# № 3

Сергей Евгеньевич Зеленков

2017 год. Неудачливый писатель из провинциального белорусского городка решается на очередную попытку перезапустить свою писательскую карьеру. В процессе поиска сюжета для своего будущего романа судьба сводит его с молодой девушкой, которую на протяжении последних двух лет преследует череда загадочных смертей родных для нее людей. Путь к разгадке происходящего приводит главных героев в глухую деревню под названием Спаси, где им придется лицом к лицу столкнуться с мистической силой и раскрыть тайну того места.

Содержит нецензурную брань.

## Предисловие

Примерно за пять лет до начала описываемых событий мне посчастливилось издать свой первый роман. Признаюсь, я и сейчас считаю, что тот роман был весьма неплох, да вот только личное мнение автора о собственном произведении не обязательно должно совпадать с мнениями читателей и критиков. Короче, издать-то издал, да вот, вопреки всем надеждам и ожиданиям, снискать славы тогда так и не удалось – моя книга осталась незамеченной.

Однако вера в успех никуда не исчезла, ведь сам факт того, что у меня получилось напечатать первое же свое масштабное сочинение, само по себе мною было воспринято как немалый успех и неопровержимое доказательство наличия писательского таланта. Да и действительно же: мне тогда и тридцати не было, и с литературой ранее связей не имел, и покровительством со стороны состоявшихся авторов не пользовался. В общем, я закрыл глаза на то, что моя первая книга практически никому не понравилась, и сам себя зачислил в ряды молодых и перспективных писателей.

Почти сразу взялся за второй роман, с энтузиазмом. Правда прыть поиссякла уже странице на двадцатой, когда осознал, что после вступительной части просто не знаю что и как писать, хотя первоначальная задумка имелась, и даже предварительно был составлен скелет будущего произведения. Но вот скелет, обрастая плотью, почему-то выглядел все нелепее…

Несколько раз бросал, брался заново, менял чуть-чуть и почти полностью сюжет, концепцию, форму повествования, и… все-таки кое-как закончил. Огромное количество сил и нервов было потрачено, больше года жизни, а на выходе, откровенно говоря, получилось обыкновенное графоманское говно. И сам же все прекрасно понимал, однако, вопреки здравому смыслу, все равно упрямо пытался его издать.

Естественно, безрезультатно.

Позже пробовал за что-то новое браться, уже в иных жанрах – ничего дельного не получалось. Точнее, писать получалось, но вот идеи для более-менее интересного сюжета не приходили. Да, я мог разводить на десятки страниц демагогию, без смысла и сюжета, с красивыми метафорами и изысканными речевыми оборотами, однако кому это интересно? Даже мне не интересно.

Но иногда, стоя ночью на балконе с сигаретой, пьяным, зимой в одних трусах, размышляя при этом, что лучше – повеситься или вскрыть вены, в мозгу начинало что-то зарождаться, прорастать; казалось: вот оно! Нашел!..

…Усаживался за компьютер, принимался кратко фиксировать, продолжая проглатывать рюмку за рюмкой…

Затем, по мере опьянения, творческий процесс плавно перетекал в прослушивание музыки, а еще чуть далее… я уже ничего не помнил.

Впоследствии, когда уже трезвый натыкался на текстовый файлик подобного происхождения, после внимательного ознакомления с содержимым, закрывал его и без малейшего сожаления жал shift+del, так как каждый раз там оказывалась неописуемая чушь, иногда бессмысленный набор слов. Один раз даже не слова были, а загадочные комбинации из букв, цифр и знаков препинания. Будто бы я вырубился мордой на клавиатуре (что вполне возможно имело место быть), поерзал по кнопкам во сне, потом, частично пробудившись, или же в сомнамбулическом состоянии, добрался-таки до кровати, в которой, пробудившись на следующий день, и обнаружил себя…

В конце концов, я осознал и практически смирился с тем, что значительного писателя из меня не выйдет. Однако и к нормальной профессии уже не мог вернуться, в том числе и потому, что работу, скажем, экономиста, крайне сложно совмещать с алкоголизмом. Да и трудиться по-настоящему я уже окончательно отвык и разучился. А поскольку питаться солнечной энергией я не умел и не умею, как и достигать состояния алкогольного опьянения через медитацию, работать я все-таки начал: стал колумнистом сразу на нескольких одиозных интернет-площадках политического характера, как ультралевой, так и ультраправой направленности; к слову, мне показалось, что это даже не две крайности одной сущности, а две пересекающиеся во многих точках кривые, выстроенные в общей системе координат.

Темы мне предоставляли в виде заданий, а я уже их развертывал в своих статьях. Врать не стану и оправдывать себя, а честно признаюсь, что мне даже нравилось сочинять агрессивную пропагандонскую херь, выстраивать логические цепочки там, где логики никакой нет, аргументировать бред, подменять понятия, нагло врать и выводить идиотские выводы. Получалось виртуозно. И, главное, я испытывал удовольствие от процесса. Это для меня было, как решать японские кроссворды – своеобразная зарядка для мозгов. И совесть не мучила, так как вряд ли целевую аудиторию можно было испортить еще сильнее, чем она испортилась уже. К тому же не было риска, что обиженные моими статьями сознательные граждане выловят меня где-нибудь в темном переулке и морду начистят, ведь все публиковалось исключительно анонимно и под псевдонимами.

Однажды, у меня родилась идея: раз уж мне не хватает фантазии и таланта придумать интересный сюжет самому, а на готовые темы статьи прямо-таки вылетают со скоростью звука, так почему бы не взять за основу какую-нибудь готовую историю, досочинять ее, развить, тем самым превратив ее в законченное художественное произведение; в принципе, это то же самое, чем я и занимался, чеканя мерзкие статейки, только в других масштабах.

Подумал, и решил я попробовать воплотить эту идею в жизнь, то есть попытаться написать какую-нибудь чушь, обязательно мистическую, желательно с местным белорусским колоритом, а за идеей обратиться к… ну, допустим, интернету: порыскать по тематическим форумам и сайтам, посвященным паранормальным явлениям, найти какую-нибудь более-менее интересную историю, с конкретным местом, возможно даже провести небольшое расследование, чтоб глубже в тему погрузиться, посетить объект, пообщаться с очевидцами…

Ну а дальше уж, как говорится, дело техники.

***

Приступил к поискам в глобальной сети.

По запросам «необъяснимые явления», «аномалии», «мистика» и т.п., поисковик прямо-таки засыпал меня ссылками на различные статьи, рассказы, свидетельства очевидцев. Старинные панские усадьбы с привидениями, встречи с НЛО, полтергейсты, русалки с плезиозаврами в каждой третьем луже, чупакабры – море всего, но ничего стоящего. Банальщина сплошная, несуразица и чушь.

Надежды найти что-то хоть немного интересное уже практически не было, когда в популярной соцсети я наткнулся на одно непопулярное сообщество белорусских бездельников, простите – уфологов; судя по ничтожному количеству подписчиков, засранной спамом ленте и последней активности почти двухлетней давности, сообщество то уже было мертвым; бегло ознакомился с содержанием, ничего не зацепило, за исключением единственной истории.

Кратко изложу ее суть.

Дело было в июле 2015-го, в Крупском районе, в окрестностях деревни с нелепым названием Спаси. Два рыбака возвращались с рыбалки на машине, уже вечерело. Часть обратного пути, протяженностью, примерно, в два километра, пролегала через лес по гравейке. То есть, это буквально несколько минут езды; ну десять, если уж совсем медленно ползти; да это даже если пешком – минут двадцать-двадцать пять, не больше. А рыбаки, по какой-то необъяснимой причине, не могли миновать лес почти полтора часа: ехали-ехали, ехали-ехали,… ехали-ехали, а лес все не заканчивался, словно путь стал длиннее раз в двадцать; или восприятие времени и пространства исказилось. При этом плутать, якобы, там было негде: дорога почти прямая, без ответвлений и хорошо знакомая героям истории. Ко всему прочему, когда они притормаживали, чтобы сориентироваться и собраться с мыслями, сзади, метрах в пятнадцати от машины, появлялся самый настоящий волк и пялился на них не отрывая глаз; они трогались – волк продолжал неподвижно стоять на месте, провожая их взглядом, пока не скрывался из вида; они опять останавливались – он снова появлялся. И так раза три. Не, ну в итоге они как-то оттуда выехали, но перепугались, естественно, до смерти…

Конечно же, один из рыбаков оказался членом того самого сообщества уфологов-любителей. Понятное дело, сразу же была организована экспедиция, с оборудованием, палатками и, как мне представилось, с бухлом, телками и гитарой.

Несколько дней они, в составе восьми человек, что-то там искали, исследовали, делали какие-то анализы, замеры… Что мерили, чем и как – я ни хрена не понял, а вот они, как люди знающие свое дело, поняли и, на основании полученных данных, даже сделали вывод, что в той местности действительно имелась какая-то пространственно-временна́я аномалия; кроме того, в том самом месте какие-то древние языческие святыни должны были быть: курганы, валуны, идолы; а наличие таковых могло являться как причиной, так и следствием появления аномалии.

К слову, ни замерить, ни зафиксировать саму эту аномалию им не удалось, поскольку она, вероятнее всего, была блуждающей; и до идолов не добрались – не нашли; по курганам немного полазили – на этом все. Комментариев под статьей нет, двадцать лайков, ни одного репоста.

Я заинтересовался. По поводу волка, это уж совсем они палку перегнули – очевидно же выдумали, чтоб историю приукрасить и добавить ей большей таинственности. Да и в целом, как-то все, мягко скажем, ерундой показалось. В общем, трудно сказать, чем привлекла мое внимание именно эта корявоизложенная история, только если странным названием деревни Спаси – очень необычным для Беларуси.

Покопался в интернете – никакой дополнительной информации не нашел. По спутниковым картам изучил местность: небольшой луг, лес со всех сторон, река в восьмистах метрах, всего насчитал около дюжины дворов, до ближайшего большого поселка Курганы примерно два с половиной километра. На первый взгляд, самая обыкновенная белорусская глухая вёска.

Но название-то, почему оно такое? Я, правда, не лингвист, и уж тем более, не топонимист, однако если название происходило от глагола «спасти», что по-белорусски будет «вы́ратаваць», так и называться та деревня должна Вы́ратуй, а не Спаси (Спасi). Нетипично это именно для тех мест, где наименования населенных пунктов имеют, как правило, белорусскоязычное происхождение; ну или хотя бы не явно русскоязычное. Да и вообще, глаголами места называть… как минимум, странным мне это показалось.

***

В общем, за неимением другого, ухватился за это.

Сразу, на всякий случай, проверил страничку о себе в Википедии (сам же ее и создавал): Григóрьев Сергéй Сергéевич, род. 16 июня 1983 года, город Борисов, Минская область, Республика Беларусь – белорусский писатель, публицист… ну и так далее. Все нормально, гадостей никто не дописал, списка книг из одной книги не добавил, в последний раз редактировалось 15.10.2015, еще, скорее всего, мною самим. Затем нашел личную страничку в соцсети администратора того самого сообщества уфологов – некого Бориса Лихтаровича, к счастью, не забытую, хоть и практически пустую – только имя и фамилия, штук тридцать друзей, одно единственное фото, да и на том безлюдный горный пейзаж.

Написал ему в личку, представившись писателем и журналистом, мол, так то и так, заинтересовала история, случившаяся возле деревни Спаси, хочу ее положить в основу статьи или даже целой книги, желаю пообщаться, чтоб узнать подробности.

Ответ пришел тем же днем: «Здравствуйте. С радостью помогу, звоните: +375…»

Я сразу же схватил телефон, набрал номер, но кнопку «вызов» нажимать не решался: в очередной раз проявилась моя давнишняя проблема, а именно страх (иначе и не знаю как это назвать) перед общением с людьми. То есть, когда мне нужно по какой-то причине обратиться к незнакомому или малознакомому человеку (абсолютно не имеет значения зачем), я прямо-таки впадаю в ступор, выйти из которого стоит немалых усилий; при общении по телефону – то же самое. К счастью, происходит это не всегда, и в последнее время чуть реже; и перебарывать этот страх я немного научился; ну и необходимости в живом вербальном общении с развитием интернета стало значительно меньше…

Позвонить я все-таки решился, но только на следующий день, не с самого утра, где-то ближе к обеду:

– Да, слушаю, – ответил низкий мужской голос.

– Борис?.. Здравствуйте. Извините за беспокойство, это Сергей Григорьев, писатель. Я писал вам вчера…

«Писатель писал», – поймал я мысленно себя.

– А, да-да-да, конечно! По поводу Спаси. Чем могу быть полезен?

– Да вот, пишу… («Опять «пишу»!) сейчас статью про… аномалии… мистику там всякую… Собираю информацию. Случайно наткнулся на ваше сообщество в сети, стало интересно, хочу использовать историю про Спаси, – тараторил я заговариваясь и слегка заикаясь, как обычно, когда волнуюсь.

– С удовольствием помогу всем, чем смогу, все расскажу, что знаю, – ответил Борис воодушевленно; я догадался, что ему льстило внимание какого-никакого писателя-журналиста. – А вы в Минске находитесь? А то могли бы встре…

– Было бы неплохо, – перебил я. – Правда, я в Борисове, но могу приехать в любой удобный для вас день…

В общем, договорились о встрече у него дома, в ближайшую пятницу (созванивались же мы вроде как во вторник, точно не помню), вечером в шесть часов. Он продиктовал свой адрес, я записал, начал думать, как добираться.

Проблема заключалась в том, что водитель я, мягко говоря, не очень, в час-пик и в полудохлом Борисове неуверенно себя чувствовал за рулем, ну а по Минску – вообще жутко было. Да и внешнего вида своего тридцатилетнего ржавого корча стеснялся, поэтому ездил крайне редко, лишь при острой необходимости.

Решил, что отправлюсь на электричке.

Вытянул со шкафа свой единственный старый пиджак. Ну как старый – раза четыре надевал его всего: на выпускной в универе, ну и еще дважды, в последний раз пять лет до того. Примерил: нормально, по размеру подошел, показалось только, что стал свободнее в плечах. Взял ручку и блокнот, уселся на кухне за стол, чтоб накидать список вопросов, ну и завис: «А что спрашивать-то?.. Как клевало? Какая погода была? Сколько водяры выжрали?..» Ладно, на месте решил сориентироваться, отложил…

### Глава первая

Пятнадцатого сентября семнадцатого года, в тот самый день, когда я поехал в Минск, погода стояла не самая приятная: шел дождь, дул порывистый ветер, существенно похолодало. Ботинки у меня были хорошие, но старые и с лопнувшими подошвами, поэтому ноги промочил в них практически сразу. В электричке ноги начало сводить от холода. Потом цыганки подсели, принялись деньги клянчить. Дал им два рубля[1], чтоб отстали, но это их только раззадорило – пришлось перейти в другой вагон.

По приезду в Минск сообразил, что страшно голоден – глупо было не пообедать перед дорогой, тем более что и не завтракал, только кофе пил. Глянул на часы – времени на то, чтоб перекусить уже не оставалось. Приглушил свой голод выкуренными двумя подряд сигаретами. Потом еще немного заплутал – давно не был в столице, растерялся.

Ровно в шесть ноль-ноль добрался-таки до нужного дома, раздраженный и растерянный. Ну, хоть почти не опоздал.

Уже стоя у нужного подъезда, еще раз позвонил Борису, сообщил, что уже рядом, через минут пять буду. Те пять минут мне были необходимы, чтобы остыть, перекурить еще раз, успокоиться и собраться с мыслями, так как разнервничался не на шутку.

У меня, кстати, есть уникальная способность угадывать внешность человека по его голосу; не так, чтоб полностью, но с большего могу определить примерный возраст, рост, комплекцию, иногда даже цвет волос. И в тот раз постарался угадать: представился мне дядька лет сорока-сорока пяти, среднего роста, полный, брюнет, скорее всего с проседью, несомненно, лысоватый.

На пороге же меня встретил высоченный худощавый слегка сутулый мужик возрастом ближе к шестидесяти, с курчавой русой шевелюрой, без признаков облысения, немного седоватый. Ну, хоть что-то угадал.

– О, добрый вечер, Сергей. Проходите, – поприветствовал он меня, протянул руку с длиннющими пальцами. Таких длинных человеческих пальцев я еще не видел. Глядя на них, мне сразу представился зверек руконожка (или как его там?), который непропорционально длинными указательными пальцами ковыряется в трещинах коры дерева, извлекая оттуда насекомых; как раз на днях смотрел про такого чудо-зверя по телевизору – передача была про животный мир Мадагаскара (люблю передачи про животных смотреть).

Я поздоровался тоже, смешался совсем, еще и потому, что представлял его иначе. А особенно его рост меня с толку сбил – два метра, не меньше, а скорее всего – два с небольшим хвостиком. Я тоже выше среднего, но возле него почувствовал себя недоростком – непривычное ощущение. А когда разувался, из моего левого ботинка вместе с ногой вынулась и стелька, каким-то образом сцепившись с промокшим носком; я ее быстренько заправил обратно, стараясь сделать это максимально незаметно; вроде получилось, но вот мокрые следы, оставляемые моими ногами на линолеуме в прихожей, трудно было не заметить под определенным углом обзора и освещения.

Иногда, когда я особенно взволнован, растерян или смущен, возникает порыв совершить эпатажный поступок, или начать вести себя развязно, дерзко и вызывающе. Этакий защитный механизм срабатывает. Порою это помогает справиться с волнением и страхом, или замаскировать хотя бы, но чаще я только усугубляю ситуацию.

И в тот раз я еле удержался от того, чтоб не сдернуть со своих ног мокрые носки и не вручить Борису с просьбой развесить их где-нибудь для просушки. Вместо этого, сняв куртку, бесцеремонно и целенаправленно проследовал на кухню (типовая квартира, знакомая планировка), уселся за стол. Голода я тогда уже не ощущал.

– Погода – дрянь. Весь вымок, – сообщил я, потом догадался спросить: – Извините, можно узнать, как вас по отчеству?

– Владимирович… – ответил Борис, улыбнулся, – Вы не за рулем, может по коньячку, чтобы согреться?

«Бля, Серега! – промчалось в голове, – Уже месяц не бухаешь. После последнего недельного запоя, еле выжил, почти коника оседлал. Зарекался же, что больше ни капли. Сейчас, если не откажешься, то жопа – опять на неделю прощай».

– …Не откажусь, – произнес я вслух…

***

Борис достал из холодильника тарелку с уже нарезанной колбасой и сыром (готовился ко встрече со мной), непочатую бутылку коньяка, поставил две рюмки, налил по полной. Выпили за знакомство. Воцарилось неловкое молчание. Я огляделся: обычная кухня человека со средним достатком, ничего интересного. Значительно чище, чем у меня дома.

«Не похоже, что он холостяк. Видимо, жена есть, или другая какая-нибудь женщина имеется», – подумал я…

– Ну и? Что вас конкретно интересует, Сергей? – нарушил тишину Борис, дожевывая что-то.

– А хрен его знает… – тихо пробормотал я, прилипнув взглядом к бутылке, как будто ей ответил, а не ему; но резко опомнился: – Так! А поведайте-ка, для начала, откуда у вас интерес ко всему этому… ну…

– Сверхъестественному, вы хотели сказать?.. С юности. Сейчас расскажу… Родился я тут, в Минске, но еще когда мне было пять лет, наша семья переехала в Казахстан, Байконур достраивать, так как родители мои инженерами были в строительной отрасли. Жил я там до 91-го года, в общей сложности, почти двадцать семь лет, чуть ли не половину своей жизни. Так что, в некотором роде я немного казах… Еще по одной?

Я кивнул, он налил, мы выпили. Помолчали еще зачем-то с минуту.

– …Случилось это, если не ошибаюсь, осенью 69-го, мне десять лет было, – продолжил Борис Владимирович, – Точно не помню, какой месяц, предположительно вторая половина октября, или начало ноября, но темнело уже рано…

И тут я потянулся за бутылкой, взял, налил в обе рюмки, поднял, было, свою, но осекся, поставил на стол. Борис сделал вид, что не заметил моих действий, продолжал невозмутимо свой рассказ, явно рассказываемый как минимум раз в пятидесятый.

– Учились мы тогда во вторую смену, уроки поздно заканчивались. Возвращались втроем со школы – я, Володька и Нурик, то бишь, Нурсултан…

– Назарбаев? – зачем-то ляпнул я.

– А?.. Не-не-не, другой – Асланов, казах, друг мой. А Володя с Украины был – Семченко. Тогда еще и казахи, и русские, и бульбаши, и хохлы…

Короче, все-все-все тогда жили мирно и дружно, в одной большой стране. Я все-таки взял и выпил без приглашения. И колбасой закусил.

– …Шли мы втроем, значит. Уже стемнело. Я Володьке, помню, что-то рассказывал, спорил, не глядел по сторонам, Володька тоже увлечен был беседой. И Нурик первым что-то заметил, и спокойно так говорит: «Хлопцы, смотрите: самолет странно летает». Мы посмотрели, а там, прямо перед нами огонек в небе движется, вроде и не высоко, но оценить расстояние сложно. Мы остановились, начали наблюдать. Огонек этот, то вниз, то вверх, то ярче, что тусклее. Потом резко – раз! – и улетел как метеор. Ну понятно же, что это не самолет…

Борис долил мне, выпили по третьей (для меня четвертую), продолжил повествование:

– Честно говорю, ни испуга, ни удивления это явление у нас не вызвало. И даже ни в тот вечер, ни в последующие несколько дней мы этот случай не обсуждали, не вспоминали, будто бы и не было ничего. Потом очень многие начали рассказывать, что видели в разное время и в разных местах яркие огни над городом и в его окрестностях, по описаниям такие же, как и мы тогда. Что это – никто понять не мог. Одни считали, будто это шаровые молнии, другие, что наши какие-то летательные аппараты испытывают, а третьи, что это америкосы за космодромом следят с каких-то сверхсовременных секретных самолетов или управляемых ракет. Про инопланетян тогда никто не думал. И обсуждали это с опаской, только среди своих – время советское, мало ли, а вдруг государственная тайна. В общем, пошептались об этом – и перестали. Ну и я забыл про тот случай на долгие годы…

Из прихожей донесся звук открывающейся двери.

– О, дочурка моя вернулась… Подождите секундочку, пойду встречу…

Борис Владимирович удалился из кухни, через пару минут вернулся с дочерью (я за это время еще одну дябнул).

– Знакомьтесь, это Ася, дочь моя. Ася – это Сергей Сергеич, – представил нас друг другу Борис.

– Очень рада познакомиться, – веселым голоском пролепетала Ася.

«Так, – подумал я, – Свое отчество я не озвучивал. Однозначно в Википедии подсмотрели. Видимо, сразу же справки обо мне навели».

– Да, тоже приятно, – сказал я вслух, привстал слегка и снова шлепнулся на стул.

Взглянул на нее: ниже среднего роста (однозначно в мать), черно-каштановые волосы (тоже в мать), прическа в виде длинного каре (точно в мать), лицо с не ярко выраженными, но заметными монголоидными чертами (наверное, в мать), худенькая, но с относительно объемной грудью (вот тут вопрос), лет примерно пятнадцать – тридцать пять (возраст особей женского пола плохо умею определять на глаз, особенно это сложно бывает с азиатками). Ну, в общем-то, симпатичная, мне понравилась.

– Я, кстати, одну вашу книгу буквально сегодня дочитала до конца. Очень интересная, – сообщила дочь Бориса.

«Ага, – размышлял я про себя, – Сегодня дочитала. Обо мне они узнали около четырех дней назад. То есть, даже если она начала читать сразу же, то четыре дня – отличный результат. Никто из моих знакомых и даже, так называемых, друзей, меньше чем за месяц ее не осиливал; или вообще не осиливал, чего уж тут греха таить».

Был я уже слегка пьян и чувствовал себя значительно раскованнее, но, признаюсь, неожиданное появление девушки Аси заставило-таки меня смутиться. Но снова включился мой защитный механизм:

– А позвольте узнать, которую именно книгу вы прочли? – спросил я.

«Ну зачем ты, Серега, дурака валяешь? – стыдил я сам себя в мыслях, – Ту самую, единственную. Других нет».

– «Уход», – ответила Ася, и тут же добавила: – Извините меня, пожалуйста, мне действительно стыдно, но я ее бесплатно скачала из интернета. Я обещаю, что куплю вашу книгу, как только…

– Да ладно, не стоит, – перебил я, – Ваш адрес я знаю, пришлю по почте, обещаю не забыть.

«Вот, бля, обидно! – мелькнула мысль, – Мою книгу практически не читают, а если и читают, то скачивают с интернета на халяву. Поэтому-то я в дырявых ботинках и хожу».

– Кстати, – вмешался в разговор Борис Владимирович, – Ася закончила журфак в прошлом году и работает в газете.

– Круто, значит мы почти коллеги, – отреагировал я. Получилось почему-то сухо, и, мне показалось, воспринялось это как демонстративное равнодушие, хоть я этого нисколько не желал, нечаянно вышло. Неловкая пауза.

Борис быстро разрядил обстановку, спросив, курю ли я. После утвердительного ответа пригласил пройти в другую комнату на балкон. Ася осталась на кухне, стоя прислонившись к кухонному шкафчику и разглядывая люстру на потолке.

«Идиот! – ругал я себя в мыслях, – Дурак косноязычный! Однозначно же обидел девочку на ровном месте. Она ведь, возможно, за советом хотела обратиться. Ей, наверное, огромных усилий стоило перебороть застенчивость, а ты ее с ходу обрубил. Она, небось, сейчас готова под землю провалиться…»

***

Мы миновали маленький коридорчик, прошли в гостиную, именно там находился балкон. В интерьер я в тот раз не всматривался, но если бы было там что-то примечательное, то, скорее всего, обратил бы внимание сразу.

Балкон, а точнее лоджия, тоже ничем особенным не запомнился: невзрачная отделка деревянной вагонкой, старые шкафы с плохо закрывающимися перекошенными дверцами, немного какого-то рыболовного хлама, столик; на столике старая щербатая хрустальная пепельница – такие раньше в Борисове делали. Все среднестатистическое.

– Сергей, вы извините, – закурив и пару раз глубоко затянувшись, тихо обратился ко мне Борис, – Но, если вы не против, пускай дочка с нами посидит. Она сама, скорее всего, постесняется, однако ей тоже есть что рассказать. Но и вы, пожалуйста, поведайте что-нибудь, что ей было бы полезно в ее работе. Может, какой-нибудь профессиональный совет…

– Конечно, никаких проблем…

– Понимаете ли, – продолжал он шепотом, оглядываясь на комнату, – Ася очень мечтала поступить на журфак, печатные СМИ, хотела стать журналисткой. Я хоть и не был в восторге от выбора ее профессии, так как понимал, что там все не так красиво, как кажется со стороны, но и препятствовать не стал. Поступила, отучилась, в газету по распределению устроилась. Казалось бы, мечта исполнилась, а она разочаровалась; пока еще не окончательно, но близка к этому. Приходится же писать обзоры сезонных ярмарок, про выставки продукции сельского хозяйства и прочее в том же духе. И никакого просвета… Хондрит она. А тут вы ко мне обратились, Ася сразу воодушевилась…

– А на чем она хотела бы специализироваться? – встрял я в монолог.

– Честно говоря, Ася сама, видимо, не знает. В этом-то и проблема. Когда выбирала профессию, то думала, что будет все иначе, будут интересные темы, какие-то перспективы для творческой реализации. На деле же столкнулась с рутиной. Понятное дело, что не все сразу, но сами же понимаете, каково это достичь чего хотел и не обнаружить в этом того, чего ожидал.

– Хорошо, я попробую с ней пообщаться. По возможности… Может, что-нибудь посоветую…

«Да уж, посоветую, – мелькнула мысль, – Посоветую, как для интернет-помоек гнилые статейки за гроши стряпать».

– Очень буду этому рад. А особенно она будет рада. Может, скажете ей про что и как сейчас писать лучше, куда с этим обращаться, где публиковаться… А вы, кстати, во сколько уезжаете? – вдруг спросил Борис.

– Так… – начал думать я вслух, – Последняя электричка в полночь с чем-то будет. То есть, чтоб гарантированно на нее успеть, мне от вас не позднее полдвенадцатого удалиться надо.

Глянул на время: не было и семи вечера. Сообразил, что до полдвенадцатого торчать у них будет неприлично, и, возможно, Борис наоборот рассчитывал, что я до ночи у них не стану засиживаться, в связи с чем добавил:

– Не хочется вас обременять, постараюсь раньше убраться…

– Не волнуйтесь, – остановил меня Борис, видимо поняв ход моих мыслей, – Я просто переживаю, что все не успеем обсудить, маловато времени… А вообще, можете и у нас заночевать, уехать завтра, когда вам удобнее будет…

Пообещал подумать.

***

Возвращаясь на кухню, в гостиной на полке в шкафу, я заметил черно-белое фото девушки. Остановился, всмотрелся: фото, однозначно, старое, такие раньше в фотоателье делали; девушка похожа на Асю, но не совсем – заметно больше азиатского во внешности, прическа другая.

– Это моя супруга Динара, – сообщил Борис, заметив мой интерес, – Мама Аси. Умерла в августе пятнадцатого. Вот, недавно вторая годовщина была. До сих пор не верится…

– Соболезную. Красивая.

– Да, красивая, – грустно произнес Борис, глядя на фото покойной жены, – Мы в Казахстане познакомились, в девяностом году. Мне тогда тридцать было, а ей девятнадцать. Ее родители не одобряли нашего общения. Сами понимаете: традиции, ислам… Ее мать еще приемлемо ко мне относилась, так как сама не совсем казашка была, а наполовину русская… А вот отец ее, чистокровный казах и убежденный мусульманин, был категорически против меня. Ну и начало девяностых, напряжение нарастало, местные начали косо на приезжих поглядывать, уже витало что-то в воздухе. Отец мой тогда же примерно умер от онкологии, а здесь, в БССР, мои дедушка с бабушкой живы были – родители моей мамы. В общем, засобирались мы на родину. Я тогда, помню, очень переживал, понимал, что если уеду, Динару больше не увижу, решился там остаться. А мать моя, узнав про это, мне говорит: «Боря, ты дурак». «Почему это?» – спрашиваю. «Ну как это почему? А кто мешает для Динары билет купить? Она уже совершеннолетняя, имеет право». В итоге, уехали мы втроем, в декабре девяносто первого. Уже, получается, в независимую Республику Беларусь. Тут расписались почти сразу. А еще чуть меньше, чем через четыре года, Ася на свет появилась… Вот такие вот дела… Ладно, идемте на кухню…

Шагая вслед за Борисом, я высчитывал возраст Аси. Уже тяжело было цифры в уме вычитать и складывать. Вначале насчитал двенадцать, потом тридцать два.

«Почти ровесники, – подумал я, – На два года меня всего лишь младше… Хотя, стоп! Как такое может быть? Каких, на фиг, два года? Я ж восемьдесят третьего, а она, выходит, девяносто пятого…»

***

Вряд ли Ася с кухни слышала наш разговор – мы довольно-таки тихо беседовали, большей частью шепотом.

Застали ее сидящей на корточках и гладящей непонятно откуда взявшегося серого полосатого кота, плюгавенького и беспородного; лежал кот на стуле, на котором я до этого сидел; кот щурился от удовольствия, очень громко мурлыкал, так, что слышно было с приличного расстояния.

– О, вот и еще один член семейства вылез! – весело воскликнул Борис, – Знакомьтесь: это Маркиз!

Кот вздрогнул от громкого баса хозяина, резко оглянулся, выпучив желто-зеленые глаза, но тут же снова прищурился, отвернулся; на меня он даже не обратил внимания.

«Что-то этот Маркиз для маркиза слишком замухрышистый, – подумал я, – Больше на какого-нибудь Ваську похож».

– Так, Ася, – обратился к дочери Борис, – Давай, убирай Маркиза… Сообрази-ка лучше на нас всех какой-нибудь ужин – Сергей Сергеич, возможно, заночует у нас… Стоп, Аська, ты это, вначале подрежь еще сыра с колбасой, а чуть позже плов разогрей… Кстати, плов я сам лично готовлю, в Казахстане научился. Палау там его называют. Готовится примерно так же, как и узбекский, но, по тому рецепту, которым я пользуюсь, обязательно сухофрукты добавляются…

Ася молча, не глядя на нас, ссадила со стула кота, отправилась рыться в холодильнике. Борис пригласил меня жестом за стол. Я занял свое место, нагретое котом.

– Сергей… Можно на «ты»?

Я кивнул.

– Давай тогда еще по рюмочке, – предложил он, – А я потом еще за бутылочкой в магазин сбегаю. Ася, а тебе налить?

– Ну папа, ты ведь знаешь, что я не буду, – ответила она смущенно.

…Борис, развеселившийся, что-то еще мне плел, я только вид делал что слушал – мучило осознание того, что предстоит на некоторое время с его дочкой остаться наедине и что-то как-то ей говорить. Не молча же сидеть. Интересно, специально Борис все так подстроил, или спонтанно это вышло? До сих пор вопросом этим мучаюсь. Да, а еще создавало дискомфорт ощущение переполненности мочевого пузыря. Однако сходить в туалет я почему-то стеснялся, продолжал терпеть.

Ася к нарезке не приступала, только достала продукты из холодильника, стояла, прислонившись к кухонному шкафчику, делая вид, что тоже слушает.

«Специально, наверное, время тянет, – думал я, – Начнет нарезать, когда отец уйдет, чтоб занятой быть и, тем самым, снизить необходимость общения со мной; ну и нож в руке будет, безопаснее так все же – а то мало ли что у меня на уме? В принципе, разумно с ее стороны».

В общем, осушили мы бутылку до конца, тогда только Борис ушел собираться за догоном. Хлопнула дверь в прихожей – мы остались вдвоем, если кота не считать.

Как я и предполагал, Ася тут же начала резать сыр-колбасу, повернувшись ко мне спиной. Я сидел молча с минуту, искоса поглядывая на ее спину, точнее, на то, что ниже спины. Затем резко встал из-за стола и сообщил:

– Пойду ото… (запнулся, чуть не ляпнул «отолью») …отойду в уборную, извините…

В туалете долго мучился, никак не мог начать. А когда, наконец-таки, полилось, мне не удалось сразу соблюсти правильную траекторию, в итоге часть попала на сиденье, часть на пол. Некоторое время провозился, затирая туалетной бумагой следы своей неудачи. С особой тщательностью затем мыл руки.

«Блин, слишком долго! – думал я, возвращаясь на кухню, – Она, наверное, решит, что я срал».

Пришел. Ася как раз закончила с нарезкой, тарелка уже стояла на столе, а на плите грелась высокая сковорода. Нет, я прекрасно знаю, что это казаном должно называться, но конкретно то приспособление для готовки казаном назвать язык не поворачивался – только если с приставкой «недо-» или «мини-». Сама же Ася, закончив с поручением отца, сидела за столом.

Схема рассадки получилась следующая: мое место с одной стороны, с противоположной – место Бориса, Ася – сбоку, с широкой стороны стола, по правую руку от меня, причем ко мне ближе. На мгновение я застыл, но быстро совладал с собой, с красной от смущения физиономией, уселся на свой стул.

– Сергей Сергеич, – первой обратилась ко мне Ася, вроде и без стеснения в голосе, – А расскажите, пожалуйста, про что вы как журналист пишете?

– Про политику больше, аналитические материалы, – ответил я, – Про экономику могу, если в общих чертах.

«Так, сейчас еще заподозрит меня в том, что я липовый писатель; решит, что я аферист какой-нибудь», – проскочила мысль, но потом всмотрелся в ее большие карие, слегка по-азиатски раскосые глаза – недоверия в них не рассмотрел.

– Сейчас в интернете работаю только, – продолжил я, – Вряд ли вам мои статьи будут интересны, да вы их и не найдете – исключительно под псевдонимами все. Сами понимаете: у нас можно и под статью об экстремизме попасть. Поэтому про политику – только анонимно.

– Ну да, понимаю…

– Другие свои книги вам тоже советовать не стану, – начал я уже откровенно заливать, слетая с катушек, – Там, скажем так, литература специфического характера – эротика. Да что уж тут греха таить – порнуха откровенная, что по содержанию, что по качеству. Тоже под другим именем.

– И в жанре «Ухода» так больше ничего и не написали?

– Написал, но не издал, – продолжал я, – Понимаете ли, «Уход» денег не так уж много принес. А жить на что-то надо, поэтому и приходится писать то, что востребовано, а не то, что хочется.

– Понятно. Но «Уход» мне очень понравился, честно говорю. Вот только местами как-то наивно написано.

– Например? – насторожился я, понимая, что сейчас нарвусь на критику.

– Ну, скажем, сразу понятно, что автор никогда лично не сталкивался с некоторыми вещами, о которых пишет; например, я ощутила, что вы ни разу даже не помышляли о самоубийстве, и в целом, далеки от этой темы… Вы уж простите, если я вас чем-то обидела…

– Нет-нет, все нормально. Тем более, вы правы, – сказал я и сжал левую руку в кулак, ощутив, как тяжело дается это действие из-за плохо сшитых сухожилий на запястье, – Прошу, продолжайте, мне интересно.

– Да вроде бы все остальное нормально. Может местами слишком много рассуждений, и они тоже немного наивны. Но в силу юного возраста главного героя, от имени которого ведется повествование, так и должно быть.

Здесь я уже действительно согласился, однако стоит отметить, что по сюжету главный герой был на год старше Аси. Ну да ладно, рассуждения его действительно были наивны.

– Я вас, кстати, иначе себе представляла, – сменила тему Ася.

– Интересно, а как? – пробурчал я.

– Ну, не знаю… Думала, вы еще выше будете, с моего папу ростом где-то. И в очках обязательно. И одеты будете по-другому – в вязаный свитер с высокой горловиной…

«Что к чему?..»

– А почему именно в свитер? – спросил я недоумевая.

– В нем теплее, – сказала Ася и прыснула от смеха; кот испугался и утек.

Я тоже поулыбался немного ради приличия, смысла шутки не уловил.

Кстати, про очки она в некоторой степени угадала, но только чуть-чуть. У меня действительно примерно за полгода до тех событий резко развилась дальнозоркость, причем я связывал это не с какими-то возрастными изменениями, или последствиями частого чтения и долгого сидения перед монитором, а с разовым принятием некачественного алкоголя, предположительно, содержавшего метанол. Как-то раз, я приобрел водку с рук у таксиста (в магазинах бухло не продавали в связи с выпускными в школах; таксисты же всегда, сколько помню, фарцевали, спекулировали и барыжили, в том числе и алкоголем); выпил ту водку, естественно. Не помню, что было после, но утром, когда проспался, я испытал самое страшное похмелье из тех, что мне приходилось испытывать за всю свою жизнь: тело онемело, встать не мог, от головной боли слезы сами собой текли, блевал кровью, искренне был уверен, что издохну. Но ничего, оклемался. Вот только после этого хронический гастрит сильно обострился и зрение ухудшилось, не сильно, но читать стало тяжело. В планах было идти к окулисту и заказать себе очки.

– А мне было бы интересно почитать ваши те самые книжонки, – справившись с приступом веселья, заявила Ася и ехидно подмигнула.

– Ой, не, не надо, зачем?..

– Мне просто любопытно: вы про «это» пишете так же, как и про суицид писали?

– …То есть, как про вещи, с которыми никогда лично не сталкивался? – спросил я, снова пристально вглядываясь в нее. Ася закивала, еле сдерживаясь, чтобы снова не рассмеяться. При этом, ни желания надо мною издеваться, ни, тем более, каких-то похотливо-пошлых намеков от нее не исходило – она искренне по-приятельски шутила, по-доброму дразнила меня.

– Про «это» я пишу, скорее, не как писатель, а как журналист; то есть опираюсь на полученную информацию от очевидцев и участников, плюс, на фото- и видеоматериалы, – ответил ей, и мы вместе рассмеялись, я уже по-настоящему.

За время отсутствия Бориса, беседуя с Асей, я успел выяснить, что было ей двадцать два года (почти, ровно через месяц, пятнадцатого октября исполнялось), полное ее имя Аиса (тюркское, означает «энергичная», «жизнерадостная», очень ей подходит), но все ее называли только Асей, изредка Аськой. Ее отец работал на заводе главным инженером. Уфологией занимался давно, еще и рыбаком был заядлым, но увлечения свои забросил после смерти Асиной мамы; а вот раньше, чуть ли не каждые выходные колесил по стране, собирал данные, опрашивал очевидцев, рыбу ловил. И дочку, и жену, кстати, тоже с собой брал регулярно, Ася ему помогала группировать собранную информацию и размещать ее в интернете в форме статей и отчетов. Ту самую статейку про Спаси, кстати, оформила именно она. Вообще, в планах у них было создание крупнейшего русскоязычного сайта, посвященного всякого рода загадочным явлениям.

Я, в свою очередь, поведал, что по образованию экономист, но по специальности проработал лишь три года. Да, и еще уговорил ее обращаться ко мне на «ты».

Ну а плов слегка подгорел.

***

Борис вернулся с точно такой же бутылкой коньяка, как та, что мы уже оприходовали. Еще и банку печени трески прихватил, попросил Асю открыть и сделать бутерброды.

– Ты, Сергей, не подумай, что я тиран какой-то, что мучаю тут Аську, гоняю по кухне как золушку. «Сделай то, принеси это…» Нет, я не такой. Просто она бы мне сама не дала ничего сделать, я ее знаю. Это у них, восточных женщин, в генах, наверное…

«Рекламирует что ли? – задумался я, – Нет, наверное, просто хвастается тем, что у него дочка исполнительная. Вряд ли возможно такое, что он во мне увидел перспективного потенциального зятя».

С полчаса мы ели, пили, говорили о пустом, пока, наконец-таки, Борис сам не вспомнил и не продолжил рассказ о своем, скажем так, знакомстве с неизведанным.

– Аж до восемьдесят шестого года, – продолжал он, – Я этой темой не интересовался вовсе. Интерес проснулся, когда Нурик, я про него упоминал, вернулся из армии. Служить его забросили во Владивосток подводником. Я к тому времени уже отучился в техникуме, работал несколько лет мастером на заводе, а сам в армию не попал по здоровью – с позвоночником проблемы. Так вот, Нурик у меня спрашивает: «Помнишь, как мы странный огонек в детстве наблюдали?» Я сразу даже и не сообразил о чем он, но потом вспомнил. «Так вот, – продолжает он, – я такой же во Владивостоке видел, только он из-под воды вылетел; там это частое явление; а хлопцы с другого судна рассказывали, что даже радар его под водой засек». В общем, что это такое – никто не знал, обсуждали это аккуратно. Но тогда уже само понятие «НЛО» нашим людям было знакомо, так как и фильмы какие-никакие иностранные выходили, и в журналах всякого рода статьи появлялись. Ну я тогда и начал изучать это явление как мог. Потом и другими всякими необъяснимыми явлениями заинтересовался. Здесь продолжил это дело… Кстати, первый интересный случай, который я изучал уже тут, произошел именно в Борисове, может быть ты про него слышал даже, очень много про него писали и говорили тогда: «Полтергейст из Борисова», «Борисовский феномен»…

– Это про самопроизвольно выкручивавшиеся и вылетающие пробки из счетчика, да? – вспомнил я старую городскую байку.

– Именно! – воскликнул Борис, – Но там не только про пробки… Само явление происходило, если не ошибаюсь, в восемьдесят восьмом году, я тогда еще в Казахстане жил. В девяносто втором, уже тут, услышал про этот случай, съездил в Борисов, пообщался с некоторыми очевидцами. Хочу сказать, что это точно не выдумки, все даже было официально запротоколировано милицией, протоколы сохранились. Полтергейст там однозначно был. Очень жаль, что к тому времени все уже закончилось само собой и мне не удалось стать свидетелем такого редчайшего явления… Вообще, у меня уже архив целый скопился со всякими такого рода историями: вырезки из газет, журналов, фотографии даже. И все отсканировано, продублировано и хранится, в том числе, в цифровом формате… Ты это, оставь свой электронный ящик, я тебе скину кое-что, если интересно.

– Конечно, обязательно, – согласился я, – Я сейчас вам через СМС отправлю…

Отправил.

– Вообще-то, – продолжил Борис, – То, чем я занимаюсь – не совсем уфология. Уфология занимается исключительно НЛО. Я же изучаю разные явления. Скорее вообще-то не изучаю, а собиранию информацию о них. Чтоб что-то изучать, нужно какое-то представление о природе явления или предмета иметь. Я же, повторюсь, просто собираю информацию, систематизирую ее; могу какие-то предположения делать, гипотезы выдвигать, но не более. Надеюсь, что результаты моей работы будут кому-то полезны впоследствии.

– А все же, по поводу Спаси, – решил я перейти к основному вопросу, пока еще был способен соображать и запоминать, – Расскажите, пожалуйста, что там было, в подробностях.

– Ну то, что в статье было написано, я пересказывать, наверное, не буду…

– Если можно, то, пожалуйста, перескажите, – попросил я, – Все-таки, одно дело письменный отчет, а другое – непосредственно рассказ очевидца…

Борис пересказал. Ничего нового из его рассказа я действительно не извлек для себя. Да, волк в устном варианте не упоминался, видимо я не ошибся, и его действительно там не было.

«Черт, – думал я, – Из такой фигни я на книгу материала не наскребу. Тут только если на небольшую статейку».

– Так, а в вашей статье еще волк упоминался, – не удержался я и все-таки решил уточнить.

– …А, да-да, волк был, – после паузы ответил Борис, – Но, признаюсь честно, видели мы его только один раз, когда еще на рыбалке сидели – волк на противоположном берегу прохаживался… Это уже Аська про него написала, чтоб таинственности истории придать…

Я с наигранной укоризной посмотрел на Асю, которая как раз в тот момент вышла из-за стола, чтоб убрать лишнюю посуду. Она поймала мой взгляд и в ответ показала мне язык.

– А вы ведь потом еще туда ездили в составе группы. Расскажите, пожалуйста, что там обнаружить удалось.

Борис кратенько изложил то же, что я прочел в интернете, с некоторыми дополнительными подробностями.

Группа состояла из восьми человек: Борис с Асей и со своей ныне покойной женой Динарой, товарищ Бориса по имени Павел (тот самый, с которым Борис и побывал в том «временно́м кармане»), тоже со своею женой, сыном и невесткой, ну и некий Андрей Григорьевич, вроде местного краеведа, а по совместительству – глава сельсовета. Упомянутый последним участник группы постоянно с ними не находился, пару раз только подъезжал, консультировал, снабжал информацией.

«Да, стыдно немного, – проскочила мысль, – Ведь я думал, что они ездили туда пьяные оргии с девицами с пониженной социальной ответственностью устраивать, а оказывается, напротив, все чинно и благородно: выезд на природу с семьей и друзьями. Все-таки о людях нельзя только плохое думать».

– Вообще, место там интересное, – продолжал Борис, – С историей. Не зря ты решился именно за это взяться. Я тоже планировал раскопать еще, но примерно через месяц после нашей поездки туда, Динары не стало, от острой сердечной недостаточности скончалась, никто вообще не ожидал. Шок для всех был. В сорок четыре года, ни с того, ни с сего… Еще через три дня – у Пашки инсульт первый случился. После него он оклемался более-менее, но вот в начале этого года еще один – добил окончательно. Он неделю в вегетативном состоянии побыл и умер. Ему только-только шестьдесят исполнилось…

«Так, это уже интересно, – прямо-таки возбудился я, – Череда загадочных смертей среди участников и свидетелей…»

– Сережа, ты же, надеюсь, понимаешь, что это никак не связано, а просто совпадение? – вдруг обратилась ко мне Ася, молчавшая большую часть времени до этого. Видимо она почувствовала мою реакцию и ей, естественно, не очень было приятно осознавать, что тема смерти ее матери, возможно, будет использована кем-то в увязке с какими-то мистическими явлениями.

Я посмотрел на нее, потом на Бориса Владимировича, он тоже заметно напрягся. Вот только, скорее, из-за того, что его двадцатидвухлетняя дочь назвала Сережей взрослого мужика, с которым знакома-то всего несколько часов, и который, хоть и исключительно теоретически, но при определенных условиях и обстоятельствах мог бы по возрасту даже сгодиться ей в отцы: как-никак, в некоторых маргинальных прослойках человечества, трахаться и размножаться начинают как раз в возрасте десяти-двенадцати лет. Но все-таки приятно было, хоть и не люблю, когда меня ласково Сережей называют, однако это смотря кто.

– Естественно, я все понимаю, – ответил я и предложил Борису сходить на перекур.

***

– Ой-ой, что-то я уже сильно пьяный, – проговорил Борис, вставая из-за стола, – Уже по половинке буду себе наливать, а то даже сердце затахало…

Проходя мимо портрета его покойной жены, я еще раз всмотрелся в ее лицо.

«Интересно, почему раньше делали фотопортреты таким образом, что они впоследствии идеально подходили в качестве фото на надгробье? – задался я вопросом, – Лица всегда какие-то задумчивые, загадочные, и даже если человек на картинке улыбается, то все равно уныло».

– Сергей, а у тебя уже есть какие-то задумки по поводу будущей книги? – уже на балконе поинтересовался Борис, – Я ж надеюсь, что все-таки книга целая будет, а не просто статья…

– Я тоже надеюсь, что будет книга. Хотя пока еще даже не могу представить, что писать.

– Я тебе рекомендую туда обязательно съездить самому, причем пообщаться и с местными, и с Андреем Григорьевичем…

– Это… с председателем сельсовета? – не сразу сообразил я о ком речь.

– Да-да, с ним. Он, конечно, не так уж, чтобы сильно сведущ, но кое-что все-таки знает. Кроме того, у него там какой-то знакомый старик был, который вообще про все якобы знает. Не помню уже, вроде как бывший учитель. Мы с ним тогда почему-то не смогли пересечься: он то ли болел, то ли что… Но там, повторяюсь, интересно. Тебе сейчас Ася поподробнее расскажет, она немного собрала информации. Да, и еще там в нескольких километрах есть поселок Курганы, туда тоже заедь обязательно. В общем-то, тебе в Курганах так или иначе побывать придется, поскольку это и по пути, и сельсовет там находится, и Андрей Григорьевич там же живет…

А мне вдруг стало грустно от того, что коньяка уже меньше, чем полбутылки осталось.

– Ну, – прервал короткое молчание Борис, – Расскажи про себя что-нибудь. Семья, дети есть?

– Неа, – ответил я коротко.

– И что, женат не был?

– Нет.

– Это сколько тебе, тридцать пять, да?

– Тридцать четыре, – поправил я.

– Ну, нормально, еще успеешь. Я в тридцать один женился, почти в тридцать два. И не считаю, что поздно… Ладно, докурил? Пошли…

На обратном пути я снова зацепился взглядом за портрет Асиной мамы.

«Нужно будет мне тоже так же сфоткаться обязательно, – подумал я, – А то помру, а у меня ни одной нормальной фотографии нет. Самая приличная та, что в паспорте – с кривой рожей. Интересно только, кто мои похороны организовывать будет…»

***

Вернулись на кухню, снова сели за стол. Я достал из внутреннего кармана пиджака блокнот и ручку, кое-что пометил, в частности, имена и даты, поскольку на одну только память уже полагаться было рискованно.

– Ася, расскажи Сергею Сергеевичу, что ты выяснила про деревню Спаси, – обратился к ней Борис, сделав особенное ударение на моем отчестве.

– А не так уж и много, – ответила она, – Очень мало информации конкретно про Спаси. Известно, что в той местности люди живут уже очень давно, еще до христианских времен. Я уже подзабыла многое из того, что нам Андрей Григорьевич рассказывал, поэтому могу и неточно повторить. Но если я правильно помню, на месте Спаси раньше что-то вроде главного поселения находилось, центр что ли, не знаю как правильно назвать. И именно это поселение первоначально называлось Курганы, а не та деревня, что рядом расположена; нынешних Курганов вроде как там вообще не было, они позже появились. Короче, по каким-то причинам, люди из старых Курганов начали переселяться на место новых. И был какой-то промежуток времени, когда деревня Спаси называлась Старые Курганы, а нынешняя деревня Курганы – Новые. Вот. А потом Старые Курганы вообще упоминаться перестали, поскольку практически все жители оттуда съехали, и Новые Курганы стали просто Курганами… Так… А параллельно произошел раскол христианской церкви, пошли гонения на раскольников, и те начали расселяться, в том числе на запад, то есть, на территорию современной Беларуси. Ну и какая-то община староверов, как их сейчас у нас принято называть, обосновалась на месте уже полностью увядшей деревни Старые Курганы. Уже от них пошло и новое название – Спаси.

– И еще, ты забыла добавить, – решил дополнить Борис рассказ дочери, – То были не просто староверы, а какое-то ответвление от их церкви, что-то вроде секты.

– Интересно, – задумчиво произнес я, совсем запутавшись в Старых и Новых Курганах; снова достал из кармана блокнот с ручкой и принялся в нем рисовать какие-то загогулины, – Так там и сейчас староверы живут?

– Нет, – ответил Борис, – Их там в период коллективизации частично раскулачили и переселили в Сибирь, а освободившиеся дома отдали нуждавшимся в жилье и работе колхозникам. В итоге, деревня стала самой обычной, только название сохранилось. Ну и после войны еще раз все там перемешалось. В итоге, думаю, вряд ли кто из староверов остался, а сейчас там вообще только с пяток старушек живет, а может и того меньше… Хотя, что-то про последнего старовера мне Григорьевич говорил; вроде, как был там один. Ася, ты не помнишь?

– Нет.

– Значит, он, наверное, не при тебе это рассказывал, – задумался Борис, – Или я что-то путаю… Забыл уже подробности…

– Мы собирались еще раз туда ехать, – уже Ася продолжила, – Попробовать хотели с местными пообщаться.

– Ага, – подтвердил Борис, – Кроме того, Григорьевич обещал покопаться в документах, по домам походить, что-то дополнительно разузнать. Да, и он же звонил даже потом, говорил, что что-то нарыл, но нам уже как раз не до этого было… В общем, Сергей, если надумаешь туда ехать, то обязательно первым делом с ним встреться. Я тебе на всякий случай его личный телефон дам. И рабочий тоже.

– Хорошо, спасибо, – ответил я, – А какой он хоть, этот Андрей Григорьевич? Нормально с ним пообщаться можно?

– Да обычный, нормальный мужик, примерно моего возраста. Деревенский. По фигуре, правда, сразу видно, что большой начальник. А, и еще он на беларускай мове размаўляе[2]…

– На трасянке[3], скорее, – поправила Ася.

– Ай, не важно. Какая разница? Я и ее нифига не понимаю, через слово. В Казахстане, ясное дело, мове не обучают. Ася у меня как переводчик была, в основном через нее общался.

Ася хихикнула.

***

Еще до одиннадцати коньяк был уничтожен. К этому времени я уже твердо и окончательно решил, что ночевать у них не останусь. С одной стороны, я был и не против, и даже хотел, но коньяка оказалось катастрофически мало. Я должен был догнаться, а оставшись у них, осуществить это было невозможно.

Меня сильно уговаривали, просили, ругали, но я не поддался, мотивировав свой отъезд нежеланием причинять им неудобства и необходимостью как можно скорее сесть за рабочий компьютер и начать писать, пока все свежо в памяти. Очень извинялся, искренне благодарил, и мы, в итоге, расстались друзьями. С Асей даже телефонами обменялись – она сама предложила…

На вокзал поехал на такси. Алкоголь уже не продавался, но я рассчитывал, что уже в Борисове что-нибудь приобрету на вынос в какой-нибудь привокзальной пивнушке, ну или снова рискну сыграть в русскую рулетку, приобретя водку у таксистов.

В электричке мгновенно вырубился; очнулся уже на конечной в Борисове, от того, что меня растолкали менты. Нормально, без претензий с их стороны.

Сразу же направился в одно знакомое мне питейное заведение сомнительной репутации. Народа там бухало немало, несмотря на то, что был уже третий час ночи. С пятницы на субботу, впрочем, там всегда так.

Заказал двести граммов водки, выпил. Вышел перекурить, с какой-то пьяной блядью немного пофлиртовал, даже была мысль снять ее, но потом расхотелось и денег стало жалко. Вернулся в кабак, сходил облегчиться в его засцанный и заблеванный туалет. Затем упросил то ли барменшу, то ли официантку, продать мне бутылку водки навынос. Быстро, чтоб не привлекать лишнего внимания, засунул ее в рукав пиджака, заплатил втридорога, ушел.

Вернулся на вокзал, взял такси, поехал домой. Такси обошлось дороже, чем в Минске.

…Помню, что пить начинал, находясь в прекрасном расположении духа, с твердой уверенностью, что с книгой все получится; вспоминал Асю, ее карие глаза, поднимал за нее тосты. Вообще, и Ася, и Борис Владимирович, мне очень понравились; особенно, конечно же, Ася. Можно даже сказать, что я пребывал в романтическом настроении, а водка это настроение подогревала. Опять слушал музыку, много курил, стоя на балконе в одних трусах, придумывал идеи для книги. Как и во сколько улегся спать – не помню.

### Глава вторая

…Проснулся часа в два дня, голова болела, но не сильно. Больше беспокоило чувство стыда, хотя понимал, что ничего постыдного совершить не мог; хотя мог и совершить, но не помнить об этом.

Еще с полчаса провалялся. Воспоминания о прошедшем дне возвращались постепенно. Первым пришел образ Аси.

«Как же ее полное имя-то? – пытался я припомнить, – Асса, Асия, Ассами, Ассаи… Астра, Астма, Астения…»

Кое-как встал, сходил в туалет, умылся. На кухне обнаружил почти полбутылки водки – вчера не смог осилить всю. Без промедления налил, выпил, нашел сигареты, закурил прямо на кухне. Стягал примерно половину и забычковал. Сильно закружилась голова, накатила тошнота. Попил воды, через минуту все прошло, в мозгах просветлело.

Наткнулся на свой телефон, взял его, разблокировал, и сердце перевернулось: два пропущенных от Аси, в пол-одиннадцатого утра и в час дня; но самое страшное, что я, оказывается, в полчетвертого ночи звонил ей сам, благо, мой вызов не был ею принят. Понял, что надо бы перезвонить.

– Да, слушаю, – раздался на том конце ее голос.

– Привет, Ася, – еле выговорил я, – Это Сергей. Ты набирала меня, да?

– Да, Сережа, Привет. Утром увидела пропущенный от тебя…

– Ой, это я случайно набрал, извини, – ответил я. Нависла тишина.

– …А я заволновалась, думала, случилось что-то, – наконец неуверенно произнесла Ася.

– Нет, все нормально. Извини, что не отвечал. Недавно проснулся, работал до утра, – приврал я.

– Понимаю, ничего страшного. Как добрался – нормально?

– Да, нормально, без происшествий.

И снова тишина.

– Сережа, – прервала ее Ася, – У меня тут идея… не знаю, как ты отнесешься…

– Ну, слушаю…

– В общем,… я хотела бы присоединиться к твоим исследованиям. Пока ты книгу писать будешь, я б серию статей выпустила. Привлекла бы тем самым внимание людей к теме, а там бы и книжка твоя вышла. Работали б сообща, в тандеме, чтобы не было противоречий между моими статьями и твоей книгой…

– А как же основная работа? Ты ведь работаешь? – перебил я ее.

– А пошло оно! – заявила Ася, – Мне надоело про колхозы писать, хочу чего-то интересного!

– Да, твой отец такое не одобрит, – произнес я с укоризной.

– Наверное, – согласилась она, – Но я уже совершеннолетняя. Имею право.

В голову пришла аналогия с ее родителями, когда те уезжали из Казахстана – тоже был сделал акцент на совершеннолетии ее будущей мамы.

«Не, ну на хер, здесь другое», – успокоил я сам себя.

– А каким ты образом планируешь присоединиться к моим исследованиям? – решил уточнить, чтоб убедиться, что правильно все понимаю.

– Ну как?.. Вместе бы поехали…

– Ох, не знаю… – вздохнул я, задумался.

Прямо передо мной стояла недопитая водка. Я подвигал бутылку по столу туда-сюда, приподнял, взболтал, затем поставил на место, сообщил:

– Значит так, Ася. Мне тут нужно дня три, чтоб разобраться с уже имеющейся информацией. Я планирую уединиться, хочу разложить все по полочкам, понять в какую сторону двигаться дальше. Пока я ничего конкретного ответить не могу, поскольку сам не знаю, как буду работать; и буду ли вообще. Давай через три дня к этому разговору вернемся, если ты сама не передумаешь, хорошо?

– Конечно, давай, нет проблем, – произнесла Ася, потом робко добавила: – У меня еще кое-что есть…

– Да-да?..

– Ты ведь помнишь, я говорила вчера, что у меня день рожденья уже меньше, чем через месяц?

– Ну, помню, – соврал я, на самом деле не помнил.

– В общем, я понимаю, что это еще не скоро, но пообещай, что не будешь ничего планировать на пятнадцатое октября, ладно?

– Приглашаешь?

– Нет, хочу, чтоб ты просто ничего не планировал на этот день, – хихикнула Ася.

– А, понял! – решил я тоже пошутить, – Ты хочешь, чтобы я в этот день сидел дома, тем самым исключил вероятность случайно попасться тебе на глаза, да?

– Именно! – воскликнула Ася.

Мы вместе посмеялись, потом я сказал, что подумаю.

– Что-то у тебя голос сегодня какой-то охрипший, – ни с того ни с сего заявила мне она, – Ты не заболел, случайно?

– Не, все нормально. Только голова болит, спал абы как. И пол-литра коньяка вчерашних…

– Понятно. Ладно, Сереж, не буду тебе мешать. Только обещай не пропадать.

Я пообещал.

Отложив телефон, сразу же налил и выпил, закурил забычкованную ранее сигарету. Снова повторился приступ тошноты и головокружения, и опять через минуту все прошло.

«Нет, Серега, – рассуждал я, – Это не то, что ты думаешь. Ей нужен знакомый писатель-журналист именно из практических соображений. А ты, хоть и хреновый, но зато самый настоящий и журналист, и писатель. А она пока только начинает. Ей важно общение с тобой в рамках профессиональной деятельности, не более. Не придумывай себе ничего, чтоб потом не разочароваться…»

Тут телефон прогудел, пришло оповещение о личном сообщении из соцсети. Открыл: смайлик от Аисы Лихтарович.

«Точно, Аиса ее полное имя! Как я мог забыть?»

Отправил ей смайлик в ответ.

«Так, стоп! – насторожился я, – Она у меня уже в друзьях. Выходит, вчера ее добавил. Надеюсь, только добавил».

Проверил: переписки с ней не вел. Залез к ней на страничку, принялся пролистывать ее фотографии, осознавая, что сильно огорчусь, если на какой-нибудь из них Ася будет запечатлена с молодым человеком. Молодых человеков обнаружено не было, как и следов моей ночной активности. Зато во время просмотра было испытано сильнейшее чувство дежавю, очевидно, что все фотки я уже видел; благо, хоть не комментировал, как-то удержался от этого.

«И все-таки она действительно очень красивая, – размышлял я, разглядывая ее улыбающееся лицо на очередном снимке, – Не может быть, чтоб она было одинока. Даже если это и так на данный момент, то, однозначно, ненадолго. А еще она очень похожа на…»

Да, она была отдаленно похожа на одну особу, которую к тому моменту я знал уже шестнадцать лет, но настолько отдаленно, что я никак не мог понять, в чем именно то сходство заключалось. Возможно, форма губ, цвет глаз, еще что-то. Ту свою давнюю знакомую я не видел давно, к тому моменту лет двенадцать прошло; допускаю, что уже начал забывать ее лицо. Возможно, воображение дорисовывало старый затертый образ деталями с нового, вызвавшего схожие эмоции. Или наоборот: причиной возникновения этих эмоций послужила внешняя схожесть нового образа с тем старым.

Запутался. Налил – выпил.

Сам себя попытался убедить, что появившаяся у меня чрезмерная симпатия к Асе, всего лишь последствия долгого отсутствия женщины. Ведь на тот момент я не знал женской ласки уже примерно полтора года, если не считать пары-тройки шлюх по пьяни, которых даже имен не знал. Исходя из этого, неудивительно, что пообщавшись с милой девочкой, да еще и выказывающей мне некоторые знаки внимания, хоть и иного рода, у меня моментально возникло легкое чувство влюбленности…

***

Повторюсь, почти полтора года к тому моменту у меня практически никого не было. Ну и то, что было раньше, ни в коем случае не могло считаться чем-то серьезным. И вообще, в плане более-менее глубоких отношений я был абсолютным дилетантом. Признаюсь, была у меня одна дамочка, замужняя и старше меня на десять лет, с которой я сношался на регулярной основе на протяжении нескольких месяцев – она мстила своему мужу, я мстил сам себе. Однако потом, безо всяких видимых причин, мы просто перестали друг другу звонить, ничего не объясняя.

Были также периоды, два из них затяжных, продолжительностью примерно по полгода, когда я буквально пускался во все тяжкие. В те периоды я различными способами знакомился с дамами, причем меня не интересовал ни их возраст, ни социальный статус, ни семейное положение, даже внешность особой роли не играла; главным и необходимым критерием являлась их готовность и желание либо разово быть использованными мною, либо использовать разово меня; кроме того, нередко прибегал и к платным услугам проституток.

Первый затяжной период случился приблизительно через три года после окончания университета, мне тогда было двадцать пять, или около того; закончился он тем, что какая-то из блядей наградила меня гонореей.

Второй произошел через год после издания первой и единственной книги –появились хоть какие-то деньги, вместе с ними и тяга к приключениям; денег было мало, они начали стремительно заканчиваться, а тяга уменьшаться.

С какой целью я так себя вел?

Таким образом я пытался себя убивать. Я был слишком малодушен, чтобы просто взять и наложить на себя руки. Да, попытки были, но малодушие не позволяло довести дело до конца. Вот и вел я себя постыдным образом, чтобы вызвать, а точнее, усилить, чувство стыда, отвращения и ненависти к самому себе, надеясь тем самым облегчить задачу по досрочному уходу из жизни. Но обязательным условием для того, чтобы этот план был действенным – наличие совести. А если у меня она и была, то какая-то уж очень специфическая. Простой пример: когда я еще был десятилетним пацаном, мне удалось приручить запуганного, забитого бездомного пса, внешне похожего на эрдельтерьера, как в фильме «Приключения Электроника», и обучить его ловить подбрасываемые кусочки хлеба зубами налету. У меня ушла уйма времени только на то, чтоб просто завоевать его доверие к себе – пес до ужаса боялся людей, никого не подпускал к себе. И вот, один раз, я зачем-то вместо хлеба подбросил слепленный комок из колючек репейника – пес поймал, проглотил рефлекторно, заскулил и убежал; и больше ко мне ни разу не подходил.

Удивительно, но меня из-за той детской глупости до сих пор совесть мучает (ужасно мучает: когда на ночь вспоминаю, то до утра заснуть не могу), а из-за блядского поведения во взрослом сознательном возрасте – ничуть не стыдно. Более того, я даже получал удовлетворение не столько физическое, сколько моральное; и не от разврата и пьянства как такового, а от процесса погружения на дно; я от этого ощущал некое эстетическое удовольствие…

Перебирая все это в голове, водку допил.

«Так, Серега. С уже имеющейся информацией ты успешно разобрался, теперь пришла пора раздобыть новую», – подумал я и засобирался в магазин…

### Глава третья

И случился мой очередной запой.

Последующие два дня выглядели также: пробуждение – опохмел – забытье. Просто вырезанные кадры из пленки, как будто ничего больше и не было. А вот следующий за ними, в общей сложности, пятый, если пятницу считать, когда я в Минск съездил, уже отличался от предыдущих: во-первых, существенно ухудшилось физическое состояние; во-вторых, опохмелиться уже было нечем. И сил не было сходить в магазин за добавкой. В итоге, я до вечера провалялся в постели, периодически засыпая; сны уже какие-то начали сниться, не просто в пустоту проваливался. Я алкоголик, хоть и не старый, но опытный, поэтому у кровати загодя были заготовлены тазик, бутылка с водой и пепельница с сигаретами; так что, при крайней необходимости, даже помочиться можно было прямо в таз, не утруждая себя походом в туалет.

Где-то к семи часам вечера я наконец-таки отоспался и промыл свой желудок. В голове начали появляться более-менее связанные мысли, думать уже было не так больно.

«Кстати, – вспомнил я, – Сегодня, если правильно понимаю, закончились те три дня, которые я сам себе назначил в разговоре с Асей, для предварительной подготовки к работе над книгой; то есть, мы договорились сегодня созвониться. Вот только мы, по-моему, не уточняли, кто кому звонить должен».

Мой телефон лежал рядом. Дотянулся, посмотрел: никто не звонил, я тоже никому; проверил сообщения в соцсети – пусто; залез к Асе на страничку: была онлайн тем днем в десять с чем-то утра.

«Ну вот и хорошо, – заключил я, – Звонить сам не стану, она же вряд ли позвонит. А если это все-таки случится – вежливо откажусь от ее участия. Так будет правильнее…»

Мне очень не хотелось снова испытывать к кому бы то ни было трепетных чувств, так как я был уверен, что взаимными они не могут быть. Тем более, в случае с Асей: она красива, молода, не глупа для своих лет. Однозначно не ровня мне.

Не, ну действительно: что я? То, что старше ее почти на тринадцать лет, еще ладно, на это можно было закрыть глаза, если бы при этом я не был беден или был хорош собой; я все это прекрасно понимал.

Кроме того, мое первое Разочарование не было единственным, кое-что подобное со мною случалось и после…

***

Я тогда два года как работал, закончив университет. В отделе нас было шесть человек кроме меня, почти все предпенсионного возраста. В общем, я был самым молодым. С работой, в принципе, освоился, неплохо справлялся, но скучал, трудовой день казался протяженностью в целую вечность. Когда к нам в отдел по распределению попала молодая девчонка, стало значительно веселее, поскольку появился кто-то, с кем можно было хотя бы на отвлеченные темы поговорить. Не удивительно, что мы довольно-таки быстро сдружились – девушка первой пошла со мною на контакт, была веселая, общительная, общий язык нашел с нею легко, на предложения попить пива после работы почти всегда отвечала согласием, часто и сама предлагала. На каком-то этапе нашего общения, мне показалось, что я ей симпатичен как мужчина. Стоит отметить, что моим вкусам она не соответствовала нисколько, да и в целом красотой не отличалась; короче, она меня не привлекала как женщина. Однако тогда я еще продолжал страдать от первого своего Разочарования, ну а начать отношения, как мне подумалось, стало бы отличной возможностью отвлечься, а то и исцелиться полностью. Поэтому и решил попробовать убедить себя в том, что она мне тоже симпатична. Странно, но у меня это получилось легко. Спустя примерно полгода после нашего знакомства, я ей сообщил, что она мне нравится, люблю, мол, и так далее. К моему удивлению, воспринято ею это было с абсолютным равнодушием, она даже ничего не ответила. Да, некоторое время мы продолжали общаться, как и прежде, однако после моего признания, первоначально выдуманная симпатия к ней стала реальной и начала нарастать. И я прекрасно понимал, что она мне ничем не обязана, однако именно то, что я ей открылся, почему-то заставляло ждать некой ответственности от нее за меня. Я стал навязчивым, требовал повышенного к себе внимания, злился и переживал, в итоге, естественно, был послан куда подальше в особо грубой и циничной форме. Как итог, к моему тогда еще главному большому Разочарованию прибавилось еще одно – второе, малое. Дружить мы перестали, с той работы я вскоре ушел, в том числе и из-за этой истории, слетел окончательно с катушек, забухал, подался в блуд. А девушка та, спустя несколько лет, уехала в столицу, там вышла замуж, у нее все хорошо, надеюсь. Я же с тех пор зарекся никому и никогда не признаваться в своих чувствах и стараться вовсе их не испытывать.

***

К девяти вечера я окончательно пришел в себя, сгонял в магазин, купил четыре литра пива и кое-чего из еды. Сидел на кухне, ел макароны, попивал пивко, прокручивал в голове все подряд, настроение было так себе…

Десять вечера, я уже сыт, половина пива выпита, настроение приподнялось, появилась мысль позвонить Асе; только мысль, не более. Кроме того, время уже было позднее, не совсем вежливо. Однако мобильник я зачем-то взял в руку, и в тот самый момент, прямо в руке, он завибрировал. Звонила Ася.

– Алло, – бодро ответил я, мгновенно приняв вызов.

– Сережа, привет. Это Ася, извини, что поздно, – услышал я ее голос, искаженный, сдавленный, мне показалось, что от смеха.

Я, не задумываясь, затараторил в ответ, не пытаясь скрыть своей радости:

– Все нормально. Ты не поверишь, но я прямо сейчас держал в руке телефон, собирался тебя набрать…

– Мой папа сегодня умер, – произнесла она.

Меня как пыльным мешком по голове огрели. Секунд десять я молчал не находя слов, слушал как она рыдает в мое ухо. Кое-как собрал мысли в охапку, спросил:

– Мне приехать?

Ася промычала что-то сквозь плач, я не разобрал что именно.

– Короче, я приеду, – твердо и громко сообщил я, глянул на часы и добавил: – Сегодня уже поздно. Приеду завтра… Ты сейчас дома?

– Угу, – всхлипывая, отозвалась Ася.

– Одна?

– Да.

– Советую пригласить кого-нибудь из подруг, или самой к какой-нибудь поехать, заночевать там. Одна не оставайся. Есть подруги?

– Да, есть, – едва сдерживая рыдания, всхлипывая, ответила она.

– Хорошо. Звони прямо сейчас кому-нибудь, кто ближе. Я тебя через полчаса наберу, поняла?

– Да, хорошо.

– Все, я кладу трубку. Ровно через тридцать минут позвоню. Пока.

Я был, мягко говоря, шокирован. Все это просто не укладывалось в голове. Думать было невозможно: как только какая-то мысль приходила, она тут же словно рассыпалась на осколки. Наверное, минут десять я просто сидел, пытаясь хоть что-то собрать воедино.

«Да уж. Борис Владимирович с его ростом в стандартный гроб может и не вместиться. Скорее всего, придется по индивидуальному заказу делать – длиннее обычных размеров», – стыдно, но это первая цельная мысль, которая посетившая мою голову.

Наконец, я поднялся, достал оставшееся пиво из холодильника, откупорил, налил полную кружку, выпил залпом. Закурил.

«Почему Ася мне позвонила? И зачем я сказал, что приеду? Кто я ей такой? На хера я вообще во все это лезу? – терзал я себя вопросами, злился. – Нет, раз уж обещал перезвонить, то перезвоню. Удостоверюсь, что все в порядке, намекну, что это не мое дело – и все, и по херу. И эта деревня долбанная, как там ее, Спаси, «Спаси-сохрани», «Спаси-да-отсоси»… В жопу все! Скажу, что нет никаких идей по этой теме, навру, что буду другое искать. И распрощаемся. Так будет лучше…»

Прошло условленных полчаса. Набрал ее номер – занято; через минут пять снова попробовал – по-прежнему короткие гудки. Отложил мобильник, решил еще подождать.

Снова пива налил себе.

«Нет, все-таки так тоже нельзя, – вдруг сменили направление мои мысли, – Она отца только что потеряла, и именно ко мне обратилась в трудную минуту, а я ее послать собираюсь. Я ж про Асю и не знаю ничего толком. Вдруг, за маской жизнерадостности скрывается абсолютно одинокий человек, да с кучей комплексов? А если ее, скажем, в детстве сверстники зачмырили, дразнили чуркой узкоглазой, или еще как-нибудь? Ведь такое вполне себе могло быть, дети – они такие, жестокие иногда…»

Ася сама мне перезвонила, тем самым прервав мои размышления.

– Да-да, Ася, слушаю, – незамедлительно ответил я.

– Сергей, ты мне звонил. Прости, пожалуйста, я с подругой долго разговаривала как раз, – произнесла Ася глухо и гнусаво, но уже без рыданий и всхлипываний.

«Сухо начала разговор, – заметил я, – Видимо, стыдится того, что разрыдалась в прошлый раз».

– Я так и подумал. Ты как? – поинтересовался я.

– Лучше.

– Договорилась с кем-нибудь о том, что я советовал?

– Да, подруга минут через пятнадцать приедет, останется на ночь, – отчиталась Ася, шмыгая носом.

– Хорошо…

Возникла неловкая пауза.

– Сергей, а ты завтра во сколько приедешь? – решилась-таки спросить Ася.

– Ох-ох-ох… – вздохнул я, – Даже и не знаю… В смысле, надо ли… То есть, если надо, то приеду,… но я, получается… В общем… Короче… Может, сейчас лишним будет…

– Сережа, – перебила меня Ася, видимо, ей надоело слушать, как я канителюсь, – Ты же обещал… И твоя будущая книга. Мне теперь особенно важно…

Ася прервалась. Я тоже не находил что сказать, поскольку не понимал, чего именно она хочет от меня.

– Мне нелегко сейчас мысль сформировать, извини, – помолчав еще какое-то время, продолжила, наконец, Ася, – В общем, раскрылись некоторые факты, которые меня пугают. И я теперь боюсь…

И снова она прервала свою речь.

– Во сколько будет удобнее, чтоб я приехал? – не стал я дожидаться, пока Ася подберет нужные слова.

– В любое время.

– Понял, тогда я, наверное, в районе обеда буду. Все, не мучай себя, завтра поговорим.

Мы распрощались.

***

Было почти одиннадцать вечера. Ложиться спать я даже не собирался. Пошел, наполнил ванну горячей водой, провалялся в ней около часа, после облил себя из душа ледяной, потом выбрился тщательно. Всмотрелся в зеркало: вроде как и не бухал.

Оделся, покурил, заварил крепкий кофе и уселся с чашкой за компьютер. Принялся бесцельно листать новостные сайты, щелкать по ссылкам. Залез на Асину страничку, снова просмотрел ее фото. Вспомнил, что Борис обещал мне что-то сбросить на электронную почту. Проверил: пусто – не успел. Опять продолжил бессмысленно кликать по всему подряд. В итоге, просидел так до пяти утра, с перерывами на перекуры и заваривание очередной порции кофе.

Решил-таки прилечь, вздремнуть хоть пару часов. Будильник поставил на десять утра.

