточно приделать пару складных парусов и можно парить в пределах тропиков вокруг всей планетной оси. Мне-то, конечно с крылами проще, т.к. смастерил их типа из солнечного ветра. Но и вы уже скоро такие мастрячить без запинки сможете. Еще проще, пока только мне, просто устранить силу притяжения планеты на нужном участке. Только антиграва в моем мире куда больше, потому лепше быть поосторожнее с космическими силами.

Вот только не знал я тогда, обречено мое пристанище, поскольку и расположена планета как-то неправильно, да и вращается как-то не так. Да и я (каюсь) наделал что-то не то. Но это позже, а поначалу отгрустив положенное по, увы, прошедшей, вроде б и не слишком удачной, но моей жизни, принялся строить новую реальность. Изрекают, бог создал землю за шесть дней, седьмой посвятил отдохновению. Я не бог, и отдыхал с десяток витков своего приюта, прежде чем решился взяться за настоящее творчество. Вот теперь понимаю, зачем в современном рассейском языке творец и тварь почитай однокоренные слова.

Мне конечно проще, проблемы выживания на необжитой местности для меня не существует, поскольку все вокруг, даже ядовитые газы, это, как бы выразиться понятнее? Существуют только здесь и сейчас, в определенной, так сказать, точке. А и Вы и я, можем существовать везде, даже за пределами понимания. Для меня ж, всё без особых затруднений. Я как бы бессмертен, в данный момент. Но, повторюсь, бессмертны все набравшие достаточный уровень опыта, эмоций и …, короче – жизни.

Поскольку житейскими проблемами, типа добывания пищи, я не был серьёзно обременен, то волновало меня только отсутствие наличия противоположного пола. Я, на лайнере, был лишен возможности что-то изображать для приёма высоких гостей, но всё ж сообразил, – необходимо создать соответствующий антураж. Обстановку в которой даме неудобно будет сразу отказать. Теперь, вслед за мной это же приходится очерчивать всем одиноким самцам, пытающимся охмурить потенциальную особь, подходящую для удовлетворения главного предначертания. Вот тут-то пришлось проявить настоящую фантазию. Ну, оной, как вы поняли, я в некоторой мере наделен. Но, тут еще и сообразительность проявил, подготовив для любимой не свою ветреную планетку, а соседнюю. И это правильно во всех отношениях. (Берите на вооружение, если где-то точит червячок сомнения о избраннице или в твёрдости своих намерений). Впрочем, заглянув глубоко в себя, вспоминаю, сей факт осуществился поскольку испугался, что воссозданной любиминице не по нраву придется слишком сильные ветра и приносимые ими перепады температур. Ведь созданная индивида должна соответствовать той, которую обхаживал в другой жизни. То есть мой любимый вариант с пятой планетой хорош только для меня, для любимой нужна другая версия. А погодка на четвертой планете была, как говорится, самое то. Тектонические процессы почти успокоились. Климат мягкий, без особых перепадов. Небольшие моря устаканились в своих ложах. Оставалось только заселить эти просторы кой-какой живностью. Опять же в меру фантазии я изобразил несколько сугубо мирных тварей, для пропитания которых и для мягкости возлежания на излишне твердой почве, создал не особо блещущую разнообразием растительность. Типа мягких мхов и уютных кустиков. Да при желании я мог небольшой коттедж съиллюзорить, типа вашенского старинного замка. Бассейник в нем чуть поболе здешнего красного моря. Это, набив шишки с фата-морганами, я на Земле опасаюсь воплощать всяческие фантазии. Пусть его, всё идет естественным путем. Но, кто понимает, захватывающий, между прочим, процесс, если не задумываться о последствиях. Признаться, ландшафтно-дизайнерские изыски на некоторое время даже заставили забыть о той, для которой все это задумывалось. Лучше вообще бы забыл.

Много позже я столкнулся с тем, что растительность лезет туда, совсем не надо куда, а зверюшки, по первости почти бессмертные создания так и вовсе невыносимы. А что до любимой, то никаких слов не хватит. Кстати, еще одно доказательство родства – многие делают те же ошибки и с растениями, и с прирученными животными, и с любимыми, которые, бывает, становятся животными. Но это и понятно, поскольку созидая, не я один, не слишком глубоко задумываюсь о конечном результате. Цель то понятна, но при достижении оной чой-то путается с алгоритмом исполнения. Попробуй предусмотреть всё, от влияния колебания суточных температур на развитие личинок комаров, до последовательности появления пятен на ближайшем светиле. Вот тогда успокаиваешь себя твердя: – «Иногда пренебрегая даже значимыми, на первый взгляд, факторами, получаешь вполне приемлемый результат. И без головоломных расчетов. Интуиция исследователя называется». Но кто знат, когда эта тоже ж девица ин ту ица, не вздумает покочевряжиться? Вот и получается даже при выращивании капусты можно не рассчитать с удобрениями, а что получится при созидании флоры и фауны целой планеты, да еще в столь сжатые сроки. Можно ведь было не торопиться, но как когда уже хочется? Надо, конечно всё делать без излишней спешки. Степенно и не суртясь. А жить тогда когда? Тем паче человеку, бренное существование которого короче…. Короче, опять отвлекся от сути повествования.

Я мог бы и не торопиться, но повторюсь, очень соскучился по любви к себе любимому. Часто индивидуумом движет даже не любовь, а как непопохабнее выразиться, о похоть. Да, у меня всё тоже, что у большинства нормальных людей. Только я еще и осознаю – ненормальных не бывает. Всяческие отклонения необходимы для развития популяции. Пусть некоторые ведут в тупик. А вдруг там вовсе не тупик, а переход на новый уровень?

Ну, вы посмотрите. Это нормально всё время отвлекаться? А вы говорите Бог. Со стороны на себя, так полный лох. Но, сейчас, я понимаю, у меня это для оттяжки времени на признание своей самой дурацкой ошибки.

Поскольку то, что должно свершиться почти обязательно свершается, я воссоздал ту, о каковой всегда тоскуем, мечтаем и мыслим, как о любимой, единственной на все отпущенные века. Изваял немного такой, которой воспринимал в той еще жизни, немного такой, о какой грезилось. С женщинами всегда так, поначалу воспринимаешь их больше, как мечтается, а не …, да о чем я? Всё сами знаете соизмеримо жизненного опыта. Когда Вы встречаешь свою суженую, то просто подгоняешь свое представление о той, которая надобна к той, что встретил. Ваш мозг, в угоду своим пожеланиям, мастерит малозначительными все имеющие место недостатки избранницы и очерчивает придуманный абрис близко соответствующий воображаемому идеалу. Потом выясняется, если выразиться без всяческого словоблудия, вляпался в .., короче, не всё кажущее блестящим есть золото. А вот у мя было все кардинально противоположное, создавал под идеал. Почему ж итог то всегда одинаков?

Да посыл был противоположный, то есть идеал не предстал, а представился. Оп, представился, у многих ассоциируется с глаголом почил. А я скорее зачал ту, которую единственная. Но конечный эффект – хотел как надо, да получил как …, да Вы сам знаешь. Вот и моя. С виду получилась ровно чистый ангел, разве что крылья, как у здешней летучей мыши может показать, но без видимых коготков и только когда полетать со мной отправляется. Но ангел, без хоть какой-то дьявольщинки, это ж скука невозможная. Ну и добавил чуточку чёрта. А того оказывается заглушить практически невозможно. Зато он, дай волю, вырастет в директора преисподней. Но самая большая глупость не в том, как сотворил достаточно привлекательных черт чёрту, а в том, что научил её творить, по образу так сказать и подобию своему. Вот эта тварь и натворила делов. Но это много-много позже.

Начиналось все куда как красиво. Это мечта когда твоя половинка не просто торопится исполнить все помыслы, а стремится предугадать их. Когда все твои желания, это только потакать задумкам действительно единственной. Когда вы сливаетесь с ней в единое целое телами и душа – одна на двоих. Это истинное счастье жить ей одной, дышать ей одной…. Какое-то время. Но даже планетарная система, составляющая одно неразрывное целое благодаря притяжению, жива пока держит светила и спутники на отдельных орбитах. Слишком тесная близость приводит к перегреву и даже взрыву, как в примере с моей любимой планетой, коею вы иногда зовете Фаэтон. Этот закон просматривается всюду в нашей реалии. Все в ней неразрывно связано пока существуют силы сдерживающие на расстоянии.

Я в свою ведьмочку вложил столько неистраченной страсти, сначала буквально захлебывался от счастья. ООО это единственное, что может компенсировать зря прошедшие годы. Тысячелетия, когда вроде бы и живешь, но как-то мимо. А тут каждая минута стоит сотни часов прозябания. Я, поддавшись запретным фантазиям, создал просто невероятную извращеницу. Оторваться, так оторваться. До полного изнеможения. Жаль, это состояние не может длиться вечно, а как раз наоборот проходит много быстрее, чем замышлял. В общем, я, как всегда, действовал не задумываясь о перспективе. А таковая такова, что стремится, рано или поздно, всё свести к какому-то усредненному знаменателю. Все новое прекрасно, но и от прекрасного устаешь, заскучав по стабильной обыденности. А потом обрыдлят пресные будни и восхочется новизны. Так уж устроено в нашей реальности. Моя ли тут вина что у Вас зачастую тож самое? Это часто приводит к напрасным метаниям особи, но применимо к развитию всего человечества, почти обязательно подтолкивает прогресс.

Основная ошибка и моя и Ваша в том, что реальность которую мы рисуем себе, не является настоящей явью. Слишком много факторов которые за своей малостью кажутся незначительными, но могут вдруг поменять дальнюю будущность. Как это объяснить, чтоб наконец-то хоть что-то понятно стало? А как объяснить, что даже зеленая листва на деревьях какая угодно, но не зеленая. Листья растений, под этим солнцем, поглощают все волны света необходимые для жизни. А вот как раз соответствующие зеленому, для нашего глаза, с отвращением отвергают. Тому нам и кажется наш счастливый мир зеленым. Все видимое вокруг, это только рисунки нашего сознания.

Вот и я обрисовал себе бесхлопотную жизнь в целиком придуманном мире. Но почти все наши придумки обжившись начинают собственную жизнь. И как ни горько, творец со своими постулатами начинает им мешать. А чо Вы делаете с помехами? Правильно, пытаетесь устранить. Но, я не просто какая-то пешка. Я, как созидатель создаю то, что устранит пытающееся устранить меня. И это моё, пообтесавшись, опять же начинает собственную жизнь.

Возможно ли уничтожить меня? Все попытки убить мою плоть – это как стрелять из рогатки по солнцу. Ведь и наше солнце – только частица атома моей отстывающей крови. По большому счету моя плоть это мысль. А еще по более глобальному раскладу и Ваша тоже. Мысль же убить, я повторюсь, не получается. Ее можно только отодвинуть, настолько отдаленно, насколько способен Ваш разум. Он же не всегда подчиняется нам и вновь и снова воскрешает то, что хотелось бы похоронить навеки. Труднее всего забыть, то что хочется забыть.


