Дмитрий Федечкин
Нормальные

Тихий, безвольный и пожилой алкоголик Прохор заболел коронавирусом. Как так вышло – уму не постижимо. Мудрые люди из его верного окружения, что состояло сплошь из собутыльников, советовали ежедневно спиртоваться. Мол, самая лучшая профилактика, и тогда никакая заморская дрянь не прицепится. Он так и поступал. Спиртовался. То, что между нами и Китаем никакого моря нет и отродясь не было, Прохор уже совершенно не помнил. Но то, что вся зараза попадает к нам откуда-то оттуда – да что там из-за моря? – из-за океана! – отлично знал. Посему латентно, а порой и за компанию, осуждал всякую забугорщину.

Но дрянь прицепилась. Случись это дома – не было бы сейчас Прохора. С кровати не поднялся, «скорую» не вызвал, потихонечку иссох: не от болезни, так с голодухи – вот его очевидные перспективы. Ни родных, ни друзей – из числа тех, кто мог прийти и проведать. А если и захотели, то адреса не знали.

Однако приступ застал Прохора на улице. Он, будучи нетверёз, рухнул наземь, открыл беззвучный рот и стал глотать первые поспешные и неуклюжие снежинки. Так и впал в забытие – с открытой пастью.

Как боролись за его жизнь – не помнил. Что трое суток бродил на грани жизни и смерти – не знал. Того, что медперсонал махнул было на него рукой и переключился на более перспективных заболевших – не понимал. Очнулся уже в палате, ближе к закату. Уходящее за горизонт солнце сулило добрые надежды.

С соседом по палате отношения не заладились. Тот целыми днями нервно расхаживал из стороны в сторону, кряхтел, излучал брезгливость. До болезни курил больше пачки сигарет в день, а тут – строго-настрого запрещено. Вот соседа и выворачивало. День-другой они еще перебрасывались незначительными фразами, а потом научились жить, не замечая друг друга.

Сосед хотел курить, а Прохор – выпить. Поэтому выписался он из больницы при первой же возможности, к всеобщему удовлетворению. Коек в городе не хватало катастрофически.

– Как себя чувствуете? – спросила на прощание женщина в белом халате.

– Нормально! – ответил Прохор.

– Голова как? Давление высокое, низкое?

– Нормально!

– Лёгкие не болят? Дышите легко?

– Нормально!

– Вот вам рецепт и описание…

– Нормально!

***

Из больницы Прохор, не заходя домой, швырнулся в сберкассу за пенсией, а оттуда прямиком в магазин. На входе его встретил шкафоподобный Колюн, охранник. Это был единственный человек на всю округу, на кого скромность и беззлобность Прохора не распространялась. Когда и какая искра между ними проскочила – никто уже и не помнил. Но полыхало сурово, отчаянно.

– Наденьте маску! – прорычал охранник.

– Поссы иди в каску! – смачно ответил Прохор и сиганул вглубь магазина, к своим родным полкам. Колюн последовал за ним. Сейчас разомнёт он свой остеохондроз…

– Да отстань ты от него, Колюн! – завопила кассирша по имени Жанна. – Он же сейчас мигом отовариться и уйдёт.

– Проша, ты куда пошёл? Мы перестановку сделали! Твоё теперь вот здесь расположено, – включилась Снежана, другой кассир.

На третьей кассе скучал по Бишкеку отрешённый Нурбек.

– Вот же змеюки! Нормально вы тут всё затеяли! Всё переставляете да переставляете. А народу скоро жрать будет нечего, – проповедовал в предвкушении, рассчитываясь за водку, Прохор. Он знал, что «девочки» глубоко в душе его любят и не обижаются вовсе. Заступницы его, кровинушки…

– У тебя и за прошлую есть должок, – скуксилась Жанна.

– Да, и мне ты задолжал в тот раз, – поддержала Снежана.

– Да нате! Чтоб вас женихи вокруг обходили.