Еще не меньше часа проворочался, сердце выпрыгивало от передозировки кофеином. Наконец, провалился в сон…

…Снилась вначале какая-то бессвязная бредятина, вроде как я в школе, какой-то экзамен или контрольная, я не готов, волнуюсь, что-то ищу и не могу найти. Потом я оказываюсь в лесу (не помню каким образом), рядом как будто бы Ася, а может и не она; затем она (или не она) куда-то исчезает, а вместо нее появляется старый-престарый сгорбленный дед с длиннющей седой бородой. И он вроде бы к себе домой идет, а я понимаю, что мне за ним надо, знаю, что Ася почему-то у него дома находится и мне ее обязательно нужно от него забрать. Иду за ним и вижу, что он злится, делает пару шагов – и останавливается, оглядывается, машет рукой на меня, мол, отстань, не твое это дело. Но я все равно продолжаю за дедом идти, потому что должен. И он смиряется, видя мою настойчивость, приглашает меня жестом, и в этот момент я просыпаюсь от тарабанящего будильника, но одновременно, кажется, уже очнувшись ото сна, продолжаю слышать, как дед мне говорит: «За это найди ее». Слова эти были озвучены моим же голосом, видимо, пробуждаясь, я сам произнес их вслух.

### Глава четвертая

Встал легко, пошел в ванную, умылся. Во рту было мерзко, по прежнему ощущался привкус спирта, поэтому зубы чистил особенно тщательно.

Заметил в отражении, что лицо сильно отекло, глаза были краснющие, под ними мешки. Но ничего, разделся, еще раз обдал себя холодной водой из-под душа, вытерся, облачился в одежду, вышел, слегка перекусил, начал собираться.

Откопал свою старую матерчатую сумку-почтальонку, сложил туда кое-какие средства личной гигиены, нижнее белье, две пары носков.

Уже готов был выходить, но тут пришла мысль в голову:

«А вдруг, придется на похоронах присутствовать? Тогда ведь принято немного денег давать родственнику усопшего».

Вернулся в спальню, из своего тайника в глубине платяного шкафа вытащил заначку, представлявшую собой стопочку из трех стодолларовых банкнот и четырех пятидесятидолларовых, изъял оттуда две бумажки – сотку и пятидесятку, остальное вернул на место; пятидесятку поместил в портмоне, сотку – завернул в чистый лист бумаги и вложил в боковой карман пиджака.

Уже сидя в электричке и ожидая с минуты на минуту отправления, позвонил Асе, сообщил, что уже выезжаю, часам к трем буду у нее. Голос у нее был уставший, предположил, что не спала ночью.

Доехал без происшествий, если не считать того, что опять немного дождило и я, как и в предыдущий раз, промочил ноги.

Вновь разволновался, подходя к подъезду ее дома. Не решался сразу звонить по домофону, стоял, курил. Тут внутрь вошла какая-то женщина, я проследовал за ней. Поднялся на нужный мне третий этаж, нажал на кнопку дверного звонка. Спустя несколько секунд дверь распахнулась

– Привет, – встретила меня Ася и сразу же обняла, еще стоявшего в подъезде, прямо через порог; и держала меня так секунды три, слегка покачиваясь из стороны в сторону; я, признаюсь, опешил.

– Извини, заходи, – освободив меня от объятий, произнесла она, – Не пугайся, пожалуйста, моего поведения. Я как будто с ума схожу, не совсем отдаю отчет своим действиям.

Я вошел, с самого начала не проронив ни слова, снял сумку, куртку, разулся.

– Ноги промочил? – как бы невзначай, спросила Ася.

– Да, слегка, – ответил я, чувствуя, как к лицу приливает кровь.

– Пошли пока на кухню, – пригласила она, не заметив моего смущения, – Я чайник поставлю, попьем чая.

Я вошел на кухню и застыл: за столом сидел пацаненок лет двадцати трех, не более, с остатками акне на физиономии и с модной в то время прической среди молодежи – чубом набок; мне не видно было из-за стола, но я не сомневался, что он в подвернутых штанишках, в коротеньких носочках и с голенькими лодыжками.

Меня прошибло по́том.

«Во бля, попал я, – промелькнуло в голове, – Не ожидал, что придется с ее хахаленком знакомиться…»

Неизвестно сколько бы я еще так простоял с открытым ртом, но Ася была рядом, спасла ситуацию:

– Сергей, знакомься: это Глеб. Глеб – это Сергей.

– Добрый день, – подорвался Глеб с места, готовясь протянуть мне руку.

– Добрый, – ответил я, но вместо того, чтобы двинуться к нему навстречу и обменяться рукопожатиями, просто кивнул ему; кивок можно было понять двояко: и как приветствие, и как жест, мол, сиди-сиди, не вставай; он осекся, смутился, сел на место. Мне было приятно видеть его растерянным.

Вдруг я почувствовал еще чье-то присутствие, прямо за спиной, рефлекторно отступил в сторону, освобождая проход – и в кухню вошла весьма симпатичная блондиночка, может только если слегка с излишне полными ляжками и попой, и чересчур выделенными широкими бровями, что тогда тоже в моде было.

– А это Ксения, моя лучшая подруга, – сообщила Ася, – Ксюша – это Сергей.

– Я уже поняла, – смерила меня неприязненным взглядом Ксюша, и тут же обратилась к Асе: – Ась, ну мы поедем уже, ладно?

– Может, все вместе чая попьем? – спросила Ася.

– Нет, прости, нам еще в одно место заскочить нужно. Пошли, проводишь нас, – ответила Ксения и обратилась уже ко мне: – До свиданья, Сергей. Передаю вам Аису в целости и сохранности. Того же и от вас ожидаю. Глебчик, чего сидишь? Пошли собираться.

Отлегло от сердца: понял, что Глебчик Ксюшин.

Он вышел из-за стола, росту в нем было мне по подбородок. А в отношении его штанишек, носочков и лодыжек я не ошибся.

Собрались, проводились и ушли они быстро, минуты за две. Еще через минуту Ася вернулась на кухню, обратилась сразу же ко мне:

– Иди в ванную, снимай носки, вешай сушиться. Я тебе там тапочки подготовила. Не надо простывать.

Я не стал возражать.

***

Электрочайник уже начинал гудеть.

Ася сидела за столом, на том самом месте, где восседал ее отец, когда я был там в прошлый раз. Я занял стул напротив нее. Молчал, не знал с чего начать беседу.

Она тоже сидела молча, смотрела куда-то в пространство мимо меня. Обратил внимание на ее бледность, темные круги под глазами, и в целом на нездоровый вид; удивительно, но она казалась мне еще милее.

Вода в чайнике вскипела, он отключился, громко щелкнув, Ася вздрогнула, встала, пошла заваривать чай. Закончила, поставила на стол две чашки, сахарницу, вазочку с конфетами и какими-то печенюшками. Заметил, что у нее сильно дрожали руки.

– Как все случилось? – наконец, решился я спросить, когда она уселась.

– Вчера днем папе стало плохо с сердцем, – начала Ася с отстраненным видом, – Я вызвала скорую, папу сразу в больницу увезли, я с ними поехала. Там приняли, послушали, кардиограмму сделали. Сказали, что инфаркта нет, но есть угроза. Насколько я поняла, его в обычную палату поместили, не в реанимацию. Врач наговорил мне с три короба, настоял, чтоб я домой отправлялась, сказал, что ничего критичного, его жизни ничто не угрожает. Ну я и поехала. А в девять с чем-то вечера из больницы позвонили и сообщили…

Ася закрыла глаза одной рукой, опустила голову, почти беззвучно заплакала, сотрясаясь всем телом. Я пересел на другой стул – к ней ближе, взял ее за свободную руку; рука была ледяной. Вдруг почувствовал непреодолимое желание обнять ее, даже ощутил, как меня притягивает к ней, словно магнитом, сердце заколотилось, еще бы секунда – и…

Но удержался, отстранился немного.

– Крепкий алкоголь дома есть? – вдруг спросил я строго.

Ася ответить в голос была не в состоянии, но, немного подумав, кивнула утвердительно, указала в сторону холодильника.

Я встал, открыл его, на дверце стояла бутылка водки, начатая, но отпито из нее было не больше ста граммов.

«Наверное, это ее подруга, Ксения (или как там ее?) приволокла вчера, стресс снимать, – предположил я, – Умно».

Я плеснул ей прямо в чай, хорошо так – граммов пятьдесят, всыпал ложку сахара, начал мешать, одновременно приговаривая:

– Ты ж не мусульманка?.. Хотя, что это я? Даже если и мусульманка, Аллах сейчас с пониманием должен к этому отнестись…

Ася уже убрала руку от глаз и с любопытством следила за моими действиями, на мое предположение в отношении ее возможного вероисповедания, отреагировала едва заметной улыбкой.

– Пей! – приказал я.

Она обхватила обеими руками чашку, как бы греясь об нее, отпила глоток – Асю передернуло.

«А хрен с тобой, будь что будет!» – подумал я, и повторил все то же самое и со своим чаем.

Прошло минут пять-семь; Ася кое-как, морщась, допила приготовленное мною зелье (свое я проглотил едва ли не залпом).

– Между первой и второй… – проговорил я, убедившись, что ее чашка пуста, и плеснул ей еще столько же водки; себе не стал.

– Пей залпом все!

Ася послушалась, выпила. Ей перехватило дыхание, она закашлялась.

– Ну как? Лучше?

– Да, лучше, – ответила Ася, отдышавшись.

– Тогда продолжим разговор… Инфаркт?

– Предположительно. Сегодня вскрытие должно быть.

– Похороны когда планируются?

– Не раньше, чем послезавтра.

– Так… – почему-то я начал злиться, – А от меня что нужно дальше?

– Нам нужно ехать в Спаси, – почувствовала мое раздражение Ася, зажалась.

– Зачем? – не унимался я.

– Я боюсь…

Я хлопнул ладонью по столу, не сильно, но Ася вздрогнула. Не удержался, плюхнул в свою чашку водки, опрокинул тут же ее в себя. Стало жарко, снял пиджак, повесил на спинку стула.

– Так, – продолжил я допрос после паузы, – Я так понимаю, ты хочешь свести все к тому, что смерть твоего отца как-то связана с тем местом, правильно я догадался?

– Да, – неуверенно ответила Ася.

– Но постой! Когда я узнал о смерти твоей мамы, а потом выяснилось, что умер еще и друг твоего отца – ты ведь сама мне заявила, что это просто случайность! Почему две смерти – случайность, а три – уже нет?

– Четыре, – парировала Ася, и перешла в контратаку: – Четыре, и пятая на подходе. У жены покойного папиного друга – онкология. Ей осталось жить полгода, максимум год…

– А кто четвертый? – переборов оторопь, уже спокойным тоном поинтересовался я.

– Андрей Григорьевич, председатель сельсовета, уже бывший. Из восьми человек, которые туда ездили, четверых уже нет, пятый на подходе…

– Ох-ох-ох… Это уже действительно похоже на закономерность… А как ты узнала про председателя?

– Папа решил ему позвонить, чтоб предупредить о возможном твоем приезде. Не дозвонился на мобильный – номер другому человеку уже принадлежит. Набрал ему на домашний, его жена ответила; сообщила, что все, нет его больше, в марте прошлого года умер.

– А от чего умер, удалось выяснить?

– Да. У него сахарный диабет был. Поранил ногу, началось заражение. Ногу отняли, но поздно.

«Да уж, – задумался я, – Не удивительно, что она боится. Столько смертей. Нет, мистики, естественно, тут никакой быть не может, но совпадения пугающие».

– Я тоже не верю в мистику, – словно услышала мои мысли Ася, – И тоже бы подумала, что это просто стечение обстоятельств, но тут еще кое-что есть. Моя мама перед самой смертью жаловалась на мучавшие ее кошмары; Павел Иванович – покойный друг папы – тоже про кошмары говорил. А позавчера, получается, на следующий день после того, как мы узнали про смерть Андрея Григорьевича, папа рассказал мне утром, что ему последних несколько ночей снилось, будто бы кто-то закрыл нас всех восьмерых в старой деревенской хате и не выпускает; вроде как какой-то бородатый старик…

– Пиздец… – вырвалось у меня, мурашки побежали по всему телу – свой сегодняшний сон вспомнил; потом опомнился, извинился за плохое слово.

– Ничего страшного, – грустно улыбнулась Ася, – Понимаю твои эмоции… Так вот. Я только тогда и вспомнила, что моя мама перед смертью тоже про похожий сон рассказывала. Очень жаль, что уже невозможно узнать, что за кошмары мучили Павла Ивановича перед болезнью и смертью, но могу предположить. А еще у меня с папой вчера утром состоялся странный разговор. Он попросил меня, чтобы в случае его скорой кончины, его кремировали, а прах захоронили в могилу к маме… а уже днем ему плохо стало… а вечером…

Ася снова расплакалась. Я ее не стал утешать, так как сам пребывал в шоковом состоянии.

– И еще, – совладав кое-как с эмоциями, продолжила Ася, – Папа попросил меня проследить, чтобы ты разобрался с этой историей, и чтоб я помогала тебе при необходимости.

– Закономерности еще какие-нибудь в смертях есть? – поинтересовался я.

– Ну, в первую очередь, я заметила, что кто-то умирает примерно каждые девять месяцев: первой была моя мама, потом, выходит, Андрей Григорьевич, затем Павел Иванович, наконец – мой папа. Следующей, скорее всего, будет жена Павла Ивановича – Галина Степановна. Ну, если ей повезет, и она больше протянет со своею болезнью, то сначала уйдет кто-то другой: Миша, Лера или я…

– Так, – решил я уточнить, – Миша и Лера – это дети Павла и Галины, да?

– Да. Они с нами тогда ездили. То есть, если точнее, Миша их сын, а Лера – Мишина жена и их, соответственно, невестка.

– А ты с ними поддерживаешь отношения?

– Нет, никогда с ними не общалась особо. Они, кстати, уже больше года живут в Польше.

– Понятно. Эмигранты. Тогда, я думаю, их не стоит дергать, тем более что может им ничего и не угрожает, – заключил я.

– А вдруг именно они что-то там и побеспокоили? Может, следовало бы с ними связаться, расспросить?

– Пока не надо. Если сами ничего не выясним – тогда на них выйдем…

Я глядел на водку, водка пялилась на меня. Решился-таки, взял бутылку, убрал с глаз долой, на место в холодильник. Сразу почувствовал облегчение, после чего поинтересовался:

– Когда и как поедем?

– Ну ты ж понимаешь, я сейчас не могу. Получится только после похорон. Плюс, надо еще с работой разобраться. Пока что у меня оплачиваемых три дня, потом я попробую отпуск взять. Маркиза я Ксюше, наверное, доверю… Сегодня среда, двадцатое… Как ты думаешь: вряд ли же есть смысл на выходные ехать, да?

– Да, смысла нет, – согласился я.

– Тогда давай в понедельник…

***

Я уговорил Асю поесть, не отказался и сам за компанию. Затем попросил, чтобы она порылась в записях, выписала даты событий: поездок в Спаси, точные или хотя бы примерные даты всех смертей. Она решила взяться за это незамедлительно, ушла в спальню. Я же перебрался из кухни в гостиную, покурил на балконе. Заметил в пепельнице штук семь бычков от тонких сигарет с белым фильтром, со следами помады. Догадался, что Ксюшины. После позволил себе включить телевизор. Прощелкал почти все каналы, остановился на трансляции снукера – китаец с британцем силами мерились. Смотрел, но не всматривался, думал о другом.

Где-то минут через сорок пришла Ася, вручила мне листок с записями от руки.

– Пока что все, – сообщила она, зевая, – Не могу больше, вторые сутки не сплю. Давай я тебе здесь диван расстелю. В папиной комнате не надо, наверное…

– Да, конечно, – согласился я, – Давай-ка ты иди спать уже, снабди только спальными принадлежностями.

Она послушалась.

Я, вооружившись ручкой и блокнотом, отправился на кухню, приступил к изучению Асиной записки.

«Так, восемнадцатого июля пятнадцатого года – Борис Владимирович и Павел Иванович отправились на рыбалку, там столкнулись с временно́й аномалией; с двадцать четвертого по двадцать шестое июля – Борис Владимирович, Динара, Ася, Павел Иванович, Галина Степановна, Миша и Лера находились в лесу в окрестностях деревень Спаси и Курганы; время от времени к ним присоединялся Андрей Григорьевич. Двадцать шестого августа умирает Динара – мать Аси. Предположительно, двадцать девятого августа случается первый инсульт у Павла Ивановича. В конце марта шестнадцатого года не стало Андрея Григорьевича. Январь семнадцатого – месяц и год смерти Павла Ивановича. Ну и, наконец, девятнадцатого сентября – вчера – скончался отец Аси Борис Владимирович. Интересно. Действительно, между смертями девять месяцев плюс-минус несколько недель. Девять. Цифра девять. На девятый день поминают усопших; потом на сороковой… Ага!..»

И я принялся на календаре в смартфоне отсчитывать вначале девять дней от восемнадцатого июля – попал в интервал, когда они все были там; потом отсчитал сорок – вышел на дату смерти Динары. Мурашки уже не в первый раз в тот день побежали по телу.

«Бред какой-то! Такого не бывает, – попытался я сам себя разубедить, – Нет, все-таки это просто случайность. Да и все умершие – не совсем молодые; а молодежь ведь там тоже была, но никто из них не умер. Если бы это была действительно какая-то мистика, проклятье, допустим, то ему, наверное, было бы по барабану кого убивать и в каком порядке».

Самовнушение не подействовало. Зато возникло сильнейшее желание напиться, а факт наличия водки рядом в холодильнике усиливал его. Еле справился с искушением.

Лег спать.

### Глава пятая

Спалось крепко и долго. Бородатых стариков не снилось. Зато увидел во сне мое первое главное Разочарование, оно (она) было в образе Аси. Детали не сохранились в памяти, но сон был на удивление приятным.

В десять утра встал с дивана, натянул брюки, накинул рубашку на майку, чтобы шрамами на запястьях Асю не смущать. Сходил в туалет, умылся. Пришел на кухню.

– О, доброе утро, – встретила меня там Ася. Она сидела за столом, пила кофе, копалась в своем телефоне. Вид у нее был бодрый, не то, что днем ранее, даже румянец появился. Рядом, на соседнем стуле, сидел кот Маркиз.

– Доброе, – буркнул я в ответ и сел напротив нее.

– Ты храпишь, кстати, – сообщила мне Ася, улыбнулась.

– Не правда, – ответил я, зная, что иногда храплю, когда пьян или с похмелья; или когда нос заложен.

– Правда-правда, – подмигнула она.

– Это не я, а… Маркиз, – заявил я, указав на кота. Кот, услышав свое имя, отозвался, посмотрев на меня, затем отвернулся с презрением.

– Нет, Сережа, – продолжала Ася с деланной серьезностью, – маркиз всю ночь был со мной.

– Ладно-ладно, сдаюсь. Но это я специально храпел – злых духов отпугивал, – решил я бородато пошутить; подействовало: она звонко рассмеялась. Затем предложила мне яичницу на завтрак. Я согласился.

– Какие новости? – спросил у Аси, крутящейся у плиты.

– …С морга звонили, – после короткой паузы сообщила мне она, зашмыгав носом, продолжая стоять ко мне спиной, – Предварительная причина смерти подтвердилась. Завтра во второй половине дня кремация. Утром туда нужно будет ехать, некоторые вопросы решить.

– Понятно. От меня помощь какая-нибудь потребуется?

– Наверное, нет.

– Значит, предлагаю следующий план. Поскольку на церемонии прощания с твоим отцом мне присутствовать нежелательно…

– Почему? – не дала она мне закончить предложение.

– А ты подумай, какие мысли и домыслы могут появиться у друзей и родственников твоего отца, когда они увидят, что ты на похороны явилась в компании со зрелым мужиком, которого никто, кроме тебя самой, не знает. Зачем тебе лишние проблемы в виде слухов и сплетен?

– Мне, в принципе, это до лампочки, но как хочешь, – ответила Ася, при этом я понял, что на самом деле мой довод ее убедил, просто открыто с ним согласиться было бы неприлично с ее стороны по отношению ко мне.

– Так вот, слушай дальше. Я завтра утром уеду домой, за день-два соберусь, кое-что доделаю – и махну в Спаси один на своей машине. Разведаю там обстановку, попытаюсь решить вопрос с жильем, а ты уже после приедешь. Ты машину водишь?

– Нет.

– Тогда тебе правильнее будет ехать в Борисов или в Крупки, решим, куда лучше, а там я тебя уже встречу. Как тебе такой план?

– Нормальный. Наверное, так и поступим.

– Ты вообще как? Не передумала? – решил я уточнить, услышав некоторую неуверенность в голосе Аси.

– Нет-нет-нет! Ни в коем случае! – ответила мне она, – Я уже не смогу от этой затеи отказаться, даже если захочу. Просто мне страшно. И я не совсем понимаю, что мы там хотим найти, с чего начинать, вообще…

– А я уже кое-что придумал…

И я ей поведал о своем открытии в отношении того, что первая смерть произошла ровно на сороковой день после поездки ее отца с другом на рыбалку в Спаси.

– В общем, – подытожил я, – нужно будет выяснить, что там случалось восемнадцатого июля. Могу предположить, что именно тогда произошла первая смерть, о которой мы не знаем. В этом случае, и жертв – состоявшихся и потенциальных – становится в сумме девять; если это не так, то, возможно, именно я девятый.

– Вряд ли, – задумчиво произнесла Ася.

– Не исключено. И вообще, я хоть в это все и не верю, но, наверное, нужно будет пообщаться с каким-нибудь знахарем или хотя бы попом. В общем, с человеком сведущем. Я совсем от этого далек.

– Я тоже.

– Есть у тебя знакомые шаманы? – решил я немного ее развеселить, но не получилось.

– Нет, ни одного, – с абсолютной серьезностью ответила она на мой глупый вопрос.

– Жаль, у меня тоже. А кто ты, кстати, по вероисповеданию, если не секрет? – решил я поинтересоваться.

– Никто. Атеистка. Меня родители в религии не посвящали.

– И меня, – доложил я, потом добавил: – Бабушка хотела крестить, когда мне уже семнадцать лет было – я наотрез отказался…

Когда она приблизилась ко мне, подавая завтрак, я почувствовал еле уловимый запах спиртного.

«Ах вот откуда у нее этот румянец!» – воскликнул я мысленно. Резко встал, подошел к холодильнику, открыл его. Подозрение подтвердилось: водки стало незначительно, но меньше; однозначно меньше – у меня в этом деле глаз наметан.

– Ася, – с укором обратился я к ней, – Ну зачем ты это? Этим проблемы не решаются…

– Я знаю, прости, – виновато проговорила она, опустив глаза, – Я совсем чуть-чуть.

– Больше так не делай, пожалуйста. Это очень быстро в привычку входит. Особенно, когда втихаря выпиваешь.

– Не буду, обещаю.

Вид у нее был, как у ребенка, уличенного в проступке. Мне ее стало невыносимо жалко, захотелось обнять. Сдержался.

«И все-таки, – мысль посетила, – Особенно тяжело, когда тебе чего-то нельзя, но хочется этого значительно больше, чем тому, кому это можно».

– Ладно, – решил я сгладить ситуацию, – Ничего страшного, не оправдывайся. Лучше расскажи, какие планы на сегодня.

– Не знаю, – протянула она.

– Тогда, предлагаю тебе уже собрать некоторые вещи, я бы мог что-то прихватить уже, чтобы тебе потом легче было.

– Хорошо, я подумаю, что взять.

«Как же ее жалко, – крутилось в голове, – Она и боится, и стыдится, и грустит. И я еще тут, с нравоучениями своими. Вроде, правильный такой…»

– А у тебя, Ася, родственники какие-нибудь остались? – зачем-то я еще масла в огонь плеснул.

– У отца двоюродный брат в Молодечно.

– И все?

– В Казахстане, наверное, есть кто-то. Я даже и не знаю. Родители моей мамы от нее отреклись и категорически не желали общаться.

– Понимаю. Двоюродный брат отца, кстати, уже знает что произошло?

– Да, конечно. Приедет завтра с семьей.

Она была как в воду опущенная, отвечала на автомате.

– Ася, – не выдержал я, решил хоть как-то утешить, – Прости меня, если я что-то лишнее ляпаю…

– Да нет, Сереж, все нормально… – попыталась она вставить.

– …Я просто не знаю, что сказать и как, – перебил я, – Прекрасно понимаю, как тебе тяжело сейчас.

У Аси потекли слезы.

«Да, – корил я себя, – Утешил, называется. А ведь полчаса назад она шутила и даже смеялась».

Решил, что правильнее будет помолчать. Начал есть.

– Сергей, – обратилась вдруг ко мне Ася, неуверенно, справившись со слезами кое-как, – А твои родители как? Живы?

– Отец жив, наверное, точно не знаю, – ответил я спокойно, жуя.

– А мама?

– А мама погибла, скажем так. Давно уже, когда мне было шестнадцать. Меня бабушка воспитывала с того времени. Ее тоже уже давно нет, четырнадцать лет как.

– Так, а с отцом что? – продолжала она расспрос.

– Не знаю, – отвечал я, стараясь не проявлять эмоций, – Он с нами не жил никогда. Алименты платил более-менее исправно некоторое время, а потом просто пропал. Жив он, или нет – не имею понятия. Но думаю, почему-то, что жив…

– А ты был с ним знаком?

«Зачем ей это? – начинал я уже немного раздражаться, – Может, мстит? Я ее донимал, а теперь она меня?»

– Нет, ни разу не видел, – с показным равнодушием проговорил я, – Вообще про него ничего не знаю. Только, со слов матери. По ее словам, он был эгоистом, негодяем и алкашом.

«Прямо-таки, как я сам», – подумалось.

– Пойду на перекур, извини, – не выдержал я и вышел…

***

С матерью отношения у меня были натянутые. Из-за тяжелого финансового положения ей приходилось много работать, так что времени на воспитание и на контроль моего пространства и поведения практически у нее не оставалось; таким образом, я целыми днями был предоставлен сам себе. Выпивать, и сильно, я начал уже лет с четырнадцати, курить тогда же; школу чаще прогуливал, чем посещал.

Мама же очень любила жалеть себя и винить других в своих неудачах; ну а самым ужасным было мое интуитивное понимание того, что одним из виновников, ответственных за ее разрушенную жизнь и не состоявшееся семейное счастье, она видела именно меня (она – разведенка с прицепом, а я – прицеп).

Но стоило и отдать ей должное: мать не скинула меня на бабушку, не принялась отстраивать свою личную жизнь; вместо этого всего, она, как могла, до последнего старалась хоть как-то сделать из меня человека; у нее получалось плохо, я ее постоянно разочаровывал, возможно и ускорил тем самым ее преждевременный добровольный уход из жизни.

Вот такие у меня замечательные гены, в общем.

Кроме некоторого имущества – движимого и недвижимого – мать мне оставила в наследство чувство вины перед ней – мерзкое такое, неприятное, не сильное, но постоянно свербящее где-то там, на глубине подсознания. Сам я ее тоже виню во многом, до сих пор и сильно. Стараюсь меньше думать, меньше вспоминать – тогда легче.

Зато, после ее смерти, я на некоторое время остепенился, даже учебой плотнее занялся. Бабушка моя настояла, чтобы я обязательно получил высшее образование, мол, без него в наши дни никуда. Я не стал перечить и сопротивляться, тем более, имел хорошие льготы при поступлении, являясь сиротой; в итоге, даже на бюджет влез, несмотря на скромный аттестат и невыдающиеся результаты экзаменов. Специальность выбиралась методом тыка…

***

После перекура вернулся на кухню – Аси там не застал. Прислушался – она шуршала в одной из спален. Я очень быстро запхал в рот недоеденную и уже остывшую яичницу, прожевал второпях, тарелку вымыл за собой.

– Кхе-кхе, можно? – подошел я к входу в комнату, где Ася копошилась, перекладывая одежду сидя на кровати.

– Да, конечно, я вот уже начала в дорогу собираться, – бодро она пролепетала, – Не знаю, купальник брать с собой?

«Интересно, как она так быстро умеет настроение с плохого на хорошее переключать? Плакала десять минут назад – уже шутит».

– Не бери, зачем? Я тебе свой, если что, одолжу.

Ася хихикнула.

Я осмотрел интерьер спальни: обои персиковых тонов, кровать, тумбочка, шкаф, полочки, стол, стул. На столе ноутбук, на полочках – книги и какие-то сувенирчики. Скромно, аккуратно, по девичьи.

– Если без шуток, – продолжила она, – Я вот не знаю, как быть с папиным оборудованием?

– А что за оборудование?

– Инфракрасная камера, дозиметр, рации,… – начала перечислять Ася, загибая пальцы, – Датчик низких частот…

– Я тоже не знаю, – ответил я, – Допускаю, что из оборудования нам понадобятся распятие и бутылка святой воды.

– Согласна. Тогда беру еще чеснок, а ты там на месте настругай побольше осиновых кольев.

– Обязательно.

Хотел я еще как-нибудь сострить, воспользовавшись созвучностью слов «осина» и «Ася», поиграв со словосочетаниями, скажем, «Асин осиновый кол», «осиновый кол для Аси», но ничего остроумного и непошлого на ум не пришло.

– Если серьезно, – сменил я тон беседы, – Рации на всякий случай предлагаю взять. Остальное, думаю, не надо. Тем более, я ничем пользоваться не умею из перечисленного.

– Хорошо, договорились.

– Вообще, Ася, – сообразил вдруг я, – Главное, чтоб ты подготовила походный инвентарь: спальники, палатки, что там еще, не знаю… У меня просто этого ничего нет, покупать специально не хочется – оно мне вряд ли еще пригодится когда-нибудь.

– Поняла, пошли на балкон, поможешь…

Спустя час в гостиной выросла немалая гора из всякого хлама, без которого вроде как и обойтись можно, но в то же время и не взять нельзя, когда оно имеется в наличии.

– Завтра с утра за мной Ксюша с Глебом заедут, – заговорила Ася, глядя на ту кучу, – На машине. Я с ними поговорю, чтобы они раньше заскочили. Загрузим все, отвезем тебя на вокзал вначале.

– А кто из них за рулем?

– Глеб.

В это время, у меня родилась кое-какая идея.

– Послушай, ты с Глебом и Ксюшей в хороших отношениях? – спросил я.

– Ну да. С Ксюшей мы с пятого класса дружим, с Глебом она уже четыре года встречается, естественно, как лучшая подруга Ксюши, я не имею ни права, ни возможности хорошо его не знать. А что?

Но тут я осекся. Дело в том, что я хотел предложить идею по доставке всех вещей и Аси непосредственно в Борисов на транспорте Глеба. Там бы мы переложили вещи из его машины в мою, Глеба отправили домой, а Ася и я рванули бы уже на моих колесах в Спаси. Глебу, при необходимости, заплатили б за бензин и сказали «спасибо». Однако я сообразил, что логичнее и проще не задействовать третьих лиц, а приехать мне самому в Минск на своем корче, забрать и Асю, и весь тот хлам; причем, это напрашивалось само собою. Ехать на своей колымаге в Минск я очень не хотел, поэтому решил соскочить, увести разговор в другом направлении.

– А насколько они осведомлены о твоих планах? – нашел я способ это сделать, – Они знают, куда ты собираешься, зачем? Кто я, вообще, такой?

– Ксюша с большего в курсе, а Глеб – не сильно, – задумалась Ася, – Хотя, наверное, и Глеб уже все знает. Сомневаюсь я, что Ксюша ему ничего не рассказала.

– Ну и как Ксюша отнеслась к этой затее?

– Покрутила пальцем у виска, – честно призналась Ася.

– Да уж… Я, кстати, считаю, что мы вдвоем заслуживаем такого же жеста, тут нормально. Но ты уверена, что только этим жестом все ограничится?

– Уверена, – твердо заявила Ася, но затем добавила: – Но ты, наверное, прав. Вызовем тебе завтра такси. Нет, ты не подумай, я им доверяю полностью. Просто решила, что не нужно лишний раз акцентировать их внимание на всей этой истории. Чтоб они, скажем так, меньше волновались.

– И это правильно, – согласился я, радуясь внутри, что не навел ее на мысль о наличии возможности мне ее из Минска на своей машине забрать.

– Сережа, – обратилась через полминуты ко мне Ася.

«Судя по всему, все-таки навел. Видимо, мне уже не отвертеться» – разочарованно подумал я.

– А почему бы тебе не приехать за мною в Минск на своей машине? – сразу к делу перешла Ася, – Поехали бы сразу вместе. Я не вижу острой необходимости тебе туда одному предварительно ехать.

– Я подумаю, – неуверенно ответил ей.

«Нет, она права, конечно, – приступил я моментально к размышлениям, – В принципе, если в выходной день, да пораньше, когда машин меньше – может и не страшно. Забью маршрут в навигатор – и вперед».

– Хорошо, – согласился я через минуту, – Пока что все это оставляем здесь. В воскресенье утром я к тебе приеду.

– А мы ведь в понедельник собирались…

– Ну да. В воскресенье мы там из администрации вряд ли кого-то найдем. Правильнее, конечно, было бы в понедельник, как с самого начала и планировали.

И все-таки, решил я признаться:

– Понимаешь ли, у нас в Борисове движение на дорогах не такое интенсивное, как тут. А я в Минске на машине триста лет не был, отвык от такого. Поэтому, было бы удобнее приехать за тобой в выходной рано утром, когда трафик поменьше.

– Понимаю, – ответила она, – А куда тогда сразу поедем?

– Наверное, в Борисов.

– Здорово, я согласна, – искренне почему-то обрадовалась Ася.

– Была, кстати, там раньше?

– Да, – не сомневаясь, ответила она, – Один раз, совсем недавно. Статью готовила.

– А про что статья была? – полюбопытствовал я.

– Хотя… нет, стоп, подожди, – задумалась вдруг она, – Это был Бобруйск, спутала, извини.

– Ай-ай-ай, ну как же? – изображая обиженность, воскликнул я, – Как же можно Борисов с Бобруйском спутать-то?

– Ну извини, – виновато улыбаясь, пролепетала она, – Ошиблась. Названия похожи.

А вообще, не в первый раз минчане при мне Борисов путали то с Бобруйском, то с Барановичами.

– Вот что вы себе, минчане, позволяете?! – в шутку продолжал я сокрушаться, – Мы ведь, периферийцы-провинциалы, не путаем Минск с Москвой?

– Москва в другой стране, – парировала Ася.

– Ну и что? А Бобруйск в другой области. А Москва, между прочим, тоже столица, и названия похожи – на букву «Эм»…

Ася показала мне язык.

***

День был нервным.

Время от времени у Аси звонил то мобильный, то домашний – не давали покоя коллеги, друзья и знакомые Бориса Владимировича со словами соболезнования, с расспросами о предстоящей церемонии. После каждого такого звонка Ася грустнела, плакала, потом, только-только начинала приходить в себя – и снова очередной звонок. И так целый день.

Около шести вечера заехала Ксюша, без Глеба и без предупреждения. У меня не вызывало сомнений, что главной причиной ее неожиданного визита являлось подозрительное отношение к моей персоне и опасение за Асину безопасность.

Некоторое время мы сидели втроем на кухне, пили чай, вели нейтральную и несколько натянутую беседу. Выяснил, что Ксения – студентка медицинского, Глеб – ее сокурсник. На мою реплику о престижности и востребованности профессии врача в нашей стране, было заявлено, что они не планируют здесь оставаться, а после окончания учебы и прохождения практики (если не удастся от нее откупиться), у них было твердое намерение мигрировать, предположительно, в Канаду, где уже давно жила и успешно трудилась старшая сестра Глеба. Мне неприятно и грустно было осознавать, что у большей части нашей молодежи главной целью жизни является эмиграция в более благополучную страну; огромное количество так и поступит.

Из-за отдельных фраз, жестов и интонаций, я уличил Асину подругу в некоторой меркантильности, в том числе и по отношению к своему избраннику. Но для девушки это допустимо, если в меру. В остальном же, она мне показалась весьма симпатичной внешне (если бы не бровища), очень неглупой девушкой, искренне переживающей за Асю. И даже некоторая предвзятость и недоверие к моей персоне с ее стороны не испортили общее преимущественно положительное впечатление от знакомства с Ксенией.

В какой-то момент я почувствовал, что им мешаю, извинился, ушел в гостиную. Включил телевизор, опять прощелкал все каналы, остановился на программе об индийских слонах. Попытался всмотреться.

С кухни доносились их голоса. Отдельные слова я, при желании, мог бы разобрать, но специально сделал телевизор громче, чтоб не услышать лишнего. Да и без того прекрасно понимал о чем (точнее, о ком) они вели разговор. Спустя некоторое время в гостиную вошла Ксюша.

– Сергей, идемте покурим, – резким тоном предложила она.

Мы молча проследовали на балкон. Я уже догадывался, что предстоит серьезный и не самый приятный разговор.

– Я про вас никогда раньше не слышала, – с ходу она начала, – И очень мало информации про ваше творчество в свободных источниках.

– Поверьте, существует немало писателей, о которых в свободных источниках нет вообще никакой информации, – спокойно парировал я, – А еще больше писателей, о которых вы и не услышите никогда. Я их, выходит, уже перещеголял.

– А все же, признайтесь честно: какую цель вы преследуете?

– Какую цель? – начал я зачем-то ерничать, – Ну, например, я поставил себе цель научиться лучше всех петь сольфеджио и танцевать ирландские танцы.

Ксения фыркнула недовольно.

– А если серьезно, – продолжил я, – Основной моей задачей и целью является сейчас собрать материал для будущей книги. И ничего более. Я понимаю, что вы…

– Так, – перебила меня она, – А что вас заставило впутывать в это Асю? Нет, я допускаю, что, возможно, она где-то и сама навязывается. Но вы пользуетесь этим и продолжаете ей внушать веру во все эти глупости с этой мистикой, проклятьем, вместо того, чтобы ее успокоить, убедить, что все в порядке, никому больше ничего не угрожает.

Я молчал.

– Вы же понимаете, что это бред? – продолжала наседать Ксения, – У нее сейчас стресс, немного шарики за ролики заехали, появилась идея фикс, и вся эта затея только усугубляет проблемы…

– А вы, Ксения, не допускаете, что эти проблемы как раз таки можно решить, осуществив сию затею? Вы понимаете, что если она туда не поедет, не убедится самолично, что ей ничего не угрожает и все это действительно, как вы выразились, глупости, то мы обречем Асю на многолетние ожидания и боязнь свершения так называемого проклятья, да пусть оно хоть тысячи раз неправда, глупости и бред?

Ксения задумалась на мгновение, нахмурила свои не в меру широкие брови.

– И все же, – продолжила она уже с некоторой ноткой неуверенности в голосе, – Я сама могла бы с ней поехать. Вы извините, конечно, однако мы про вас абсолютно ничего не знаем; вы, по сути, чужой человек; кроме того, мужчина…

– Ладно, – старался я не выказывать раздражения, но у меня уже это крайне плохо получалось, – Я буду только за, если вы убедите Асю ехать в вашей компании, оставив, тем самым, меня в покое; вот только если убедить ее не выйдет, вам придется везти ее отдельно от меня в Спаси насильно. Ну а поскольку я непременно тоже отправлюсь туда заниматься непосредственно своею работой, а именно, сбором информации для своей будущей книги, вам еще придется выбирать маршрут и время таким образом, чтобы минимизировать контакты со мной, поскольку, я уверен, ваши и мои подходы и методы будут не сочетаемы и вы мне будете мешать.

Наступила тишина. Я закурил еще одну сигарету, Ксения тут же последовала моему примеру.

– А вы сами, надеюсь, не верите, что все это возможно? – спросила она, глядя на меня искоса.

– То есть, вы хотите узнать, верю ли я, что во всем этом замешаны какие-то потусторонние силы? – тут я задумался, – Нет, не верю. Так как никогда не верил в саму возможность существования чего-либо потустороннего. Но я и не могу сказать, что наверняка знаю, что всего этого не существует. Мне просто не достаточно имеющихся знаний, чтобы исключить вероятность существования чего-то такого полностью. Поэтому, есть сомнения, хоть и не существенные.

– Вы писатель, – с ироничной улыбкой произнесла Ксюша, – Умеете красиво и много говорить. Но из вашего спича я так и не поняла: да или нет?

– Скорее нет, чем да, – расплывчато пояснил я, погасил окурок, уже собрался уходить…

– Подождите, еще кое-что… – притормозила меня Ксения.

– Ну, слушаю…

– Вы, наверное, знаете, что Асина мама была из мусульманской семьи, – начала она, – И Асю она, можно сказать, воспитала частично в мусульманских традициях. И это, в первую очередь, очень отразилось на отношении Аси к… к противоположному полу, скажем так. Я, например, на сто процентов уверена, что если вы на кое-что надеетесь, уж извините за прямоту – добровольно от нее вы ничего не получите; ну только если женитесь на ней, лишь после этого. Кроме того, Ася умеет не только хранить свою честь, но и защищать ее. Будьте уверены, газовый баллончик у нее всегда где-то под рукой. Так что, в случае чего, знайте: вначале вам будет больно от нее, а потом и от меня, не сомневайтесь.

– Все? – спокойно спросил я.

– Да, и еще я попрошу, чтобы вы мне показали ваш паспорт.

– Хорошо, но позволь, Ксюша, дать тебе один совет, – начал я, нечаянно перейдя на «ты», злясь, но стараясь не показывать этого, – Я тебя старше, поэтому имею на это право, следовать моему совету или нет – твое дело. Так вот, старайся никогда не угрожать мужчине, когда точно не знаешь, есть ли у него намерения совершить то, от чего ты его предостерегаешь; ведь даже если намерений у него нет, он может совершить это для того, чтобы продемонстрировать отсутствие страха перед устной угрозой.

Ксения растеряно смотрела на меня.

– Но не волнуйтесь, – поспешил ее успокоить, снова перешел на «вы», – Я ничего демонстрировать не собираюсь. То, что вы не доверяете мне – нормально и правильно в данной ситуации; я это понимаю, хоть мне и неприятно все это выслушивать… Ладно, идемте, я вам свой паспорт продемонстрирую…

Паспорт был в моей сумке-почтальонке, сумка лежала рядом – в гостиной на стуле, на котором висел и мой пиджак. Нашел, достал, вручил Ксении. Она пролистала внимательно все странички.

«Наверное, на всякий случай и на наличие штампов о браках и детях решила проверить», – предположил я.

– Сфотографируйте на всякий случай, – предложил я ей.

Она так и сделала, затем передала паспорт мне со словами, сказанными примиряющим тоном:

– Вы уж извините, я, все-таки, палку перегнула. Но поймите,…

– Я все понимаю, – не дал я ей договорить, – И хочу сказать, что Асе очень повезло с такой подругой, как вы. Я без малейшей иронии это говорю…

***

– Ну где вы там застряли? – ехидно обратилась к нам Ася, колдуя у плиты, – Я уже собралась за вами идти. Потом подумала, что вдруг помешаю. А вообще, Ксюша, ты не боишься, что я твоему Глебчику расскажу, как ты тут уединялась с мужчиной на полчаса?

– О нет! Не надо, Ася, – нарочито наигранно взмолилась Ксения, – Ты ведь знаешь, какой он у меня ревнивый!

И они вдвоем расхохотались, видимо был намек на какую-то забавную историю.

– Я тут, пока вы там… невесть чем занимались, уже макароны почти что сварила, – похвалилась Ася, – Присаживайтесь, скоро будем ужинать.

– Нет, Аська, спасибо, мне уже скоро домой нужно, – ответила Ксения, – Сейчас Глебчику наберу, скажу, чтоб заехал за мной. Пока его не будет, посижу с вами минут десять…

Посидела она с нами значительно меньше заявленного, так как Глебчик уже через минуты три перезвонил, сообщил, что подъезжает.

Ася ушла провожать подругу. Они еще о чем-то шушукались в прихожей несколько минут, затем Ксения прокричала оттуда «До свиданья, Сергей!», я вскочил из-за стола, вышел в прихожую.

– Да, до свидания, – кивнул я Ксении, уже собравшейся уходить, – И не волнуйтесь, я Асю не обижу.

Все! Закрылась дверь, мы с Асей опять остались вдвоем. Плюс Маркиз.

– Вы там не подрались? – спросила меня Ася почти сразу.

– Нет, слегка только по ребрам друг другу надавали, – отшутился я, – Без крови это не драка – так, ерунда какая-то несерьезная… Но я бы победил, кстати, если б до настоящей драки дошло.

– Я слышала, что вы спорили, и я даже знаю о чем, – оставив мою несмешную шутку без внимания, продолжила Ася.

– Ну да, было немного.

– Ты на нее не обижайся только, она хорошая, но очень прямолинейная.

– Нет-нет, Ася, все в порядке, – заверил ее, – Я нисколько не обиделся. Признаюсь, приятных эмоций от таких бесед мало, но я все понимаю. Так и надо. Я уже Ксении говорил, и опять повторю, что тебе очень повезло с подругой.

– Я знаю. Она хоть и моя ровесница, но порой я отношусь к ней, как к старшей сестре.

– Можно вопрос? – решил я разрядить обстановку.

– Давай.

– А правда, что у тебя всегда под рукой газовый баллончик?

– Это тебе Ксюша сказала? – спросила Ася с недоумением, потом не выдержала, расхохоталась и сквозь смех выговорила: – Да! А еще электрошокер, наручники и плетка!

– Да уж, – тоже посмеиваясь, добавил я, – А я-то думал, что кое-что знаю о мусульманских традициях – ан нет, оказывается…

– Так я же не мусульманка! – продолжая смеяться, воскликнула Ася.

– А ты вон туда глянь! – указал я в сторону зеркала, в шутку намекая на ее, скажем так, неславянскую внешность; получилось грубо, я тут же это осознал и пожалел, но Ася, к счастью, восприняла это нормально и засмеялась еще сильнее.

«Нет, Серега, так нельзя, – сам себе я сделал замечание, – Шутить о внешности, религиозной, национальной и половой принадлежности над человеком, которого так мало знаешь, может быть чревато для ваших дальнейших отношений. Отныне, держи себя в руках и радуйся, что в этот раз все было хорошо воспринято».

Уже когда мы сидели за столом и ужинали, Ася спросила, вроде как подтрунивая надо мной:

– А Ксюша тебе говорила, что ты, по ее мнению, на маньяка похож?

Я отрицательно покачал головой, продолжая есть.

– Значит, постеснялась все-таки, – заключила Ася.

– Не постеснялась. Просто высказала это предположение более обтекаемо и дипломатично, – прожевав и проглотив, пояснил я, – А тебе самой как кажется – похож?

– Нет, – однозначно ответила она.

«И хер поймешь, как на это реагировать, – задумался я, – Как на комплимент, или же наоборот – оскорбление. Мне вот почему-то приятнее казаться опасным, чем безобидным. Но тут уж, смотря какие у нее представления о маньяках».

Ни с того ни с сего, Ася в очередной раз погрустнела, начала тихонько плакать. Прошло пять минут – и она уже смеясь, рассказывала историю про то, как однажды, пару лет назад, прогуливалась с Ксюшей поздно вечером, и неожиданно перед ними из кустов выскочил абсолютно голый мужичок, «неистово теребя себе писюн» (ее цитата); естественно, они испугались, но вместо того, чтобы завизжать и дать стрекача, просто застыли на месте; первой опомнилась Ксюша, и, внешне спокойно, указала пальцем на то самое место и громко произнесла: «Смотри какой маленький!». И они вдвоем расхохотались. Стрекача, в итоге, дал мужичок, явно униженный и оскорбленный.

«Ну раз у нее такие представления о маньяках, то там уж однозначно комплимент был, – подумал я, – Однако, эти Асины мгновенные скачки в настроении пугают и наводят на мысль, что предположение ее подруги о слегка заехавших шариках за ролики, отнюдь не беспочвенно».

***

Незаметно мы проболтали до полуночи, о чем-то неважном, но было весело, мы были увлечены. Я и не мог точно припомнить, когда в последний раз так с кем-то общался – легко и непринужденно. Возможно, в то время, когда я еще был в дружеских отношениях со своим вторым, малым, Разочарованием; но там, как правило, присутствовал допинг – слабоалкогольные напитки; с Асей же у нас было употреблено лишь по нескольку чашек чая.

Наконец, уже за полночь, пожелали друг другу хороших сновидений и разошлись по комнатам.

Я разделся, выключил свет, лег.

Долго прокручивал в башке беседу с подругой Аси – неприятный осадок все-таки остался; затем еще какие-то мысли в голову лезли, ворочался, не мог заснуть. И вроде бы уже стал проваливаться в дрему, как со мною начало происходить нечто необъяснимое.

Вначале я четко почувствовал чье-то присутствие, даже шаги и дыхание ощущал; несколько раз включал на мобильнике фонарик, осматривал пустую гостиную – никого не рассмотрел. Стало жарко, разделся до трусов, откинул одеяло. Появилась мысль, что это приступ алкогольного делирия. Не безосновательно: чуть больше месяца до того, спустя дня три после резкого выхода из длительного запоя, у меня случилось нечто очень похожее по симптоматике на белую горячку: панический страх, тактильные галлюцинации (казалось, что по мне кто-то ползает), паранойя; все сопровождались судорогами и высокой температурой. Повторялся тот ужас две ночи подряд, между ними легчало, потом и вовсе все прошло без последствий. Правда, зарекся после этого больше не бухать.

«Так, – попытался оценить я свое состояние, – Кроме того, что жарко и глючит слегка, все остальное в норме. Не похоже на то, что было в тот раз. Да и к тому же, я не так уж резко из теперешнего запоя выходил – позавчера пиво пил, вчера немного водки. Так что, скорее всего, это не белая горячка, а просто я с ума сошел. Интересно, что хуже конкретно сейчас: белочка или шизофрения?»

Прислушался, еще раз осмотрелся. Все тихо, никого. Заподозрил, что это Маркиз мог каким-то образом шуметь. Но нет, не мог: я хорошо помнил, что на ночь выпроводил его из гостиной и закрыл за ним дверь.

«Да уж, как же это все не вовремя и не к месту будет, если действительно случится со мной сейчас белая горячка, – промелькнула мысль, – Не, ну правда: приехал к девушке поддержать в связи со смертью родителя, должен утешать ее, а сам сейчас, сев на белого коня, начну чертяк гонять по ее квартире. Как-то невежливо, что ли. Надо до завтра хотя бы обождать».

И тут, как только я представил себя мечущемся по Асиной квартире в погоне за мнимыми рогатыми существами, и недоуменный шокированный вид Аси, мне вдруг стало так смешно, что я начал тихо, насколько это возможно, хохотать, даже слезы потекли, долго не мог взять себя в руки. Через минуту все прошло. Успокоился, начал снова засыпать…

– Сергей!!! – кто-то громогласно прокричал мне прямо в ухо и, шумно топая, убежал в дальний угол комнаты. Я буквально подпрыгнул на диване от неожиданности, замахал конечностями. Мне уже не было жарко – наоборот, казалось, что в гостиной стало холоднее градусов на десять. Я судорожно стал нащупывать свой телефон, нашел, дрожащими пальцами включил фонарик, осветил ту сторону, куда, по ощущениям кто-то побежал. Там как раз стоял шкаф, на полке которого находилась фотография Динары – Асиной мамы. Свет упал на фото, и в этот самый момент, запечатленная на нем Динара пошевелилась и снова замерла, вернувшись в исходное положение. Я выронил телефон из руки, вскочил, включил свет. Минут десять сидел на диване, закутавшись в одеяло и дрожа. С ужасом поглядывал на изображение покойной женщины, она двигала глазами, моргала время от времени, шевелила губами. При этом, вся обстановка в комнате, казалось, стала ярче, цвета насыщеннее, а слизистую носа щекотал какой-то странный кисло-сладкий запах, которого раньше там не ощущалось.

«Бля, это жесть, – думал я, – Как будто псилоцибов нажрался. Сейчас, главное, не шуметь, к утру должно полегчать. Как бы это мне выдержать?..»

Родилась идея пробраться на кухню и выпить водки, так как вспомнилось одно народное заблуждение, что приступ алкогольного делирия можно снять малой дозой алкоголя.

«Ну а если не поможет, хоть не так страшно будет», – решил я и принялся исполнять задуманное.

С включенным фонариком добрался-таки до холодильника, взял бутылку (в ней оставалось чуть больше трети), приложился. Отпил залпом сразу половину того, что там было, вернул все на место. Постоял еще на кухне с минуту, отдышался и пошел обратно.

«Сейчас неловко получится, – думал я, – Если наткнусь на Асю по пути. Мнение обо мне у нее изменится не в лучшую строну. Хотя, что здесь такого? Иду себе спокойно, никого не трогаю, свой писюн не тереблю, и вообще в трусах. Все вполне себе чинно и благородно».

Вернулся в освещенную гостиную. Ощутил, что цветовое восприятие уже пришло в норму, изображение на фото с Динарой стало неподвижным, странный запах исчез. Минут двадцать просидел с включенным светом, так как жутковато было погружаться обратно в темноту. Обратил внимание на время: полтретьего. Прикинул, что уже так часа два шарахался. Затем поставил будильник на полседьмого, рискнул, наконец, загасить свет, лег, укрылся с головой одеялом – и заснул.

…Вначале полезли какие-то непонятные разрозненные образы из самых дальних глубин подсознания, в цельный сон они никак не могли соединиться. Потом, вроде как, что-то начало единое вырисовываться, но что конкретно – не запомнил. И вдруг, резко, я оказался идущим по лесу. Понимал, что знаю, куда и зачем следую, но вспомнить не мог. Светло, тепло, зеленый мох под ногами, я бос, на мне из одежды только трусы, из-за этого неловко. Откуда-то материализовался Борис Владимирович: худой, высокий, метра три росту в нем. Говорит мне: «Ты на Динару не обижайся, она так шутит; и она давно уже там – немного шарики за ролики заехали». Образ Бориса напомнил мне про Асю. Я вдруг осознал, что она там, куда я иду. Попытался ускорить шаг, но ноги начали вязнуть во мху – быстрее идти не получалось. «Не спеши, еще время есть, – подсказал Борис, – И не смывай меня больше, иначе не смогу помогать. Вон, как ты меня размыл сегодня!» Я понял, что он намекает на свой чрезмерно высокий рост, якобы он размылся, растекся и из-за этого стал таким большим (во сне это казалось логичным, сейчас же кажется каким-то абсурдом). Вдруг, почувствовал, как что-то ударило и сдавило мне грудь, по лицу словно ветки деревьев стали хлестать, я начал просыпаться.

– Ты дойдешь, – успел сказать Борис, но уже моим голосом и наяву, я пробудился окончательно…

### Глава шестая

Понял, что у меня на груди лежит Маркиз, причем его зад уперся мне в подбородок, а хвост елозил по лицу, как стеклоочиститель по ветровому стеклу автомобиля. Скинул его с отвращением, взял телефон, посветил в сторону двери – дверь приоткрыта.

«Наверное, это я ее плохо закрыл, когда ночью ходил водку пить», – объяснил сам себе.

Глянул на время – полшестого. Через час уже вставать, дальше спать не было смысла, да и не заснул бы уже. Встал, оделся, сходил в туалет, умылся, пошел на балкон, покурил, переместился на кухню, включил чайник, сел за стол.

«Все хреново, – думал я, – Не нужно продолжать, иначе крыша съедет окончательно. Ася проснется, поблагодарю ее за гостеприимство – и уеду. Разорву с ней связь, так будет правильнее. Приеду в Борисов – и напьюсь сразу же. И пошло оно все».

Чайник вскипел, щелкнул, я не отреагировал.

«Стыдно, очень стыдно, что водки отпил, – продолжал я размышлять, – Заметит. Нужно будет признаться, а то даже в этом опозорюсь».

Пришел Маркиз запрыгнул мне на колени, моментально затарахтел, я не стал его прогонять. Так и просидел до полседьмого, одной рукой поглаживая кота, другой – почесывая свою почти трехдневную щетину.

Ася зашевелилась в другом конце квартиры. Кот услышал, что хозяйка проснулась, спрыгнул с меня, полетел сломя голову ее встречать.

– О, Сережа, доброе утро, – пришла на кухню Ася, заспанная, растрепанная и смешная; кот пришел вместе с ней, хрипло мяукая, путаясь под ногами, – Ой, а ты почему такой бледный? Не спал?

– Почти, – ответил я, – Кошмары мучили…

Ася напряглась.

– Нет-нет, – поспешил я ее успокоить, – Это не то, о чем ты думаешь. Деревенские хаты и старики с длинными бородами меня не преследовали, не волнуйся…

Ася открыла холодильник, достала что-то для кота, отошла, кинула, измельчив предварительно, это в его миску, затем снова к холодильнику вернулась.

– Чем завтракать будем? – спросила она.

– Как хочешь,– ответил ей, – Я не буду. Только если кофе.

Ася достала два яйца, пошла к плите. Хотел я ей про водку рассказать, но не мог решиться.

– А ты как спала? – спросил я вместо этого.

– Представляешь, на удивление хорошо.

– Во сколько поедешь? – поинтересовался у нее.

– К восьми нужно на работу, подписать заявление на отпуск, потом сразу туда. В общем, в полвосьмого за мной Глеб с Ксюшей заедут.

– Тогда вместе выйдем.

Она разбила яйца на уже разогретую сковороду, включила чайник.

– Ася, хочу покаяться, – все-таки переборол я стыд, – Я ночью выпил немного твоей водки. В качестве снотворного…

– И часто ты так со снотворным засыпаешь? – очень спокойно поинтересовалась Ася, не глядя в мою сторону.

– Иногда бывает, – ответил я виновато.

– Вот, – сделала она замечание, – А меня ругал.

– Так я же ночью, а ты с утра.

Ася не отреагировала – была погружена в свои мысли. Догадался, что она очень волнуется из-за предстоящей церемонии, прокручивает все в голове. Не знал, как ее отвлечь; не понимал, надо ли вообще. Ну и сам был не в настроении. Я выпил свой кофе молча, Ася проглотила завтрак не произнеся ни слова.

– Я пошла собираться, – сообщила она, убрав свою тарелку в раковину, – Через двадцать минут Ксюша подъедет.

Ушла.

Я проследовал в гостиную, собрал свои немногочисленные вещи, сложил одеяло, подушку и простыню в стопку, надел пиджак. В кармане нащупал сложенную бумажку со стодолларовой банкнотой внутри, достал, засунул между подушкой и одеялом.

В прихожей встретились, Ася была одета в темно-серый, почти черный, костюм с облегающими брюками. Красивая.

– Пошли, если готов, – обратилась она ко мне, – Они уже нас ждут.

– Одну секунду, – ответил я, и побежал в ванную, чтоб забрать оттуда свою зубную щетку и пасту; вспомнил про носки, в первый день промоченные, которые все так же висели на полотенцесушителе; естественно, высохли, но стали твердыми, приобрели способность держать свою форму; скомкал, засунул их в сумку.

Вышли.

На улице было относительно тепло, несмотря на раннее утро. День обещал быть жарким для конца сентября.

У подъезда стоял почти новый темно-синий Рэндж Ровер, из-за руля которого выглядывала физиономия Глебчика. Он мне кивнул, я ему тоже.

«Вот как, – подумал я, – Жених ее подруги, являясь студентом, ездит на Рэнджэ; я же, в свою очередь – на старом ржавом Пассате восемьдесят шестого года производства».

Так же подтвердилось мое предположение о меркантильности Ксении. Ведь Глеб казался уж совсем неказистым внешне, Ксюша же была довольно-таки симпатичной, почти красавицей. Если бы не брови.

«А может, я просто чего-то не понимаю или не знаю? – продолжал я рассуждать, – Вдруг у него писюн какой-то особенный, и делать он им умеет нечто неистовое?»

Ксюша, завидев нас, вышла из машины нам навстречу. Мы поздоровались.

– Ну все, Ася, – обратился я к ней, – Прощай. Держись, все будет хорошо…

– А я думала, что мы тебя подбросим к вокзалу, – удивилась она.

– Не, не надо, – ответил я ей, – Хочу прогуляться немного. Погода хорошая. Тем более, до электрички еще больше часа.

Она обняла меня на несколько секунд, затем отстранилась, произнесла:

– До послезавтра. А сегодня я позвоню тебе, когда все закончится.

Я промолчал, поскольку был уверен, что не возьму трубку.

Кивнул на прощание Ксении и Глебу, постоял, наблюдая за тем, как они отъезжают, затем накинул на голову капюшон своей куртки, достал сигарету, закурил и размашистым шагом направился к ближайшей остановке общественного транспорта.

8

В начале одиннадцатого я был уже в Борисове. Не стал ждать автобуса, пошел от вокзала домой пешком, хоть и было далековато – сорок минут примерно. Шел быстро, на автомате, весь вспотел. По дороге заскочил в банк, обменял пятьдесят баксов на рубли.

Уже возле дома, зашел в магазин, взял корзину, направился прямиком в отдел с алкоголем. Нагрузил бутылок пять, прошел к фруктам, взял еще два лимона и зачем-то прихватил ананас. Впервые в жизни покупал ананас.

Людей в магазине было немного, но работала лишь одна касса, в которую толпилась приличная очередь. Пристроился в конце.

«Сейчас пропаду и, тем самым, подтвержу сомнения Ксении в отношении своей порядочности, – пришла мысль в голову, – А еще она подумает, что я испугался ее угроз… Ну и хрен с ней».

Очередь двигалась очень медленно.

«Ася же решит, что со мной что-то случилось, – продолжал я размышлять, – Вряд ли она способна без веской на то причины и без явных доказательств сразу обо мне плохо подумать. Может даже предпримет попытку отыскать меня в Борисове. Но у нее же есть Ксения. Вначале та будет успокаивать Асю, отговаривать ехать куда-либо, потом станет ругать меня, убеждать ее в том, что я просто чмо, в итоге, думаю, убедит… Ну и отлично».

– Миша-а-а! Отмена! – прокричала кассирша; через полминуты прибежал охранник с ключом, кассирша начала тыркать по кнопкам обманикюренными пальцами…

«А вдруг не убедит? – продолжал я терзать себя, – Вдруг Ксения сдастся? А ведь у нее есть фото моего паспорта. Кстати, она несколько страниц сфоткала, не обратил внимания какие именно, но допускаю, что и ту, где прописка указана. Ну и повезет Глебчик их двоих на своей крутой тачке, подаренной родителями за хорошее поведение, ко мне домой. Они начнут звонить в дверь, потом стучать – никто не откроет. Позовут ментов, те вскроют квартиру и обнаружат меня бухим в говно, валяющемся в отключке, хорошо, если не на полу. Позор будет… Но так мне и надо».

Закончилась возня на кассе, очередь возобновила движение.

Подошел мой черед, я быстро выложил содержимое корзины на ленту, кассирша начала пробивать.

«Вот сейчас приду домой – и смою водкой все эти переживания», – не переставал я себя убеждать в необходимости вычеркнуть из памяти всю эту историю, но тут вдруг всплыл в памяти последний сон, и слова «не смывай». Стало не по себе, кровь отхлынула от головы, я покачнулся, чуть не упал…

– Извините, водку отмените, пожалуйста, – обратился я к кассирше дрожащим, каким-то не своим голосом, ком возник в горле, шею сдавило спазмом, губы и язык онемели.

– Всю?

– Да, всю, – еле выговорил я.

Кассирша одарила меня презренным взглядом, недовольно вздохнула и заорала:

– Миша-а-а! Отмена!

За спиной начали ворчливо перешептываться, я их всех мысленно послал на три буквы…

***

Придя домой, я, даже не переодевшись в домашнее, принялся расхаживать по квартире, оценивая ее состояние.

Ремонт был старым, но качественным, вроде как ретро – почти что неоклассицизм. С большой натяжкой и с немалой долей иронии, естественно. Много книг (стандартный ассортимент литературы, имеющийся в каждой второй более-менее интеллигентной читающей семье; впрочем, не обязательно читающей: некоторые приобретали книги для декорирования интерьеров и демонстрирования с их помощью собственной материальной обеспеченности и культурности), советская мебель, относительно современная бытовая техника. В принципе, даже где-то лучше чем у Аси, только уборку сделать, а то все засрано…

Я, кстати, в другом месте детство и часть отрочества провел, а то была раньше квартира моей бабушки. С мамой мы проживали в общаге семейного типа, выделенной ей от работы еще при СССР. С бабушкой мы жить не очень-то хотели (по крайней мере, мама моя), так как характер у бабули был непростой, чересчур любила всеми командовать; властолюбивая, словом, была. Этого стало достаточно для того, чтобы моя мама предпочла ютиться с ребенком в общаговской комнате, вместо того, чтобы проживать в двухкомнатной брежневке со всеми удобствами. В начале девяностых общагу перевели в жилой фонд, и у части жильцов появилась возможность приватизировать свои жилплощади; эта же возможность досталась и моей маме, она не преминула ею воспользоваться. Когда мамы не стало, я перебрался-таки к бабушке, общаговских же пятнадцать квадратов с санузлом и кладовкой были проданы, на вырученные деньги сделан неплохой по тем временам ремонт в тогда еще бабушкиной квартире, кое-что из денег даже осталось мне, скажем так, в наследство. На протяжении же последних восемнадцати лет к тому моменту, ремонта в квартире, как такового, не было, лишь косметический там-сям; и еще я кое-какую бытовую технику докупал или заменял на более современную уже имеющуюся…

Решился приступить к уборке.

Первым делом, собрал всю пустую тару (скопилось много), вынес в мусоропровод, минут десять гремел бутылками на весь подъезд, забрасывая по одной, по две в загрузочный клапан; закончил, вернулся, сгреб грязную одежду и прочее тряпье – в стирку отправил; прошелся по всем комнатам, скомпоновал чашки, рюмки, стаканы, разбросанные хаотично по разным местам, составил их в ванну, принялся отмывать от присохших остатков чая, кофе, пива, коньяка. Добрался и до кухни: выдраил плиту, холодильник. Откопал какую-то завалявшуюся скатерть, застелил ею стол, на середину водрузил хрустальную миску непонятного назначения: то ли салатница, то ли конфетница, то ли ночной горшок; решил использовать ту загадочную посудину в качестве вазы для фруктов – поместил в нее купленные тем днем ананас и два лимона.

«Красиво! – любовался я своей работой, – Питер Клас бы меня похвалил, если бы увидел эту прекрасную композицию. Не зря я ананас купил. Но нужно еще каких-нибудь фруктов, а то жиденько как-то». Подошел, поменял немного положение фруктов, отошел, еще полюбовался…

Затем вооружился ведром и шваброй с тряпкой – и пошел шуровать. Из-под кровати выгреб два непарных носка и пустую бутылку от шампанского. Искренне удивился, так как забыл когда такое пил.

Ванной и туалету тоже внимание уделил: все вымыл в самых труднодоступных местах.

Вспомнил про давно завершившуюся стирку – принялся развешивать шмотки.

Завозился, увлекся, потерял счет времени, не чувствовал ни усталости, ни голода…

***

Примерно в семь вечера зазвонил мобильник. То была Ася.

– Да, Ася, слушаю, – ответил я запыхавшийся.

– Привет.

– Привет. Ну что? Как там?

– Все, – произнесла она и заплакала.

Я молчал, давая ей возможность выплакаться и самостоятельно успокоиться. Спустя несколько минут услышал, как она высморкалась вдалеке, отложив, видимо, телефон в сторонку, затем снова прозвучал ее голос:

– Извини… Все нормально прошло. Прах только сразу не хотели отдавать, сказали вначале, что не раньше понедельника. Пришлось заплатить дополнительно и подождать часа полтора. Но все сделали. Да, и еще тетка моя… ну, то есть, жена папиного двоюродного брата, сильно возмущалась.

– Почему возмущалась? – спросил я, дождавшись, пока Ася еще раз высморкается.

– Ну, с ее слов, усопшего сжигать не по-христиански…

– Ясно… А прах куда? Так, как твой отец и хотел?

– Да, к маме… Не знаю, как с памятником только быть. Предложили на имеющемся сделать дополнительную гравировку – место позволяет. Нужно только узнать, можно ли так. Технически-то можно, только, вдруг есть какие-то каноны, правила, этические нормы… Да даже с логической точки зрения: получается, что папу похоронили под надгробьем, который, в некотором смысле, он сам и поставил; то есть, захоронен он будет под памятником, который сам себе воздвиг. Понимаешь?

«Я памятник себе воздвиг…», – промелькнуло в голове.

– Понимаю. Лично я не вижу здесь ничего такого страшного, – ответил я, – Но вообще-то я в этих делах не разбираюсь…

– Понятно… Чем занимаешься?

– Да вот, уборку затеял… – смущенно ответил я.

– Молодец. Гостей, может, ждешь? – уже веселым ехидным голоском поинтересовалась она.

«Да, Ася, опять твои шарики за ролики…» – проскочила мысль.

– Ага.

– Много гостей? – продолжала ехидничать Ася.

– Да, тринадцать путан на путаномобиле вот-вот должны приехать, – ляпнул я фигню какую-то.

Но Ася рассмеялась.

– Почему именно тринадцать? – сквозь смех продолжала она, – Это же плохое число! Не повезет же!

– Так мы же не в казино собрались играть, – постно аргументировал я.

– Ну, тогда да… Можете в волейбол сыграть: шесть на шесть и одна в запасе.

«…Или в баскетбол – позабрасывать спортивный снаряд в кольцо; можно и в бильярд по очереди – позагонять шары в лузы, а потом уже и в карты – в пьяницу на выбывание…» – думал я, но вслух, естественно, такого не сказал.

– Ну так как? – не дождавшись моей реплики спросила Ася, – Все в силе? Послезавтра приедешь? Не передумал?

– Кто – я?! Естественно не передумал. Даже сомнений не возникало. Все в силе, как и договаривались.

– Это хорошо… Ладно тогда, Сережа, тут уже Ксюша пришла, в домофон тарабанит. Завтра еще созвонимся, отдыхай.

– Ты тоже. Набирай в любое время. Ах да, и Ксюше привет передавай…

Попрощались в ускоренном темпе. Не прошло и пяти минут, как она перезвонила.

– Алло? – ответил я на звонок недоумевая.

– Сергей, самое важное забыла, – сходу начала она серьезным тоном, – Заболтал ты меня совсем… У меня к тебе был один вопрос, но теперь уже два…

– Ну? – кое о чем уже догадывался я.

– Так. Во-первых: как выглядит путаномобиль?

– Ну, он такой… розовый,… с башенкой в форме… – кхе-кхе! – на крыше…

«Блин, нужно было сказать, что он бело-синий, с мигалкой и надписью «Милиция», – поздно сообразил я.

– Ясно, я так и представляла, – с трудом сохраняя серьезность, продолжала Ася, – Второй вопрос: ты ничего у меня дома не забывал?

– Ты о чем? – изобразил я удивление.

– Ну, в постельных принадлежностях… – уже совсем серьезно начала Ася меня пытать.

– Нет, – не сдавался я, – Может, это Маркиз?

– Сергей, хватит во всем обвинять Маркиза! А вообще, я не шучу. Это лишнее, так нельзя! – набросилась она на меня.

Я тяжело вдохнул, сдался:

– Ася, так надо. Так принято…

– Сергей, так много не принято! Даже мои родственнички, от всей семьи, оставили в четыре раза меньше! Ты знаешь, что ты один денег дал столько же, сколько Ксюша от себя и Глеба?.. Ой, извини, Ксюш… – последнее было адресовано уже присутствовавшей там Ксении.

– Ася, мне не жалко, честно, – растеряно отбивался я, – Раз оставил столько, значил было из чего…

– Ладно, что с тобой поделаешь? Все, пока!

Она бросила трубку. Еще через две минуты опять перезвонила:

– Да, слуша… – не успел я ответить, как Ася меня перебила:

– Представляешь, ты Ксюше понравился! Она почти влюбилась!

Тут же на другом конце началась возня, шум, слышался Асин смех и Ксюшина ругань. Мне тоже моментально стало весело. Потом вдруг звук стал громче, но изменилась тональность, предположил, что была включена громкая связь.

– Алло, ты тут еще? – спросила Ася, задыхаясь от смеха. Ксения там продолжала что-то бубнить на заднем фоне, я даже некоторые слова мог разобрать.

– Да, тут, – ответил я, – Передай Ксении, что мне это очень приятно, и даже на Глебчика я был бы готов закрыть глаза, но, к сожалению, буквально две недели назад, я вступил в рыцарский орден Госпитальеров и дал обет безбрачия. Так что – увы!

Они там вдвоем взорвались со смеху, моя догадка о том, что Ася перевела свой телефон в режим громкой связи, подтвердилась.

Немного успокоившись, она вдруг спросила:

– А какой у тебя размер обуви?

– Сорок пятый, – удивленно, ответил я, – А что такое?

– Да так, ничего. Все, пока! – и она опять бросила трубку.

Больше не перезванивала.

Я присел, задумался: «И причем тут может быть размер моей обуви?» В силу своей пошлости и распущенности, вспомнил, что вроде как некоторые считают, будто есть прямопропорциональная зависимость между размером стопы у мужчины и размером его полового органа (допускаю, что так и есть, но наверняка не могу знать), подумал, что это был какой-то стеб с их стороны, основанный на этой теории. Тупица.

«Итак, – мысленно произнес я, – Сего дня, двадцать второго сентября две тысячи семнадцатого года, прах Бориса Владимировича Лихтаровича был предан огню, а затем земле».

Заболел желудок – хронический гастрит напомнил о себе.

«Ладно, на балконе завтра порядок наведу, а сегодня – срочно поесть и спать».

***

Спал хорошо – кошмары не мучили. Утром проснулся полностью отдохнувшим.

Стандартные процедуры, сигарета натощак, легкий завтрак, кофе, продолжение уборки.

На балконе был бетонный пол, застеленный старым, подранным и прожженным в нескольких местах, линолеумом. Решил, что голый бетон лучше. Кое-как линолеум вытянул оттуда, скрутил, накинул на плечи куртку, всунул босые ноги в ботинки – и вынес его к мусорным контейнерам у подъезда. Обратно на лифте поднимался в компании с толстой пожилой теткой – соседкой по лестничной площадке. Поздоровался с ней, хотя обычно с соседями не здороваюсь, так как, во-первых, часто задумчивый бываю и не всегда замечаю их, а во-вторых – они меня бесят; думаю, это взаимно. К слову, соседка в ответ также поздоровалась, но с удивлением, и отстранилась от меня подальше, насколько ей позволяла это сделать фигура и ограниченное пространство лифта.

С балкона выгреб еще некоторое количество пустых бутылок – отправил к предыдущим в мусоропровод. Вымел пепел, несколько бычков, с десяток мертвых насекомых, в основном ос. Еще собрал большой мешок разного мусора и хлама…

Управился, пошел в магазин.

Купил кое-чего из еды, фрукты, виноград, конфеты, две бутылки разного вина – сладкого красного и белого сухого, шесть баночек безалкогольного пива. Безалкогольное пиво, к слову, тоже впервые в жизни покупал. Отнес все домой, сообразил, что неплохо было бы иметь и резиновые сапоги, пошел снова.

Кроме сапог, приобрел еще термос и налобный фонарь.

К обеду уже был дома. Около получаса блуждал по квартире – любовался результатами проделанной работы.

Появилась идея приготовить какое-нибудь изысканное блюдо. Вот только готовить я никогда не умел и не любил, поэтому почти сразу отказался от этой задумки. Решил ограничиться гречневой кашей с сосисками (любимые макароны закончились, купить их почему-то забыл, хоть и собирался). Пообедал.

Расположился за компьютером, приступил к поиску информации о староверах, несколько часов ее изучал. Ничего, что могло бы быть полезным не нашел, только зря время потратил.

Вечером позвонила Ася.

– Привет, как дела? – бодро спросила она.

– Привет, нормально. А ты там как?

– Тоже все нормально. Только скучно. Ксюша недавно по делам отъехала, через час где-то вернется. Уже выдала ей комплект ключей от квартиры, она обещала не реже, чем через день заезжать, чтоб кормить Маркиза, чистить его лоток и поливать цветы. Я уверена, что она справится.

– Не волнуешься, что Ксюша и Глебчик твою квартиру в место для любовных утех превратят?

– Нет, – ответила Ася, – Нисколько. Да даже если и превратят, то на здоровье – лишь бы порядок соблюдали. А ты что – ревнуешь?

– Конечно, – ответил я, хотел как-нибудь пошутить, но ничего не придумал.

– Во сколько завтра приедешь? – спросила Ася.

– Рано. Часам к семи. Чтоб до восьми утра из Минска уже выехать.

– Значит, мне сегодня надо будет лечь пораньше. Кстати, как там путаны твои? Уже уехали?

– Да, помогли уборку доделать, съели все запасы макарон – и укатили.

Ася хихикнула.

– Чем сейчас занимаешься? – спросила она.

– Да вот, постирал утром свой гусарский мундир, – глупо отшутился я, – Уже высох, сейчас гладить буду.

– Не, ну я ж серьезно! – протянула Ася.

– Просто бесцельно барахтаюсь во всемирной паутине. До этого читал про староверов, – честно ответил я.

– Нашел что-нибудь важное?

– Не знаю, наверное, нет.

– Я, кстати, тоже про них читала, – сообщила Ася, – Те, что обитали в Спаси, вроде как дырниками были.

– Это те, что в дырку в стене на восток молятся, да? – уточнил я.

– Да, – подтвердила Ася.

– Я про них как раз уже прочел, вроде они безобидные были. Ну, если не учитывать, что считали всех остальных слугами Антихриста, еретиками и безбожниками… Кстати, насколько я понял, число девять вроде как для них особого смысла не несет. По крайней мере, про это не нашел ничего.

– Ну да, я тоже не встречала. Кстати, надо будет еще и про язычников наших информацию поискать…

– Поищу, – согласился я, – Благо, в интернете все, что угодно найти можно…

Поболтали мы еще о чем-то минут пятнадцать, затем распрощались.

Я же действительно принялся читать про белорусских язычников. Перелопатил уйму сайтов и тоже ничего важного из прочитанного не вынес.

Около полуночи лег спать, поставив будильник на полпятого утра. Уснуть не мог очень долго, так как волновался перед предстоящей поездкой.

### Глава седьмая

Выехал в полшестого. Двигался неспешно, очень внимательно. В Минске, кстати, по городу перемещаются значительно быстрее, нежели в Борисове, я же полз с привычной для себя скоростью в сорок, на нервное мигание фарами тянущихся за мною автомобилей, старался не обращать внимания. Но к оговоренным семи часам уже был у подъезда Асиного дома, обошлось без неприятностей.

Сразу позвонил ей по мобильному, чтоб убедиться, что она не проспала. Все нормально, Ася сразу же взяла трубку, сообщила, что уже ждет меня и даже сама собиралась мне звонить, но медлила, так как не хотела от дороги отвлекать.

Я, еще только подойдя к подъезду, почувствовал страх – некий мистико-психический – как в последнюю проведенную там ночь, когда меня мучили галлюцинации. Вначале страх был легкий, но, по мере приближения к Асиной квартире на третьем этаже, страх усиливался.