Можно, конечно, описать действительно бесконечную историю тихой борьбы и страшных войн меж созданными мной созданиями, а также мной самим против меня самого. В этой щедрой на всяческие фантазии и бесплодной, Вы бы сказали магической, борьбе прошли по здешним меркам тысячелетия. Но поскольку время далеко не константная величина, то и это всего лишь боле-менее длительный мираж. Потому как Реальности не существует, сколь не шипайте себя за ухо и стучите костяками пальцев по столешнице. Все Ваши органы: зрения, обоняния и осязания, зрят, вдыхают и ощущают нечто. Но настоящим, т.е. таким как воспринимаем, это нечто, повторюсь, рисует наш мозг, вернее где-то прячущееся в нем сознание. Оно, сознание, всеж строго индивидуально и если Вы уверены, и полностью согласны в оценке нечто с окружающими, так, это потому что Вам с появления на свет навязывают согласие с этой якобы всеобщей оценкой.

Кто не устал от таких просветленных банальностей, то немудрящий совет, к счастью не для всех, – поосторожнее со своими бывшими. И совет этот и вышенамалеваные сентенции только с того, что в моей недавней реальности мы с моей когда-то до безумства любимой Любовью дали волю чувствам. У Вас, бывает такое и бъется на кухне пасуда. У нас превратилась в кучу осколков одна планетка. Другая стала почти неплодородной даже для создаваемых сущностей. Я подозреваю, там, где затаилась сейчас зазнобушка, злоба так клокочет, что лучам солнца никогда не пробиться до поверхности. Там еще осталась возможность материализации мысли или как какой-то дилетант определил – магии. Может быть там, если в ярости крикнуть потенциально неприличное, то оно материализуется. Здесь хоть заорись любой абброкадаброй – материализуется только кулак того, кого вы достали своими воплями. Здесь на третьей планете от нашего солнца, зародилась и развивается не придуманная, а самостоятельная жизнь. И Вы без всякой, что обозвал, магии, создаете свою реальность. Конечно, я каюсь, пытаюсь вмешиваться в некоторые события. Поскольку вмешиваются некоторые из тех созданных самим сущностей, которых не могу полностью уничтожить. Но, именно Вы, тот кто читает сейчас эти строки, делает этот мир.


«Она уже в который раз как бы невзначай идет мне навстречу. Смотрит призывно улыбчиво да и ручная зверек её из породы тираннозавров скалит зубастую пасть и мелко трусит неуклюжим хвостом выражая безмерную лояльность. Интересно, это зачатки мысли в её пустой голове доросли до флирта? Впрочем, мне не надо угадывать, что ей там мнится. Она и сотворена только для этого, но сегодня, чье имя звучит на её языке, как длинна волны на тридцать три единицы ярче розового, меня не взволнует.

Дурное предчувствие, зародившееся несколько рассветов назад, похоже, на глазах начинает воплощаться в ставший почти обыденным кошмар. Но сегодня, пожалуй, пора бы остановить игру, продолжающуюся слишком продолжительную вечность. Не хочу, чтоб эта планета разделила участь двух старших сестер.

Вот оно! Начинают менять форму и фактуру шлифованные плиты дворцовой площади. Зыбким маревом плывет окружающий пейзаж. Но, шутишь. Вокруг нет ничего созданного иллюзией кроме всё еще улыбающейся дивы. Здесь никому не удастся менять мир одними помыслами.

Та, чье имя звучало на ее языке как любимая, проявляется во всей красе и в бессильной ярости мечет настоящие молнии которые плавят даже базальтовые плиты. Возникающие вихри рвут небо и воздух возгорается и бьет словно камень. Реальная твердь нереально меняется, вздыбливаясь и прогибаясь на глазах. И такое творится по всей поверхности. Уже континент рвется на части, а океан готов выплеснуться за пределы атмосферы. Еще немного и перегретое земное ядро вырвется в космос смертельным протуберанцем образовав еще один пояс астероидов.

Я уже однажды изведал такое и, казалось бы, был готов дать достойный отпор но, как и в предыдущий раз что-то привязывающее к своему творению тормозит, заставляет опаздывать сколь нибудь эффективное противодействие. Разве может быть творение сильнее творца. Да если не склонно так отвлекаться от сути. Меня едва не выталкивает в другое мое измерение и я уже почти реально ощутил горечь поражения. Тоску потери еще одного взлелеянного мира. Но если во всеобщей агонии придуманная дива моментально погибла в придуманном безумии пожирающем реальность, то её доподлинно живая животина уцелела и при почти полном отсутствии мозгов сделала правильные выводы.

Размером с немалую скалу и яростью камнепада тираннозавр врезался в обретшую плоть мою неудачную мечту. Всякая плоть тем и плоха, что легко развоплощается. Разбитая вдрызг химера враз потеряла всякий смысл. Мне не составило большого труда собрать все её осколки и швырнуть в сторону солнца.

Только опять отбросил слишком сильно и следом улетела немалая доля атмосферы. Да что там. Тверди утрачено тоже немало, что привело к долгим неблагоприятным последствиям, зато появлению своего спутника из разрозненных обломков образовавших приличную сферу ночной подсветки. Но главное, карающая рука опять дрогнула и не сожгла даже мысль о любви в огненной стихии, а просто заточила ее на соседней планете, подвернувшейся по пути.

Оттуда ей, вполне возможно, не вырваться. Но, зато здесь, уже почти точно, невозможно мыслью воплощенной в слово создать реальность. Будь то желанная или просто банальный дворец. Озоновый слой атмосферы не пропустит никаких воплощаемых иллюзий. Разве, что мелочь какая, ныне обзываемая Вами НЛО. Жаль, что теперь не может быть призывной улыбки, той которой и создана для этого, с именем, что звучит…. Но это поправимо, надо только взрастить такую из совсем мелких волосатых зверушек, что шустро шмыгают под ногами. Конечно, это не скоро, но сам убедился, что скоро только…..»


Да, а насчет теперешной маленькой заварушки, это тоже двигает данную реальность к запланированному в каком-то, возможно и обозримом будущем невообразимому перерождению. И я не могу быть на чьей-то стороне. Я расы вааще что-то типа темно-синенькой с зеленоватым отливом и росточком чуток повыше. А в Ваших глазах представляюсь чем-то непроницаемо тёмно-прозрачным иль таким, как Вам заблагорассудится. Тут Ваше творчество богаче чем у бога и чёрта в совокупности. Всевышний иль всепадший. Это ж две ипостаси одной сути.[203]


ГЛАВА, где-то в середине ПРЕДПОСЛЕДНЕЙ


Очнулся Шурка оттого, что в лицо ударила струя горячей и мерзко пахнущей жидкости. Нереально плыла, двоилась и троилась какая-то фигура, толь чертовщина, толь ангельщина. Когда зрение вновь приобрело умение фокусироваться, а мозг восстановил функцию соображать, то с весьма неудобного ракурса нарисовалась картина, которую лучше б и не видеть никогда. Ботинками вот-вот в лицо заедет, возвышается какой-то военный. Козе понятно, что хань. Еще и застегивает ширинку камуфлированных брюк.

– Я говорил им, – он кивнул в сторону нескольких чужих солдат стоящих неподалёку, у вяло машущего лопастями вертолета, – ты живой.

Джунь говорил на довольно хорошем имперском, даже почти без сюсюкающего акцента. – Не боися, тебе сломало ногу. Тебе пока, как это? Шок – не больно. Но мы тебя будем лечить, если ти сказал, где остальные два, пока не убитые.

Приподняв голову, Шурка скользнул взглядом по окрестностям и увидел неподалеку сожженную бронетехнику, чуть поближе уже упомянутый вертолет, и почти рядом с собой, метрах в пяти расколошмаченную свою таратайку. Протез с ботинком от удара сорвался с ноги и держался только шнуровкой на штанине. Зато почти прямо под рукой была тросточка, от которой все никак не терпелось избавиться, даже не смотря, что она такая изящная и временами очень даже полезная. Солнце, похоже, готовилось смыться за горизонт и прихватить с собой жуткую жару. Очень скоро все захватит беспросветная темень, в спутниках у которой жуткий холод. Сейчас по идее самое приятное время, но этот гепатитный урод, отбрасывающий слишком длинную тень все портит. Торчит довольный собой как новенький «бумер», задает тупые вопросы словно первоклашка «ботаник». Вот еще бы кто подсказал ответы. А то ведь легче объяснить, что земля круглая, причем, когда на самом деле она плоская. В такой позиции это точно знаешь.

К чему-то вспомнился, промелькнул в мыслях, самый первый бой. Тогда, едва не опрокидываемый ледяным ветром и еще более студеным холодом страха несся он навстречу громадинам танков, перед которыми был, казалось еще более беззащитным, чем теперь. Почти не соображая что делает, выпустил ПТУРС по ближайшей же махине, и сам себе не поверил – сразу попал. Но тут в лоб уже вспыхнувшего танка ударила вторая ракета, и только тогда вспомнил, не один против всех воюет. В подчинении находятся двое пацанов, испуганных не меньше, чем сам. Непроизвольно грязно выругался и заорал в наушник своим, – придерживаться утвержденных секторов обстрела. Справа и слева вспыхнули еще два монстра, но сам он глупо промазал, вернее, вообще отправил снаряд в белый свет как в копеечку, потому, что палец нажал пуск, когда «малышку» подбросило на неудачно подвернувшейся кочке. И тут же, совсем рядом, мерзлую землю стали рвать взрывы обязанные прекратить уже его существование. Но сковывающий члены и мысли страх уже почти испарился. Дико заорав, скорее всего самому себе – уходим из под обстрела вперед, на максимальной скорости, надавил на педаль акселератора до предела. Им круто повезло. Прорвались почти без потерь. Почти, потому что у одной «малышки» на неудачном вираже оторвало задние правые спаренные колеса. А пилот другой был касательно ранен в левое предплечье шальным осколком. Считающийся напрасным грузом – бронежилет все же помог, слегка срикошетировал удар, а то, чем черт не шутит, могло и руку с половиной грудной клетки оторвать. Рана осталась почти пустяковая, но рукой двигать действительно больно и управлять машиной на скорости почти невозможно. Раскидав вокруг дымовухи и почти задыхаясь в их чадящем смраде Шурка перевязал одного товарища и пересадив на едва живую коляску отправил в незнамо где находящийся тыл. Он чувствовал, далеко не смертельные, уколы совести по этому поводу, но уже появившийся азарт боя быстро заглушил оные. С оставшимся бойцом он двинулся в сторону лающих пулеметных очередей. На полном скаку они вылетели в тыл ханьскому подразделению при огневой поддержке БМП и БТРа добивающих наших парней у двух горящих неподалеку друг от друга БМПух. Бей оставшимся ПТУРСом по БТР приказал Сашка, а сам одну за другой выстрелил несколько гранат во чрево танкетки, небрежно оставленное открытым с беззащитного толстобакого зада. Чуть более десятка ханей, услышавшие взрывы за спиной поспешили развернуть свои автоматы. Но два пулемета и гранаты «малышек», а также пули, летящие от только что безнадежно защищающихся наших, успокоили самых ретивых. Минут через пяток перестрелка увяла, а потом и вовсе прекратилась, так как оставшиеся в живых супротивники перестали видеть друг друга. Все заволок дым горящей бронетехники. Сквозь выступившие злые слезы Шурка все же рассмотрел энергичные взмахи почти белыми портянками. Оставшиеся в живых хани, очевидно, прониклись сознанием, что на ближайшее будущее, с них уже достаточно «Великого похода». У нормальных людей готовность умереть за чьи-то предначертания живет, пока не замаячит поблизости безгубая улыбка старухи с косой. Подождав немного, инструктор окликнул по рации напарника – покатим, что ли пленных собирать? Голос в динамике лишенный эмоций ответил – кто-то покатит, а кто-то и откатался. Две пули я словил, б…ских: одну в бедро, другую в движок. Как в твоей любимой песне – первая пуля ранила коня, а вторая пуля ранила меня …. Не то чтоб хана пришла, но в ремонт обоих отправлять надо.