Прохор рассчитался. Выходя из магазина, сровнялся с Колюном. Оглядел его внимательно с головы до ног и, улучив момент, выплеснул то, что было на душе:

– Гандон!

Колюн было попытался в отместку отвесить Прохору пинок под зад, да промахнулся, а догонять не стал.

***

За прохудившимся забором, на трубах теплоэнергоцентрали, Прохора ждали друзья. Состав был неизменным – как у «Битлз». Немой и безобидный старикашка Трухлявый. Штырь, который немым не был, но никогда ни с кем не разговаривал, совсем. Зато молча и отчаянно всех поколачивал, по делу и без оного. Семицветик, под чьим глазом всеми цветами радуги переливался свежеприобретенный бланш. И, собственно, Моргенштерн…

Моргенштерн, выражаясь языком правоохранительных сводок, был неформальным лидером. Такое погоняло получил из-за того, что утром найти его не было никакой возможности, он появлялся на горизонте не пойми откуда и исключительно не раньше обеда. Кто-то когда-то вспомнил, что «морген» – по-немецки «утро». Что такое «штерн», никто толком не знал. Слышали только часто это слово из уст школоты. Так и приклеилась эта бессмыслица к человеку. Намертво, словно гвоздями прибитая к небосклону звезда.

По им же самим сложенным легендам, Моргенштерн служил в Чечне, неоднократно бывал в заварушках, имеет контузии, ранения и даже медали. Раньше этими рассказами он возле магазинов и промышлял. Ветерана жалели, слушали, кивали, на водку подкидывали. А настоящий он или нет – да пофиг. Уж больно велико горе по всей стране… Но времена изменились, будто и не было всего этого вовсе. А если и было, то не с нами.

– О, Прохер! Ты где прохеривался? – Моргенштерн распростёр объятия навстречу пребывающей бутылке водки.

– Кха-кха, – оживлённо заметил Трухлявый.

– О, Проша явился! – томно заметила Семицветик.

– Какой он тебе Проша? – злобно рявкнул Моргенштерн.

Штырь без напоминания поднялся со своего места и хлёстко ударил Семицветик в грудь. Та закашлялась, согнулась, присела. Дело такое, привычное.

– Нормально всё, – прохрипел Прохор. – В больнице был. От ковида лечился.

– А он что, взаправду существует? – удивилась Семицветик. Штырь беззвучно зарядил ей в грудь ещё раз. Та снова надломилась, присела.

– Да, выходит, существует, – резюмировал Прохор, выставляя бутылку на фанерный ящик, служивший столом.

– Кха-кха, – подтвердил Трухлявый.

Выпили. Моргенштерн затянул свою лидерскую волынку.

– Коронавирус – это самое настоящее биологическое оружие. Слышали про «золотой миллиард»? Так вот, китайцы пошли по этому пути. А поскольку их уже – миллиард с лишним, поэтому решили с себя начать и своих, наименее благонадежных, сперва тоже покромсать. Так они подозрение от себя отводят. Мол, мы же тоже пострадали. А теперь китайцы за остальной мир взялись, в том числе и за нас, – теория заговора у Моргенштерна выходила и занятная, и стройная. Прохор мысленно соглашался с каждым словом, только чувствовал себя не в своей тарелке. Всё как будто раньше, до болезни, но что-то не так. И это нахлынувшее ощущение не ушло и после второй рюмки, и после третьей.

– Но наши, конечно же, используют всю эту заварушку в своих целях, – продолжил Моргенштерн. – Наши же веками перед тем, как с мировым злом начать бороться, сперва внутри себя сражаются. Со своими же. И в этот раз так будет. Раз схема рабочая, зачем её менять? Ни к чему. Кровавую баню устроят, да похлеще, чем при Сталине. Всех – в замес, всех – в общий котёл. И здоровых, и хворых. И добрых, и злых. И женщин, и детей. Всех, без разбора! Им-то что по большому счёту надо? Чтобы солдат много было, безвольных, тупых, исполнительных. Чтобы на бойню с развесёлой песней шли. А если и нет войны, чтобы детальки на заводах без устали штамповали за сущие копейки. А где их сейчас взять, солдат-то? Из тех, кто от армии бегает? Да у нас даже у тех, кто не бегает, у каждого второго указательный палец кривой, к курку у Калашникова подобраться не может без посторонней помощи. Поэтому исход будет простой и единственно возможный. Расчеловечат нас. Вот увидите. Превратят нас в безвольное человеческое ГМО. И вышки пять-джи будут играть здесь ключевую роль. Прохер, что с тобой?