«Бояться нечего, – успокаивал я себя, – Просто это место ассоциируется у меня с этим состоянием».

Встретила Ася меня на этот раз без объятий, вид у нее был озадаченный.

– Случилось что-то? – спросил я.

– Не, все нормально, – вроде искренне ответила она, улыбнулась, – Просто боюсь что-то забыть. Зайди пока, поздоровайся с Ксюшей…

Ксюша сама вышла из кухни.

– Доброе утро, Сергей, – поздоровалась она, и тут же обратилась к подруге, не дождавшись ответа на приветствие: – Я Глебу уже позвонила, он минут через двадцать будет. Нужно его подождать, он сумки вынести поможет…

– Да зачем? Я бы сейчас сам, за два-три захода…– всполошился я, так как не желал светить перед Глебом своим Пассатом, тем более на фоне его внедорожника; ну и вообще, сбежать оттуда хотелось поскорее почему-то.

– Зачем за два-три, если можно за один? – вмешалась Ася, – Подождем, кофе попьем на дорожку…

Сдался, последовал за ними на кухню. Ася принялась заваривать кофе, я уселся за стол, Ксения тоже – напротив меня.

– Ася мне толком ничего не говорит, – начала Ксюша, – Какой у вас план действий?

– Сейчас в магазин заедем, шашлычка, водочки, винишка возьмем, – начал я зачем-то придуриваться, может, чтоб от страха отвлечь самого себя, – Махнем куда-нибудь на Минское море…

Ася хихикнула, возясь с чашками, Ксюша нахмурила лохматые брови.

– Я серьезно спрашиваю, – стояла на своем Ксения.

– Так и я не шучу. Кстати, Ксения! А езжайте-ка с нами! – продолжал я нести чушь с серьезным лицом, – Палатка, вроде как, трехместная… А за Маркизом Глебчик присмотрит…

– А как же твой обет безбрачия? – смеясь, спросила Ася у меня.

– Так для этого же вовсе не обязательно вступать в брак! – аргументировал я.

Ася поперхнулась от смеха, закашлялась.

– Сергей! – воскликнула Ксюша злобным тоном, но на какую-то долю секунды улыбка пробежала по ее лицу, – Мне вас ударить чем-нибудь хочется, честное слово! Вообще, вам точно тридцать пять?

– Тридцать четыре, – поправил я, – А что такое?

– Просто кажется, что вам лет на тридцать меньше! – раздраженно восклицала Ксюша, – Вы хоть понимаете, куда вы едете? Определились, где жить будете? В палатке? А сколько времени это все займет? Ориентировочно хотя бы?..

– Тихо, Ксюш, остынь, – подошла Ася, поставила на стол чашки с кофе и обратилась снова ко мне: – Сережа, не обращай внимания на Ксюшу, это она просто ревнует.

– Иди в жопу, Аська, – пробормотала она в ответ и демонстративно отвернула лицо к стене. Ася посмеивалась.

Я следил за Ксенией, подозревал, что в целом злится она не всерьез. Через десяток секунд Ксюша глянула на меня искоса, наши взгляды встретились – и я ей зачем-то подмигнул. Она попыталась сдержаться, но не смогла – прыснула со смеха.

«Нет, – подумал я, – Все-таки, по-настоящему злится. Только злящегося человека так легко бывает рассмешить».

…Раздался звонок домофона – Глеб приехал. Через минуту он уже был на пороге квартиры. Я вскочил, поздоровался с ним уже по традиции кивком головы.

«И сильно ли ты тут нам помочь сможешь, дрыщ? – думал я, глядя на него, – Ты ж вряд ли и двадцать кило с места сдвинешь не надорвавшись!..»

Я только в левую руку ничего не смог взять из-за неисправных сухожилий, а так обвешался по максимуму грузом, больше, чтоб повыделываться перед молодежью; девчонкам и Глебу осталось две нетяжелые сумки на троих. Одну взял Глеб, другую Ася; Ксюша, без видимого смущения, осталась с пустыми руками. К слову, в прошлый мой приезд вещей подготовлено было значительно меньше, то есть, Ася еще чего-то насобирала в дорогу.

«Эх, – размышлял я, – Хорошо, что у меня «Пасацік-універсальчык[4]» – в девястые мечта любого усатого белоруса в кепке. Сколько там, интересно, мешков бульбы влезает? Десять, наверное, со свистом… Не, не десять – однозначно больше…»

– Где твоя машина? – спросила Ася, когда мы вышли из подъезда.

– А вон! – кивнул я в направлении своего белого Пассата, стоявшего напротив; а прямо за ним, словно специально, чтоб создать контраст, был припаркован темно-синий Рэндж Ровер Глебчика.

Кое-как доплелся на дрожащих от физического напряжения ногах до своего корыта, скинул груз, открыл багажник, начал укладывать вещи. Успел мимоходом заметить, что Ксюша пренебрежительно скривила губы, а Глеб выпрямился, гордо выпучил грудь, показалось, что даже вырос на пару сантиметров.

– Вот, кстати, молодежь! – решил я замаскировать собственное смущение, – Это и есть настоящий автомобиль, неумирающая классика, стальной конь! Это вам не современный алюминиево-пластмассовый ширпотреб, который даже не ржавеет. Этот и ржавеет, и дымит… А главное преимущество данного чуда техники – практичность. Например, его можно не заправлять, а просто каждый раз, когда топливо заканчивается – покупать новый, с полным баком. Ремонтировать его вообще не нужно – просто выбрасываешь сломавшуюся деталь – и дальше едешь. Если ехать отказывается – опять-таки, выбрасываешь целиком и покупаешь новый. Между прочим, существует старинное белорусское поверье, что подобный аппарат способен исцелять практически от любых хворей своим выхлопом…

В общем, развеселил я молодежь. Особенно Глеба моя тирада впечатлила.

– Не, кроме шуток, – впервые Глебчик при мне больше двух слов произнес подряд, – Отличный аппарат. Ему бы тюнинг серьезный… Я на похожем ездил, когда водить учился. Но там поновее был: этот третьего поколения, а я на четвертом гонял…»

«Вот сучоныш! – разозлился я, – Уколол-таки меня, гад мелкий. Да только в тачках ты ни хрена не шаришь, дружочек: это – второе поколение! Как его с третьим можно спутать-то вообще?..»

– Ну все, ребятки, – обратилась Ася к своим друзьям, когда я уже уложил все вещи, – Мы поехали. Ксюша, звони, если что. Я тоже буду позванивать…

– Каждый день, – вставила Ксения, – Утром и вечером. И сейчас, когда приедете, отзвонись.

– Хорошо, Ксюшка, не волнуйся, – произнесла Ася и обняла подругу, через паузу добавила, – И не ревнуй уж так сильно…

– Отстань от меня, коза! – отпихнула Ксюша Асю, фыркнула злобно, но потом заулыбалась; я обратил внимание на Глеба: его глазки нервно забегали в разные стороны в недоумении. Я был доволен.

Все, наконец-то распрощались, Ася начала дергать за ручку пассажирской двери – дверь не открывалась.

– Подожди, – прервал я ее, – Сейчас изнутри открою. Замок не работает…

***

В Борисов я ехал увереннее, но все равно старался больше девяноста не разгоняться. Асю, видимо, убаюкала моя неспешная езда, она дремала большую часть пути. В Жодино очнулась, завертела головой в разные стороны.

– Уже Борисов, да? – спросила она.

– Не, еще минут двадцать пути. Это Жодино. Скоро завод БелАЗ будет. Видела его когда-нибудь?

– Нет, не приходилось…

Я решил свернуть к памятнику – самосвалу, установленному на пьедестале. Очень он ее впечатлил, как ни странно, Ася даже вышла из машины, попросила, чтобы я ее сфотографировал на его фоне.

– А в Борисове какие достопримечательности есть? – спросила она меня, когда мы продолжили путь.

– Надо подумать, сразу не скажу. А ты экскурсию хочешь?

– Неплохо было бы…

– Обязательно проведу, – пообещал я, – Но только не сегодня, так как нужно подготовиться к завтрашней поездке как следует. Кроме того, я практически не спал этой ночью; тут, думаю, хоть бы до дома доехать без происшествий…

Доехали. Ася попросила открыть багажник и взять с собой одну сумку. Я так и сделал. Зашли в подъезд, в лифте опять столкнулся все с той же толстой соседкой. Поздоровался с ней, она со мной, стала искоса на Асю посматривать, изучать.

«Думает, что это очередная моя блядь», – догадался я, и сразу же еще больше возненавидел ту мерзкую бабищу.

– Ну вот, Ася, мы и на месте, – произнес я уже в прихожей, – Раздевайся, заходи, чувствуй себя как дома. Обстановка тут у меня холостяцкая, спартанская. Можно сказать, даже аскетическая. Но уж как есть. Кстати,… по поводу «есть»: ты хочешь есть?

– Не отказалась бы… – произнесла она, разглядывая мое жилье.

Не спеша разулась, сняла верхнюю одежду, принялась расхаживать по квартире, изучать.

– Прикольно у тебя, – вынесла вердикт Ася, – Книг столько много… Скажи, а в какую комнату ты меня поселишь?

– Выбирай сама, – ответил я, – Где тебе удобнее. Для меня тут как таковой личной комнаты нет. Спальня – это вроде как мой кабинет, гостиная – комната для отдыха. Ночую в любой, в зависимости от настроения.

«…Или степени опьянения», – проскочило в голове.

– Хорошо, тогда давай я у тебя в кабинете расположусь.

Она вернулась в прихожую, достала из принесенной мною сумки другую – поменьше, удалилась с нею в спальню.

– Подожди пару минут, – попросила она, – Я только переоденусь в домашнее и Ксюше отзвонюсь. Да, и не вздумай подглядывать!

«Эх, Ася! – подумал я, – В моем-то возрасте, да с моим опытом, подглядывать уже неинтересно. Потрогать – еще куда ни шло».

Через десять минут Ася пришла на кухню, уже облаченная в трикотажные брюки и олимпийку серого цвета, в тапочках; из прихожей она притащила основную, бо́льшую сумку, водрузила ее на табурет.

– Ого, ничего себе! – увидела она вазу с фруктами на столе, – Это то, что путаны не доели?

– Да, предпочли макароны почему-то, весь запас уничтожили… – ответил я.

Ася хихикнула, полезла в сумку, достала оттуда несколько упаковок макарон.

– Это Ксюша для тебя купила вчера, – сообщила Ася, – По моей просьбе, правда. Но просьбу эту она выполнила с большим удовольствием и искренне любя, даже не сомневайся в этом.

Я улыбнулся, покачал головой.

– И это же еще не все! – торжественно заявила она, и принялась выкладывать на стол остальное содержимое сумки, параллельно комментируя: – Так, ну вот, сосиски – это от меня лично, консервы – тоже, молоко, томатная паста, и вот это вот; о, конфеточки! Конфетки сюда же, это… не, это не то… Ага, вот оно! Бухлишко!

И Ася выставила на стол большую прямоугольную бутылку вискаря.

– Это очень здорово, конечно, – пробормотал я, растерянно озирая образовавшуюся на столе огромную груду еды, стараясь не смотреть на бутылку, – Но нам завтра ехать, мне за руль, так что, я лучше воздержусь от употребления спиртного.

– Как хочешь… – спокойно ответила она, – Вообще-то, это как бы тебе подарок, я и не планировала, что оно на сегодня. Имеешь право этим распоряжаться как угодно, можешь и сам, без меня. Путан пригласишь…

– Понял, – отреагировал я, – Спасибо, так и поступлю. А пока что уберу.

Убрал. А вместо виски достал две бутылки вина, поставил на стол со словами:

– Вот! Я тоже немного подготовился. Это тебе. Любое из двух на выбор, или обе сразу.

– Ну… от такого я не откажусь, пожалуй, – приняла Ася.

– Ты уж извини, что вино – кумыса в магазине не нашел… – не смог я удержаться, чтоб не подтрунить над ней, хоть и зарекался больше не шутить над ее этническим происхождением.

– Ах ты, злодей! – наигранно воскликнула Ася, и снова принялась рыться в сумке, приговаривая: – Ну ничего, сейчас я отомщу, и за этот раз, и за ту твою выходку… Вот тебе!

И она вытащила из сумки обувную коробку.

– И что это? – растерянно глядел я, то на Асю, то на протянутый мне предмет; чувствовал, как кровь прилила к щекам.

– Открой и примерь, – спокойно ответила она.

– Так… так-так, – не находил я слов, застыл на месте, было крайне неловко. Осознание того, что я покраснел, заставило, кажется, раскраснеться еще больше.

– Ну, Сережа, – начала она примирительно, видя мое смущение, – Не обижайся. Я просто хотела хоть как-то тебя отблагодарить. Обидеть мысли не было…

– Но ты это сделала, – еле выговорил я.

– А ты, думаешь, меня не обидел? – возмутилась Ася, – Когда деньги мне подбросил? Ты понимаешь, что заставил чувствовать меня еще сильнее обязанной тебе? Уж лучше бы в руки тогда отдал – я бы хоть имела возможность их не принять!..

– Да ты уже потратила на меня больше, чем я тебе тогда подбросил, – смущенно пробубнил я себе под нос, – Ладно, вижу, бесполезно спорить. При случае сочтемся…

«Бля, вот это характер», – думал я, освобождая от упаковки обувь.

– Ну как? – спросила Ася, когда я натянул-таки ботинки, встал, потопал в них.

– Вроде все хорошо, – ответил я, – Спасибо, Ася…

– Те дырявые свои не выкидывай пока что, – посоветовала она, – Починишь еще, с виду они не сильно страшные.

– Да, так и сделаю, – согласился, стягивая обновку с ног.

– Сережа, так мы вроде как поесть собирались.

– Ах да, точно! – опомнился я и полез в холодильник, – Гречневую кашу будешь?

– Не, что-то не хочется, – скривилась Ася, – Давай, может, спагетти сварим? И я болоньезе могу приготовить, винишко откроем заодно, а?

– Болоньезе? Это что-то из среднеазиатской кухни, да? – захотелось в очередной раз уколоть ее в отместку за только что перенесенное унижение.

– Да, – с серьезным выражением ответила Ася, – Еще во времена Золотой орды, мои предки заправляли им манты…

***

Откупорил белое вино, нашел бокал, наполнил его, подал Асе. Предложил ей помощь в готовке, она согласилась, поручила почистить лук и чеснок, и все мелко нарезать. Сама же принялась разогревать сковороду на плите, попивая вино из хрустального бокала, сделанного, между прочим, когда-то в Борисове.

«Вот же, блин! – думал я, проливая слезы над луком, – На хрена это все? Залили б майонезом или кетчупом, или и тем, и другим – не хуже бы вышло…»

– У тебя блендер есть? – спросила Ася.

– Нет.

– Плохо. Ну ладно, обойдемся. Получится слегка упрощенный вариант. Нужно было тебе блендер подарить…

«Нахера мне этот блендер? – промелькнула мысль, – Майонез с кетчупом взбивать? Или пиво с водкой?..»

– Я вот думаю, – размышляла Ася вслух, обжаривая уже нарезанный мною лук с чесноком, – Нужно будет обязательно временное жилье там найти – или в Спаси, или в Курганах. Может, домик какой-нибудь за недорого снять получится…

«Так, интересно, на кого же финансовые расходы лягут? – задал я мысленно вопрос, нарезая томаты, – Как мне кажется, она меня нищебродом считает, плюс ко всему, не захочет быть обязанной мне в чем-либо, поэтому, вполне вероятно, что захочет взять все денежные расходы на себя, тем самым унизив меня окончательно…»

– Предлагаю с завтрашнего дня начать вести совместный бюджет, расходы делить пополам, чтоб никому обидно или неловко не было, – ответила Ася на мой мысленный вопрос, в который раз такое произошло – я уже сбился со счета.

Вдруг опять возник тот же самый страх, такой, как я чувствовал у нее дома. Постарался загнать его обратно вовнутрь, думать о другом.

– Я отпускные получила, – сообщила она, – Так что, если вдруг ты не готов прямо сейчас к тратам – позже возместишь свою долю…

– Ну, Ася, – возмутился я, – Совсем ты обо мне плохого мнения. Не такой уж я нищий, как тебе думается. Только нужно будет в банк заскочить – деньги на рубли обменять. Кстати, до какого числа отпуск у тебя?

– Двадцать третьего на работу – почти через месяц. Надеюсь, времени нам хватит.

Ася принялась обжаривать мясной фарш (и его она привезла с собой), периодически делая по крохотному глоточку вина из бокала.

«Интересно, это ж нужно такую железную выдержку иметь, чтоб пить настолько мелкими глотками, – размышлял я, измельчая зелень, – Я бы уже, наверное, бутылку осушил целиком, и вторую наполовину, и был бы уже морально готов приняться за вискарь. А она все еще первый бокал смакует. И вообще, что мы с этой всей едой делать собираемся? Завтра ж уезжать. Тут же и скоропортящиеся продукты присутствуют…»

– Все, что не съедим – с собой заберем, – опять Ася продемонстрировала способность к телепатии, – Надеюсь, холодильник там, где нам придется жить, будет. А если нет, то ничего страшного: думаю, скоропортящееся успеем съесть, до того, как оно придет в негодность. В конце концов, тут не так уж и много…

***

Наконец, соус болоньезе был готов. Шеф-повар Ася не до конца оказалась довольна конечным результатом, так как по рецепту все следовало дополнительно измельчить блендером, без этого, якобы, соус получился неправильной консистенции. Мне, откровенно говоря, было похрен.

Предложил перекочевать вместе с кухонным столом в гостиную, к моей гордости – огромному телевизору. Стоил телик, помню, приличных денег; даже люди побогаче меня засомневались бы в необходимости такой покупки. Не знаю, зачем я его приобрел, но тогда уж очень захотелось обзавестись такой, по сути, бесполезной, вещью. Не, ну на нем, конечно же, снукер и передачи про животных смотреть значительно приятнее, чем на стареньком пузатом, давно отправленном к мусорным бакам у подъезда.

Ася согласилась на мое предложение, помогла мне стол перетащить, поставили его у дивана. Расположились. Я включил старую французскую комедию из восьмидесятых годов.

– Ну как тебе? – спросила Ася, когда я, наконец, попробовал макароны с соусом.

– Отлично! – сообщил я, – И соус, и макароны. Особенно, макароны.

– Ты сегодня странный, злой какой-то, – спокойно заметила Ася, – Неужели, я тебя так сильно обидела?

– Ты про боты, что мне подарила? – уточнил я, – Нет, не сильно. Просто не выспался, не обращай внимания.

«А вообще, кто бы говорил! – возмущался я мысленно, – Ох, как она мне сегодня неприятна: то витает где-то в облаках, то унижает меня, то деятельная такая, командует постоянно, винище хлещет!.. Я сам так хочу…»

– Я сегодня тоже сама ни своя, – призналась Ася, – Страшно мне очень. Даже боюсь представить, что нас там ждет…

«Как что? Ничего нас там, скорее всего, не ждет. Съездим, посмотрим, ни хрена не найдем – и уедем».

Я долил в опустевший Асин бокал еще вина, сам принялся за безалкогольное пиво. Уставился в экран телевизора.

– Не люблю я этих актеров, – заявила Ася, – Особенно кучерявого, не помню как его… Может, другое что-нибудь посмотрим?

– А мне нравится, – возразил я, но решил уступить: – Ладно, поищу что-нибудь другое, так уж и быть…

После второго бокала у Аси появился характерный румянец, она раскрепостилась, стала похожей на ту Асю, которая мне так нравилась: принялась болтать, шутить, смеяться. Тем самым и меня взбодрила. Я тоже ей что-то плел глупое, плоско шутил, дурачился. Вдруг загудел мой телефон, я взял его в руку (он лежал рядом на столе), посмотрел на экран.

– Какой-то неизвестный номер, странно, – удивился я, но принял входящий звонок, – Алло?

– Сергей? – услышал на том конце знакомый женский голосок, сразу понял, что это Ксения.

– Так точно, – ответил я. Взглянул на Асю: она сидела близко – неприлично близко, я даже чувствовал исходящее тепло от ее тела – и она вполне могла расслышать, кто мне звонит.

– Это Ксения, не удивляйтесь. Не знаю, говорила вам Ася или забыла сказать, но я попросила у нее ваш номер на всякий случай, в том числе, чтобы периодически вам звонить и держать на контроле…

Еще раз взглянул на Асю, убедился, что она слышит голос своей подруги; кроме того, она даже еще ближе придвинулась ко мне.

– Вы только не обижайтесь, – продолжала Ксюша, – И поймите меня правильно. Я буду вам время от времени звонить, чтоб убеждаться, что все в порядке…

– Я все понимаю, ничего страшного. Звоните хоть каждый день, я не про…

– Ну как у вас дела? – перебила она.

– Нормально все, сижу вот, фильм смотрю, пиво…

– Понятно, – снова перебила меня Ксения, – А Ася что?

– В смысле? – уточнил я.

– Что значит «в смысле»? – недоуменно переспросила Ксения.

– В смысле, какая еще Ася? – продолжал я.

– …Так, дайте-ка ей трубку, – строго попросила она.

– Кому?

– Асе, кому ж еще! – начинала, судя по всему, уже по-настоящему раздражаться Ксения.

– А где я вам ее возьму? У меня ее нет, – не унимался я. Ася же уткнулась своим личиком мне в плечо, начала душить в себе приступ смеха.

– Так, Сергей! – вздохнула Ксюша, – Я прекрасно слышу, что там рядом кое-кто повизгивает как хрюшка. Так вот, передайте, пожалуйста, этой хрюшке трубочку, мне нужно с ней поговорить.

Передал-таки Асе свой телефон. Она его взяла, вскочила из-за стола, начала разговаривать, меряя шагами комнату:

– Да… Да… Нормально… Хорошо… Ладно… Отстань, нет… Да… И это… Нет… Хорошо, все… Трубку передать?.. Ладно, тогда пока.

Закончила разговор, вернулась на место, отдала мне телефон.

– Бука какая-то, – возмутилась Ася, – Она, мне кажется, действительно ревнует. Только не тебя, а меня. Из-за того, что я не с ней поехала в Спаси.

– Не исключено.

– Во сколько завтра выдвигаемся? – спросила вдруг Ася.

– Да как соберемся. Спешить, в общем-то, некуда. Завтра понедельник, с самого утра все равно не желательно, так как до полудня, думаю, местное начальство раскачиваться будет после пьяных выходных.

– Согласна. Но, все-таки, часам к двенадцати желательно уже быть у сельсовета, чтоб успеть с жильем вопрос решить.

– Будем. За час точно доедем, а то и быстрее. Вещи практически уже все собраны, только еду осталось упаковать…

Ася прислонилась ко мне плечом, на мгновение я испытал нечто очень схожее с ощущением свободного падения. Но через несколько секунд она отстранилась, взяла опять опустевший бокал, протянула мне. Я принял его, наполнил, передал обратно.

«Так вот в чем дело, Ася, – сообразил я, – Развезло тебя уже. Координация не та – вот и тянет облокотиться на что-нибудь. Я же где-то слышал, что азиаты пьянеют сильнее. Видимо, действительно это так».

В подтверждение моих мыслей, Ася взяла бокал с вином, скинула тапочки, задрала ноги на диван, спиной облокотившись на меня, как о спинку кресла.

– Ой, облилась немножко, – пролепетала Ася, заерзала, затем успокоилась, – Хорошо, что не красное.

«Бля, и что мне делать? – растерялся я, – Как быть дальше? С любой другой я бы не сомневался, как себя вести в подобной ситуации, а с ней-то что?..»

Я сидел, боялся шелохнуться, хотя понимал, что долго так не выдержу, так как пиво хоть и было безалкогольным, но мочегонными свойствами обладало, как настоящее. Ася вроде как фильмом засмотрелась. Минуты две все это продолжалось, но казалось, что целую вечность.

– Ай, неудобная из тебя подушка, – предъявила мне она и сменила-таки положение на нормальное; еще пару капель вина пролила, на этот раз на диван, не заметила даже.

– Сейчас приду, – решил я воспользоваться моментом, удалился вначале в туалет, затем через гостиную прошел на балкон, закурил там. Оттуда присматривал время от времени за Асей через стекло балконной двери. Она все никак не могла оптимальную для себя позу найти, каждых секунд десять меняла положение.

«Ее уже вертолетит, что ли? – мелькнула мысль, – И это меньше, чем от бутылки сухого вина. Что ж дальше-то будет?»

Ася вдруг встала, вышла из комнаты, медленно и осторожно. Через минуту вернулась, собрала грязную посуду со стола, унесла ее.

«Получается, что сегодня, всего за полдня, я умудрился пообщаться сразу с четырьмя Асями, – думал я, – С серьезной и сосредоточенной, со злой и мстительной, с веселой и безрассудной, ну и с пьяной и расхлябанной. С некоторыми даже пересекся по нескольку раз. А еще же есть и пятая – плаксивая и истеричная! И с шестой, скорее всего, предстоит познакомиться – бухой в хлам…»

Докурил, пошел на кухню. Застукал Асю за мытьем посуды.

– А ну кыш! – не дал я ей закончить, – Если хочется чем-то заняться, то лучше фрукты порежь.

Она послушалась, я же занял ее место у раковины…

***

Хоть мне и казалось, да даже уверен был, что это непременно должно было произойти в тот день, но нет – Ася все-таки не напилась. Сработал, наверное, у нее какой-то внутренний тормоз, которого я, например, лишен от природы напрочь. До второй бутылки дело все-таки дошло, но только вечером во время ужина, и ограничилось всего лишь одним бокалом.

А я, учитывая все пережитое ею, принял бы с абсолютным пониманием и как должное если б она в тот день устроила истерику, затем набухалась бы до абсолютно невменяемого состояния, принялась выплясывать на столе, размахивая своим бюстгальтером, заблевала бы после мне всю квартиру этим своим болоньезе, ну и, напоследок, вырубилась бы где-нибудь на полу, в обнимку с недопитой бутылкой вискаря. Именно так я бы повел себя, будь на ее месте; вот только бюстгальтера у меня нет; ну и блевал бы я вряд ли… Но Ася достойно держалась, и я ею искренне восхищался. И все то раздражение и недопонимание по отношению к ней, имевшее место быть в первой половине того дня, мигом улетучилось и больше не возвращалось…

За ужином Ася немного разоткровенничалась.

– А я, когда подростком была, тоже писать рассказы пробовала; точнее, наверное, сказки.

– Интересно. Ну-ка, рассказывай про что, – заинтересовался я.

– В общем, я очень долго вела дневник. Однажды начала туда же записывать придуманные мною истории. Маленькие – в одну-две странички. Главной героиней там была вымышленная девочка Аня. Она обладала способностью заставить любого человека забыть события короткого отрезка времени и периодически этой своей способностью пользовалась. Например, если ее вдруг кто-то обижал, вел себя неправильно или просто нужно было, чтобы этот кто-то принял какое-то конкретное, нужное для Ани, решение, она подходила к этому человеку и говорила: «Стоп, слушай и запоминай!». Человек впадал в оцепенение, а Аня выговаривала ему все, что о нем думала, иногда не скупясь в выражениях; стыдила, объясняла, что следует делать, а что не стоит, и в конце произносила: «Забудь все, но сделай правильные выводы. Иди!». И этот человек не помнил ничего между словами «стоп» и «иди», но уже знал в чем, где и насколько он был не прав, и как вести себя в дальнейшем, чтобы впредь не повторить ошибки, и какое решение следует принять.

– Здорово, – искренне восхитился я, хотя и сразу же вспомнил один очень известный фильм, – А откуда брались эти истории? Полностью сама их придумывала?

– Нет. Истории брала из жизни. Когда меня кто-то сильно обижал или просто, по моему мнению, в чем-то был не прав, я приходила домой, брала дневник и описывала в нем тревожившую меня ситуацию, заменяя реальных людей на вымышленных, а себя на девочку Аню, и фантазировала, как бы изменилось отношение и поведение человека, если бы он сразу понял, что был не прав. Вот так вот.

Я догадался, что это примерно, как когда ты с кем-то поругался или поспорил, а потом разыгрываешь случившуюся конфликтную ситуацию у себя в голове снова и снова, но уже действуешь там иначе – не так как действовал, а так как надо было бы; в итоге, конфликтная ситуация разрешается в твою пользу. Но, к сожалению, только у тебя в фантазиях.

– Да, очень интересная идея, – похвалил я, – И много таких сказочек ты написала за все время?

– Около двадцати, наверное. Не помню уже.

– И что? Просто перестала писать, в итоге?

– Можно сказать и так, – ответила Ася, – Но я не просто бросила, а написала последнюю сказочку, ставшую логическим завершением истории девочки Ани.

– И чем все закончилось, если не секрет?

– Когда девочке Ане было пятнадцать лет, она полюбила одного мальчика, но Аня, судя по всему, была ему безразлична. Однажды, когда этот мальчик в очередной раз продемонстрировал перед нею свое безразличие, она решила воспользоваться своею способностью и объясниться с ним. Но кто ж знал, что он тот единственный человек на земле, на которого эта способность не подействует? В итоге, мальчик ее выслушал, но после поднял на смех. Девочка Аня убежала прочь, а потом спрыгнула с крыши многоэтажного дома. Все. Конец серии рассказиков.

«Да уж, очень мило, – подумал я, – Интересно, а какое реальное событие послужило основой этой истории?»

Не успел я об этом подумать, как Ася спросила:

– Ты, наверное, хотел бы знать, какое реальное событие послужило основой этой истории, да?

«Бля! Перестань ты уже, наконец!» – воскликнул я мысленно, стало опять страшно.

– В принципе, – продолжила она, – Никакого события и не произошло. Мне тогда было почти пятнадцать лет, и мне просто очень сильно нравился один мальчик – мой одноклассник. Он в мою сторону и не глядел, а я мучилась и страдала. Решила просто нафантазировать, смоделировать, скажем так, чтоб узнать, а что будет, если я ему раскроюсь. Так и поступила, результат меня не устроил, и я приняла решение, что правильнее будет свои чувства держать при себе.

– И что в итоге? В смысле, удалось ли перебороть в себе те трепетные чувства?

– Ну не то, чтобы перебороть… – задумалась Ася, – Просто тогда уже был конец девятого класса, десятый класс еще пострадала, в одиннадцатом уже не до любви было – готовилась к поступлению, а потом нас жизнь развела, я его больше не видела, особо и не вспоминала…

– Так, а ты получается, в пять лет в школу пошла, да?

– В общем-то, да. Почти в шесть. В шестнадцать школу закончила, в двадцать – универ. Везде самой младшей была.

«И самая младшая, и нерусская, – подумал я, – Однозначно, в школе дразнили».

– Если ты думаешь, что меня из-за юного возраста или из-за моей, скажем так, внешности в школе дразнили, то нет, серьезных проблем я не испытывала.

«Да е-мое! – снова она меня обескуражила, мурашки пробежали по спине, – Да сколько ж можно-то! Как мне мысли свои от нее скрыть? Ведь просто взять и не думать я не умею…»

– Вот я, например, заметила, – продолжила Ася, не обратив внимания на мое смятение, – Что ты, когда подкалываешь меня по поводу моей этнической принадлежности, тут же осекаешься и теряешься. Пугаешься, всматриваешься, а не обидел ли. Но, уверяю, мне нисколько не обидно. Скажу по правде, мне даже это приятно, поскольку меня папа часто в шутку тоже любил подколоть… и маму…

И она разревелась. Мы в тот момент сидели рядом на диване, как и днем во время обеда; по телику шел очередной фильм; пока беседовали, раза по два убавляли звук, машинально, чтоб не мешал общению, в итоге фильм превратился в немое кино. Я около минуты неподвижно наблюдал за сменяющимися картинками на экране, под аккомпанемент Асиного плача, затем не выдержал, обнял ее, она ко мне прильнула, обхватила руками…

Просидели так около пяти минут, та уже и плакать перестала, а мы все сидели обнявшись. Вдруг я не сдержался и чмокнул ее туда, докуда мог беспрепятственно дотянуться, то бишь, в макушку. Асю это словно пробудило, она сразу же отстранилась от меня, начала тереть глаза, нос, растерянно улыбаться.

– Извини, – произнесла она через некоторое время. Я промолчал, с невозмутимым видом закинул ногу на ногу, сел глубже за стол, чуть наклонился вперед, чтоб не была видна область паха.

Смотрели несколько минут на телевизор без звука; она сидела, как маленькая девочка во время детсадовского утренника – спину прямо, руки на колени, я – в позе школьника, получившего только что баскетбольным мячом по яйцам. Тишина.

Наконец, я поднялся, пошел курить.

«Мне одна шалава говорила, что с легкостью определяет, когда у мужика стоит, по выражению его глаз, – думал я, закурив сигарету, – Надеюсь, что такой способностью обладают не все особи женского пола, а только имеющие определенный опыт».

Я курил и разглядывал сквозь стекло Асю – в комнате горел свет, на балконе было темно, я ее прекрасно видел, а она меня нет. Заметил, как она отыскала пульт и прибавила звук.

«Все равно она смущена, иначе и быть не может, – продолжал я наблюдать, – Но как она ко мне прильнула-то всем телом!.. Ух!..»

– Сережа, а когда ты решил писателем стать? – спросила меня Ася, как только я вернулся.

– Лет в двадцать пять, наверное, – ответил я, усаживаясь за стол и планируя открыть последнюю баночку пива.

– А до этого какие-нибудь были у тебя попытки что-то сочинять?

– Были. Матерные стишки в детстве придумывал, – ответил я, – Меня за это даже Маяковским прозвали одноклассники.

– Кстати, – отметила Ася, – Ты внешне похож на него.

– Да, я знаю. Я еще в юности, так скажем, под ноль стригся часто, да и сейчас могу, когда лето и жарко. Ты ж видела его фото, где он лысый?

– Конечно, – кивнула Ася.

– Так вот, говорили, что я с ним на одно лицо. Кстати, я даже хотел себе псевдоним взять «Маяковский»…

Тут я осекся, так как сообразил, что некоторое время мои статейки на одном ультралевом интернет-ресурсе публиковались под этим псевдонимом, и при желании, можно было отыскать их по запросу в поисковике. А там же такой бред ужасный был!..

– А что, все-таки, тебя побудило начать писать прозу? – продолжала Ася допытываться.

– Да как-то само… – все, что я смог ответить. Задумался, осознал, что я никогда и не задавался подобными вопросами, все действительно словно само собой происходило: сами собой стишки сочинялись (но это так – глупости были), потом сама по себе проза поперла. И это казалось естественным. Неестественным же показалось как раз таки то, что после первого же большого романа все куда-то исчезло, словно закончилось…

– Ладно, Ася, давай уже спать будем, – предложил я, – А то сейчас я все-все интересное о себе расскажу, а что потом буду делать?

– Хорошо, согласна, – ответила она, вылезла из-за стола, потянулась, зевнула, – Только посуду убрать надо…

– Я уберу и помою, иди отдыхай…

– Нет! – запротестовала она, – Я сама. Меня моя мама учила, что все, связанное с уборкой, должна делать исключительно женщина, и ни в коем случае не должна позволять делать это мужу… Ой!..

Ася закрыла рот рукой.

– Так-так-так, – улыбнулся я, – Нужно будет обязательно паспорт проверить, а то вдруг, ты там мне нашептала на ухо когда-то: «Стоп, слушай и запоминай», завела меня в загс, а потом «Все, иди» – а у меня уже штамп стоит. Кстати, а фамилию ты хоть мою взяла? Если мою фамилию не взяла, то я завтра же на развод…

– Да, я оговорилась просто! – держась за живот, смеялась и оправдывалась Ася, – Я хотела сказать, мужчине, а не мужу!

– Да, ладно, нормально, я все понимаю. Но у нас – у славян – существует традиция, не позволяющая гостям мыть посуду… Хотя, с другой стороны, у вас там одни традиции, у нас тут другие… Ты у меня в гостях, а я сам говорил, чтоб чувствовала себя как дома… В общем, чтоб не было конфликта, я тебе уступлю в этот раз…

***

Заснул мгновенно, редко со мной такое происходит. Где-то на час, сны какие-то дурацкие видел во всю, но вдруг резко проснулся, просто очнулся по непонятной причине, словно меня выбросило из сна; никаких внешних раздражителей не обнаружил. Полежал минут пять, глядя в потолок, затем встал, покурил на балконе, надел штаны, пошел в туалет. Проходя мимо спальни, где находилась Ася, через закрытую дверь услышал ее плач, было видно, что там горит свет.

«И что мне делать? – думал я, застыв на месте, – Сделать вид, что ничего не слышал и не видел?»

Нет, решил все-таки постучать.

– Ася, все нормально? – спросил я негромко.

Ответа не последовало, плач не прекратился.

– Ася! Помочь чем-нибудь? – еще раз постучал и спросил чуть громче.

Секунд десять тишины оттуда, я стоял, ждал, не знал как себя вести. Наконец, услышал ее сдавленный голос:

– Зайди, пожалуйста…

Я очень аккуратно приоткрыл дверь, вошел. Ася сидела на моей кровати в белой ночной сорочке, еле достающей до колен, и серой олимпийке, в которой она была днем, накинутой, видимо, только что, чтобы прикрыть наготу. Колени были обнажены, ткань сорочки на бедрах слегка просвечивалась. В общем-то, в красоте ее ног я и раньше не сомневался, но в тот момент появился шанс в этом убедиться воочию.

– Что случилось? – спросил я.

– Мне страшно… – всхлипывая, произнесла Ася, – Я не знаю…

Она зарыдала с новой силой. Я стоял, не понимал, что делать дальше, как быть.

«Подойти, сесть рядом и обнять? – появилась мысль, – Так она же голая практически – неизвестно как это воспримет».

– Я уже заснула, – через минуту стала объяснять она, задыхаясь от плача, – Как вдруг меня разбудил сильный грохот, как будто в дверь спальни кто-то кулаком колотит… Я уверена, что это мне не приснилось…

Я задумался, помолчал несколько секунд, потом спросил:

– Мысль не закралась, что это я мог быть? Ведь больше-то и некому…

Ася взглянула мне в лицо, я увидел ее краснющие заплаканные глаза, распухший нос, дрожащие губы – сердце защемило.

– Нет, это не ты, – произнесла она, затем пояснила: – Я практически сразу же выскочила из комнаты… Ну сколько? Секунды три, максимум пять, на это хватило. В коридоре было пусто. Я даже подкралась к гостиной; извини, но я приоткрыла дверь, убедилась, что ты спишь. Так быстро и бесшумно ты бы не смог…

– Ну почему же? А вдруг я лунатик, – предположил я, скорее в шутку, – Встал во сне, прошелся по квартире, врезался в дверь этой комнаты, которая обычно всегда открыта, быстрым, уверенным шагом проследовал обратно в гостиную, лег на диван и продолжил спать…

– А ты так можешь? – спросила Ася, всматриваясь пристально мне в глаза, наверное, чтобы понять, насколько я серьезен.

– Откуда мне это знать?.. Кстати, совсем недавно это было, я как-то раз проснулся оттого, что мне приснилось, как кто-то крикнул мне на ухо мое имя. Вот представь: мой же сон меня и разбудил. А снилось тебе, как ты падаешь откуда-нибудь? Обычно же резко просыпаешься в момент приземления, будто от удара… Я все-таки склоняюсь, что грохот двери тебе тоже мог просто присниться.

– Думаешь? – неуверенно переспросила она.

– Почти не сомневаюсь в этом. Ну а какое еще может быть объяснение?

– Ну не знаю, – уже улыбнувшись, ответила Ася, – Тут два варианта еще существует: либо это привидение, либо ты действительно лунатик.

– Если выбирать из этих двух, то я бы предпочел второе. Хотя нет! Привидение будет лучше, было бы даже круто.

Ася снова улыбнулась.

– Так, давай-ка успокаивайся и ложись спать. Уже часа два ночи, а нам завтра ехать, желательно встать пораньше. Сколько ты уже так сидишь?

– Минут двадцать.

– Я могу побыть тут, пока ты не заснешь, – рискнул я ей предложить, но уточнил тут же: – Или не надо?

– Не знаю пока еще, – неуверенно прошептала Ася, испуганно оглянувшись, – Проводи меня, пожалуйста, до ванной – я лицо умыть хочу. Одной страшно.

Проводил, вернулись.

– Так что мне делать дальше? – спросил я.

– Можешь идти спать, мне уже лучше, спасибо, – ответила Ася.

– Ладно, тогда я пошел. Спокойной ночи. Бояться нечего, но зови меня, если что.

Я ушел. Снова лег на диван, около получаса о чем-то думал. Жутковато, Асю вроде как успокоил, а сам еле до зала добежал, так страшно было…

Приснилось что-то важное, а что – забыл.

### Глава восьмая

Итак, настало утро двадцать пятого сентября семнадцатого года.

Пробудились мы примерно в одно время – около семи утра. Ася первой заняла ванную, мне пришлось ждать около часа. Затем сам принял душ, побрился, после мы позавтракали остатками вчерашней вермишели, я еще собрал в сумку кое-каких своих вещей. Надел пиджак с брюками. Ася попросила у меня утюг, удалилась в комнату, закрылась там еще на минут сорок. Я, уже собравшийся полностью, сидел в зале, смотрел телевизор – передачу про рептилий, населяющих Австралию. Немного злился – долго она собиралась чересчур.

Наконец, вышла. На ней была белая блузка, черный жакетик, узкая черная юбка до колен, темные колготки. И тапочки.

– Все, я готова, – весело сообщила Ася.

– Ну наконец-то, – вздохнул я.

Было уже десять часов.

Накинули куртки, обулись (она в кроссовки, в которых приехала, я – в новые ботинки). Взял обе сумки – свою и Асину, вышли.

Ее наряд абсолютно, на мой взгляд, не сочетался с белыми кроссовками.

«Это мода сейчас такая у молодежи, – предположил я, – Сочетают несочетаемое. Мне нужно будет тоже так же сделать, чтоб моднее быть и моложе выглядеть. Не знаю, может в резиновые сапоги переобуться? Не зря же я их покупал…»

Подошли к машине. Как только я открыл багажник, туда мгновенно занырнула Ася, чуть ли не целиком, порылась в вещах, вытянула обувную коробку.

«Что – опять!?» – насторожился я.

Но нет, там были ее туфли на шпильках.

Уже в машине, Ася ловко переобулась.

– Интересно, как ты собираешься на шпильках по унавоженным сельским дорогам ходить? – поинтересовался я, искоса наблюдая за ней.

– Нормально. Это для сельсовета. Чтоб первое впечатление произвести. Потом облачусь в более практичное. А сам-то ты что? Нарядился, вон, в депутата народного собрания!

– Но я ж не на шпильках, – аргументировал я, – Да и вообще: сколько ты там нарядов везешь с собой?

– Не волнуйся, вечерних платьев там нет.

– Не, я ж не против, пожалуйста, – произнес я, вбивая в навигатор на телефоне поселок Курганы, – Могла бы хоть весь свой гардероб взять с собой, мне-то что? Просто необходимости в этом никакой нет. Перед кем там наряжаться?

– А может, я для тебя стараюсь? – решила она меня подразнить.

Я посмотрел на нее, прищурившись, ответил:

– Если для меня, то из всех нарядов, что мне приходилось на тебе видеть, больше всего пришлась по душе ночная сорочка.

Ася смущенно заулыбалась. Потом показала мне язык…

По дороге заскочили в банк, я там обменял двести баксов на «зайцы»[5], сто пятьдесят долларов на всякий случай оставил в бумажнике.

«Обязательно, когда все закончится, первым делом нужно будет запросить задание на статью, а лучше сразу несколько. А то с бабками совсем хреново», – подумал я.

– Повезло с погодой, – сообщила Ася, – На самый крайний случай, можем и в лесу пожить. Даже интересно было бы. У нас и палатка есть, и какой-нибудь шалашик соорудили бы…

«Срать тоже в лесу, – ворчал я про себя, – И мыться в реке. Романтика, епта. А можно и не мыться вовсе – еще романтичнее будет».

– Нужно на местных чиновников первое впечатление правильное произвести, – продолжала Ася, – Чтоб они восприняли нас, как столичных журналистов, с серьезной миссией. У меня же даже удостоверение есть с собой. Думаю, пригодится. Тебя представим внештатным сотрудником – фрилансером.

«Да, они, конечно, слово такое знают. «Фрилансер» – это как название лекарства, мазь от радикулита какая-то. Ну или фамилия такая еще может быть: Фрилансер Сергей Сергеевич, решат, что я еврей».

– Скажем, что ты еще и известный писатель, – не утихала Ася, – Я думаю, что нам посоветуют, где поселиться можно. Гостиниц там, естественно быть не может никаких, но кто-то ведь разрешит за деньги пожить у себя, да? Как думаешь?

– Думаю, что на таком тарантасе за известного писателя я не сойду, – честно озвучил я свои мысли.

Ася замолкла.

– Да какая разница? – ни с того ни с сего вновь затараторила она после довольно-таки продолжительного молчания, – Ну и что, что у тебя машина не слишком презентабельна? Может быть, ты свой Мерседес последней модели жалеешь по ухабам загонять, вот и одолжил у знакомых старенькую машинку, или специально для этих целей купил, чтоб ездить и не бояться поцарапать. Какая кому разница? Я журналист государственного издания, могу это документом подтвердить, ты – известный писатель, пускай верят на слово; имеешь право хоть на собачьей упряжке к ним прискакать. Нет, ну разве не так?

– Так…

– Думаю, надо говорить, что собрались книгу писать про их места, – продолжала лепетать Ася, – Историко-документальную. Чтоб нам не препятствовали информацию собирать, и предоставляли ее как можно больше. Правильно я рассуждаю?

– Правильно…

– Вот. В Спаси нужно будет всех жителей обойти, поговорить с каждым, расспросить обо всем. Их не так уж много, и за полдня управиться можно. А с Курганами сложнее будет, там человек пятьсот, наверное, проживает. Но ничего: старожилов обойдем тоже по максимуму. Готов к такому?

– Ну да…

– И непременно, просто обязательно, нужно будет поговорить с вдовой Андрея Григорьевича – бывшего председателя, – прямо-таки взахлеб щебетала Ася, – Он, когда еще жив был, звонил же, говорил, что что-то нарыл. А, ну да, папа ж тебе рассказывал про это. Может быть жена, то есть уже вдова его, что-то тоже знает. Их дом там же – в Курганах. Мне кажется, я даже примерно помню где это. Ну если и ошибаюсь, думаю, что выяснить будет несложно… Ну а ты чего молчишь? Только и делаешь, что поддакиваешь. Сказал бы, что думаешь…

– Я думаю, что зря переживал из-за сломавшегося в машине радио, – пробурчал я.

– Ты каждый день до обеда такой злой, а? – через паузу спросила Ася.

– Ладно, извини, – ответил я примирительно, – Просто я с тобой во всем согласен, даже и не знаю, что тут прибавить можно. Или убавить. Короче, твой план идеален. Ты гениальный стратег.

– Подхалим ты, Сережа, – вынесла она вердикт, – И злюка. В одном лице…

***

Начало двенадцатого.

Здание сельсовета представляло собой длинную одноэтажную постройку из серого кирпича, расположенную параллельно дороге, с шиферной крышей, уже поросшей мхом. Окна с решетками, два входа с разных концов: с одной – непосредственно сельсовет, с другой – почта и отделение банка.

– Вот и приехали, – сообщил я, заглушив своего Пассата и поставив на передачу (ручник не держал, а там была горка), – Подожди, сейчас только перекурю…

Вышел, закурил, Ася осталась в машине, прихорашивалась, прическу поправляла. Вдруг, я ощутил, как на меня навалился страх. Нет, не тот панический, который я испытывал в последнее время иногда, а упоминаемый мною ранее – страх перед общением с незнакомыми людьми. Я осознал, что вот-вот придется внутрь зайти, что-то выяснять, говорить, задавать вопросы. А какие? А что? А как?..

«Бля, может сказать, что в машине подожду? – закралась идея, – Ася – девчонка бойкая, и без меня справится…»

– Ну что, докурил? – она вышла из машины, волосы, пока я был снаружи, собрала в хвост, тем самым больше открыла лицо; еще сильнее выделились ее азиатские черты.

– Подожди минутку, – тянул я время, – Дай с мыслями собраться…

– Сереж, на месте соберешься. Чего зря время терять? Пошли.

И она двинулась к входу. Я неуверенно поплелся за ней, уставившись на то, как ее ягодицы соблазнительно покачивались. Впервые видел ее на высоких каблуках; вообще-то, в день похорон ее отца, она, по-моему, тоже на шпильках была, но мне тогда было абсолютно не до того, я даже не придал значения. Жаль, что возникшее волнение перед предстоящими беседами, расспросами и переговорами, не позволяло в полной мере насладиться зрелищем.

Тяжеленная дверь на тугой пружине. Помог Асе ее открыть, зашли, дверь за нами с грохотом захлопнулась. Пустой коридор, тусклое освещение, с десяток кабинетов, все закрыты, кроме одного. Оттуда женские голоса, смешки. Ася направилась прямиком в ту сторону – на звук, я за ней.

– Здравствуйте, – обратилась Ася, войдя в кабинет, – Не могли бы вы нам помочь?

Я тоже подкрался, заглянул, неуверенно вошел вслед за Асей. Там сидели две дамочки: одна – блондинка – за столом на рабочем месте, к двери лицом, вторая – брюнетка – боком к входу, на стуле, предназначенном для посетителей; судя по горьковатому запаху, пили кофе, что-то жевали. Обеим около сорока, может чуть больше, а может и меньше, обе вульгарно ярко накрашены, страшно когтисты, много перстней, бус каких-то, в аляповатых платьях. Если бы все это убрать, то, возможно, были бы они даже и ничего.

«Бухгалтерия, наверное», – догадался я.

– Да, слухаю[6] вас, – одна из них, блондинка, сидящая за столом, непосредственно на рабочем месте, внимательно на нас посмотрела. Вторая – брюнетка – только голову в нашу сторону повернула сразу, когда Ася к ним обратилась, и тут же отвернулась обратно.

– Подскажите, пожалуйста, – уверенно и вежливо продолжала Ася, – Как бы нам попасть к кому-то из начальства?

– Ну я, вот, главны бугалцер… – напряглась блондинка, – А па якому вы, вабшчэ, вапросу?[7]

– Мы из Минска, – тараторила Ася, – Журналисты. Собираем информацию об этих местах. Работаем над историко-документальной книгой.

– А, ну дык, тады гэта не к нам! Вам, наверна, к прэдседацельшчэ,[8] – с облегчением сообщила главбушка.

«К прэдседацельшчэ», – про себя повторил я, – Ах, как это звучит! Как будто большой лист жести на бетонную лестницу уронили плашмя; он упал с грохотом, и поскользил, шурша, вниз по ступенькам: «Шчэ, Шчэ…»

Главбушка тут же набрала номер на стационарном телефоне, заговорила в трубку:

– Алё, Міхалаўна?.. Тут прыйшлі к вам. Гаворуць, што журналісты… Ня ведаю… Мужчына і дзевачка… Ну анягож… Дык, гэта, к вам адвесці, ці што?.. Добра, зараз Тане скажу… Ага, добра, усё.[9]

Положила трубку, обратилась к брюнетке:

– Таня, адвядзі іх к Міхалаўне. [10]

Таня залпом допила содержимое своей кружки, нехотя встала, пошла. Молча, цокая каблуками. Мы двинулись за ней. Я наблюдал, как она виляла своей упитанной жопой, похабно. Возле одного из кабинетов она остановилась, жестом показала, что нам туда. Покидая нас, брюнетка Таня посмотрела на меня, нечаянно мы встретились взглядами, уверен, что она мне в тот момент подмигнула.

«Был бы один, без Аси, уже вопрос с жильем решился б», – подумал я.

На двери табличка с надписью «Председатель», без фамилии. Ася постучала, сразу же открыла, вошла; и я следом, бочком. Кабинет немного больше, чем у главбуха, обстановка посолиднее, на самом видном месте паршивенький пейзажик, написанный маслом (Ну маслом же! И большой, в массивной раме!), под пейзажем вдоль стены в ряд пять стульев, сразу два рабочих стола, один в углу зачем-то, другой по центру. И еще один маленький столик, типа журнального, на колесиках. За центральным столом крупная женщина, возрастом лет пятидесяти, в сером костюме, тоже ярко накрашена, тоже с когтями и в перстнях, и бусы на шее, но всего этого меньше, и все не так броско.

Женщина перед нами выглядела значительно приветливее, по сравнению с теми двумя из бухгалтерии. Она даже нам улыбалась.

– Добрый день, – с ходу начала Ася, – Позвольте представиться: меня зовут Аиса, это Сергей Сергеевич. Я журналист, Сергей Сергеевич тоже, но внештатный; и в большей степени писатель. Вот, кстати, мое удостоверение.

Она протянула свою корочку, председательша в нее внимательно посмотрела через толстые линзы очков, приложив их к глазам, как лорнет.

– Очень приятно, – внимательно рассмотрев предоставленный документ, по-русски, но с характерным акцентом, поприветствовала нас она, продолжая дружелюбно улыбаться, – Присаживайтесь, пожалуйста. Может чая или кофе?

– Спасибо. Кофе, если можно, – ответила Ася, присев на один из стульев, стоявших у стены в ряд, я тоже присел рядом, тут же Ася спросила: – Простите, а как вас по имени-отчеству?

– Надежда Михайловна, – ответила она, повернулась на стуле к подоконнику за спиной, на нем стоял электрочайник, проверила, хватит ли в нем воды, включила, – По какому вопросу?

– Мы собираем материал, любую информацию об этих местах, – начала Ася, – Нас интересует история, местные достопримечательности, фольклор, легенды. В общем, все, что угодно. То, что мы соберем, ляжет в основу серии статей и, вероятно, книги. Сергей Сергеевич писатель довольно-таки известный, но…

– В общем, Надежда Михайловна, нам понадобится ваше содействие, – вмешался я в разговор, ощутив, что мое самообладание вернулось, видимо Асина уверенность частично передалась мне.

– Так, и как я могу посодействовать? – Спросила Михайловна. В этот момент как раз щелкнул чайник; мало времени прошло, видимо, недавно кипел, не успел остыть полностью.

– Во первых, нас больше всего интересует место под названием Спаси, так как имеем предварительную информацию, что именно там возникло первое поселение в округе, – сообщил я, наблюдая за тем, как Надежда Михайловна встала с места, проследовала к одноярусному шкафчику, достала оттуда две кружки, ложечки, большую жестяную банку с растворимым кофе.

– Вы ж тоже кофе будете? – обратилась она ко мне.

– Да, без сахара, – кивнул я, затем продолжил: – В общем, больше всего нас мучает вопрос с жильем. Быть может, вы бы посоветовали, у кого можно снять дом или комнату, где-нибудь здесь, идеально было бы непосредственно в Спаси…

– А сколько это все времени займет? – поинтересовалась «прэдседацельшча», подкатывая к нам тот самый маленький столик, похожий на журнальный.

– Недели две, – вклинилась Ася, – Или три, там как пойдет. Вообще, у нас крайний срок до двадцать третьего октября…

– Так, хорошо, – Надежда Михайловна выставила две чашки с кофе на столик перед нами, сахарницу, тарелку с крекером, – А официальная какая-нибудь бумага есть? Ходатайство, скажем, о содействии?

– К сожалению, официальная бумага будет как раз таки не раньше двадцать третьего, – заливала Ася, уверенно, но не слишком складно, – Сейчас все это неофициально. Я специально взяла отпуск, чтобы до начала непосредственной работы над статьями и книгой, помочь собрать материал Сергею Сергеевичу. Потом, когда на работу выйду, осуществлять поездки сюда будет крайне проблематично. Придется удаленно работать. А это все не то…

– Понимаю, – ответила Надежда Михайловна, – Но, в таком случае, будет сложно вам помочь. Дело в том, что у нас тут есть жилплощади, специально предназначенные для откомандированных сюда специалистов, но я не имею права вас там разместить без соответствующей официальной бумаги…

– Все мы прекрасно понимаем, – вступил я в разговор, отпив кофе, – Но мы и не претендуем на предоставление казенного жилья. Нам было бы достаточно, чтоб вы дали рекомендации, кто бы мог нам сдать дом или комнату, неофициально, скажем так, за деньги…

– Желательно в Спаси, – дополнила Ася.

– Ну, тут надо подумать…

Секунд через пятнадцать она набрала номер на стационарном телефоне – никто ей не ответил. Затем достала мобильничек – красную раскладушку, дозвонилась с него:

– Алё? Пятровіч?.. Ты дзе дзеўся?.. – перешла Михайловна на привычную для себя, судя по ее акценту, трасянку, – Цераз сколькі падойдеш?.. Дзела ёсь… Ну нада, ну… Давай хутчэй…[11]

– Сейчас наш завхоз подойдет, – сообщила она нам, закончив разговор и снова перейдя на русский, – Минут пять-десять подождите. У него теща в Спаси живет одна, может договоритесь с ним или с ней.

– Ой, огромное вам спасибо, Надежда Михайловна! – поблагодарила Ася, – А может быть, вы нам еще подскажете, кто тут больше всего про местную историю может знать? С кем бы пообщаться…

– Вот тут бы вам точно помог Григорьевич – наш бывший председатель, – сообщила Михайловна, – Но он умер, к сожалению, уже года полтора как. Вот он все тут знал…

«Спасибо за подсказку, очень помогли, – подумал я, – Осталось только провести спиритический сеанс, чтоб с ним связаться».

– А может еще есть кто-нибудь, желательно живой? – спросил я, – Григорьевич нам не подойдет, скорее всего…

– Не знаю, – задумалась Надежда Михайловна, не обратив внимания на мой слегка ироничный тон, – А, во! Еще есть Иван Моисеевич, бывший директор школы. Но он старый уже, еще меня учил когда-то. Ему уже девяносто семь скоро. Не уверена, что он вам сильно поможет, хотя когда-то он тоже много знал, даже больше, чем Григорьевич. А сейчас плох совсем, забывает все, почти не ходит.

– Скажете нам его адрес? – поинтересовалась Ася.

– Да, тут рядом, десятый дом, на той стороне улицы, с зеленой крышей, живет с сыном и невесткой. Внук у него какой-то там профессор или доцент, в Минске работает, – пояснила Михайловна, я достал блокнот, пометил.

– Ага, а может, здесь музей есть краеведческий? – на всякий случай, уточнил я.

– Да какой музей! Кто в него ходить-то будет? – задала риторический вопрос Михайловна, – Да, когда-то был при школе, лет двадцать назад, когда еще Моисеевич директором был. Он, наверное, и собирал все экспонаты. А потом на пенсию ушел, школу закрыли. Сейчас там ничего нет. Что-то выбросили, что-то на сувениры разобрали, а часть скупщикам продали, то, что поценнее – был там один товарищ такой, сторож школы, мда… Да вряд ли там что-то действительно стоящее было…

В дверь постучались, в кабинет зашел маленький сухонький мужичок, лет пятидесяти примерно; седоватый, брови лохматые, из носа шерсть, на голове взъерошенные кудри, на пальцах волосы; в засаленной синей спецовке, резиновые сапоги на ногах, тканевая черная кепка в руке…

– Здароў, Міхалаўна! – поздоровался он с председательшей скрипучим голосом, нам кивнул, – Чаго хацела, кума?[12]

– Да вот, Пятровіч, журналісты з Мінску прыехалі, – моментально переключилась на местный говор Надежда Михайловна, – Трэба, каб мы ім дапамаглі.[13]

– А я тут пры чым, Міхалаўна?[14]

– Яны тут пра нашы месцы кнігу пісаць будуць. Ім трэба ў нас тут у Курганах і ў Спасі перакруціцца, каб сабраць інфармацыю, з людьмі пагаварыць. Спасі іх больш цікавіць. А ў цябэ ж там цёшча жыве адна, можа мы б іх к ёй пасялілі, ім як раз жыць няма дзе. Сколькі там гадоў ужо тёшчы тваёй?[15]

– А халера яе ведае! – махнул рукой Петрович, – Ці восемдзесят шесць, ці восемдзесят восем. Яна і сама ўжо забылася. Дакументы ж ліпавыя пасля вайны зрабіла, каб на пенсію раней пайсці…[16]

– Ну дык вось, Пятровіч. Цёшча твая ўжо старая, здароўе ня тое, падзі…[17]

– Да яна мяне яшчэ перажыве, ёб-е-маць![18] – воскликнул Петрович.

– Не перабівай! І не муцюгайся тутака… Карочэ, усім можна добра зрабіць: і табэ яны заплоцюць дзясятку якую ў тыдзень, і старой тваёй па дому дапамогуць, і ім прытулак будзе.[19]

Петрович задумался, почесал затылок.

– Ну… Мне-та што? Хай жывуць – не мая хата,[20] – произнес он.

– Вось і добра. Бяры машыну ды вязі іх туды,[21] – дала указание Надежда Михайловна.

– Што, прама зараз?[22] – уточнил Петрович.

– Анягож, дапаможаш ім тамака размясціцца. На работу, так і быць, можаш і не звяртацца сёння. Калі што трэба будзе – пазваню, каб прыехаў адразу. Так што, глядзі мне, ня пей да вечара, каб трэзвы быў.[23]

– А калі цёшча нас усіх палкай пагоніць з хаты? Што тады рабіць? Яна ж дурная на ўсю галаву![24]

– Ой, ня трэба! Ведаю я тваю цёшчу добра, нармальная жанчына. Ты сам, кум, той яшчэ… Карочэ, калі што і будзе ня так, то вязі іх сюды, зноў думаць будзем.[25]

– Добра, – согласился-таки Петрович, – Паехалі тады. Дапівайце своё кофа, я на вуліцы вас пачакаю.[26]

Петрович ушел, оставив после себя в кабинете запах пота и дешевых сигарет.

– Ну что, нормально же? Подойдет вам такой вариант? – обратилась к нам Михайловна.

– Да-да, конечно! – почти синхронно закивали мы.

На прощание, искренне поблагодарили Надежду Михайловну. Ася, оказывается, загодя заготовила несколько шоколадок, вытащила одну из сумочки, положила Михайловне на стол; та, в свою очередь, хоть и поцокала языком, недовольно закатив глаза, но сделала это исключительно ради приличия.

***

На крыльце мы наткнулись на курящих Петровича и неразговорчивую брюнетку Таню из бухгалтерии. Остановились возле них, я тоже закурил.

– Уже уезжаете? – в первый раз подала голос брюнетка, на чистом русском, обращаясь именно ко мне, не к Асе, улыбаясь и ловя взглядом мои руки, в поисках кольца, видимо.

«А то ты, блядина, не знаешь?! Петрович тебе не рассказал, да?» – подумал я, беспричинно сильно злясь на нее.

– Да, пока что уезжаем, – ответила ей Ася, я рот только успел открыть.

Брюнетка в сторону Аси и не глянула, как ни в чем не бывало, затянулась своей тонкой сигареткой причмокнув. При дневном свете разглядел, что Таня была значительно моложе, чем мне показалось там, в плохо освещенном помещении. Я б ей дал лет тридцать – тридцать три, не больше; а, обратив внимание на ее высокий рост, предположил, что ей могло быть и того меньше, вплоть до двадцати пяти – просто казалась старше из-за своей крупности. Если б смыть с нее часть косметики, переодеть в не столь яркую одежду, когти укоротить и перекрасить их в более щадящий для глаз цвет – вполне сошла бы за симпатичную городскую давалку. Только уж слишком высокая: за счет каблуков ростом с меня. Понял, что в Асе конкурентки она не видела, наверное, считая ее слишком молодой. Действительно, куда ж этой меленькой неумелой нерусской девчушке, до опытной, повидавшей жизнь славянской шалавы?..

– Мы пойдем к машине, – обратился я к Петровичу, – Вы езжайте, мы за вами вслед. Вы на чем будете?

Петрович молча указал рукой в сторону припаркованной неподалеку «буханки».

Я быстро докурил сигарету, стрельнул бычком в урну – попал, кивнул на прощание брюнетке, она мне в ответ опять как-то многозначительно подмигнула, и мы вдвоем с Асей двинулись к моей машине.

– Моя любимая трасянка! – заговорила Ася, как только мы уселись, – Когда ее слышу, мне прямо на душе тепло становится, аж слух ласкает. Честно скажу, чистая беларуская мова звучит для меня не так притягательно, как будто она менее естественна, что ли…

– Не соглашусь с тобой, – возразил я, – Просто чистую мову мало от кого услышать можно, вот и кажется, что что-то не так, когда она где-то от кого-то звучит.

– Может ты и прав, не стану спорить… Как, кстати, тебе Надежда Михайловна? Как по мне, так вроде хорошая тетечка.

– Может и хорошая. А может, просто столичных журналистов боится обидеть, чтоб те не написали про нее гадостей.

– А про Петровича что думаешь?

– Нормальный мужик, – вынес я вердикт, – Скорее всего, выпить любит. Иногда болтлив бывает, а иногда ворчит много, в зависимости от времени суток.

– Прям, как ты. Только ты болтливым не бываешь, а только ворчишь, либо постоянно, либо чуть-чуть, в зависимости от времени суток… Вон та дамочка странная какая-то, совсем мне она не понравилась, – указала кивком Ася в сторону брюнетки Тани из бухгалтерии, которая все еще продолжала курить, косясь в нашу сторону, – А вот ты ей точно понравился! Видел, как она на тебя пялилась?

– Видел-видел, – подтвердил я, – Но у нее, мне кажется, любой мужик, особенно городской, такую же реакцию вызывает.

– Не, ну вон, понаблюдай: на Петровича же она и не смотрит даже… – начала всерьез анализировать сказанное мною Ася.

– Так он же не городской, – ответил я, и мне почему-то стало ужасно смешно, когда в их сторону глянул. Я даже не сдержался, хохотнул.

Все время, пока брюнетка Таня не торопясь курила, низкорослый Петрович прямо-таки выплясывал перед нею. Она же, вроде как, на него и внимания не обращала, продолжала смотреть на нас. Со стороны это комично выглядело, я еле удерживался, чтоб не засмеяться снова, а вот Ася, напротив, была смущена, и даже, как мне показалось, напугана.

– Ой, не нравится мне она, – произнесла Ася, – Чего она на нас так смотрит? Ты видел, глаза какие у нее карие? Прям черные почти? А еще и волосы, и макияж этот… Типичная ведьма.

Наконец, брюнетка докурила, ушла внутрь здания, Петрович поскакал к своей «буханке».

– Ну все, голубоглазая блондинка, – обратился я к Асе, – Поехали…

***

– Засеки время, – попросила меня Ася, когда мы проехали весь поселок и свернули на проселочную дорогу, идущую через лес. Я так и сделал.

Дорога была хорошо утрамбованная, ехали достаточно комфортно. Можно было, наверное, и за шестьдесят разогнаться, но я не рисковал, держал скорость в сорок примерно. Петрович на «буханке» два раза далеко от нас вперед ускакал, скрываясь за поворотами, потом, видимо, сбрасывал скорость, дожидался нас, но постепенно опять разгонялся. В третий раз он, видимо, плюнул и не стал притормаживать, ожидая, пока мы нагоним его.

– Ну что, сколько времени прошло? – спросила Ася, когда мы проезжали мимо поворота направо.

– Чуть больше пяти минут, – ответил я.

– А теперь представь: если бы мы туда вон повернули, то через пятьдесят метров была бы река. Сколько это, полминуты, не больше, так? А мой папа с Павлом Ивановичем больше часа ехали, от реки до Курганов.

Я промолчал, так как мой мозг не способен был такое представить.

«Буханку» Петровича мы увидели уже в самой деревне, припаркованную возле второй хатки от начала, по левую сторону от дороги; я обратил внимание, еще когда карту изучал, что по левую сторону дома были натыканы густо, а справа – один только, и тот как бы от дороги дальше остальных; вживую видно было, что дом, скорее всего, заброшен; по крайней мере, высокий когда-то забор, окружавший его со всех сторон, на две третьих своей протяженности не стоял, а лежал, а прямо возле калитки росло несколько кустов лопуха. Когда я разглядывал спутниковые снимки местности, мне показалось, что там, вокруг двора этого одиноко стоящего дома, должен был быть луг, а на деле же оказался пустырь, поросший не то что бурьяном, а уже молодым леском.

«Странно, – удивился я, – Не мог же настолько быстро луг этот зарасти. Как часто, интересно, спутниковые карты обновляют? Ведь явно там на снимках именно луг был, а не молодой лес».

– Ну вось, прыехалі, – подошел к нам Петрович, как только мы из машины вышли, – А як завуць-та вас?[27]

Мы представились.

– А мяне Васіль Пятровіч. Можаце і проста Пятровіч, ці проста Васіль… Давайце-тка пакурым, потым у хату пойдзем…[28]

«Что-то сказать хочет, а не знает как», – предположил я, закуривая.

– Слухайце, я вось што думаю, – явно стесняясь, начал Василий Петрович, – Тое, што Міхалаўна казала пра дзясятку у нядзелю – усё ж такі малавата. Цёшча вас жа і накорміць, калі трэба, і напоіць, і абсцірае…[29]

– Согласен, сколько нужно? – не стал я ждать, пока он родит.

– Давайце пятнаццаць хаця б! Мне цяпер пяцёрку, а дзясятку потым, праз нядзелю. З цёшчай я ўжо сам разшчытаюся…[30]

Переглянулись с Асей, она одобрительно кивнула, я полез в карман за бумажником.

– Во, добра![31] – прямо засиял Петрович, забирая пятерку у меня из руки.

– Давно ваша теща здесь живет? – спросил я.

– А ўсё жыццё. Бацькі яе ня местныя, прыехалі сюды адразу пасля рэвалюцыі, як кацапаў адгэтуль прагналі. А яна ўжо тут нарадзілася.[32]

– А вы родом с каких мест? – еще вопрос задал я.

– А я караны курганавец. Я там нарадзіўся, бацькі мае, і бацькі маіх бацькоў. А што там раней было – ўжо ня ведаю. Можа і таксама хто ня местны зацясаўся.[33]

– Понятно. А что-нибудь интересное знаете про эти места? – решил попытать я счастье.

– Ай, што тут інцярэснага можа быць-та? Жывем, працуем. Работы зараз на сяле зусім няма. Маладые, амаль усе, раз’язжаюцца ці співаюцца, ёб-іх-маць…[34]

– А сколько здесь всего людей живет в Спаси? – продолжал я задавать вопросы, Ася молчала, слушала, смотрела на заброшенный дом через дорогу.

– Ну вось: цёшча мая тут жывець, там цераз дом – Аляксееўна, яшчэ далей – Іванаўна, а там, у канцы дзярэўні – Сцёпка, апошні мужык, значыць. І то ён крупскі, толькі два гады таму сюды прыехаў. Вурка ён, адсядзеў пятнаццаць гадоў, выйшаў, а яго з квартэры за гэты час жонка выпісала. Ён можа б і адсудзіў бы ў яе чаго, дык грошаў на гэтае трэба. Ладна, грошы можа і знайшоў бы, дык жонка вушлая, яму хату гэтую купіла тут, за сто даляраў, каб ён адстаў, а ён, дурны, і адстаў, супакоіўся. Зараз жывець тут, у сезон ходзіць па грыбы ды ягады, збірае, потым прадае. Яшчэ і ў Курганы ходзіць, дапамагае за грошы ці за гарэлку, каму градку ўскапаць, каму дровы пасекчы ці траву скасіць. Ня крадзіць, не. І ня п’е амаль. Да ён і безабідны зусім, хоць, гаворуць, што забіў кагосці. Ну дык і адсядзеў жа за гэтае ўжо, так?.. Праўда, ён дурны трохі…[35]

– В смысле? – заинтересовался я.

– Ай, ходзіць, бабак пужае. Гавора, прывіды тут нейкія жывуць. Ну што тут казаць? Дапіўся, ёб-яго-маць.[36]

– Стоп, вы ж сами говорили, что он почти не пьет? – удивился я.

– Не, ну анягож, можа калісці і выпіць, але так, каб валяцца потым – не. Можа ён проста на мазгі слабы, што яму і столькі хапіла, можа на зоне звар’яцеў, а можа прыдурваецца.[37]

– А сколько лет ему примерно? – поинтересовался я.

– А халера яго ведае! Можа, як мне, можа троху менш. Ладна, пайшліце ўжо ў хату…[38]

Зашли во двор вслед за Петровичем, к дому вела криво выложенная дорожка из старого печного кирпича. Вдруг у Аси, видимо, шпилька в щель между кирпичей попала, она взвизгнула, чуть не упала, но я ее придержал.

– Акуратненька, пад ногі глядзіце,[39] – спокойно произнес Петрович, подошел к двери дома, без стука отворил ее, вошел внутрь, Ася следом, потом я…

И тут вдруг: бах! – врезался я лбом на всем ходу в дверной косяк, аж звезды с глаз посыпались, чуть не рухнул там же.

– Ой, Сережа! – испуганно, воскликнула Ася, подлетела ко мне, схватила за плечи, вглядываясь в мое лицо, – Ты в порядке? В глазах не двоится?

– Не-не, все хорошо, – улыбаясь и краснея одновременно, ответил я, потер лоб, – Череп у меня крепкий – из цельной кости, даже шишки не будет.

– Холодное бы приложить… – погладила меня по голове Ася.

– Ох, гарацкія! – посмеивался Петрович, – Пазабіваецеся ж на роўным месцы…[40]

Я осмотрелся, то были сени, площадью, примерно, три на четыре метра. В сенях сложено немного дров у стены, два алюминиевых бидона, ведра, тазики, деревянные ящики, жестяной короб под газовый баллон…

– Во, бляха! – ворчал Петрович, открыв дверь в саму хату, и вытирая ноги перед тем, как войти, в хате громко работал телевизор, – Яна бы хоць дзверы на кручок зачыняла, ёб-е-маць, а то воры прыдуць, вынесуць усё з хаты, а яна і не пачуе! Глухая ж ужо стала, дык яшчэ і целевізар арэ… Ты ж глядзі, Сяргей, тут лоб не разбій – таксама дзверы нізкія. Мы ж старые – уніз расцём, нам добра. А вам, маладым, ня звыкла…[41]

«Ага, как будто эти хатки только старики и строили, да все под себя», – промелькнула мысль.

– Гэта,… абутак не сымайце, на дварэ зараз суха, гразі няма, а пол халодны,[42] – посоветовал Петрович, вошел, наконец, мы следом. Сам Петрович свои резиновые боты все-таки скинул с ног.

Особо мне сравнивать не с чем, в деревенских домах, если не запамятовал, и не был ни разу до того раза, может поэтому меня сразу впечатлила планировка дома: одна сплошная комната, поделенная на две неравные части русской печкой и идущей от нее перегородкой, не достающей до потолка сантиметров двадцать; дверей в перегородке нет– проем завешан шторкой желтого цвета с оранжевыми цветами. Первая половина дома, где мы оказались, видимо, выполняла функции гостиной, столовой, кухни; довольно-таки большая по площади – примерно как зал в моей квартире, даже чуть больше; круглый стол с четырьмя стульями, два кресла, сразу два дивана разной формы, там же сервант, кухонные шкафчики, рукомойник с подставленным ведром, газовая плита, сразу два холодильника – большой современный и маленький старинный, много ковров, напротив входа – телевизор, пузатый, морально устаревший. Работал он громко, с помехами, показывал выпуск новостей, сразу ушам сделалось больно от его мерзкого треска и шипения; а еще высота потолков меня поразила – вряд ли больше двух метров; это подействовало на меня угнетающе, наверное, нечто такое испытывают люди, страдающие клаустрофобией.

Напротив телевизора, в одном из двух кресел, сидела старенькая, скукожившаяся, бабуся, наклонившись вперед, облокотившись на тросточку. Голова у нее была не покрыта, седые короткие редкие волосенки клочьями торчали в разные стороны.

– Трафімаўна! – громко обратился к ней Петрович, только когда уже совсем близко к ней был, тут же подошел к телику, убавил звук, – Нічога не чуеш! Я, вось, кварцірантаў табе прывеў…[43]

– Цьфу на цябе, Васіль, напужаў! – Трофимовна резко дернулась, оглянулась, нащупала цветастый платок, лежавший возле нее на подлокотнике кресла, ловко повязала его на голову, – Якіх яшчэ кварцірантаў?[44]

– Ну вось, – указал на нас Петрович, – Журналісты са сталіцы. К нам прыехалі, пра Спасі пісаць нешта збіраюцца. Можа, і пра цябе чаго напішуць. Ты ж, гэта, ня бойся – яны заплоцюць за нядзелю дзясятку якую. Мне потым на бутылку дасі, за тое, што я іх табе прывёў.[45]

«С нас – пятерку, с тещи – бутылку, – думал я, – Это какое-то двойное налогообложение».

– А, ну добра-добра, – разглядывая нас, произнесла Трофимовна, – Хай пажывуць, месца есць. А як вас зваць-та?[46]

– Это Сергей, а я Аиса, – представила нас Ася.

– Сяргей і Ларыса? – неправильно расслышала Трофимовна, переспросила.

– Аиса! – громче повторила своё имя Ася.

– Раіса? – снова недослышала старушка.

– Нет, Аиса! А-и-са! Ася! – буквально по буквам начала выкрикивать она.

– А-а-а, чую-чую, Ася, – наконец-то разобрала Трофимовна, – Ты, гляжу, татарачка, да?[47]

– Ну,… нет, – ответила Ася, немного смутясь.

– А адкуль ты?[48] – полюбопытствовала бабуся.

– Ну як гэта адкуль? – пришел на выручку Петрович, – Я ж табе казаў ужо: са сталіцы яны прыехалі. Ты б лепей не галаву ім дурыла, а накарміла б чым. Ужо час дня амаль, можна і паабедаць, тым больш, яны з дарогі, галодныя.[49]

– Ой, ну да, зараз чаго-небудзь…[50]

Трофимовна встала с кресла и, совсем немного помогая себе тросточкой, пошла к холодильнику, сгорблено, однако бодро…

***

Я, Ася и Петрович сели за стол, Трофимовна принялась за готовку.

– Дзетачка, ты сала ясі?[51] – спросила Трофимовна у Аси.

– Нет, – покачала головой Ася, тут же добавила громче: – Просто не люблю.

– Да как же так? – решил я слегка над Асей подтрунить, – Как сало можно не любить? Такого не бывает. Ты, наверное, его просто не пробовала.

– Пробовала однажды, не понравилось.

– В первый раз иногда такое бывает. Попробуй еще раз, вдруг распробуешь…

Ася зыркнула грозно на меня, пнула в ногу своей босой стопой под столом – видимо, от шпилек устала, вот и разулась. Петрович посмеивался, поглядывал с вожделением на пузырь самогона, уже к тому времени выставленный на центр стола; я старался в сторону бутылки не смотреть вовсе.