– Ну, раз петь и шутить силы есть, то жить будешь.

Позже трое слегка ободранных хохлов и четверо немного помятых ханей впряглись в одну лямку и изображая бурлаков потащили в наш тыл «малышку», на которой, кроме перевязанного водителя, Шурка умудрился пристроить еще двоих тяжело раненых пехотинцев. За ними в обнимку, поддерживая друг друга, потащились еще трое наших и один хань. Сашка на своей машине, не получившей опасных царапин, двинулся отыскивать друга Пашку, не отзывающегося на позывные. Но, едва отъехав, боец заметил шевеление неподалеку от вяло чадящего ханьского БТР. Там лежал побелевший уже от близкой смерти неприятель с практически оторванной ногой. По широкому далеко стелящемуся кровавому следу, было понятно, сил он потратил не мало, и они, как и кровь почти на исходе. Но рука еще тянется к автомату. Шурка снял было пулемет с предохранителя, чтоб оборвать мучения бедняги, чтоб обезопасить себя. Но палец не смог нажать на пусковую скобу. В бою убивать одно, там нет людей, там враги. Но вот ведь тотже враг, только поверженный и его, еще опасного, но почти беззащитного, оказывается так трудно, почти невозможно пристрелить.

Александр прислушался к себе. – И чо к чему это все теперь вот вспомнилось? А наверное к тому, что и сам в плен попал. И к чему тогда эти потуги за пределами человеческих возможностей по протаскиванию «малышек» через каменные кручи и ледники. Лучше бы там задыхаясь от недостатка кислорода шею свернуть и почить в бозе не казнясь боле…. Ну, таки что мы хотим иметь? Героя посмертно или ….

Джуню надоела неподвижная отрешенность раненого. Это для Шурки воспоминания протекали как пара мгновений. Переводчику же показалось молчание затягивается на недопустимые для плененного более чем пятнадцать секунд, и он изобразил попытку пнуть по якобы сломанной ноге: – ты, очинь скоро отвечаАЙ. Конец фразы потонул в крике, потому что от разбитой малышки, со скоростью молнии, метнулось рыжевато-серое маленькое существо и вцепилось солдатику где-то в области паха. Не отдавая себе отчета, Шурка, всегда считавший, либо дерешься, либо морочишь людям голову, дотянулся до тросточки и ударил, палкой и электрозарядом одновременно. Вояка рухнул как подкошенный. Сегодня нашего бойца на такой непредпочтительный выбор возможных последствий подтолкнуло поведение мелкого соратника, но теперь уже не на кого обижаться. И в это самое время, ну может парой секунд позже ударил взрыв. По сравнению с предыдущим взрывом, который швырнул Александра в небытиё, этот был почти ласковым шлепком, обдавшим жаром и свистом осколков с остатков вертолета, промчавшихся над головой. Это       Пашка, распустивший нюни по погибшему другу, узрев воистину чудесное воскрешение, долбанул последней своей ракетой.

Шурка минут с пяток лежал, прислушиваясь к мирному шуму, накатывающему и стихающему как прибой где-то внутри своей черепной коробки. Он почти равнодушно наблюдал, как рядышком тлеют какие-то железки, а на груди лежащего рядом ханя расположилась явно торжествующая Марфутка. Ну, еще бы, спасая друга опрокинуть врага, преобладающего численным превосходством веса раз в сто, да куда там сто, тысячу не меньше. Байка про Давида с Голиафом для ползунковой группы детсадовских утренников. Ласка до комичного грозно скалила свою острую мордочку, когда поверженный враг пытался пошевелиться и время от времени зыркала в сторону Сашки: – Друган, потерпи чуток, сейчас определюсь куда деть столько мяса и окажу первую медицинскую помощь. Затем на лицо пилота упала не по уставу простоволосая тень, а на губы капля, горько-соленая, словно живая морская вода…. Откуда-то неподалеку раздался почти восторженный крик Павла – Шурка, жив чертинушка, поднимайся!

–

Ну, вот опять, вставай. До чего же все-таки нудная штука – жизнь.


В порядком сотрясённых мозгах бойца гудел отдаленный отзвук вселенского набата, и где-то растворившись в нем мерцала мысль: – Я здесь и сейчас, а раз положения вещей не изменить, то надо поднимать на слегка поломанные ходули свою торбу из слишком тонкой кожи. Мешок с утробой, каркасом которого служат ну очень хрупкие кости, да и набитый совсем уж ни к чему нежными потрохами….


Шурка не знал еще, что «малышка» Бати разбита, так же как и хозяин. Что хань, вот только попавший в плен, но зато оставшийся на этом свете, не хань вовсе, а манчжур, причем считает себя дальним отпрыском упраздненного ныне императорского рода. Что, готов потомок мандаринов связаться с любым дьяволом, лишь бы напомнить ханям, кто управлял ими последние триста лет[204]. С его помощью, бледноглазые наглецы объявившиеся в этих заброшенных краях, разрушат узел управления космическими спутниками и секретную медицинскую лабораторию, ставящую опыты на самых опасных преступниках. А дальше совместно начнут поднимать недовольных: в Сицзяне, который давно грезит о большей автономии; в Памирской области, считающей себя незаконно оккупированной; в Манчжурии и внутренней Монголии, которые не забыли, что имели своих государей правивших всей Поднебесной. Успеху банды во многом способствовал тот факт, что первым делом, в любом селении, она уничтожала банки с их базами данных по кредитным историям. Ну не любит народ такую историю. (Вот ведь люди, твари неблагодарные. Независимо от национальности, вероисповедания и даже сексуальной ориентации. Выпрашивая ссуду в банке, будут клясться и божиться всем на свете в лояльности и готовности погасить кредит в ближайшее время и под любые проценты, а едва надо заплатить первый же взнос, будут мечтать, чтоб благодетель сдох и прихватил с собой в преисподнюю все долговые договора).

А что до Шурки, то так иногда случается с творческими натурами, которых оторвали от любимого занятия и тем разбудили дремлящего в каждом зверя. Одному, со смешными усиками, рисовать не дали, так он вона каких делов натворил. Не только немцы, весь мир еще не скоро забудет. И этот, убогий, сидел бы себе тихонечко, сочинял небылицы всякие…. Если верить слухам, то страшная банда хромого воплощения ярости будды насчитывает от нескольких человек, до многих тысяч урод-воинов. Появление ее почти всегда предворяет видение грязно-серого паруса в чистых небесах, оседланного ведьмой с развивающимися космами. В главных советниках хромца два безобразных и всёзнающих старца, которых буквально носят на руках. Но особо страшны: один долговязый, с доброй улыбкой, но стреляющий мгновенно и без промаха, а другой страхолюдный, так что и не описать, так тот вообще не задумываясь, убьет любого, кто косо взглянет на предводителя….


Так что вставай Шурка, придет время, когда упокоишься и ты, а пока поднимайся и помни что все мы пока….


ТОТ, КТО КОГДА-ТО БЫЛ ВАСЬКИНЫМ В. А.


Я смертью за смерть расплатился и кровью за кровь.

За всех кто до срока ушел в беспредельную тьму.

За всех, превращенных в клубки из когтей и клыков.

Такого я тоже не стану желать никому.

М. Семенова «Волкодав»


Контрольно-пропускной пост на этой малозначительной дороге стали выставлять недавно. Наскоро установили небрежно полосатый, извечно разинутый шлагбаум. Наверное, скоро поставят и будку, а пока и в дневной зной и в наползающую ночную прохладу приходится бывшему офицеру ГАИ и потомку гордых бактров торчать под открытым небом. Да еще и в компании джуньских солдат, которые обычно громко и весело лепечут на своем птичьем языке, явно надсмехаясь над непонимающим их чириканья аджиком. Хорошо, что сейчас один уполз дрыхнуть в кусты за обочиной не обращая внимания на вроде бы старшего по званию местного. Покинул, можно сказать, свой пост, и это при хваленой железной дисциплине. А второй стоит всегда за спиной, пялится узкими своими зенками, так и кажется, прямо промеж лопаток целится. И трасса словно вымерла, не на ком сорвать накопившуюся за день злость. Вон только откуда-то выполз облезлый черный котяра. Уставился наглющими желтыми глазищами, тоже словно прицеливается. Гаишник хотел было подойти и пнуть с досады зверюгу, но умная тварь неспешно удалилась, причем на морде ее явно читалась издевательская усмешка. – Вот типа зашевелился, еще и подпрыгни. Пристрелить бы сволочь, из табельного пистолета, да как на это посмотрят новые хозяева.

Наконец-то впервые за последние два часа подполз по разбитому тракту, более чем подержанный «Форд». На этом водиле точно можно оторваться. Уже по тому, как шел автомобиль по трассе и по тем манипуляциям, которые предпринял водитель, чтоб осторожно проехать свободный створ дороги, было понятно, водитель или крепко пьян, или более чем редко сидит за рулем. Настолько более чем, что не знает, как включать поворотники, сигналы, которых, то справа, то слева, напоминали скорее какой то код из морской семафорной азбуки, чем уверенную готовность принять вправо, к обочине.