Прохор сидел сам не свой, только не пламенные речи Моргенштерна были тому виной:

– Да сам не знаю, что. Не берёт.

– Что не берёт? – проморгался Моргенштерн.

– Водка не берёт. Совсем.

– Кха-кха, – заметил Трухлявый.

– А тебя чем там лечили-то? В больничке? – укоризненно, с вызовом посмотрел Моргенштерн.

– Да откуда мне знать, я вообще без сознания был, – пожал плечами Прохор.

– То-то и оно! – Моргенштерн поднял указательный палец вверх. – Похоже, началось! А надо было, Прохер, смотреть, что они тебе там вкалывают. Чем пичкают. Глядеть в оба, составы изучать, из чего сделано. То, что ты к водке охладел – их рук дело. И это – только начало. А завтра утром, без пятнадцати десять, будешь уже стоять перед офисом на Ленина, 26.

– Зачем это, стоять? – удивился Прохор.

– Как зачем? В партию вступать! В распрекрасную партию! Исключительно добровольно, по собственной инициативе, – торжествующе разъяснил Моргенштерн.

Прохор вскочил. Схватил бутылку с остатками водки на донышке, затряс ею в окружающем пространстве.

– Да это не в больнице дело! Это всё из-за водки! Недаром же они стеллажи переставили. Запутать хотят! А сами палёнкой втихаря торгуют да таким простодырым, как я, подсовывают. Думают, я не замечу! Нормально!

И Прохор вместе с бутылкой устремился из уютной возлетрубной темени обратно в город, подсвеченный тысячами разноцветных лампочек.

***

– Надень маску! – рявкнул неприветливый Колюн.

– Соси смазку! – дерзко ответил Прохор, размахивая дёрганными суставами, ворвался в магазин. Но побежал не к стеллажу, а прямиком к кассам.

– Что же вы, сучки, делаете, а? Как же вам не стыдно?

– Мы? – удивилась Жанна.

– Сучки? – подключилась Снежана.

– А что случилось-то, Проша? – поинтересовалась Жанна.

– Вы хоть смотрите, чем торгуете? Состав-то читаете? – не унимался Прохор.

– А что его читать-то? – изумилась Снежана. – Водка как водка! Спирт, пшено и….

– …И дихлофос! – встрял в разговор Колюн и единственный на весь магазин гнусно заржал. Вопросительно кивнул Жанне: мол, может, я того, выкину из магазина этого тошнотика. Но та отставила.

– Нормально! Вот с этого всё и начинается! Ну, как же вы так! Ну если на вас надежды нет, то кому еще верить в этом городе? Мэру что ли? – запричитал Прохор. – Состав! Состав читать надо! И если что найдете там непотребное, предупреждать!

– А что там может быть непотребного? – удивленная Снежана выхватила из рук Прохора бутылку, бегло взглянула на этикетку, принюхалась. Водка не пахла, и известно, почему – выдохлась.

– Давай дадим другую, только успокойся, не бузи, – сделала предсказуемый шаг к примирению Жанна.

– Двадцать два ноль две, – ехидно заметил Колюн, показывая на наручные командирские часы.

– Ой, да ладно тебе. Пробьём вместо сырников, а я завтра за них рассчитаюсь, – сказала, как отрезала, Снежана.

Почувствовав в руках жгущий лёд водочного стекла, Прохор успокоился, подобрел. Только поинтересовался:

– Девочки, а знаете, что такое пять-джи?