– А каўбасу ясі свіную?[52] – решила на всякий случай уточнить Трофимовна у Аси.

– Да! – громко ответила Ася, – Я все ем, кроме сала.

– Гэта добра, што ўсё ясі, – резюмировала Трофимовна, – І табе, і хлопчыку твайму есці трэба ўсё і паболей, а то зусім худзенькіе. Я-та ад старасці ўжо высахла зусім, а вы ж яшчэ маладзенькія.[53]

– Пайду за чаркамі, а то яе не даждзешся,[54] – заявил Петрович, встал из-за стола.

Из серванта он принес четыре рюмки, поставил их на стол, налил в каждую. Запахло сивухой.

– Ну што, давайце за знакомства, – произнес Петрович, – Трафімаўна! Я наліў, хадзі сюды ўжо, прысядзь! Бульба і без цябе зварыцца![55]

Трофимовна шустро подковыляла к столу, не присаживаясь и не задумываясь, взяла рюмку.

– Василий Петрович, а вам за руль не надо сегодня? – поинтересовался я.

– Паглядзем, – ответил он, – Можа і ня трэба будзе, калі Трафімаўна не саскнарнічае гарэлкі. Да вы ня бойцеся, я ў машыне заначую, каб вас не сцясняць.[56]

– Да я не про это, – пояснил я, – Я вот просто опасаюсь пить, так как мне, возможно, придется сегодня за руль садиться…

– Ну дык хаця б адну чарачку выпій за знакомства, больш застаўляць ня буду. Яно ж за гадзіну ўсё выветрыецца.[57]

Посмотрел на Асю, она испуганно глядела на свою полную рюмку, потом на меня перевела вопросительно-растерянный взгляд. Я ей кивнул, мол, деваться некуда, надо.

Выпили все вчетвером без закуски. Я, Петрович и Трофимовна даже не поморщились, а бедной Аське перехватило дыхание, она закашлялась.

– Все, Василь Петрович, нам больше не наливай, пожалуйста, – попросил я…

…Минут через пятнадцать, Трофимовна выставила на стол кастрюлю с варенной картошкой, чугунную сковороду с зажаренной колбасой и салом, полбуханки нарезанного черного хлеба; каждому было предоставлено по железной эмалированной тарелке и по алюминиевой вилке. Трофимовна села с нами за стол, но есть не стала. А пока мы наяривали, бабуся поведала нам про жизнь свою.

Узнали от нее, что родители ее родом из Крупок, она сама родилась в Спаси, в году, примерно, тридцатом. Войну пережила – в тех местах сравнительно спокойно было, только голодно. Вышла замуж рано – в семнадцать лет, а мужу же было целых тридцать пять. Через два года у них родился первый сын, еще через год – второй, и только еще через пятнадцать – дочь Зина, которая, впоследствии, стала женой Петровича.

– У трыдцаць пять гадоў ажно Зінку радзіла, – акцентировала внимание Трофимовна на своем возрасте, – А мужыку майму, наогул ажно за пяцьдзесят было. Думалі, не ражу. У тыя ж гады так позна амаль што не ражалі…[58]

Ну она, в общем, родила, молодец. Через пять лет муж ее от пневмонии умер, еще через год – младший сын, в двадцать лет с небольшим, в реке утонул, а еще через три года – старший по дороге из Курганов в Спаси насмерть замерз.

– Яму якраз у студзені дваццаць пяць стукнула, ён там з сябрамі ды з дзяўчынкай сваёй, адсвяткаваў, выпілі добра, – дополнила Трофимовна, – Збіраўся ён у Курганах у дзяўчынкі сваёй і на ноч застацца, але, гаварылі людзі, нешта пасварыўся з ёй, псіхануў, ды дамоў сюды пайшой ноччы. А якраз маразы былі моцныя, а ён і пьяны, і адзеты лёгка. Ну вось і не дайшой, змерз. Амаль у самай вёсцы знайшлі яго раніцай, прама на дарозе…[59]

«Странно она обо всем этом рассказывает, – думал я, слушая внимательно, – Без эмоций абсолютно, как будто не про смерти детей своих речь ведет, а про то, как в магазин сходила…»

– Ужо столькі гадоў прайшло, столькі слёз выплакана, што нічога і не засталося,[60] – пояснила Трофимовна. Я к тому времени уже привык, что периодически мои мысли читают, поэтому даже и значения этому не придал.

– А скажите, староверы… кацапы, то бишь, все переселены отсюда были? – поинтересовался я.

– Не, ня ўсе…[61]

До революции то была староверская деревня, это уже известно. Жило там, как ей рассказывали, около двадцати семей, тихо, мирно, никому не мешали. Довольно-таки неплохо жили, у всех хозяйства были большие, дома красивые, огороды и сады ухоженные. В двадцатые всех их вывезли в Сибирь, однако одну семью – Пермяка Никанора, его жену (забыла Трофимовна, как звали ее) и их молодого сына Анисима – пощадили. Причины этому было две: во-первых, Пермяки заверили, что от бога отреклись, во-вторых – глава семейства Никанор был очень хорошим кузнецом и плотником в одном лице. Умер Никанор еще за пару лет до войны, а его жена – ближе к сорок пятому. Их сын Анисим, сразу, как война закончилась, уехал куда-то года на два, никому ничего не объясняя. Вернулся неожиданно, уже с молодой беременной женой Ириной. Та родила ему дочку, через лет семь снова забеременела, но умерла во время родов, и плод не спасли. В общем, Анисим остался один воспитывать семилетнюю дочь Дарью. Со смертью жены он стал нелюдим, начал часто и по многу молиться. По профессии же Анисим был плотником, как и его отец, и, еще будучи относительно не старым, лет сорока пяти, сам себе гроб сколотил; поговаривали, что и спал он в том гробу. Ну и вообще, про него много всяких слухов появляться начало; оно и понятно: когда люди о чем-то хотят знать, а не могут разжиться информацией, то начинают додумывать…

– Ня ведаю, можа я і грашу нагаворвая, але людзі казалі, што, калі Дар’я трохі падрасла, Анісім пачаў жыць з ёй… як муж з жонкай, прасці мяне, божачка,[62] – понизив голос, сообщила Трофимовна и перекрестилась…

В общем, жили они практически затворниками, ни с кем не общались, за пределы двора выходили редко. Однажды, когда Дарье было около двадцати лет, в Спаси въехало семейство цыган – пожилые муж с женой и штук семь детей. Поселились они в пустом доме в конце деревни, вреда от них не было, даже помогали местным, и для себя, вроде как, трудились, не бездельничали и не воровали. Все бы ничего, но старший цыганенок Тишка, а было ему тогда лет двадцать пять-тридцать, положил глаз на невинную (а может быть уже и нет, если слухи были верны) Дашку – дочь Анисима.

– Цішка гэтый, ня только к Дашке лез, а і к іншым дзеўкам, – продолжала Трофимовна, – Гаварылі, што у Курганах нейкая дзеўка от яго зацяжарыла, дзяцёнка ў пятнаццаць гадоў радзіла…[63]

– Да не гаварылі, а так і было на самой справе, – встрял Петрович, к нам обращаясь, – І гэта факт. Та ж дзеўка, што ад цыгана Цішкі панесла – бабка Танюхі, а Цішка – дзед ейны. Вы Танюху бачылі сёння, прыгожая, чарнявенькая такая, з каторай я ля канторы курыў сёння, калі вы выйшлі…[64]

– А, ну понял, – вспомнил я про неприятную брюнетку Таню из бухгалтерии, что глазки мне строила…

– Дык вось, – снова слово взяла Трофимовна, – Бачылі Цішку з Дашкай…[65]

…Видели Тишку с Дашкой вместе не единожды, все уж решили, что у них любовь. И до Анисима слушок докатился, что ему, естественно, не понравилось. Он дочь свою запер в доме, по слухам даже избил неслабо. Несколько дней та сидела взаперти, но как-то ей удалось-таки вырваться. Многие видели, как та металась по деревне, Тишку искала, но не нашла – его как раз не было в Спаси в тот день. А потом Дарья исчезла – как сквозь землю провалилась; и по сей день неизвестно, что с ней стало. Местные почему-то решили, что Дашу, дочь свою, Анисим убил ну и прикопал где-то. То ли из ревности он это сотворил, то ли в наказание за то, что та с цыганом согрешила. Еще через неделю – Тишка повесился. У некоторых версия была, что и его непосредственно Анисим подвесил, а не Тишка самостоятельно это с собою сотворил. Как бы там ни было, похоронили Тишку – и цыгане уехали, даже вещей своих не прихватили, лишь самое необходимое с собой взяли, будто убегали от чего-то…

– Анісім жыць адзін застаўся, – продолжала вещать старушка, – Зусім ён з’ехаў з глузду, стаў хадзіць і праклянаць усіх. Раней ніколі ніхто матюгоў ад яго ня чуў, а пасля таго, як дачка яго знікла, людзі пачалі баяцца каля яго хаты прайсці, бо ён так абмуцюгае, калі ўбачыць каго, ды так праклянець, што страх браў. Але потым трошкі людзі папрывыкалі, ды і ён сам амаль што супакоіўся. Ды і стары стаў – з хаты раз у нядзелю толькі выходзіў, калі аўталаўка прыязджала.[66]

Откуда-то на меня набросился панический страх, обрушился как лавина. Переглянулся с Асей, предположил, что она испытывает то же, что и я…

– Давно он умер? – спросил я.

– Троху больш за два гады таму…[67]

– Стоп! – воскликнул я, – Так сколько ж ему лет-то было?

– Афіцыйна сто пяць, а кажуць, што і больш,[68] – довольная тем, что удалось удивить своего слушателя, с улыбкой сообщила Трофимовна.

«Сейчас еще выяснится, что умер он в июле, то бишь, или когда Асин отец с другом рыбачили тут, или когда они всей компанией несколько дней в лесу неподалеку в палатках сидели; ну и что жил этот дед Анисим в том одиноко стоящем доме через дорогу…»

– Памёр Анісім, прыкладна, у сярэдзіне лета. Ён у тым доме, што праз дарогу, жыў…[69]

…Случайно старушки обратили внимание на то, что давно, недели две, не видели Анисима. Решили проверить, что с ним, а поскольку боялись его, то собрались все втроем – и пошли. Обнаружили, что дверь закрыта изнутри, стали стучать, и в двери, и в окна – никто не открыл. Позвонили в милицыю, рассказали все как есть. А по телефону им ответили, мол, специально в вашу глушь не поедем, проверяйте сами, а потом, если что, уже и обращайтесь. В тот же день к Ивановне, одной из местных старушек, внук приехал навестить ее. Уговорили внука, чтоб тот сходил, попробовал дверь взломать. Внук послушался, пошел, но двери ломать не стал, а как-то через щель защелку выбил, зашел внутрь, а там на полу Анисим лежит, около гроба своего. Мертвый, естественно. В такой позе, словно в сторону гроба полз и сил не хватило доползти, умер на полу. Уже вонял прилично, то есть давно дух испустил…

– Ведаю, што пахавалі Анісіма ў ягоным гробе, і поп іхны, кацапскі, быў, адпяваў яго.[70]

– А кто попа нашел? – спросил я, еле выговорив, так как почувствовал, что у меня ужасно губы онемели, как будто на морозе долго находился, или зуб лечил под анестезией.

– А гэта праз сельсавет, – снова встрял Петрович, – Адразу звычайнага папа знайшлі, а звычайны ўжо сказаў якога нада. Я сам лічна кацапскага папа суправаджаў, як вас сёння.[71]

– А как тот Анисим выглядел? – все также с большим трудом выговаривая слова, спросил я на всякий случай, хотя уже знал ответ.

– Невысочанькі, худзенькі, згорблены, белая барада амаль па пояс,[72] – описала мне его Трофимовна.

– Давай-тка сходзім пакурым, Сірога,[73] – обратился ко мне Петрович, выдернув меня тем самым из оцепенения…

Василь Петрович уже прилично поддал к тому времени, лицо его стало бордовым, глаза блестели, язык слегка заплетался.

– Добрая ў цябе дзяўчынка, – потянуло его, так сказать, поразглагольствовать о прекрасном поле, – Такая… нейкая,… благародная,… пародзістая… Тут, на вёсцы, такіх няма – адзін каўхоз, як ты яго не радзі… Сірога, ты ж ня крыўдзішся, не?.. А то, можа, чаго лішняга ляпну, ты ж скажы тады…[74]

Я махнул рукой, мол, ничего страшно, все нормально. Сам же смотрел на дом через дорогу, меня он и притягивал, и пугал одновременно…

– Я ж так панімаю, вы не жанатыя, да? Ну і… гэтага-самага… няма ў вас яшчэ, так?[75] – допытывался Петрович.

Я как раз раздумывал о другом, не ответил.

– Бачу, што так, – сам догадался он, – Ага… а табе сколькі – гадоў трыццаць пяць дзесьці, так?[76]

– Тридцать четыре, – поправил я, ощутил, что онемение ослабло, стало значительно легче.

– Ага! А ёй, гэтак, гадой васемнадцаць-двадцаць, да?[77]

– Двадцать два почти, – уточнил я.

– Во! – обрадовался Петрович чему-то, – Дык зусім тады добра! Ты ж глядзі, не праябі яе… І з Танькай ня ўздумай круціць, а то я бачыў, што яна табе ўсе падморгвала… Ёй трыдцаці яшчэ няма, а яна ўжо тры разы замуж выходзіла – дваіх мужыкоў пахараніла, а трэці збег. Ды і, акрамя таго, у яе мужыкоў было…[78]

– Слушай, Петрович, – перебил я его, – А в Анисимов дом как-то попасть можно?

– А навошта табе?[79] – удивился он.

– Появилась идея про Анисима что-нибудь написать, хотелось бы осмотреть его дом, может вещи какие…

– Да там голыя сцены, даж мэблю ўсю разцягнулі, напэўна! – попробовал переубедить меня Петрович, – Точна ведаю, што цёшча мая халадзільнік ягоды узяла, посуд нейкі; тыя дзве бабкі яшчэ нешта ўцягнулі… Нічога там цікавага не засталося, гарантую табе. Добра, калі пару лавак якіх…[80]

– Петрович, очень надо, поверь, – уговаривал я его, – Я в накладе не останусь, обещаю!

– Так. Калі ты туды хочаш папасці?[81] – уговорился-таки Петрович.

– Да хоть прямо сейчас.

– Ладна… зараз гваздадзёр пашукаю…[82]

Он ушел, видимо в сарай, я остался ждать его у крыльца. Из дома вышла Ася.

– Ты куда? – спросил я.

– В туалет, – шепотом ответила Ася.

– Зачем? – спросил я, просто вырвалось автоматически. Ася глубоко вздохнула, покачала головой, я растеряно улыбался, хотел что-то сказать, но…

– Василий Петрович, – обратилась Ася к внезапно появившемуся Петровичу с гвоздодером в руке, – А зачем вам лом?

– Да вось, Сірога хоча хату Асісіма аглядзець,[83] – честно ответил тот на вопрос.

– Ой, вы подождите, пожалуйста, меня минут пять, я с вами хочу. Скоро приду, – с этими словами Ася нас покинула ненадолго.

– Петрович, а почему на той стороне только один дом? – спросил я.

– А там раней капацская царква была, потым яе разабралі. Частка фундаменту яшчэ засталася. Нешта цікавае з той царквой было, не паматаю што, праўда. Потым спытаецеся ў каго-небудь. Сам я ж ня з гэтай вёскі, ведаю не так уж і шмат.[84]

Вернулась Ася. По ее просьбе, сопроводил ее вначале к машине, где она наконец-таки переобулась в кроссовки. Направились втроем через дорогу к дому Анисима.

– Тут, калі Анісім жывы быў, то прыязджалі з сельсавета, касілі трохі. А зараз – нікаму ня трэбы нічога. У тым годзе, праўда, яшчэ касілі, ды хлам вывозілі, аднак яно ж за год зноў пазарастала ўсё – не прадрацца, – возмущался Петрович, путаясь в кустах сорняков, высотой ему по пояс, – Вужакі ды гадюкі разводзюцца, ёб-іх-маць… Ладна, гэта яшчэ хуйня, а вось, калі ў вясну, у гэты сухастой хто спічку кіне – палыхне як порах, мала нікому не пакажыцца…[85]

Пробрались к дому. Высокий каменный фундамент, толстые черные бревна; с двух сторон я насчитал пять окон, стекла все целые, кроме, видимо, одного – к окну был прибит кусок ДВП с наружной стороны. В целом, дом выше, чем у Трофимовны и, несмотря на заброшенность и обветшалость, выглядел даже несколько солиднее. Особенно, меня впечатлили резные оконные наличники.

Деревянное крыльцо, почти сгнившее, большая дверь, заколоченная двумя досками. Петрович доски выдрал несколькими элегантными движениями, дверь открылась с усилием, видимо, перекосилась от времени и сырости. Мы вошли, вначале в сени, потом в сам дом.

Внутри действительно было практически пусто – стол, шкаф без дверок, лавка, ржавая железная кровать без матраса и почти без пружин, небольшой сундук, несколько фанерных ящиков, вроде как почтовых; голые серые бревна, ничем не обшиты и не обклеены, потертый пол, много лет назад выкрашенный в коричневую масляную краску, местами стершуюся до белой доски; потолок высокий, светло-голубой, весь в паутине и хлопьях пыли. Русская печь, штукатурка в трещинах,… пахло пылью и чем-то кисло-сладким, было холодно и страшно…

– Ну вось, гаварыў жа, што нічога тут няма! – подал голос Петрович, – Усё? Паглядзелі?[86]

– Петрович, а можно мы тут будем жить? – сам не ожидая такого от себя, спросил я. Ася на меня удивленно посмотрела, я знак ей сделал, мол, все нормально, так надо.

– Ты што, шуціш?[87] – удивился и Петрович.

– Заплатим полностью, как будто у вас дома живем, – предупредил я, – Какая вам разница?

– Хлопец, ты што – здурнеў? Тут жа няма нічога! Змерзніце, мышы вас з’ядуць!.. Ты-та, дзеўка, хоць скажы яму!..[88] – начал отговаривать Петрович, обращаясь уже и к Асе тоже.

– У нас с собой есть спальные мешки, надувной матрас, даже палатка, – продолжал я отстаивать свою идею, – Мы же думали, что придется в лесу пожить, а это всяко лучше…

– Дык тут жа пылі, гразі – дзень вымятаць будзеце![89]

– Как-нибудь выметем… – настаивал я, – Петрович, повторяю: мы тебе заплатим.

Он замолчал, задумался.

– Ладна, – вздохнул он, – Ну што з вамі зробішь – жывіце. Печку тапіць умееце?[90]

– Разберемся…

– Так, па дровах тут праблем нямя – і стары забор, і там пад навесам яшчэ нейкія доскі ў кучы ляжаць, чагосьці іх у тым годзе ня вывезлі… Тапор ёсць у вас?[91]

– Да, вроде был маленький… – вспомнил я, что мы брали с собой походный топорик.

– Добра. Калі трэба што-та будзе – ідзіце к Трафімаўне, – дал совет Петрович, разглядывая стены, потолок, – Праводка вродзе як цэлая, зараз я провад кіну на стоўб, падключу пітанне. Калі на бутылку дадзіце – халадзільнік вам прытарабаню. Пайшлі, Сірога, пакуль ня цёмна яшчэ, лесвіцу дапаможаш прынесці. Ой, гора мне з вамі![92]

– Я тут одна не останусь! – всполошилась Ася, – Я тоже с вами…

***

– Ой, дзетачкі, навошта вам гэтае трэба? – причитала Трофимовна, стоя у калитки своего двора, провожая нас, несущих лестницу, – Там жа ніхто ня жыў больш за два гады. Да і лепш зусім ніхто ня жыў бы, чым гэты Анісім страшны. Дык ён жа і памер там, засмярдзіў усю хату…[93]

«Ты, бабуся, холодильником и посудой его пользуешься, не брезгуя, а тут нас отговариваешь недельку пожить в его доме», – думал я.

– Трафімаўна, – неожиданно заступился за нас Петрович, – Яны ж маладыя! Думаеш, ім цікава з табой, старой, у адной хаце спаць? Ты там за тоненькай сценачкай, без дзвярэй, амаль што пад бокам. Ці ты сама маладой не была ніколі, не разумееш гэтага?..[94]

Ася взяла из машины сумку с одеждой, пошла к Трофимовне в дом переодеваться.

– Шчыра кажучы, – тихо признался Петрович, – Чым з маёй цёшчай у адной хаце жыць, дык лепш і праўда, так як вы. Я б таксама так зрабіў бы, але адразу не дадумаўся. Дык хай там хоць прывід гэтага Анісіма ходзіць, усё роўна лепш, чым з гэтай старой сядзець, ёб-е-маць.[95]

– Не, Петрович, ну причем тут это? – решил немного его остудить, – Нам действительно для дела надо…

– Да ладна, я пашуціў… Вы, гэта, баней можаце карыстацца ў Трафімаўны, толькі з ёй дагаворвайцеся, яна пусціць. Туалет тут добры яшчэ, яго за год да смерці Анісіма зрабілі. Электраплітка ў Трафімаўны ёсць, таксама вам прытарабаню. Толькі глядзіце – каб вярнулі ўсё.[96]

– Добра-добра, усё вернем,[97] – сам я перешел нечаянно на местный говор…

Ася, переодевшись в походное, вернулась с веником, совком, шваброй и ведром.

– Сережа, – обратилась она ко мне, – Ты б тоже сходил переоделся, что ли…

Пока Петрович чего-то там химичил с проводкой, Ася принялась выметать мусор из дома. Я некоторое время не знал чем заняться, потом решил попробовать печь протопить. Долго разжечь ее не мог, а когда она все-таки разгорелась, то сильно начала дымить, из-за чего пришлось на некоторое время нам выйти на улицу.

– Сережа, – тихо обратилась ко мне Ася, так, чтобы Петрович не слышал, – Что ты задумал с этим домом?

– А неужели ты сама не поняла, что если тут и есть какая-то чертовщина, то коль причина всего не в самом Анисиме, значит, по крайней мере, он имеет к этому отношение. И дом, скорее всего, тоже.

– А нам обязательно было заселяться в него, чтоб это выяснить?

– Ася, я не знаю. Но мне кажется, что да. Понимаешь, сам я до последнего во все это не верил. И сейчас мне верится с трудом, но уж очень много совпадений. И я абсолютно не знаю, что делать в таких ситуациях, поэтому и делаю все спонтанно, особо не задумываясь. Честно говоря, я первоначально действительно просто хотел тут осмотреться, заселяться сюда заранее не планировал…

– Понимаю, – прошептала Ася, – Ладно, давай потом обсудим, не будем время терять. Пошли к Трофимовне, возьмем у нее бидон, потом воды нужно наносить на всякий случай…

Естественно, приперлись и остальные жительницы деревни – такие же две старушки, как и Трофимовна. Начали спрашивать что, кто, зачем, почему… Петрович отшучивался, я молчал, Ася сообщила, что мы журналисты, Трофимовна это подтвердила, дополнила некоторыми подробностями.

Из бабкиных бесед понял, что Анисима считали там чуть ли не за колдуна какого-то, боялись его при жизни и, судя по всему, продолжали бояться даже после того, как он умер. Хотя, не у всех троих было одинаковое к нему отношение: одна старушка даже защищала его.

– Так, усё! – разнервничался Петрович, обратился к разговорившимся старушкам, – Чаго сабраліся тут? Кудахчыце мне под рукі, а я тут з токам работаю. Ідзіце па хатах ужо, заўтра пагаворыце. Журналісты самі к вам прыдуць, калі ім трэба будзе…[98]

Старушки нехотя ушли, мы продолжили трудиться.

До темноты с большего навели порядок, Петрович подключил нам электричество, приволок, как и обещал, холодильник и маленькую электроплитку, у Трофимовны мы одолжили также кое-какую посуду и два стула. На прощание, мы с Петровичем обменялись телефонными номерами, я ему всучил десять рублей; он брать вначале не хотел, уверял, что и пятерки достаточно, но я был настойчив. Пожали друг другу руки, и он уехал в хорошем настроении, предвкушая предстоящую пьянку.

***

…В доме сильно пахло дымом и чем-то кисло-сладким. Электрический свет привлек с десяток каких-то летающих насекомых. Они бились об освещенный потолок, о раскаленную лампочку, периодически обжигались и падали на пол, конвульсивно начинали по нему скакать, кататься, пытаясь взлететь; иногда это у них получалось, и они с новой силой начинали биться о потолок, о лампочку, вновь обжигались, вновь падали…

– Кстати, Ксюше ты сегодня не звонила при мне, – вдруг вспомнил я, забросив еще немного трухлявых досок в печь.

– Она мне сама звонила, когда я в доме у Трофимовны осталась, а ты с Василием Петровичем курить пошел, – отчиталась Ася, подключая свой ноутбук к единственной свободной розетке (их в доме было две, к одной мы уже подключили холодильник).

– Как там у нее дела? – поинтересовался я.

– Нормально. Маркиз накормлен, цветы политы. Волнуется за нас.

– А у тебя что с настроением? – поинтересовался я, видя, что Ася на меня даже и не смотрит, отвечает на вопросы нехотя.

– Странные чувства у меня от этого дома, – призналась Ася, – Не скажу, что мне сильно страшно, но… когда я сразу сюда только вошла, первая мысль, которая меня посетила, что вот я и дома. Ощущение такое, как будто я действительно здесь и должна находиться. И устойчивое чувство дежавю. Не знаю, как объяснить, но я словно здесь уже на самом деле была, и не раз…

– Может, действительно зря мы здесь поселились? – спросил я, – Но еще ж не поздно…

– Нет-нет, Сережа, все нормально, – не дала мне договорить Ася, – Ты все правильно решил, я тоже сразу поняла, что что-то не так конкретно с этим домом, еще когда мы только-только подъехали к нему и я его увидела.

– Ясно. Какие на завтра планы у нас?

– Не знаю, думаю надо с опроса местных бабушек начать, – ответила Ася, – И этого, который из тюрьмы вернулся. А еще неплохо было бы в ближайшее время в Курганы съездить и поговорить с бывшим директором школы, про которого председательша нам рассказывала, и с вдовой Андрея Григорьевича. Кстати, я что-то припоминаю, Андрей Григорьевич говорил нам, что был тут какой-то старик, то ли бывший учитель, то ли как раз таки директор школы, который все-все-все тут знает. Не помню, почему тогда с ним встретиться не удалось, кажется, он в больнице тогда был как раз… Короче, я думаю, что это и есть тот самый бывший директор школы, про которого нам председательша сегодня рассказала.

– Да, скорее всего, – согласился я, – Про это и твой отец что-то упоминал… Так, по поводу бытовых вопросов. Я видел в сенях коробку с ржавыми гвоздями, думаю, их можно было бы в качестве колышков для палатки использовать. Разложим палатку прямо в доме, ты в ней будешь спать, а я уже так, на полу.

– Можем по очереди… – предложила Ася.

– Разберемся. Кстати, приходилось тебе жить в деревенском доме?

– Да, в детстве приходилось. У папиного друга была дача. Между прочим, тоже в Крупском районе, возле озера. Обычный деревенский домик, с печкой, без удобств. Ну, как тут почти. Только не запущенный и с мебелью. Когда у родителей отпуска были, папа договаривался с тем другом, брал у него ключи, и мы уезжали туда примерно на неделю. Жили, отдыхали, рыбалка, баня, шашлыки, уха на костре… Еще и на лодке катались. Классно было. Я, правда, баню не любила, но остальное все мне очень нравилось. А потом папин друг тот домик продал, мы ездить туда, естественно, уже не могли…

«Здорово, когда есть, что вспомнить из детства хорошее, связанное с семьей, с родителями, – подумалось мне, – Хотя, с другой стороны и не очень. Ведь рано или поздно родителей придется потерять, а коль вспомнить нечего приятного, то и пережить утрату легче».

– А тебе приходилось? – спросила Ася.

– Жить в деревенском доме? Нет, ни разу. Абсолютно городской я, квартирный.

– А в походах бывал когда-нибудь?

– С ночевкой ни разу, – признался я.

Не совсем честно. Я дипломатично умолчал, как однажды пьяный забрел в лес недалеко от города, ну и проспал там всю ночь на голой земле. Чем не поход с ночевкой? А на рассвете меня разбудила стая бродячих собак. Одна из них мне лицо принялась вылизывать, от чего я и проснулся. Испугался сильно, начал отгонять псин, а они меня за это облаяли и даже попытались искусать. Еле отбился, помнится. Давно то было, еще когда от первого своего Разочарования активно страдал и совсем жить не хотелось. Искал я тогда всякие способы себя угробить. Конкретно в тот раз в лесу хотел повеситься, но то ли не решился, то ли перепил и забыл о своем намерении, уже и не вспомню…

– Сильно напрягает отсутствие элементарных удобств? – поинтересовалась Ася.

– Нет, ни сколько, – соврал я.

На самом деле напрягало, да еще как. Если с неимением возможности в любой момент принять душ я еще мог смириться, то факт отсутствия нормального туалета без унитаза, на котором можно сидеть, наводил на меня ужас. Ладно, малую нужду я способен справить в любом месте и практически в любых условиях, но при неизбежном возникновении необходимости совершить более масштабное действо, мне пришлось бы испытать немалые физические и моральные страдания.

«Как вообще это делается? – размышлял я, – Стоя, оттопырив зад, или сидя на корточках? Хоть ты обучающие ролики какие-нибудь в интернете поищи… О, придумал: буду стараться меньше есть!»

…Мы вместе разложили палатку. Точнее, Ася это делала, так как лучше знала как, я же просто помогал, выполнял ее указания – был подавальщиком и немешальщиком. Старые гвозди использовали вместо колышков, забивал я их прямо в пол обухом топорика, старался бить в щели между досок, так как хоть дом и ничейный был, все равно не хотелось что-то портить. Вышло хорошо, я гордился тем, что придумал установить палатку в центре дома. Дополнили получившееся спальное место надувным матрасом, который я с легкостью наполнил воздухом при помощи автомобильного насоса. Все для Аси.

Себе же я подготовил место на старой лавке – не рискнул ложиться на пол, особенно, как представил, что могу нечаянно выбрать место, на котором умер и некоторое время лежал и разлагался хозяин дома. Передвинул лавку в угол за печь, положил на нее свою старую теплую куртку, прихваченную с собой на случай возможных холодов, сверху застелил спальным мешком (их у нас всего было три, то есть, еще по одному осталось для того, чтобы ими укрываться). Неплохо получилось, только лавка была узковата, был высок риск с нее упасть.

В общем, кое-как наладили быт.

– Ну что, Сережа, – обратилась ко мне Ася, – Давай поужинаем?

«Надо меньше есть!» – вспомнил я.

– Ты знаешь, Ася, я от еды откажусь, пожалуй. Вот чая попил бы.

– Я тоже, честно говоря, есть не хочу – еда у Трофимовны уж очень сытная была, а вот чайку можно…

На время я выключил холодильник из розетки, вместо него подключил электроплитку, выданную нам Петровичем – и без того неяркий свет стал еще тусклее. Зачерпнул в алюминиевый черпачок, одолженный у Трофимовны, воды из бидона, поставил его на плитку. Ася в это время металась по дому с телефоном в руке, хаотично размахивала им, то поднимала его вверх, то опускала вниз, заглядывала в экран.

– Что с тобой, Ася? – спросил ее, изобразив обеспокоенность.

– Сети нет – ответила она, не прекращая свои телодвижения, – Точнее, сеть есть – интернета нету. Еле-еле, что-то кое-где… Но этого недостаточно даже, чтоб страничку одну загрузить…

– А, ну ясно, – вздохнул я якобы с облегчением, – А то я уж было испугался, что в тебя какая-то нечисть вселилась.

Ася ничего не ответила, только скорчила для меня какую-то рожицу – вроде как подыграла мне, изобразив лицо одержимого бесами.

«Вот так вот, Серега, – мысль проскочила, – Нет здесь интернета. Хрен тебе, а не обучающие ролики. Самостоятельно будешь пробовать, импровизировать».

– Интересно, а где же та дырка в стене, в которую Анисим молился? – задалась вопросом Ася, оставив, наконец, попытки поймать сеть интернета.

– Меня тоже этот вопрос сразу заинтересовал. Но потом я подумал, что если здесь в доме какое-то из окон на восток выходит, то зачем дополнительную дырку делать? Открыл окно настежь – и молись себе, сколько душе угодно. Больше всего меня все-таки интересует иное: я читал, что у дырников не было специальных помещений для богослужений, то есть, ни церквей, ни прочих культовых сооружений. Ну ты ж тоже читала, должна была обратить на эту особенность внимание.

– Ну да, что-то такое помню. Мол, рукоположенных священников не осталось, соответственно, церковь освятить некому.

– Ага. Так вот. Откуда же тогда у них тут церковь взялась? Значит, либо у них был рукоположенный священник, либо они были не дырники. Я в детали не вдавался, но, насколько понял, между расколом церкви и преданием раскольников анафеме, прошло больше ста лет. То есть, гонения на не принявших церковную реформу и их массовое расселение по миру, началось уже тогда, когда рукоположенных священников не могло никак остаться в числе живых, понимаешь?

– Да, конечно, – кивнула Ася, – Только я не слышала не про какую церковь здесь и не совсем понимаю, о чем ты ведешь речь.

– А, точно, ты ж не слышала, – сообразил я, – Петрович говорил, что по эту сторону деревни когда-то была старообрядческая церковь. Я сразу этому не придал значения, а потом вдруг сообразил, что у беспоповцев-дырников никакой церкви быть не должно. Ну, только если они здесь поселились еще до раскола. Но тогда напрашивается другой вопрос: а на хрена они сюда приперлись до раскола-то?

– А что еще про церковь Петрович тебе рассказывал? – заинтересовалась Ася.

– Да, в общем-то, ничего такого. Я у него просто спросил, почему с этой стороны деревни только один дом, а он ответил мне, что раньше здесь церковь была, но ее разобрали; часть фундамента от нее еще осталась. Да, и он сказал, что что-то интересное было связано с этой церковью, но он забыл что именно. Посоветовал у местных поспрашивать, мол, они точно знать должны.

– Интересно… – задумалась Ася, потом воскликнула, как мне показалось, с некоторым упреком в мою сторону: – Как же обидно, что я только сейчас про это узнала! Теперь я не усну из-за этого, буду всю ночь думать и гадать, что же там интересного такого было. Заинтриговал ты меня… Сегодня ж все местные старушки тут собирались, можно было у них поинтересоваться, а сейчас уже поздно, только завтра сможем.

– Ну уж извини. Я не сразу этому значение придал, только недавно сообразил…

– Да ладно, – махнула рукой Ася, – Я бы тоже сразу не обратила на это внимание: ну жила здесь религиозная община, ну была у них тут церковь… Удивительнее бы сразу показалось, если б не было здесь никакой церкви вовсе…

***

С печью я перестарался – стало очень жарко в доме. Попробовали в одном из окон приоткрыть форточку – тут же мошкара бросилась с улицы в дом, на свет и на тепло – закрыли через пять минут; а казалось бы, уже конец сентября, ночи достаточно холодные, насекомые спать должны, но нет – не спалось им, гадам. Догадались открыть двери в сени – стало немного легче. Но все равно мне пришлось последовать примеру Аси и снять кофту, оголиться до футболки, обнажив тем самым свои порубленные руки. Надеялся, что при тусклом свете Ася ничего не рассмотрит, ан нет.

Я как раз за столом сидел, на одном из взятых на время у Трофимовны стульев, руки держал сверху, то подбородок себе поглаживал, то лоб тер, думал о чем-то; Ася ходила по дому, привезенные вещи перекладывала, сортировала, распределяла одежду по вешалкам, предусмотрительно прихваченным ею же…

– А это что у тебя? – проходя мимо, бесцеремонно схватила она меня за левую руку, повернула ее вверх запястьем, рассматривая, – Хулиганил по молодости, да?

– Можно и так сказать, – смущенно произнес я, одернул руку, спрятал под стол.

– Не расскажешь зачем?

– Не знаю, сейчас не хочется.

– ОК, как хочешь, не буду настаивать, – произнесла Ася, принялась дальше бродить.

Мне показалось, что она обиделась – вот этот вот «ОК», впервые от нее услышанный, навел меня на эту мысль.

– Ладно, не обижайся, – обратился я к ней, – Я не то, чтобы не доверяю тебе, просто ничего интересного в этом нет, все весьма банально…

Ася все бросила, подбежала, села за стол напротив меня, подперев голову кулачками.

– Ну, давай выкладывай!

– А как ты сама-то думаешь? – спросил я после паузы.

– Неразделенная любовь? – предположила Ася.

– Естественно.

Наступила долгая пауза. Ася всем своим видом демонстрировала, что готова слушать дальше, я же изо всех сил пытался продемонстрировать, что уже, в общем-то, все рассказал и добавить больше нечего.

– И это все, что ты мне смог поведать?! – разочарованно воскликнула Ася, поняв наконец, что я ей дальше ничего говорить не собираюсь.

– А что ты еще хотела? – спокойно задал я встречный вопрос.

– Ну не знаю… подробности какие-нибудь… – протянула она.

Я глубоко вдохнул, добавил некоторые подробности:

– Было мне лет двадцать, ей столько же, я ей признался в своих чувствах, она их отвергла, я вскрыл вены. Неудачно. Все.

– А как ты с ней познакомился?

– Учились вместе в универе. В одной группе.

– А после всего этого, – Ася кивнула в сторону моих рук, – Ты с ней еще общался?

– Мало, но иногда приходилось. Еще ж доучивались вместе пару курсов, там так или иначе где-то, да и пересечешься…

– И она знала про… – Ася запнулась.

– Про то, что я вены вскрыл? Да, знала.

– А сейчас где она?

– Далеко.

– Да уж, а можно посмотреть? – неуверенно спросила Ася.

Я нехотя протянул ей обе руки, она принялась разглядывать их под разными углами, ловя свет.

– Ужас, – проговорила она, бледная, дрожащим голосом, часто глотая слюну, словно к ней тошнота подкатывала, – Тебе швы накладывали, да?

– Да, – кивнул я, – Причем на левой руке плохо сшили сухожилья, теперь я не могу с полной силой кулак сжать.

– А… лечиться по психиатрии не направили? – осторожно спросила Ася, опасаясь, видимо, обидеть, – Ну там, учет какой-то, еще что,… не знаю…

– Нет. Зашили и отпустили в тот же день домой. Сказали, что в следующий раз упекут.

– Ох… С одной стороны тебе очень повезло в этом плане, а с другой – мне кажется, что это, своего рода, халатное отношение со стороны врачей.

– Так я же, когда в себя пришел, просил их очень сильно, чтоб меня отпустили домой. Не совсем трезв, к тому же, был. На это и напирал. Мол, пьян, у трезвого и мыслей таких не было ни разу…

– И такое один только раз у тебя было? – перебила Ася.

– Ага, – уверенно соврал я.

– Да,… я, конечно, ожидала что-то такое в этом роде от тебя. И когда книжку твою читала, то сразу поняла, что что-то ты с себя там писал в этом плане,… но… Я все равно шокирована…

– Стоп! – удивился я, – Ты ведь утверждала, что, читая мою книгу, сразу поняла, что у автора, то бишь у меня, и мыслей о суициде не было!

– Я, признаюсь честно, просто дразнила тебя тогда, проверяла, как ты отреагируешь…

– Разочаровалась во мне, да? – улыбнувшись, спросил я.

– Нет-нет-нет! Не думай такого даже!.. Ты извини, я, может быть, тебя обижу, но все-таки скажу, что вскрытие вен, насколько я знаю, один из самых ненадежных способов свести счеты с жизнью. Вероятность умереть ничтожно мала. Поэтому, чаще всего это только демонстрация намерения…

– Знаешь, Ася, – по-прежнему улыбаясь, ответил я на ее замечание, – Вероятность смерти есть всегда, даже если вообще ничего не делать. А когда ковыряешь себе руки лезвием – вероятность эта обязательно увеличивается…

Не стал пояснять, что способ этот выбрал тогда не из-за того, что он самый безопасный для жизни, а потому что он мне казался приятным и интересным, в том числе, с точки зрения эстетики: много крови, опьяняющий адреналин, плавный, почти безболезненный процесс умирания… Повеситься тоже мысль была – есть в самом образе повешенного какая-то мистическая красота, тоже, своего рода, эстетика; она даже задвигает на задний план практически неизбежную самопроизвольную дефекацию, мочеиспускание и семяизвержение. Но вот больно, наверное; и слишком быстро – не успеешь осознать, что уже все, процесс необратим. А ведь хочется именно этот момент поймать, когда еще в сознании, но уже почти умер, как бы ощутить смерть еще при жизни, пощупать ее живыми пальцами. Как-никак, такая возможность лишь один раз в жизни случиться может.

– Ладно, Сережа, – подумав, произнесла Ася, – Вижу, что тебе не совсем приятно это обсуждать, давай тогда и не будем… Спать уже, наверное, пора – одиннадцать часов.

– Хорошо, я согласен. Пойду, перекурю перед сном, – ответил я, встал, накинул куртку, напялил налобный фонарь…

***

…На лавке лежать было крайне неудобно; ворочаться приходилось очень аккуратно, поскольку места было мало, очень боялся нечаянно свалиться. Но спать хотелось ужасно. С большим трудом нашел оптимально удобное положение, уже начал понемногу дремать…

– Сережа? Не спишь еще? – из палатки спросила Ася.

– Нет, – ответил я, стараясь не показывать раздражения.

– Я вот тут лежу и думаю: а что, если Анисим был кем-то вроде классического вампира, как граф Дракула?

– С чего ты взяла? – удивился я.

– Ну как?.. Жил он долго – больше ста лет; затворником был, в гробу спал…

– Сомневаюсь, что он действительно в гробу спал, – ответил я сонно, – Иначе, зачем ему кровать?

– Для отвода глаз, – отрезала Ася, – И еще интересно: когда этот, который из тюрьмы, здесь поселился – до или после смерти Анисима, не помнишь точно?

– Не помню, – промямлил я, заплетающимся языком, – Кажется, Петрович говорил, что около двух лет назад, а когда точно – не сказал…

– Ну да, – согласилась Ася, – Так может, он как Ван Хельсинг?

– Кто? Петрович? – ничего не понял я.

– Нет!.. – засмеялась Ася, – Этот… зек бывший. Он приехал сюда, выявил вампира и убил его…

– Какого еще вампира? – снова ничего не понял я, так как мозг уже частично спал.

– Ну как какого? Анисима, естественно! Он же вампиром был… графом Дракулой…

– Блин, Ася! – не выдержал я, – Ну зачем ты надо мною издеваешься, а? Я уже спать хочу, почти что засыпаю, а ты мне тут про вампиров…

– Что, страшно? – спросила Ася, захихикала.

– Шумно! – раздраженно ответил я.

– Ладно, не буду, – посмеиваясь, произнесла Ася, вскоре замолкла.

…Я засыпал. Начали перед глазами возникать и сменять друг друга лица, виденных сегодня людей: Ася, тётки из бухгалтерии, Надежда Михайловна, Петрович, Трофимовна, две других местных бабки, даже кассирша из банка вспомнилась… на долю секунды перед глазами возникло лицо Асиной мамы, как на фотопортрете, только живое и подвижное, и в этот миг меня что-то с силой дернуло за руку. Мгновенное падение, грохот, резкая боль в затылке, мой матерящийся голос…

– Что случилось?! – воскликнула Ася внутри палатки.

– Да бля, ебнулся с лавки!.. – не сдержался, некрасиво выругался, разозлился, почему-то на все, на Асю в том числе.

«Она бы хоть из вежливости предложила мне лечь с ней в палатке», – проскочило в мыслях.

– Не ударился хоть?

– Не очень, больше испугался от неожиданности, – произнес я, уже спокойным тоном, – Все нормально.

– Так давай, может, местами поменяемся? – предложила Ася, – Все-таки, я меньше тебя, мне не так много места надо, я на лавке лучше умещусь…

– Не-не-не, ни в коем случае, – запротестовал я, устраиваясь опять на том же месте, с которого свалился только что, – Мне нормально, просто, видимо, приснилось что-то, дернулся и…

– Понятно, бывает. А что хоть приснилось? – поинтересовалась Ася.

– Не помню, – соврал я.

– Вообще, все равно правильно, что ты на этой лавке решил спать, – сообщила Ася, – Ты как сказал мне сразу, что на полу собираешься устроиться, у меня тут же мысль проскочила: а вдруг ты выберешь то место, на котором Анисим умер и лежал некоторое время, разлагаясь… Мне б жутко было. Уж лучше на неудобной лавке, с которой есть риск упасть, честно скажу…

«Вот так вот, – подумал я, – Она в моей голове ковыряется даже когда я об этом не догадываюсь. Кстати, она ж сама практически на полу, сколько там толщины того матраса?»

– А ты там что, с фонариком в палатке? – спросил я, увидев сквозь ткань слабое свечение.

– Не, в телефон играюсь, – призналась Ася, – Почему-то спать совсем не хочется…

Мне уже тоже не хотелось. Опять панический страх набросился. Вдруг услышал какой-то шорох, довольно-таки сильный, в районе печи; взял свой телефон, лежавший под лавкой, включил на нем фонарь, посветил в ту сторону – ничего не увидел, но мгновенно стало тихо. Выключил, положил обратно. Спустя секунд десять шум возобновился, но уже с другой стороны. Холодок пробежал по спине…

– Ася, ты этот шум тоже слышишь? – рискнул я спросить у нее.

– А, это мыши, скорее всего, не волнуйся… – как ни в чем не бывало, ответила Ася.

«Ага, не волнуйся! Легко сказать! – подумал я, – Ты-то там в палатке, до тебя мыши так легко не доберутся…»

А в доме все так же пахло чем-то кисло-сладким, даже сильнее, чем раньше.

– Слушай, Ася, – решился я поинтересоваться, – А чем это может так пахнуть, как думаешь?

– Ты про что? – удивилась она.

– Ну запах такой, с самого начала его ощущаю. Кисло-сладкий какой-то… А ты что, не чувствуешь его?

– Нет, вроде. Нюх у меня хороший, но ничего не чувствую…

– Странно, – удивился я, – А я чувствую… Сразу мне показалось, что будто бы какими-то испорченными фруктами в доме пахнет; потом принюхался, решил, что вроде как мандаринами; сейчас вот лежу, и практически уверен, что это запах какого-то одеколона, или духов…

– Ну не знаю, лично у меня ничего такого нет…

– А вообще, ты не знаешь, бывает одеколон с фруктовым запахом, вроде как цедры или чего-то такого? – все не унимался я, пытался понять.

– Конечно, – уверенно сообщила Ася, – По поводу одеколона, правда, не знаю, но женские духи точно бывают. Моя мама, например, такими всегда пользовалась (и Ася произнесла какое-то слово, вроде французское; видимо, то было название любимых духов Динары).

«Вот, бля! На хуя я спрашивал?! – про себя выругался я в очередной раз, – Хер же сейчас засну… И так, блин, тошно, а тут еще…»

И я действительно практически всю ночь не спал. Бывало, что начинал дремать, но тут же вздрагивал и пробуждался, из-за того, что казалось, будто я снова лечу вниз. Время от времени старался засечь того, кто бегал и шуршал. Под конец я переборол страх, начал ходить по дому с телефоном, светить по углам – никого так и не заметил. Ася же, примерно через десять минут после окончания нашего общения, судя по исчезнувшему свечению внутри палатки, отложила-таки телефон и вскоре смешно засопела…

### Глава девятая

Двадцать шестое сентября семнадцатого года. Впервые в жизни мне довелось услышать крик петухов – не впечатлило. Чувствовал себя ужасно, поскольку то была не первая подряд ночь практически без сна. Уже когда светало, мне каким-то образом удалось покемарить в сидячем положении, может с полчаса, не больше. Но Ася зашевелилась, разбудила меня.

– Доброе утро, – бодро поприветствовала она, вылезая из палатки, – Как спал?

– Никак, – ответил я честно, – Суммарно не больше часа за всю ночь.

– Бедняжка, сочувствую тебе. Что ж ты так, что мешало?

– Да вот, перебил сон падением… со своего замечательного ложа. Потом за мышами по дому гонялся…

– Дались тебе эти мыши… – потягиваясь и зевая, произнесла Ася, – И как успехи? Хоть одну догнал?

– Нет, даже увидеть не удалось, как ни старался, – признался я, – Как у них так получается? Слышно же прекрасно, откуда шорох доносится. Я и подходил с фонариком, и с расстояния светил – так и не засек ни одной. Ну некуда же спрятаться, вроде! Прямо мистика какая-то. Ладно, если бы я им вред какой-то причинить собирался, так я же просто хотел им в глаза посмотреть!

– Да, мыши они такие, – смеялась она, потом поинтересовалась: – Как себя чувствуешь?

– Да так себе, не очень. Бывало и лучше, – ответил я, затем добавил: – В принципе, хуже тоже бывало…

Нагрели воды, помогли друг другу умыться, поливая из черпачка над тазиком. Ася еще долго потом терла свое личико влажной салфеткой, затем причесалась, накрасилась.

– Плохо, что здесь большого зеркала нет, – пожаловалась она, – Может, у Трофимовны поинтересоваться, вдруг у нее какое-нибудь есть ненужное; попросить бы, чтоб одолжила, как думаешь?

Я пожал плечами.

– Сережа, а можешь на пять минут на улицу сходить, покурить? – без стеснения попросила меня Ася, – Мне переодеться нужно. Потом по кофе – и пойдем с местными бабушками знакомиться, хорошо?

Я в ответ кивнул, надел куртку, вышел.

Стоял, курил, голова гудела от недосыпания, бил озноб. Птички чирикали, переругивались, копошились в зарослях сорных трав – сосредоточил остатки внимания на них. Когда машина подъезжала, я не сразу услышал ее.

Ко двору подкатила «буханка» Петровича, он бодро выскочил из нее, подпрыгивающей походкой направился сразу же в мою сторону.

– Здароў, Сірога! – весело поприветствовал он меня, протянул мне руку, – Ну як вам спалося?[99]

– Нормально, – ответил я.

– А гэтая, малая твая дзе? Спіць, можа, яшчэ?[100] – поинтересовался Петрович, тоже закуривая.

– Не, уже проснулась.

Почувствовал, что от Петровича попахивало водкой, причем свежей; видимо, он уже успел опохмелиться. Отсюда и бодрость его. Завидно стало.

«Интересно, как он так спокойно, без опаски и зазрения совести, пьяным за руль садится, – проскочила мысль, – Я, несмотря на свою безответственность в отношении ко многому, ни разу себе такого не позволял. Даже если накануне пил, за руль уже не сяду ни за что».

– А мяне тут жонка прасіла кой-чаго для цёшчы прывезці, – пояснил он, – Дык я, вось, і да вас вырашыў заскочыць, паглядзець, як вы тут.[101]

Не сомневался, что Петрович сказать что-то хочет, но не уверен надо ли. Я ждал, не торопил его.

– І яшчэ кое-што, – наконец-таки решился он, – Я адразу думаў не казаць табе… Гэтая, Таня, з канторы, чарнявая, што… Ці памятаеш яе?[102]

– Естественно.

– Дык вось, яна суседка мая. Яе хата насупраць маёй, я Таньку добра і даўно ўжо ведаю. Карочэ, учора ўвечары, я ўжо трохі паддаў, і тут яна ў двор к нам заходзіць, праз вакно яе ўбачыў. Я яшчэ здзівіўся, яна ж ні разу к нам не заходзіла дагэтуль. Жонка да ёй спачатку выйшла, а потым мяне пазвала, гавора, што я ёй спатрэбіўся зачым-та. Ну выйшаў, паздароўкаўся, як заўсёды, пачаў пра тое, пра сёе, пра надвор’е, хуёр’е… А яна, бляха, трохі паслухала, потым перабіла мяне – пра цябе пачала пытацца. Пыталася, як ты ўстроіўся, пра што казаў… Ну я так, трохі паведаў ёй, но не шмат. Пра тое, што вы ў гэтай хаце пасяліліся, не стаў казаць нічога. Ну яна паслухала мяне і папрасіла, каб ты да ёй пазваніў, яна, быццам бы, нешта ведае і хоча табе расказаць. Вось, нумар яе…[103]

Петрович протянул мне половинку тетрадного листа, аккуратно оборванную. На ней номер, написанный синей шариковой ручкой, с подписью «Татьяна». Красивый почерк, видимо, она же и писала. Я принял листок, покрутил в руках некоторое время, сложил вдвое, сунул во внутренний карман куртки.

– Спасибо, Петрович, – поблагодарил я, – А что тут такого, что ты сомневался, стоит ли мне про это говорить?

– Ой, даж і ня ведаю як табе растлумачыць дакладней, – начал Петрович, переминаясь с ноги на ногу, – Я ў гэтае ня веру, але людзі ж зусім пустое таксама казаць ня будуць. Танька ж цыганка на чвэрць, выходзіць, так?.. Дык вось, гаворуць, што яна, быццам бы, варожыць. Траіх мужыкоў прываражыла сваіх. Два, я ўжо казаў, памерлі. Першы п’яны на крышу палез, антэну папраўлять – зваліўся, шыю зламаў; другі ад рака лёгкіх памер, яшчэ і сарака яму не было. Вось, а трэці – проста, узяў ды знік… Не, ён жывы, потым у Расіі знайшоўся. Можа жывы і застаўся, што збег… Дык ладна, каб так! Ну было тры мужыкі, нехта памёр, нехта знік, ну і хуй з імі… Але ж яна ўсё новых шукае, трэць вёскі, бляха, к ёй перацягалася, і біліся там за яе, і рэзаліся… Зараз яна ўжо з мясцовымі толькі ябецца, замуж ня йдзе. Гаворуць, убіла сабе ў галаву, што з вёскі з’язджаць трэба, вось гарацкога сабе і шукае, ёб-е-маць…[104]

Я догадывался к чему он ведет, но хотел, чтобы он сам объяснил это.

– Так что, Петрович, ты хочешь этим сказать? – не дождался я от него пояснений.

– Проста я бачу, што табе гэтая Танька ня трэба. Я б, на тваём месцы, да ёй бы і не званіў. Я ж адразу зразумеў, што яна на цябе глаз паклала. Яна амаль што гэтае і не хавае. Мне аж самому за гэтае сорамна ад таго, што Танька на тваю дзяўчыначку даж і не глядзіць, і не памянае, быццам бы і няма яе зусім. Так дэманстратыўна гэтае робіць, каб задзець, ёб-е-маць.[105]

– Понял, Петрович. Буду аккуратнее, так и быть.

Петрович стоял, мялся, наверное, еще что-то сказать хотел.

– Ладна, Сірога, – так и не решился он, – Пайду я. Занясу да Трафімаўны, што жонка прасіла. Там банкі, шклянкі нейкія. Яшчэ ж на работу трэба, Міхалаўна на паўгадзіны адпусціла толькі…[106]

– Помочь надо? – поинтересовался я исключительно ради приличия.

– Ай не, там ня шмат, я сам, дзякуй…[107]

Петрович удалился…

– Василий Петрович заходил, да? – поинтересовалась Ася, когда я вернулся с улицы. Она уже была в джинсах и в чем-то среднем между жакетом и ветровкой.

– Да, Трофимовне что-то привез, решил и нас заодно проведать, – сообщил я.

– Что говорил?

Я задумался, стоит ли про брюнетку Таню Асе рассказывать. Решил, что стоит.

– Говорил, что та брюнетка из сельсовета, которая тебе не понравилась, к нему заходила. Передала свой номер телефона, просила, чтоб я ей позвонил. Якобы, у нее какая-то информация для нас есть.

– Ну, и что? – спокойно отреагировала на это Ася, – Будешь звонить?

– Не знаю, – признался я, – Петрович рекомендовал не звонить.

– Почему это? – удивилась Ася.

– Предостерег, что она ведьма. Заколдует меня, женит на себе – и постигнет меня участь ее предыдущих мужей. А у нее их три было: первых два умерли, а третий сбежал.

– Серьезно?! – еще больше удивилась Ася.

– Да, абсолютно серьезно.

Ася задумалась на некоторое время, почесала нос, потом произнесла уверенно:

– А я же говорила, что она на ведьму похожа! Тогда тем более нужно будет, чтоб ты с ней пообщался!

– Зачем? Избавиться от меня хочешь? – улыбнулся я.

– Ну почему же избавиться? Может, я хочу, чтоб ты обзавелся своей второй половинкой, семейного счастья и благополучия тебе желаю…

«Да уж, – подумал я, – Очень ее предыдущие мужья счастливы, особенно первых два…»

– А если серьезно, – продолжала Ася, – То, уверена, по телефону она тебя точно не зачарует, а если ей действительно что-то интересное известно, то здорово было бы получить эту информацию от нее, раз уж она ведьма. Если вдруг личной встречи запросит, то тогда соглашайся исключительно при условии моего присутствия.

«Интересно! – возмутился я про себя, – С какой это стати? А вдруг я хочу с нею наедине…»

– Не, ну если хочешь с нею наедине, то пожалуйста, не буду препятствовать, – ответила на мое мысленное возмущение Ася.

– А ты умеешь магические чары рассеивать? – в шутку спросил я.

– Я думаю, что справлюсь.

– Тогда давай я не сегодня ей звонить буду, а хотя бы завтра, – попросился я, – Нет у меня настроения с нею общаться сейчас.

– Как хочешь, я не настаиваю, – разрешила Ася.

– Так. Теперь твоя очередь на улицу идти, – обратился я к ней с намеком.

– Что? – не сообразила она сразу.

– Не, если хочешь посмотреть, то я могу… – произнес я, и сделал движение, будто собираюсь снять штаны.

Ася смущенно заулыбалась, отвернулась, пошла к выходу.

Я быстро отыскал свои джинсы, байку с капюшоном, переоделся, зачерпнул еще воды в черпак, поставил греться. Вышел на улицу, проводил взглядом уезжающую «буханку».

Ася шла в мою сторону, в руках несла косу и навесной замок, с торчащей из него связкой ключей.

– Вот, Василий Петрович передал, – сообщила она, – Это, чтоб дом было чем закрыть, а это – чтоб бурьян немного скосить, а то ходить неудобно.

– А я не умею косить, – откровенно признался ей.

– Ничего, я тебя научу.

– А ты что, умеешь? – удивился я.

– Нет, но видела как это делается. Там ничего сложного, смотри, – она мне стала демонстрировать, – Берешь вот так вот, этой стороной, где железячка, вниз – и машешь.

– А, ну теперь понял как. Вечером попробую, – произнес я, забрал у Аси косу, отнес в сени, поставил к стене, крикнул ей оттуда: – Пошли кофе пить, а потом к соседям знакомиться…

***

Первой на очереди была Алексеевна. Это ее петух с утра неистово орал.

Встретили мы ее во дворе, сидящей на старой табуретке, зачем-то внимательно наблюдавшей за гуляющими цветными курами: черные, коричневые, белые; в центре пестрый петух расхаживал, периодически взъерошивая оперение. Поздоровались, представились, она нас пригласила в дом.

Если бы нарядить Трофимовну и Алексеевну в одинаковые наряды, выдать им по идентичной палке – я бы их даже и не различил сразу. Алексеевна только что горбилась меньше, и вовсе без палки передвигалась.

И внутреннее убранство домов было практически одинаковое: и планировка идентичная, и высота потолков такая же. Вот только сени несколько побольше казались, и печь присутствовала в самих сенях.

Ася сразу же шоколадку достала, положила на стол. Бабуся запротестовала, мол, без зубов, сладкое не ест, но уговорилась в итоге, хоть и с большим трудом: все норовила поначалу силой шоколадку то мне, то Асе в карман обратно сунуть, еле угомонилась.

– Ой, дзетачкі! Навошта ж вы ў гэтую хату жыць пайшлі, га?[108] – сразу же, не дождавшись вопросов, как только мы сели за стол, начала Алексеевна.

– Ну как… – Ася взялась диалог вести, – Я же, так понимаю, что он самый старый житель деревни был. Интересно было как он жил…

– Інцерэсна вам! – передразнила она, – А вы ведаеце, што як ягоная дачка знікла, ён тут усіх, хто жыў, папраклінаў?[109]

– То есть?.. И как это проявлялось? – спросила Ася.

– Як-як?!.. Да паміраць мужыкі пачалі, кожны год па аднаму-два. Вон, Трафімаўна, за тры гады мужыка і двух сыноў пахавала, у мяне свёкар ды мужык адзін за другім за год памерлі, у Іванаўны мужык у лесе заблукаў увосені, а летам, на другі год, ягоны шкілет знайшлі. І гэта толькі нашыя, а яшчэ ж і другія тут сем’і жылі. У кожнага хтосці з мужыкоў памер. Дзевяць гадоў падрад хтосці па тры разы ў год, а то і часцей паміраў. Дый усе мужыкі і паляглі, толькі зусім старыя засталіся, ці малыя…[110]

Мы с Асей переглянулись. Ася бледна была, думаю, если б не помада, то и губы ее были бы цвета яичной скорлупы. Предположил, что я выгляжу не лучше, у меня еще и озноб усилился, не слабо так колотило…

– Так, ладна, – успокоилась Алексеевна, видимо заметила, что мы напуганы, заговорила почти ласково, – Прабачайце, дзетачкі, што я так адразу на вас накінулася, напужала. За вас жа хвалююся!.. Можа супу вам наліць курынага, га? Учора зварыла, будзеце?[111]

– Нет-нет, – почти хором запротестовали мы.

– Ну як хочаце… Чайку тады, можа, га?[112]

На чай мы согласились…

Я обхватил руками горячую кружку, грел руки, сильно трясло. Ася принялась расспрашивать Алексеевну, вооружившись своим блокнотом (у нее он тоже был, оказывается) и ручкой, что-то помечая.

Выяснили, что Алексеевна не такая уж и старая, по сравнению с Трофимовной – на целых десять лет моложе; родилась в сороковом, в Курганах. Войну, естественно, не помнила; в двадцать два года вышла замуж за мужичка из Спаси, переехала к нему примерно в шестьдесят втором, четырех детей родила – трех девочек, и одного мальчика.

– Я добра памятаю, – перешла она быстро сама к интересующей нас теме, – У мяне Кірылка нарадзіўся ў маі шэсцьдзесят сёмага, у тым жа годзе і Дашка, дачка Анісімава, знікла…[113]

…Осенью она пропала. Долго, всей деревней искали, всю округу обошли, в том числе и милиция привлечена была. Больше недели все на ушах стояли, и дальше продолжали бы искать, если бы у Анисима крышу не снесло в определенный момент окончательно: в один из вечеров он вооружился каким-то металлическим прутом – и пошел по деревне колотить по заборам и калиткам соседей…

– Хадзіў, біў і крычаў: «Калі дачка мая праз тры дні ня вернецца, ці калі вы яе мне ня верніце самі, бо яна памерла, тады кожны, у каго хуй працоўны, у могілку за дзевяць гадоў ляжыць! А як ляжыць – будзе ў мяне, як у турме». Добра я гэтае памятаю, можа ня слова ў слова, але амаль так ён казаў, менавіта, пра «працоўны» ён казаў, і пра турму нешта такое гучала, амаль так, толькі што па руску, не на мове – ён чыста па руску размаўляў, як вы, только трошачкі окаў неяк…[114]

В общем, восприняли это деревенские так, как будто Анисим таким образом грозился соседей проклясть. Ну они и перестали в поисках участвовать. В принципе, и людей понять можно: они помочь пытаются, а им угрожают, оскорбляют, проклинают… А потом в деревне случилась новая неприятность: местный молодой цыган и ловелас Тишка удавился – очередная тема для обсуждений и сплетен перетянула на себя часть внимания деревенских…

– А Трофимовна нам говорила, что многие думали, будто бы Анисим сам Тишку повесил… – решила пробросом уточнить Ася.

– Не, адразу ніхто так не думаў, – пояснила Алексеевна, – Гэта ўжо потым, некаторыя вырашылі. Цішка ж з Дашкай таксама круціў, а Анісім супраць быў. Гаварылі, неяк, што Анісім дачку сваю жанчынай сам зрабіў, ды жыў з ёй, як з жонкай. І сапраўды, яны рэдка калі за двор выходзілі, але ж бывала часам; амаль заўсёды разам; і многія бачылі, што Анісім дачку сваю неяк, то за ляжку прыхвоціць, то за грудзі, то яшчэ што; а ён жа, як жонка ягоная памёрла пры родах, нейкі странны зрабіўся, ды й усё гэтае разам, вось гаворка і пайшла. Некаторыя казалі, што і яшчэ нешта бачылі… Дык вось, калі Цішку харанілі, Анісім хадзіў, ды ўсім казаў: «Ага, сам сабе здаў Цішка. Ён, значыцца, вінаваты, што дачка мая знікла, ці ведаў нешта пра тое, што з ёй здарылася». Можа хто і вырашыў тады, што Анісім дачку сваю к Цішку прыраўнаваў ды забіў, а потым і самога Цішку. Ды яшчэ ж і міліцыя тады прыязджала, усіх апрошвала, у тым ліку і Анісіма; тады шмат хто вырашыў, што Анісіма падазраюць… Не, што наконт мяне, то я ня веру, што гэта Анісім і дачку, і Цішку забіў… Ня ведаю, можа і так, але ня веру… Тое, што ён дачку гвалтаваў – было хутчэй за ўсё. Але каб забіць – не, ня веру…[115]

Мы были растеряны. Я так уже с трудом понимал, о чем старушка рассказывала: во-первых, путано она это делала, во-вторых, я уже четко ощущал, что заболеваю, и озноб мой не от недосыпания, а от поднимающейся температуры; разболелась голова, сердце начало колотиться, в ушах звенело, временами я на несколько мгновений словно выпадал из сознания. И Ася это заметила, с испугом поглядывала в мою сторону. Вдруг, она начала мне подмигивать, прикладывать два пальца к губам, как бы изображая процесс курения, кивать в сторону двери. Каким-то чудом я сообразил, что она хочет, хоть и не сразу…

– Я на улицу выйду, покурю, – сообщил я, дрожащим голосом, рот онемел, язык еле ворочался. Кое-как встал, шатаясь побрел, ноги подкашивались, плохо подчинялись.

– Я тоже, подожди меня! – крикнула Ася, выскочила за мной…

Вышел, трясущимися руками вынул сигарету из пачки, всунул в рот, с трудом поймал пламя зажигалки.

– Что случилось? – испуганным шепотом спросила Ася.

– Ничего, – ответил я, содрогаясь всем телом, – Нездоровится.

– Что беспокоит?

– Не знаю, вроде как температура поднимается, и недоспал… – заплетающимся языком чуть выговорил я, стараясь как можно естественнее это произнести.

– Ой, да ты весь горишь! – воскликнула она, пощупав мне лоб, – До дома дойдешь?

– Да, дойду, конечно, – ответил я.

– Тебя проводить или сам?

– Сам, не волнуйся.

– Тогда иди аккуратненько и ложись спать на мое место в палатку. Я скоро тоже приду, еще пару вопросов задам Алексеевне – и приду. Ключ у тебя?

Я нащупал ключ в кармане куртки, утвердительно кивнул…

***

Хорошо помнил и прекрасно осознавал все, пока шел к дому Анисима, как, открывая замок, долго не мог попасть ключом в скважину, и как, пытаясь снять обувь, потерял равновесие и упал, больно стукнувшись копчиком, и как с большим трудом поднимался, держась за стену. И что позже было, тоже помнил, хоть, наверное, и не до конца осознавал…

Первое, что сделал – выпил почти целый черпак воды; озноб усилился, я подошел к скамье, взял лежавшую на ней свою старую теплую куртку, служившую мне матрасом, надел ее, сел, дополнительно укутался в спальник. Ощутил, что в доме стало светлее, цвета казались ярче, в носу засвербело от кисло-сладкого запаха. Не знаю, сколько я так сидел, завернувшись во все на свете, может, минут пять, может пятьдесят – я уже с трудом соображал, терялся во времени и пространстве. Наконец, наступило короткое прояснение, я согрелся, даже стало жарко. Вначале, скинул спальный мешок, потом снял куртку, одну, вторую, разделся до майки. Пошел к воде, зачерпнул один ковш, вылил в таз, стоявший там же неподалеку. Взял его, поставил на стол, сам уселся над ним. Принялся зачерпывать в ладонь воду, смачивать ею лицо, волосы, шею. В ушах звенело, в висках пульсировало, сердце выпрыгивало из груди, здорово мутило. Потом я снова выпал на какое-то время из реального мира, некоторый промежуток стерся из памяти…

Частично вернула в сознание хлопнувшая дверь, шаги, много шагов. Голоса, лица. Я не понимал кто возле меня, сколько людей вокруг, настоящие ли они…

Но людей вокруг было много, все разных возрастов, но только взрослые и лишь одни мужчины. Кто-то хаотично бродил, скрипя половицами, кто-то сидел на полу, кто-то стоял, прислонившись к стене. И каждый что-то сам себе нашептывал, приговаривал, напевал; некоторые плакали, некоторые смеялись…

Я не был ни напуган, ни удивлен, воспринимал все как должное, словно те люди присутствовали там всегда, с самого начала. Единственное, что показалось странным, так только то, что я их раньше почему-то видеть не мог…

«Главное не разговаривать, – услышал я свой собственный голос, – А то напугаю…»

Вначале икру левой ноги, потом стопу и пальцы правой, свело судорогой, да так больно, что я застонал. Встал, начал переносить массу тела с одной конечности на другую, приседал, подпрыгивал. Боль была ужасна, от этой боли начало мутить еще сильнее. Один из присутствовавших, какой-то темноволосый кудрявый молодой мужчина со смуглой кожей, обратил на меня внимание, подошел ближе, встал передо мною, затем начал копировать мои движения, потом неожиданно замер в дурацкой позе – и мне стало легче. Икру отпустило, но пальцы на правой ноге еще продолжало скручивать, однако не так больно. Захотелось лечь, и я, хромая из-за все еще сведенных и неестественно загнувшихся пальцев, проследовал к лавке; старался обходить сидящих на полу, находившиеся на ногах сами сторонились меня, расступались на пути…

На лавке сидело три человека: Борис, Динара и какой-то незнакомый мне пожилой мужчина, с усами, тучный; обратил внимание, что в левой штанине его брюк ниже колена было пусто, штанина просто свисала – нога отсутствовала. Рядом, лицом к стене, упершись в нее руками, опустив голову вниз, стоял, покачиваясь, еще кто-то, среднего роста, лысый.

«Я же говорил, что ты дойдешь, – произнес Борис беззвучно, словно внутри моей головы, – Все хорошо, не бойся. Ты нас видишь, потому что в бреду…»

Динара начала раскачиваться, плакать, затем указала рукой в сторону одного из окон. Я посмотрел туда: у окна четыре силуэта, еле различимых, словно какие-то нечеткие голографические проекции; осознал, что это тоже люди, они как будто бы стояли и смотрели в окно, три женских силуэта и один мужской. Не знаю, как я смог определить их пол, так как фигуры были очень нечеткими, но смог, однако. Хотя, скорее, просто знал это.

«А они еще не полностью здесь, – пояснил Борис, – Так же, как и ты. Но тебе по силам им помочь и выпустить отсюда навсегда; и сам покинешь это место вместе с ними; нам тоже покой дашь. Только тебе нужно выполнить его условие – и все мы получим свободу. Я здесь еще недавно, поэтому мне по силам иногда тебе помогать. Разбирайся пока что…»

Вдруг грохот, яркая красная вспышка, резкая боль в плече и в голове, чуть выше виска… Испуганный голос Аси:

– Сережа! Все нормально?! Ты живой?!

Первое, что увидел, открыв глаза, было ее лицо.

– Что случилось?! – воскликнул я, осознавая, что лежу на полу.

– Опять ты с этой дурацкой лавки свалился, – сообщила Ася, сидя возле меня на корточках и щупая мне лоб.

– Который час? – спросил я, усевшись на пол и оглядываясь по сторонам.

– Полтретьего дня, – ответила Ася, – Ты проспал около пяти часов.

– А что я делал, когда ты пришла?

– Дрых на своей любимой кроватке, с которой тебе так нравится падать, в зимней куртке и завернувшись в спальный мешок.

И тут я осознал, что до сих пор в этой самой куртке нахожусь. То есть, я не раздевался; а значит и сон начался раньше, чем я думал.

– Так,… а таз с водой стоял на столе, когда ты пришла? – все никак я не мог разобраться и понять, что мне приснилось, а что нет.

– Нет, не было никакого таза. Точнее он был, но пустой, на обычном своем месте, на полу возле бидона.

– А ты и сейчас этого кисло-сладкого запаха не чувствуешь? – спросил я у Аси, ощутив опять еле уловимый аромат то ли духов, то ли фруктов.

– Нет, – удивленно произнесла Ася, принюхавшись, – Супом пахнет. Я суп из концентрата сварила, с тушенкой.

– А во сне что я делал?

– В смысле? – не поняла Ася.

– Ну, бредил, может? Говорил что-нибудь? – продолжал я вопросы сыпать.

– Политические лозунги выкрикивал! – сообщила Ася, улыбнулась.

– Не, я серьезно! Конкретнее, что я говорил?

– Да я тоже серьезно. Что-то там, «всех отпустить», «всем свободы», еще что-то неразборчиво, я ничего не поняла.

– И все? И ни разу я не вставал при тебе?

– Ни разу. Спал крепко. Я даже тебя не стала будить из-за этого, хоть и волновалась, что тебе жарко и у тебя может быть высокая температура. Несколько раз пощупала – вроде не такой уж ты и горячий был, я и успокоилась.

– Бля, ничего понять не могу! – воскликнул я, кое-как поднялся, скинул, наконец, с себя теплую куртку, под ней была еще одна – ветровка, – Что ж это такое-то было?!

– Так ты может, пояснишь, что тебя так сильно удивляет? – спросила Ася.

– Да, блин, приснилось… – я замолк, задумавшись, а нужно ли рассказывать.

– Что приснилось? – подтолкнула меня Ася.

– Эх, ладно!– решился я ей все рассказать…

Рассказал, в общем-то, ей все и в подробностях. Ася, слушая меня, бледнела, краснела, охала, ахала, качала головой, оглядывалась по сторонам испуганно…

– Ну надо же! – воскликнула она, когда я закончил, – Ты даже смог довольно-таки точно описать внешность Павла Ивановича и Андрея Григорьевича, хоть и не видел их до этого!

Я пожал плечами.

– А в какой они одежде были?

И тут я задумался, понял, что не помню.

– Как-то в глаза не бросилось, – признался я, – Могу ошибаться, но вроде все были в темных одеждах… А может и нет… Блин, не помню точно, не буду допридумывать.

– А сейчас ты как себя чувствуешь?

– По-моему, лучше, голова немного болит. Температура еще небольшая ощущается.

– Тогда сегодня долечимся, а завтра продолжим расследование. Пошли, пообедаем, я тебе кое-что тоже рассказать хочу…

***

Сначала я решил выйти на улицу, покурить, проветриться. Чувствовал себя значительно лучше, захотелось размять отлежанные плечи. Поразмахивал руками, сделал легкую зарядку. Уже возвращаясь в дом, увидел косу, так и стоявшую в сенях, все там же, где и оставил утром. Взял ее, вышел снова во двор, огляделся, убедился, что никого нет, позориться не перед кем. Попробовал помахать ею – вначале ничего не получалось, а потом кое-как пошло. В основном, конечно, трава просто сбивалась, подламывалась, а не срезалась. Ну хоть так. Прокосил, в общем, дорожку от дома до калитки и до сортира, притоптал местами, где что-то торчать осталось. Стало значительно лучше. Даже настроение поднялось. А, и в сортир сходил удачно, и без обучающих роликов справился неплохо – совсем хорошо стало. Легкий озноб, правда, опять вернулся. Пошел в дом.

– Я тебя заждалась, оставил меня тут одну с привидениями, страшно же, – проворчала Ася, затем добавила: – Суп уже остыл почти, а я без тебя не начинаю.

– Извини, захотелось попробовать покосить, – объяснил я, – Вроде даже немного получилось.

– Молодец, потом посмотрю. Давай руки помогу помыть тебе, и садись обедать…

Суп получился густым, жирным и с большим количеством мяса, именно чего-то такого мне и хотелось тогда. Съел с удовольствием.

– Как, кстати, Алексеевна отреагировала на то, что я сбежал? – поинтересовался я.

– Никак, – ответила Ася, все еще доедая свою порцию, – Я ей честно объяснила, что ты приболел и плохо себя чувствуешь. Она ж тоже заметила, что вид у тебя нездоровый. Да ты б сам себя видел тогда, все сразу понятно и без слов было. Предлагала Алексеевна, кстати, самогонку для твоего лечения, я отказалась. Может зря?

– Нет, не зря, – ответил я.

«Хотя, все-таки, зря», – мелькнула мысль.

– Так, а что ты узнала интересного такого? – спросил я.

– Про церковь эту узнала кое-что, сейчас расскажу. В общем, со слов Алексеевны, церковь совсем не простая. Во-первых, первоначально она была возведена прямо на месте языческого капища, а открылось это, когда церковь разобрали; во-вторых, туда даже археологи еще до войны приезжали и нашли прямо на месте церкви какую-то яму с обгоревшими костями, в том числе и человеческими.

– Да уж, интересно, – задумался я, пытаясь припомнить, что я вычитал про восточнославянских язычников, – Получается, что церковь была возведена на месте жертвенной ямы, так?

– Возможно, – предположила Ася, – Археологи, кстати, не успели раскопать все как следует – война помешала. А после войны не до чего уже было. Потом, правда, местные мужики там что-то искать пытались, думали, наверное, что клад найдут. А Анисим то место охранял, как свою собственность, гонял всех, ругался. Кстати, и археологам тоже от него доставалось немало. Почему-то Анисим был уверен, что там много останков человеческих. Говорил, что копать там равносильно тому, что осквернять могилы на кладбище.

– Круто, – произнес я, – Это получается, что практически в центре деревни находится могильник, так?

– Ну, это только со слов, – пожала плечами Ася, – На уровне слухов. Но если это действительно так, то да, круто, конечно. По-другому и не скажешь.

– Еще что-нибудь есть интересное?

– Сходила к Ивановне, – продолжила Ася, – К третьей старушке. Она здесь самая старая – ей аж девяносто один год, представляешь? Выглядит хорошо для своих лет, бодренько, даже и не дашь ей столько. Но узнать от Ивановны удалось совсем мало: вначале она меня вопросами засыпала, а когда мой черед пришел спрашивать – у нее давление поднялось ни с того, ни с сего, я ей даже мерила его.