Джуньский солдат кивнул милиционеру, – действуй, а сам, нет-нет, вовсе не трусливо, а просто предусмотрительно, отошел в сторонку. Дверца со стороны драндулета распахнулась и на сидушке водителя нарисовался седобородый старик в дешевой тюбетейке и ветхом халате. Мент, с ничего уже не значащими погонами старшего лейтенанта крикнул, чтоб тот медленно вышел из машины с правами в правой руке, и положил руки на капот. Старик с готовностью закивал головой, но подчиняться приказу не спешил, ожидая, когда дорожный доярка приблизится. – Ата, ты что, родной язык забыл? Не понимаешь, солдат тебя может попросту расстрелять, – сказал подошедший почти вплотную патрульный. И тут он увидел смотрящее на него дуло короткого автомата. Фраза, прозвучала спокойно, но с уверенной интонацией, не допускающей возражений, – Быстро ложись сынок на землю, будешь себя хорошо вести, не трону. Такая ситуация заставляла замереть, застыть, как кровь в жилах, но что-то подтолкнуло подчиниться с моментальной быстротой.

Короткая очередь, выпущенная мимо отшатнувшегося бывшего милиционера, не прицельно, с уровня живота, смела, ничего не успевшего сообразить солдатика с дороги. Гаишник, уже лежа на едва теплом, почти не прогретом зимним солнцем асфальте, закрыв голову руками, крикнул: – Там в кустах, еще один. В подтверждение его слов, из-за кювета, полоснул воздух автоматный хрип. Пули, выпущенные второпях, дрогнувшей от волнения рукой вспороли в нескольких местах жестяное брюхо давно уже забывшей приличные автобаны легковушки, но не задели странного аксакала. Тот же, в ответ моментально среагировал и выпустил остатки обоймы, а затем, все так же, с неудобной позиции – сидя, сильно швырнул гранату. Едва успокоился воздух, сотрясенный взрывом и пением осколков, старик сказал, неподобающе обстоятельствам мирно, с неистребимым расейским акцентом – Ну, чего разлегся на грязной дороге, простудишься. Сходи, посмотри, что с цириками стало, может помощь, какую еще не поздно оказать, и оружие их сюда принеси. Аджик энергично затряс головой, поднялся на ослабшие в коленках ноги, и опасливо оглядываясь на наезжего, спокойно перезаряжающего автомат, побрел к расстрелянным ханьским солдатам, почему-то обозванным так странно.

Отстегивая ремни с подсумками с цепенеющих тел, и подбирая автоматы, постовой осязаемо чувствовал на своей спине цепкий взгляд, и мысль сбежать подальше с этого места, глушилась сознанием, как маловыполнимая. Слишком уж быстрые у этого «аксакала» пули. Вернувшись на дорогу, он, вспомнив все имперские слова, сообщил, с трудом ворочая пересохшим языком. – Оба джуня мертвые, вот все оружие, которое у них было, и вот еще юаней немного. Аксакал, лицо которого явно славянское, и не очень старое, только испещренное глубокими лучиками морщин и спрятанное в склоченной седой бородке, дружески кивнул: – Зачем мне деньги? Если тебе пригодятся, то оставь себе, а оружие положи пока на землю, и дай-ка твой пистолет. Дрожащими руками мент послушно расстегнул кобуру, и передал устаревший китайский «51», аналог расеского «ТТ». – Да не трясись ты, сказал же не трону, не враг ты мне. Ответь лучше как тебя звать. Произнес уже на имперском языке страшный незнакомец.

–

Рустам зовут. А с джунями нас начальники посылают.

–

Понимаю, работа такая.

–

А дальше нельзя по этой дороге, там впереди километров через двадцать укрепленный пост, в нем пятеро дорогу под прицелом держат, бронетранспортер дежурит.

–

Рахмат (спасибо), но то моя забота, ты лучше расскажи, в какие края меня дорога завела, да подскажи, где возможно другую машину достать, эта, похоже, откатала свое.

Старший лейтенант чувствуя как струйка холодного пота сползает со спины под форменные брюки, пролепетал: – река Пяндж недалеко, город Калаихум…, а там граница, много-много джуней…. Потом неуверенно залез под капот иномарки, недолго поколдовал над двигателем, беспомощно развел руками, – Ремонт небольшой, но здесь не сделать, и где достать другой транспорт поблизости, не знаю. На том посту кроме бронемашины есть мотороллер маленький японский, а тут только ишаки неподалеку пасутся.

–

На лошади ездить приходилось, попробую и на ишаке, все равно весь свой арсенал на себе далеко не утащить. Ты, Рустам ака, поймай мне скотинку не очень упрямую и прыткую, а я тебе подскажу, как из этой истории выпутаться.

Рустам, должность которого называлась раньше инспектором дорожного движения, и был он как бог на дороге, выбирая кого наказать, кого помиловать, теперь уже смирился с участью человека на побегушках у новых хозяев. Почему бы одному из прежних, тем более такому страхолюдному не сбегать, не выловить шелудивого осла. Сделав несколько неторопливых шагов, он вдруг услышал новые выстрелы из-за спины и, втянул голову в плечи. Но пули не впились в готовую расстаться с духом плоть, и даже не просвистели мимо, предупреждая о возможном таком расставании. Почти не поворачивая ни ног, ни тулова, ни шеи мент всё ж обернулся. На дороге старик развлекался, расстреливая поврежденную легковушку из его казённого пистолета. – Он совсем сошел с ума, – подумал, почувствовавший себя, совсем младшим, лейтенант, а ноги его быстрее понеслись выполнять указание.

Расейский, осмотрев животное, остался более доволен чем осматриваемый. Но мнением ослов редко интересуются. Из чехлов передних сидений и проводки почившего авто изобразил подобие переметных сумок, в которые загрузил какой-то нехитрый скарб и трофеи. Но удобно пристроил короткоствольный автомат, поближе под руку ручной гранатомет, а за спину закинул снайперскую винтовку, угадываемую под рваным мешком. Пару ручных гранат он положил в подсумки на ремне когда-то камуфлированных брюк, спрятанные под ватным халатом. Также халатно прикрыл и заношенную в хлам тельняшку. Рустам в это время из автоматных ремней изобразил подобие уздечки. Когда «аксакал» неспешно сподобился в дорогу, протянул постовому его пистолет – когда прибудет смена? За полчаса до ее появления прострелишь себе ногу, или еще лучше живот, только смотри, чтоб пуля навылет прошла и желательно, никаких важных органов не задела. Прибывшим начальникам объяснишь, подъехали неизвестные на двух машинах, обстреляли вас. Ты успел ранить водителя в «Форде», потом ранили тебя, и от близкого взрыва гранаты потерял сознание. Видел только, как раненого унесли двое на чехлах с этой машины. Понятно растолковал? Вижу, не дурак, пусть и при такой службе, значится выкрутишся…. Помолчав немного, видимо обдумывая что-то своё, старший брат всех шайтанов совсем не в тему спросил: – А какой сегодня день, в смысле какого года месяц?

– Йаум аль сабат месяца эсфанд лунной хиджры.

– Да, понятно, все с тобой. А по нормальному календарю? Выслушав ответ и покивав головой помолчал немного, как бы обдумывая еще что-то, но не сказал, только пожал лейтенанту руку и, повернувшись, спокойно пошел по дороге, ведя ишака на поводу.

Рустам смотрел на медленно удаляющуюся в меркнущем свете призрачную фигуру. Мелькнула было мысль, о том, что спина представляет собой хорошую мишень, и за такого убитого новые хозяева достойно наградить могут, но пережитый страх не позволял даже поднять руку с зажатым в ней пистолетом. Чуть позднее, когда налетчик стал почти невидим в сумраке, донесся его голос хорошо слышимый в ночи: – Рустам, твой пистолет без патронов, пару штук я оставил в бардачке машины, – тебе хватит. Да, а машину лучше подожги, так для джуней, поди, убедительнее будет.

Рядом с лежащим на обочине ханем пискнула рация. Этот звук, как хороший удар вывел младшего лейтенанта из оцепенения. Он не торопясь, подошел и раздавил «Моторолу» каблуком сапога, подождав несколько минут, зарядил свое оружие, отойдя подальше к обочине, приставил пистолет к животу. Как непомерно тяжело, оказывается, нажать курок, когда пуля должна поразить свое же тело. Но дикий рус прав, только ранение может стать убедительным фактом для обязательного расследования. И в упор стрелять нельзя, на одежде останутся следы пороха и пуля должна обязательно пройти навылет, а то найдут её родную в тебе же. Как же так стрелять в себя, да еще и умудриться не задеть важных органов. Тут-то конечно не только пот прошибет, но и понос скрутит. Сразу вспомнится, что как никак, а правоверный суннит. Сами собой всплывут в памяти суры из Корана. Вот прямо к случаю – ал-кафирин:

Ля а’ буду ма та’ будун,

Ва ля антум а бидуна ма а буду[205].

Но бесполезно посылать проклятия на голову расейского, которому сам дьявол помогает. Про этого он уже наслышался страшных легенд. Ну, тогда Бисм-аллахи-р-рахмани-р-рахаим[206]….

Как же вовремя произнесенная моилитва просветляет. Не надо стрелять в себя. Лучше укрыться пока у родича, а потом с ним заняться делом. Уж я то знаю как подъехать к любому блокпосту, что там прибрать для прибытка, прекратившейся на сегодняшней должности.


А бывший человек ведя за поводья, недовольного, но покорного своей скотской судьбе ишака, улыбался, скаля ровные, неимоверно крепкие зубы. – Когда-то, в далекой, прошлой жизни вроде-бы у меня на этот день приходились именины. – с чего вспомнилось вдруг? – Когда был премило-маленьким, горели обещанием подарков свечки, воткнутые в долгоожидаемый праздничный торт. Когда, считал себя матерым жизне и женолюбцем, обзывался офицером, – дружно звенели наполненные стаканы, томно улыбались женщины, суля незабываемый подарок. Вся суета сует, так мимолетна и беззапамятовано проходима. Сегодня вручением гостинцев никто не обременяется. По крайне мере по своему волеизлиянию. Остается разве самому себе сделать подношение, в виде дополнительных боеприпасов. Как однажды высказался неудавшийся философ, накропавший эту галиматью, – «День рождения – это попытка обменять не самые полезные блюда из дорогих продуктов на не самые необходимые вещи или почти дорогие безделушки. И еще короче. День полный порожних хлопот и ожиданий, незаметно переходящий в завтрашнюю головную боль». Да, с годами не поздравлять, а соболезновать надо. Разве что после семидесяти. Там каждый год, как никому не нужный подвиг.

Что там говорил мент, про мокик на следующем укрепленном посту? Может быть, подарить его себе на день рождения, поменять на уставшего осла. Заодно и помочь успокоиться нескольким ханям. До блокпоста самый раз в темноте доберусь, а там как раз с прибором ночного видения на винтаре ….

– С ночником, со снайперской…, подло из-за угла, в ни чего не подозревающих людей, – где же Ваша честь, боец?