– Пять-джин? – переспросила Снежана.

– Точка Джи? – переспросила Жанна.

– Кок-Джангак? – переспросил скучающий по Бишкеку за третьей кассой Нурбек.

– Всё с вами ясно, – выдохнул Прохор. – Чтоб вас женихи за версту обходили.

Постоял, помолчал, ткнул пальцем в киргиза:

– А твои бараны чтобы по всей степи разбежались, врассыпную. От дурака такого, подальше!

В дверях столкнулся с Колюном. Тот, ухмыляясь, спросил:

– Гандон?

Прохор кивнул головой и громогласно подтвердил:

– Гандон! Штопанный!

Как только дверь магазина распахнулась, Прохор ощутил такой мощный пинок под зад, что с грохотом покатился по ступеням, зацокал по ним, будто сбежавший со стола шарик от пинг-понга. Завершил полёт, перевернулся на спину. Бутылка целёхонька. Экспериментальным путём нащупал простую истину. Гандона Колюн ещё мог простить. А вот штопанного – уже нет.

Сверкала в ночи вывеска «Семейный». Прохор впервые задумался, почему ходит именно сюда. Из семейного у него были только трусы: потёртые, застиранные до полупросвечивающего состояния, выглядывающие в эту самую минуту из-под брюк, что разошлись от падения по шву.

Прохора это смутило едва. Брюки не кондом, как-нибудь заштопаем. Он поднялся и в обнимку с холодной драгоценностью побрёл к трубам теплоэнергоцентрали.

***

– Ну, и какие там могут быть ужасные последствия от прививки? – Семицветик ловко отгрызла нитку и передала только что зашитые брюки Прохору. Тот едва заметно поклонился в ответ и получил встречную, преимущественно беззубую улыбку.

– Да самые разные, – не унимался Моргенштерн. – Тебе могут вживить чип. Встроиться в твой ДНК. Подавить твою волю. Управлять тобой. Творить с тобой всякие безумства, какие фашистам не снились. Это если со зла. А не со зла – так кто эту вакцину проверял? Как она покажет себя? Не сейчас, а со временем? А вдруг слабоумие? Рак? Бесплодие?

– Во-о-от! – протянула Семицветик. – Дошли до самой сути! За ум ничего не скажу, он и так не каждому дан, особенно тем, кто любит об этом поговорить. С раком тоже всё понятно – это наказание Божье. Но вот бесплодие – это действительно важно!

– Ой, тебе ли беспокоиться? – поёрничал Моргенштерн.

Штырь поднялся с места, хрустнули косточки на его крепких пальцах. Но Семицветик выставила вперед указательный палец, погрозила им и определенно конкретно заметила:

– Только попробуй!

Штырь покорно уселся на своё место. Оказалось, что если его попросить не бить, то он и не станет. Чудеса…

– Расчеловечивание они начнут с водки, – безапелляционно заявил Моргенштерн. – Воли в нас и так мало, на этикетки мы никогда не смотрим, а поднимем шум – кто нас услышит? Алкаши и есть алкаши. Бузят себе что-то там между собой. Мы для них – самый удобный пэр-со-нал. Вон, на нём уже эксперимент проводят. Видите? Получится, не получится… Правда, Прохер?

– Кха-кха, – заметил Трухлявый.

Прохор ответил:

– Ну так-то нормально. Но будь оно в самом деле так, по-другому действовать надо. Не с водки начинать, её не каждый пьёт. Я бы взял на вооружение туалетную бумагу. Ею все пользуются. Ежедневно, заметьте.

– Не все! – парировал Моргенштерн. – Я вот, например, по старинке, газеткой пользуюсь. У соседки из ящика вытаскиваю и пользуюсь.

– С газетами оно и так давно уже всем всё понятно, – отмахнулся Прохор.