– И сколько намерила? – поинтересовался я.

– Сто пятьдесят на сто.

– Ну… Это не так уж и много в таком возрасте, – заявил я, – У моей бабушки, помню, если ниже двухсот, то это так, фигня, немного нездоровится, значит… Так, а хоть что-нибудь она успела тебе рассказать?

– А ничего важного. Вначале допытывалась, кто я по национальности, потом, когда я сказала, что казашка по маме, она воодушевилась и рассказала, что ее родная тетка, еще до революции, вышла замуж за казака и уехала в Краснодар; в общем, у нее там сейчас родня.

– Я в детстве тоже казаков и казахов путал. И Италию с Испанией («А еще голенище с влагалищем», – вспомнилось, вслух, естественно, не сказал). Может, если до девяноста лет доживу, опять начну путать… Что еще узнала?

– Так. Когда речь зашла об Анисиме, Ивановна начала приговаривать: «Ой, які быў добры мужык, які добры![116]» и «Сколькі ж горачка яму, сколькі ж горачка![117]». Ну а потом ей почти сразу стало плохо, она попросила, чтоб я ей помогла до кровати дойти, объяснила, где у нее «прыбор, каб даўленне памерыць[118]», мы померили; я с ней еще немного посидела, убедилась, что ничего с ней страшного, ну и ушла. Вот так. Завтра, может, к ней вдвоем сходим.

«Интересно, – задумался я, – Какое все-таки разное отношение у трех бабок к этому Анисиму: у Трофимовны, вроде как, нейтральное, у Алексеевны – страх и ненависть к нему, у Ивановны – жалость; ну, может быть, и страх тоже присутствует, раз уж давление у нее поднялось при его упоминании…»

– О чем задумался? – спросила у меня Ася.

– Попробуй угадать, – решил я ее проверить.

– Откуда мне знать… – буркнула она, помолчала полминуты, затем продолжила: – Не знаю, как ты, а я вот обратила внимание, что все бабули к этому Анисиму по-разному относятся: Трофимовна почти никак, Алексеевна его очень сильно боится и не любит, Ивановна его жалеет. Ой, говорю так, как будто Анисим еще живой!.. Мне кажется, что он хоть и был странным, но, видимо, до несчастья с женой и дочерью, ничего плохого не делал и воспринимался соседями нормально. Ведь Ивановна, самая старшая из соседок, дала ему характеристику положительную. Видимо, потому что знала его дольше и, соответственно, лучше, еще до случившихся трагедий.

– Ну да, – согласился я, – Только что нам от этого?

– Даже и не знаю. Но видишь, как все тут интересно?

«Да, интересно, – снова задумался я, – А самое интересное, что я, судя по всему, стремительно продолжаю сходить с ума. Шарики за ролики…»

– А к этому, как его зовут-то… – начал я, – Степан, вроде… ну тот, что с тюрьмы! К нему не ходила, случайно?

– Ой, не, – поморщилась Ася, – Без тебя я к нему точно не пойду.

«Я б к нему тоже один бы не пошел, – мелькнула мысль, – Мало того, что прибил кого-то, так еще и крыша, судя по рассказам, у него не слабо так протекла».

– А хоть видела его? – спросил я.

– Нет, ни разу. Но обязательно его нужно увидеть и поговорить… Как, вообще, ты себя чувствуешь?

– Ну так, – прислушался я к своему телу, – Ломота в ногах, голова чугунная. Но терпимо. Думаю, к завтрашнему дню все пройдет.

– Хорошо бы…

***

Протопив печь, я решил покопаться в немногочисленных вещах, оставшихся от хозяина дома. Нашел старые дырявые кирзовые сапоги в одном из деревянных ящиков, тридцать девятого размера, большой сверток наждачной бумаги, еще штук пять разделочных досок разного калибра, видимо, сам Анисим их делал при жизни. Думал на дрова их пустить, но не решился – как-никак, ручная работа, неуважение к мастеру их уничтожать. Больше ничего не обнаружил, кроме мышиного говна – все кто-то выгреб, ничего не оставили, даже тряпья.

Старый сундучок, стоявший около печи, был осмотрен еще в первый день – там было пусто. Однако я, на всякий случай, еще раз открыл его, для чего-то провел рукой по его пыльному дну, и пальцем зацепился за что-то, торчавшее из трещины в доске. Какая-то металлическая пластинка выступала на полтора-два миллиметра из расщелины в древесине. Я сразу подумал, что это монетка застряла, попробовал ногтями подцепить, вытащить – она двигалась, но не доставалась.

– Аська, подай, пожалуйста, нож, – обратился я к Асе, ковырявшейся в это время в своем ноутбуке.

– Вот, а что такое? – подбежала Ася ко мне, стоявшему на коленях у сундука, протянула мне нож.

– Сейчас посмотрим…

Я засунул кончик ножа в щель, поддел заинтересовавший меня предмет, тот легко выскочил наружу.

– Ого! – воскликнула Ася, – Что это? Крест, да?

– Похоже, – проговорил я, положив на ладонь медную, судя по всему, пластинку, напоминавшую по форме четырехконечный крест, только широкий, с округлыми концами, как бы в форме лепестков. Принялся разглядывать. Освещение было тусклое, из-за дальнозоркости никак не мог сфокусироваться, даже отдалив от глаз подальше, мелкие детали рассмотреть не получалось.

– Дай мне, пожалуйста, – протянула мне руку Ася. Взяла, тут же пошла за фонариком; села за стол, начала изучать мою находку.

– Ну, что скажешь? – спросил я, подойдя к ней со спины.

– Нательный крест. Старообрядческий, очень старый, – доложила Ася, – Вон, все надписи затерлись даже. Уже еле видно, что в середину восьмиконечный крест вписан.

– Форма странная, – отметил я.

– Не, самая обычная. Я читала, и фотки в интернете смотрела, такой вот формы с закругленными концами были женские кресты, а мужские – с прямоугольными.

– То есть, это крест не Анисима, получается, так?

– Ну да, а что тут такого? Может, это крест его жены, или дочери, или какой-то другой родственницы. Да и может этот крестик не такой уж и старый, просто самодельный, поэтому и изображение на нем не четкое.

– А дырники и прочие беспоповцы кресты носили, не помнишь? – спросил я.

– Ой, вроде да, не помню точно, – задумалась Ася.

– …Так, ладно. Давай подведем итоги того, что мы имеем на теперешний момент, – начал я серьезно, – Поселились, значит, мы в заброшенном доме, в котором раньше жил и два года назад умер в возрасте ста пяти лет местный старовер-колдун, проклявший всю деревню. Сегодня утром мне лично пришлось пообщаться с душами умерших от этого проклятья, которые в этом доме пребывают и не могут, по каким-то причинам, его покинуть. В ста метрах от нас находится фундамент разрушенной церкви, возведенной, в свое время, на месте языческого капища, с жертвенной ямой в середине, набитой человеческими костями. А еще, только что мы нашли в сундуке старый нательный женский крест, принадлежавший, возможно, пропавшей без вести много лет назад дочери хозяина дома, которая, по рассказам местных старушек, являлась по совместительству и его любовницей. Завтра планируем продолжить опрос соседей, в том числе, и отсидевшего пятнадцать лет за убийство и слегка помешавшегося мужика по имени Степан. Что еще я упустил?

Ася пожала плечами, улыбалась.

– Да, чуть не забыл! – продолжил я, – Еще ж на меня положила глаз ведьма из соседней деревни, на четверть цыганка. Ее дедушка-цыган ухаживал за пропавшей дочерью старовера-колдуна, и, возможно, причастен к ее исчезновению; дедушка-цыган, к слову, повесился, когда та пропала; или его повесили; а та самая его внучка-ведьма, которой я приглянулся, уж очень мужчин любит, но они почему-то постоянно умирают, когда женятся на ней.

Ася временами нервно смеялась, слушая мою тираду. Когда я закончил, она произнесла:

– Да уж, если бы все это не происходило прямо у меня на глазах – ни за что бы не поверила!..

***

К ночи опять мне стало хуже. К счастью, предусмотрительная Ася, взяла с собой целую аптечку с различными лекарствами, мазями, бинтами, пластырями; градусник, кстати, тоже имелся – намерил почти тридцать девять. Принял сразу несколько таблеток жаропонижающего, напился чаю. Таблетки подействовали, чай согрел, часов в одиннадцать вечера мы легли спать.

Надоело, наконец, мне падать с лавки во сне – плюнул на все и расположился на полу.

Животных я, конечно же, люблю, но люблю их на расстоянии; даже к мышам отношусь с глубочайшим уважением, но только когда я точно знаю, что у них нет даже теоретической возможности вступить со мною в физический контакт; это же, в принципе, касается и любых других животных; вообще, для меня идеально, когда животные находятся в телевизоре.

Стоило нам выключить свет, улечься и перестать разговаривать, как то там, то сям по дому начали раздаваться различные шумы: поскрипывания, шорохи, потрескивания. Я, как и в предыдущую ночь, начал светить по углам, пытаясь засечь виновников шума. И снова никак не удавалось это сделать. Лежа на полу, я чувствовал себя намного уязвимее, чем на скамье, но на полу было значительно удобнее, поэтому предпочел остаться на нем.

Решил отвлечь себя от внешних раздражителей, взял свой телефон, включил на нем какую-то игру, давным-давно скачанную, что-то вроде классических танчиков, принялся играть. Почти сразу на свет дисплея накинулись некие насекомые; ладно, если б только в экран метили, так они же, гады, прямо на лицо садились. Какой-то один страшный и большой то ли мотылек, то ли не знаю кто, приземлился прямо на губы, хорошо, что рот был закрыт. Я моментально стряхнул его, однако мне показалось, что он не улетел, а свалился куда-то в мою, так называемую, постель, в район скрученной в валик одежды, выполнявшей функцию подушки. Я вскочил, принялся судорожно перетряхивать спальные принадлежности, перебирать их; внимательно осмотрел все под светом фонарика. Боковым зрением увидел темное пятно на полу, недалеко от того места, где должна была находиться моя голова, направил на нее луч света – то был огромный черный паук; он следил за мной внимательно, лукаво усмехался. Меня аж всего передернуло. Выругался про себя, собрал волю в кулак, взял пачку сигарет, лежавшую рядом, принялся его отгребать ею, приговаривая шепотом: «Кыш-кыш». А он, козел, настырным оказался: я его в одну сторон гнал, а он в противоположную метил, ко мне в постель – самка, наверное была; в итоге, все-таки, удалось его (или ее) прогнать, махнул он (или она) куда-то в сторону печи, исчез(ла) из вида…

– Эй, чего не спишь? – раздался Асин голос из палатки, – Опять мышей гоняешь?

– Если бы, – ответил я, – Тут на меня чуть здоровенный паучище не напал. Тарантул какой-то. Или каракурт.

– Победил его? – захихикала Ася.

– Да. С большим трудом я сумел обратить его в бегство.

«Ну это ж не он, надеюсь, мне на морду приземлился, – думал я, – Хорошо, если не он. Только, в таком случае, где-то еще какая-то большая летающая гадина по дому носится и хочет, чтобы я ее нечаянно съел».

Вновь заметил у Аси в палатке неяркое свечение, видимо, опять экран телефона.

«Хорошо ей там внутри: ни мыши, ни прочие мелкие создания до нее не доберутся, – размышлял я, вдохнул носом воздух, вновь ощутил кисло-сладкий запах…

Снова мыши активировались, в районе старой металлической кровати. Звук был такой, будто они ее остатки решили догрызть. Минут пять зубами (или чем там?) шкрябали по металлу, я уже и плюнул на это, смирился, не стал в их сторону светить. Но вдруг раздался такой звук, словно кто-то на металлические скрипучие пружины резко уселся, громко, еще и поерзал на них.

– Ты это слышала?! – воскликнул я, встрепенулся, – Это что такое было? Тоже мыши?..

Я схватил свой телефон, включил на нем фонарь, осветил тот угол – никого. В это же время Ася зашуршала в палатке, расстегнула ее, высунулась также с включенным фонарем в руке, туда же свет направила.

– Ой, я не знаю, – выговорила она напугано, – Пусто, никого нет…

– Но ты слышала это, да?! – почти кричал я, – Слышала?! Или это у меня в голове?

– Да, слышала, – тихо, дрожащим голосом проговорила Ася, – Точно слышала. Мне не показалось. Значит, и тебе тоже…

Я вскочил, подбежал с фонариком к кровати, начал ее разглядывать: ржавая, бо́льшая часть пружин отсутствовала, а те, что сохранились на месте, просто болтались бессмысленно; фактически, то была просто ржавая рама от металлической койки, на нее даже присесть невозможно было.

Приподнял ее с одного края, потряс, специально уронил вниз, постучал по ней рукой, пнул ногой – попытался, тем самым, повторить услышанный нами звук. Ничего не вышло.

И тут, над нашими головами, видимо на чердаке, загремело так, как будто кто-то начал катать по деревянному полу что-то тяжелое, мне в тот момент представился шар для боулинга. Секунд пять грохот продолжался, потом что-то тяжелое грохнулось обо что-то твердое – и стало резко тихо.

– Это мне тоже не показалось? – на этот раз тихо, онемевшим ртом спросил я.

– Нет, не показалось, – прошептала Ася, потом громко обратилась в пространство: – Эй, кто здесь? Если кто-то есть, то, пожалуйста, дайте знак, ответьте!..

В ответ тишина.

Минуту, две, а может и пять, мы стояли на месте, молча, светили во все стороны. Было абсолютно тихо, ничего не двигалось. Меня в некотором роде даже радовало, что было темно вокруг, а значит Ася не могла видеть моего лица, несомненно перекосившегося от ужаса.

– Ну, что будем де… – нарушила тишину Ася, но не успела выговорить до конца, так как ее перебил грохот во входную дверь, словно кулаком кто-то в нее колотил, минимум ударов десять прозвучало.

Не знаю, где я нашел в себе силы, но тут же, пока еще стук не утих, я бросился к двери, включил свет в доме (выключатель находился у входа), громко крикнул:

– Кто там?

Снова тишина.

Оглянулся, увидел топор возле печи, подбежал, схватил его в правую руку, потом подскочил к столу, взял с него налобный фонарик, нацепил, включил. Распахнул дверь (она даже и не запиралась), высунулся, освещая пространство перед собой. Меня обдало холодным воздухом, а в сенях было пусто, никого. Вышел туда, подкрался к двери, ведущей на улицу (вот она-то как раз была закрыта на крючок), с большим усилием отворил ее, выглянул, шагнул во двор, осветил местность, осмотрелся: на улице пусто, тихо, ничего подозрительного, еще холоднее, чем в сенях. Вернулся обратно в дом, закрыв за собой двери, матерясь и дрожа – озноб опять начал бить с неимоверной силой…

Ася стояла у стола, обхватив себя руками, сотрясалась всем телом не меньше меня, бледная, напуганная. Я подошел, приобнял ее аккуратно, она меня тоже; прижал ее к себе, холодную, дрожащую; Ася не противилась, наоборот, еще сильнее прильнула. Я уткнулся своим лицом в ее макушку. Она начала плакать. Дрожали мы вдвоем, не знаю даже, кто сильнее.

– Все хорошо, – нашептывал я ей уже практически в самое ухо, поглаживая по спине одной рукой, другой продолжая прижимать к себе, сильно, – Не бойся, ничего не случится. Я не позволю, слышишь?.. Это все ерунда – просто чьи-то шутки…

С минуту я ее утешал (или сам утешался), может чуть больше. Тут, видимо, лишнего я себе позволил – рука моя слишком низко оказалась, несколько ниже спины; Ася отстранилась, а я не стал ее удерживать, отпустил. Поспешила отвернуться, чтоб лицо спрятать, но я успел заметить, что Ася хоть и была заплакана, но улыбалась, то ли растерянно, то ли смущенно…

– Вскипяти, пожалуйста, воду, – обратилась она ко мне, вытирая глаза и шмыгая носом, – Надо чая попить и успокоиться…

***

Сидели за столом, пили чай. Молчали. Первой тишину нарушила Ася:

– Я не уверена, но мне в какой-то момент показалось, что я почувствовала запах маминых духов. Ты, наверное, про него у меня спрашивал.

– Ага, – ответил я, – Кисло-сладкий такой. Практически постоянно ощущаю его.

– Что ты думаешь обо всем этом? – спросила Ася.

– Не знаю. Надеюсь, что всему этому есть какое-то логическое объяснение. Не хочется верить, что здесь мистическая хреновина замешана…

– Но как же? – удивилась Ася, – Ведь все же наглядно и очевидно!

– Не, меня это все ни в чем не убедило, – возразил я, – По крайней мере, пока что. Хотя и впечатлило, признаюсь. Может, печь не исправна и мы угорели просто, а?

– Да ну, глупости. Это, конечно, возможно, но как может быть, что мы одинаковые галлюцинации видели, а точнее, слышали? Нет, такого не бывает.

Не стал я ей рассказывать, что такое бывает, и в своем подростковом возрасте убеждался в этом не единожды, наблюдая с сотоварищами примерно одинаковые глюки в процессе совместного вдыхания паров толуола.

– Ну а ты сама что думаешь? – поинтересовался я.

– Тоже не знаю, – задумчиво произнесла Ася, – Тут как минимум полтергейст имеется. Хоть его существование ты допускаешь?

– Раньше не допускал, сейчас допускаю. Сейчас я многое допускаю. Но что касается полтергейста, то я думаю, что если он и существует, это, скорее всего, просто редкое физическое явление, а не какой-то там дух или привидение.

– Возможно, но как ты тогда объяснишь запах духов?

– Никак, потому что не знаю. Могу предположить, что это эффект самовнушения.

– Сейчас ты его себе насамовнушал? То есть, ощущаешь этот запах в данный момент?

Я принюхался, ощутил его, но очень слабо, почти не различимо.

– Нет, – соврал я, – Сейчас не ощущаю, а ты?

– Тоже нет, – ответила Ася и замолчала, задумавшись над чем-то…

Я наблюдал, как насекомые кружились вокруг горящей лампочки у потолка, надеялся, что то крупное существо, которое приземлилось мне на лицо немногим ранее, тоже появится; хотелось узнать, кто это был: крупная муха, мотылек или же какой-то жук. Но никого соответствующего размера я так и не увидел.

– Я думаю, что ключом к разгадке всего происходящего является пропавшая дочь Анисима, – заявила Ася, прервав молчание, – Если мы сможем понять, что с ней произошло, то, возможно, у нас все получится. По крайней мере, будем знать, что делать дальше.

– Ася, я не представляю, как это возможно, честно скажу. Ты подумай, даже по горячим следам никто никого найти не смог, включая милицию. А мы что сможем сделать? Тут даже из очевидцев тех событий практически никого в живых не осталось, ни улик, ничего…

– Но ведь не бросим же мы все как есть?! – воскликнула она, – Ведь надо хотя бы попытаться выяснить, что здесь происходит! Иначе, зачем мы вообще сюда приехали? Хочешь все бросить, да?..

– Тихо-тихо! – поспешил я ее успокоить, – Не надо так нервничать. Раз уж приехали, то все выясним. Я обещаю, что ничего не брошу, и не остановлюсь, пока мы не узнаем все, что сможем… Кстати, а ты брала какое-нибудь оборудование своего отца?

– Только рации, как мы и договаривались, – уже спокойно ответила Ася.

«Мы договорились брать только рации, когда я еще думал, что все собранные вещи придется на своем горбу тащить из Минска в Борисов, – мысленно сделал я замечание, – Сейчас, думаю, неплохо было бы по дому пройтись с дозиметром и осмотреть его в инфракрасном излучении. Кстати, на хера нам эти рации сдались-то, вообще? Вот их-то как раз таки можно было и не брать…»

– Ну и правильно, – сказал я вслух, – И так вещей много. Ты знаешь, я хочу завтра попробовать на чердак проникнуть. Интересно, что там каталось такое.

– Кстати, да! – воодушевилась Ася, – А вдруг там какие-нибудь вещи сохранились старинные!

«Старинное мышиное говно там точно имеется», – предположил я.

– Как ты себя сейчас чувствуешь? Температура есть? – поинтересовалась Ася.

– Да, но небольшая, – ответил я, прислушавшись к ощущениям и пощупав самому себе лоб, – Около тридцати восьми.

– Выпей еще таблетку и давай спать. Ложись, в палатку, наверное, – предложила она, неуверенно.

– Не, – отказался я, – А ты куда? На пол? На лавку? Хочешь, чтоб тебя барабашка ночью растерзал?

– Так и я с тобой, – видимо немного стесняясь, тихо проговорила Ася.

«Вот. Все-таки удастся с нею переспать. Жаль, что только в прямом значении этого слова, – задумался я, потирая щеки и подбородок, уже покрывшиеся колючей щетиной, – Бля, а я-то, кажется, свои бритвенные принадлежности дома забыл. К концу нашей экспедиции буду выглядеть как истинный старообрядец. Местные решат, что я обратился в старообрядческую веру. Или что Ася обратила меня в ислам…»

– О чем задумался? – прервала мои измышления Ася.

– Да вот думаю, что если ты еще и брыкаешься во сне, то я, пожалуй, откажусь, – ответил я, – То, что ты храпишь – это ладно, я тоже иногда грешу этим…

– А разве я храплю? – всерьез удивилась Ася.

– Еще как! Ты думаешь, почему я предыдущую ночь не спал? Я даже боялся, что палатку сдует.

Ася сообразила все-таки, что это я так шучу неостроумно, улыбнулась ради приличия…

***

Перед сном я вышел на улицу, чтоб покурить и посетить уборную. От холода и страха трясло, вздрагивал от каждого шороха, шугался теней и очертаний предметов. А уже возвращаясь из сортира, пнул нечаянно нечто черное и круглое ногой; это кругло-черное нечто прокатилось по тропинке с полметра, застряло в траве. Присел на корточки, посветил, осмотрел, понял, что это ежик, скрутившийся в клубок.

«Надеюсь, что не убил его, – думал я, – Если вдруг убил, то не прощу себе этого – удавлюсь как цыган Тишка».

Нет, все с ежом было в порядке. Буквально через полминуты он слегка развернулся, высунув свою мордочку. Я, убедившись самолично, что зверек жив и с виду здоров, собрался, уж было, уходить, но тут в голову пришла идея показать его Асе, порадовать, так сказать, ее.

«Ух! Колючий, сволочь! – про себя ругался я на ежа, попытавшись вначале взять его голыми руками; выронил, потом снова поднял его, спрятав руки в рукава куртки, – Надеюсь, что он не кусается…»

Кое-как донес зверя до сеней, на вытянутых перед собою руках, поместил его в один из деревянных ящичков, похожих на почтовые, находившихся там же, вошел в дом.

– Чего ты там в сенях шуршал? Зачем пугаешь? Я уж думала, что опять полтергейст, – встретила меня Ася.

– Ты глянь кого я поймал! – объявил я, проигнорировав ее претензии.

– Ой! Ежик! – воскликнула радостно Ася, заглянув в ящик, в ладоши захлопала, – Где ты его нашел?

– Да тут рядом, возле самого дома, практически, – объяснил я, опуская ящик на пол.

Еж почти сразу выглянул, зашевелил носом.

– Какой он классный! Пускай он, может, тут с нами живет, а? – предложила Ася, заглядывая мне в глаза, как бы спрашивая разрешения.

– Не, лучше не надо, – покачал я головой, – Здесь у нас и без него шума хватает по ночам. Представь, если еще и еж начнет носиться.

– Чем его покормить можно?

– Они, по-моему, хищники. Ему бы мяса, – предположил я.

Ася тут же кинулась к холодильнику, я ее остановил:

– Подожди, он сейчас есть не будет – у него стресс, наверное. Лучше потом на улице ему оставим чего-нибудь.

Еж полностью развернулся, начал исследовать ящик, бегая внутри него по кругу, обнюхивая. Признаться честно, я в первый раз в жизни видел ежа вживую; он меня тоже впечатлил и очень мне понравился.

– Слушай, Ася, – обратился я к ней, не отрывая взгляд от животного, – А что, если все-таки это какие-то звери, типа ежей шумели? Например, по чердаку катались…

– И отсутствующими пружинами у кровати скрипели? И в дверь барабанили лапками? – перебила она меня, – Ты сам-то в это веришь?

– Ну, не знаю, дом старый, большой, тут акустика может быть необычной: могло показаться что угодно.

– Нет, Сережа, – категорично отвергла выдвинутую мною гипотезу Ася, – Просто показаться такое не могло.

– Эх, ладно, – вдохнул я, – Пойду отпущу его, да?

– Подожди! Я хочу еще им немного полюбоваться…

Я снова вздохнул, начал, было, куртку снимать, как Ася вдруг воскликнула:

– Хотя да! Выноси его скорее! Он весь в блохах, по нему они скачут!..

Было уже почти два часа ночи. Чтоб мыши не так носились по всему дому, а концентрировались в одном месте, я положил несколько кусочков печенья в углу, ближе к выходу. Ну, и еще хотелось полностью убедиться, что это именно мыши, а не какая-нибудь там нечисть балуется.

Пока Ася терла себе мордочку влажной салфеткой, я перенес свои спальные принадлежности в палатку, забрался в нее, расстелил на полу возле Асиного надувного матраса. А матрас, между прочим, был широким и занимал, практически, три четверти от общей площади трехместной палатки, и свободной оставалась только узенькая полосочка пола, между стенкой палатки и матрасом. На этой полоске я и устроился, скрестив руки на груди, чтоб меньше места занимать. Свет на ночь мы условились не выключать.

Через пару минут в палатку влезла Ася.

– Ну и что ты тут натворил? – сразу с претензией обратилась она ко мне.

– В смысле? – не понял я.

– В смысле, перелезай на матрас.

Немного поколебавшись вначале, я послушался, переместился, укрылся обоими своими спальниками.

– Опять знобит? – поинтересовалась она, пощупала мой лоб.

– Ага.

– Ты ж еще таблетку выпил?

– Да, выпил. Возможно, еще не подействовала.

Ася тяжело вздохнула, откинула свой спальник в сторонку, подлезла под моих два, пристроилась ко мне вплотную.

Я напрягся, задержал дыхание, при этом трясти меня начало еще сильнее.

Несколько минут пролежал в позе египетской мумии, почти не дыша, и подергиваясь от озноба как припадочный; мысли смешались, от головы отхлынула кровь, твердил про себя бесконечно, не находя ответа: «Что делать? Как быть?»

Толком не осознавая своих действий и абсолютно не задумываясь о возможных последствиях, сделал движение, намереваясь подсунуть свою руку под Асину шею. Она не стала противиться, напротив, приподнялась и положила свою голову мне на плечо, примостилась поудобнее у меня под правым боком, буквально через минуту засопела.

Я же еще минимум полчаса лежал, боясь сделать движение; даже когда озноб прошел и стало жарко, не решился раскрыться, чтоб ненароком ее не разбудить; и когда она плечо мне отлежала, я продолжал сохранять неудобное положение, стоически вынося боль, неприятное онемение и покалывание в правой руке. Я слушал ее дыхание, прикасался губами к ее макушке, наслаждался теплом ее тела. А когда она все-таки скатилась с меня, перевернулась на другой бок, оказавшись спиной ко мне, что-то промычав неразборчиво, даже при этом не проснувшись, я аккуратно придвинулся к ней, чтоб продолжать хоть чуть-чуть касаться ее тела своим, и, спустя несколько минут, провалился в глубокий сон…

### Глава десятая

Пробудился. Некоторое время смотрел по сторонам, не понимая, где нахожусь. Потом дошло.

Аси рядом уже не было. Нащупал свой телефон слева от себя: на часах одиннадцать утра, на календаре двадцать седьмое сентября. Прислушался: в доме тихо.

– Ася! – крикнул я, – Ты тут?

– Да, соня! – услышал я ее голос.

Перевернулся, встал на четвереньки, вылез из палатки, охая, кряхтя и матерясь шепотом, проклиная свою больную спину. Увидел Асю, сидящую за столом перед включенным ноутбуком.

– Ну как поспал? – спросила она, – Я тебе не мешала? Не сильно во сне брыкалась?

– Ох, сильно, – ответил я со стоном, все еще продолжая стоять на четвереньках, – Всего меня избила. Пошевелиться не могу.

– Так тебе и надо… А я вот в восемь утра встала. Уже кучу дел переделала. Сегодня вечером у нас баня запланирована – я с Трофимовной договорилась. Только тебе нужно будет сходить к ней в районе обеда, дров и воды наносить. Я тебе помогу, не волнуйся. Попросила, кстати, у нее зеркало, сама повесила. Пальчик, вот, ударила сильно (Ася продемонстрировала мне заклеенный пластырем указательный палец на левой руке), когда гвоздь в стену забивала, а ты даже и не проснулся. Алексеевна заходила, принесла нам десяток яиц. Денег брать за это не хотела, я еле всунула ей рубль, можно сказать, насильно. Как ты себя чувствуешь, кстати?

– Хреново. Как будто с бодуна,– признался я, – Голова чугунная, мышцы-суставы болят, слабость. Но, надеюсь, сегодня должно стать лучше, нужно просто расходиться немного.

Вспомнил, что до сих пор стою на четвереньках – поднялся на ноги.

Заметил зеркало на стене – овальное, без оправы, местами расслоившееся. Подошел к нему, всмотрелся в свое отражение.

– Вот, бляха-муха! – воскликнул я, – Ну и вид у меня! Словно действительно всю ночь бухал! Еще и не бритый…

– Ничего, тебе идет, – утешила меня Ася.

– Что идет? Опухшая морда и мешки под глазами?

– Нет, – засмеялась она, – Небритость твоя. Ты, так скажем, брутальнее выглядишь…

Умылся холодной водой, позавтракал яичницей, попил вместе с Асей кофе. Расшевелился, растрясся, действительно стал чувствовать себя почти что хорошо. Доставляла радость мысль о том, что удастся помыться вечером, так как уже стал липким от пота.

Отправились к Ивановне. Застали ее сидящей на лавочке у забора, в черной меховой безрукавке и в сером пуховом платке, а ведь погода была теплой.

Да, Ася была права: выглядела Ивановна неплохо для своих лет; по крайней мере, казалась не старше Алексеевны.

– Добрый день, Анастасия Ивановна, – поприветствовала ее Ася, – Ну как ваше здоровье?

– Ой, дзетачка, якое тут ужо здароўе амаль у дзевяноста два гады? Вось, хадзіць ужо сіл няма. Учора ўвесь день ляжала… А цябе, хлопчык, як завуць, забылася я нешта?[119]

– Сергей, – ответил я.

– Ка мне ўчора Аляксееўна захадзіла, казала, што ты, Сяргей, захварэў зусім. Ці палепшыла табе хоць трошачку?[120]

– Палепшыла,[121] – ответил я.

– Ивановна, – Ася сразу перешла к делу, – А вы вчера так толком и не рассказали мне ничего. Может сегодня расскажете?

– Ой, дзетачка, я і ня ведаю, што вам расказаць-та… Ладна, ідзёмце ў хату, а то халодна, змерзла ўжо…[122]

Она нас повела к себе; шла уверенно, без палки, но тоже сильно горбилась, хоть и меньше, чем Трофимовна, однако больше, чем Алексеевна.

Дом Ивановны несколько отличался от остальных населенных домов: был выше, выглядел больше, стоял на крепком высоком фундаменте; по внешнему виду напоминал дом Анисима.

Внутри также было просторнее, наверное, такое впечатление возникало из-за более высоких потолков. Горбатые стены были оклеены пожелтевшими бумажными обоями с зелеными завитушками, простая мягкая мебель на высоких деревянных ножках и с деревянными подлокотниками, укрытая вытертыми яркими накидками со спутанной бахромой; телевизор, холодильник, стол, две лавки возле него, такие, как та, на которой я спать пытался в доме Анисима; огромная печь без лежанки, но с плитой; шкафчики, тумбочки, умывальник. Все в одной комнате. Но комнат в доме было, как минимум две, что находилось за перегородкой в соседнем помещении, я не видел.

Мы все втроем уселись за стол, укрытый цветастой целлофановой скатертью, липковатой от застарелого жира, разрезанной в нескольких местах и проплавленной в середине – видимо, горячую сковороду кто-то когда-то по неосмотрительности поставил.

– Ну што вам, дзетачкі, расказаць?[123] – поинтересовалась старушка.

– А скажите, – первым я вопрос задал, – Вот этот ваш дом похож очень на дом Анисима: высокий, большой. У ваших соседок дома как-то поменьше…

– Дык гэта ж, – начала она, даже не дав мне сформировать свой вопрос до конца, – І маю хату, і Анісімаву, і яшчэ тут некалькі – кацапы яшчэ будавалі. А астатнія ўжо новыя, нашы іх, частку да вайны яшчэ, а частку пасля, паставілі. Яшчэ пры мне тут амаль уся вёска з кацапскіх хат была, але ж некаторыя старыя былі, пагнілі, пакасіліся.[124]

– Понятно, – продолжал я, – А тут, говорят, церковь была. Ее давно разобрали?

– Ой, даўно, я яшчэ малая зусім была – ня памятаю нічога. А можа і зусім да мяне яшчэ гэта адбылося, і ня ведаю. Расказвалі, што там пад царквою знайшлі нейкія каменні старынныя, паганскія, нібыта; яшчэ косці звірыныя ды чалавечыя. Казалі, што на тым месцы раней паганскае копішча было. Туды ж навукоўцы нейкія, ці з Масквы, ці з Мінску прыязджалі, шукаць нешта пачыналі, але потым кінулі ўсё. Вось.[125]

– Кстати, – вмешалась Ася, – Вот ваш дом, получается, еще этим… кацапам принадлежал. Они уехали, вещи ж, наверное, какие-то от них остались. Не знаете, было ли что интересное?

– Да-да, шмат чаго ад іх засталося. Казалі, што іх вывезлі амаль у тым, у чым яны былі. Толькі самае неабходнае ўзяць дазволілі. Каб што цэннае засталося – ня чула такога. Ну мэбля, адзёжа, кнігі нейкія, посуд, яшчэ, можа, нешта… Дык гэта ж, калі што цэннае і заставалася, дык тыя, хто кацапаў вывозілі, усё і пабралі сабе. Нам, хто сюды потым засяляўся, ужо гаўно ўсялякае засталося.[126]

– Так, а конкретно у вас в доме какие-нибудь вещи от этих… кацапов сохранились? – следующий вопрос Ася задала.

– Ну вось, лаўкі, стол. Яшчэ сквароды былі чугунныя. Зараз няма ўжо. Гадоў дваццаць таму сюды шпікулянты прыязджалі, я ім іх і прадала. Усё роўна, яны былі важкія – не падняць. Не карысталася імі, толькі месца займалі. Шкадавала вельмі, ведзь ў нас кніжак шмат кацапскіх заставалася, але усё ці папалілі, ці каб падцірацца парвалі… А там, у адный хаце, Трусы іх прозвішча, памерлі ўжо, а дзеці ды ўнукі паз’яжджалі… Дык вось… У іх нейкая адна толькі кніжачка захавалася, ну яны шпікулянтам тым яе аж за сто даляраў тады прадалі. А ў нас гэтых кніжак было штук трыццаць калісьці, каб сахранілі раней, дык ужо б на кватэру ў Крупках хапіла бы грошай…[127]

«Бля, как же меня такое отношение к книгам бесит! – негодовал я про себя, – Ну как можно печь растапливать или, тем более, жопу подтирать книжными страницами, да еще и из старинных книг?! Как до такого додуматься-то можно?! Ну нет бумаги – газеты выписывай! Не знаю, бересту выделывай, тряпочками подтирайся и стирай их каждый день! А то, блин, додумались… Там же еще, в тех книгах, наверное, и бумага жесткая…»

– Угу, а вот, по фамилии Пермяки – единственная оставшаяся здесь семья этих… кацапов, – продолжала расспрос Ася, доставая из сумочки свой блокнот с ручкой, – Вот что вы про них рассказать можете?

– Звычайная сям’я, што тут казаць. Ой, забылася, як бацькоў Пермяка Анісіма звалі… Бацька ягоны і плотнік добры быў, і каваць умеў. Матка ягоная шыла добра. Ня пілі, не курылі, не гулялі… Добрая сям’я. Тое, што маліліся інакш, дык хай, іх справа. Некаторыя і навогул ня молюцца…[128]

– А как они молились? – спросил я.

– А калі як. Улетку, ці калі проста надвор’е добрае – ля разбуранай царквы, стоячы, малітвы іхныя спявалі. Калі дрэннае надвор’е было – вокны, памятаю, адчынялі, ды ў іх маліліся. Неяк, на ўсход рабілі гэта. Крысціліся двума пальцамі. А тут у нас жа яшчэ нейкае паганскае копішча ў лесе ёсць – яны і туды зачым-та хадзілі маліцца.[129]

На этом месте мы с Асей переглянулись.

– Так, а сам Анисим, каков он был как человек? – поинтересовался я.

– Добры мужык. Дапамагаў усім, але так, каб с кім-та сябраваць – не, не было такога. Як бацькі ягоныя папаміралі – ён з’ехаў на год ці на два. Вярнуўся ўжо з жонкай, не памятаю, як яе звалі…[130]

– Так-так-так, – попытался я припомнить, – Не Ирина ли?

– Во-во! – подтвердила Ивановна, – Точна, Ірына. Яна зусім з другой вёскі, ня ведаю з якой, таксама кацапка была. Прыгожая дзеўка, добрая. Вось. Радзіла дзяўчынку яму… як яе звалі-та, забылася…[131]

– Дарья, – подсказал я.

– Во-во, Дар’я. Там, праз гадоў пяць Ірына зноў зацяжарыла, але не разрадзілася, памерла. І дзіцятка памёр, хлопчык быў. Анісім тады вельмі перажываў, маліўся пастаянна. Дачку таксама застаўляў, каб і яна малілася… Кажуць, што Анісім, нібыта, гвалтаваў дачку, але ня верце. Я-та ведаю, што гэта там адная ў нашай вёсцы жыла, Тамара, здаецца, звалі яе. Дык вось…[132]

…Так вот, по версии Ивановны, местная многодетная вдова Тамара (муж ее рано умер, успев заделать ей четверых детишек), как говорится, задумала Анисима захомутать. Она даже готова была принять веру и традиции его, воспитывать Дарью, как свою дочь (одним ребенком больше, одним меньше). Вряд ли Тамара питала какие-то чувства к нему, но понять и оправдать вдову в этом плане тоже можно было: в то время, с четырьмя детьми-погодками на шее, одинокой женщине действительно тяжело было выжить; а Анисим, как-никак, являлся единственным свободным мужиком в окрестностях, подходящим ей по возрасту (мужики вообще были в дефиците после войны); кроме того, многое делать руками умел, имел приличное хозяйство, большой дом. В общем, принялась она Анисима обхаживать. Со слов Ивановны, девка она действительно была видная, вышла замуж рано, рожать тоже рано начала, соответственно, была совсем еще молодой, когда овдовела. Тут уж естественно, ее очень сильно оскорбило то, что он отверг ее, вот Тамара и начала распускать разные слухи в отместку. Поначалу мало кто ей верил, многие пальцем у виска крутили, стыдили, ругали ее в открытую, особенно те, кто Анисима знал до этого хорошо; ну а потом кто-то где-то засомневался, кто-то все-таки поверил, ну так, в общем-то, все и пошло-поехало. Самое ужасное, что страдала от этого больше всего именно Дарья. Тогда, в шестидесятые годы, Спаси еще являлось живой деревней, плотно заселенной, хватало и молодежи. Ну и Дашины сверстники, то бишь, дети и подростки, начали ни в чем неповинную девочку обижать, унижать, гнобить. В первую очередь, именно это и заставило Анисима настроиться враждебно по отношению к соседям, еще больше оградиться от внешнего мира, и дочь свою оградить…

– А аднойчы, у нашую вёску цыгане прыехалі: мужык з жонкай, ды ці пяць, ці шэсць цыганят, – продолжала Ивановна, – Меншаму цыганенку гадоў шэсць было, а старэйшаму – гадоў дваццаць пяць, можа і троху больш, ня памятаю, Цішкам яго ўсе называлі. Адразу, неяк, пужаліся іх нашыя, лічылі, што красці будуць…[133]

…А на самом деле, цыгане оказались вполне себе порядочными. Цыганка-мать зарабатывала тем, что гадала; у цыгана-отца конь, плуг, телега были, соответственно, тоже зарабатывал кое-что; дети также от работы не отлынивали, помогали местным по хозяйству, в том числе и самый младший цыганенок старался от старших братьев и сестер не отставать. Один только Тишка (Тимофей – странное имя для цыгана) был шалопаем: подбухивал, девок тискал, мог и украсть чего-нибудь. Пару раз ему местные хлопцы морду били – помогало, но временно. Зато пел хорошо, умел и военные песни, и, естественно, цыганские, и залихватские казацкие,… поэтому завсегдатаем и почетным гостем многих праздников и застолий становился. Терпели его, так как и среди местных белорусов таких оболтусов хватало, да даже еще и хуже имелись. Вот только совершил он одну серьезнейшую оплошность: связался с малолеткой из Курганов. Тягаться с нею начал, когда ей вообще лет четырнадцать было, а в пятнадцать она уже от него родила. Вроде все и по обоюдному согласию у них случилось, вроде как даже по любви, однако закон есть закон: грозила Тишке за это серьезная статья, в любую минуту могли придти и забрать. И еще кое-что произошло с его участием: однажды Дарья, по поручению отца, направилась в Курганы по каким-то делам; на обратном пути ее заловили местные хлопцы, хотели зачем-то в лес затащить – то ли просто попугать ради веселья, то ли какие-то более серьезные намерения у них имелись; а Тишка, абсолютно случайно оказавшийся неподалеку, спас ее, за что был неплохо так избит; после этого, предсказуемо, между молодым цыганом-спасителем и молодой русской девкой искра проскочила, романтика, любоў[134], каханне[135]… Насколько все далеко зашло – никто не знает, но, на фоне возможного скорого ареста, Тишка вроде как начал подбивать Дарью на побег из дома вместе с ним. Каким-то образом про это узнал Анисим, разозлился, дочь выпорол, запер в доме на неделю. Через неделю заточения, ей, вероятно, удалось-таки каким-то образом сбежать, и после этого ее больше никто не видел. Все очень сильно удивлялись, что ее возлюбленный Тишка остался в деревне; кроме того, он уверял, что к побегу не причастен и где Дарья понятия не имеет. А затем, через некоторое время, он взял – и повесился в бане голый…

– Можа з-за таго, што голы ўдавійся, людзі і вырашылі, што гэта не ён сам, а яго, – предположила Ивановна, – Ну і праўда ж, калі ты давіцца сабраўся, дык апраніся ты прыгожа, каб людзей не палохаць, не, ну ці не так? Вон, у Курганах адзін мужык удавіўся гадоў трыццаць таму, дык ён жа і памыўся загадзя, і кашульку, і бручкі, і пінжачок надзеў, каб адразу прыгожым у гроб паклалі…[136]

– А я слышала, что люди думали, будто бы сам Анисим и дочку свою убил… – вмешалась Ася.

– Не-не, – перебила ее старушка, – Не мог ён такога зрабіць, я добра ведаю.[137]

– А то, что он потом вроде как ходил и проклинал всех, что это было и почему, как вы думаете? – поинтересовалась Ася.

– Ну дык, гора ж такое ў чалавека, – пояснила Ивановна, – Ён жа лічіў, што мы ўсе вінаватыя. І тое, што здзекваліся над ягонай дачкой многія, і тое, што яе цягнулі кудысьці ў лес нашыя хлопцы, і што брахалі пра яго адносіны з дачкой. Вось і праклянуў. А хто б не праклянуў?[138]

– А вы верите, что он проклял по-настоящему? – на этот раз я вопрос задал.

– Ой, дзетачка, ня ведаю я, ня ведаю… Але тое, што паміраць мужыкі ў вёсцы пачалі, дык гэта так. У мяне ў самой мужык у семідзесятым годзе, кажыцца, у лес па грыбы пайшоў, ды не вярнуўся, на другі год знайшлі адны костачкі. У некаторых баб усе мужыкі папаміралі, а ў мяне толькі адзін, сыноў не было, толькі дзве дачкі, усё добра з імі. І ўнукі ужо дарослыя, і праўнукі ёсць…[139]

– А это ж ваш внук Анисима мертвым нашел, да? – решил уточнить я.

– Да. Тады некалькі тыдняў мы Анісіма не бачылі, вырашылі ўтраіх пайсці праведаць яго, а хата закрыта знутры. Пазванілі ў міліцыю, а нам адказалі, каб мы самі дзверы ламалі, а потым, калі што, ужо іх вызывалі. А мяне ўнукі раз ў тыдзень праведваюць, якраз тады прыехаў да мяне Пашка, я яго і папрасіла, каб ён у хату схадзіў, праверыў. Аказалася, што Анісім памёр, ужо смярдзеў.[140]

– А когда это, примерно, было? – вмешалась Ася.

– У пазатым годзе, улетку. Ці ў ліпені, ці ў жніўні, не памятаю.[141]

– А как он лежал, не знаете? – спросил я.

– Ну я сама не бачыла, але ж унук казаў, што нібыта ён, паміраючы, поўз да гробу свайго, амаль дапоўз, каля гроба ляжаў. Анісім жа сам сабе гроб той скалаціў, адразу, як жонка ягоная памерла, у хаце дзяржаў, усё сам паміраць гатовіўся. А вось перажыў яе амаль на шэсцьдесят гадоў…[142]

– А на каком месте Анисим лежал? – поинтересовался я.

– Ой, вось гэтага ня ведаю… Гроб, я сама бачыла, стаяў у яго ў дальнім вуглу хаты, па правую руку, як з дзвярэй глядзіш.[143]

«Примерно там, где стоит сейчас лавка, на которой я спать пытался», – понял я.

– Еще вопрос: а что с Тамарой стало, и с ее детьми? – спросил я.

– З’ехала яна з дзецьмі амаль адразу, як усё гэтае з Дар’яй здарылася. Вось толькі ня памятыю: ці то цыгане першымі з’ехалі, ці Тамара…[144]

– А еще у вас тут дядечка какой-то живет, Степаном вроде зовут его, что про него вы знаете? – Ася спросила.

– Сцёпка? А ён не мясцовы. Адсядзеў пятнаццаць гадоў, жонка ягоная яму тут хату купіла, каб ён не басцяўся. Гарацкі ён, граматны мужык. Выпівае трохі, але не зусім алкаш. Ціхі хлопец, нікому нічога дрэннага ня робіць, вось только ходзіць ды брэша, што тут прывіды ў вёсцы жывуць, а ён іх бачыць, але толькі калі трэзвы. Трохі дурны на галаву…[145]

«Юродивый» – пришло на ум.

– А когда он сюда приехал: до или после смерти Анисима? – продолжила опрос Ася.

– Пасля, кажыцца.[146]

У нас вопросы закончились, начались вопросы у Ивановны.

– А ты, хлопчык, пісменнік, да?[147] – обратилась она ко мне, видимо уже забыла мое имя.

– Да, – кивнул я.

– А пра штое пішаш?[148]

– Про разное. Больше художественное… – ответил я.

«Сейчас Ивановна решит, что раз художественное, то, значит, пишу или про художников, или книги с картинками», – проскочила мысль.

– То есть, придумываю вымышленные истории разные, – решил я пояснить, – Еще и про реальную историю пишу, про политику. Короче, всякое.

– І сколькі ты кніжак напісаў ужо?[149] – очень неудобный вопрос она мне задала.

– Именно книг не так много, – обтекаемо ответил я, – Я больше в последнее время статьи пишу, а не книги.

– Добра плоцюць?[150]

«На хера ей все это знать?» – злился я.

– Добра, – ответил я просто.

– А сям’я, дзеці, ёсць у цябе?[151] – не унималась Ивановна.

«Асю она вчера, наверное, также допрашивала, – догадался я, – Все выяснила, теперь за меня взялась…»

– Нет, нету. Ни семьи, ни детей, женат не был.

– Дык трэба ж. Я, гляжу, ты ўжо не малады. Сколькі табе? Гадоў трыццаць пяць, да?[152]

– Тридцать четыре.

– Вось, дык даўно пара ўжо ажаніцца, ды дзяцей наражаць. Гэта ж і ўнукаў табе трэба яшчэ паспець панянчыць, пакуль здароўе ёсць… Дык вунь, як яе, забылася… Твая дзяўчынка, гэтая, казачка… Добрая ж, жаніўся б на ёй. Ну і што з таго, што яна няруская? Яны ж таксама людзі. Вон, цётка мая, яшчэ да рэвалюцыі, таксама за казака пайшла. І ўсё добра у іх было…[153]

«Так, похоже у Ивановны приступ старческой деменции случился, – предположил я, – Она, видимо, забыла, что «казачка»-Ася рядом находится».

Мы с Асей переглянулись, я подмигнул ей, показал взглядом в сторону дверей, она в ответ кивнула.

– Ладно, Ивановна, нам уже пора уходить, – вставая, проговорил я, – У нас дел сегодня много, еще с некоторыми людьми поговорить планируем. Спасибо за гостеприимство и за информацию.

Мне показалось, что Ивановна смутилась, когда до нее дошло, что только что обсуждала Асю в ее же присутствии. Но ничего страшного, пожелали здоровья, распрощались, ушли…

***

– Что ты обо всем услышанном думаешь? – спросила Ася, когда мы шли по улице.

– Не знаю даже… В принципе, Ивановна права насчет тебя: не плохой вариант, стоит рассмотреть. Но пока что я не готов ответить ни да, ни нет – обдумать нужно все как следует…

– Сергей, прекрати! – засмущалась Ася, – Я про другое совсем…

– Про другое тоже пока ничего сказать не готов. А ты?

– У меня есть предположение, что, на самом деле, это Дарья может являться источником проклятья, а не Анисим, – высказалась Ася, – И получается, что Анисим в действительности не был таким уж страшным. Ну, со слов Ивановны. А ты как считаешь?

– Считаю, что человеку, для которого использование старых книг в качестве туалетной бумаги является обычной практикой, доверять без оглядки не следует.

– Да ладно тебе! – засмеялась Ася, – Может там книги были не интересные!

– Какие? «Сто блюд в микроволновой печи»? Или сборники анекдотов про Штирлица?.. Что-то я очень в этом сомневаюсь. Там, скорее всего, Псалтырь был, возможно еще какие-то религиозные книги… Честно говоря, хоть я и убежденный атеист, но у меня бы даже рука не поднялась такое совершить с книгой, особенно религиозного содержания…

Кривил я немного душой, хоть и самую малость. Ведь когда ко мне подходили на улице свидетели кого-то там на букву «И», я никогда не отказывался от втюхиваемых мне агитационных брошюрок, при этом всегда полученная литература сразу же оказывалась в ближайшей мусорке; иногда я даже делал это демонстративно, прямо на глазах у проповедников (их правильнее, по-моему, вербовщиками называть; или рекрутерами еще можно).

– Давай, может, прямо сейчас к Трофимовне пойдем? – предложила Ася, – Пока воды наносим, пока протопим,… чтоб помыться до ночи успеть.

Я согласился.

***

По два ведра семь раз, итого сто пять литров примерно (Поясню, почему сто пять, а не сто сорок: полное десятилитровое ведро своею неполноценной левой рукой поднять не смог – выскальзывало, поэтому набирал примерно по половине). А дрова Ася носила.

Очень не понравилось, что в бане я головой упирался в потолок; и двери совсем уж маленькие, а еще и когда с двумя ведрами в руках – совсем неудобно.

Печь затапливала лично Трофимовна, тоже справлялась о моем здоровье.

– Праз часоў пяць-шэсць прыходзьце ўжо мыцца, – сказала Трофимовна, провожая нас со двора, когда мы закончили, – Можаце і заўтра яшчэ памыцца, але ўжо халадзей будзе – не папарыцеся…[154]

Поблагодарили, ушли.

– Ну что, какие дальше планы? – поинтересовался я у Аси.

– Погнали, наверное, домой. Отдохнем, обсудим то, что сегодня узнали. Потом будет видно. Мне бы еще хотелось Степана увидеть…

Пришли, заварили чая, сели за стол.

– Мне кажется, что версия Ивановны ближе к действительности, – начала Ася, – Если это все действительно так, то есть, Анисима и его дочь несправедливо оговорили, а потом еще над дочерью его начали измываться, тут уж понятно становится, за что он проклял, или она прокляла.

– Ну да, если допустить, что тут было реальное проклятье, в существование которого мне до сих пор верится с трудом, – согласился я с оговоркой.

– Кстати, интересно, почему Тишку не арестовали сразу? – задала вопрос Ася.

– Я думаю, что просто никто на Тишку не донес, – предположил я, – Забеременела та малолетка, пришел мент выяснить от кого, а она сказала, что не знает. Мент почесал тыковку, решил, что от ровесника малая залетела – ну и не стал дальше копать. Знали соседи, знакомые, родственники, но менту ничего не сказали. Короче, мне так та ситуация представляется примерно.

– Так может быть ему ничего не угрожало и он зря боялся, как думаешь?

– Не знаю, может и зря, – ответил я, – Но, скорее всего, угрожало, так как рано или поздно милиция обо всем бы узнала, кто-нибудь обязательно бы сдал, особенно, если б ребенок унаследовал цыганскую внешность. Но это все мелочи. Меня, честно говоря, больше всего волнует, почему старообрядцы молились на языческих святынях, и даже церковь возвели на месте капища. Вряд ли случайно.

– Да, странно это очень, – согласилась Ася, – Я тоже сразу на это внимание обратила. Мне кажется, что они никакие не старообрядцы. Может, они вообще язычники, а просто христианами прикидывались, чтоб меньше вопросов к ним было.

– У меня тоже такая мысль была, но вот крест, который мы нашли. Неужели он тоже только для прикрытия?

– Да уж, странно, – задумалась Ася, – А еще мне не нравится, что местные их кацапами называют. Как-то это грубо звучит, почти ругательно. Все-таки, слово это первоначально, мне кажется, ругательным было.

– Я думаю, что главное не само слово, а в каком контексте оно употреблено, – сделал я предположение, – В данном случае, это не как ругательство, а как классификация религиозной принадлежности. Так что, спокойнее относись к этому…

Допив чай, пошли к Степану.

Забора, как такового, не было, точнее, он был, но только со стороны улицы, накренившийся сильно. Калитка открылась с огромным трудом, так как перекосилась и нижней частью упиралась в землю. Трава плохо выкошена, много хлама, мусора, пустых бутылок. Сам дом Степана снаружи представлял собой невзрачную лачугу, больше походившую на сарай. К сожалению, на двери висел замок, то есть, хозяин отсутствовал.

– Ну так что сегодня дальше будем делать? – поинтересовался я у Аси.

– Уже три часа почти, – посмотрела она на экран своего телефона, задумалась, – Ехать в Курганы уже, наверное, не стоит… Ладно, пошли домой, пообедаем, поделаем чего-нибудь, а там уже и в баню скоро. Сегодня еще денек отдохнем, еще раз все обсудим, обдумаем. Перед самой баней снова сюда сходим: а вдруг он вернется…

Я сидел за столом, крутил найденный накануне крестик в руке, Ася какой-то текст набирала на ноутбуке.

– Что пишешь, если не секрет? – поинтересовался я.

– Да вот, решила начать записывать все, что происходит, – прояснила она, – Вроде как бортовой журнал.

– Хорошая идея, – похвалил я ее.

– Кстати! – воскликнула Ася, – Мы же хотели на чердак проникнуть!

– Точно! Пошли к Трофимовне за лестницей…

Ася не побоялась влезть на чердак вместе со мной.

Темно, затхло, пыльно. Из предметов только какие-то деревянные рамки, я решил, что то были правилки для выделки шкур, судя по их размерам – для шкур мелких животных, вроде зайцев или кроликов; сверху было подвязано несколько веников какой-то сухой травы, наверное, полыни. Больше ничего и не нашли интересного. В любом случае, громко кататься по полу там было просто нечему, да и если б было чему, то вряд ли получилось бы так громко, учитывая, что пол покрывал сплошной пятисантиметровый слой какого-то мягкого мелкого мусора, вроде древесных опилок, выполнявшего, по-видимому, роль утеплителя.

Так бы и ушли, не получив никаких эмоций, если бы меня не угораздило посветить вверх, в угол над выходом: там, вниз головами, свисало около двадцати разнокалиберных летучих мышей. Меня всего передернуло от неожиданности, Ася же взвизгнула, схватилась за меня; мыши не спали, шевелились, терли морды, крутили головами.

– Тише, Ася, тише, – принялся я ее успокаивать, хотя сам здорово перепугался, просто не так очевидно продемонстрировал это, – Ты же казачка, атаманша. А это всего лишь безобидные зверьки отряда рукокрылые.

– Я слышала, что они часто бешеными бывают, – шепотом проговорила Ася.

– Эти не похожи на бешеных, – внимательно всматриваясь в них, сообщил я, – Хотя, вон та, курносая, что на тебя сейчас смотрит, вполне может быть.

– Сергей, перестань! – чуть громче проговорила она, потрясла меня слегка за плечо.

– Ладно, пошли вниз, тихонько, чтоб их не напугать. Спускайся первой, я лестницу придержу…

***

– Я где-то видела, в каких-то фильмах, как люди подходят к какому-то зданию заброшенному, а на них прям рой летучих мышей вылетает, чуть ли не сбивая их с ног, –болтала Ася, помогая нести мне лестницу, – Хорошо, что эти так не сделали, а то я бы от страха умерла на месте.

– Они просто фильмов таких не смотрят, поэтому и не знают, как себя вести полагается, – предположил я, – Да и просто офигели от нашей наглости, растерялись.

– А вообще, они не такие уж и страшные, даже миленькие.

– Так давай их наловим и одомашним! Домой, в Минск их отвезешь. Будут жить у тебя в квартире, комаров ловить, гуано производить. Знаешь, какое гуано ценное? Это же одно из лучших удобрений!

Ася фыркнула, что-то там пробубнила себе под нос, видимо хотела отшутиться…

– Ну што? – встретила нас Трофимовна, – Ці знайшлі чаго цікавага?[155]

– Ничего, кроме летучих мышей, – ответил я.

– Ой! – махнула она рукой, – Тут гэтых кажаноў да халеры лётае, асабіста, калі только пачынае цямнець, альбо наадварот – раніцай ранняй, пакуль яшчэ цёмна. Вы ж іх не палохайцеся, яны не злачынствуюць. Толькі бывае, што ў хату залазяць.[156]

– Трофимовна, – решил я поинтересоваться, – А у Анисима большое хозяйство было? Животные, я имею ввиду.

– Ну анягож! Калі маладзейшы быў, у яго даж карова была. А так, як і ўсе, курэй дзяржаў, кабанчыка. А, яшчэ кралей.[157]

– Странно тогда как-то, что никакого ни сарая, ни хлева на участке нет. Один только какой-то навес со старыми досками.

– Дык яно там усё развалілася, – объяснила мне Трофимовна, – У тым годзе яшчэ, з сельсавета прыязджалі, вывезлі усё смецце з участка, траву абкасілі трохі, сараі разабралі… Тады пад дачу нехта дом гэты разглядаў, вось сельсавет і падрыхтаваў усё, каб прыгожанька выглядала. А чалавек той, усё ж такі, перадумаў чагосьці купляць.[158]

– А, ну ясно тогда. А скажите, интересные вещи какие-нибудь находили там? Ну, может, книги, картины, документы, иконы?

– Ой, я і ня ведаю добра, – ответила Трофимовна, – Ня чула, каб нехта што-та знаходзіў. Я дык баялася туды сувацца асабіста. Там ужо зяць мой адтуль прыкаціў халадзільнык, посуд, яшчэ там нешта было па мелачах, пілу, калун, малаткі… Адзёжу ўсю, трапкі, бумагі, здаецца, папалілі тады, каб мышам менш было на гнёзды.[159]

– А кто этим занимался? – спросил я.

– Больш за ўсё Іванаўна з унукамі. Я і Аляксееўна баяліся гэтага Анісіма трохі. А Іванаўна яго больш ведала, так даж сам Анісім неяк к ёй лепш адносіўся, чым к астатнім.[160]

– А этот ваш Степка как? Что-то мы его ни разу не встречали, – разошелся я не на шутку.

– А ён зараз у Курганах працуе, – объяснила Трофимовна, – Ня ведаю, што ён там робіць, можа будуе нешта, можа яшчэ што… Раніцай, засветла, уходзіць, гадзінам к дзесяці ўвечары толькі вяртаецца.[161]

– Понятно, спасибо, – поблагодарил я, – Извините уж, что мы так вам надоедаем.

– А не, дзетачкі! – махнула она рукой, – Мне ж, наадварот, добра, што хаця б ёсць з кім пагаварыць… Яшчэ дзве гадзіны якіх, і калі уж вам парыцца дужа ня трэба, дык можаце і ісці ў баню, яна амаль нагрэлася ўжо…[162]

– Неплохо было бы пересечься с внуками Ивановны, – задумчиво произнесла Ася, – Они, получается, чуть ли не единственные, кто видел дом, в том виде, в котором его оставил хозяин; и вещи его, как я поняла, они перебирали. Вдруг что-то интересное находили.

– Попробуем и с ними поговорить, – согласился я…

Чтоб не терять зря время, я предложил Асе съездить на то место, где ее отец рыбачил, а после, якобы, угодил во временну́ю аномалию. Ася согласилась.

Когда сели в машину, но завестись еще не успели, у меня зазвонил телефон.

– Да, Ксения, слушаю вас.

– Добрый вечер, Сергей. Как там дела у вас?

– Все хорошо, – отвечал я, – Весело проводим время. Через два часа у нас баня.

– Ничего себе, – удивилась Ксюша, – А еще чем вы там занимаетесь?

– Самогон с местными пьем, на ежей охотимся, летучих мышей гоняем. Сейчас вот на речку собрались: буду Асю учить плавать.

– А не холодно ли для этого? Тем более, что Ася плавать и так умеет? – поинтересовалась Ксения.

– А мне она сказала, что не умеет, – продолжал я валять дурака, что уже стало своего рода традицией при общении с Асиной подружкой, – Наверное, специально обманула, чтоб я ее потискал в процессе обучения…

Ася меня толкнула в плечо, я посмотрел на нее, убедился, что она не злится по-настоящему.

– Так, Сергей, – серьезным тоном продолжила Ксюша, но было все же слышно и понятно, что серьезность она сохраняет с немалым усилием, – В бане, я так понимаю, вы вместе париться будете?

– В бане? – переспросил я, – Ну а как же иначе? Естественно, вместе.

Ася повторила толчок в мое плечо, на этот раз чуть-чуть сильнее.

– Ладно, Ксения, передаю Асе трубку. А то она опять лупить меня начала – неудобно разговаривать.

Вручил телефон улыбающейся Асе, сам, с серьезным лицом вышел из машины, закурил.

«Да, все-таки, очень легко их развеселить, – думал я, – В силу их юного возраста, наверное. Но надо аккуратнее это делать: в который раз едва палку не перегнул…»

– Сережа, ты, все-таки, вредина! – заявила мне Ася, когда я докурил и вернулся в машину. Разговор с Ксенией к тому моменту уже завершился; Ася улыбалась, а ее карие глазки блестели.

– Так, тихо там! – строго произнес я, вставляя ключ в зажигание, сам едва сдерживая улыбку на лице, – Будешь мне сейчас путь указывать…

***

До реки доехали легко и быстро, дорога, ведущая непосредственно к ней, хоть и была местами с проезженными глубокими колеями, но двигаться на моем корче было вполне сносно: днищем ничего не цеплял, самая дешевая, зато почти новая, резина, совсем не пробуксовывала. В общей сложности, через минут пять, мы уже стояли у небольшой речушки, с обрывистым берегом с нашей стороны, и, заросшим то ли осокой, то ли камышами, мелким кустарником и редкими нависающими над водою деревьями, противоположным. Ширина речки была, навскидку, метров пятнадцать-двадцать, извилистая, течение сильное, но, как мне показалось, несколько слабее, чем в родной для меня Березине, протекающей через город Борисов.

Когда приблизился к реке, из-под самого берега, громко крякая и лупя крыльями по воде, вылетели четыре утки, переместились на метров двадцать вниз по течению, приводнились, и, уже спокойно, поплыли к другому берегу, подальше от нас. Вылета птиц, фактически из-под самых моих ног, я предугадать не мог, так как не заметил их сразу, поэтому дернулся от неожиданности, обматерил их, обозвал козлами и свиньями.

«И на хрена мы сюда приперлись? – думал я, стоя на берегу, провожая взглядом медленно дрейфующих по течению уток, – И ведь сам же предложил зачем-то…»

– Вода сильно упала, – спокойно сообщила Ася, никак не отреагировав на мой конфликт с пернатыми, – Когда мы здесь были в тот раз, берег не выглядел таким обрывистым, только в одном месте. И заросло все сильно. Могу и ошибаться, но здесь, вроде, вообще песочек был, а сейчас травой все поросло. Интересно, как все быстро меняется…

– Ася, а где у вас стоянка была, когда вы сюда все вместе приезжали? – спросил я, надеясь, что Ася мне просто направление рукой покажет.

– Тут близко, пошли, покажу…

И она повела меня назад по дорожке, по которой мы туда приехали; покинули прибрежный луг, вернулись в лес; буквально сразу Ася свернула с дороги влево, метров сто в гору между соснами – и мы оказались на плоской поляне, с двумя огромными дубами и множеством молодых дубков, посреди соснового леса; пешком не так уж и близко это показалось, да еще и в гору.

– Ну вот тут мы и стояли лагерем, – тихо проговорила Ася, – На этом вот месте наша палатка была, там вон, у того дуба здоровенного – палатка семьи Павла Ивановича. А тут, где булыжники, у нас кострище было. И здесь так сильно все заросло…

– Красивое тут место, – заметил я, – Дубы, такие огромные. Кстати, ты очень хорошо в лесу ориентируешься, молодец. Я так не умею, уже бы заблудился.

– Меня папа, просто с самого раннего детства очень часто с собой на природу брал, – пояснила Ася изменившимся голосом; я догадался, что она вот-вот заплачет; не стал ждать этого, подошел к ней сбоку, приобнял легонько, она облокотилась на меня, прижалась…

– Ладно, Сереж, пошли, наверное, – через минуту произнесла она, отстраняясь от меня, – Спасибо за регулярную моральную поддержку…

– Интересно, вокруг вроде равнинные места, а именно здесь возвышенность такая необычная, – обратил я внимание, когда мы к дороге уже шли, спускаясь вниз под углом примерно в тридцать градусов.

– А вот и нет, ты не прав, – ответила Ася, – Да, дороги тут действительно по равнинам проходят, и деревня на плоской небольшой возвышенности, однако леса все в курганах разных размеров и форм. Поэтому, наверное, и деревня Спаси так раньше называлась. Это все погребальные курганы. Мы, возможно, даже прямо сейчас идем по костям.

Не сказал бы, что меня сильно напугали Асины слова, но немного не по себе стало.

– Потом, как-нибудь, обязательно по лесу погуляем, – пообещала она через паузу, – Я тебе покажу, сколько здесь… Ого, смотри: боровик!

Я ничего и не заметил, пока она не подошла к найденному грибу и не присела на корточки прямо над ним; аккуратно выкорчевала вращательными движениями довольно-таки крупный экземпляр, перевернула его, надломила шляпку.

– Эх, этот червивый совсем, жаль, – грустно сообщила она, отбросив его в сторону, толком не дав его мне рассмотреть, – А ты как? Грибы любишь собирать?

– Честно говоря, не знаю, – признался я, – Помню, что моя бабушка раза два-три брала меня в лес, когда мне было лет десять; тогда мне там не очень интересно было; сейчас, допускаю, может и понравилось бы, однако в грибах я абсолютно не разбираюсь.

– Ничего страшного, я немного разбираюсь, по крайней мере, в самых распространенных. Сейчас, мне кажется, сухо, грибов мало будет, но мы все равно на днях прогуляемся, может быть, найдем что-нибудь…

***

Еще раз, по возвращению, прогулялись к халупе Степана, опять никого не застали.

Дразнил Асю, в шутку уговаривая в баню идти вместе. Она в ответ смущенно улыбалась, ее щеки румянились, что ответить не находила. Пожалел ее, не стал долго мучить, предложил идти первой, она согласилась.

Около часа Аси не было, а может и дольше (время не засек), я уж начал волноваться за нее, да и, откровенно говоря, страшно было оставаться в доме одному; переживал, как же она сама одна будет, в то время как я уйду мыться.

Уже совсем стемнело, когда Ася, наконец-таки, вернулась.

– Ну что, готов? – с порога она обратилась ко мне, бодрая, розоволицая, с мокрыми волосами.

– Почти, сейчас, одну секунду…

Схватил заранее подготовленное белье и банные принадлежности, сложенные в пакет, накинул куртку, вышел. Ася проследовала за мной.

– А ты куда? – удивился я, – Неужели все-таки решила мне компанию составить?

– Размечтался! – как мне показалось, действительно раздраженно ответила она, – Я одна в этом доме не останусь, пойду к Трофимовне, лясы с ней поточу. А ты звони, как закончишь…

Я в бане оказался впервые в жизни. Долго разбирался с устройством всего, измазался в саже; несколько раз ошпаривался, ударялся головой о потолок; трижды выходил в предбанник, чтоб остыть, так как сердце от перегрева начинало бешено колотиться, казалось вот-вот – и не выдержит, взорвется, разлетевшись на ошметки, или просто что-то в нем сломается, заглохнет. Когда закончил, оделся и вышел на улицу, я испытал просто невероятную радость и облегчение, но не благодаря перенесенной процедуре, а от осознания того, что наконец-таки все закончилось; то ощущение можно сравнить с тем, что испытывает студент, только что сдавший серьезный экзамен.

Вызвал Асю по телефону, пошли вместе домой.

– Ну как баня? – спросила она меня.

– Говно, – сказал я то, что первое пришло на ум.

– В принципе, так и есть, – засмеявшись, согласилась она с моим радикальным утверждением, – Не прогрелась еще, ее с самого утра нужно было начинать топить.

Я промолчал…

– Печенье, кстати, мыши все съели, – сообщил я Асе, разогревавшей остатки вчерашнего супа, – То, что я им оставлял. Нужно будет еще дать. Может, наедятся и спать будут.

– Может быть, – задумчиво произнесла Ася.

– Завтра, я так понимаю, в Курганы поедем, да? – поинтересовался я.

– Да, попробуем отыскать бывшего директора школы. А может, заодно, и вдову Андрея Григорьевича. Поэтому, сейчас поедим, чая вмажем – и спать. Как, кстати, твое здоровье?

– Почти что хорошо, – ответил я, – Сейчас, на вечер, совсем немного температура поднялась, но это ерунда. Выпью для профилактики таблетку на ночь, завтра буду как новенький…

Поели, чая попили; перед тем, как ложиться, я еще раз сходил на улицу, покурил, посетил отхожее место. Вернулся в дом, Ася уже была в палатке.

«Вот, блин, – думал я, растерянно топчась на месте, – И где же мне сегодня спать?»

Принюхался: в доме по-прежнему ощущался легкий запах чего-то кисло-сладкого; и насекомые все также стучались о тусклую лампочку; холодильник завершил очередной цикл работы, временно прервал свое монотонное гудение, издав напоследок громкий щелчок, отдавшийся в деревянный пол. Воцарилась почти гробовая тишина, только неугомонные мотыльки тихо-тихо шуршали под потолком, да время от времени цикады начинали стрекотать на улице так, что в доме было слышно…

– Ну где ты там? – раздался Асин голос из палатки, я вздрогнул от неожиданности, – Долго мне тебя ждать? Или ты опять где попало спать удумал?

– Сейчас иду, – ответил я.

– Только свет не выключай!

Подошел к палатке, разулся, влез вовнутрь кое-как…

Ася лежала на спине, уставившись в экран телефона, на середине матраса, укрывшаяся спальником; два других были свернуты и убраны в чехлы, один находился у Аси под головой в качестве подушки, второй лежал сбоку от нее. Получилось, что мне пришлось бы или уж очень плотно к ней прижаться, чтоб уместиться на матрасе, или лечь сбоку от него, на голый пол, как сделал в прошлую ночь первоначально; вот только чем укрываться и что под себя стелить, когда Ася заняла оба спальника, а третий зачем-то собрала. В общем, растерялся я, замер на десяток секунд, стоя в неприличной позе рака.

Но Ася все же отложила телефон в сторонку, подвинулась ближе к краю.

– Все, укладывайся, – сказала она, освободив место для меня, – Я решила, что нам и одного спальника на двоих хватит. А эти два вместо подушек. Сегодня ты удачно как-то протопил, что и не холодно, и не жарко – не замерзнем. Да, и я будильник на семь утра поставила.

Я улегся. Ася, как и в прошлый раз, вначале пристроилась у меня на плече вместо подушки, очень быстро заснула; и снова я боялся шевелиться, слушал ее дыхание, трогал ее голову губами; и опять она через некоторое время скатилась с меня, правда, на этот раз проснулась, подтянулась выше, положив под голову свернутый спальник; моментально вновь засопела…

Не меньше часа я еще не мог заснуть: легонько прикасался к Асе, слушал ее сопение, бормотание; по телу гуляла приятная дрожь, сердце сильно билось; в доме кто-то был кроме нас, я это прекрасно слышал, но мне не было ни страшно, ни неуютно, так как я был уверен, что все будет хорошо, все будет, все случится…

Снилось, как я гуляю с Асей по лесу, мы собираем разноцветные грибы замысловатых форм, рассматриваем погребальные курганы, выглядящие как миниатюрные древнеегипетские пирамиды…

### Глава одиннадцатая

Двадцать восьмое сентября семнадцатого года. Проснулись, как и планировали, в семь, одновременно, от Асиного будильника.

Встали, умылись, причесались, приоделись, накрасились, съели оставшиеся яйца, предварительно превращенные Асей в яичницу, заправились кофе, поехали в Курганы. По дороге обсуждали необходимые быть заданными вопросы.

Дом бывшего директора местной школы нашли практически сразу.

Калитка во двор была закрыта, и стоило нам к ней подойти, как раздался злобный собачий лай, залязгала цепь. Через полминуты кто-то цыкнул на беснующегося пса – он успокоился; калитка отворилась, перед нами предстал маленький старичок неопределенного возраста, но точно очень старый, в наспех накинутой телогрейке, седой, лысоватый, в галошах.

– Доброе утро. Чем могу быть полезен? – поинтересовался старик, немного шепелявя, осматривая нас с ног до головы.

– Доброе, – начала Ася, – Прошу прощения, это вы Иван Моисеевич?

– Не, я Вениамин Янович – сын его, – ответил старик, улыбнувшись, – Вы к отцу моему, я так понимаю, да?

– Да-да, если можно, – пролепетала Ася, – Мы журналисты, пишем книгу об этих местах. Нам сказали, что Иван Моисеевич много чего знает про историю.

– В общем-то, да, – протянул он, – Вы по адресу. Идемте, я вас провожу к нему…

Снова собака лай возобновила, начала рваться с цепи. То была дворняга, но видимо, с примесью немецкой овчарки: приблизительно такого же размера и расцветки; немного лохмаче, уши висячие.

– А ну цыц, Муха! – прикрикнул Вениамин Янович на пса, – В будку иди!

Пес послушался, поджал хвост, виновато опустил голову, нехотя полез в конуру, позвякивая цепью. Раза три гавкнул уже оттуда на нас, но с другой интонацией: звучало это не как первоначальное «Сейчас порешу вас всех тут на месте, суки!», а как «Ладно-ладно, мы еще встретимся…»

– Вы не удивляйтесь, что отца моего зовут Иваном, а отчество у меня Янович, – шепелявил нам старичок, – Настоящее его имя, по паспорту, Ян. Просто Ян и Иван вроде как имена родственные, но второе звучит привычнее для местных. Все-таки же в школе работал, вот и представлялся Иваном…

Дом снаружи был обшит белыми, уже начинающими желтеть, пластиковыми панелями, имитирующими вагонку; стеклопакеты, высокое каменное крыльцо с коваными перилами, металлическая входная дверь. Внутри что-то вроде прихожей, два на два метра приблизительно; там нам сказано было разуться – так и сделали. После оказались на небольшой аккуратной кухоньке, с добротной мебелью, кухонной техникой.

– Постойте тут пока минуточку, пожалуйста, – попросил нас Вениамин Янович, – А лучше присаживайтесь. Хотя нет: лучше постойте, я быстро. Нет смысла садиться, если придется очень скоро вставать. Словом, я сейчас приду, только предупрежу отца, что к нему гости…

– Интересно, – прошептала мне Ася, – Как же будет выглядеть Иван Моисеевич, если его сын такой старый на вид?

– Не на вид, – шепнул я ей в самое ухо, – Он действительно не молодой. Учитывая, что его отцу девяносто семь – ему самому может быть около восьмидесяти…

Как и обещал, через минуту он вернулся, тут же обратился к нам со словами:

– Очень сильно извиняюсь, но придется еще немного подождать, так как отец скомандовал, чтобы его приодели перед появлением гостей. Сейчас супруга моя его нарядит и нас позовет. Так что, придется нам все-таки присесть ненадолго. Представьтесь, пожалуйста, как вас зовут, чем занимаетесь, откуда приехали?

– Меня зовут Аиса, а это Сергей Сергеевич…

– Аиса? – переспросил Вениамин Янович, – Какое редкое имя. Тюркское, да? Вы, наверное, откуда-то из средней Азии?

– Не совсем, – начала Ася пояснять, – Мама моя из Казахстана, а отец белорус. Сама я здесь, в Беларуси…

– Ну, я примерно так и подумал, да, – снова перебил он Асю, – Кстати, я тоже, можно сказать, оттуда родом, так как маму мою, к огромному счастью, эвакуировали в сорок первом в Троицк, что в Челябинской области, а это ж почти у самой границы с Казахстаном. Я уже там и родился в сорок шестом, когда отец с фронта вернулся. Ну и вырос там же, так как жить в Троицке оставались мы еще до шестьдесят восьмого. Когда меня после педагогического университета невероятным образом послали по распределению именно в Минск, на родину моих родителей, в школе математику преподавать, отец уговорил маму сюда вернуться. А мне ж уже тогда двадцать два года исполнилось, я в Минск сразу поехал, как взрослый и самостоятельный, а родители сюда отправились, продолжили в местной школе работать, где и трудились в молодости перед началом войны. Потом, когда на пенсию мы с супругой вышли, квартиру в Минске своему сынишке оставили, а сами сюда переехали, моего отца досматривать, так как мамы моей тогда как раз не стало. Кстати, так и не женился сынишка наш, очень жаль. Всего себя науке посвятил. Может и женится еще, ему ж только сорок три в этом году было, в мае, десятого числа. Вот, на день только припозднился, а так бы день рожденья в День Победы отмечал. Символично, знаете ли, было б. Мы ж евреи, а евреи день этот чтят особенно. Сами понимаете, кого победили тогда… Так вот, лишь сорок три сыну, а он уже доцент, химию в университете преподает. Очень на хорошем счету, между прочим…

Дверь на кухню отварилась и к нам вышла пожилая женщина, лет шестидесяти пяти-семидесяти, плотного телосложения, с широким тазом (тазом – в смысле части тела), невысокого роста, в длинном махровом халате темно-синего цвета; седые волосы плотно заплетены в гульку, крупный нос, большие, когда-то карие глаза, но уже выцветшие, ставшие, скорее, темно-зелеными, широкий рот с мясистыми губами. Предполагаю, что в молодости она обладала специфической красотой, свойственной многим семитским женщинам, но которая, очень часто, бесследно исчезает с годами.