– Что-то слышал я в прошлой жизни от одного друга о воинской чести. На словах он не признавал её, но в последние минуты жизни следовал ей до конца. Только ни враги, ни друзья о ней тогда не вспоминали…. Какие придуманные условности могут иметь место, когда окружен сворой волков? Уж не зубами ли с ними меряться, ожидая выхода один на один. Иль всё ж долбануть картечью? А мне-то не обезоруженные делегаты слёта мирных пахарей будут противостоять. Они пришли на войну, значит отнимать чужие жизни, следственно должны быть готовы отдать свою. Я-то знаю, мне подарок может состояться в виде счастливого конца, по вине какой-нибудь пули дуры. Но где тот счастливый конец даже в сказках? Жили-были Иванушка Дурак да Василиса в дальней молодости Прекрасная. Жили долго и временами казалось счастливо. Потом состарились и умерли в один день. Потому как она его грибочками отравила, а он перед кончиной догадался о злодеянии, собрал последние силушки и придушил женушку. О, есть одна сказочка со счастливой развязкой, это та, которая про колобка. Но и там все переврано, поскольку Колобок, фиг знает с какого мусора и пыли наметён, да довольно продолжительное время, по грязным дорогам катался. Ну и какой у лисы может быть хепиэнд, если она об этого сухаря сначала зубы обломала, а потом еще и инфекцию подхватила? Эх, Вовчик, день ангела хранителя может статься днем Харона, который переправит душу в мир иной….

А есть ли он, этот загробный мир и что там ждет, Вовчик не задумывался. Он понимал, главный подарок, каждый новый миг, наполненный ярким солнечным, теплом или призрачным лунным светом, насыщенный сладким воздухом, обеспеченный какой-нибудь пусть далеко не изысканной едой, и главное постоянным движением, ощущаемым, даже когда просто лежишь в поле, покусывая травинку. Он все еще, глубоко по-своему, любил жизнь, пусть и не дорожил ни своей ни чужой, как неповторимым даром. Он даже не был злым. Как это растолковать? Во, был философ такой, лет за двести до нашей эры жил, Плотином прозывался, – вселенскую любовь проповедовал. Он изрек: – «Зло не свойственно Душе, это неизбежная примесь, появляющаяся в результате попадания во множественность проявленного мира». Немного витиевато. Нынче проще говорят: – Это не я такой, то меня так жизнь скрутила.

Во, мужика как крепко торцануло, – такие диалоги сам с собой задвигает…. А Вы бы как себя чувствовали, когда не далее чем позавчерась, могли спокойно отдохнуть в приютившем на ночь ауле. Да что-то все время гонит подальше от мирного жилья. А утром узнал, что приезжали ночью чужие солдаты. Кого-то в селении расстреляли. Причем и того, кто на ваше присутствие донес. Нетрудно выяснить откуда пришлых принесло. И поскольку взял на себя ответственность за прошлое гостеприимство, то приговорил расстреливавших к расстрелу. Не всем конечно, приговор привел в исполение. Но среди тех, кого пострелял в случайной армейской машине должны же быть приговоренные? Ну если нет, то ведь не следователь же. Да и прокурор-то так себе. Всем одну статью без разбора.


Вовчик предвидел сомнения аджикского мента и его готовность выстрелить в спину, потому и пистолет разрядил, но это по недавней привычке устранять ненужные случайности. Он в абсолюте не боялся своей гибели. Нельзя убить то, что уже умерло. Невозможно остановить спокойную поступь Костлявой, воистину неутомимой труженицы, собирающей причитающуюся природе подать, – души отмерившие свой краткий, как горение искорки отлетевшей от костра, век. Впрочем, случаются такие искры, как выдаются и люди, которые взлетают слишком далеко и порождают пламя. Себя он к таковым ни в коем разе ни относил, ну разве, пока не загасили, слегонца подсушить хворост для будущего огня.

Идет себе по обочине дороги старик в заношенном халате, ведет за поводья конька-горбунка отягощенного причиндалами, придуманными людьми, для облегчения работы естественного отбора. И самый наметанный глаз вряд ли рассмотрит в этом аксакале зверя, за версту чующего опасность. Но, самое бесчеловечное, не ведающего страха. Единственное что в нем осталось от Homo Sapiens – умение убивать без малейшей искорки сомнения.


ЭПИЛОГ


Шурка, чего ж ты перестал сочинять свои нечитабельные росказни. Да и многословие твое почти улетучилось.

Как глубоко решил зарыть свой талант? На что вообще ты размениваешь себя? Про тебя ведь и не знают почти, и хоть размечтался, да вряд ли потом вспомнят. Вся твоя слава достанется этому джуню возомнившего себя великим вождем.

– Так и что? Главное дела тут вершатся, а под каким флагом сегодня не важно. Про талант, – если следовать известному мифу, то это наиболее честный способ сохранить чужое состояние. Когда это свое, то закопают его только вместе с тобой. А пока…. Кому-то за славой или деньгой гоняться, а кому от водки стлеть. А мне вот так досталось, пусть может и тоже сгорю синеньким пламенем. Зато позри, от нашего огня вокруг разрумянивается такой премиленький пожар. Одно удручает, рядом со мной превратятся в пепел близкие люди. Они-то и не понимают, куда я их втравил…. А может всеж не я, а судьба, пусть в нее не верю. А надо хоть во что-то верить?.... Так что, какие могут быть стихи, когда вокруг безобразная сказка? Я всеж тут, мабудь, в страшных если не легендах то россказнях останусь.

Фу, отстань, когда ты рядом, то льется слишком много слов. Не до них теперь. Лучше придумай как Пашку кактося домой отправить.


Пашка? А ты чего в этих богом забытых краях забыл? Далеко, очень далеко, тебя ждут. Мама поседела от горя поскольку нет ни весточки. Девочка которая любит. Пацан растет без отца….

– А чего я. Не могу же я просто дизертировать. Да и захотел бы, но как? А то, что они там живы, так может потому, что я тут воюю. Старик погранец объяснил мне, драться за близких можно и здесь. Чего бы я там в армии – многоразовый камикадзе, по выражению, светлой памяти Бати. Но столь ли многоразовый? А тут Шурка. Пропадет он без меня. Умный черт, но доверчивый. А с этими, которые местные. За ними глаз да глаз. Вот Катьку бы как-то домой отправить. Всеж война не женское дело?


Екатерина? Война не женское дело. Тебя дома никто не ждет?

– Дома? Война и там. И такая скверная. И девочкам и даже бабушкам работы хватит. Это-то как раз нашим не в первой. А здесь я страшная ведьма. Поверите, я еще ни одного человека своими руками не убила, а смотрят на меня местные…. Вернее вообще смотреть в мою сторону боятся. Как и на Михаила. Но на него-то понятно почему, душу-то разглядеть не всем дано. А на меня, потому что…. Потому-что принимают за предвестницу жуткой участи. Не сказать, что мне это как-то нравится…. Я с этого просто БАЛДЕЮ…. Кто и что я дома? А тут каждый день в кайф, каждый миг как последний. Извите если мало кто это поймет….

Как это никого не убила? Да ты столько настреляла. Вот хоть вчера. Распотрошила человека, так что родная жена опознать сможет только по одному месту, да и то это место в целости сохранилось поскольку очень уж миниатюрное.

– Вчера? А это который мне весь парус изрешетил? Я, что убила его? Он был человек? А когда в меня стрелял, во мне человека не видел? Ну и я с высоты не разобрала. Так что почти квиты. Не, а второй вообще стингером шарахнул. Хорошо успела хлопушку с горящей фольгой под себя запустить. Тут не в рпгешке комповской. Второй жизни не начитэришь. Зато адреналина, столько ни один геймер не хапал. Короче, тут еще работать и работать, чтоб настроить правильное…., ну не знаю как выразиться. У Александра поинтересуйтесь, он объяснит кому надо и как надо. Да, а о доме что-то не амаркордится. Вот Мишка тоскует от того что дембелем только пообзывался, а дембеля так и не понюхал, родителей не повидал и вообще от родины в другую сторону подался.


Архангел, дома ж тебя ждет ведро самогона и состарившиеся от горя родители. А с армии тебя по ранениям должны комиссовать.

– Да если меня таким встретят дома родители, то действительно враз состарятся. а подружки увидят – в туалет бежать уже поздно. И кому я такой комиссованный там…? Да и не за всех ребят с заставы я расплатился. А с Александром Олеговичем я в десятеро и в сотни раз, если жив буду, поквитаюсь. Не уберег я свой участок границы пусть и не по своей вине. Но зато теперь он проходит там где я сейчас и за него я еще подерусь. Это вот старичкам нашим про дембель напомните, они свое повоевали.


Подполковник. Да, господин Лие, это я к Вам обращаюсь. Приказ о Вашем новом звании пришел когда вы в последнем рейде были. Ждет он Вас дома, как и звание героя Расеи, правда посмертное.

– Вот видишь – посмертное. Теперь доказать будто жив, побегать надо. А бегать не на чем. Там я давно для всех умер, а тут еще как существую. И даже без ног, но со своим опытом очень даже пригожусь. За рядовым командиром ой какой пригляд нужен. А вот папашка его, который в этом боится признаться, совсем отмороженный. Ему уже три пенсии положено: по выслуге, по ранению, по инвалидности, да и по возрасту рядышком.


Прапор, тебя про то чтоб оставить эту войну я и не спрашиваю. Ты до последнего вздоха с ней. Но чего ты сыну не откроешся?

– Да, вот столько лет не знал он про меня, а тут нате те. Нарисовался. Я на него лучше со стороны погляжу. Где чо подскажу, где убережу. Ну а то, что до последнего вздоха на войне, то это еще поглядим, чей вздох будет последним – мой, или этой гребаной войны.


Было ли это, будет ли это. Разве возможно в настоящей, пусть не всегда уютной, но не изгаженной бредовым измышлением реальности, все происходящее?

Пусть Бог хранит Расею и народ ее, не способный жить без трудностей. Для счастья так немного надо. Мирное небо над головой, и понимание того, что надо с любовью относиться к окружающему. Ценить, иногда кажущееся таким малым, то, что имеем поскольку потеря и этого может быть так горька и невосполнима.

Конец ли это, иль только начало конца, или просто новое начало, – кто знает? Русь, дай ответ.


P.S.


Всё как-то запущено в той, толи плоской, по отношению к нам, толи вовсе параллельной реальности. Но мы то, слава Всевышнему, благополучно проскочили все перипетии того мира. И «ваааще никакая» холодная война не переросла в ядрёную ядерную. Всяческие пророчества о бедах и конце света, это только пугалки для великовозрастных младенцев. Как теперь говорят детям старше шеснадцати. И «Поднебесная», в нашей плоскости, завоевывает первенство экономическим, а не военным путем. И излишек народонаселения мирно переселяется к своим собратьям проживающим по всему известному миру исподволь и почти незаметно.