Уязвленный в самую точку Моргенштерн притих. Поднялся, пересел к Прохору вплотную, занырнул в его выцветшие старые глаза. Не хотел уступать, но моргнул первым. Поднял чужую рюмку, поднёс к носу, подытожил:

– И правда, с водкой что-то случилось. Совсем не пахнет.

***

Моргенштерн умер на следующее утро. Оказалось, у него был ковид в запущенной стадии. Пневмония сожрала лёгкие. Организм оказался слабым, нисколечко не сопротивлялся. Не привык. Это вам не открытый бой, тут для начала самого себя победить надо, а уже потом противника. Моргенштерн так не умел. Воли не было: ни капельки, ни намёка.

Зато, как выяснилось на похоронах, у него были и дочка, и сын, и настоящие медали. Почётный караул пронёс награды на планшетке по кладбищу – перед тем, как навсегда погрузить в сырую, неприветливую землю, вместе с телом и гробом. Хоронили Моргенштерна четвертого ноября, в день национального единства, в камуфляже. Он ему дьявольски шёл.

После поминок компания разбрелась, кто куда. Штырь сгинул по-английски. Семицветик, которую Прохор впервые увидел без бланша, – с виноватым, извиняющимся взглядом по своим, непонятно каким делам. Трухлявый – как обычно:

– Кха-кха, – и ретировался.

Прохора обуяли планетарная тоска, космическая скорбь, межгалактическая печаль. Никто и никогда больше не назовёт его «Прохером», не будет с выпученными глазами доказывать, как же он глуп и недалёк. Никто не приободрит, не похлопает по плечу. Коснуться его теперь мог только Штырь. Да и на того управа нашлась. Достаточно выставить вперед указательный палец и погрозить: «Только попробуй».

Смеркалось. Прохор направился в «Семейный», в голове прокручивал ответную реакцию. Ежели Колюн сейчас спросит маску, он ответит: «Пи*дуй в коляску!». Повторять балагурки никак не хотелось, душа требовала оригинальности.

Рука охранника упала перед любимым посетителем как шлагбаум.

– QR-код!

Прохор от удивления выпучил глаза, но не замешкался:

– Какой ещё кот? Ты что, Колюн, по ночам в зоомагазине теперь подрабатываешь?

– Предъяви QR-код! – настаивал покрасневший от злости охранник.

– Да отстань от него, Колюн, – закричала Жанна.

– Он же, как всегда, мигом, – поддержала Снежана.

И только Нурбек молчал. Он теперь, когда слышал незнакомое и малопонятное слово «куар-код», почему-то сразу же представлял куырдак, приготовленный заботливой мамой. И его тоска по Бишкеку становилась нестерпимой, всепоглощающей, засасывающей.

Прохор помялся на пороге и вымолвил:

– Ничего мне от вас не надо.

Развернулся, столкнулся с ехидным, колким, провокативным взглядом Колюна. Только откровенный болван мог так предсказуемо поступить. Но охранник интеллектом не блистал, поэтому непринужденно, ожидаемо спросил:

– Гандон?

– Гандон! – подтвердил Прохор.

– Штопанный?

– Нет! Привитый!

… Прохор перелетел через весь тротуар и приземлился спиной на влажную траву, перемешанную с пожухлой листвой. Штаны предательски расползлись по шву, стараний Семицветика хватило ненадолго. Он осмотрелся вокруг, похлопал себя по карманам, порыскал глазами в поисках бутылки. Разбилась или нет? Припомнил, что водку он всё-таки не купил. Не обрадовался, не расстроился, принял, как непреложный, незамутнённый факт.

Мимо проходили люди. Но никто не спешил старику на помощь. И оно было закономерно. Каждого, кто в день национального единства попытается помешать истинному предназначению этого праздника, должна ждать позорная участь поляков, не меньше. Так что лежи теперь и не рыпайся.

Прохор откинул голову, затылком упёрся в сырую, зиму призывающую землю. Затем поймал приоткрытым ртом самую медленную снежинку и отчётливо прошептал:

– Нормально!