– Здравствуйте, – поприветствовала она нас, – Ян Моисеевич готов вас принять, проходите, пожалуйста.

Мы проследовали за ней, миновали проходную гостиную, свернули налево, оказались в небольшой комнатушке, по центру которой стояла кровать, а на ней, опираясь о подушки, восседал очень-очень старый и худой человек, в тапочках на босую ногу, серых полосатых брюках, голубой льняной, слегка измятой рубашке, застегнутой абсолютно на все пуговицы; лысый, в пигментных пятнах, с огромным горбатым носом, большими ушами, бледными толстыми губами; он уже не был похож на живого человека, а скорее напоминал скелет, обтянутый тонкой кожей. Кожа, казалось, была прозрачной, кости и синие вены просвещались. Но, кроме некоторой подвижности тела, живого человека в нем выдавали бледно-голубые большие глаза: в них, как будто бы, если как следует присмотреться, можно было увидеть отражение всего того, что они наблюдали за всю свою жизнь, а наблюдали они, однозначно, очень многое.

Я немного огляделся в комнате: полки с книгами; письменный стол, на нем банка, плотно набитая ручками, карандашами и линейками; политическая карта мира на стене, еще с СССР; старый платяной шкаф без антресоли, на шкафу два глобуса и какие-то бумажные рулоны – тоже, наверное, карты или плакаты; возле кровати два деревянных стула, видимо, специально для нас подготовленные.

– Здравствуйте, молодые люди, – очень медленно, слабым сиплым голосом, не выговаривая «р», поприветствовал нас Ян Моисеевич, – Присаживайтесь, пожалуйста, рассказывайте по какому вы делу.

Мы поздоровались, сели, переглянулись с Асей, не зная, кто из нас начать должен.

– Иван Моисеевич, – взяла, как обычно, инициативу в свои руки Ася, – Позвольте, я для начала представлю нас. Меня зовут Аиса, я журналистка, это Сергей – писатель-публицист; ну и журналист тоже. Сейчас мы работаем над книгой, посвященной истории здешних мест. Возможно, вы бы нам предоставили какую-нибудь полезную информацию, которую мы смогли бы использовать для написания книги.

– Очень интересно, – ответил старик, – Я, в некотором роде, тоже являлся представителем вашей профессии. Хоть я и учитель по образованию, но во время войны работал фронтовым корреспондентом, писал заметки в газеты, сочинял агитки. Пусть сам и не воевал, но частенько приходилось оказываться в самом пекле, даже ранен был, хоть и не серьезно. Вы уж извините, что я сразу про себя начал рассказывать, вас же, я так понимаю, не моя история, а история этих земель интересует, да?

– Нет-нет! – поспешила возразить Ася, – Нас все интересует. Даже не столько история мест, сколько истории людей, живших здесь. Поэтому нам будет очень интересно, если вы нам расскажете и о себе.

– Очень правильный подход, – произнес Ян Моисеевич, – Любая история – это, в первую очередь, история людей. Именно людей, а не мест, которые они населяли, и не вещей, которыми владели…

«Ну сейчас начнется демагогия, – думал я, – Он еле говорит, затянется это все на весь день, чувствую. А если он настолько же разговорчив, как и его сын, то и дня ему будет мало, чтоб все рассказать».

– Вы уж простите меня, – продолжал он, – Но вам придется мне помогать, направлять мой рассказ в нужное русло. Понимаете ли, мозг человека – один из самых загадочных предметов на земле, если не самый загадочный. Даже на примере моего, почти столетнего мозга: он упрямо хранит в себе все воспоминания, с самого раннего моего детства, все красочно, все в подробностях; однако, при этом, напрочь отказывается запоминать то, что со мною случилось полчаса назад. Вы, пожалуйста, не обижайтесь, но я уже не помню, как вас зовут; пройдет еще минут десять – забуду зачем вы пришли. Поэтому, прошу вас, не стесняйтесь меня одергивать, если я вдруг начну уходить от темы разговора, или стану рассказывать то, что уже говорил. Иначе дня вам не хватит, чтоб все выслушать и что-то действительно нужное выяснить… В общем, так. Родился я…

***

Родился Ян Моисеевич в еврейской семье, в городе Минске, в двадцатом году прошлого столетия. Отучился в школе восемь классов, поступил в педагогический техникум. На третьем курсе, когда ему было восемнадцать лет, женился на однокурснице Раисе, тоже еврейке. В начале сорокового приехал сюда с женой, устроился в местную школу; вначале преподавал все подряд в начальных классах, но очень скоро ему начали доверять вести историю и географию, в том числе у старшеклассников. Помимо основной работы, его очень заинтересовали и увлекли местные курганы, идолы, капища, которые были разбросаны по всей округе. Он сразу же написал письмо кому-то из своих столичных преподавателей, описал в нем достопримечательности, в итоге, в Спаси была направлена археологическая экспедиция, не совсем официальная, скорее, любительская, состоявшая из учителей-историков и студентов-практикантов. Раскопки продлились практически до самой войны.

Когда же война началась, он и его жена Раиса, даже не собрав вещей, двинулись на восток; жену чудом удалось посадить на какой-то проходящий поезд, в котором эвакуировались семьи советских офицеров, а сам же записался в добровольцы на фронт. Благодаря его относительной образованности и врожденному отсутствию способностей к фронтовой жизни, был закреплен помощником политрука, писал отчеты, занимался прочей бумажной деятельностью. В конце сорок второго был направлен в команду военных корреспондентов, в январе сорок пятого был ранен во время освобождения Варшавы, на фронт больше не вернулся, уехал в Троицк, где, во время войны жила его жена и трудилась на одном из заводов. В конце сорок шестого у них родился сын, назвали Вениамином.

В общей сложности, они там задержались на двадцать три года. Работали школьными учителями, жили в общежитии. Сам Ян Моисеевич успел за это время повысить свою квалификацию, и, являясь по первоначальному образованию учителем начальных классов, переквалифицировался в учителя географии и истории.

Он и так давно подумывал о том, чтобы вернуться на родину в БССР, а когда его сын Веня получил высшее образование и был минимум на пять лет откомандирован работать в Минскую школу, решился-таки на эту авантюру окончательно, и свою супругу на нее подбил. Причем, он не задумывался куда именно направиться, а без колебаний выбрал именно Курганы – то место, где началась его преподавательская карьера.

Вначале был простым учителем, затем, через пять лет, стал завучем, а еще через два года – директором. В общей сложности, в школе он проработал вплоть до ее закрытия в двухтысячном году, то есть, тридцать два года, до своего семидесятидевятилетнего возраста.

Что касается его супруги, то она, отпахав учительницей начальных классов до своей законной пенсии в пятьдесят пять, ушла-таки с работы, занялась домашним хозяйством. Умерла она в две тысячи седьмом году, практически сразу после этого его сын Вениамин с супругой Софией переехали из Минска в Курганы.

***

– Уважаемые молодые люди, – обратился к нам с некоторым недоверием в голосе Ян Моисеевич, закончив свое жизнеописание, – Я вот вам всю жизнь свою изложил, а вы даже не представились мне. Кто вы, зачем пожаловали? Поясните, пожалуйста, чтоб я хотя бы понимал, для чего я вам тут все это рассказывал.

Мы повторили кто мы. Ян Моисеевич снова, было, хотел начать рассказывать с самого начала, но мы его прервали, попросили, чтоб он поведал непосредственно то, что знает о местных святынях, о их назначении, истории и прочем.

– В общем, люди жили здесь еще со времен бронзового века, – начал он вещать, – А может быть и раньше, это уже вряд ли когда-то станет известно без масштабных археологических раскопок…

В комнату вошла невестка Яна Моисеевича, внесла массивный табурет, поставила его между нами, ушла; через минуту вернулась с тарелкой, наполненной пряниками, поставила на табурет со словами: «Подождите, пожалуйста, сейчас Веня вам чаек принесет», ушла; еще через полминуты, Вениамин Янович принес две кружки с чаем, сказал: «Угощайтесь, пожалуйста»; мы поблагодарили, он тоже удалился.

– Уважаемые молодые люди, – снова обратился к нам Ян Моисеевич, – Простите, пожалуйста, забыл ваши имена. Можете не напоминать, так как все равно через десять минут забуду. Подскажите мне лучше, на чем я остановился.

Мы подсказали, он продолжил…

…Учитывая огромное количество погребальных курганов и их внешний вид, Ян Моисеевич сделал предположение, что люди поселились в тех местах как минимум три тысячи лет назад. Причем, изучив точки их сосредоточения, напрашивался вывод, что первые поселения образовались примерно на нынешнем месте нахождения деревни Спаси. Кроме того, это косвенно подтверждали и рассказы кургановских старожилов, утверждавших, что их прапрадеды и прапрабабки когда-то много лет назад переселились из Спаси в Курганы. А старые документы свидетельствовали о том, что когда-то деревня Спаси носила название Курганы, затем стала называться Старые Курганы, так как Новые возникли на месте нынешних, а потом и вовсе Старые Курганы существовать перестали…

– А у вас есть предположение, почему все так произошло? – впервые задал вопрос я, не в первый раз запутавшись в названиях деревень.

– Трудно сказать наверняка, – задумался Ян Моисеевич, – У меня две гипотезы на этот счет. Первая, так это то, что местный шляхтич[163] начал по каким-то практическим соображениям своих подданных переселять сюда, на новое место. Может, потому, что тут из-за рельефа землю легче возделывать, или потому что она здесь плодороднее – не могу знать. Ну а вторая гипотеза, так это то, что за десятки сотен лет Старые Курганы превратились в своеобразный могильник, в сплошное кладбище, в один большой погребальный курган. Если язычники к этому нормально относились, то, с приходом христианства в эти места, люди посчитали небогоугодным жить, выращивать хлеб, пасти домашний скот фактически на костях. То есть, то место со временем превратилось в некий «Город мертвых», как в Давгавсе, в котором живым, в общем-то, не место. Честно говоря, я как-то больше ко второму склоняюсь, поскольку, исходя из моих исследований, массовое переселение народа из Старых Курганов в Новые, началось именно в одиннадцатом-двенадцатом веках, то есть, когда произошла практически полная христианизация территории современной Беларуси.

– Так, ну тогда как можно объяснить, что это не помешало поселиться там староверам, которые также христианами являются? – задал я новый вопрос.

– А вот тут тоже довольно-таки интересно, – продолжил Ян Моисеевич, – Дело в том, что они не были никакими староверами в стандартном понимании этого, скажем так, понятия. Да, однозначно, по приходу на эти земли, они действительно являлись представителями классического староверства, причем, благодаря свидетельствам старожилов, я пришел к выводу, что они принадлежали к ответвлению, носящее название «дырники». Не буду углубляться в подробности этой темы, вся информация об этих беспоповцах-христианах есть в свободном доступе в любой большой библиотеке. Но дело в том, что, в условиях изоляции, под действием времени и иных внутренних и внешних сил и факторов, их вера трансформировалась в некое новое вероисповедание, при этом сохранив многие черты и традиции классического христианства. Например, насколько мне известно, они продолжали носить нательные кресты, петь свои молитвы, креститься, как делали это раньше. Но при этом, у них появился некий культ смерти; точнее, культ места, на котором они проживали и которое для них символизировало смерть; причем не просто смерть, а смерть безбожного грешника и посмертное существование его грешной неупокоенной души. Они верили, что обязаны жить на месте погребения грешников, чьи души не способны никогда обрести покой, и обязаны сосуществовать с этими грешными неупокоенными душами. Понимаете ли, каждый человек при жизни грешен и, по убеждениям местных староверов, ему предпочтительнее жить среди грешных, не способных упокоиться бессмертных душ, молиться при жизни за них, искупать, тем самым, собственные грехи, отмаливая чужие. За это, обреченные на вечные страдания и блуждания умершие безбожники как бы забирали часть грехов, или даже полностью все, молящегося за них на себя, увеличивая, тем самым, вероятность попадания живого грешника в рай после его смерти. То есть, их существование и жизнь на проклятой, по их убеждениям, земле, являлось как бы путем к спасению после смерти. Вроде как прижизненное чистилище. Но они преследовали не только цель проложить себе дорогу в рай за счет тех, для кого рай закрыт на все замки. Они твердо были убеждены, что рано или поздно отмолят и души безбожников, или же души безбожников заслужат свое спасение, тоже как бы искупят свои грехи через спасение чужих душ. Понимаете теперь, почему возникло такое странное название – «Спаси»? Это не просто название, это как бы лозунг, девиз…

Мы слушали, раскрыв рты, про чай забыли, он остыл. Я все же вспомнил про него, взял свою чашку, выпил залпом. Ася последовала моему примеру, тоже чашку взяла, отпила четверть, поставила на место.

– А как вы все это узнали? – спросила Ася.

– Если напомните мне для чего вы всем этим интересуетесь, я вам обязательно сразу же все расскажу, – ответил Ян Моисеевич.

Мы напомнили, он продолжил:

– Удивительное дело, но беспоповцы перестали быть таковыми. На каком-то этапе жизни в Спаси, у них появился духовный лидер, который стал даже не просто священником, а неким своеобразным волхвом и пророком. Свой статус, знания и умения, этот человек передал по наследству своему сыну; а его сын, состарившись, повторил то же самое в отношении своего. И таким вот образом у них сменилось несколько поколений, причем с последним из живших здесь духовных лидеров – не знаю которым по счету – я был знаком лично. Сейчас я вам и про это расскажу…

Яну Моисеевичу явно было тяжело так много говорить, у него появилась свистящая одышка, как у астматика во время приступа, речь совсем замедлилась, голос стал еще тише. Он взял паузу, замолчав на некоторое время, а когда я уже всерьез испугался за него и собрался уж позвать на помощь Вениамина Яновича, неожиданно продолжил:

– После революции, с приходом советской власти, началась борьба с любым иноверием, то есть, с теми, кто верит в богов, а не в идеи коммунизма. Вряд ли человеку можно насильно навязать иные убеждения, но попытки делались регулярно и, к слову, делаются до сих пор. Так вот, местные староверы – давайте уж так их и будем называть – отказались отречься от своих прежних верований, поскольку это являлось для них недопустимым; и даже притворно отречься от веры стало бы большим грехом. В общем, за свое упрямство, были они сосланы, скорее всего, в Сибирь, а может быть и на тот свет, за исключением одной семьи – то ли Пермяков, то ли Пермяковых. Дело в том, что глава того семейства и являлся тем самым духовным лидером. И он нес ответственность за то проклятое место и за судьбы грешных душ. В итоге, он не мог поступить иначе, кроме как принять на себя огромный грех вероотступничества, хоть и притворного. Но, по его убеждениям, благодаря этому, он оставил шанс на спасение другим. Глава того семейства давным-давно умер, но мне посчастливилось быть знакомым с его сыном Анисимом, который от отца перенял его знания и, по сути, занял его место. При первом нашем знакомстве, весной сорок первого, когда мы затеяли вести раскопки на месте их бывшей церкви, являвшемся, как оказалось, древним капищем с жертвенной ямой, я таких страшных слов и проклятий от него наслушался, что еще долго после этого, образно говоря, обтекал от вылитых на себя нечистот… Ну а следующая встреча с ним произошла спустя, примерно, тридцать лет. Он тогда сильно переживал из-за того, что, во-первых, супруга умерла, не оставив преемника, во-вторых, дочь пропала без следа. Удивительно, но мне он многое поведал, доверил некоторые тайны, кое-что даже показал. Я, конечно же, поинтересовался у него, чем заслужил такое доверие с его стороны, а он ответил, что суждено мне через много лет помочь этими знаниями упокоить много страждущих душ. Дословно уже не помню, но смысл был такой. Потом, правда, когда я попытался расспросить о причинах его, мягко говоря, натянутых отношений с односельчанами и не считает ли он, что они виноваты в пропаже его дочери, он заявил, что это не мое собачье дело, обозвал меня жидовьем отродьем, безбожником, прислужником Антихриста, пригрозил проклясть и даже, чуть было, не ударил. Вот так вот.

– Послушайте, Иван Моисеевич, – обратилась к нему Ася, – Я не могу понять, может быть, вы сможете объяснить: вот у него умерла жена, наследника она не оставила, но раз уж так важно передать свои знания сыну, так почему бы не жениться повторно, и не попробовать сына родить с новой женой?

– А вот нельзя так у них, – отрезал Ян Моисеевич, – Понимаете ли, с женитьбой у них связан отдельный ритуал. Духовный лидер, или хранитель, по-моему, так это называлось у них, обязан был, после получения благословения от собственного отца, либо же после его смерти, покинуть Спаси и найти себе супругу обязательно неместную, обратить предварительно будущую супругу в свою веру, и уже после привести ее сюда. Связано это было, в первую очередь, с необходимостью минимизировать вероятность кровосмесительного брака, увеличив шансы появления здорового потомства. Насколько мне известно, подобная практика существует и по сей день в некоторых малочисленных религиозных общинах. Кроме того, он надеялся, что все-таки удастся заставить свою еще не пропавшую дочь повторить ритуал поиска жениха в другом месте, а после передать свои знания внуку, как бы перескочив через поколение. Но дочь пропала, причем как-то некрасиво все там вышло, я не знаю подробностей. Знаю только, что у него сильно ухудшились отношения с односельчанами. Кстати, самое интересное, что он умер-то всего-навсего несколько лет назад, в возрасте более ста лет. Удивительно это, правда?

Мы согласились.

Опять последовал вопрос о том, зачем нам все это знать, мы снова объяснили, рассказ продолжился:

– Еще интересно, что хоронили они покойников не отпевая, то есть они считали, что раз уж человек умер, прожив свою жизнь на проклятой земле, значит грехи у него уже искуплены. Но очень важно было тело усопшего захоронить в чистом месте, как бы оторвать его тело и еще привязанную к телу душу от его грехов; в таком вот чистом месте, по их мнению, находилось их старообрядческое кладбище. Оно и сейчас там находится – при въезде в Курганы. А того, кто по каким-то причинам спасения не заслужил, согрешив очень сильно и не покаявшись, хоронили на месте одного из двух больших капищ, расположенных вне деревни, тем самым, превращав его душу в очередную цель для отмаливания, наряду с душами безбожников; так, по крайней мере, Анисим мне объяснял. Вот в общем, наверное, все… Кстати, вам было бы полезно встретиться с председателем сельсовета. Он мой бывший ученик, очень увлекся, в свое время, историей здешних мест. С сыном моим дружит, частенько водочку вместе попивали. Очень хороший человек, образование получил, поднялся до начальника. Вот только сильно переживает, что так и не смог от местного говора избавиться, считает, что из-за этого не получилось выше по карьерной лестнице подняться – глупости, конечно же. Андреем его звать, Андреем Григорьевичем Еремейчиком. Сходите к нему, можете даже сегодня, скажите, что от меня – он вам все расскажет, все покажет. Сам я уже не смогу с кровати подняться…

Мы с Асей переглянулись, я ей мимикой показал, мол, не надо. Ведь действительно, старик то ли не знал, то ли забыл, что председатель уже полтора года как умер, зачем его было расстраивать лишний раз?

– И еще, – Ян Моисеевич приподнял руку, завертел головой, – Вы, девочка… Ну или вы, молодой человек. Сходите, пожалуйста, позовите сына моего, хочу, чтоб он вам кое-что дал…

Я первым со стула вскочил. Пошел на кухню, там застал сидящего за столом Вениамина Яновича, объяснил, что Ян Моисеевич его позвал зачем-то…

– Веня, – обратился он к сыну, – открой, пожалуйста, верхнюю шуфлядку[164] стола, найди там три общих тетради и папку «Дело»… нашел? Молодец. Так вот, молодые люди. Забыл я, зачем это хотел сделать, но что именно хотел сделать, я помню прекрасно – бывает у меня такое, с каждым днем все чаще. Возьмите, пожалуйста, эти бумаги. В тетрадях вы найдете кое-какие записи, сделанные мною, по поводу наших мест, в папочке – карты местности с отмеченными на ней важными объектами. Можете их уже не возвращать – я уже все сделал, что должен был и что мог…

Я забрал все, поблагодарил искренне.

– Кстати, Веня, – опять Ян Моисеевич к сыну обратился, – А почему это вы меня так по праздничному нарядили сегодня? Что, тоже чувствуете, что скоро уйду от вас безвозвратно, да?

– Папа, ты ж сам просил, чтоб тебя получше одели перед приходом журналистов, – оправдывался Вениамин Янович.

– Журналистов? Так эти молодые люди журналисты? А-а-а! Теперь я все понял! А чем это я так прославился, что ко мне журналисты пришли?..

Мы поняли, что пора бы уходить…

***

– Этот Иван Моисеевич просто находка для нас, – заявила Ася, когда мы покинули их двор, я курил возле машины, она стояла рядом, – И вообще, они очень интересная семья. Я, честно говоря, вот так вот впервые близко общалась с евреями, зная при этом, что они евреи. Для меня они вроде как и не существовали… То есть, я знаю, что они есть, и их много, но вот так, чтоб осознавать, что вот этого человека я знаю и знаю, что он еврей – нет…

«У нее сейчас состояние шока от всего услышанного, – подумал я, – Несет какую-то чушь несвязную».

– Извини, я сейчас просто в шоке от того, что услышала и узнала, вот ерунду какую-то несвязную и несу, – чуть ли не слово в слово, повторила она мою мысль, – Надо немного успокоиться.

– Надо, – согласился я, – А еще надо местный магазин посетить: купить продуктов, сигарет и, если у них есть, бритвенный станок.

Магазин нашли быстро – он был на той же улице.

– Подожди, давай кое-что обсудим, – остановила меня Ася, когда я уже собирался дверь открыть в магазин, – Как ты отнесешься к тому, если я предложу сегодня немного расслабиться? Выпить, в общем?

«Если б ты знала, Ася, как я этого хочу! – подумал я, – Я об этом думаю совсем немногим меньше, чем о тебе. Но, блин, если я начну, то уже могу и не остановиться…»

– Ты знаешь, Ася, – ответил я, – Мне бы хотелось сохранять трезвость ума, пока мы тут. Если ты очень хочешь, то конечно, запрещать не имею право. Но компанию тебе не составлю, прости. Только если там у них есть пиво безалкогольное, лишь таким образом.

«Ничего себе! – удивился я сам себе, – Три раза за всю свою жизнь отказывался от бухла, и все разы при Асе!»

– Хорошо, – согласилась она, – Тогда, если безалкогольное пиво там будет, то возьмем поровну такого и такого. Я угощаю…

В магазине было все, кроме безалкогольного пива. Предлагал Асе, чтоб она все равно чего-нибудь себе купила – отказалась, сказала, что в знак солидарности со мной ничего пить не будет…

По возращению в дом Анисима, Ася принялась готовить обед, я же первым делом выбрился, затем уселся изучать записи Яна Моисеевича.

Занимался этим до самого вечера, с перерывами на перекуры и на куриный суп, приготовленный Асей. Отбросил все в сторону лишь когда стемнело, и из-за тусклой лампочки и дальнозоркости, читать уже не мог. Кстати, мы купили-таки в магазине лампочку помощнее, заменили старую, но света почему-то стало не намного больше.

– Ну что ты узнал из записей? – поинтересовалась Ася.

– Узнал, что у Яна Моисеевича очень мелкий почерк, – ответил я, – А еще, что вся деревня Спаси стоит практически на одном большом капище. В одной из трех тетрадей, насколько я понял, находится опись экспонатов его школьного музея, указано там, где, когда и что было найдено. В этой вот тетради – более подробно изложено все то, что нам Ян Моисеевич сегодня поведал. Все, конечно, очень интересно, но ничего особенно важного я не нашел. С третьей тетрадью пока еще не разобрался, но вроде там продолжение второй.

– Понятно. Потом я еще поизучаю их, может мне удастся что-то найти. Кстати, так обидно, что мы тогда, два года назад с Иваном Моисеевичем встретиться не смогли. Ведь сколько тогда вопросов бы закрылось! Может, и не умер бы никто.

– Если бы да кабы… – произнес я, – …И там дальше что-то про грибы… В общем, успокойся, Ася. Как есть, так есть. Лучше скажи, какие у нас дальше планы?

– Сегодня поужинать и спать, а завтра с утра можем в лес сходить.

– Грибы собирать?

– Можно и грибы, – ответила Ася, – Вообще, я хотела бы, чтоб мы карты с собой эти прихватили, что нам Иван Моисеевич дал. Я, правда, по картам ориентироваться не умею, но стоит попробовать разобраться…

Долго не мог заснуть. Когда закрывал глаза, перед ними возникал Ян Моисеевич, сидящий на скамье в доме Анисима, удивленно оглядывающийся по сторонам. И Ася слишком долго не скатывалась с моего плеча, а когда все же сделала это, я еще некоторое время не мог пошевелить отлежанной правой рукой. И опять казалось, что по дому кто-то ходит – нет, не мыши; снова пахло кисло-сладким, и на чердаке что-то грохотало, но панического страха уже не было, видимо привык…

### Глава двенадцатая

Двадцать девятое.

Снова проснулись одновременно, от Асиного будильника. Я совсем не выспался, но дальше продолжить спать было бы, по крайней мере, не прилично.

– Ну что, все в силе? Идем сегодня в лес гулять? – поинтересовалась Ася, когда мы уже завтракали.

– Да, – ответил я обреченно.

Ася значительно быстрее меня с едой расправилась, взяла папку с картами, начала их перелистывать, я же продолжал ковыряться в яичнице вилкой, в горло ничего не лезло, болела голова и чесались глаза; было ощущение, что той ночью что-то произошло неприятное.

– Какой кошмар! – неожиданно воскликнула Ася.

– Что такое? – испугался я.

– Ты представляешь, именно на том месте, где мы тогда лагерем стояли, находится одно из капищ, представляешь?

– Точно? Ты не ошибаешься? – встал я из-за стола, подошел к Асе со спины.

– Ну вот, смотри: тут главная дорога, тут – дорога к реке. А вот здесь – эта самая возвышенность, подписанная, как «Капище № 3».

Я всмотрелся в красиво и аккуратно нарисованную от руки карту на старом потертом и пожелтевшем от времени листе бумаги формата А3, прикинул на глаз: да, действительно, сомнений быть не могло, Ася не ошиблась.

«Осквернили, выходит, своим присутствием святое место, – пришло мне на ум, – Спали, ели, водочку пили, нужды справляли, а под ними там – каменные идолы, ушедшие за тысячи лет под землю; и кости сожженных в жертвенной яме; и останки староверов, в чем-то провинившихся, закопанных позднее в наказание за прегрешения при жизни… Бред, бля, какой! Ну на хуй!..»

– Наверное, мы осквернили своим присутствием то место, вот и наказание за это, – проговорила Ася, дрожащим голосом.

– Послушай, Ася, – твердо произнес я, положив ей руки на плечи, склонился над ее макушкой, – Выкинь всю эту чушь из своей головы. Посмотри: вот капище № 1, на всю деревню. Мы прямо на нем сейчас находимся, живем, едим, спим, в туалет, извини за мою прямоту, ходим. И вся деревня то же самое делала, делает и будет делать. И что теперь? У нас, вон, когда на кладбище покойников поминают, то и жрут, и бухают, и морды бить друг другу начинают иногда. А это традиция посещения кладбища с бухлом, жратвой и мордобоем под аккомпанемент бубна и гармони, между прочим, от язычников и пришла к нам. Христианские попы, я слышал, ругаются, когда на могилах едят и пьют. В любом случае, не может это быть причиной проклятья, если проклятье и существует. Тут дело в другом. Возможно, и есть какая-то косвенная взаимосвязь, но основная причина иная. Поэтому мы должны разобраться во всем. Поняла? Не паникуй раньше времени. Давай лучше в лес собираться уже…

Прихватили с собой по пакету и по ножу; я взял рюкзак с водой, бутербродами и термосом с кофе. Решился-таки обновить свежеприобретенные резиновые сапоги, у Аси свои были, далеко не новые, тоже их надела.

***

Тепло, солнечно. Лес преимущественно был хвойный, лишь кое-где встречались березки, по одной, по две. В таких местах Ася замедлялась, делала несколько кругов, нередко присаживалась, срезала гриб, осматривала его, показывала мне, говорила, как он называется – я ничего не запоминал. Приблизительно каждый второй гриб оказывался червивым; выбрасывая его, Ася ворчала каждый раз, расстраивалась, но буквально на несколько секунд. Было заметно, что ее охватил азарт. Я тоже какой-то бледно-зеленый грибочек нашел, красивый, вылитая сыроежка, как та, что мне Ася показывала минутой ранее. Продемонстрировал его ей.

– Нет, Сережа, – покачала она головой, – Это никакая не сыроежка, а бледная поганка. Если б ты сейчас один грибы собирал, то, отведав свою добычу на обед, к вечеру бы уже того…

«Я бы один грибы не собирал», – подумал я, отбрасывая свою находку подальше.

Рельеф местности сменился, появились первые курганы, вместо сухой опавшей хвои, землю покрывал пушистый мягкий ярко-зеленый мох.

– А вот, глянь-ка, – Ася присела, слегка раздвинула мох рукой, из-под него выглянула ярко-желтая воронка шляпки гриба, – Это лисичка. Ее-то уже ни с чем не спутаешь. И они червивыми почти никогда не бывают. Смотри вокруг, ступай аккуратно, не затопчи ничего. Они стаями растут обычно, так что еще должны быть рядом.

Она штучек пять таких же выкопала, а я покружился вокруг, так ничего и не нашел.

«Я понял: она ведьма, – промелькнуло в голове, – Мысли мои читает, грибы сквозь мох видит… Казахская шаманка, потомственная…»

Боковым зрением увидел, наконец-таки, ярко-желтое пятно возле гнилого поваленного дерева. Подошел, наклонился, посмотрел: лисичка; срезал, тут же обнаружил рядом вторую, третью, немного поодаль – четвертую. Маленькие, но какая разница? Тоже в азарт впадать начал…

– Что нашел? – окликнула меня Ася.

– Лисички, – ответил я, подошел к ней, чтоб похвастаться, – Вот, смотри.

Ася взяла один из грибочков в руку, покрутила перед глазами, ухмыльнулась.

– Они ложные, Сережа.

– …Что?!.. Да как так?! – возмутился я, – Ты ж говорила, что их ни с чем не спутать! Ты это специально, чтоб унизить меня, да?! Когда сама находишь гриб, то он нормальный, а когда я такой же точно нахожу, то он поганка?!.. Эх ты, Ася-Ася! Не ожидал я от тебя такой подлости, сама как поганка ведешь себя…

Ася, смеясь, достала из своего пакета лисичку, поднесла ее к моей.

– Вот, смотри, как они сильно отличаются друг от дружки.

Я присмотрелся: действительно, мои были покруглее, пооранжевее, постройнее. Не так уж, чтобы явно, но все же различались.

– Ладно, немного отличаются, – нехотя признал я, – Но я все равно с тобой не разговариваю, поняла?..

Подошли к огромному валуну, больше метра в высоту, длиной около двух, и это только выступавшая из земли его часть.

– А вот, посмотри, – подошла к нему Ася, – Вот это был святой камень. Видишь, углубление сверху?

– Да-да, я читал про такое, – ответил я, – Считалось, что вода из этого углубления была целебной.

– Именно так. Ты только представь, что наши предки поклонялись каким-то валунам – всего лишь большим камням, считали их священными.

– Да, зато их потомки сейчас поклоняются резанной цветной бумаге, – проворчал я в ответ, – Всего лишь бумаге!..

– Так и знала, что ты что-то подобное скажешь…

Ася пощелкала валун на мобильник со всех сторон, попросила, чтоб я ее сфоткал вместе с ним на фоне.

Достали карту. Предположили, что такие валуны на ней были обозначены маленькими кружочками с точкой посередине, насчитали таких одиннадцать штук. Еще были кое-где отмечены такие же, четыре всего, но с крестиком вместо точки. Именно такой, помеченный крестом, должен был быть совсем неподалеку. Отправились его искать…

– Йиии!.. – воскликнула Ася, напугав меня не на шутку, – Иди сюда, скорее! Смотри!

Я подлетел, увидел то, что ее так впечатлило, выдохнул с облегчением. То были всего лишь грибы, несколько десятков грибов, образующих собою почти идеальную окружность в метра полтора диаметром.

– Это ведьмин круг! – чуть ли не визжала Ася.

– Ну и что? – спокойно проговорил я, – Читал я про такое, или по телику видел. Просто грибница вкруговую разрастается из одной точки, а по ее краям грибы вылезают. Что тут такого?

– Ай, Сергей, ты зануда, – махнула рукой Ася, достала телефон, сфотографировала с нескольких ракурсов, – Такая редкая штука, да еще и в таком месте, а ты даже не удивился.

– Ты лучше скажи мне: собирать их можно? – поинтересовался я.

– Эти? Нет, конечно. Это же поганки…

В общем, ходили-бродили мы кругами, но никаких валунов больше найти не смогли. Зато курганов разных размеров и форм было более чем предостаточно.

Решили, что домой пора. У Аси уже было приличное количество грибов в пакете, у меня – с десяток маленьких лисичек, сыроежки и какой-то «вик» – то ли боровик, то ли моховик…

Вдруг, мое внимание привлекла небольшая возвышенность, высотой со стандартный табурет, поросшая мохом. Первая мысль была, что это просто-напросто пень от толстого дерева. Зачем-то подошел, потрогал ногой – нет, не пень, а что-то твердое как камень.

– Ася, иди сюда, – позвал ее, – Вот и помеченный крестом кружочек, судя по всему.

Решили очистить его ото мха. Как оказалось, не зря это сделали, так как на валуне было высечено лицо. Криво, грубо, некрасиво, но, несомненно, то было именно лицо. Божок какой-то, наверное.

– Вот и первый идол, – произнес я, последовал Асиному примеру, тоже сфоткал его на свой телефон, – Почему сейчас не делаешь «Йиии»?

Ася показала мне язык.

***

…Домой мы явились часам к трем. Немного заплутали на выходе из леса, но на выручку пришел навигатор.

Ноги гудели, хотелось поесть и забуриться спать. Но Ася-ведьма была бодра и свежа, как будто бы и не было многочасового марафона по пересеченной местности; поставила на стол таз, вывалила в него всю нашу добычу, сказала, что надо все почистить срочно.

Противное это занятие – грибы чистить: пальцы быстро покрываются черной фигней, к которой начинает все липнуть, и эта фигня, как оказалось, потом еще и не отмывается очень долго.

– Не так уж и плохо для такой сухой погоды, – сказала она в завершение, – Хватит, чтоб пожарить. Я сейчас вариться их поставлю, потом, наверное, к Ивановне схожу, или к Алексеевне, а то Трофимовну мы уже замучили. Куплю немного картошки и пару луковиц. А ты пока что хотя бы два ведра воды принеси. И за грибами следи. Минут пятнадцать пускай кипят, а потом воду слей, залей новую, немного посоли и пускай еще минут пять-десять варятся, потом снова воду слей…

Я тяжело вздохнул…

Добросовестно все выполнил, грибы сварил, удивился еще тому, как они уварились – раз в десять уменьшились в объеме. Аси все не было. Позвонил ей на мобильник – он зажужжал на холодильнике. Волнение усилилось, начал злиться на нее, журить в мыслях.

Еще минут двадцать прошло, я, уж было, засобирался ее искать, как вдруг услышал возле дома голоса – Асин и чей-то мужской. Через десяток секунд в дом вошла она, в компании мужичка примерно моего возраста, среднего роста, значительно толще меня, с усами; за счет этого старше выглядящего.

– Здароў! – поприветствовал он меня, протянул свою здоровенную лапу с короткими толстыми пальцами, с грязными, криво обстриженными, ногтями, тут же представился: – Я Павел, унук Иванаўны.[165]

– А я Сергей, унук Николаевны, – ответил я, пожимая ему руку.

Ася глянула на меня искоса, хитровато улыбнулась.

– Карочэ, так, рабяты, – не обратил он на мою издевку никакого внимания, пошел прямо по дому, даже не предприняв попытки разуться, – Вось тут, як зараз стаіць лаўка, так яна і стаяла раней. Толькі я ж яе, вродзе як, дзвігаў, ужо ня памятаю навошта… А, дык гроб на ее ж ставілі! На стол спрабавалі, але ён нейкі хліпкі. А лаўка крэпкая, каб ня гэта, то забралі б… Так, далей… Краваць ужо ўся ў іржы была. Я думаю, што можа дзед ужо сцаўся, вось яна і праржавела. Пружын не было – дошкі ляжалі, выкінулі іх. Шкаф с дзверкамі быў, але Віцька, брат мой, іх скруцій, казаў, што зробіць з іх нешта… Там яшчэ адзін сундук такі стаяў, толькі большы. Іванаўне зацягнулі яго. Балон газавы ёй жа, плітка вось гэтая, халадзільнік гэтый жа – Пятровіч забіраў. Сталярных інструментаў шмат было – хто што пабраў. Усе трапкі ды бумагі сабралі ды спалілі ў печцы, каб мышам раздолля менш было. Вось і ўсё. Ні золата, ні брыльянтаў не знайшлі…[166]

– А какие бумаги были? – заинтересовался я.

– Часопісы, дакументы, – отвечал Павел, – Аніякіх фатаграфій не было, кніг таксама.[167]

«Книг, говоришь, не было, да? – засомневался я в честности его слов, – Как-то ты уж очень подозрительно на этом акцент делаешь».

– А как и где Анисим лежал, когда вы его нашли? – спросила Ася.

– А вунь там, каля лаўцы. У вуглу побач гроб ягоны стаяў, ён галавой к гробу на жываце ляжаў, нібыта поўз. Рукі ўперад працягнуты к гробу, ногі роўна вытягнуты. Смярдзеў на ўсю хату. Тут, вон пятны засталіся – жыжка нейкая з роту бурая ішла… Вродзе ўсё расказаў… Ладна, хлопцы ды дзяўчынкі, пабег я. Трэба яшчэ Іванаўне вады нанесці. Ды і дамоў далека ехаць. Сёння жа пятніца, гарэлку ж піць… Добра гэта вы з палаткаў прыдумалі, малайцы…[168]

Павел ушел.

– Ну, что думаешь? – спросила Ася.

– Так, ну во-первых, почему долго так? Во-вторых, почему телефон не берешь с собой?

– Телефон просто забыла, а долго так, потому что сложно было отделаться от Ивановны. У нее уж очень хорошее настроение было, видимо, из-за того, что внук приехал, – спокойно отчиталась Ася, – Это единственное, что тебя беспокоит?

– Нет, еще я думаю, что только меня могло угораздить использовать лавку, на которой гроб стоял, в качестве кровати; затем падать с нее на то самое место, на котором покойник умер, а потом на это же самое место улечься спать. Ведь мог бы где угодно расположиться, дом-то не маленький. Видишь, какой я везучий?

– Да уж, – смеялась Ася, – Тебе надо будет по приезду лотерейку купить…

Поужинали жареными грибами с картошкой. Лесные грибы ел в последний раз до того еще в далеком детстве. Поболтали о чем-то, подразнили друг друга, отправились, наконец-то спать.

Я практически сразу начал вырубаться, а Ася еще долго ворочалась, дергала меня, задевала, будила постоянно. Я ворчал, ругался, снова вырубался, потом опять она меня выдергивала из дремы – ей, видите ли, поболтать хотелась.

Сквозь дремоту услышал, как что-то тяжелое упало в самом доме, по ощущениям в районе лавки.

– Ты слышал? – воскликнула Ася, присела, насторожилась.

– Да, слышал, – ответил я, зевая, – Анисим с лавки упал, наверное. Или уронил что-то. И хрен с ним, давай спать…

Ася еще посидела с полминуты, затем расстегнула палатку, выглянула, осмотрелась.

– Ничего, – прошептала она испуганно, – Блин, духа́ми моей мамы запахло.

– Тебе кажется. Давай спать, – повторил я, как мог спокойно.

Ася вернулась вовнутрь, все застегнула, подлезла под спальник, прижалась ко мне. Вскоре я заснул, наконец-таки крепко, она, наверное, тоже.

### Глава тринадцатая

Суббота, последний день сентября семнадцатого года.

– Сегодня нужно сходить в другое место – в сторону капища № 2, – предложила Ася за завтраком, – Как ты на это смотришь?

– Нормально. Пешком?

– Ну а как еще? Там, судя по карте, километра полтора-два по лесу. Может быть, еще грибов соберем…

Ася мыла посуду в тазике, я решил выйти на улицу перекурить. Стоял у разваленного крыльца, думая, как бы его хоть немного починить, так как вечером предыдущего дня оступился, чуть не упал. Нашел у забора кусок старого кирпича, приподнял половинки одной сломанной надвое доски, выполнявшей некогда функцию нижней ступеньки, подсунул под нее кирпич, притоптал ногой – стало лучше.

«Заменить бы еще эту доску на новую, – размышлял я, – Хотя, на хрена? Сколько мы тут торчать еще будем? Неделю-две, или если даже три… Черт с ней, с этой доской. Ничего делать сейчас не хочется. Мышцы ног после вчерашнего похода болят. Отлежаться бы сегодня. А ведь опять же сейчас по лесу тягаться…»

– Эй, мужик! – прервал мои бессвязные размышления чей-то сиплый голос, раздавшийся со стороны входа во двор, – Подойди-ка сюда!

Вздрогнул, резко обернулся: у калитки стоял невысокий дядька бомжеватого вида, лет пятидесяти на первый взгляд, с очень худым серым лицом, большим кривым носом, в зимней вязанной шапке, темно-коричневой кожаной куртке, длиной почти что до колен. Такие куртки, кстати, в Беларуси в девяностые годы считались очень модными и невероятно ценились; помню, как их вьетнамцы на вещевых рынках продавали. Стоили тогда они примерно как три получки. Некоторые, знаю, специально за ними в Москву гоняли, так как там, на Черкизовском рынке, они стоили почему-то раза в полтора-два дешевле, чем у нас, за счет чего, за двадцать часов, отданных на дорогу туда-сюда, экономилась целая месячная зарплата, а если две-три таких куртки за раз купить, да знакомым продать по той же цене, что у вьетнамцев на местном рынке, с незначительной скидочкой – еще и заработать можно было немало. На таких куртках в те годы очень многие поднялись.

– Да, доброе утро, – подошел я к дядьке.

– Степка, – протянул он мне свою маленькую худую руку с деформированными разросшимися костяшками, всю в расплывшихся синих наколках.

– Сергей, – ответил я, принимая рукопожатие.

– Это ж ты тот самый журналюга, про которого тут бабки пиздят, да? – поинтересовался Степка, не выпуская моей руки до тех пор, пока я, приложив некоторое усилие, не выдернул ее сам.

– Так точно, – ответил я, переборов эфемерное желание послать новоиспеченного знакомого куда подальше.

– В армейке служил, что по уставу отвечаешь? – хитро сощурившись, спросил он.

– Да, – соврал зачем-то ему.

– Гонишь, чувствую. Ну да твое дело, мне-то что… А эта, малая где, что с тобой тут крутится?

– А что такое? – напрягся я еще больше, так как неуважение в адрес Аси было еще сложнее стерпеть, чем неуважение к себе.

– Хотел бы посмотреть на нее, – ответил он, затем добавил менее заносчиво: – Ты успокойся, не смотри так на меня. Я с добрыми намерениями. Позови ее, поговорить надо…

Я, сдерживая внутри себя ярость, пошел в дом.

– Ася, на ловца, как говорится, и зверь… – начал я с порога, – Накинь куртку, выйди. Степка сам к нам пришел, поговорить о чем-то хочет. Только сразу предупреждаю: он стремный какой-то…

Она как раз домыла посуду, протирала тарелки полотенцем. Отложила все, не произнося ни слова, поспешно накинула куртку, натянула кроссовки, вышла за мной.

Со двора Степана не было видно, я даже сразу подумал, что он сбежал, или вовсе померещился мне, однако, оказалось, он сидел на корточках, курил, прислонившись к остаткам забора со стороны улицы, таким образом, что изнутри двора его не было видно.

– Здравствуйте, – подходя к Степке, поприветствовала его Ася, тот поднялся.

– Ого, какая красотка! – просипел он, – Меня Степаном звать, Васильевичем. А тебя как, красавица?

– Аиса, – ответила Ася, заметно смущаясь.

– Аиса? – удивленно переспросил он, – Узбечка, что ль?

– Да, – зачем-то соврала Ася.

– Вижу, гонишь, – отреагировал Степан, сощурив левый глаз, пристально всматриваясь в Асино лицо, – Ладно, хер с тобой, твое право…

– Ты что-то рассказать хотел? – агрессивно встрял я.

– Да, хотел, – произнес Степка, и тут же в лице поменялся, словно вспомнил, услышал или почувствовал что-то страшное, принялся нервно оглядываться по сторонам.

– Ну, мы слушаем, – поторопил я его.

– Вы, молодежь, не обижайтесь на меня, – начал он совсем по-другому, его первоначальную наглость и заносчивость моментально куда-то сдуло, даже следа не осталось, – Это с зоны привычка так вот балак… разговаривать. Четырнадцать лет и восемь месяцев, как-никак…

– Вы, может быть, в дом пройдете? – предложила Ася.

– Не-не-не! – запротестовал Степка, замахал руками, – Там и так у вас народу море, не протолкнуться, наверное. Тут тоже всякие бродят, но хоть дышать свободнее…

«Пиздец какой-то, – думал я, – Что он несет, сволочь?»

– Тебе, Серега, тут вообще не место, – обратился он ко мне, его светло-серые глаза широко раскрылись, начали бегать туда-сюда, – Нельзя тебе тут долго задерживаться, а то привяжут. Уже начали вязать, но, думаю, это через… Астану, или как там тебя, прости, забыл…

– Аиса меня зовут, – подсказала Ася.

– Да, Аиса, точно… А ты уже тут приросла давно, – переключился он на нее, – Часть тебя уже здесь, года два как. Скоро затащит целиком, еще три годика от силы. Это максимум. А может и полтора, вряд ли больше удержишься. Сейчас ты третья на очереди, но очередь может и подвинуться…

– Стоп! Кто затащит? куда? – начал спрашивать я, подхватывая Асю под руку, так как заметил, что она покачнулась.

– А вы что, еще не знаете, кто здесь жил в этом доме? И что вообще в этой деревне и вокруг нее происходило? – удивленно развел он руками в стороны, улыбнулся, оголив передние зубы – желтые, но идеально ровные от природы, не то, что мои щербатые.

– Подробнее, пожалуйста, – попросил я; Ася начала на мне виснуть, но все еще старалась изо всех сил держаться на ногах.

– Дед этот, Анисим, – начал пояснять Степка, – Он кем-то вроде смотрящего тут был, за этим могильником…

– Ну и?

– Что «ну и»?! Типа ты не понимаешь!.. Я ж чувствую, что вы уже разнюхали тут немало. Да и у тебя, Серега, тоже что-то есть: видишь и слышишь их иногда. Она-то уже там, с ними практически…

– Кто уже там? – не понимал я, почувствовал, что кровь отхлынула от головы, в глазах потемнело, начал неметь рот.

– Ты, Серега, это… Веди ее в дом пока. Она ж сейчас ебнится. Водички попейте, на чем посидеть принесите. И сам, вон бледный какой, сейчас вместе с ней…

– Со мной все хорошо, – ответил я заплетающимся языком, обратился к Асе: – А ты как?

– Нормально, продолжайте, – тихо ответила она.

Наверное, выглядели мы со стороны, как два сильно пьяных человека, пытающихся друг другу помогать ровно стоять на ногах.

– Ладно, как хотите. Тогда я попиздовал к себе, – заявил Степан, – Вы приходите вдвоем, как очухаетесь. Я сегодня и завтра никуда не собираюсь, дома буду. Знаете, где живу?

Мы закивали, и он резко повернулся на месте, ушел быстрым, но виляющим шагом, зигзагами, будто был пьян. Но он был однозначно трезвым. Создавалось впечатление, что он идет по оживленной улице, обходит невидимых людей; ну или иные препятствия огибает, заметные только ему.

– Пошли скорее в дом, мне плохо, – прошептала Ася…

***

– Что это такое было? – задала она вопрос, уже сидя за столом, прислонившись к стене, – Ты что-нибудь понимаешь?

– Не совсем, – ответил я, вышагивая туда-сюда по дому.

– Сережа, сядь, пожалуйста, – взмолилась Ася, – Или хотя бы остановись. У меня от тебя еще больше голова закружилась.

Я присел за стол, напротив нее.

– Кто он вообще такой, этот Степан Васильевич? Что-то вроде медиума, да? – задалась она вопросом.

– Я думаю, он что-то вроде шизофреника.

– Но как же так? Он ведь такого наговорил нам!..

– Какого такого?! – возмущенно воскликнул я, – Что он такого сказал впечатляющего и похожего на правду? Заявил, что у нас в доме народа полно, кто-то где-то кого-то привязал, глядящий, смотрящий еще некий… Это просто вопиющая чушь, слов не хватает! Какой еще бред он нес, я уже не помню?

– Что я уже здесь частично, – робко начала Ася, – И что скоро полностью меня сюда…

Я хлопнул по столу ладонью, перебил ее.

– Кто?.. Куда?.. Зачем?.. Почему, в конце концов?! – начал я почти что кричать на Асю, – Ты думаешь, он способен на эти вопросы нам ответить внятно и вразумительно? И если он нам что-то сообщит, то ты прямо-таки готова ему безоговорочно поверить, да? Ты в своем уме, или совсем уже… шарики за ролики?!..

– А какие у меня еще есть варианты?! – воскликнула она истерично, начиная плакать.

– Есть у тебя один вариант! – я начал на нее откровенно орать, – Единственный верный! Собрать вещи и свалить отсюда на хрен! И выкинуть все из головы! Все! И жить дальше, жизни радоваться! Какое, на хуй, проклятье?! Какие, в жопу, язычники, кацапы, смотровые, смотрящие, пиздящие?!..

Я резко встал из-за стола, так, что стул из-под меня рухнул с грохотом, снова начал вышагивать из стороны в сторону, причитая и матерясь вслух. Потом схватил свою куртку, вышел на улицу, громко хлопнув дверью…

Курил, смотрел в пустоту, в висках стучало, сердце колотилось, мысли спутались, хотелось выпить. Я сам себя пытался убедить в том, что прав, но у меня этого не получалось, в мозгу словно звучал диалог меня со мною же: «Я прав» – «Нет, Серега, не прав», «Нет, я абсолютно прав» – «Неа, ты нисколько не прав. И уебок к тому же…»

Докурил, бросил под ноги бычок, притоптал его, сплюнул. Постоял еще минут пять, продолжая спорить внутри. Наконец, одна из сторон одержала победу в том внутреннем споре…

Я буквально влетел в дом. Ася сидела на полу у стены, закрыв лицо руками, плакала. Я подбежал к ней, встал на колени, обнял, уткнулся лицом в ее макушку, у меня у самого хлынули слезы, что-либо выговорить я был не в состоянии…

***

Сколько себя помню, у меня всегда были трудности во взаимоотношениях с людьми. Я был замкнутым, не находил ничего веселого в стандартных развлечениях окружавших меня людей, не любил находиться в центре внимания, откровенно скучал в процессе общения и бесед (к слову, мне всегда казалось, что и мои собеседники скучают, общаясь со мною); друзей, вследствие этого, тоже не имел. Можно сказать, что я являлся интровертом – модное нынче словечко, не люблю такие, но другого цензурного подобрать не могу, чтоб емко охарактеризовать самого себя; да и это не в полной мере подходит; возможно, в большей степени подошло бы слово «социопат»; и тоже нет: если я уже тогда был социопатом, то, в таком случае, кем же я стал впоследствии?..

Так вот, ни смотря на все вышеперечисленное, я, по началу, смирялся со своим положением; просто чувствовал себя другим, отличавшимся от всех, в чем-то хуже, в чем-то лучше; почти не задумывался об этом, принимал как должное, не ощущал особой нужды что-то менять в своем поведении, так как, в принципе, до какого-то возраста чувствовал себя вполне комфортно вне общества.

Но по мере взросления, приходилось все чаще взаимодействовать с социумом, насиловать тем самым себя. Ведь иначе никак не стать человеком; даже просто удовлетворять естественные потребности, не взаимодействуя с людьми, крайне проблематично; то есть, без общения даже выжить практически невозможно. Поэтому я был вынужден предпринять попытку изменить себя.

Тогда уже начинал задумываться: а что со мною не так? Из-за чего в обществе нормальных людей, я ощущаю себя лишней сущностью (даже не человеком, а именно сущностью, некой ментальной материей, заключенной в физическое тело)? Почему остальные не такие, как я? Или это я не такой, как остальные?..

Естественно, причину видел в себе, пытался переделываться, насильно внедрять себя в людское окружение.

Задачу по интеграции в социум облегчал алкоголь: под его воздействием я начинал себя чувствовать комфортно, исчезал страх, развязывался язык, появлялось ощущение равенства, а порой и превосходства над другими; робость как ветром сдувало, иногда даже начинал испытывать потребность быть на виду. Эх, если бы не быстро заработанная зависимость, и если бы я умел вовремя остановиться, то, возможно, успел бы в полной мере научиться жить жизнью стандартного обывателя и когда-нибудь обзавелся б нормальной, хоть и ненавистной, работой, друзьями-балагурами, семьей, детьми, дачей, полюбил бы рыбалку, футбол под пивко, сериалы про ментов, еженедельные пятничные сеансы релаксации с водкой… В общем, стал бы как все…

Ужасно, что в те самые моменты, когда я особенно нуждался в чем-то или ком-то для предания сил и уверенности, жизнь, как будто специально, подсовывала очередное испытание, била больно, унижала. В определенный момент, после очередного такого унизительного удара, сбившего меня с ног, пришло-таки осознание, что я не просто отличаюсь чем-то от людей, а конкретно качественно хуже их.

Мне тогда было девятнадцать лет. По глупости и наивности, я открылся своему первому главному Разочарованию. То, что она меня отвергла достаточно грубо и с насмешкой – полбеды, с этим я бы смирился рано или поздно. Даже если бы она выбрала кого-то другого – тоже не стало бы для меня смертельной трагедией: поревновал бы чуть-чуть – и успокоился б. Главная же беда для меня заключалась в том, что та особа оказалась особенной, своеобразной, специфической, феноменальной… блядью. Она не просто предпочла мне кого-то конкретного – она сношалась со всеми без разбора; постоянных, так скажем, партнеров, за четыре года обучения, у нее сменилось около десятка; кроме того, практически все особи мужского пола из нашего потока, так сказать, удостоились ее внимания, за исключением одного гея, двух совсем уж равнодушных к процессу (сосредоточенных исключительно на учебе), и пары-тройки совсем уж безобразно-мерзких ребят. Ну и меня, как не трудно догадаться. А поскольку к процессу я не был равнодушен никогда, да и геем не являлся ни в коем случае, получается, что я был отнесен ею к категории именно безобразно-мерзких. К слову, по самоощущениям, внешне я не был уродом; ну, в общем-то, и красавцем не являлся – обычный, ничем не выдающийся, без явных изъянов во внешности. А вот что касалось моей личности – самого главного в любом разумном существе – там уж, с учетом вышеизложенного, было к чему придраться. Короче, все одно к одному, наросло, наслоилось…

В результате, я буквально начал бояться людей; мне стало казаться, что все за мною следят, желают наглядного подтверждения моей ничтожности, ждут повода унизить, ищут возможности посмеяться, надругаться над остатками моей гордости и самоуважения… Черт, как же мне хотелось умереть тогда!..

С большей силой и частотой начал прибегать к помощи алкоголя. Вот только легче от него становилось лишь на короткий промежуток времени, до определенной степени опьянения. Стоило перепить (а такое случалось регулярно) – и я, рыдая, с остервенением приступал к самокопанию, самобичеванию, физическому самоистязанию… Затем трезвел, и, под тяжестью похмелья, начинал делать то же самое.

Позже пошли запои, бляди, потом период ремиссии, затем второе Разочарование, срывы, опять запои, вновь ремиссии… Страхи, комплексы, истерики, нелепые поступки,… и одиночество – сразу два его типа: гнетущее вынужденное и умиротворяющее добровольное; от первого хотелось выть, а ко второму я стремился…

***

…Минут десять прошло, затем стало неудобно физически стоять на коленях – больно; сам поднялся, помог и ей, усадил за стол, сел напротив. Было стыдно за свои слезы, хотя, возможно, она их и не заметила.

Ася уже не плакала, но продолжала всхлипывать и дрожать. Я, в свою очередь, полностью успокоился.

– Извини, Ася, – начал говорить просто для того, чтобы говорить, – Я не на тебя злюсь, а на себя и на обстоятельства. У меня серьезная проблема: сейчас крушатся все мои представления о мироустройстве, которые сформировались еще в моей юности, а то и в детстве.

– Я тебя понимаю, – все так же всхлипывая, проговорила она, – Я все это вижу и испытываю то же самое. Мне, наверное, в этом отношении все же проще…

– Я знаю почему тебе проще, – прервал ее, – Твоим представлениям о мироустройстве меньше лет, ты к ним, что ли, не так сильно привязаться успела. Поэтому их крушение легче переносишь, так?

Она кивнула.

– Еще раз, извини меня, Ася. Я ни в коем случае не хотел тебя обидеть. Я, скорее, не на тебя накричал, а на то, что вокруг происходит.

– Да, я знаю, – ответила она, и слезы снова у нее закапали, – Но я испугалась, что ты меня оставишь здесь одну, откажешься мне помогать, а я одна не справлюсь…

– Не смей даже думать такое! – самую малость повысил я голос, но она вздрогнула; увидев это, продолжил мягче: – Я клянусь, что никогда не…

И я запнулся.

«Что «никогда не»? – задумался, – «Никогда не брошу»? «Никогда не предам»? А ей, вообще, нужно это вот «никогда» от меня, а? Ну решим мы тут все вопросы, а потом что?..»

– Ладно, Сережа, – встала Ася, – Сейчас я немного отдышусь, приведу себя в порядок – и пойдем к Степану, хорошо?

– Конечно, – согласился я…

***

Изнутри дом Степки выглядел ничуть не лучше, чем снаружи. Я толком и не понял, что там было – все выглядело, как склад на заготовительном пункте вторсырья; кроме того, воняло брагой, мочой и бычками.

Благо, там мы не задержались, Степка сразу вывел нас во двор, прихватив с собой два табурета.

– Ну, давай рассказывай, что собирался, – обратился я к нему, как только мы расселись; сам он устроился на крыльце, закурил какую-то мерзко пахнущую сигарету.

– В общем, с чего начать-то, а? – задался он вопросом.

– Сначала начинай. Чтоб мы поняли, про что речь вообще, а то херни какой-то наговорил бессвязной…

– Да ты дерзкий, я смотрю, да? – заулыбался Степка, – Молодец, так и надо… Короче, сразу к делу… Здесь не просто кладбище, и не просто могильник. Тут люди тысячи лет жили, рожали, умирали…

Он замолчал почему-то.

– Ну, мы ждем, дальше давай, – поторопил я его.

– Извиняйте, задумался что-то, – откликнулся он, – Я вот только сейчас сообразил, что тут-то в основном только свежачок…

Снова пауза.

– В смысле? – продолжал я тянуть из него.

– Ну двести лет им, ну триста максимум… Совсем старых-то и нет!.. Так значит, что он их отмолил все-таки и увел?.. Или не в них дело?..

– Это ты у нас спрашиваешь?! – начал я закипать.

– Это я сам с собою, не обращай внимания… – ответил Степка, замер, широко глаза раскрыл, зрачки его начали бегать из стороны в сторону, расширились.

– Так значит, беседуй тогда дальше тут сам с собой, а мы пойдем, – уже начал я подниматься с табурета.

– Нет-нет! Обожди, – остановил он меня, – Слушай, какая тут штука. Эти, кто здесь раньше жили… ну как их? Язычники, во!.. Короче, их кацапы считали беспокойными духами, замаливали их грехи, возомнили себя кем-то вроде спасителей… Представляете, какая хуйня? Ой-ой-ой, извините, барышня, что при вас так выражаюсь, забылся немного. Больше постараюсь не делать такого… Вот: замаливали, значит, кацапы за них грехи, чтоб они в царствие божие попасть могли, а я-то почти что ни одного блуждающего язычника, или как их тут называют, поганца, так и не встретил! Только вон там, возле церкви несколько бродит иногда, да и по лесу пару раз натыкался… Но это так, ерунда, их потревожили просто… Зато самих кацапов тут с десятка полтора крутится… И тех, следующих, совсем свежих, полно…

– Поясни, ничего понять не могу, – перебил я его, – И старайся внятнее говорить и последовательнее.

– Ну что тут непонятного? – искренне он удивился, – Ты ж сам их иногда чувствуешь в последнее время… Ладно, попробую с другого края зайти… Короче, они, то есть поганцы эти, получается, что как бы упокоены и все у них хорошо; а те, кто христиане – не спят, бродят до сих пор. По деревне шарохаются те, которых хоронили без покаяния, к поганцам – тут так и должно быть; а у этого деда в хате – те, кого его дочка привязала – тут тоже все ясно… А она много кого попривязывала, и продолжает вязать. Сразу не забирает все, а как бы только кусок отрывает, а за этим куском ниточки тянутся, потом затягивает полностью. И у вас, барышня, такая проблема: затягивают вас ниточки… А ты, Серега, в ниточках барышни запутался. Смотри, а то не развяжешься потом, тоже затянет…

– Как это все остановить можно? – вмешалась Ася впервые в разговор.

– Ну как?.. Тут все и дураку понятно: нужно собрать все воедино, найти дочку этого деда по ниточкам, за которые она живых держит, ну и похоронить ее по-людски. Этого она и хочет, это ей нужно, она ради этого и хватается за живых, кого достать сможет. Если все правильно сделаете, она тогда всех и отпустит, и сама упокоится. А дед этот, Анисим, потом еще и за остальных попросит там, чтоб их тоже отпустили. Он за них уже просит, так дочка не отпускает, держится, и новых цепляет. Надеется, что ее вытянут оттуда, такие как вы. Она ведь и не виновата особо ни в чем, просто так вышло: увязла в чужом говне…

Степка замолчал, снял с головы шапку, оголил свою абсолютно лысую башку, всю пеструю от пигментных пятен и родинок; я на некоторое время уставился на узоры его лысины, погрузился в какие-то раздумья ни о чем, потом опомнился, достал сигарету, закурил.

– Степан, – обратился я к нему, – Я, честно говоря, полностью запутался. Если можешь хоть чуть-чуть объяснить то, что ты нам только что наговорил, то, пожалуйста, сделай это. А если нет, то мы пойдем. Просто я вообще ничего не понял из твоей…

– Так вот в этом-то и дело! – воскликнул он, не дав мне закончить предложение, – Нельзя это на словах объяснить! Вы сами должны все понять! Если поймете, что да как тут устроено – все узнаете и во всем разберетесь. Главное, это понять самостоятельно. Беседуйте с живыми, слушайте мертвых – они вас подведут к пониманию, но понять вы все это должны сами, своими мозгами…

И он снова замолчал на минуту.

Я докурил, кинул бычок под ноги, поднялся с табурета, открыл, было, рот, чтоб сказать ну спасибо, мол, мы пойдем, но Ася возобновила разговор.

– Степан Васильевич, – обратилась она к нему, – А вы действительно души умерших видите?

– И да, и нет, – ответил он, – Это как-то иначе происходит. Иногда боковым зрением замечаю, как силуэты их мелькают, шепот слышу, если они хотят, чтоб их слышали, снятся часто. Ну и просто чувствую их хорошо.

– У вас всю жизнь так? – спросила Ася.

– Как человека убил началось, – ответил он, заулыбавшись как идиот, – Он ко мне тогда во сне являться начал, и наяву стал шуметь. В двери часто колотит по ночам. Они, неупокоенные эти, вообще любят это дело – в двери стучаться к тем, к кому привязаны чем-то. Зовут на выход, что ли?.. Не знаю даже как это понимать. Ладно, я уже привык к этому за эти годы, мне не мешает. Но как тут оказался – это что-то, ребятки. Я за два года состарился больше, чем за пятнадцать лет на зоне. Во, башка вся лысая стала! Мне же только сорок лет, а стал выглядеть на все шестьдесят! Бухаю, поскольку покойнички тогда размываются и их не так видно и слышно…

«Размываются, да?» – почему-то меня передернуло от этого слова, я чуть зубами не заскрипел; захотелось Степке в морду дать. Еле сдержался.

– Много бухаешь? – влез я с провокационным вопросом.

– Меньше, чем ты еще совсем недавно, – ответил он, еще шире растянувшись в улыбке и прищурив левый глаз.

– Так, а кого убил-то хоть? – сделал я вид, что не заметил его укола.

– Знакомого, – абсолютно спокойно ответил Степка, не поведя и глазом, – К жене приревновал его. Отпиздил – ой простите, барышня, ради бога – избил. Руками, ногами, стулом. Он слабым оказался. Я думаю, что упал неудачно, но решили на суде, что это я его так хорошо втетерил.

– И что – за это пятнашку впаяли? За умышленное причинение тяжкого телесного, повлекшего смерть? – продолжал я, – Да ты гонишь!

– Ей богу, век воли не видать, – издевательски улыбаясь, отвечал он, – Да и со статьей ты не угадал. Меня под 139-ю подвели…

– Не, все равно не верю. Что-то ты не договариваешь… Ты ж не местный, да? – продолжал я допрос, хотел его из равновесия вывезти зачем-то, – Откуда сюда приехал?

– Из Крупок. Но родился в Смоленске. Батя оттуда родом. Родители разошлись – мать меня к себе на родину увезла, в Крупки. Тут уже школу закончил, доучился в Борисове, работал на котельной, женился в двадцать два, а в двадцать три присел. Еще вопросы, начальник?

– А тут как оказался? – не мог я никак остановиться.

– Жена меня выставила из нашей общей квартиры. Месяц бомжевал, а потом снова явился к ней, говорю, мол, судиться буду, отсужу комнату, шлындру какую приведу – живи и мучайся тогда. Ну, на понт, короче, взял. А бабок не было, чтоб в натуре судиться. Но она повелась, испугалась. Договорились, что квартиру на сына переписывает, а мне дом покупает и еще бабок подваливает трошки. Купила хлев этот, да мне-то что?.. Сколько той жизни осталось? Мне вот другое душу рвет: сынку моему, как я вышел, почти шестнадцать лет уже было, его только грудничком видел, еще до зоны. Ждал, думал, что хоть как-то с ним… Нет, не принял он меня, сказал, что я для него никто, пустое место, чужой человек…

Добился я своего – выдавил-таки из Степана скупую мужскую слезу. При этом, идиотская улыбка с его лица никуда не исчезла.

Поймал на себе осуждающий Асин взгляд.

– Ладно, Степан! – произнес я, – В общем, пойдем мы. Как бы там ни было – спасибо за информацию.

– Эй, ребятки! – встрепенулся он, – Может у вас алтушка, в смысле, мелочь, есть какая? Рубля хоть два-три, а? Мне на ампулу…

Мы с Асей начали рыться по карманам. Я первым нащупал какие-то монетки, вытащил, прикинул сколько.

– Вот, держи, – протянул их ему, – Тут четыре почти.

– О, ребятки, храни вас божечка! – радостно подскочил Степан, одной рукой принял мелочь, другой начал слезы вытирать, – Я сейчас к Трофимовне слетаю… Может вместе накатим, а?

– Не, Степка, мы не будем, спасибо, – ответил я за нас двоих…

***

В тот день мы уже никуда не пошли.

Ася до самого вечера просидела, уткнувшись в ноутбук, время от времени отвлекаясь на тетради Яна Моисеевича, что-то переписывала оттуда, сверяла. Чувствовал, что она обиделась на меня за то, что я наорал на нее. Кроме того, допускаю, что наблюдаемая Асей сцена откровенного истязания Степана мною, в некотором роде заставило ее немного разочароваться во мне.

Я же не знал куда себя деть: чувствовал себя виноватым, бродил бесцельно туда-сюда, то по дому, то по двору, снова косить траву пробовал, досок от забора наломал целую кучу на дрова, с запасом на несколько дней, в мобильнике ковырялся в своем – гонял танчики… За все время мы с Асей перекинулись лишь несколькими словами.

Вечером за ужином только разговорились.

– Я уже боюсь у тебя спрашивать, – начала она сухо, – Но все-таки хочу услышать твое мнение: что ты обо всем том, что нам наговорил Степан, думаешь?

– Не знаю, – ответил я, – По прежнему склоняюсь к тому, что он немного действительно головой болен. А может и не немного.

– Возможно, да, – согласилась Ася, – Но про язычников, про староверов, отмаливавших их, про Анисима, про его дочь… Ну как он мог все это знать, откуда? Я очень сильно сомневаюсь, что он был знаком с Иваном Моисеевичем. А ведь только Иван Моисеевич нам рассказывал про особенный культ местных староверов и про то, что Анисим был не просто одним из них, а неким хранителем, или, на языке Степана, смотрящим. Тебе не кажется это подозрительным?

– В том-то и дело, что кажется, – признался я, – Если б не казалось, то я бы не заморачивался, а все б списал на бред сумасшедшего. А тут доля сомнения закралась, теперь вот, не знаю, что и думать.

– Я, кстати, никогда бы не поверила, что Степану всего-навсего сорок, – сообщила она, – Вот даже, если тебя взять для сравнения: это получается, что он старше всего лишь на каких-то пять лет…

– На шесть, – поправил я.

– Ну на шесть, ладно. Но ведь выглядит-то он не меньше, чем на пятьдесят пять!

– Ну а я как выгляжу? На сколько лет? – решил я узнать.

– Нормально ты выглядишь. Ну, по крайней мере, не старше своего реального возраста, – ответила Ася, потом спросила: – А я на сколько?

– Честно сказать, когда я тебя в первый раз увидел, то не смог на глаз твой возраст определить в более узком диапазоне, чем пятнадцать-двадцать пять, – немного приврал я.

– Но угадал же, да? – засмеялась она, – Двадцать один в этот диапазон ведь попадает?

– Тебе ж уже почти двадцать два! Не молодись уж…

***

Ася лежала в палатке по диагонали, положив свою голову мне, как обычно, на плечо – обида закончилась; держала свой смартфон у себя на груди, двигала, меняя местами, в нем какие-то цветные шарики.

«Ну, и что же это такое? – думал я, – Когда я спать хочу, она болтает без умолку, мешает мне всячески, а сейчас вот, когда мне не спится, она лежит тихонечко, пузырики лопает…»

– Кстати, ты вроде больше ни разу и не храпел, – зачем-то похвалила она меня.

И только я собрался как-то отшутиться, как вдруг услышал отчетливый стон в районе все той же лавки.

– Мне не показалось? – вздрогнула Ася, опустила мобильник, – Ты тоже это слышал?

– Ага, – ответил я, напрягая слух. Так отчетливо еще никто там не стонал.

Снова стон повторился. Ася полезла к выходу, расстегнула молнию, высунулась, вернулась обратно.

– Пусто? – спросил я.

– Естественно, – испуганно прошептала она, – Может ты бы проверил, а? Степан ведь говорил, что ты иногда их тоже видеть можешь.

Я вздохнул тяжело, полез смотреть, тоже ничего не увидел, принюхался: кисло-сладкий запах присутствовал, но не сильнее, чем пахло постоянно. Но вдруг, резко, прямо-таки пахнуло на меня этим, словно в туалете освежитель распылили, а периферическим зрением я увидал некую тень в районе входной двери; перевел взгляд туда – ничего. Холодом каким-то повеяло, или мне уже это со страха померещилось, не могу знать. В общем, стоял я на четвереньках с высунутой головой из палатки, прислушивался, присматривался… На чердаке что-то задвигалось. Я задрал голову вверх рефлекторно – и тут же вновь какая-то тень промелькнула, или силуэт, уже совсем рядом, вдоль стены, справа от меня. Грохот в сенях раздался, скрип отсутствующих пружин железной кровати, опять шум на чердаке, уже несколько теней, то с одной стороны, то с другой… В общем, весь дом словно ожил, все пришло в движение, но движения я этого никак не мог поймать взглядом – только по сторонам, боковым зрением улавливал метания чего-то, не имеющего ни цвета, ни формы; и я даже словно чувствовал, как ветер обдувает меня, когда очередной силуэт проносился близко…

Вернулся в палатку, меня трясло. Ася, естественно, была напугана не меньше.

– Мне сейчас хочется накрыться с головой одеялом, как в детстве, когда страшно, – прошептала она, – Хочется спрятаться…

Я, переборов страх, произнес:

– Давай попробуем не обращать на эти шумы внимания. Все равно, ничего с этим поделать мы не сможем. Да и нового в этом ничего нет: почти каждую ночь одно и то же, пора бы уже привыкнуть.

– Ты прав, – произнесла шепотом Ася, – Давай попробуем заснуть…

Я улегся на свое обычное место, Ася рядышком, у меня на груди пристроилась, прижалась. Минут через двадцать стало тихо, спокойно…

### Глава четырнадцатая

Стартовал октябрь семнадцатого года.

– Ася, – обратился я к ней, недавно вернувшись с улицы, скурив там свою традиционную утреннюю сигаретку натощак, – А ты же не подкладывала в этот угол ничего? Я имею в виду печенья для мышей, нет?

– Нет, а что такое? – удивилась Ася; она как раз бутерброды делала на завтрак, и для ссобойки в поход к капищу № 2, куда мы днем ранее собирались, но так и не выбрались.

– Да вот, в первую ночь, когда наложил – все умяли, а сейчас уже третий день, если не ошибаюсь, не тронутое лежит, – объяснил я.

– Признаться честно, в первый раз тоже никто ничего не съел, – виновато сообщила Ася, – Я ж тогда не знала, что это ты печенья в угол для мышей насыпал, собрала все кусочки, да и выкинула. Еще и удивилась, откуда они там взялись, а у тебя спросить как-то и не подумала…

– Серьезно? – огорчился почему-то я, – А чего ж ты сразу не объяснила в чем дело?

Ася ничего не ответила, только плечами пожала…

Собрались, выдвинулись в путь.

– А тебе здесь что-нибудь снится необычное? – спросила Ася, когда мы уже миновали деревню, погрузились в лесную чащу, вышли на какую-то тропинку непонятного происхождения.

– Насколько необычное?

– Что-нибудь на подобии тех странных снов и видений, которые у тебя раньше были: про отца моего, мать, Анисима, остальных, – пояснила Ася.

– Нет вроде, – ответил я, – Что-то снится непонятное иногда, но не запоминается ничего. Думаю, что если б действительно важное что-то мое подсознание изобразило – не забыл бы.

– А вот мне снится, – сообщила она и замолчала.

– Что например?

– Например, прошлой ночью ко мне во сне приходил Иван Моисеевич, как будто бы не сюда в дом, а в мою квартиру. Сидел на кухне, что-то рассказывал важное, но я не запомнила толком ничего. А сегодня, будто бы я в доме Анисима нахожусь, вокруг люди какие-то незнакомые, и вдруг замечаю среди них папу; он стоит, смотрит на меня, я к нему подхожу, пытаюсь его обнять, а он исчезает; потом, словно слышу голос его: «Все будет хорошо». И я проснулась в этот момент.

– Хорошо, что хорошо, – произнес я, и вдруг вспомнил, что у меня и у самого образ Яна Моисеевича прошлой ночью перед глазами возникал…

Ася иногда находила какие-то грибы, срезала их, осматривала, некоторые выбрасывала, некоторые клала в пакет. Я же совсем ничего не видел, да и не искал. Почему-то ощущалась какая-то тревога, отчего-то было страшно, вздрагивал от шорохов, чуть не вскрикнул, когда в нескольких метрах от нас, из кустов, шумно взлетела какая-то птица размером с галку, которую, видимо, мы спугнули с насиженного места. В целом, состояние мое было похоже на то, что я чувствовал последним вечером, стоя на четвереньках в палатке с высунутой из нее головой, прислушиваясь к необъяснимой вакханалии пустого дома и ловя периферическим зрением чьи-то силуэты. Не могу знать наверняка, чувствовала ли Ася то же, что и я, но она была особенно задумчива и необычно молчалива…

Задержались возле поляны, сплошь покрытой брусничником, с обилием спелых ягод; в ее центре лежал огромный валун, больше полутора метров в высоту. Подошли к нему, сфотографировали, собрали по жмени брусники, забрались на валун тот, сели, сверили карту с местностью, достали термос с кофе…

– А как ты все-таки думаешь, что случилось с Дарьей? – спросила Ася.

– Мне кажется, что либо ее убили и закопали где-то, либо утопили в реке, – ответил я, – Если бы какой-то несчастный случай произошел, то ее бы, скорее всего, нашли за столько лет. В принципе, и сама она утонуть могла, но мне кажется, что сложно утонуть без посторонней помощи таким образом, чтобы потом не всплыть где-нибудь. Хотя, всякое, наверное, возможно.

Боковым зрением увидел движение метрах в пятнадцати от нас, резко обернулся в ту сторону – ничего.

– Ты веришь, что мы ее найдем? – спросила Ася.

– Да, – соврал я…

Наконец, мы дошли до того самого капища № 2.

Оно представляло собой невысокую, но бо́льшую по площади возвышенность, практически без деревьев и другой растительности. Покрутились сверху, побродили вокруг; обнаружили еще несколько валунов небольшого размера, с максимальным диаметром до полуметра, возле одного из них лежал скелет то ли лисицы, то ли собаки. Я зачем-то подобрал какую-то палку, поворочал ею череп животного. Тут же стало невыносимо тяжело на душе, навалилось чувство безысходности и беспомощности, ком к горлу подступил, глаза намокли. Я застыл на месте, уставившись на кости.