Вообще Тани (так они себя называют, а никакие не чайники, а уж тем более китайцы) в большинстве своём доброжелательный и трудолюбивый народ. Конечно, у всех есть свои уроды и на рынках Пекина, как и Парижа и Москвы и т.д. и т.п. сумочку с деньгами держите застегнутой да поближе к груди. Но зато в Париже аль Москве, в приличном, на неискушенный взгляд, ресторане, Вам вместо дорогой лягушатины постараются втюхнуть курятину. А вот в Пекине, Сянгане иль Даляне (бывшем Дальнем) всё наоборот. Но особо не расстраивайтесь, из-за специфичного соуса, особой разницы вы не распробуете.

В современном Китае везде Вам обеспечен любезный прием. Молодые поулыбаются, а пожилые так еще и изобразят что-то типа поклона. Но в пограничных торговых городах, едва вылупившихся своими небоскребами из трущебных деревушек, за покупками лучше ходить не поодиночке. Никто Вас не кинется грабить, или выкажет явную агрессию, но…. Короче, лучше двигаться небольшой толпой. В компании оно ведь веселее, верно? И не придется обязательно покупать неподходящую вещь, если уж рассматривали иль вааще примеряли….

Или во! В аквапарке (несоизмеримо недорогом по сравнению с российскими), есть бассейн с горячей водой, где распологаются места оборудованные гидромассажем. Что я Вам парю? Вы и сами всё прекрасно знаете. Ну, таки вот. Одна куня, довольно преклонного возраста, заметив чо я нацелился занять энтное место, прошмыгнула без очереди и мстительно окинув взглядом, раскинула свои, нечасто встречаемые у данного народа, широкие телеса. На соседних местах несколько раз поменялись клиенты и некоторые с пониманием кивком уступали свое джакузи, но я упорно любовался старушкой, которая была готова свариться, но не пропустить пришлого бледнозадого. Короче, порядком сомлевшую куню увели соплеменники. И только тут, до меня, омываемого вожделенными струями гидромассажа, наконец-то снизошло – может у неё наши погранцы жениха на Даманском убили или вааще простить не может, что мы, юсики, предали дело Ленина, Сталина и великого кормчего Мао. Всё-всё, сам ужо просек, чо понесло внедопустимые дебри. Не наше это дело задумываться, нам работать надо, чтоб хватило денежек на…. Короче чтоб хватило.

Кстати, миф о супер трудолюбии танов несколько преувеличен. Конечно, и железная дорога на большинстве пути огорожена забором, а то дай волю крестьянам, так и на перронах вокзалов высадят капусту. Ну, это от недостатка пригодных земель. Но и в Гоби и на Гималаях есть плодородные территории, надо только захотеть и суметь их обработать. Иль вот – на строительстве дорог и небоскребов Таны пашут как потерпевшие. Но и наши, даже и молдаване, могут работать много лучше. Особенно когда прораб заявится после недельного запоя, оглядит ход работ и хмуро так выдавит: – Ну, к концу месяца наряды закрою…. На сколь поработали, столь и получите! (вот-вот главное чтоб присутствующий стимул давлел над присутствием).

К чему я это всё нагородил? А, вспомнил! О том, что в нашей-то реалии всё хорошо и дальше будет только еще и прекрасно. О том, что…. Всё – всё, вижу, что утомил разговорами. Переходим к тостам, а они, если не грузинские, то не должны вызывать зуд у слушателей, поэтому – За близкий мир во всём мире и всеобщее благоденствие!

# Примечания

1

Кызбала (на тюрских языках) – девочка. – Здесь и далее несколько верные примечания автора.

2

Кызымка (то же) – женщина

3

Вообще-то цириками называются монгольские солдаты, бывший майор видимо что-то перепутал.

4

Тугаи – заросли густого и частенько чертовски колючего кустарника.

5

Называется шатр хоть и совершенно плоская. А мы грим шатровая кровля….

6

Но случается в природе, что зашуганый заяц, вовремя упав на спину, мощным ударом задних лап может порвать глотку вошедшему в раж волчаре.

7

Этот заработал свою денежку, может быть, более легально, но уж точно не менее страшно. Он нанимал, читай, покупал, по окрестным селам у вечно многодетной бедноты молодых женщин и грудных детей. Кызымка шла от двух до пяти баксов за голову. Бала – сосунок оценивался в зелененькую бумажку номиналом в один таллер Гегемонии. «Новый бай» и ему подобные отправили целую армию своих соплеменников заниматься сбором милостыни по всем необъятным просторам бывшей Империи. На студеном полу подземных переходов, на продуваемых всеми ветрами перекрестках, зарабатывали рабыни с младенцами на руках целые состояния своим хозяевам, пользуясь сердобольностью расеян. Взамен же от хозяев получали побои, если выручка казалась недостаточной. Зачастую, рано утром хозяин пинками не мог поднять молодую женщину. Ее вечно зябнущее, истощенное наркотой и постоянным недоеданием тело окоченело навсегда. Не каждый, даже родившийся в страшной нищете горных аулов, способен выдержать спертого воздуха помещения, переполненного такими же полутрупами – жилища, зачастую лишенного каких либо санитарных и прочих удобств. Женщина, лет пятнадцати, выдерживала год или три. Если же ей повезло не умереть, а вдруг бы посчастливилось вернуться на родину, рожать она все равно уже не могла. Напичканные наркотиками младенцы, уже не способны были горланить, а то и просто есть, – отрабатывались в течение полугода.

8

Умному достаточно (латынь).

9

Дувал – восточный глинобитный забор.

10

Если кто забыл, то это трехглавый пес охраняющий вход в Аид (царство мертвых) у древних греков.

11

Видимо вспомнилась Вовчику «Плаха» Чингиза Айтматова

12

Так местный народ называет дробовик, но здесь имеется в виду снайперская винтовка.

13

(можно и не читать, это ведь не наша реальность) (можно вообще ничего, никогда не читать, лет этак через дцать книги будут как сегодня, для большинства из нас папирусные свитки, т.е. интересны только узким специалистам) (так успевайте сегодня!).

14

Это уже пес его знает кто превел.

15

Арабы, европейцев обзывают грязнозадыми, потому как даже туалетной бумагой научились пользоваться сравнительно недавно, а про кунган, кувшин для подмывания в туалете, до сих пор не додумались.

16

В Рассеи метко подметили, и стали называть их УЕ. С одной стороны это так похоже на дальний посыл, нецензурным словом, а с другой стороны, сокращение от термина – условные единицы. Проникнитесь сутью – УСЛОВНЫЕ. Не обеспеченные ни золотым фондом, ни хотя бы гарантией правительства печатающего оные.

17

А ведь ежу понятно, что назрела необходимость заменить красивые фантики (рубли, доллары, евро) сертификатами на реальные энергоносители. Ведь вся ценность бумажек держится только на доверии к государству, которое не раз обманывало, а допустим кубометр газа или киловатт электричества может стоить разное количество бумажек, но при этом останется кубометром или киловаттом. И если ты имеешь сотню, тысячу, миллион не в макулатуре, а в реальных (пусть и виртуальных) энергонах, то инфляция тебе побоку. А вот и нет – откуда тогда государству финансировать глоткозатыкающие программы по увеличению пенсий, пособий и зарплат бюджетников? Киловатт не нарисуешь как денежку. Да и тяжело понять простоватому населению суть, ведь киловатт не подержишь в руке, как красивую бумажку, чо спрятана в кошелёк, морозилку холодильника или хоть даже и на банковскую карточку.

18

Всякая анархия заканчивается диктатурой.

19

С латыни переводится приблизительно как «Мать наша». Так со средневековой древности студенты называли своё учебное заведение. Нынешние чаше говорят – Мать вашу…..

20

Советитская Армия

21

(сленг). Они же чувихи, шмары, блягушки и т.д., самое редко встречаемое в словоутреблении – девушки.

22

Существовала в УК РСФСР действительном до 1997 года

23

Ять – нет на клавиатуре такой буквы кириллицы, а так иногда хочется обозначить некоторые явления и события нашей действительности данной литерой.

Вот один знакомый вышел на пенсию, но поскольку ее всегда на прожитьё не хватает, то решил съэкономить за счет казенной кормежки. В больнице продержали только неделю, да и харчи, чтоб выжить, надо прикупать свои. Решил, как по молодости, отсидеть за хулиганство пятнадцать суток. Написал плакат: «ять, народный депутат – поделись с своих зарплат» и уселся с ним перед городской думой. Действительно в скорости арестовали, в тот же день судили и привлекли к административной ответственности за действия оскорбляющие честь и достоинство депутатов (откуда взялось?) на десять тысруб. Что на тысру больше чем пенсия. Вот вам и ять.

24

Всё оно так, но помните сказку «Красавица и чудовище». В жизни, зачастую всё как там, но с точностью до наоборот. Выходит замуж красавица за принца, а скоро выясняется, за настоящее чудовище.

25

Может с правописанием не все верно, но означает, что идет муж с женою.

26

Во времена застоя на вопрос что такое Аврора – восемьдесят процентов населения отвечали – крейсер; восемнадцать% – богиня утренней зари; почти два% – не знаю; дядя Моня – коньячный соус.

Ныне на тот же вопрос: меньше сорока процентов ( в основном не спившиеся еще старики) – крейсер; почти десять% – богиня утренней зари; около двадцати% –не знаю; больше чем тридцать% – да мне пофиг; дядя Моня – был, таки да, такой соус.

27

Дашнак – друг, в рассейском словоупотреблении имеет значение – абориген.

28

Пистолет Макарова

29

Луковица (Украинский яз.)

30

Гражданина (там же)

31

Ромы – самоназвание цыган, что значит человек. А кто не ромалы, то вроде как и не люди, значит и отношение к ним соответствующее.

32

(исковерканный идиш) – О, боже мой.

33

Попытка изобразить еврейское ругательство.

34

Арнауты – добровольцы из молдаван в русско-турецкие войны.

35

Воровский Вацлав Вацлович – российский политический деятель, публицист. С 1917 года полпред Советской Республики в скандинавских странах и Италии. Убит белогвардейцем в 1923 году в Лозанне.

36

(т. е. солдат)

37

Жузы – племенные образования степных народов: младший, средний и старший..

38

Именно здесь расейские основали свою крепость Верный, на границе расселения покоренных казахов и свободных уйгуров.

39

Связь – название у военных и правительственных чиновников прижилось, видимо, со времен телефонных аппаратов снабженных ручкой, вращая которую необходимо было послать сигнал-зуммер на коммутатор, с которого барышня-телефонистка соединит с требуемым абонентом, если не занята чем-то более важным.

40

Зная об этой инерционности мышления американцев, английский премьер Винстон Черчилль во время Второй Мировой войны специально не предупредил их о Перл Харборе. Старый лис, обладая японскими военно-морскими кодами, знал о начале и силе нападения. Но так же знал, что только огромное потрясение – хороший пинок под зад – поможет вынудить быстрее зашевелиться янки, способных поспешить, только при возможности урвать лакомый кусочек у кого-то слабого.

41

Командно-штабные машины связи.

42

Название минометов, приданных пограничным войскам.

43

Боевые машины пехоты.

44

женщиной

45

В стадии обсуждения

46

Терри Пратчет

47

В языке описываемой реальности множество слов, которые содержат в себе множество значений, иногда противоположных по смыслу. Забить можно гвоздь в косяк или просто «косяк»; «козла» при одноименной игре в домино, козла (животного) на мясо, али просто козла просто забить. Забить можно гол в ворота и рот кляпом, чтоб не орал ночью на весь квартал ГОООЛ, тем более, что забитый, по обыкновению, в наши ворота. Забить нужно место для опаздывающего друга за дружеским столом. Ну и при некотором не настроении забить на всё и всех.

48

Укр. яз. – тяжело.

49

Кислым молоком иль просто простоквашей.

50

На русском это будет звучать как через тернии к звездам.

51

Кошара – загон для овец.

52

(японский) – Божественный ветер.

53

Думаете Ваши не такие, поскольку красивее?

54

Кошара – загон для овец.

55

Автору довелось вкушать сей «нан» – (хлеб). Но, увидев, как древняя старуха раскатывает тесто на незнамо когда мытой ляжке….

56

А кто их теперь разберет? Например, бабка, уборщица вокзального туалета, стала менеджером по контролю за санитарным состоянием и управлению обеспечения пассажиропотока кабинок. А как же. Она теперь, помимо старых обязанностей, еще и денюжку трясет с приспичившихся.

57

Винтовка 7,62 системы Мосина образца 1891 года.

58

Здесь – Сельскохозяйственный институт.

59

Коммнистическая партия Советского Союза (если кто не знал или запамятовал за давностью лет).

60

Моя мамочка с немецкого.

61

Милиция, скорая, пожарная – экстренные номера телефонов, которые надо помнить, но лучше никогда не воспользоваться.

62

Кержаками на Урале и в Сибири прозывали поборников «старой веры», т.е. несогласных с реформами патриарха Никона.

63

На сваях с уралькой лиственницы вся Венеция стоит.

64

Старший лейтенант

65

Общевойсковой склад

66

Весьма не недурственно.

67

Кунг – будка на кузове.

68

Дашнак – это слово с таджикского языка переводится как друг, русские солдаты пользовались этим обращением в значении абориген. В Казахстане так же использовали слово дос – друг.

69

Главный из четырех ангелов аллаха.

70

На пограничном сленге – часовой. Действительно, стоит то далеко не всегда по часу, а головенка зачастую клюет носом, словно колун древокола.

71

Автомат Калашникова – основное стрелковое оружие армии КНР, в Китае выпускается, как изделие 56-2

72

духами наши солдаты называли афганских моджахедов.

73

Контрольно-пропускной пункт

74

Байбак – здесь: сурок.

75

Автохонтный – т.е. распространенный в этой местности.

76

Гарем, но здесь в смысле дворец.

77

Солдаты часто, а в Афгане особенно, к друзьям обращались – братишка.

78

Бредятина из укровских и малдаванских слов.

79

Иль сипаи как раз с индийских мусульман набирались?

80

Жилищно-коммунальное управление, что не обдирало подведомственных жильцов словно ЖКХ.

81

Очень умный (тут в смысле уважаемый).

82

Троянда (укр.) – роза

83

кохана (укр.) – любимая

84

Рушник (укр.) – полотенце

85

Всхид (укр.) – восток.

86

Пивдень (укр.) – юг.

87

Швабов (укр. просторечное) – немцев.

88

Пивночь (укр.) – север.

89

Гай (укр.) – лес

90

Бульбаши (укр. просторечное) – белорусы.

91

Кит (укр.) – кот.

92

Гитлеровская пропаганда уже в конце октября 41-го распространяла слухи о взятии Москвы.

93

Голбец (русск. деревенский) – подпол.

94

Грашка (укр.) – игрушка

95

От слова портки – нижнее мужское белье

96

СВД – снайперская винтовка системы Драгунова.

97

Не-не в нашей реальности только водка. А когда её лишко, то потом и слезы.

98

Различные критики от якобы высокого искусства навязывают нам измышленные идейки. Вот этот автор уж до чего хорош, а ежели вы недогоняете, то только от низкого уровня культуры. Вот наример, квадратом Казимира Малевича не восхищается только дебил заблудившийся на низшем уровне развития. Но был в одной сказке мальчик крикнувший – король то голый. Не лучше ли быть мальчиком, но видеть истину, а не навязанный бред.

Кстати, тот самый Малевич, намалевал вполне достойное полотно к открытию Парижской всемирной выставки. Но пригласил дружка, чтоб оценить художество. В ходе обсуждения, по обыкновению, покушали абсенту и прочего пойла, что подешевше и покрепше согласно наличному налу. Видимо соратник на что-то обиделся, поскольку уходя пририсовал черной краской во весь холст знаменитое короткое ёмкое русское слово тонко характиризующее творение. А выставка уже начинается. Как бы Вы исправили непоправимое?

99

Француз Гильотин даже изобрел соответственную гуманную приспособу, так уж вышло, действительно на свою шею.

100

Вовк (укр.) – волк.

101

Кто-то купается в роскоши, ездит в дорогие клубы на крутых тачках, а эти девочки потоскуют-потоскуют рядом с витринами полнымиых недосягаемых удовольствий и потащатся за парнями, у которых, как обычно и на пиво-то мелочи едва хватает.

102

Ох уж эти детки. Как нам понять их, а им нас, если даже на реплику, что в Наше время главными героями анекдотов были генсек Брежнев и комдив Чапаев они (молодежь), переспрашивают: – а кто это Чапаев? Да и генсеков с гомосеками не спутает только один с десятка. Но оно и понятно, при совдепии гимном молодежи был марш энтузиастов, а сейчас обозвать таковым, так всё равно что обозвать. Как говаривали Одеские кошерные – та шо Ви с него думаете, когда ён шлимазл. Правда у них, в свое время, гимном еврейской молодежи была песня: – Лейбен зол дер ховер Сталин – что в вольном переводе – да здравствует, вышеупомянутый не к ночи бы только, товарищ. А сегодня, у нашей молодежи, скорее всего, на роль если не гимна то девиза, претендует песенка попгруппы с китайским названием, с простыми словами – «…просто мне все пофиг».

103

Уголовный кодекс

104

У нас четко установлено – систиматически обирать всех и по крупному – это называется экономическая политика.

105

Журналюга, он как навозная муха кормится на чужом дерьме, а еще лучше жиреет прикормленный объедками с хозяйского стола. Но мухи просто необходимы природе, как и папарацци всяческие. Они разносят заразу только туда, где это интересно, где эта гадость приживётся. Букашки всякие и писаки, оказывается, мало-помалу, но чистят этот мир.

106

Впрочем, подобное ощущение было с ним почти всегда. Он искренне говорил каждой – ты самая лучшая на всем белом свете.

107

Гарнизонный солдатский ларек

108

И чрезвычайное проишествие и чмо пролетел

109

Офицеру особого отдела, что-то типа КГБ в армии

110

Торговцами, так называемыми челночными товарами.

111

Подобные сценарии начала войны отрабатывались не раз. Например, фашистская германия дважды во второй мировой войне использовала кровь своих соплеменников как повод для агрессии. Против Польши достаточно было, чтоб группа переодетых в жолнежскую форму эсэсовцев напала на глейвицкую радиостанцию. А вот против Франции, 10 мая 1940 года полковнику люфтваффе Йозефу Каммхуберу приказали своей 51 бомбардировочной эскадрильей, разбомбить мирный немецкий город Фрейбург.

112

Первой линией пограничных сооружений, чаще всего просто КСП – контрольно-следовая полоса.

113

Обращение к сослуживцу, употребляемое как земляк и как товарищ с одного призыва.

114

Древнеславянская богиня смерти.

115

Право синьора на первую брачную ночь.

116

Сплав золота с серебром.

117

В переводе с древнегреческого – страстно. Кстати, на острове Кипре – родине богини любви Афродиты есть городок Пафос. И чо, там действительно всё так?

118

Шурка почему-то считает этот праздник идеологическим пережитком, ибо тех, кто воевал по-настоящему уже нет в живых. И жить надо не слюнявыми воспоминаниями о былом, а устремлениями к таким победам, чтоб и наше поколение хоть чем-то позитивным запомнилось. Не понимает этот герой-недоучка, то не праздник и не для оставшихся ветеранов, (им давно не до празднований), а день памяти и имнно для его поколения. Ведь всегда воины шли на смерть, чтоб нам жилось свободно и счастливо, иль как кому угораздило.

119

Настоящая встреча с медведем событие такой яркости, что захочешь, да не забудется…. На Восточно –перевальном, в чахлой тайге, собирал тихонечко опавшие кедровые шишки да грибы синявки-сыроежки всякие и тут бац. Нет не бац. И ворона неподалеку дико крикнула и олень вопреки обычаю не обошел тихонько сторонкой, а пронесся как оглашенный. Но городскому эти намеки невдомек. Короче, когда поднял газа от попыток созерцания объектов тихой охоты чтоб сориентироваться на местности, то охота стало быть где-то подале отселяя, ибо в метрах тридцати торчало бурое чудише и смотрело на забуревшую человеческую особь с буровой, буром прущуюся по чужим угодиям. Я, конечно, тихонько включил задний ход. Главное не повернуться спиной и ни в коем случае не побежать. Но мишке видимо захотелось пообщаться поближе, для чего встал на задние лапы и вроде как неспешно и неуклюже двинулся на меня. Помимо сознания, во всю мощь легких вырвался крик – а пошел ты на …!!! Так это обращение не понравилось косолапому, что он тоже зарычал, впрочем, гораздо тише и менее матерно, а передними лапами начал барабанить по первой же подвернувшейся корявой ели. С трудом помнится, как задом прошел пару сотен меров до дороги и как несся по ней тройку километров до балка. Только на следующий день с мужиками вооруженными различным увесистым инструментом нашли место незабыаемой встречи обозначенное несколькими отпечатками лап, да и кора с сухостойной ёлки полностью осыпалась.

Не бойтесь встречи с бером. Надо только не паниковать, а если подойдет совсем близко то киньте в него человеческим дерьмом и он сам убежит. Где взять говна? Столкнетесь с медведем такого вопроса не возникнет.

120

Дуче – Бенито Муссолини – глава итальянских фашистов, повешенный своим народом в 1945 году вверх ногами.

121

Здесь земляк.