Ко мне сбоку, вплотную, подошла Ася, взяла за руку; я почувствовал, как слезы покатились у меня по лицу; Ася стояла рядом, плечом к плечу, неподвижно; рука ее была ледяной, моя лишь немногим теплее; я не видел, но почему-то знал, что она тоже глядит на скелет и так же, как и я плачет.

«Это какое-то место для скорби», – пробежала мысль в мозгу.

– Да, похоже на то, – согласилась шепотом Ася.

«Неужели я это вслух сказал?» – удивился я про себя…

Стояли мы так не меньше двадцати минут, почти неподвижно, не вытирая слез с лица, не издавая ни звука. Не знаю, о чем в этот момент думала Ася, я же вспоминал все самое неприятное, трагичное, тяжелое, постыдное, унизительное, случавшееся в моей жизни. Слезы текли, капали прямо на землю, поросшую то ли мхом, то ли лишайником; это, конечно же, было плодом моей фантазии, но мне казалось, что я слышу, как слезы ударяются оземь, и мои, и Асины; и представлялось, что земля в округе пропитана человеческими слезами, что почва под нами настолько засолена, что деревья отказываются расти на ней.

И вдруг тревога и страх ушли, стало легко, даже захотелось улыбаться; словно то место вобрало в себя все мои переживания вместе со слезами. Ася отпустила мою руку, начала вытирать глаза, зашмыгала носом. Я отвернулся, принялся выполнять те же действия.

– Ну что, идем домой? – спросила она через пару минут.

Я кивнул.

На обратном пути снова вернулись к тому самому валуну на брусничной поляне, опять забрались на него, достали бутерброды, термос…

– Слушай, Ася. Давно хотел спросить, но все никак к слову не приходилось, – обратился я к ней, жуя бутерброд, – Вот вы были тут тогда большой компанией из семи человек, плюс председатель, который, со слов того же Яна Моисеевича, достаточно осведомлен об истории местности, о ее географии, но вы ничего толком, как я понял, не посетили и не выяснили. Почему так вышло?

– Ну, во-первых, кое-что мы все-таки посетили, – начала Ася отвечать на мой вопрос, отпив кофе, – Курганы видели, несколько валунов… Во-вторых, не так уж хорошо Андрей Григорьевич тут ориентировался, чтоб без карт нам все показать. Он говорил, что все тут облазил, много чего знал, но то было давно, поэтому не все он помнил. Кроме того, мы планировали сюда вернуться спустя несколько недель для более глубокого и детального изучения. За это время Андрей Григорьевич должен был подготовиться, освежить память, возможно, с помощью Ивана Моисеевича. Да и в целом, тогда мы, честно говоря, больше отдыхали, чем исследовали… Меня вот удивляет то, что Андрей Григорьевич сам нам показал то самое место, где мы стали лагерем, но ничего не сказал про то, что это тоже капище. Странно это, ведь вряд ли он не знал об этом, согласись.

– Да, действительно странно.

– Может быть, просто и подзабыл, всякое же бывает. Кроме того, он таким, слегка рассеянным мне показался… А там и на самом деле, кстати, место интересное для такого вот отдыха на природе: тихо, возвышенность, а значит сухо и комаров мало, река при этом рядом, лес вокруг. Допускаю, что не подумавши нас туда повел…

– Ну да, – снова согласился я…

***

Домой вернулись к обеду.

Опять принялись грибы чистить, на этот раз их мало было. Хотя, как оказалось в последствии, зря я радовался: среди грибов преимущественно были маслята; грибники знают, поэтому поймут, что значит чистка этих мерзких, сопливо-липких мерзавцев. Вот стоило оно того? У меня еще с прошлого раза пальцы не до конца отмылись…

– В этот раз жарить здесь, пожалуй, нечего, – подвела итог Ася, по завершению чистки, – Сварим суп. Плохо, что перловки нет. Придется заменить ее макаронами. Ну ладно, ничего страшного.

– Может быть, на баню напросимся к Трофимовне сегодня, а? – предложил я, разглядывая свои почерневшие от грибной слизи пальцы.

– Было бы неплохо, – согласилась Ася, – А какой сегодня день? Воскресенье, да?

– Вроде.

– А вот это уже плохо, – покачала головой она, – По воскресеньям в деревнях обычно не моются и бани не топят, так как считается, что грешно в этот день что-либо делать христианину. Но я все равно, прямо сейчас, схожу к ней, спрошу на всякий случай. А ты пока что грибы поставь вариться. Помнишь же как?

Я кивнул, Ася ушла, я принялся выполнять ее поручение…

Вернулась она минут через пятнадцать, еще и с наполовину наполненным стаканом перловки.

– Все нормально, договорилась, – сообщила она, почти торжественно, – Вот еще, к супу раздобыла. Оставила ей пять рублей. Все-таки, часто ее беспокоить приходится. Кстати, твоя любимая звонила.

– Какая еще любимая? – не въехал я сразу.

– Ну как какая? Ксюша, естественно.

– Ну и что из этого? – равнодушно спросил я.

– Ничего, привет передала, – ответила Ася, несколько разочарованно, так как, видимо, ожидала, что я иначе отреагирую на «любимую», шутку, наверное, заготовила, а применить ее не удалось, – Кстати, ты б не сидел, а пошел бы дров и воды наносил. Я бы тебе помогла, но суп сварить еще нужно.

Я вздохнул тяжело, встал, демонстративно не спеша засобирался, проворчал тихо, но так, чтоб Ася услышала: «Суп и я бы мог сварить»…

За полчаса управился.

– Сережа, – обратилась ко мне Ася, – А давай сегодня к этой бывшей церкви сходим, посмотрим что там.

– Зачем? – удивился я, – В центре деревни все находится, археологи покопались, вряд ли там хоть что-то интересное осталось…

– Нет, надо сходить, я считаю, – настаивала Ася, – Рядом же совсем. Сейчас я закончу с супом, ты как раз отдохнешь, и пойдем, ладно?..

Сходили, полазили по бурьяну, кучам битого кирпича и прочего хлама, попугали прытких ящериц, гревшихся в уже, скорее всего, последних теплых лучах солнца того года, ничего интересного, как я и предполагал, не обнаружили, зато чуть ноги не переломали.

– Я же говорил, что нечего тут делать, – ворчал я, стоя прямо на дороге и выковыривая мелкие колючие семена какого-то растения, нацеплявшиеся в огромном количестве на мои штаны и на шнурки кроссовок.

– Ну надо же было проверить. А вдруг бы мы там что-нибудь почувствовали или увидели интересное…

– Нету ни хуя там вам нужного! – за нашими спинами раздался громкий сиплый голос, я аж подпрыгнул от неожиданности, повернулся, увидел приближающегося к нам сильно пьяного Степку.

– Тьфу, бля, напугал, – сплюнул я.

– Здорова, соседи, – поздоровался он заплетающимся языком, подойдя к нам ближе, – Там для вас нету ни хуя, ой, простите, барышня… Но все равно вы молодцы, что ищете. Само ж оно вас не найдет. Хотя не, найдет… Найдет обязательно. Только поздно будет уже, ха-ха!..

– А где искать-то? И что? – спросил я раздраженно.

Степка, пошатываясь, пожал плечами, потом попросил у меня сигарету, я ему дал.

– Слушайте, ребятушки, – прикурив от моей зажигалки из моих рук, обратился он к нам, – Может у вас рубль будет, а?

– Нет, не будет, – твердо отказал я.

– Ну, может, хоть пятьдесят копеек найдется? – с надеждой в голосе жалобно просил он.

– Неа, – покачал я головой.

Степка обиженно махнул рукой, развернулся и пошел, качаясь, в сторону своего дома…

– Меня он немного пугает, – прошептала Ася.

– А меня сильно бесит, – поделился я.

– А все говорили, что он не много пьет.

– А с чего ты решила, что он пьет много? – удивился я, – Может, он только по выходным, когда работы нету, а по будням вкалывает трезвый как стеклышко…

Баню я перенес легче, чем в предыдущий раз – то ли привык, то ли нагреться она действительно не успела. Вызвонил Асю, которая так же, как и в тот раз, гостила у Трофимовны, пока я мылся; она вышла, двинулись вместе домой.

– А о чем вы там с Трофимовной по стольку болтаете? – полюбопытствовал я.

– О всяком, – ответила Ася, – Сегодня она мне фотографии детей, внучек показывала, рассказывала про них; в прошлый раз просто на судьбу, на здоровье, на соседок, на зятя жаловалась. Ей скучно тут, из собеседников только сварливая Алексеевна и уже теряющая рассудок Ивановна…

Легли спать раньше обычного. Ася очень быстро заснула, видимо, наконец-таки вымоталась физически. Я некоторое время прислушивался к монотонному скрипу половиц в доме и, прямо под этот самый скрип, незаметно для себя также погрузился в мир сновидений…

…Я стоял на брусничной поляне, передо мною был огромный валун, достающий своей плоской вершиной до самых облаков; легонько оттолкнувшись от земли, я плавно поднялся вверх, без усилий преодолел нужное мне расстояние, приземлился ровно в то место, куда и хотел – на самую высокую точку гигантского валуна. Я мог видеть верхушки деревьев внизу, извилистую реку, казавшуюся издали тоненьким ручейком, черные и серые, реже других цветов, крыши домов… Вдали, в разных направлениях, были раскиданы такие же каменные гиганты, как и тот, на котором я стоял. Мне казалось, что я мог указать пальцем на любую точку внизу – и тут же оказаться там; а мог бы, как по болотным кочкам, перемещаться по вершинам таких же валунов, раздвигая, тем самым, линии горизонта, преодолевая, таким образом, неограниченные расстояния, и оказаться, при желании, в любой точке земного шара. Но я не желал никуда перемещаться, мне достаточно было осознания собственной безграничной свободы; и осознание этой свободы, меня словно приковало к месту, не давало пошевелиться; нет, я мог, но не хотел…

### Глава пятнадцатая

Понедельник, второе октября семнадцатого года.

Поначалу казалось, что ничто не способно омрачить начинающийся день, поскольку то ощущение безграничных возможностей и абсолютной свободы, посетившее меня во время моего сна, не исчезло и после пробуждения.

Все испортил телефонный звонок, поступивший от Петровича; еще и десяти часов не было.

– Да, слушаю, – принял я вызов.

– Сірога, ты? Гэта я, Пятровіч. Можаш гаварыць?[169] – услышал я его взволнованный голос.

– Да, конечно.

– Так, Сірога. Тут праблема здарылася. Міхалаўна аднекуль даведалася, што вы пасяліліся ў пустуючай хаце. Злуе вельмі, мне дасталося таксама. Вось, зараз я яе к вам павязу, яна будзе вас высяляць…[170]

– Так, подожди, Петрович, – притормозил я его, – А что здесь такого, что мы поселились в ничейном доме?

– Дык у тым-та і справа, што ён не нячыйны, а дзяржаўны. Ён жа на балансе сельсавету. Нельга так. Я таксама не разумею, што тут такога дрэннага – вы ж не бамжы нейкія, гарэлку ня п’еце, не спаліце нічога, красці там няма чаго… Толькі што свет са стаўба самавольна ў хату кінулі – дык тое ж і схаваць можна… Але ж яна прынцыповая баба, ёб-е-маць. Яна хоча, каб вы зараз пры ёй жа свае рэчы сабралі, ды з’ехалі. Глядзіце, яна і мянтоў падключыць хоча, так што вам лепш з ёй не спрачацца…[171]

– Через сколько вы приедете? – поинтересовался я.

– Да скора, зараз павінны выязджаць ужо. І яшчэ, ты провад са стаўба скінуць зможаш сам?[172]

– Не, Петрович, я не электрик.

– Тады не кажы, што гэта я зрабіў, ладна?[173]

– Не вопрос.

– Усё, яна ўжо выйшла. Давай, пака,[174] – быстро прошептал Петрович и отключился.

– Что случилось? – тут же поинтересовалась Ася.

– Неприятность небольшая у нас: председательша откуда-то узнала, что мы в пустом доме самовольно поселились, сейчас едет нас выселять. Главное, чтоб ментов не задействовала, а она, вроде как, собирается.

– Серьезно? – испугалась Ася, – И что будем делать?

– Не знаю пока. Надеюсь, что удастся договориться. Все-таки, мы же ничего криминального не делаем тут, кроме того, что электричество воруем.

Я на всякий случай взял свой бумажник, в котором, кроме некоторого количества белорусских рублей, лежало еще сто пятьдесят баксов – последнее, что осталось от моей еще совсем недавно солидной заначки (пятьсот долларов для меня – очень большие деньги); сотку баксов из бумажника достал, переложил в карман куртки.

«Буханка» подъехала примерно через двадцать минут после звонка Петровича. Я вышел из дома встречать непрошеных гостей, Ася осталась внутри дома. Сильно волновался, чувствовал, что либо буду молчать как воды в рот набрав, либо начну паясничать, рискуя все испортить совсем.

Первым из автомобиля выскочил Петрович, затем вылезла Марина Михайловна, пошла в мою сторону размашистым шагом с грозным видом, Петрович поскакал следом.

– О, здравствуйте, Марина Михайловна! И вам, Петрович, здравствуйте, – поприветствовал я их притворно радостно, – Захотели посмотреть, как мы устроились, да?

– Здравствуйте, уважаемый, – буркнула она в ответ, – Я требую, чтобы вы мне объяснили: что вы здесь устроили!..

– Траву покосил, – все-таки паясничать я начал, – В первый раз в жизни, кстати, косу в руки взял. Сразу не очень получалось, но потом приноровился, даже понравилось. Так, что еще?.. Вот, немного деревянный хлам здесь разгребать начал (я указал на аккуратно сложенные поломанные доски от забора, которые я ранее подготовил для топки печи). До того разваленного навеса пока еще не добрался, но планирую. А то местные старушки боятся, что тут пожароопасно из-за всех этих деревяшек и сухой травы. На вас, кстати, жалуются, говорят, что вы должны за пустующими участками следить, мол, они у вас на балансе. А я заступаюсь, объясняю, что сельсовет большой, пустых участков уйма, а людской штат ограничен… Да, кстати! Были мы на чердаке, а там летучие мыши. Я, честно говоря, не знаю, может в этом и нет ничего страшного, но я слышал, что они могут являться разносчиками бешенства. Может нужно куда-то сообщить? Служба отлова диких животных ведь какая-то существует…

– Так, молодой человек! – перебила она меня, а ведь я еще не рассказал про блохастого ежика, и о том, что блохи способны распространять бубонную чуму, – Вы понимаете, что это незаконное проникновение в… жилище? Что это преступление?

– В жилище кого? – постарался я максимально спокойно переспросить, – Тут, кроме мышей, летучих и обычных, никого не живет. Ну еще и ежик. Кстати, еж блохастый, а блохи, между прочим…

– Вы дурака валять надумали? – перебила она меня на самом интересном месте, – Это государственная собственность, находится на балансе сельсовета! Любое, даже временное, самовольное завладение этим имущ…

– Марина Михайловна, – на этот раз я ее перебил, – А давайте-ка мы сейчас зайдем в дом, присядем, составим договор аренды…

– Какой еще договор аренды?!.. – повысила она на меня голос.

– Идемте-идемте, – беря ее нежно под руку, повел ее в дом, она, несколько растерявшись, сопротивляться не стала, – Петрович, побудь пока что здесь, мы сейчас быстренько бумаги подпишем – и все…

– Ой, здравствуйте, Марина Михайловна! – вскочила из-за стола Ася, от волнения даже поклонилась председательше, – Не ожидали мы вас в гости, а так бы что-нибудь…

– Так, Ася, – не дал я ей закончить, – Найди, пожалуйста, чистый лист бумаги. Ручка у меня здесь где-то была…

– В клеточку пойдет?

– Пойдет.

Ася суматошно забегала до дому, роясь по сумкам, приговаривая: «Ну где же, где-то ведь была, я ж брала, вроде…»; наконец, нашла общую тетрадь в боковом кармане одной из дорожных сумок, вырвала из середины двойной лист в клетку, поднесла его мне. Я уселся за стол, принялся писать своим завихренистым почерком, не разворачивая, на первом обороте, проговаривая вслух:

– Итак, пишу: Я, гражданин Республики Беларусь, Григорьев С.С., родившийся шестнадцатого июня тысяча девятьсот восемьдесят третьего года, принимаю в аренду дом, в скобочках: жилище, по адресу: Крупский район, Курганский сельсовет, деревня Спаси, улица… не помню адрес… Я тут место пока что оставлю, потом допишу,… ну, или вы… Так. Далее: обязуюсь сохранять дом, в скобочках: жилище, в надлежащем виде, к устно оговоренной дате вернуть его в состоянии не хуже первоначального. В случае непреднамеренной порчи или повреждения, торжественно клянусь и обещаю возместить государству все понесенные убытки. Подпись, расшифровка, дату потом сами поставите.

– Молодой человек!.. – снова повысила она голос, покраснела от гнева.

– Так, и вот арендная плата, – в который раз перебил я ее, достал из кармана стодолларовую банкноту, вложил внутрь, между страничками двойного листа, протянул его Михайловне, – Вот и все. Мне кажется, что мы уладили все бюрократические формальности, ведь так?

Михайловна остолбенела, секунд пять не решаясь взять из моих рук взятку. Потом все-таки выдохнула, кивнула, глядя мне в глаза, схватила дрожащей рукой листок, расстегнула свою сумочку, все спрятала в нее.

– Чай, кофе? Грибной суп? – предложил я растерянной Марине Михайловне.

– Не, спасибо, я пойду пока что.

– Сейчас я вас провожу…

– Так, кум, – обратилась она к нервно курящему Петровичу, ожидавшему нас на улице, – Раз уж прыехалі, то зараз я па жыльцах прайдуся, можа у каго пытанні якія ёсць. А ты пачакай паўгадзіны пакуль што, пакуры тут.[175]

– Добра, Міхалаўна, – ответил Петрович, – Можаш не спяшацца…[176]

И Михайловна направилась первым делом в дом Трофимовны – тещи Петровича.

– Ну, Сірога? Што, як, гавары,[177] – обратился он ко мне, как только председательша удалилась от нас на достаточное расстояние.

– Нормально все, договорились с ней, – ответил я, почувствовал, как у меня дрожит все внутри и снаружи.

– Падмазаў, да?[178] – шепотом спросил Петрович.

– Можно и так сказать, – закуривая, произнес я.

– Ну ты малайчына! – восхищенно заявил Петрович, хлопнул меня по плечу, – І не расцяраўся ж! Я і ня думаў, што ты такі вушлы. Так і трэба…[179]

А у меня в это время все тряслось, чувствовал себя облитым дерьмом с ног до головы. Смешались чувства омерзения и стыда, словно меня только что очень сильно оскорбили, причем сделали это какие-то мерзкие никчемные личности.

– Пошли, Петрович, в дом, чая хоть попьем, – пригласил я его, стягав сигарету меньше, чем за минуту…

– Добра вы тут устроіліся, – приговаривал Петрович, усаживаясь за стол, – І з палаткай добра прыдумалі, малайцы. Кстаці, ты ж, наверна ня чуў яшчэ, што Маісеевіч памёр?[180]

– Что?! Когда? – почти хором воскликнули я и Ася.

– У тый жа дзень, што вы ў яго былі. У чацверг. У суботу харанілі, – пояснил Петрович, – Увечары яму дрэнна стала, скорую вызвалі, але прыехала яна, калі ён ужо памёр.[181]

– Какой ужас! – произнесла Ася.

– Чаго вужас? – искренне удивился Петрович, – Яму ж было гадоў да халеры. Дзевяноста сем, столькі зараз не жывуць. Вы ж бачылі, які ён стары.[182]

– Все равно неприятно, – призналась Ася, – Даже как-то виноватой себя ощущаю. Словно, мы его довели, приблизили кончину.

– Да ну… – махнул рукой Петрович, – Кожнаму свой век… Да, гэта ўнук Іванаўны сказаў Міхалаўне, што вы тут пасяліліся, яна яго ведае аднекуль. Наўрад ці ён гэта са зла, так, навернае, ляпнуў не падумаўшы…[183]

– Хрен с ним, Петрович, – прервал я его, – Что пить будешь? Чай, кофе?

– Ну раз гарэлкі не прапануеце, то чай… Слухай, пра Таньку: будзеш ёй званіць?[184]

– Про какую ты Таньку? – Не въехал я сразу.

– Ну пра тую, чарнявенькую, з бухгалцерыі.[185]

– А, понял, – сообразил наконец-таки я о ком речь идет, – Честно говоря, совсем забыл про нее.

Подошел к своей висевшей у двери куртке, залез во внутренний карман, которым пользуюсь крайне редко – листок с номером там так и лежал.

– Даже и не знаю, Петрович, – ответил я, – Нет почему-то желания.

– Ну і хер на яе, – опять махнул рукой Петрович, – І ня трэба ёй званіць. Я спытаўся проста таму, што яна мне галаву ўжо задурыла. Пытае кожны дзень: чаму не званіць, чаму не званіць… Пашлю яе скора…[186]

Пока пили чай, Петрович эмоционально жаловался на низкие зарплаты, на повсеместную разруху и воровство, на вранье в телевизоре и в газетах… Минут через сорок вернулась председательша.

– Так, Пятровіч, прызнавайся: ты электрычыства правёў?[187] – с порога начала она.

– Ну чаго ж адразу я-та?![188] – воскликнул он.

– Ну а хто тады? – продолжала напирать она, – Хочаш сказаць, што гэта яны самі?[189]

– Нічога я сказаць не хачу. Можа і самі, мне-та што?[190]

– Ой, Пятровіч-Пятровіч!.. Ладна, паехалі ў кантору…[191] Все, молодые люди, до свиданья. Смотрите, чтоб все хорошо у вас тут было… Да, и с палаткой это вы хорошо придумали, молодцы…

– Очень неприятно все это, – проговорила Ася, когда Петрович и Михайловна удалились, – Тебе раньше уже приходилось взятки давать?

– Не припомню такого, вроде нет, – признался я.

– Но ты круто выкрутился, я прямо-таки восхищаюсь тобой. Я бы так не смогла, честно говорю.

– Оно как-то само собой так получилось, – пояснил я, – Плана у меня никакого не было заранее.

– Я тебе потом отдам все деньги, – заявила она, – Я веду учет всех трат, потом рассчитаемся…

– Не болтай, Ася, чушь, пожалуйста! – строго ей выговорил, – Тем более, это все мелочь.

«А не такая-то, собственно, это и мелочь, – думал я при этом, – Это больше тридцати бутылок водки. Полмесяца бухать можно…»

– Ивана Моисеевича очень жалко, – сменила она тему, – И он же, получается, снился мне в ту ночь, когда умер.

«И мне, получается, тоже», – вспомнил я.

– Интересно, что Петрович в курсе, что мы у него были в тот день, – продолжала удивляться Ася.

– Ничего интересного, – произнес я, – Половина Курганов, наверное, в курсе, что тут у них журналисты крутятся.

– Ну да, наверное, ты прав… И почему ты Татьяне звонить не хочешь? А вдруг она действительно что-то знает интересное?

– Не хочется, честно говорю. Во-первых, сомневаюсь, что она действительно что-то важное рассказать может, а во-вторых, меня оскорбляет ее пренебрежительное отношение к тебе, – откровенно признался я.

– А может ты действительно поверил, что она способна тебя приворожить? – ехидно предположила Ася.

– Конечно! – раздраженно ответил я, – Опять ты чушь болтаешь, Ася! Я тебе честно сказал, почему я не желаю с ней общаться. Что еще добавить должен?

– Ну, как хочешь. Но я считаю, что все равно нужно ей позвонить обязательно.

– Будет видно, может быть и позвоню. Но только в самом крайнем случае, если больше зацепок никаких не останется…

День был испорчен. Идти или ехать уже никуда не хотелось, только ближе к вечеру Ася уговорила меня прогуляться по деревне. Прошлись туда сюда пару раз – и домой…

Уже дремали, когда в дверь опять что-то начало неистово барабанить; некоторое время мы не предпринимали никаких действий, ждали, когда все само успокоится. Минут десять прошло, а страшной силы грохот не утихал. Нашел в себе силы, вылез из палатки, крадучись, последовал к выходу, шугаясь мелькающих со всех сторон еле различимых силуэтов; подошел к двери, внимательно на нее посмотрел: видимых признаков того, что кто-то по ней прямо в этот самый момент стучит, не было – дверь была абсолютно неподвижной, хотя, учитывая силу грохота, она должна была буквально ходить ходуном. Преодолел страх, протянул руку вперед, дотронулся до поверхности досок, ожидая, что почувствую вибрацию от них – нет, ничего не ощутил, только что поверхность показалась чересчур холодной. Собрал всю волю в кулак, толкнул дверь от себя, она со скрипом распахнулась и… словно работающий телевизор выдернули из розетки: в момент наступила абсолютная тишина, мельтешение теней и силуэтов исчезло, окружение словно стало тусклее, серее, обыкновеннее. Постоял с минуту прислушиваясь и оглядываясь, затем опять запер дверь, прокашлялся, пошел обратно к палатке.

– Ну что там? – сразу же поинтересовалась Ася.

– Ничего, – спокойно ответил я, – Все нормально, давай спать…

…Иду по лесу. Один. В дом Анисима. Ася там, меня ждет. Я тороплюсь. Откуда-то возникает Борис. Идет рядом. Начинает говорить: «Благодарен тебе. И Динара тоже. Ей особенно тяжело, ведь она единственная женщина в доме. Да, на очереди есть еще три, но я надеюсь, что до них дело не дойдет. Особенно, потому что среди них есть Ася. Она сейчас под третьим порядковым числом, но порядок очереди может измениться. Многое зависит от тебя. Но и я попытаюсь помочь. Остальным тяжелее это делать. Они уже давно здесь и забыли, что была жизнь. А я еще помню. Мы можем иногда покидать дом. И мы по-прежнему привязаны еще и к своим прижизненным жилищам, к родным людям и вещам. Но как только мы слишком отдаляемся от его дома – нас обратно притаскивает. Привязал нас к дому, чтоб проще было нам помочь. Чтоб мы не потерялись. Тех, которые в курганах зарыты, он уже отмолил. Умер и увел их за собой, показал дорогу. С нами так не смог сделать. Нас она держит. Хочет, чтоб мы ее вытянули. Но она крепко увязла. Она влипла в чужие грехи. Тут может помочь только живой. Ты должен ее найти…»

### Глава шестнадцатая

Третье октября.

Проснулся со страшной головной болью, такой, что было даже больно двигаться. Еле встал, вышел, покурил, после принял сразу две таблетки аспирина, выпил кофе, слегка перекусил. Стало легче, но ощущение было такое, словно я не спал вовсе, хотя это было и не так.

На тот день у нас была запланирована поездка в Курганы, хотели встретиться с вдовой бывшего председателя сельсовета. Собрались, выехали.

Погода изменилась: шел дождь, дул неприятный ветер. В машине сильно потело лобовое стекло, манипуляции с печкой почему-то не помогали, один раз пришлось даже остановиться и протереть лобовуху тряпкой изнутри.

– А у отца твоего была машина? – спросил я зачем-то.

– Да, была, – ответила Ася, – Но он продал ее, когда мамы не стало. Потом, правда, незадолго до случившегося с ним самим, задумался о покупке новой, но уже не успел…

Ася действительно помнила, где жил Андрей Григорьевич, нашли быстро. То был двухэтажный дом с большой террасой и крышей из металочерепицы; дом, в принципе, был относительно скромным, но на фоне остальных, еще более скромных, выглядел как барская усадьба, посреди холопских халуп. Калитка не была заперта, вошли во двор, позвонили в дверь. Около минуты никто не открывал. Наконец, дверь распахнулась, на пороге стояла высокая худая женщина лет пятидесяти, с повязанным в виде тюрбана полотенцем на голове, в длинном пестром халате – видимо, только из ванной вышла.

– Здравствуйте, вам кого? – обратилась она к нам с настороженностью.

– Здравствуйте, – начала Ася, – Вы, может быть, помните моего отца, Бориса Владимировича. Он с Андреем Григорьевичем был в приятельских отношениях.

– Честно говоря… – задумалась она, – А, это, наверное, он звонил недели две-три назад, да?

– Да, он, – подтвердила Ася.

– Понятно. Так, а зачем я вам понадобилась? – поинтересовалась она.

– Разрешите, вначале представиться: меня зовут Аиса, я журналист. Это – Сергей Сергеевич, писатель. Мы сейчас работаем над книгой об истории этих мест, собираем информацию. Борис Владимирович – мой отец. Он тоже изучал в свое время эту местность, общался с Андреем Григорьевичем. К сожалению, моего отца не стало, девятнадцатого сентября…

– Соболезную, – вставила вдова.

– Спасибо, – изменившимся голосом ответила Ася, взяла паузу, затем продолжила: – Сейчас закончить работу над книгой для меня, и для Сергея… Сергеевича, стало принципиальной задачей. Нам важна любая информация, даже косвенно касающаяся всего этого. Вот мы и решили, а вдруг Андрей Григорьевич с вами чем-нибудь делился, может, вы что-то знаете из того, что было ему известно…

– Я вас поняла, – спокойно произнесла она, – Заходите, пожалуйста…

Мы проследовали в дом, разулись в прихожей, оказались в большой гостиной-столовой с камином, с круглым столом, большим угловым диваном. Было просторно и чисто.

Вдова пригласила нас присесть за стол.

– Чай, кофе? – предложила она.

– Кофе, если можно, – ответила Ася; я тоже на кофе согласился.

– Меня Александра Витальевна зовут, – сообщила вдова, включая кофеварку, – Честно говоря, и не знаю, что вам рассказать…

– Нам все будет важно услышать, – вставила Ася, – Вплоть до того, как вы познакомились с Андреем Григорьевичем, о его и ваших интересах, увлечениях, характерах… Обо всем, в общем. Нам каждая деталь важна.

– Ну что ж… – начала она неуверенно, делая длинные паузы, – Не знаю, зачем вам это, но ладно… С Андреем мы вместе прожили почти тридцать пять лет. Познакомились, когда в институте учились, он на пятом курсе, а я на первом. Не буду подробно рассказывать как… Сразу я на него вообще никакого внимания не обратила. Подумала, помню, что колхозник какой-то неотесанный. Я же, как-никак, городская была, из Гомеля. А он такой, с виду, неопрятный, речь, скажем так, специфическая… Он поначалу очень старался без акцента по-русски говорить, но у него плохо получалось: заговаривался, слова путал, ударения… Мне смешно от этого очень было, ради смеха, помню, и подпустила его к себе, начали как будто бы дружить. А потом, при более близком общении, я поняла, что он не так уж прост, как казалось на первый взгляд… Мы и расписались тогда, через год после знакомства, он уже отучился, а я на втором курсе была. Сюда вот за ним приехала, не побоялась в деревню перебраться… Не жалею ни сколько. Об одном только: господь детей нам не дал… Вот. А он быстро тут до председателя дорос, ему чуть за тридцать было, когда назначение получил. Но дальше никак: наивно считал, что его говор виноват, все избавиться от него хотел. Но ничего не получалось, как ни старался. Да, увлекался он историей… Тут недавно, пару дней назад буквально, бывший директор школы скончался, старик за девяносто, так вот раньше, когда и Андрей молодым был, и Моисеевич, директор бывший, не так стар, они часто местных ребят собирали, водили экскурсии, сами искали что-то… Увлеченные люди, в общем… Были… Музей тут при школе организовали, экспонаты всякие находили для него. Потом школу закрыли, скупщики все самое ценное прибрали через бывшего школьного сторожа. Андрей того сторожа избил сильно, чуть за это должности не лишился; скандал, по местным меркам, очень громкий был. Но пронесло, замяли. Потом… я смутно помню, тут из столицы приезжали какие-то люди года два назад, всерьез стали изучать все здесь. Он тогда тоже загорелся, начал какие-то архивы поднимать, вспоминать, что сам знал, других расспрашивал. Но мне, к сожалению, ничего не известно про то, что он там нарыл. Не знаю, как вам помочь, честно.

– Александра Витальевна, – обратился я к ней, – Я понимаю, может быть вам и тяжело будет про это говорить, но не могли бы вы рассказать про последние недели жизни Андрея Григорьевича?

– Ох, ну попробую сейчас,… – вздохнув, продолжила она, – Тяжелое было время, честно скажу вам, У Андрея диабет был третьей степени, инсулинозависимость, то есть, серьезно все. Вы ж знаете, наверное, что при такой болезни любая царапинка, даже самая маленькая, из-за того, что очень долго не затягивается, может стать причиной заражения… А он поранил левую ногу чуть выше голени, когда с машиной что-то делал; не сильно, даже внимания не обратил. Если бы сразу рану обработал, может быть и ничего бы не случилось. А он несерьезно к здоровью своему относился, даже диету соблюдать не хотел: ел сладкое – и инсулином закалывал… В общем, ногу отняли вначале до колена, но не помогло, дальше пошло; потом еще одна операция – почти до паха отрезали… Но там уже все впустую было, зря только мучили. Около месяца страдал, боли сильные были, рассудок аж помутился, а ему даже никаких сильных обезболивающих, типа морфия, не назначили, так как не онкология…

– А в чем и как это помутнение рассудка проявлялось, если не секрет? – еще один не самый тактичный вопрос задал я.

– Не секрет, – ответила Александра Витальевна, – Только не понимаю, зачем вам такие подробности… Ладно, не важно… Тут, вы ж знаете, деревня Спаси есть неподалеку, так там когда-то старик жил, больше ста лет ему было на момент смерти. Он, на сколько мне известно, старообрядцем являлся… Так вот, Андрей говорил, что тот старик его к себе увести хочет, не на тот свет, а к нему домой. Именно домой. Говорил, что там много таких, как он, помощи ждут…

Мы переглянулись с Асей, я ей кивнул.

– А он хорошо знал того старика? – спросил я.

– Не так, чтобы хорошо, но знал. Как-никак, тот был старейшим жителем сельсовета, он в году пятнадцатом умер…

– А что-нибудь про смерть того старика вы знаете? – продолжал я сыпать вопросы.

– Ну как знаю?.. Знаю, что Андрей его похороны организовывал. Священника староверского сюда привозили, добился того, чтоб его на местном старообрядческом кладбище похоронили, а его тут, этого кладбища, официально вроде как и нет. По факту есть, а на бумаге – нет. Ну что еще?.. А, я слышала, что у того старика дочь пропала много лет назад, еще в юности. Так вот, Андрей, уже когда без ноги был, вбил себе в голову, что ее непременно отыскать нужно…

Мы опять с Асей переглянулись.

– А какие-нибудь записи, документы по этим местам у Андрея Григорьевича были? – новый вопрос подкинул я.

– Нет, ничего такого важного не находила… Вы б лучше к сыну Моисеевича Вениамину Яновичу сходили бы через пару дней. Андрей с ним тоже в приятельских отношениях был. Вот там записи точно остались, будьте уверены. Сейчас только не стоит беспокоить, как-никак, только в субботу Ивана Моисеевича похоронили…

– А мы уже были, – признался я, – Причем, даже с самим Моисеевичем пообщаться успели. Он и посоветовал нам к вам обратиться. Точнее, к Андрею Григорьевичу. Он то ли не знал, то ли забыл, что его не стало…

– Да, он мог и забыть, – согласилась Александра Витальевна, – Он старый совсем был, слабый. Удивительно, что вам с ним вообще пообщаться удалось. Говорили, что он уже совсем под конец сдал…

Выпили кофе, поговорили еще о погоде, о красивой местной природе, о растущих ценах, поблагодарили, попрощались и ушли.

– Ну что ты про все это думаешь? – спросила меня Ася на улице, пока я курил.

– Думаю, что прямо-таки удивительно много совпадений. Даже все это на правду похоже, то есть, что здесь на самом деле чертовщина какая-то. Но мне до сих пор непонятно: ладно, нарвались на проклятье те, кто был прямо или косвенно замешал в исчезновении Дарьи, но, блин, вы-то тут причем?

– Тоже этого понять не могу, – согласилась она, – Видимо, мы куда-то ни туда залезли, когда были здесь всей компанией. Или же, просто случайно под удар попали…

Снова заехали в магазин, обновили запасы продуктов, я немного позаигрывал с симпатичной молоденькой продавщицей, с еле заметным косоглазием, проверил реакцию Аси – Ася несколько смутилась, но мне не удалось понять природу ее смущения: ревность то была или же что-то попроще…

Долго не мог печь растопить – дрова отсырели сильно. Наделал много дыма, распсиховался, уже собрался соляру из машины нести, но кое-как разгорелось. Заготовленные ранее дрова, аккуратно сложенные на улице под открытым небом, перенес в сени, там сложил их, чтоб хоть немного подсохли. Ася в это время готовила обед, посмеивалась надо мной, дразнила…

Около четырех дня мне позвонила Ксюша. Опять, по традиции, повалял дурака, посмешил и ее, и Асю. Немного местами пошловато вышло, как обычно, но не так уж, чтобы совсем. В краску вогнал Асю, когда рассказывал Ксении, как мы спим в одной палатке, на одном матрасе, под одним одеялом: плохо спим; почти не спим; совсем не высыпаемся…

– А как ты думаешь, могло ли быть такое на самом деле, что у Анисима никаких старых книг не было? – когда мы уже улеглись спать, поинтересовалась Ася, как обычно разместив свою голову на моем плече.

– Честно говоря, не знаю, – ответил я, – С одной стороны, поскольку их семья, скорее всего, находилась под особым контролем, могло быть так, что они от всех вещей, имеющих отношение к религии, просто-напросто избавились в целях собственной безопасности. Но если же что-то и сохранилось, кроме нательных крестов, то, скорее всего, оно было присвоено внуками Ивановны. Ты ведь помнишь, как Ивановна рассказывала, что кто-то там книгу скупщикам за сто долларов загнал, и как она с большим сожалением вспоминала, что сами они подобные книги, скажем так, не сохранили? И, кстати, когда ее внук нам рассказывал, чего здесь они не нашли, он особое ударение сделал именно на книгах. В тот момент я был уверен, что именно книги они-то как раз таки и нашли.

– Да, возможно, – согласилась Ася.

– Так что, вот. Какие на завтра планы?

– Если будет погода хорошая, то можем в лес сходить. Если такая же, как сегодня – даже и не знаю. Мы уже со всеми поговорили, с кем могли, осталась только Таня, с которой ты почему-то старательно избегаешь…

– Я предлагаю еще раз по бабушкам пройтись здесь, – перебил я, – Мне вот интересно было бы подробнее узнать про ту многодетную вдову, что якобы оклеветала Анисима…

– А мне кажется, что ты просто ищешь подходящий предлог не звонить Татьяне! – сделала вывод Ася, – Ну скажи уж честно: боишься ее?

– Нисколько, – уверенно заявил я, – Просто нет желания. Я уже говорил тебе почему.

Я не врал, но немного недоговаривал. Подсознательно я чувствовал, что с ней поговорить нужно; и, в свое время, придется это сделать; просто была уверенность, что время это еще не настало.

Опять по дому пошли постукивания, шорохи, звуки, чьи-то шаги, стоны, покашливания. Несколько раз выглядывали из палатки, то я, то Ася, пробовали снимать окружение на камеру, записывать шум на диктофон; при воспроизведении, на записи – абсолютная тишина, никакого движения, изредка лишь слабое потрескивание, вряд ли имевшее отношение к тому, что нам слышалось…

### Глава семнадцатая

Четвертое октября семнадцатого года.

Дождь лил сильный. Не сказать, что похолодало существенно на улице, но почему-то значительно холоднее стало в самом доме, я даже вынужден был с утра протопить печь. До обеда сидели внутри, по очереди листали записи Яна Моисеевича, беседы вели на разные темы.

К середине дня дождить стало меньше. Отправились по старушкам, чтобы под предлогом оказания помощи по хозяйству, выяснить какую-нибудь дополнительную информацию.

Трофимовна сразу же поручила мне наносить дров в дом, притащить пару ведер воды. Пока я занимался этим, Ася пообщалась с ней, но ничего интересного больше не узнала. Да, Трофимовна была знакома с той самой вдовой, но не настолько хорошо, чтоб что-то важное сообщить нам.

Следующей на очереди была Алексеевна. Работы для меня у нее не нашлось, в дом она нас не пригласила, беседовали прямо на улице: она, стоя на крыльце под навесом, мы – хоть и очень слабым, но все же под дождем. Зато кое-что удалось выпытать о Тамаре (так звали ту многодетную).

– Я яе добра ведала, – призналась Алексеевна, – Амаль што радня была – кума маёй мацеры. Сястру маю красціла. А навошта вам пра яе ведаць, га?[192]

– Просто стало интересно, – ответил я, – Мы слышали, что муж у нее умер рано, детей много было, она на Анисима глаз положила, а он ее отверг. Это так?

– Ну да. Яна дзеўка відная была для свайго ўзросту, а Анісім адзіны халасты мужык, больш-менш не стары. Вось толькі зусім ён дурны аказаўся – паслаў яе.[193]

– Так, а могло быть такое, что слухи об особых отношениях Анисима с дочерью, Тамара распустила в отместку?

– А халера яе ведае, можа і сапраўды адпомсціць вырашла такім чынам,[194] – допустила такое Алексеевна.

«Вот, значит, как! Допускает, что те слухи про Анисима могли быть ложными, однако до сих пор сама же их и распространяет!», – подумал я, почувствовал некую брезгливость, начал закипать, немного контроль потерял, не выдержал, процедил через зубы:

– То есть, вы, не находясь в полной уверенности в том, что слухи соответствуют действительности…

– А может быть, вы знаете, куда, когда и почему Тамара уехала? – перебила меня Ася, слегка локтем толкнула в бок.

– Ведаю толькі, што далёка некуды, – ответила Алексеевна, голос у нее стал тише, явно поняла, что я хотел ей предъявить, – Гаварылі, што нібыта кудысьці аж у другую вобласць. І яна ж не проста так з’ехала, а ад Анісіма збегчы вырашыла. Ён жа ўсё ёй гразіўся, што і ёй хана будзе, і ўсім яе дзецям. Пагражаў ёй, словам. А тады жа і Цішку, нібыта, Анісім павесіў, да і з дачкою ягонай ня ўсё так проста. Паверыла яна, вось і ўцякла…[195]

Я, было, выдвинулся вперед, чтоб снова какой-нибудь вопрос задать, но Ася снова толкнула меня, первая заговорила:

– А сколько детей у нее было?

– Калі не памыляюся, то тры сыны і дачка.[196]

– И она просто взяла и уехала в никуда, все бросив здесь? – продолжала Ася.

– Ой, я і ня памятаю, што там ды як было, – отвечала мерзкая старушенция, – Калі не памыляюся, у яе там, куды яна паехала, радня па пакойнаму мужу нейкая была.[197]

– А что ее так напугать могло, что она прямо-таки решилась так далеко уехать? Ведь никто больше так не поступил, хоть Анисим здесь многим угрожал, – продолжала вести допрос Ася, умышленно не давая мне слова.

– Ня ведаю я гэтага,[198] – очевидно, Алексеевне неудобно было отвечать на эти вопросы.

– А не помните, быть может, Анисим что-то особенное ей предъявлял?

– Не памятаю ўжо…[199]

Поняли, что больше ничего не добьемся от нее, попрощались, пошли в сторону дома Ивановны.

– Сергей, что ты творишь? – начала ругать меня Ася по дороге, – Ты понимаешь, что нам здесь еще неизвестно сколько торчать, а ты уже начал с местными отношения портить? Вначале Степана цеплял, а теперь за Алексеевну взялся…

– Ну извини, не удержался. Ведь это все серьезно, что они болтали про Анисима. При этом Алексеевна сама же понимает, что все эти грязные слухи скорее всего ложь, но продолжает, даже спустя столько лет, их распространять. Честно скажу, если бы я был на месте Анисима, то не знаю даже, что бы я сделал. Сжег бы всю деревню на хрен, наверное, вместе с ее жителями…

– Сергей, я прекрасно тебя понимаю, но будь, пожалуйста, сдержаннее, я прошу. Пойми: будет очень плохо, если люди от нас закроются и перестанут с нами общаться. Мне кажется, что если бы ты сейчас промолчал, то Алексеевна нам бы больше рассказала.

Я пообещал, что больше так делать не буду.

Для Ивановны принес четыре охапки дров, настроил сбившийся телевизор. Сели за стол. Снова пришлось напоминать про то, как нас зовут, опять Ивановной был сделан акцент на том, что Ася, якобы, казачка, вновь она нас сосватать друг другу попыталась, но Ася перебила ее; на мой взгляд, даже несколько бесцеремонно у нее это получилось.

– Ивановна, – громко обратилась к ней Ася с плохо скрываемым раздражением, в тот самый момент, когда та рассуждала о том, как нам будет хорошо и работать вместе, и жить, и детей растить, – А расскажите, пожалуйста, про Тамару, которая раньше здесь жила.

– Якую Тамару?[200] – переспросила удивленно Ивановна.

– Ну та, которая была многодетной вдовой, которая еще к Анисиму клеилась, – пояснила Ася, – Вы же сами нам про нее говорили…

– А, зразумела! – воскликнула старушка, – А яе разве Тамарай звалі?.. Нешта я забылася… Ай, ну хай Тамара будзе… Дзеўка, як дзеўка. Трохі наглаватая была, але, каб ня гэтая гісторыя з Анісімам, то я бы нічога дзюжа дрэннага пра яе бы і не сказала. Но тое, што яна пра Анісіма з ягонай дачкой нагаварыла – гэта такое злачынства, што слоў не магу падабраць![201]

– А вы не помните, при каких обстоятельствах она уезжала? – уже я вопрос задал.

– Гаварылі, што вырашыла збегчы ад Анісіма. Ён тады яе вельмі вінаваціў ва ўсім, што з дачкой ягонай здарылася. Пужаў яе, што яна паміраць будзе доўга, і спачатку ўсіх родных сваіх пахароніць, а потым толькі сама. Гразіўся, памятаю, што не стане ні за яе, ні за яе родных маліцца, калі яны ўсе папаміраюць. Казаў, што будуць у сваіх могілках вечна ляжаць, ды усё адчуваць, а ён іх не пазавець к сабе…[202]

«Откуда она все это знает?» – подумал я, Ивановна тут же ответила:

– Ён сам, памятаю, казаў мне ўсё гэта. І што яна ад яго збегчы вырашыла, і што напрасна яна збегла, і што ўсё роўна ёй хана.[203]

– А что еще вам он рассказывал? – поинтересовалась Ася.

– Нешта казаў пра тое, што ніколі сам нікога не праклянаў, што людзі самі к сабе пракляцці чапляюць. Ну ён ужо тады ад гора нібыта ашалелы быў, яго паняць складана вельмі было. Дык ён жа яшчэ па-руску трошкі інакш гаварыў, неяк окаў. Я, напрыклад, не заўсёды ўсё зразумець магла з таго, што ён казаў. Вас разумею легка, а яго складана было.[204]

– А вот цыгане, которые здесь жили, – начал я, – Они с Анисимом общались?

– Амаль што не, – ответила Ивановна, – Яны вельмі яго баяліся.[205]

– Так, а старшая цыганка ведь что-то там гадала, – припомнил я, – Может, как-то она высказывалась про эти места? Все-таки здесь поганцы жили, а потом кацапы…

– Я ўжо ня памятаю гэтага, дзетачкі. Што-та казала, але што – забылася.[206]

– То есть, она чувствовала, что здесь кругом что-то необычное, так?

– Ну анягож, нешта адчувала. Калі не памыляюся, яна казала, што тут ёй лягчэй гадаецца ды варожыцца. А што, як, чаму – не памятаю ўжо. Дык столькі ж гадоў прайшло…[207]

– А не помните, как цыгане отнеслись к тому, что Анисим, когда дочь его пропала, начал тут всех проклятьями осыпать?

– Не, ня ведаю, – задумчиво ответила Ивановна, – Гэты цыганенак, што з Анісімавай дачкой сябраваў, дык ён дзюжа перажываў, што яна знікла. А што там астатнія лічылі – ня ведаю.[208]

– А похоронили Тишку, цыганенка этого, где? – поинтересовался я на всякий случай.

– У нас тут, як з Курганаў едзешь у нашу сторану – злева кладбішча, павінны былі бачыць яго.[209]

– Еще мы слышали, что тут, якобы, кацапское где-то кладбище было, – припомнил я.

– Да, было. Але яно трохі далей ад нас, перад Курганамі, справа. Цудам на тым месцы каўгаснае поле не зрабілі. А то засадзілі б жытам якім, а людзі б хлеб потым гэты елі. Неяк, адвёў божанька. Пры Грыгор’евічы, нашым мінулым прэдседацелі, што памер нядаўна, адгарадзілі тое месца, каб каровы не пасліся. Там, дарэчы, Анісіма і пахавалі…[210]

Больше ничего интересного выяснить не удалось. Дождь усилился опять, до дома бежали, чтоб совсем не вымокнуть.

– Нужно, на всякий случай, съездить на то кладбище, – предложила Ася, когда мы уже сидели дома за столом, ждали закипания воды, чтоб попить чая, согреться, – Посмотрим хоть, где там его похоронили.

– Съездим, – согласился я, – Может, завтра. И мне еще раз хотелось бы попасть на капище № 3. Надо осмотреться там повнимательнее. А то я уже и не знаю, что дальше делать, с кем говорить. Застряли мы что-то.

– Есть кое-кто еще, – подмигнула Ася, я сразу не понял о ком речь, но она тут же пояснила: – Я про Татьяну, которую ты так старательно избегаешь.

– Рано пока, – возразил я…

Ася опять сидела в ноутбуке, я же слонялся по дому, пытался размышлять, соотносить имеющиеся факты. Больше всего мне не давал покоя один вопрос, причем уже давно: какая может быть взаимосвязь между Анисимом с дочерью с одной стороны, и Асей с родными и близкими, с другой. Я уже почти полностью смирился с фактом наличия некой загадочной силы, меня уже это не сильно трогало и почти что не волновало. Но вот почему же, каким образом и за что, все тех восемь человек, отправившихся летом пятнадцатого года разгадывать тайну тех мест, попали под негативное воздействие этой самой загадочной мистической силы? Какая в этом логика? Почему именно они?..

– Все, устала сидеть, – сообщила Ася, вставая из-за стола. Поднявшись, она принялась разминать шею, спину, конечности, демонстрируя при этом впечатляющую растяжку, я аж засмотрелся.

– Ты, случайно, спортивной гимнастикой не занималась? – решил я поинтересоваться.

– В детстве чуть-чуть, во втором и третьем классе. Два года в общей сложности. Потом надоело, пошла в кружок по рисованию. А ты чем в детстве занимался?

– На дзюдо ходил. Кстати, тоже два года и тоже во втором-третьем классе. Больше ничем не занимался, – признался я, и мне тут же вспомнился маленький спортивный зал, с зеркалами на всю стену, и ковролином кирпичного цвета, пахнувшим грязными носками; а еще темно-коричневые маты, дырявые, разных размеров, плотности и толщины, в разводах и пятнах неизвестного происхождения; и картавый тренер в кимоно, который дубасил нас гимнастической палкой, если мы – маленькие дети – шалили и не слушались. Очень больно было, особенно когда он той палкой попадал не по ягодицам, а по спине или ногам; и унизительно. Почему-то нам казалось, что это в порядке вещей, и никто никому не жаловался. Кстати, удивительно, что свою неплохую для того возраста спортивную форму я умудрился полностью растерять к классу седьмому, превратившись в дрыща.

Ночь, на удивление, прошла спокойно. Возможно, уснули просто рано и все самое «интересное» просто-напросто пропустили.

### Глава восемнадцатая

Пятое октября.

Дождь по-прежнему шел. Взяли по зонту, по целлофановому дождевику, поехали искать то самое старообрядческое кладбище.

– Как мы его найти-то собираемся? – ворчал я, управляя машиной, – И что мы там делать будем?

– Как-нибудь сориентируемся, надеюсь, – отвечала Ася, – Что там делать – не знаю, но посмотреть стоит.

Подъезжая к Курганам, я притормозил возле обычного местного кладбища, предложил Асе выйти из машины, пройтись и по нему. Вооружившись зонтами, принялись обходить все вдоль и поперек, внимательно осматривая надгробья, изучая даты смерти.

Тяготило чье-то присутствие, периферическим зрением улавливались какие-то фигуры, рассмотреть их не удавалось. Со стороны, наверное, странно выглядело, как я время от времени вздрагивал и оглядывался.

– Сережа, ты что-то чувствуешь, да? – заметила это Ася.

– Нет, – соврал я, – Просто на кладбище давно не был, немного напряжен. Сейчас мы идем, зонт частично обзор закрывает, с него вода капает, кажется, что что-то мелькает по сторонам.

– У меня такие же точно условия: и зонт, и вода капает. Но мне ничего такого не кажется, – заявила Ася.

– Ладно, признаюсь: я вижу души покойников, – решил я отшутиться, – Они высовывают головы из своих могил и смотрят на нас. Некоторые рожи корчат и неприличные жесты демонстрируют.

– Сергей! Это, во-первых, не смешно, а во-вторых, я нисколько не удивлюсь, если ты и не шутишь, – заявила Ася и быстро, оглядываясь по сторонам, сложила свой зонт, пристроилась под моим, взяв меня под руку.

– Страшно, да? – шепотом спросил я.

– Нисколечко, – обманула меня Ася.

Еще издали, из-за множества ярких венков с цветными лентами, мы увидели совсем свежую могилу с абсолютно новым крестом, подошли к ней, убедились, что она принадлежала Яну Моисеевичу; оказалось, что его фамилия была Лернер, что, как я позже выяснил, в переводе с идиша означает «учитель». Странно, что не в меру разговорчивый Вениамин Янович забыл нам про это сообщить.

Постояли, посмотрели, пошли дальше.

«Видимо не иудей по вероисповеданию, – промелькнуло в голове, – Либо атеист, либо был крещен. Первое более вероятно. И почему же атеистов хоронят, используя атрибуты окружающего их религиозного большинства? Может быть пора уже придумать какие-нибудь специальные погребальные ритуалы и особые символы для обозначения их мест захоронения; скажем использовать изображение змеи или совы, как символ ума, мудрости и здравого смысла; и прекратить, наконец, тыкать крестами в каждую могилу…»

Кладбище было небольшим, на его детальное изучение ушло не больше часа. Самое старое обозначенное захоронение было датировано тысяча девятьсот двадцатым годом, причем, памятник был относительно новым, то есть родственники у покойника остались и присматривали за могилой. Ни одного дорогого надгробья нам не встретилось, все было скромно. Даже на могиле местного чиновника Андрея Григорьевича памятник не сильно выделялся из общей массы.

– Ну что, похож? – спросила Ася, когда мы стояли перед его могилой.

– Кто? – тормозил я.

– Андрей Григорьевич, – пояснила она, – Я имею ввиду, похож ли тот, которого ты тогда во сне видел, на этого, на портрете.

С медальона на нас смотрел полный мужчина, средних лет, с усами.

– Не знаю, – ответил я, – Деталей внешности из сна я не помню. Типаж такой же. Тут он моложе, ясное дело…

Постояли минут пять молча, пошли дальше. Я еще оглянулся: Андрей Григорьевич с портрета провожал нас своим грустным взглядом. В общем-то, многие лица на надгробьях делали то же самое. Меня это не удивляло и не пугало по одной простой причине: еще в детстве я заметил, что изображенные покойники на надгробных памятниках имеют живой, подвижный взгляд.

Очень нас поразило, что значительное число захоронений было сделано в период с шестьдесят седьмого по семьдесят шестой. Нами было насчитано больше семидесяти таких могил, причем около пятидесяти из них, принадлежали мужчинам, очень часто молодым. Общее число занятых мест не стали высчитывать, но, исходя из числа рядов и приблизительного количества могил в каждом, сделали вывод, что всего их там было около пятисот. То есть, можно было и в уме посчитать, что в среднем за девяносто семь лет (если считать от самого старого захоронения), в среднем за год умирало около пяти человек, а за девять лет с шестьдесят седьмого по семьдесят шестой – больше девяти. Разница почти в два раза.

Я очень надеялся обнаружить могилу цыгана Тишки, но этого сделать так и не удалось. Было там десятка полтора заброшенных, заросших и ничем не обозначенных могилок, не исключено, что одна из них принадлежала именно ему.

Вернувшись в машину, обсудили то, что увидели, затем только двинулись дальше.

***

– Притормози, пожалуйста, – попросила меня Ася, когда мы уже выехали из Курганов, – Вон туда глянь, там возле леса за лугом что-то виднеется.

И действительно, метрах в пятистах от дороги, в том направлении, куда указывала Ася, между лугом и пролеском, виднелся участок земли, поросший кустарниками, по периметру которого виднелись столбы, напоминавшие заборные. Дороги к тому месту видно не было, а прямо по лугу ехать я не решился, поэтому машину припарковал, двинулись пешком.

Не зря. И резиновые сапоги были кстати, так как трава только издали казалась невысокой, а на самом же деле, местами она была выше колена, а кое-где под ней имелись лужи с вязкой грязью.

Выбирая места посуше и поровнее, приходилось петлять немало, сил и времени отдали прилично, несмотря на кажущуюся близость предполагаемого кладбища. В итоге, достигли кое-как цели, убедились, подходя, что это действительно то, что мы искали.

Оно представляло собою прямоугольную полосу земли, шириной метров в пятьдесят и длиной около ста, проходившую между лесом и лугом; по ее периметру были вбиты черные деревянные столбы, пропитанные каким-то мазутом, местами остались поперечные перекладины.

То, что это было именно кладбище, сомнений не вызывало, так как кое-где даже сохранились могильные насыпи; местами росли березки, сосенки, какие-то другие деревья. Было понятно, что еще лет двадцать – и кладбище будет полностью поглощено лесом; а потом еще столько же – и уже никто даже не будет знать, что на том месте когда-то хоронили людей. Да даже тогда, не зная заранее, что это есть на самом деле, осевшие, заросшие, хаотично разбросанные, неравные по высоте и размерам курганчики могилок, можно было либо просто не заметить, либо принять за какие-то природные неровности. Но!.. В ближнем, левом от нас углу погоста, находилась заметная могильная насыпь, увенчанная потемневшим восьмиконечным деревянным крестом с «крышей». Не раздумывая, мы синхронно двинулись в его сторону, путаясь и спотыкаясь в зарослях, стараясь не наступать на могилы.

Ощущения на том кладбище были совсем иными: не чувствовалось страха, чьего-то присутствия, я бы даже сказал, что ощутил некую умиротворенность.

Кое-как продрались к кресту, увидели на нем пожелтевшую пластмассовую табличку, с надписью печатными буквами, сделанными от руки, какой-то черной несмывающейся краской: Пермяк А.Н. 19.VI.1910 – 28.VII.2015.

– Ну, и что ты думаешь об этом? – спросила Ася, фотографируя могилу и крест с разных сторон.

– Думаю, что взаимосвязи никакой нет, – ответил я, – Я был почти уверен, что умер он восемнадцатого июля, когда твой отец с другом на рыбалку сюда ездил. А по факту получается, если я правильно помню даты, скончался он через день после отъезда вашей компании отсюда, понимаешь?

– Да, понимаю, – задумчиво произнесла Ася.

Я зачем-то коснулся креста, и меня словно током шибануло, я одернулся, сделал резкий шаг назад, чуть не оступился и не упал при этом; в тот момент я был готов поклясться чем угодно, что на секунду увидел стоявшего за крестом старика, сгорбленного, худого, с длинной седой бородой, кивающего мне. Да, я испугался, но не от самого видения, а от неожиданности.

– Что случилось?! – вскрикнула Ася.

– Ничего страшного, – неуверенно проговорил я, а потом нервно затараторил: – Поехали к сельсовету, поговорим с Петровичем. Он принимал участие в похоронах, возможно, знает, правильную ли дату смерти указали на табличке. Предполагаю, что здесь указан не день смерти, а день, в который его нашли, ну или просто примерную дату поставили, понимаешь?

– Да, но что нам это даст? – удивилась Ася.

– Ничего не даст, – признался я, – Но так я хотя бы буду уверен, что правильно ситуацию представляю…

***

Припарковались возле сельсовета, выходить не стали. Позвонил Петровичу, он был на месте, я попросил его выйти. Через минуту прискакал удивленный нашему приезду Петрович, я пригласил его сесть в машину на заднее сиденье.

– Ну, слухаю, што здарылася?[211] – спросил он, расположившись за мной.

– Слушай, Петрович, – начал я, – Ведь ты, как я понял, участвовал в похоронах Анисима, так?

– Гэтага кацапа старога? Ну да, трохі прымаў,[212] – подтвердил он.

– Мы просто слышали, что когда его нашли, он уже не совсем, скажем так, свеж был, так? – продолжал я.

– Ну да, – согласился Петрович, – Дзве нядзелі, а то і больш праляжаў, я думаю. Гэта яшчэ добра, што ён сам па сабе худы, сухенькі, там і гнісці асоба нечаму было, а так і зараз бы у хаце ягонай смярдзела…[213]

– Я понял, – прервал я, – А вот мы сейчас были на кацапском кладбище, видели его могилу, и нас удивило, что указана точная дата его смерти. Я же так понимаю, что точную дату никто не устанавливал, верно?

– Канешне, каму ж гэта трэба было! – подтвердил Петрович мою догадку, – Дакладных чысел не памятаю, але яго дзесьці ў пятніцу знайшлі, калі я не памыляюся. Ну, ці ў суботу… Не, усё ж такі ў пятніцу, я ўпеўнены. Тады яшчэ перажывалі, што да панядзелка чакаць прыдзецца, пакуль яго пахаронюць, а ён ужо весь буры ажно быў. Ды і на мордзе ж ляжаў, паўморды стала чорнай. Вось. Першым, як яго знайшлі, Грыгор’евіч туды прыехаў, а потым ужо і мянты з дактарамі. Мяне там не было, Грыгор’евіч мне расказваў, што спыталі ў яго, ці трэба забіраць, каб ускрывать. Грыгор’евіч, неяк, ні да, ні не. Ну яны і напісалі, што тры дні назад памер, ды паехалі. Анісіма гэтага і ня мылі амаль. Так, морду спіртам працёрлі, пераклалі ў ягоны жа гроб – ды і усё. У панядзелак, памятаю, я папа́ гэтага ажно з Барысава вазіў туды і абратна. Поп гэты ўжо Анісіма тут адпяваў, а Грыгор’евіч вапросы вырашаў, каб пахаваць Анісіма менавіта на кацапскім кладбішчы. Там нейкія закруты, замуты былі, ня ведаю падрабязнасцей. У выніку, пахаранілі яго. Поп малайчына такі, ажно ў хату пайшоў, не пабаяўся смраду, ды яшчэ і мяне заставіў з Пашкам – унукам Іванаўны – Анісіма таго варочаць. Аставілі яго ў той жа адзёжы, толькі у трапку нейкую завярнулі. Вось. На трактары гроб павезлі. Я́му нашы жа мужыкі капалі. А там цяжка, казалі, капаць было: бур’янам ды кустамі ўсё пазарастала, карэнні… Ну вось і ўсё, што ведаю.[214]

– Так, еще раз, – выслушав все, решил я окончательно убедиться в главном, – То есть, умер Анисим на недели две раньше, чем указано в документах, и на табличке, так?

– Ну дык да, а як жа інакш? Ды і бабкі казалі, што яго нядзелі дзве точна не відаць было, а то і больш…[215]

– Что и требовалось доказать, – обратился я к Ася с этими словами.

– Дык, а нашто вам гэтае ўсё патрэбна-та?[216] – полюбопытствовал Петрович.

– Так вроде же и так все знают, что мы книгу готовим исторического содержания, – ответил я, – А Анисим – очень важная персона, ведь он был последним старовером, прожил жизнь длиннющую, про него нельзя не написать, а тут любой нюанс важен.

– Ясна, – вздохнув, произнес Петрович, слышно было по интонации, что мое объяснение не удовлетворило его любопытства.

– Ладно, Петрович, поедем мы, спасибо за все, – начал я с ним прощаться, – Если что вспомнишь интересное – звони сразу.

– Добра-добра…

Я бы не стал уезжать так резко, поскольку хотелось с Асей обсудить услышанное незамедлительно, не отвлекаясь на рулежку, однако увидел, что на крыльце сельсовета появилась Татьяна, закуривала сигаретку. Она не сразу увидела нашу машину, но как только я завелся, тут же подняла голову, глянула в нашу сторону, махнула рукой, зашагала к нам, постепенно ускоряя шаг. Я притворился, что ничего не заметил, сорвался с места и поехал в направлении Спаси.

– Ну куда же ты так торопишься, а? – возмутилась Ася, – Вон же поклонница твоя, ручкой махала, желала поговорить…

– Какая еще поклонница? – сделал я вид, что не понимаю о чем речь.

– Татьяна из сельсовета, – пояснила Ася, – Притормозил бы хоть, да поздоровался.

– А, точно, вон она, – изобразил я, что только что ее заметил в зеркале заднего вида, но скорости не сбавил, – Не заметил ее сразу. В другой раз, значит. Сегодня не судьба.

Не знаю из-за чего, вдруг мне стало смешно, я расхохотался. Ася посмотрела на меня искоса, ничего не сказала…

***

Дождь еще сильнее лупить начал, решили к капищу № 3 не ехать, а сразу двинуть домой, тем более, что уже и без того сильно вымокли и продрогли, несмотря на зонты и резиновую обувь, причем больше всего вымокли именно тогда, когда шлялись по староверскому кладбищу, продираясь через высокую траву и кусты, с которых и натекло нам воды в сапоги да за шиворот.

Переоделись в сухое, протопили печь, заварили чай.

– Ну вот, Ася, – обратился я к ней, – Хоть что-то сложилось у нас воедино.

– Ты все про дату смерти Анисима?

– Так точно, – подтвердил я, – Если все именно так, как я думаю, то получается, что Анисим умер тогда, когда твой отец со своим другом Павлом были на рыбалке. Ты не подумай, я ни в коем случае не ставлю под сомнение честность слов твоего отца, однако мне ранее очень было тяжело поверить в историю с пространственно-временно́й аномалией, с которой они тут столкнулись. Признаюсь честно, я думал, что им это могло просто-напросто показаться, или что-то случилось такое, что заставило их поверить, будто бы они действительно два с небольшим километра преодолевали на протяжении целых полутора часов, да не пешком, а на машине. Но теперь я даже в эту аномалию готов поверить, так как, учитывая все то, с чем мы здесь столкнулись, у меня в голове нарисовалась следующая картина: умирает некий старик, обладавший какими-то способностями, знаниями, еще чем-то необычным, не знаю; и в этот самый момент, когда остановилось его сердце, но мозг еще продолжал несколько минут функционировать – произошел выброс некой мощной энергии, заставившей возникнуть вокруг вверенных ему мест какому-то временно́му пузырю; помнишь, Степка говорил, что, судя по всему, Анисим отмолил язычников и увел их за собой? Так вот, мне представилось, что именно в те несколько минут, которые внутри этого пузыря тянулись больше часа, и случился этот самый «увод» неупокоенных душ, привязанных к курганам, в лучший для них мир, или просто в небытие…

– Ой, Сережа, ты меня пугаешь, – произнесла после моей тирады Ася, – Я от себя могла таких умозаключений ожидать, но от тебя – Фомы неверующего – ни в коем случае. Ты, часом, не заболел, а?

«Да, Ася, я однозначно болен, но ни чем, а кем», – подумал я, потом вдруг испугался, а не услышала ли она снова моих мыслей, решил быстренько это дело заболтать.

– Короче, так, – продолжил я, проигнорировав ее подтрунивания, – Главное для нас – это выяснить: первое, почему Анисим «увел» только души язычников, а других оставил; второе, за что тебя и всех остальных привязали к этому дому; ну и третье, что же, на самом деле, случилось с Дарьей и почему нам так важно ее найти для твоего освобождения. Когда найдем ответы на эти вопросы, тогда и поймем, как все это дело исправить и всех тут спасти. У меня, честно говоря, уже есть кое-какие догадки, но озвучивать их пока что не стану.

– Почему это не станешь? – удивилась Ася.

– Потому что мне нужно еще хоть несколько косвенных подтверждений, чтоб хотя бы перед самим собой не выглядеть совсем уж психом…

И пасмурно, и темнеть раньше стало, в общем, были мы вынуждены постепенно переходить на деревенский график: рано ложиться и рано вставать…

Во сне я видел скрюченного старика с длинной седой бородой, деревенский старый дом, набитый народом, лес, огромные валуны, холмы, покрытые мохом, извилистую речушку; поросший бурьяном, кустами и молодыми деревьями луг, восьмиконечный потемневший деревянный крест на нем, сельское кладбище с простыми приземистыми надгробьями; свежую могилу, увенчанную неокрашенным деревянным крестом, обвешанным аляповатыми венками с пестрыми лентами… Возле меня двигался высокий мужчина, лет пятидесяти пяти-шестидесяти, с курчавой русой головой, говорил мне: «Те, кто непосредственно был виноват, остались привязанными либо к телу своему, либо к ней. Те, которых она просто поймала и держит – перехватил он и пытается не дать оторвать от жизни. Если кто-то все же от жизни оторвался – он все равно держит, тянет чуть сильнее, чтоб от тела оторвать, или у нее вырвать…»

### Глава девятнадцатая

Шестое октября, пятница.

Пробудившись, я некоторое время просто лежал, пытаясь понять, что именно означало увиденное и услышанное во сне. Ночные образы были очень четкие, но мозг никак не мог их расшифровать. Сильно болела голова, ныли мышцы ног, першило в горле.

Аси уже не было в палатке, было слышно, как она гремела посудой.

– Доброе утро, что снилось? – поинтересовалась она у меня, когда я вылез из палатки.

– Доброе, – буркнул я, – Хрень какая-то. Ни фига не понял.

– Расскажешь?

– Нет, не смогу объяснить, – ответил я.

– Ты во сне, кстати, стонал, шептал что-то неразборчивое. Да и вообще, спал неспокойно, – сообщила Ася.

Я промолчал в ответ, накинул куртку, пошел в сортир и курить.

И опять дождик накрапывал. Еле-еле, но, по ощущениям, в любой момент мог усилиться. Не стал я долго задерживаться на улице, как мог быстро стягал сигаретку, вернулся в дом.

– Погода опять паршивая, – сообщил я Асе, – Может быть, не поедем сегодня никуда? Баню, протопим, помоемся, отдохнем… Сегодня автолавка приехать должна, купим тебе пива…

– Ой, какие у тебя перепады настроения! – воскликнула Ася, всплеснув руками, – Это подозрительно очень. Вон, вчера ты весь на таком энтузиазме был, я прямо-таки уверена была, что, с таким настроем, сегодня мы как возьмемся – так и все выясним и мир спасем.

– Нас бы кто от этого мира спас, – проворчал я, усаживаясь за стол.

– Сережа, в чем дело? – подошла ко мне Ася, пощупала мой лоб, – Ты, случайно, не заболел?

– Есть, наверное, немного, – ответил я честно, –Простыл вчера, видимо.

– Но жа́ра у тебя нету, – констатировала она, и так, и этак ощупав мне весь лоб, – Ладно, давай завтракать, кофе пить. Если тебе полегчает и дождь прекратится, то может все-таки сгоняем куда-нибудь, а?

Я кивнул…

Какая-то хандра навалилась, ее происхождение было мне абсолютно непонятно. Похожие ощущения у меня иногда возникают, когда очень большую и интересную книгу дочитываю, уже знаю, что скоро все закончится, и грустно от этого становится. А еще в башке крутилось число три: три, три, три… Каждая мысль с этой цифрой так или иначе связана была.

«Быть может, все действительно скоро закончится? – думал я, – Может, через три дня? Так, сегодня пятница… суббота, воскресенье… В понедельник, значит; если не через три, а на третий день, то в воскресенье; а если сегодняшний день не считать, то в понедельник или во вторник. Вот, значит, в воскресенье, в понедельник или во вторник, в один из этих трех дней (опять три!) все решится. Интересно только, как и чем?..»

Ася сходила к Трофимовне, договорилась по поводу бани; по возвращению, сообщила, что дождь закончился, я сделал вид, что не услышал этого, продолжил сидеть с задумчиво-кислой мордой и вертеть в руке найденный мною ранее в сундуке нательный женский крестик.

– Так может быть, все-таки съездим куда-нибудь? – громко спросила она у меня, словно к глуховатому обращаясь.

– Может быть, – ответил я тихо, – А куда?

– Ну, на капище то, что возле речки, где мы лагерем стояли. Ты же сам хотел туда. По карте Ивана Моисеевича, это капище № 3.

«Бля, опять три!..»

***

Перед тем, как ехать я наносил воды и дров в баню, перекинулся несколькими словами с Трофимовной, о погоде в том числе.

– Сення ў прагнозе казалі, што на выхадных дажджу ўжо ня будзе, – сообщила она мне, – А з панядзелка – зноў палье…[217]

«Вот, могли бы сегодня и не ехать никуда, на завтра отложить, – возмущался я про себя, – А ей все не терпится…»

– И все-таки, Сережа, с тобою что-то не то происходит сегодня, – опять заладила свое Ася, уже в машине, – И не только сегодня, а еще и вчера ты странно себя вел. Признавайся: что случилось?

– Ася, если будешь приставать, то никуда не поедем, – пригрозил я, – У меня, серьезно, очень сильно голова болит, даже аспирин не помог (помог, на самом деле, но горло и мышцы ног продолжали слегка беспокоить; более того, желудок разболелся – гастрит).

– Я все поняла, буду молчать, – обиженно отвернулась она к окошку, – Поехали.

От продолжительных дождей, дорога стала значительно хуже, местами буксовал, в одной луже почти что застрял. Ворчал, пока ехали, поругивал Асю полушутя, та мне в ответ то язык показывала, то просто корчила обиженную мордочку – как-то мне даже и злиться на нее расхотелось.

Дождь снова закапал, решили облачиться в дождевики, так как с зонтами в руках через заросли мы бы не продрались.

Пришлось всем телом влезть в целлофан, совсем не понравилось: он неприятно шуршал, цеплялся за ветки, капюшон сваливался с головы; при этом, за шиворот все равно вода каким-то необычайным образом умудрялась затекать.

– Вот, пришли, – сообщила Ася.

– Я знаю, – запыхавшись, пробурчал я.

– Вряд ли мы здесь сейчас что-нибудь найдем, – сделала вывод Ася, – Если уж за три дня тут всемером мы ничего не обнаружили, то вдвоем сейчас…

«На хрена мы тогда сюда приперлись? – возмущался я мысленно, – Посидели бы дома сегодня как люди…»

– Все равно, я очень удивлена, что тут всего за два года так все заросло, – заявила Ася, вертясь на месте и смотря по сторонам, – Я тебе с уверенностью сказать могу, что здесь не было ни этих вот кустов, ни всех этих молодых деревцев. Неужели они так быстро повырастали? Столько лет не росли, а тут раз – и вымахали?

– Ты знаешь, Ася, когда я изучал спутниковые карты Спаси, я не смог рассмотреть ни одного кустика или деревца на том пустыре в деревне, где когда-то церковь была, – поделился с ней, – Я, когда мы сюда ехали, был уверен на тысячу процентов, что там будет либо луг, либо какое-то поле. А мы же там на днях еле пролезли – лес уже почти.

– Ну да, странно, – согласилась она.

«Словно со смертью Анисима и упокоением язычников, история этих мест подошла к концу, и природа принялась все прятать от лишних глаз», – пришла в голову мысль.

Мне стало не по себе, словно кто-то близко-близко со спины подошел. Я резко обернулся, отчего неприятно зашуршал дождевик, его капюшон слетел с моей головы, за шиворот налилась еще порция воды, а за спиной никого не обнаружилось.

– А дубы-то хоть эти были уже тут? – в шутку спросил я.

– Конечно, – ответила Ася, – Красивые, правда? Папа мне рассказывал, что с некоторых мест на реке хорошо видно, как их вершины возвышаются над лесом. Очень тут красиво, конечно. Я бы здесь, наверное, жить даже осталась, честное слово. Если б интернет был.

«Останешься, если у нас ничего не выйдет, – подумал я, – Только интернет тебе не понадобится…»

Почему-то к земле потянуло, захотелось поковырять ее, чем я и занялся: поднял какую-то палку, начал ходить туда-сюда, тыркать ею в почву, словно надеясь что-то нащупать.

– Что опять с тобой? – удивленно и слегка напугано поинтересовалась Ася.

– Все хорошо, просто кажется, что нам придется… («А что нам придется?..»), нам придется скоро копать.

– Мда, – покачала она головой, – Все-таки, видимо, ты переволновался… Ладно, пошли к машине…

***

Автолавку мы проворонили, да и не сильно-то и хотели.

Освоил баню, уже ни разу не выскакивал в предбанник, как вошел, так вышел только когда уже домылся полностью. Вызвал Асю, которая опять у Трофимовны сидела, пошагали домой.

– Ну что? Полегчало тебе? – поинтересовалась она.

– Да, значительно, – ответил я, – Вот только по Ксюше скучаю, давно она мне не звонит что-то.

– Зато мне она сегодня дважды звонила: утром, и вот сейчас.

– Ничего не случилось? – насторожился я.

– Да нет, пустяки… – вздохнув, ответила Ася, – Точнее, для нее это может быть и не пустяки, но я знаю, что нормально все будет.

– С Глебом поссорилась, да? – догадался я.

– Угадал. У них такое регулярно раз в месяц случается. Потом, не позднее, чем через три дня, всегда мирятся. Так что, я спокойна…

Сидели за столом, пили чай, болтали.

– Ты, кстати, на отца своего практически не похожа, – зачем-то решил я поговорить о ее родословной, – Больше в мать пошла, да?

– Ну как сказать… – задумалась Ася, – Вообще, как бы да, больше в маму. Но она мне говорила, что на бабушку я больше всего похожа. А она наполовину русская. Интересно, жива ли она…

Беседу прервал сильный грохот, – опять что-то забарабанило во входную дверь, миновав запертую, ведущую с улицы в сени.

– Что будем делать? – прошептала Ася, побледнев.

– А что тут сделать можно? – спокойно произнес я, – Допиваем чай, ложимся спать…

В ту ночь дом ожил раньше обычного; и шумел сильнее. Долго это продолжалось, уснуть было невозможно. Когда все это надоело, я снова собрал всю волю в кулак, вылез из палатки, быстро, не глядя по сторонам, подскочил к двери, распахнул ее. Подействовало – стало тихо. Но как только я вернулся в палатку – шум возобновился, пускай и с меньшей интенсивностью. Не помню как, но все же удалось заснуть…

На этот раз я очутился на центре капища под номером три. Лил дождь, но я почему-то не ощущал его, капли словно сквозь меня проходили, или огибали мое тело. Вновь откуда-то материализовался Борис Владимирович (опять во сне я не понимал кто это). «Ты уже многое понял и знаешь, – начал он рассказывать, – Осталось чуть-чуть. Дело за малым. Ты на верном пути. Значительно больше шансов на успех, чем на неудачу. Но вероятность неудачи тоже присутствует. Поэтому будь внимателен. Важное внутри спрятано. Но снаружи оно обозначилось. Мы это обозначили, не догадываясь об этом. И это придется скоро извлечь. И поместить в другое место…»

### Глава двадцатая

Суббота, седьмое октября все того же года.