122

Чистая доска (лат). Здесь, очевидно, подразумевается не испорченный излишним интеллектом разум.

123

Старорусское – более глубокое чем прекрасно (красно – красиво), или великолепно, (лепота – восхитительно).

124

Танковые войска.

125

Мотомеханизированные войска.

126

Инженерные войска

127

Владовосток

128

(сноска не в тему) Наполеон тоже хотел рассиянам свободу принести. Дать конституцию и отменить постыдное для европейцев крепостное право. Но господам, будущим декабристам в том числе, такое не в тему, а крестьяне французских газет не читали, да и не поняли бы блага принесенные чужаком. Вот и давай избивать маркетанские отряды захватчиков. А без съестных припасов любая армия быстро превратится в сброд мечтающий убраться в хлебосольные края. После изгнания захватчиков царь частично возместил дворянам за порушенные имения, а народ, чо о нём думать, сам всё своё и барское восстановит и нарожает сторицей взамен убиееных.

Немцы тоже решили избавить русских от тирании большевиков. И опять народ их не понял, с именем кровавого тирана разбил лучшую армию мира и превратил в развалины германскую столицу. Немцкому народу объяснили, что кровавый тиран это Гитлер и помогли восстановить все разрушенные города. Свои еще больше разрушенные восстановит свой народ. Да и куда ему деваться.

129

расейские

130

Астарахань

131

Истинно равноправный союз возможен только при равном развитии, в том числе и культуры. Иначе менее дееспособный народ всегда будет, мягко сказать, недолюбливать более сильного. Поэтому история не знает ни одного долговременного союза разных народов, если не считать полной ассемиляции одного в другом.

132

река Вольга.

133

Противник, войска противника.

134

Генерального штаба

135

Опиумные войны.

136

Оранжевой революции. Цвет, очевидно, наиболее любимый дворниками, сантехниками, мусорщиками и шпалоукладчицами, из-за жилеток, оранжевеющих на всех поголовно.

137

Там так по началу дело было. Прибежала домой деваха, счастливая такая. Деду с бабкой рассказывает – на просеке четверо солдат появились. Я удивилась. Окель и зачем они тута взялись? А один, улыбчивый такой. Это военная тайна – говорит – но, если хочешь, то могу удивить тебя по– настоящему. Ой как удивил! А потом так красиво назвал – Девственница. Завтра к ним целый взвод прибудет. Говорит всю деревню удивлять будем.

138

Вперед – на тартарском языке.

139

Спасите (укр.)

140

Да, поняли.

141

В браслетах прячется начинка мобильника. Наушник размером не более макового зернышка вживляется в ухо, недалеко от барабанной перепонки в нем же и микрофон. Этот же браслет, настраиваемый по ауре человека (т.е. никто посторонний воспользоваться не сможет), является еще и кредитной карточкой, и ключом ко всем дверям, куда хозяин имеет доступ, и компьютером. Экран компу не требуется, поскольку сигнал подаётся прямо на зрительный нерв. Надел очки, чтоб отсутствующий взор в чужие глаза не бросался и делай себе спокойно вид, будто занят работой или весь внимание на собеседника. Наверное, нет необходимости добавлять, что этот приборчик являет собой и удостоверение личности, (в странах с завышенным уровнем диктатуры государства – паспортом).

142

бюрократов

143

Эгожень, элосыжень – расейский.

144

Ченши (ши) – город

145

генерал майор

146

жук

147

куча

148

Македонского на востоке окрестили Искандер. И созвучно имени Александр и по образу полководца способного драться в первых рядах в заметном шлеме украшенном золочеными рогами.

149

Страна советов.

150

Связист.

151

Ссориться, ругаться.

152

Приятного аппетита

153

Здесь в смысле с не масульманами.

154

Морфей – древнегреческий бог сна. Морфий назван в честь него его именем. (Если кто вдруг не знает).

155

Золотарь – в недалекой древности так величались работники коммунальных служб, отвечающие за очистку выгребных ям уборных.

156

Приблизительно – я есть готов.

157

Здесь говорить по-немецки.

158

Пока живу надеюсь (латынь).

159

Конфуций.

160

РОНО – районный отдел народного образования. Кураторская организация для школ и училищ при Империи. Многожды ликвидированная, но до сих пор существующая и даже шароко разросшаяся под различными названиями ввиду начальственной необходимости.

161

Укр. – юноша.

162

На самом деле ученые уже вычислили ген отвечающий за старение организма. Лет через десяток, если не раньше, его научатся удалять из этого самого организма. А менее чем через полста годиков, этот вредный ген станут удалять, поначалу тем, кто по средствам более достоин. А потом, через тройку нестареющих поколений, вдруг выяснится, что отсутствие данного причиндала приводит к неспособности воспроизводства всего вида.

163

Красиво говорят – старославянский.

164

Отсюда наши и совет и ответ.

165

Вору, уличенному в краже, на первый раз отрезали ухо. Рецидивист клептоман мог остаться и без рук.

166

А миллион четное число и значит столько цветов живому человеку не дарят.

167

Исторической справедливости ради надо упомянуть, что последним правителем из рода Рюрика был Борис Годунов. Неглупым мужиком был, и Замыслы имел грандиозные, да вот только самым поздним результатом его правления явилась смута, которая едва не стала концом истории государства. Ну не везёт Руси с царьками по имени Борис.

168

Иван III, после захвата Твери, носил титул Великого Князя, но в сношениях с иностранцами принимал имя Царь, как великокняжеское титло употребляемое на Руси. Карамзин Н.М. «История государства Российского».

169

Тысячника т.е. воеводу над тысячей воинов.

170

Но, изучая историю, часто возникает ощущение, что кто-то ТАМ ставит эксперименты, играя народами и судьбами – «А что если попробовать вот так?» Слишком много событий повторяются как бы рассматриваемые под разными ракурсами.

171

Бывший в употреблении, здесь в смысле из вторых рук.

172

До этого времени ни красные ни белые учетом расстрелянных и повешенных не удосуживались.

173

Рабоче-крестьянская Красная армия

174

Баять (старославянский) – говорить.

175

Непереводимое древнешведское ругательство.

176

жемчуга

177

А ля гер ком а ля гер – Ну это и так все расейские знают, даже лучше французких арабов.

178

Тип 62, в конечном счете, уменьшенная в размерах и по массе копия советского танка Т-54А

179

нёс караульную службу

180

лимитой коренные москвичи обзывают большинство остальных жителей этого города. Забывая, что сами та же лимита, только в каком-то там поколении.

181

документ

182

Гаупт вахту – наказание для военнослужащих, включающее в себя строгое содержание под стражей до пятнадцати суток. Для разнообразия предполагается выполнение хозяйственных работ, типа премилой чистки выгребных ям.

183

Так индейцы изобретшие курение, называли свои сигареты, из своего табака, но закручивать оные научились у бледнолицых.

184

Наручники БР-С «Нежность». Такой вот юморок у изготовителей данного изделия.

185

На Руси смысл этого выражения был несколько отличным от современного, поскольку подлое, т. е. податное население, это все сословия которые облагаются податями. Не податными были только дворяне и церковники. Поскольку, в современной действительности уплачивать налоги обязаны вроде бы все небичующие граждане, то по старым понятием, не подлого населения почти не осталось. Разве что детки. Но те эще те.

186

Мадушными в реестровых записях именовали дворян владеющих менее десятка крепостных крестьян и холопов.

187

младший лейтенант

188

силовая установка машины состоит из четырех электродвигателей мощностью около 2,2 кВт на каждое колесо, с автономным питанием от кадмие-никеливыех аккумуляторов, заряжаемые от электрической сети или установленным за сидением бензиновым генератором. При торможении (тормозная система как таковая отсутствует), колеса сами начинают играть роль генераторов обеспечивающих подзарядку. Кроме того, блокируясь с одной стороны борта, электродвижки позволяют осуществлять мгновенный разворот на одном пятачке, а при необходимости, после секундной блокировки всех двигателей, возможен реверс или по-простому движение задним ходом. Правда такой манёвр очень плохо переносится водителем, стремящимся по инерции, сломать грудную клетку довольно мягкими ремнями безопасности.

189

(латынь) – О времена, о нравы.

190

С. Есенин – поэма «Черный человек».

191

(исковерканный английский) – добро пожаловать

192

Меня поправили, что данное понятие означает не саму казнь, а только место казни. Вообще-то в переводе со староиспанского аутодафе дословно «дело веры» и проводилось данное действо как небольшой, но частый церковный праздник по поводу пресечения ереси в вере католической, с пением аллилуйя перед кострами на которых поджаривались всякие потенциально несогласные с господствующей идеологией.

193

Немецкий – свинья.

194

Здесь – дьявольская повозка

195

лэм (Тибет) – дорога

196

гомпа – ламаистский монастырь

197

чертень – культовые сооружения

198

мусульманская заупокойная молитва.

199

Один редактор обвинил автора, в том, что он (автор) решил напустить мистики. Может это и не самый удачный диалог, но переправлять лень. Поэтому для последующих редакторов, кому не лень дочитать до сих пор, объясняю: Васькин видел как боец общался с переводчиком кивающим в его сторону, а зная свою репутацию у аборигенов заранее сделал выводы. Ну а насчет приветствия совсем просто, – как еще расейский, зная только пару местных слов, может обратиться к мусульманину?

200

«Чердынь, княгиня гор»

201

Здесь – идолы, кумиры

202

В любой религии она из самых важных. У буддистов и синтоистов является намеком на смерть. У христиан звучит троица, но эта пресвятая не может существовать без четвертого – без тебя. Да и символ веры – крест – сколько концов числит?

203

Кстати, пусть во всем живом, чо здесь обитает общие с моей прародиной гены, но развитие жизни идет всеж своим путем и вопреки измышлениям некоторых фантастов, фантазия у природы неисчерпаема. Вот, к примеру, тут у нас, она создала птиц с такими сложными приспособлениями для полета, что не сдвинутому уму невообразимо. И люди вслед за летучей фауной создают невообразимо заумные летучие аппараты, которые и летать-то неприспособленны. А там, у нас, все летуньи гораздо проще, почти все имеют примитивную форму треугольного толстого одеяла и парят за счет метаболизма. Летучие газы и отрывают от поверхности и придают ускорение. Вот и для существ считаюших себя мыслящими, не надо особо заморачиваться на конструкции, а просто синтезировать более легкие газы. И на двигателе внутреннего сгорания вы зря заморочились. КПД его максимум 25%. Зато вреда много больше ста.

204

В 1618 году маньчжуры оскорбившись на династию Мин составили список из семи великих обид послуживший поводом завоевания Китая.

205

Глава неверных: я не поклонюсь тому, чему вы поклоняетесь, и вы не поклонитесь, чему я поклоняюсь (араб.)

206

Во имя аллаха милостивого и милосердного (араб.)