– Как спалось? – поинтересовался у Аси за завтраком.

– Ужасно, – ответила та, – Снилась мерзость какая-то.

– Что конкретно? – стало мне любопытно.

– Такое невозможно словами передать. Это словно абстрактные образы какие-то и крайне неприятные. Нет, не могу такое рассказать, уж извини.

– Даже в общих чертах не сможешь?

– Ох, – вздохнула она, задумалась на некоторое время, – В общих чертах, мне приснилась какая-то веревка, выходящая из моего тела куда-то в неизвестном направлении. За дальний конец ее кто-то тянет, однако середина этой веревки проходит здесь и здесь ее кто-то придерживает и… …иногда, когда снится какая-то чушь, именно во сне она воспринимается, как нечто логичное, бывает у тебя такое?

– Мне только такое и снится, – признался я.

– Вот, тогда ты меня понимаешь.

– Каково тебе без интернета почти две недели? – решил я перевести разговор на другую тему.

– На удивление, нормально, – ответила Ася, – Испытываю некоторый дефицит информации, но вчера, например, пока тебя ждала у Трофимовны, новости по телику посмотрела – и уже стало легче.

– Ну и что там в мире нынче происходит?

– Ничего сверхинтересного, у нас тут гораздо круче…

Я Асе зачем-то поведал, с некой даже гордостью, что в моем детстве и отрочестве ни то, что интернета и мобильников не было, так даже стационарные телефоны имелись не в каждой квартире…

Я стоял возле дома, курил, наблюдал, задрав голову, как пара воронов, издавая свои гортанные «кра-кра», гоняла какую-то более мелкую птицу размером с голубя; та уступала воронам в скорости, но, совершая более сложные и резкие маневры, не позволяла им добраться до себя…

– Эй, Серега! – окликнул меня Степка, – Подойди-ка сюда.

Подошел, поздоровались. Степка был трезв, стрельнул сигарету, прикурил, сразу же спросил:

– Слушай, чего ты время все тянешь? Ты же практически все понял! Езжайте к ней – да и дело с концом. Она все знает, пояснит, что и куда…

– Ты, вообще, о чем? – сделал я непонимающий вид.

– Ты знаешь о чем, – улыбнулся Степан, обнажив свои ровные желтые зубы, – И знаешь, о ком: о той, которую ты боишься. В принципе, правильно делаешь. И, кстати, верно поступил, что не поспешил. Спешка в таких делах ни к чему. Тут нужно было самому во всем разобраться, хотя бы в общих чертах, иначе ничего могло бы и не выйти. Но сейчас самое время…

Он замолчал, уставился на дом, глаза его расширились, налились кровью.

«Сейчас еще инсульт его тут хватит», – испугался я, но напрасно.

– Заметил, как в доме все расшевелились, да? – заговорил он снова, глядя поверх меня, будто впав в какой-то транс, – Это все не просто так. Некоторые, кто не совсем забыл, что он есть, чувствуют и знают, что вы помочь им сможете. И вам они помочь со своей стороны пытаются. Один так с самого начала ведет тебя, чуть ли не за руку, даже и сейчас он тут, рядом где-то. Он совсем еще свежак, даже сорока дней не прошло, свободно перемещаться право имеет. Остальные такого права лишены: либо тут постоянно быть должны, либо по хлипким ниточкам к самым родным людям, местам и предметам на короткое время могут перескочить. Но со временем и эти ниточки истончаются, связи рвутся…

Он опять замолчал, застыл секунд на пять, потом словно очнулся от своего транса, резко дернулся, начал тереть глаза руками, охать, и так еще секунд двадцать. Наконец, вернулся в нормальное состояние.

– Ладно, Серый, – произнес он, – Спасибо за сигарету, пойду…

Я вернулся в дом, застал Асю подметающей пол. Уселся за стол, так чтоб ее было видно, принялся наблюдать и любоваться. Наконец, она смела последнюю пыль-грязь в совок, опорожнила его на улице, вернулась.

– Сережа, так ты решился Татьяне звонить? – спросила она меня.

– Да, решился. Сегодня позвоню.

– Вот и отлично, – обрадовалась Ася, – А то, получается, мы уже все тут облазили, всех бабусь опросили по два раза, и с Иваном Моисеевичем поговорили, и с Александрой Витальевной… Я уже, честно говоря, и не знаю какие дальше действия предпринимать. Но вижу, что ты что-то знаешь, так? Признавайся.

– Возможно знаю, – дал я расплывчатый ответ, – По крайней мере, некоторое представление имею о том, что здесь произошло.

– Поделился бы со мною.

– Нет, пока не время. Тем более, я думаю, что ты и сама все понимаешь, не хуже меня…

***

После обеда принялся исполнять свое обещание: набрал номер Татьяны, нажал вызов и… тут же сброс. Уставился на экран смартфона, понимая, что не могу позвонить, даже руки одеревенели как будто бы: снова возник этот дурацкий страх перед общением, я впал в ступор. Ася же внимательно следила за мной.

– Ну, что такое? – спросила она, видя мое состояние, – Почему не звонишь?

Ничего не ответив, я снова нажал «вызов», тут же, незаметно, сбросил, телефон приложил к уху. Подождал секунд десять.

– Не отвечает, позже наберу, если сама не перезвонит, – произнес я, убирая телефон в сторонку.

– Ну-ну, если перезвонит, – проворчала Ася, видимо что-то заподозрила.

Прошло минут пятнадцать.

– Еще раз набирай, – обратилась она ко мне строго, – Только сразу телефон на громкую связь ставь, чтоб я тоже слышала.

Ну, делать нечего: взял телефон, нажал на последний набранный номер, на кнопку громкой связи, звук задрал до максимума, пошли длинные гудки. Один, второй, третий, четв… Сбросил.

– Опять не отвечает, – заявил я, стыдливо взглянул на возмущенную Асю.

– Так, а что же ты так быстро сбрасываешь-то?! – негодовала она, – Таня даже до телефона добежать не успела, если он не возле нее лежал!

– Ну почему же? – принялся я оправдываться, – Если она слышала и ничем занята не была, то успела бы ответить…

– Даже если и занята, то что? Как будто бы ты на звонки никогда не отвечаешь, когда что-то делаешь.

– А вдруг она чем-то сверхважным занимается? Например, приворотное зелье варит, или в куклу Вуду иголкой тыкает,… или кота вешает? В таких случаях нельзя отвлекаться, поверь мне, я знаю о чем говорю…

Загудел мой телефон – Татьяна перезванивала. Я замер.

– Ну, чего ждешь? – выдернула меня из ступора Ася, – Отвечай, громкую связь не забудь…

– Ало, – принял я вызов.

Положил мобильник перед собой на стол, Ася тут же села напротив меня, навострив уши.

– Здравствуйте, звонили? – услышал я неторопливый, жеманный голос на том конце.

– Так точно. Извините, я правильно попал? Вы Татьяна, да? – зачем-то начал я уточнять, хотя никаких сомнений не было, что это именно она.

– Да, чем могу быть полезна? – с нотками некой игривости в голосе поинтересовалась Таня. Я догадался, что она меня узнала.

– Вас Сергей беспокоит. Журналист. Мне Петрович передавал, что у вас имеется для меня какая-то важная информация.

– Да, конечно… важная информация имеется, – ответила она протяжно, с придыханием; как мне представлялось всегда, с такой же интонацией работницы услуг секса по телефону говорят своим клиентам: «Сейчас я медленно снимаю с себя… ОЗК[218]…».

– Ну вот и… – начал мямлить я.

– Почему же вы так долго мне позвонить не решались? – изобразив обиженность, спросила Татьяна.

– Извините, уж очень много дел тут на месте было, – стал я оправдываться, – Времени не находил…

– Понятно, – прервала она меня резко, с раздражением в голосе, – А сейчас нашлось, значит, время, да?

– Ну да, немного свободнее сейчас…

– Это хорошо, – вновь она меня прервала, уже смягчаясь, – Сегодня я не готова, а завтра, пожалуйста, приезжайте. Я вам адрес сейчас продиктую…

Она надиктовала адрес, кратко пояснила, как ехать.

– В котором часу вам будет удобно нас принять? – уточнил я.

– Приезжай часам к одиннадцати утра.

«Когда это мы на «ты» перейти успели?» – возмутился я мысленно.

– Но я же буду не один, а с напарницей, – предупредил я.

– Так… – задумалась Татьяна, сделала долгую паузу, затем продолжила с нескрываемым презрением в голосе, – Я так понимаю, она сейчас нас тоже слышит, да?..

Я промолчал. Не дождавшись моего ответа, она продолжила:

– Это крайне нежелательно, но ладно. Завтра к одиннадцати жду вас у себя.

И Татьяна положила трубку, даже не попрощавшись.

– Теперь понимаешь одну из причин, по которой я ей так долго не хотел звонить? – задал я Асе вопрос.

– Понимаю, но она вполне может что-то знать такого, чего никто не знает, – ответила Ася, – Ты же не забывай, что Татьяна приходится внучкой Тишке.

– Да, однозначно, – согласился я, – Даже и не сомневаюсь, что она что-то знает. Непонятно только, почему она испытывает такую неприязнь к тебе?

– Ну что тут непонятного? – искренне удивилась Ася, – Это самая обыкновенная женская ревность…

***

Еще даже не стемнело на улице, когда я начал замечать боковым зрением мелькающие тени. Изо всех сил старался на них не реагировать, однако получалось плохо. Усилился кисло-сладкий запах, что-то начало шуршать и греметь на чердаке. А когда наступили сумерки, в дверь опять раздался страшный грохот; в это же время лампочка на секунды три ярче вспыхнула – и звонко лопнула, разлетевшись на мелкие осколки. Хорошо, что у нас другая имелась – старая, но нужно было к машине за каким-нибудь инструментом сходить, чтоб освободить патрон от старого цоколя. Сходили вместе, вернулись, я, вырубив на всякий случай пробки, при помощи пасатижей выкрутил старый цоколь, вкрутил другую лампочку, все включил – все работало.

«Интересно, а куда вся мошкара, что здесь летала, делась? – задумался я, – Неужели передохла вся? А может, в зимнюю спячку, или на юг с перелетными птицами…»

Размышления мои прервал громкий стон в районе лавки, затем снова тени, силуэты замельтешили по сторонам, вновь грохот раздался на чердаке, затем металлическая кровать заскрипела отсутствующими пружинами. Ася меня обняла со спины, я чувствовал, как она дрожала, ее буквально трясло.

Минут пять все продолжалось, потом неожиданно стало тихо как в вакууме.

– Надо стекло смести, – прошептала Ася, – И пошли в палатку – там я безопаснее себя чувствую.

«Я тоже», – признался сам себе…

Было действительно тихо: ни цикады, ни мыши, ни насекомые – все словно вымерли. Ася лежала у меня на груди, плакала, дрожала. Очень быстро и моя майка, и хлопковая рубашка, надетая поверх нее, пропитались ее слезами насквозь. Меня также придавила невыносимая тоска, к горлу подступил ком, я с огромным трудом сдерживался, чтоб тоже не заплакать.

Постепенно Ася стала успокаиваться, расслабляться, засыпать. Наконец, она окончательно погрузилась в сон, засопела, тихонечко постанывая. И я начал проваливаться в дрему…

Обнаружил себя стоящим в центре дома. Вокруг было много людей, каждый занимался своими делами, все выглядело беспорядочно и неестественно. Откуда-то материализовался Борис. «Ну вот, – заговорил он, – Почти все. Она многое прояснит. Но ты и так все уже понял. Дело за малым. Напомню, что место обозначено нами же. Ты сам поймешь, что дальше делать. Не забудь крест. Спасибо за все. Пожалуйста, не держи на нее потом зла». Борис отвернулся, пошел в сторону лавки. Я проследовал за ним, но меня остановил курчавый молодой человек со смуглой кожей, схватил меня за плечи, начал тряски, громко спрашивая: «Ну как?! Скоро уже, да? Скоро?!..». Вырваться я не мог, хоть и попытался. Откуда-то появилась улыбающаяся Динара, в упор глядя мне в глаза, плавно последовала в мою сторону. Кучерявый смугляк продолжал меня трясти, Динара медленно приближалась, улыбка не спадала с ее губ, при этом, в карих монголоидных глазах блестели слезы; она обошла меня вокруг, я уже не мог ее видеть, так как шею словно парализовало, голова не ворочалась; ощутил, как Динара приблизилась вплотную ко мне, с правой стороны; меня обдало холодом и кисло-сладким ароматом женских духо́в, в правое ухо словно задуло сквозняком, а потом, в это самое ухо, вонзился ее пронзительный вопль: «Сергей!..»

### Глава двадцать первая

– Сергей! Что с тобой?! Проснись!.. – Ася трясла меня и била по щекам, от этого я словно вывалился откуда-то в реальный мир.

– Кто… Что… Что… Стоп!.. В чем дело?! – закричал я, протестуя, толком ничего не понимая.

– Фу, ну ты меня и напугал, – вздохнула Ася, отпустив меня, – Что с тобой случилось?

Я прислушался к своему телу: болела голова, ноги, горло, ощущался легкий озноб, правое ухо оглохло, словно чихнул или высморкался неудачно.

– А что такое? – ответил я вопросом на вопрос, вздрагивая от озноба.

– Ты вдруг начал сильно стонать, а потом трястись, – пояснила она, – Я уж испугалась, что у тебя приступ эпилепсии. Что это было?

– Не знаю, – ответил я, – Приснился кошмар… Который час?

– Полседьмого, давай уже вставать – какой тут сон?..

Таким вот необычным образом началось воскресенье восьмого октября семнадцатого года.

Натощак я покурил, выпил две таблетки аспирина, запил кофе, заел бутербродами. Уже через десять минут меня кинуло в пот, в голове прояснилось.

– А что тебе такое приснилось? – поинтересовалась Ася, видимо поняла, что я почувствовал себя лучше.

– Приснились твой отец, твоя мама, Тишка и все-все-все, – признался я.

– Бр-р-р! – передернуло Асю, – А при каких обстоятельствах?

– Все в доме были, встречали меня, радовались, обнимали, – начал я ерунду плести зачем-то, – Целовали, на руках качали.

– Серьезно?! – удивилась Ася, побледнев.

– Почти, – дал я неопределенный ответ, встал, накинул куртку, пошел опять курить…

Дозаправил машину из канистры, на всякий случай проверил уровень масла, осмотрел колеса, так как уже абсолютно не сомневался, что если не в тот день, то на следующий, нам предстоял отъезд. Вернулся в дом, оглядел все вокруг, прикидывая про себя, сколько времени могут занять сборы. Ася в это время заканчивала наносить макияж. На ней уже было надето то самое платье (то есть, костюм), в котором она сюда приехала.

– Пиджак твой весь печным дымом пропитался, – сообщила Ася, – Но поскольку ты куришь – ничего страшного, она не заметит; тем более, она тоже курит. Свой костюмчик я туалетной водой побрызгала, будет нормально. Немного все помялось, правда…

– Ты так готовишься, будто мы в ресторан на банкет идти собрались, – проворчал я.

– Давай, зануда, одевайся уже, хватит возмущаться…

***

Дом Татьяны нашли сразу, к тому же, еще издалека увидели «буханку» Петровича – дополнительный ориентир.

Домик ухоженный, небольшой, непримечательный; в палисаднике доцветало пять-шесть огромных кустов хризантем и еще каких-то неизвестных мне цветов; двор был аккуратный, имелась беседка, обвитая чем-то вроде плюща, уже частично сбросившим свою листву; к входу в дом вела дорожка, аккуратно выложенная тротуарной плиткой; металлическая дверь, кнопка звонка – Ася первой на нее нажала.

Через десять секунд дверь распахнулась, на пороге стояла Татьяна.

На мгновение я растерялся, когда увидел ее: длинные черные, слегка вьющиеся волосы были распущены, огромные черные глаза, подчеркнутые тенями; излишне короткое черное платье с чрезмерно глубоким декольте подчеркивало и не сильно скрывало пышный бюст и сравнительно тонкую талию, плотно обтягивало широкие бедра; темные колготки в мелкую сеточку и туфли на шпильках, визуально еще больше удлиняли и без того длиннющие ноги с мясистыми ляжками. Честно говоря, Татьяна была похожа на актрису в образе из какого-то старого винтажного порно.

«Ох уж этот готический сельский гламур!» – успела мысль пробежаться в голове.

– Здравствуй, Сергей, – сладострастным голосом обратилась она ко мне, через паузу, словно дала мне время осмотреть ее с ног до головы, – Какой же ты, оказывается, пунктуальный – минута в минуту. Приятно с тобой иметь дело. Проходи, пожалуйста.

Я что-то промычал нечленораздельное, переглянулся с Асей, остался стоять на месте.

– Чего застыл? Заходи-заходи! – Еще раз пригласила она меня, затем бросила небрежным тоном Асе: – И ты тоже.

Мы молча проследовали за ней.

– Вот здесь разувайтесь, – произнесла она в прихожей, кивнула на коврик перед следующей дверью, – Для тебя, Сергей, здесь тапочки я подготовила.

Ася не пошевелилась, а я рефлекторно, было, присел на корточки, уже взялся за шнурок, потянул за него, он частично развязался; Татьяна в это время очень приблизилась к моему лицу, так, что если бы я посмотрел вверх, то увидел бы ее нижнее белье, при условии, что оно на ней имелось. Вдруг я почувствовал подвох и догадался о ее намерении унизить Асю. Появилась злость, при этом растерянность и смущение никуда не исчезли, просто включился мой защитный механизм – я вновь зашнуровал ботинок, выпрямился, нагло и громко произнес:

– Раз уж хозяйка в туфлях, то пускай и гости в обуви останутся. Не волнуй… тесь… ся,… по какашкам мы не ходили, но все равно ноги о коврик старательно вытрем.

Появилось еще труднопреодолимое желание дотронуться указательным пальцев до кончика ее носа и сказать «би-бип» – еле сдержался.

Татьяна сделала глубокий вдох, потом медленно выдохнула, затем все-таки открыла дверь в основную часть дома, пригласила жестом внутрь. Оказались на кухне, не слишком большой, неплохо обставленной. Повела дальше, шла впереди, не спеша, покачивая задницей.

В гостиной, украшенной мерзкими, отштампованными на пластике пейзажами и натюрмортами в кучерявых золотистых рамах, с окнами, увешанными тяжелыми бордовыми шторами с бахромой и ламбрекенами, стояла стенка-горка, небольшой плоский телевизор, симпатичное старое трюмо, два кресла и диванчик с пестрой обивкой.

– Присаживайся, пожалуйста, – пригласила меня Танюша, сама первая плюхнулась на диван, закинула ногу на ногу. Я заметил, что на ней были не колготки, а чулки.

– Мы постоим, наверное, – ответил я, обменявшись взглядами с Асей.

– Долго стоять придется, усаживайтесь уже, к вам двоим обращаюсь.

Послушались, расселись по разным креслам, Татьяна осталась на диване одна.

– Так, премногоуважаемая Татьяна, – обратился я к ней, – И зачем же ты нас пригласила?

– Тебя пригласила, – словно выплюнула она, – Тебя и никого больше. Но раз это все и ее касается, то ладно. В конце концов, третий в беседе не всегда лишний; да и не только в беседе иногда…

– К делу, пожалуйста, – подала голос Ася, с демонстративной вальяжностью скинув свои туфли и усевшись с ногами в кресло, подобрав их под себя.

– Уверена, Сергей, что тебе уже с большего известна история старика и его дочери, – начала она, даже не взглянув на Асю, – И я знаю, что ты уже понял, в чем причина происходящего. Признаюсь честно, если бы ты пришел ко мне сразу, то я бы не вдавалась в подробности, а просто четко и доходчиво объяснила, почему тебе не следует влезать во все эти дела, что это может быть чревато, и что, в общем-то, твоя подруга не стоит такого риска.

– Так, с этого места поподробнее, – вновь вклинилась Ася, сменив позу.

– Понимаешь ли, Сергей, – продолжила Татьяна, в который раз демонстративно игнорируя Асю, – Подруга твоя втянула тебя в крайне опасное для жизни мероприятие. В первую очередь, для твоей жизни, а ее жизнь и так на волоске висит. Грубо говоря, она уже не жилец. И ведь прекрасно понимает, что пользуясь твоим содействием, практически обрекает тебя разделить ее же участь. Это, я считаю, эгоизм в высшей степени его проявления…

«Ох, кто бы говорил, – промелькнула мысль, – Сколько раз ты вдова? Может хватит уже мужиков совращать, а?»

– Про мою личную жизнь, я уверена, Василий Петрович тебе поведал во всех подробностях. Поверь мне: у меня совсем другая ситуация, я специально в гроб никого не загоняла… если он того не заслуживал, – ответила она мне на мое мысленное замечание, – А ты такой участи точно не заслуживаешь нисколько. И вряд ли кто-то вообще ее заслуживает, поскольку это значительно страшнее обычной смерти. Хотя нет, кое-кто этого по-настоящему удостоился по праву: те, которые заварили все это, а именно тварь, оговорившая старика и его дочь из чувства мести, и четыре урода, изнасиловавших, а затем убивших невинную девку. Но про это позже, вернемся непосредственно к тебе и твоей п… подруге. Клянусь, если бы она одна сюда приехала, я бы сама ей во всем помогала, несмотря на то, что шансов снять это все практически нет. Но я хотя бы примерно знаю что к чему и как это сделать таким образом, чтобы самому не угодить в путы проклятья… Увы, она с собой притащила тебя, ни во что до этого не верившего, наивного, несчастного, ни в чем неповинного дурачка. И еще около недели назад, ты мог отсюда уехать без каких-либо последствий. Пускай бы она тут одна сражалась с неизбежным, а ты бы остался жив, и умер либо от старости, либо тогда, когда сам бы этого захотел. Но уже поздно: ты запутался в паутине проклятья настолько, что, скорее всего, именно ты будешь следующим, а не она…

– Хорошо, это все понятно, – на этот раз я влез в Татьянин монолог, – Я все это делал добровольно, никто меня не принуждал. Оставим это. Ты, пожалуйста, расскажи-ка, что здесь произошло, я вижу, что тебе откуда-то это хорошо известно.

– Да, известно, – призналась Таня, сделала театральную паузу, затем продолжила: – Про то, как и за что оклеветали отца Анисима и его дочь Дарью, ты неплохо осведомлен. Вот только вряд ли тебе известно, что кроме травли со стороны сверстников, несправедливого порицания и осуждающих взглядов со стороны остальных, ее однажды попытались изнасиловать кое-какие недоноски, случайно встретившие ее, возвращавшейся из Курганов домой в Спаси. Их там было четверо, просто подростки пятнадцати-двадцати лет, плюс пятый еще с ними был, постарше, лет двадцати пяти отроду. Они выпивали в лесу, увидели Дарью, нагнали, схватили, потащили в лес; уложили на землю, один ей рот зажал, второй и третий за руки держали, четвертый уже подол платья задрал. А вот пятый – самый старший из них… то ли совесть проснулась, то ли страх перед ответственностью… В общем, он попытался остановить своих товарищей, за что был сильно ими бит. Но зато девушке удалось воспользоваться суматохой, вырваться и примчаться домой, отделавшись лишь испугом и несколькими синяками. Ты уже понял, что ее заступником в тот момент оказался мой дедушка Тимофей, известный среди местных, как цыганенок Тишка. Моя бабушка Катерина еще была на сносях, когда дедушка Тимофей, залечивший побои, на очередном свидании рассказал ей эту историю и поведал о том, что у него созрел план побега. Не знаю подробностей того плана, известно только, что бежать они планировали все вместе: Тишка, Дарья и моя бабушка с ребенком в утробе. Да, скорее всего, мой дедушка начал питать какие-то чувства к дочери Анисима, возможно и более высокие, нежели обычное сострадание. Неизвестно, как бы все сложилось у них, и кто бы оказался лишним в том любовном треугольнике: Дарья или Катерина, но это к делу не относится… Так, далее. Тут слушок кто-то пустил, что Дарья с цыганенком Тишкой связалась, до Анисима это тоже дошло. Анисим начал пристальнее следить за дочкой. Однажды, когда Дарья особенно проявила свой характер, он поднял на нее руку, запер в доме, пригрозил отцовским проклятьем. Но это не помогло, а, скорее, совсем наоборот: при первом же подвернувшемся случае, Дарья совершила побег. Насколько мне известно, она еще и сорвала с себя свой нательный крест, оставила его в доме отца. Сразу Даша не покинула деревню, а побежала к дому, в котором жили цыгане, бросила к ним во двор камень, завернутый в записку, отправилась ждать в указанное в той записке место. Не знаю, то ли те четверо, которые пытались над нею надругаться ранее, следили за ней, то ли случайно там оказались, но когда мой дедушка получил бумажное послание из рук одного из своих братьев, нашедшего камень с запиской, он без раздумий полетел к Дарье, но застал там не только ее, а еще и тех четверых ублюдков; заметил их издали, спрятался и наблюдал, как они насиловали ее, затем убивали, но сам побоялся вмешаться, поскольку понимал, что на этот раз они его не просто изобьют. Он лежал в кустах и слышал, как Дарья, почти что вырвавшись, начала осыпать своих мучителей проклятьями. Дословно уже это проклятье никто повторить не сможет, но смысл его был такой: будьте прокляты вы и дети ваши, и все в этом месте, кто в этом виноват; и те, кто на такое хотя бы в мыслях способен… То есть, она фактически прокляла не только тех, кто ее убивал, и не ту многодетную вдову с ее детьми, которая ее когда-то оговорила, и всех мужчин в округе, за исключением маленьких мальчиков и дряхлых стариков. Тимофей хотел сбежать, но страх настолько сковал его тело, что он не смог пошевелиться. И ему пришлось видеть и то, как один из ублюдков сбегал в деревню за лопатой, и как они потом закапывали тело. Лишь через несколько часов он нашел в себе силы подняться. Первым делом пошел к моей бабушке Катерине и все ей рассказал. Она, выслушав, не смотря на свой совсем уж юный возраст, догадалась, что если Тишка не скроет то, что видел, и убийцы будут арестованы по его доносу, велика вероятность, что в отместку они и его потянут за собой, оговорив. В итоге, Катерина убедила Тишку никому про увиденное больше не сообщать. Тимофей внял ее совету, но и жить с этим грузом дальше не смог…

Она замолчала. Первым заговорил я:

– Татьяна, я так понимаю, что все эти подробности ты узнала от своей бабушки, так?

– Именно.

– Бабушка еще жива? – на всякий случай решил я уточнить.

– Уже нет. Три года как.

– Соболезную. А она тебе не рассказывала, где конкретно произошло убийство и кто убийцы?

– Какая разница, кто убийцы, если они уже мертвы? – задала риторический вопрос Таня, – Ладно, все равно скажу, раз уж спросил: оба сына тещи Петровича, сын многодетной вдовы Тамары и еще один, его родных тут давно не осталось, так что ты с ними не знаком никак. Имена называть не буду, потому что точно их и не знаю. А произошло это на холме возле речки. Осенью это случилось. Если бы летом, то, скорее всего, Дарью бы нашли, так как там место не такое уж глухое, раньше каждые выходные молодежь там собиралась, как сейчас сказали бы, тусить…

«Так, речь идет о капище № 3, – догадался я, – В общем-то, я в этом и не сомневался нисколько».

– А вот скажи, Татьяна, – обратился я снова к ней с очередным вопросом, – Ведь часто людей мучают и убивают, а они, умирая, проклинают своих мучителей. Но почему же только сейчас проклятье сработало?

– С чего ты взял, что только сейчас? – удивилась Таня, – Такого рода проклятья очень часто срабатывают. Но здесь еще и место виновато – оно его усилило. Ты ведь уже прекрасно знаешь, что тут целый могильник. А на том самом холме у реки – языческое капище. Но, кстати, и Дарья была не обыкновенной девушкой, а дочерью хранителя этих мест.

– Еще есть вопросы. Каким образом и почему Ася и те люди, которые побывали на капище возле реки вместе с ней два года назад, тоже попали под действие этого проклятья?

– Ты ведь сам это знаешь, – улыбнулась Татьяна, – Зачем спрашиваешь?

– Нет, не знаю, но догадываюсь. Хочу, чтоб ты либо подтвердила, либо опровергла мои догадки.

– Ладно, – согласилась она, – Все очень просто и банально: опять виновато место. Место, в котором похоронили Дарью, не дает возможности душе в полной мере оторваться от тела. Образно говоря, Дарья схватилась за жизни тех людей, в надежде, что ее душу вытянут из этого места. Это как утопающий иногда хватается за спасителя и топит и его вместе с собой.

– А причем здесь дом Анисима? – поинтересовался я.

– Анисим способен чувствовать нити проклятья, по ним он выхватывал жизни попавших под него, не давал им постичь участь своей дочери. Это сложно объяснить на словах. Когда пытаешься – звучит как бред. Но ты интуитивно уже все понял.

– Да, и вот еще вспомнил, что меня мучает: почему это, так называемое, проклятье увязано с числом «девять»? Ну, например, если верить рассказам старушек, то мужики повымирали за первых девять лет после пропажи Дарьи; да и мы сами по кладбищу ходили, видели даты смертей; то есть, это действительно так. Далее, Ася, со своими родными, предположительно, на девятые сутки после смерти Анисима на том самом капище была. И их самих, если еще и Анисима, или меня вместо него, посчитать, именно девять человек было. И умирали все с интервалом в девять месяцев. Вот не могу понять никак: что это значит, откуда и зачем эта закономерность?

– А нету здесь никакой закономерности, – отрезала Таня, – Люди находят эти самые закономерности в череде случайных событий, сами придумывают их. За девять лет мужики вымерли, потому что именно столько времени им на это Дарья отвела. А то, что именно на девятый день после смерти Анисима твоя напарница оказалась здесь – могла же оказаться и в любой другой день. Это уже случайность… И было их все-таки не девять, а именно восемь: сам Анисим не считается, так как он не является жертвой проклятья, а тебя там и в помине не было, даже рядом. Ну то, что умирают через каждых девять месяцев – может и не случайно. Скорее всего, столько в среднем нужно времени, чтобы без прямого физического воздействия умертвить человека, вымотав всю его душу. Закономерности в подобных вещах, естественно, имеются всегда, но конкретно по числу «девять» – вряд ли.

– Ладно, принято. Идем далее. Анисим, значит, умер своей смертью, от старости. При этом, каким-то образом, он продолжает удерживать души проклятых в своем доме. То есть, я правильно понимаю, что собственная смерть не мешает ему в этом?

– Ни сколько не мешает, ведь он свободен. А по поводу того, что он, как ты сказал, умер своею смертью от старости – да, так, конечно, но не совсем: дело в том, что Анисим, наконец-таки, позволил себе умереть сам, когда почувствовал, что череда случайных событий начала выстраиваться таким образом, что во всю эту историю окажутся втянуты люди, способные покончить с этим проклятьем…

– То есть, если бы, как ты это называешь, череда случайных событий не сложилась таким образом, то он бы продолжал жить до сих пор? – удивился я.

– Не знаю, а почему бы и нет?

– А почему он сам не смог найти свою дочь при жизни?

– Просто не смог, – ответила Таня, – Он примерно знал, что с ней случилось, но где это случилось – не знал, поскольку эти места значительно сильнее его самого и умеют хранить тайны намного лучше людей.

– Хорошо. Если я правильно понял, нам нужно найти останки Дарьи, и перенести их на обычное место, так?

– Именно. Но сколько лет вам придется ее искать? Вы видели масштабы того холма?

– Видели, – ответил я, – Поэтому нет времени на болтовню. Все, что мы хотели узнать – мы узнали. Огромное тебе спасибо за это, Татьяна. А теперь мы пойдем. Проводи нас, пожалуйста…

Она довела нас до калитки.

– Ну все, значит, – принялся я прощаться, – Еще раз спасибо за информацию. Вероятнее всего, мы уже больше не увидимся, поэтому прощай.

– А я тебе, Сергей, скажу до свиданья, – произнесла она, затем взяла меня за руку, потянула меня к себе и шепнула на ухо: – Ты ей на хуй не нужен.

Я отстранился, вырвался, пошел к машине.

***

– Ужасная тетка! – негодовала Ася, когда мы тронулись, – Просто невыносимая! Вульгарная, манерная, хамка, деревенщина с отсутствием вкуса!.. Еще и наговорила какой-то ерунды непонятной. Вот, кто тут настоящий шизофреник, а не Степан! А вообще, они два сапога пара…

– А по мне так Татьяна очень даже ничего, – решил я Асю подразнить слегка.

– Ну и оставался бы у нее!.. – бросила злобно Ася, затем добавила: – Вы так мило беседовали, что даже мне толком ничего не дали сказать… Что она тебе там только что шептала? Наверное, пошлости какие-нибудь, да? Или про меня гадости?

– Да нет, ничего особенного, – ответил я.

– Все понятно, – пробубнила Ася, отвернулась к окошку…

– В общем, так, – решил я озвучить план дальнейших действий, дав Асе позлиться минуты две, – Сейчас едем домой, переодеваемся, берем у кого-нибудь лопату и отправляемся к третьему капищу.

– И что, будем там все перекапывать, да? – раздраженно спросила Ася.

– Именно!

– И ты веришь, что мы ее найдем до нашей старости?

– Найдем, – уверенно ответил я, – Даже не сомневайся…

Приехали, переоделись, я сразу же пошел к Степке. Застал его копошащемся в своем хламе во дворе, трезвым.

– День добрый, – поздоровался я первым.

– О, Серега, привет! – радостно он встретил меня, – Ну что? Как успехи?

– Нормально.

– Поговорил с ней? Все узнал?

– Да, – ответил я, – Все узнал. Хочу лопату взять на время. Есть у тебя?

– Конечно, только угости сигареткой вначале…

Я протянул ему пачку, он взял одну, попросил огня.

– Знаешь уже конкретное место? – глубоко затянувшись, поинтересовался Степка.

– Догадываюсь.

– Это хорошо, – произнес он, – Ты это, домой иди, а я тебе минут через десять лопату принесу, чтоб ты по деревне с нею в руках не расхаживал. А то еще старухи эти увидят, потом какую-нибудь хуйню придумают.

– Да, хорошая мысль, – согласился я, – Я тогда пойду…

Спустя обещанных десять минут к калитке подошел Степан с лопатой, обвязанной мешковиной. Я приблизился к нему.

– Вот, мешок вам тоже пригодится, – вручил он мне принесенный предмет, – Можешь его не возвращать, а вот лопата мне нужна. Чтоб не нести, оставляй ее тут, я потом буду мимо проходить – заберу.

– Спасибо, Степан, буду должен.

– Да няма за што![219] – воскликнул он, – Но буду благодарен, если ты мне три рубля дашь.

Я дал ему пятерку…


***

Часам к четырем мы были на капище.

– Ну и с чего начнем? – со скепсисом в голосе спросила Ася.

Ничего не ответив, я подошел к небольшой окружности, выложенной из камней.

– Это вроде ваше кострище было, да? – спросил я.

– Да, это.

– А камни и до вас тут лежали?

– Да, но валялись вокруг, как попало. Мы их собрали, выложили из них…

– Отсюда и начнем, – перебил я Асю…

Копать было очень тяжело: растительность, корни, камушки. Я устал буквально за первых десять минут махания лопатой. Ася начала помощь свою предлагать – я ее не принял. Да и какая от нее помощь-то могла быть?..

Около часа провозился, выкопал яму почти в метр глубиной, уже отчаялся, еще чуть-чуть – и сдался бы, но тут, неожиданно, лопата уткнулась во что-то мягкое, упругое. Капнул еще, подковырнул – наружу вышла черная, деформированная и рассыпающаяся от времени, резиновая галоша, маленького размера, явно либо детская, либо женская (естественно, женская, а как иначе?).

– Ася, подойди, глянь, – позвал я ее, бродившую кругами, продемонстрировал находку.

– Ого!.. – поразилась она, начала восклицать: – Не может быть!.. Так это… это что же получается?.. Она, получается, действительно там?! Это мы… еду готовили на могиле?!

– Что-то вроде того, – ответил я. Снова лопату погрузил в грунт – и тут же металл штыка стукнулся обо что-то твердое, мягче камня, но жестче древесины – то была кость, малая берцовая. Еще покопался немного – какие-то мелкие косточки обнаружил, видимо кости стопы, пальцев. Сообразил, что нужно немного в сторону брать, чтоб остальное выкопать…

Ася боялась заглядывать в яму, держалась в стороне.

– Ну как, кроме обуви нашел что-то еще? – решилась она спросить, наконец.

– Да, естественно,… нашел, – произнес я нервно, даже пустил петуха. Ася не стала уточнять, что именно было найдено, и так все было понятно…

В общей сложности, раскопки заняли часа три с учетом одного единственного перекура. Сумерки были, когда я почувствовал, что все нужное уже в мешке, включая некоторое количество грунта, который мог быть, по моему представлению, продуктом разложения мягких тканей. Не хотелось что-то оставить там, поэтому я предпочел собрать больше, чем меньше; в итоге, полотняный мешок был набит костями и песком больше, чем на половину своего объема.

Только когда закончил, осознал, что у меня нестерпимо разболелись поясница и руки, а ладони были стерты до крови. Закурил сигарету, завязал мешок, приподнял его, чтоб вес оценить – тяжело, но не очень. Докурил, отдышался, быстренько загреб где-то лопатой, где-то ногами, образовавшуюся яму, глубиной в метра полтора…

– Что дальше будем делать? – тихо спросила Ася, голос ее дрожал.

– Бери лопату, а я мешок. Идем в машину, потом едем домой. Завтра засветло отправимся к староверскому кладбищу, там мы захороним Дарью со всеми почестями, затем вернемся в Спаси, соберем вещи – и домой. Вначале в Борисов. Там отдохнем, вымоемся, переночуем – и я тебя в Минск завезу.

– Неужели все закончилось?

– Нет, – ответил я, – Мы ведь Дарью еще должны похоронить. Завтра все закончится…

К машине шли почти в полной темноте. Ася следовала впереди, как могла освещала мне путь, но я все равно умудрился один раз зацепиться за какое-то бревно и упасть. Благо, содержимое мешка не выпало…

– Мешок в багажнике оставляем? – осторожно спросила Ася, когда я уже припарковался у дома Анисима и заглушил двигатель.

– А как иначе? – удивился я ее вопросу, – Или ты предлагаешь его в дом забрать? Может, еще в палатку на ночь принесем, чтоб Дарья не замерзла и не заскучала?

– Не смешно, – тихо произнесла Ася…

Уставшие, грязные (я в особенности), сидели за столом, молча пили чай – беседа никак не клеилась. Ася была мрачнее тучи, злая, я же, пытаясь ее хоть как-то развеселить своими глупыми шутками, только еще больше нервировал ее.

– Ну что же с тобой такое, Ася? – спросил у нее, – Почему ты такая хмурая и злая? Должна же наоборот радоваться тому, что самое страшное позади.

– Я не понимаю тебя, Сергей! – воскликнула она, – Ты себя ведешь таким образом, будто каждый месяц по скелету в лесу откапываешь! Неужели тебе не страшно? А еще и шуточки эти твои…

– Ну извини, уж, – обиженно произнес я, – Я ж обстановку разрядить пытаюсь, как лучше хочу. Или, может быть, я должен еще больше нагнетать?

– Нагнетать не надо! – продолжала Ася на повышенном тоне, – Но может быть стоит немного почтительнее и тактичнее быть? Возле нас останки когда-то живого человека, а ты, вместо того, чтобы хоть немного уважения проявить, еще и позволяешь себе отпускать скабрезные шутки! Это кощунственно…

– Что ты несешь, Ася?! – уже я завелся, – Совсем с ума сошла? Как я, по-твоему, почтение и тактичность должен проявить? Может мне нужно сидеть, надувшись как сыч, и огрызаться на каждую реплику?

– Так, Сергей, все! Не хочу с тобой разговаривать. Иди-ка ты выйди на улицу да покури! – не менее грубо выговорила она.

– Да что ты себе позволяешь?! – уже не на шутку я рассвирепел, – У тебя есть хоть грамм совести?!

– Вый-ди! По-жа-луй-ста! – повторила она по слогам.

– Ну и пошла ты!.. – выругался я, схватил куртку, вышел на улицу, максимально громко хлопнув дверью…

«Что она о себе возомнила?! – восклицал я мысленно, в прямом смысле задыхаясь от ярости, – Вместо того, чтобы хоть какую-то благодарность проявить!.. Нахалка, одним словом! Бессовестная! Никак не ожидал я от нее такого!..

Докурил одну сигарету, постоял минуты три без действий, потом вторую достал; почувствовал, что понемногу прихожу в себя, успокаиваюсь.

«Нет, это не похоже на Асю, – уже спокойнее я начал рассуждать, – Может быть, это действительно я ее чем-то спровоцировал или обидел?.. Нет. Раньше и грубее, и пошлее шутил, а она спокойно реагировала. Правда, допускаю, что до этого я ей был необходим, и она просто терпела мое поведение, даже подыгрывала где-то. А сейчас, когда я уже большую часть своей миссии выполнил, она и показала, как ко мне на самом деле относится… Не, не может быть, не верю… Бля, но с какой же она ненавистью в голосе со мною разговаривала! Даже меня этой ненавистью заразила…Еще и слово такое подобрала – «скабрезные»…»

Вдруг, даже не услышал, а как будто бы почувствовал, какой-то странный звук, то ли протяжный писк, то ли звон, то ли скрежет… Прислушался, понял, откуда он доносился, двинулся в сторону его источника. Оказался возле своей машины, застыл, еще раз прислушался: да, звук был, доносился изнутри автомобиля; но тот звук я не мог слышать, а мог ощущать; словно он был на особенной частоте, которую невозможно воспринять ушами, и невозможно физически ощутить его вибрацию; однако я его слышал, словно мозгом, или сердцем, или душой…

За спиной, в нескольких десятках метрах от меня, открылась и закрылась дверь дома, затем замельтешил свет фонарика, послышались торопливые шаги – ко мне спешила Ася. Раздался ее страдальческий голос:

– Сережа, прошу тебя…

– Тсс… – прервал ее, подняв руку вверх с оттопыренным указательным пальцем, – Подойди сюда, только тихо…

Ася медленно приблизилась, встала плечом к плечу ко мне.

– Слышишь этот звук? – спросил у нее шепотом.

– Да, – так же шепотом ответила она.

Несколько минут стояли неподвижно, вслушивались. Я первым заговорил, уже в полный голос:

– Ладно, Ася, пошли в дом. Завтра мы с этим покончим…

***

– Сережа, ну ты точно на меня не обижаешься? – стыдливо допытывалась Ася.

– Точно, – ответил я, задвинув вьюшку в печи, – Не волнуйся, Ася, все хорошо, я все понимаю.

– Нужно было сразу Дарью хоронить везти, а не откладывать до завтра, – протянула она, – Как теперь эту ночь пережить? Что сейчас делать?

– Ничего, – спокойно ответил я, – Надо ложиться спать, отдохнуть как следует. Завтра не менее тяжелый день предстоит. Уверен, что все спокойно ночью будет. Как-никак, Дарья больше всех заинтересована в том, чтобы мы ее завтра похоронили, поэтому пускай лучше не балует…

Стоило мне только принять горизонтальное положение, как я тут же провалился в сон. Под самое утро приснилось, как я, Борис и Динара, непонятно где, неизвестно зачем, неясно почему, перематываем леску то ли в спиннинге, то ли в удочке. Борис держит удилище, стравливает леску, прокручивая катушку против часовой стрелки, Динара на мотовило леску наматывает, я же саму леску придерживаю, расправляю, не даю ей спутаться. «Ты, Сергей, представь, что я – это Дарья, ты – Анисим, а Динара – Ася» – произносит Борис, продолжая прокручивать катушку, а катушка с каждым оборотом издает такой же звенящий скрежет, как тот, звучавший из моей машины, со скелетом в багажнике…

### Глава двадцать вторая

Настал последний день нашего приключения, понедельник, девятого октября две тысячи семнадцатого года.

Ася меня разбудила в полпятого утра. Я еле поднялся: раскалывалась спина, руки не разгибались, мозоли на ладонях ужасно болели, жглись.

– Ты спал как убитый, – сообщила мне Ася, – В какой позе заснул, в такой и проснулся.

– Это хорошо, хоть выспался впервые за недели полторы, – ответил я, – А тебе как спалось?

– Почти никак. Сразу заснула на полчаса, потом проснулась, ты уже спал. А я – ни в одном глазу.

– Дом опять шумел? – поинтересовался я.

– Нет, ни звука, ни шороха.

– А в чем тогда дело? Что мешало?

– Не знаю даже, – задумалась Ася, – Беспокойство какое-то, тревога, грусть, непонятная обида, стыдливость… Кстати, жалко, что все заканчивается. Ведь согласись, что хоть и страшно было, но очень интересно.

– Да, согласен…

Выпили кофе, я крестик нательный вложил в карман, топор прихватил, так как уже был научен горьким опытом разрубания толстых корней лопатой; оделись, вышли.

Было еще совсем темно, дождь лил, зябко, противно, страшно…

Сели в машину. Не успел я завестись, как кто-то постучал в боковое окошко с моей стороны. Я чуть от разрыва сердца не умер, но как-то совладал с собой, опустил стекло, увидел Степку.

– Ну как дела? Нашли? – без приветствия сразу спросил он.

– Да, нашли, – ответили мы с Асей хором.

– Хоронить везете, да?

– Ага, – на этот раз я один ответил.

– А я вот на работу иду в Курганы. Сразу говорю: подвозить не надо.

Он уже отошел на несколько метров, но я его окликнул:

– Степан, подожди. Скажи, пожалуйста: после смерти нас свобода ждет или неволя?

– Это кому как, – ответил он и зашагал от нас зигзагами…

Приехав на место, еще примерно сорок минут ждали, пока начнет светать, так как в полной темноте идти было бы крайне сложно, а фонарями пользоваться – нежелательно, поскольку их свет мог привлечь чье-нибудь ненужное внимание. Дождевики использовать также не стали, так как они были ярких цветов – один желтый, другой голубой.

Стало немного светлее, двинулись.

Очень тяжело было передвигаться по залитому дождем лугу, особенно мне, с двадцатью килограммами на горбу. Еле-еле пришли, выбрали место поровнее, где поменьше растительности, недалеко от могилы Анисима. Я принялся копать. Копал, копал, рубил, копал… Выкопал яму примерно метр на полметра в длину-ширину и еще около метра в глубину. Вылез, столкнул туда мешок, нащупал в кармане крестик, достал, бросил его туда же, принялся закапывать.

– Аська, помогай, – позвал я ее, – Ногами хоть позагребай…

Ася начала сталкивать землю в яму ногами, я лопатой. Быстро справились, я потом все притоптал, сверху дерном укрыл.

– Ну вот, Ася, – произнес я под конец, – Уже точно все закончилось. Теперь можешь этот день ежегодно праздновать, как свой второй день рожденья. Можешь название какое-нибудь придумать этому празднику, например: день возрождения или перерождения… а лучше день новорождения, о!..

Ася молчала, плакала. Я ее приобнял за талию.

– Так, ну что? – спросил я у нее минут через пять, – Все? Пойдем к машине?

– Да, пошли…

***

Вернулись в дом Анисима – грязные, мокрые насквозь. Умылись, переоделись, принялись вещи собирать, провозились с этим делом больше часа. Ася решила пройтись по местным старушкам, попрощаться, а я в это время отправился грузить сумки в машину. Закончил, Аси еще не было. Решил на всякий случай Петровичу позвонить.

– Алё? – почти сразу ответил он.

– Привет, Петрович. Звоню тебе, чтоб сказать, что мы сегодня уезжаем.

– Ужо, да? Усё разузналі, што было трэба?[220]

– Да, все. Извини, времени нет, чтоб с тобой лично попрощаться, поэтому так приходится. Я в холодильнике оставлю двадцатку в знак благодарности, как-никак, если б не ты, то нам бы жить, скорее всего, негде было…

– Сірога, хваціла б і дзясяткі, навошта столькі? – перебил он меня, – Ты і мне ж грошаў надаваў ужо, і цёшчы маёй…[221]

– Да ну, успокойся… Дом закроем, ключ Трофимовне передадим, в доме порядок, не волнуйся. Стулья, холодильник, плиту – уж извини – сам потом перетащишь. Ну, так, вроде, все.

– Эх, добры ты хлопец, Сірога… А, я ўчора бачыў, што вы к Таньке пад’язджалі. Чаго ж у госці да мяне не зайшлі?[222]

– Ай, Петрович, постеснялись без приглашения, прости… Ладно, давай. Прощаться не будем – может быть, еще и свидимся когда-нибудь…

Аси долго не было, позвонил ей – ее телефон лежал на холодильнике. Решил подождать еще минут десять и идти за ней. Не пришлось – вернулась сама – через девять минут.

– Чего же ты так долго? – встретил ее с претензиями.

– С Трофимовной долго прощались, она плакала, деньги брать не хотела. С боем всунула ей десятку. С Алексеевной и Ивановной быстро простились. Ивановна, кстати, меня не узнала вообще. Я заметила, что ей с каждым днем все хуже и хуже с головой становится.

– Жалко, – ответил я, – Мне кажется, она самая добрая из всех старушек. Только что к книгам отношение у нее неоднозначное.

– Согласна… Так, вижу, вещи ты в машину уже занес. Давай сейчас еще все обойдем, осмотрим, проверим, закроем дом, отнесем ключ Трофимовне – и поехали…

***

Ася сразу заснула и проспала почти всю дорогу. Пробудилась, когда мы въехали в Борисов. Я еще по дороге зарулил к магазину, купил четыре баночки безалкогольного пива для себя, бутылку белого вина для Аси и пачку пельменей для нас двоих. В полпервого дня мы были уже у меня дома.

Переоделись в домашнее, Ася ушла в ванную минут на сорок, я прилег на диван перед теликом, успел посмотреть концовку финального матча крупного турнира по снукеру – немного расстроился, так как тот, за которого болел, проиграл в напряженной борьбе; переключил на программу про акулу-молот…

Ася закончила с мытьем, вышла, пошел я. Тоже долго отмокал, плескался, возможно даже больше нее времени там провел. Вылез, вытерся, оделся, выбрился, вышел.

Телевизор работал, показывал какую-то музыкальную попсовую мерзость, Ася лежала на диване, спала.

«Ну вот, – пошутил я мысленно, – Осквернила мой священный телевизор. Теперь придется проводить ритуал очищения: на протяжении семи дней по семь часов прокручивать на нем клипы блэкметаллистов, рэперов и экранизации романов Достоевского…»

Приблизился к Асе, сел на пол у нее перед лицом и поцеловал ее в губы – она не проснулась. Посидел еще минут пятнадцать над ней, полюбовался. Затем решил все-таки разбудить.

– Ася,… Ась, – слегка потряс я ее за плечо, она пошевелилась, потянулась, зевнула, села не открывая глаз, – Иди, может, в комнату, а? На кровати поспишь как человек?

– Ой, подожди, Сережа, – зевая, ответила она, приоткрыла глаза, потом снова закрыла, – Сейчас я немного приду в себя,… уже днем не буду спать,… ночью буду…

Сварили пельменей, пообедали, я пил пиво, она вино…

Ася принесла свой блокнот, пролистала, нашла что хотела, обратилась ко мне:

– Ты значительно больше меня потратил, вот тут у меня все записано. Сейчас подобью сумму, отдам разницу.

– А дай-ка я гляну, – протянул я руку, она, ни о чем не подозревая, дала мне блокнот. Я взял его, пробежал глазами по двум столбикам «Я» и «Сергей», выдрал этот лист, порвал его на клочки, выбросил все в урну.

– Что ты творишь?! – протестовала Ася, – Как теперь я буду…

– Тихо, козявка! – прикрикнул я, – Иначе ремня дам…

Смотрели какие-то пустые фильмы, снова я исполнял роль подушки, Ася опять проливала вино на диван, я вновь боялся, что она напьется…

– Сережа, а ты не забыл, что у меня в ближайшее воскресенье день рожденья? – спросила она меня как-то невзначай.

– Нет, не забыл, – соврал я.

«Так, а какое же это число будет? – принялся я судорожно складывать цифры в уме, – Вроде пятнадцатое. Да, точно, пятнадцатое».

– Помнишь, что ты обещал?

– Ничего не планировать на этот день? Да, помню.

– Ну и?

– Я ничего и не планирую. Как и обещал.

Ася рассмеялась, затем предложила:

– Приезжай в Минск, я отмечать пышно не планирую, сам понимаешь,… но так, слегка… Ксюшу с Глебом позову, еще одну подружку, возможно… Приезжай, в общем, хорошо?

– Хорошо, приеду обязательно, – ответил я.

Потом подумал немного, внес свое предложение:

– Слушай, Ася! А на хрена нам завтра в Минск ехать? Оставайся тут, в воскресенье и поедем. Сейчас палатку принесем, прямо здесь расставим, я уже привык к твоему храпу, без него и не засну, наверное…

Ася захохотала.

– Не, Сережа! Это вряд ли. Перед Ксюшей неловко. Она и так две недели Маркиза ездит кормить почти каждый день.

– Да ладно, я пошутил…

– Кстати! Интернет ведь появился!.. – воскликнула она, побежала искать свой телефон, нашла, перестала существовать на час…

– Списалась с Ксюшей только что, – сообщила Ася, – Она очень рада, что все закончилось. Я прямо жду не дождусь, когда увижу ее лицо, после того, как расскажу ей все-все-все, что с нами происходило.

– Я думаю, она не поверит, – предположил я, – По крайней мере, я бы точно в такое не поверил.

– Я, наверное, тоже, – согласилась Ася, затем спросила: – А во сколько завтра выезжаем в Минск?

– Думаю, часов в десять утра. В это время трафик должен быть поменьше.

– Так, это значит, что где-то к половине двенадцатого будем у меня дома, да?

– Так точно…

### Глава двадцать третья

Я уже давно встал, сидел на кухне, пил кофе, когда туда же пришла только что проснувшаяся, еще совсем сонная, взъерошенная Ася; было прекрасно видно, что ее мучило похмелье.

– Доброе утро, – обратилась она ко мне апатично, слегка охрипшим голоском.

– Доброе, – ответил я, – Как спалось?

– Хорошо спалось. Но я все-таки зря еще и красное вино вчера допила, – призналась она, – Сейчас плоховатенько себя чувствую.

«Ты, наверное, еще не знаешь, что такое действительно «плоховатенько», – подумал я.

– Завтракать будешь? – поинтересовался у нее.

– Ой, не-не-не, точно не буду. Кофе… хотя,… нет, лучше чая попью. Потом таблетку приму…

В начале одиннадцатого вышли. Когда уселись в машину, еще некоторое время Ася тяжело вздыхала, я догадался, что ее мутило. У магазина притормозил и сбегал за минералкой, приобрел литр воды с газом, вручил Асе, она тут же ее открыла, отпила несколько глотков, икнула.

Ехали молча, только въезжая в Минск, она заговорила:

– Так ты мне экскурсию по Борисову и не устроил.

– Да, действительно. Но, я ж надеюсь, ты еще когда-нибудь будешь в Борисове?

Она ничего не ответила, лишь в очередной раз приложилась к уже на две трети опустевшей бутылке.

«Как же я тебя понимаю, – мысленно обращался я к ней, – У самого практически всегда настроение паршивое на следующий день после пьянки».

Ася позвонила Ксюше, предупредила, что мы скоро будем.

– Ксюша у меня дома сейчас, – доложила она мне, слегка повеселевшим голосом, – Выйдет, поможет с сумками.

– С Глебом она помирилась?

– Нет пока что. Но, уверена, к моему дню рожденья помирится.

Ксюша стояла под козырьком подъезда, укрываясь от моросящего дождя, курила. Как только увидела мою машину, тут же затушила о стену сигаретку, пошла в нашу сторону. Последовала минутная церемония встречи двух подружек, включавшая в себя визги, поцелуи и объятья. Я в это время освобождал багажник от сумок, выставлял их на влажный тротуар.

Достал все, принялся обвешиваться вещами. Все умудрился взять, за исключением ноутбука. В итоге, помощь со стороны Ксюши ограничилась открыванием и придерживанием дверей, что, в принципе, тоже было немало.

Маркиз встретил Асю с нескрываемым восторгом: терся, мяукал, мурлыкал, пускал слюни. Меня же он предпочел проигнорировать вовсе, будто я для него абсолютно чужой человек.

Расположились на кухне, пили чай, рассказывали все, что с нами приключилось. Ксюша слушала очень внимательно, с широко открытыми глазами и отвисшей челюстью, периодически сопровождая наш рассказ нецензурными возгласами.

– А вы что-нибудь смогли зафиксировать, когда в доме все это творилось? – поинтересовалась Ксюша, – На видео снять, звук записать?

– К сожалению, нет, – ответила Ася, – Мы пытались на диктофон писать и на камеру, но ничего не записалось.

– Ох, ну не знаю тогда, как в такое вообще поверить можно! – воскликнула Ксюша.

– Можешь и не верить, но факт остается фактом: мы столкнулись лицом к лицу с этим всем…

«А что мне дальше делать? – думал я, – Уезжать или как?»

– Сережа, – обратилась вдруг ко мне Ася, – А ты во сколько уезжать планируешь?

«Вот и наводящий вопрос с намеком последовал», – с немалым сожалением подумалось.

– Не знаю, – неуверенно ответил я, – А когда надо?

«Вообще-то, я планировал остаться», – мысленно честно ответил на заданный вопрос.

– Ты же не думай, я тебя не прогоняю, – смущенно начала то ли извиняться, то ли оправдываться Ася, – Просто… я понимаю, что ты уже устал от меня за последних две недели…

«Совсем не устал», – парировал я про себя.

– Поеду после обеда, часа в три, – ответил вслух.

– Тогда я что-нибудь быстренько приготовлю поесть. А ты, Ксюша, помогать мне будешь…

***

– В ближайшее воскресенье собираемся у меня, – сообщила Ася Ксении, – Я, ты, Сережа, Ира… Что там с Глебом у тебя?

– Пускай еще пару дней пострадает один, – ответила та.

– Так хоть до воскресенья простишь его?

– До воскресенья прощу.

– Вот и отлично! – обрадовалась Ася, – Тогда и Глеба с собой бери. Посидим впятером, пообщаемся, выпьем. Я приготовлю чего-нибудь вкусненького… Сережа, а ты почему такой кислый? Сидишь, молчишь постоянно.

– Да нет, не кислый, Ася, все в порядке, – соврал я, – Просто задумался.

– Когда книгу писать начнешь про Спаси?

– Не сейчас, это уж точно. Чувствую, что нужно минимум месяц не начинать, чтобы эмоции слегка улеглись. А то выйдет нецензурщина с неприличным количеством восклицательных знаков и междометий.

– Я тебе там на почту сброшу на днях то, что на ноутбуке набирала. Возможно, тебе что-то пригодится. Еще хочу попробовать статью написать, ты мне поможешь с ней?

– Конечно, обязательно помогу, – пообещал я, – Высылай наработки, звони, спрашивай.

– Хорошо, договорились. Завтра же начну.

«Нужно будет обязательно по возвращению задание запросить по статьям, – подумал я, – А то на пятьдесят баксов долго не протяну. Тем более, еще нужно будет Асе подарок купить».

– Сережа, а какой ты алкоголь предпочитаешь? – вдруг спросила Ася.

– Никакой, – ответил я, – Я за рулем буду. Мне понравилось по Минску на машине кататься…

– Нет, так дело не пойдет, – строго заявила она, – Тем более, в этот же день ты от меня не уедешь, даже не надейся.

«Вот, значит как! Хочет напоить меня и на ночь оставить!» – посетила приятная мысль, тут же мое мерзкое настроение резко сменило свой полюс.

– Я иногда буйно себя веду, когда напиваюсь, – начал я неуклюже шутить, – Начну стриптиз на столе танцевать, потом Глебчику захочу физиономию набить… Опасно, одним словом…

– Сергей, – сквозь свой и Асин смех, обратилась ко мне Ксюша, – Я лично тогда прослежу за тем, чтоб вы достаточное количество спиртного употребили.

– Я тогда бутылку абсента куплю, чтоб наверняка, – весело добавила Ася.

Решил, что самое время уйти, пока у всех приподнятое настроение, чтобы оно напоследок у всех таковым и осталось.

– Эх, ладно, девчонки, – произнес я, вставая из-за стола, – Интересно, конечно, с вами, но мне уже пора, пожалуй. Поеду, а то скоро люди с работ попрут, еще в пробку попаду. Спасибо, Ася, за обед, все было очень вкусно: и жареная картошка, и сосиски, и чай… Особенно сосиски и чай…

На прощание я зачем-то страстно расцеловал в щеки их обеих, чмокнув еще и в лоб каждую; обе опешили, растерялись, переглянулись, пожали плечами. А я был доволен собой, удалился гордый и счастливый…

### Глава двадцать четвертая

На следующий день пошел по магазинам. Купил для Аси новую красивую записную книжку, большую коробку конфет, по бутылке шампанского и белого вина; дома откопал экземпляр своей книги, написал на форзаце своим завихренистым почерком: «Любимой Асе от автора. Григорьев С.С.».

Как и планировал, выбил для себя два задания на статьи, написал коряво, зато быстро. Всех все устроило, заработал немного.

Посетил парикмахерскую, сделал простую короткую стрижку – меньше стало седины – помолодел сразу лет на пять.

С Асей созванивались каждый день, от одного до трех раз, болтали о всякой ерунде; удивительно, но ерунда не заканчивалась, разговоры, бывало, длились по полчаса, а иногда и по часу.

В четверг она сбросила мне обещанные материалы и черновик своей статьи. Что касается черновика, то получилось объемно, страниц на десять печатного текста, без мистики, только сухая хронология известных событий, много внимания было уделено старообрядцам. Честно говоря, написано было слабовато и несколько безграмотно для публицистики, но зато достаточно информативно. Помог откорректировать, немного над стилистикой совместно поработали, в принципе, сносно получилось, но я бы все равно такое в серьезное издание не стал бы отправлять.

Однажды даже Ксюша позвонила мне, поинтересовалась, что я дарить Асе собирался.

– Ну как что? Бухло, естественно, – ответил я, – Лучше подарка не найти. Как говорили древние греки: «Гарэлка – для душы і сэрдца грэлка»… Ну и еще, в дополнение, немного сладостей, записную книжку и цветы.

– А я вот не знаю что, – пожаловалась Ксюша, – Было бы проще, если б она курила – подарила бы крутую зажигалку. А так…

– Подари крутую зажигалку мне, а Асе пачку сигарет – пускай учится курить, – ляпнул я, – К следующему ее дню рожденья уже и ей зажигалку подаришь…

Короче говоря, ничем я Ксюше не помог, наплел чепухи, и разозлил, и рассмешил ее одновременно. Кстати, без всяких договоренностей, перешли с Ксенией на «ты», само по себе как-то вышло, я даже и не заметил, как и в какой момент это произошло. С Глебчиком она, к слову, помирилась.

В субботу в очередной раз созвонился с Асей.

– Во сколько приезжать? – первым делом спросил у нее.

– Все собираются к пяти, Ксюша раньше будет, поможет стол накрыть. Ты тоже раньше приезжать можешь.

– Во сколько? – хотелось мне конкретики, – Я же могу и утром припереться…

– Приезжай к обеду, – предложила Ася, – Кстати, ты так и не ответил, что пить будешь?

– Мне все равно. Скорее всего, и в правду ничего.

– Ну это вряд ли, – заявила она, затем спросила кокетливо: – А что ты мне подаришь?

– Танец!

– Эротический? – хихикнула Ася.

– Ритуальный, – ответил я, затем спросил: – А состав гостей такой же будет, как и планировалось?

– Да, пять человек вместе со мной. Я, признаться честно, и не люблю большие компании.

«Я вообще никакие компании не люблю, – мысленно произнес я, – Мне было бы приятнее с тобой наедине побыть…»

Полночи не спал, думал обо всем, предвкушал встречу, волновался перед задуманным. Еле заснул, приснилась Ася. Детали не запомнились, но сон был приятный и обнадеживающий…

***

Настало долгожданное и, вместе с тем, пугающее воскресенье пятнадцатого октября.

Встал, принял контрастный душ, плотно позавтракал, собрал в свою сумку-почтальонку, на всякий случай, запасные носки, нижнее белье, средства личной гигиены…

Погода прекрасная была, солнышко, тепло почти как летом, птички-синички, тиу-тиу, чик-чирик и т.д.

Поехал в цветочный магазин, купил букет из целых двадцати пяти красных роз (впервые в жизни цветы покупал), была мысль в ювелирный заскочить и колечко недорогое сразу приобрести, но потом сообразил, что есть риск не угадать с размером. В общем, не рискнул… А если честно, то и денег уже мало оставалось – на достойную вещь и не хватило бы.

В полпервого дня выдвинулся в Минск, в два с копейками был уже у Асиного подъезда. Стоял еще долго, курил, думал, не решался никак набрать номер квартиры на домофоне…

Еще секунд тридцать не находил в себе сил нажать на кнопку дверного звонка, стоял, как идиот, перед дверью, с огромным букетом роз в одной руке и с цветастым пакетом в другой; легкий тремор откуда-то взялся, появилось желание развернуться и уйти.

Услышал шум за дверью, она сама отрыла.

– Привет, ты первый гость, – ласково поприветствовала она меня, улыбнулась, – Ксюша, правда вот-вот должна придти… Ничего себе, сколько цветов! Мне еще ни разу таких букетов не дарили!

– А это не тебе, – решил я зачем-то подразнить ее.

– Давай в вазу поставлю, – хихикнула она, – А то завянут.

Протянул ей, дрожащей рукой, пакетик с остальными подарками, небрежно как-то.

– На. С днем рожденья тебя. Счастья, здоровья и… так далее, – краснея, промямлил.

– Ой, спасибочки, – взяла она его в руки, приобняла меня, поцеловала в щеку, – А что там? Можно посмотреть?

– Ни в коем случае, – принялся я нести чушь, – Я завещаю вскрыть сей пакет в день десятой годовщины победы Борисовского БАТЭ над Мюнхенской Баварией.

Ася засмеялась, побежала тут же на кухню.

Я быстро разулся, снял куртку, проследовал за ней.

– Конфеты, алкоголь… – озвучивала она то, что доставала из мешочка, – Хочешь, чтобы я стала толстой алкоголичкой, да?.. Ой, ты мне все-таки не забыл свою книжку подарить! Огромное спасибо. Ты же подписал ее для меня, да?

– Ага.

Она открыла книгу на форзаце, увидела надпись.

– «Любимой Асе от автора», – зачитала вслух, – Надо же – любимой. Спасибо, очень приятно… О, записная книжка! Здорово, мне как раз она нужна была.

Ася снова меня приобняла. И в этот момент я решился на все.

– Послушай, Ася, – начал очень неуверенно, голос мой дрожал, стал почему-то выше, – Мне ужасно тяжело про это говорить…

Ася, видимо, начала догадываться, насторожилась.

–…Короче, – никак не мог я нужные слова вспомнить, хоть и репетировал несколько раз, – В общем,… так, Ася… Как бы это так сказать тебе…

– Не надо, пожалуйста, ничего говорить, – произнесла она тихо, – Если у тебя получится, то пускай все будет так, как есть.

– То есть, ты… равнодушна ко мне. Я понял, – с трудом выговорил я, минуту молчал, наблюдая за тем, как Ася переставляет предметы с места на место, не глядя в мою сторону.

– Боюсь, что у меня не получится… оставить все так, как есть, – вышел я наконец из оцепенения, – Мне лучше уйти, извини… Так будет правильнее…

Она и не попыталась меня остановить, может и просто растерялась, ведь все стремительно произошло…

***

Выскочил из подъезда. Закурил опять, стягал сигарету за секунд двадцать, закружилась голова, меня вырвало желудочным соком. Присел на лавочку, отдышался, встал, побрел к машине. Вдруг меня окликнул знакомый женский голос, я повернулся, ко мне почти что бежала Ксюша.

– Сергей, что случилось? – запыхавшись, спросила она у меня, – Куда ты?

– Домой, – ответил я, чувствуя, что вот-вот могу заплакать.

– Почему? Что произошло? – начала она меня пытать.

– Ничего, – прохрипел я, горло сдавил спазм.

– Ты ей открылся, да?.. Я так и знала, что это случится. Ася этого боялась. Ты ей очень дорог стал, но, понимаешь ли, как друг, как старший брат. Друзей у нее мало, родных не осталось вовсе… Извини ее, не держи на нее зла. Отдышись, успокойся и возвращайся. Пожалуйста.

– Нет, – сдавлено ответил я, – Мне лучше уехать…

– Сергей, стой!.. – попыталась она схватить меня за руку, я отмахнулся, прохрипел чужим голосом:

– Отъебись от меня,… пожалуйста.

Сел в машину, уехал.

Гнал с такой скоростью, с которой ни раньше, ни позже не ездил и ездить не собираюсь. Не страшно было попасть в аварию, даже хотел этого, боялся только выжить и остаться калекой. Слезы затуманили глаза, в висках стучало, руки плохо слушались, ноги сводило. Удивительно просто, что я доехал до Борисова, никуда не вмазавшись.

Первое, что сделал – зашел в магазин, купил пять бутылок водки. Планировал сразу семь взять, но вспомнил про виски, подаренный Асей, решил, что на дня три-четыре будет достаточно. Телефон разрывался: звонила то Ася, то Ксения, то какой-то незнакомый номер. Отправил Ксении текстовое сообщение с фразой: «Я дома, жив-здоров, не волнуйтесь». После этого звонки прекратились.

Долго не пьянел, слушал музыку, курил на балконе в одних трусах, думал, что же все-таки лучше: повеситься или вскрыть вены…

«Эх, был бы у меня ствол! – с сожалением думал я, – Ни секунды не колебался, запулил бы себе в голову с удовольствием! В висок, наверное, лучше. Правда, если из ружья, то пришлось бы в рот или подбородок… Да, жаль, что нет ствола…»

Употребил в первый же день две бутылки, и даже после этого мозги не отключились, хотя по ногам сильно ударило. Несколько раз падал, стесал себе скулу, рассадил кулаки, ушиб грудную клетку, уснул на полу возле дивана в гостиной лицом вниз…

Вот и отметил я таким замечательным образом день рожденья моего последнего, самого большого, главного разочарования – Разочарования № 3. А как Разочарование № 3 свой день рожденья отметило – не знаю, думаю, тоже хреново.

## Эпилог

С Асей общался один раз, на следующий же день после нашего, так скажем, расставания. Я только-только проснулся, еще продолжая лежать на полу и пребывать в состоянии опьянения; вдруг зазвонил телефон, лежавший прямо возле меня, на полу под диваном; я, ничего еще не соображая, не до конца понимая, что случилось и где я нахожусь, не глядя на экран, принял вызов.

– Алло, – произнес я в трубку сипло.

– Сережа, слава богу, что ты ответил, – услышал я Асин голос, тут же все вспомнил, сердце защемило, – Я ужасно виновата, я не права, но я не могу иначе. Пойми…

– Я все прекрасно понимаю, – перебил я ее, ощутив невероятное просветление в сознании, видимо адреналин хлынул в кровь, протрезвил, хотя чаще бывает, что он пьянит еще больше, – И я не могу иначе. Пойми и ты, что так будет правильнее. Если мы продолжим общаться, то рано или поздно, расстанемся все равно. Но расстанемся плохо. А я этого не хочу. Не хочу, чтобы ты обо мне когда-нибудь думала с пренебрежением, отвращением, презрением,… поэтому, просто представь, что я куда-то уехал далеко-далеко и не имею возможности с тобой связаться. Возможно, это не навсегда, но сейчас именно так будет вернее поступить.

– Но ведь мы так прекрасно общались, дружили…

– Мы прекрасно общались и дружили потому, что ты не знала наверняка, как я к тебе отношусь, – вновь я ее перебил.

– Но ведь я знала! – сквозь плачь воскликнула она, – Я чувствовала это. Мне порой казалось, что я читаю твои мысли. Твои чувства для меня не являются препятствием для дружбы с тобой.

– А для меня являются, – отрезал я, – Я так не смогу, прости.

Она плакала, я тоже; взял паузу, чтоб отдышаться, через полминуты, собравшись с силами, продолжил, стараясь при этом говорить как можно спокойнее:

– Не думай, что я на тебя затаил зло. Помни, что ты для меня всегда будешь…

Я не смог закончить фразу, просто прошептал ей: «все, пока», и положил трубку.

Ася тут же перезвонила – я не ответил. С огромным трудом, через боль в ребрах и в то ли отлежанных, то ли отбитых плечах, поднялся, проковылял на кухню, выпил водки с горла…

***

Бухал еще три дня, после два дня приходил в себя, затем собрал самое необходимое, сел в машину и поехал… в Курганы к Татьяне.

Думаю, не стоит рассказывать, чем я с нею занимался – и так все понятно. Из первых двух-трех дней, проведенных у нее дома, я еще кое-что помню, так как употреблял более-менее в умеренных количествах. А потом все-таки слетел.

У меня даже поверхностных воспоминаний не осталось о том, каким образом я очутился в борисовской реанимации под капельницами, с сильнейшей алкогольной интоксикацией, даже в коме побывал. Как узнал я позднее, привез меня на моей же машине в Борисов из Курганов Петрович, передал врачам; получается, что я обязан ему жизнью. Он потом еще звонил не единожды, справлялся о моем здоровье. Ну и рассказал мне кое-что интересное.

Поведал он мне, что Степка, спустя неделю после нашего отъезда, вскрыл себе вены. Удачно. Насмерть. На его похороны ни его жена, ни его сын не явились. Алексеевны не стало неожиданно для всех еще через неделю – умерла во сне от внезапно оторвавшегося тромба. После похорон Алексеевны, Ивановну забрал к себе ее внук Пашка, так как та совсем умом тронулась, видимо еще и на почве стрессов. Ну и Трофимовну Петрович к себе перевез – не оставлять же ее одну на всю деревню. В общем, Спаси вымерло полностью, закончилась окончательно история того места…

Я не расспрашивал Петровича обо всех обстоятельствах случившегося лично со мной, так как испытывал ужасный стыд, и хоть и было любопытно, но страх перед правдой перевешивал.

К слову, Татьяна не звонила ни разу, я ей тоже. И это хорошо…

***

Лишь сейчас, спустя более трех лет, я таки решился написать о случившемся, так как немного шрамы затянулись, стало легче вспоминать.

Занимаюсь я все тем же, чем занимался до всей этой истории: пишу статьи, ухожу раз в один-два месяца в запои, мечтаю все это прекратить. Правда, запои покороче и помягче стали, поскольку мой хронический гастрит превратился наконец-то в язву желудка, вследствие чего, так же как раньше, много и подолгу, бухать уже просто физически не способен.

С Асей не общаюсь, она очень скоро меня также беспокоить перестала звонками. Первых несколько месяцев делала это регулярно – я ни разу трубку не снял. Еще и в соцсети писала – ни разу не ответил. А сам-то присматриваю иногда за ее страничкой, полгода назад она сменила фамилию. Зла на нее не держу, хотя, не скрою, обида присутствует. Кстати, подаренная мне Асей бутылка вискаря так и стоит непочатая; пообещал себе, что употреблю содержимое лишь тогда, когда буду уверен на сто процентов, что все…

Да, иногда кажется, все это мне приснилось, все нафантазировалось, померещилось по пьяни; даже хотел иногда, чтоб именно так все и было. Однако доказательством реальности произошедшего в сентябре-октябре семнадцатого года служат заметки, сделанные Асей, тогда еще носившей фамилию своего отца, и три тетради, исписанные мелким каллиграфическим почерком покойного Яна Моисеевича Лернера. То есть, все рассказанное выше, основано не только на моих личных воспоминаниях, а и на прямых свидетельствах еще нескольких участников тех событий.

Вот, в принципе, и все.

04.2021

# Примечания

1

1 белорусский рубль примерно был равен 0,5 доллара США по состоянию на 15.09.2017.

2

на белорусском языке разговаривает.

3

Трася́нка – форма смешанной разговорной речи, в которой часто чередуются русские и белорусские элементы и структуры.

4

Фольксваген Пассат в кузове «универсал».

5

На банкноте в 1 белорусский рубль образца 1992 года был изображен заяц-русак, в связи с чем, белорусская денежная единица в целом получила в народе название «зайчик» или «заяц».

6

Слушаю

7

А по какому вы, вообще, вопросу?

8

А, ну так, тогда это не к нам! Вам, наверное, к председательше.

9

Ало, Михайловна?.. Тут пришли к вам. Говорят, что журналисты… Не знаю… Мужчина и девочка… А то ж… Так, это, к вам отвести, или что?.. …Ага, хорошо, все.

10

Таня, отведи их к Михайловне.

11

Ало? Петрович?.. Ты где делся?.. …Через сколько подойдешь?.. Дело есть… Ну надо, ну… Давай быстрей…

12

Здравствуй, Михайловна!.. …Чего хотела, кума?

13

Да вот, Петрович, журналисты из Минска приехали… …Нужно, чтоб мы им помогли.

14

А я тут при чем, Михайловна?

15

Они тут про наши места книгу писать будут. Им нужно у нас тут в Курганах и в Спаси перекрутиться, чтоб собрать информацию, с людьми поговорить. Спаси их больше интересует. А у тебя ж там теща живет одна, может мы б их к ней поселили, им как раз жить негде… Сколько там лет уже теще твоей?

16

А холера ее знает!.. …Или восемьдесят шесть, или восемьдесят восемь. Она и сама уже забыла. Документы же липовые после войны сделала, чтоб на пенсию раньше пойти…

17

Ну так вот, Петрович. Теща твоя уже старая, здоровье не то уже, поди…

18

Да она меня еще переживет, мать ее так!

19

Не перебивай! И не матерись тут… Короче, всем хорошо можно сделать: и тебе они заплатят десятку какую в неделю, и старой твоей по дому помогут, и им пристанище будет.

20

Ну… Мне-то что? Пускай живут – не мой дом.

21

Вот и хорошо. Бери машину и вези их туда.

22

Что, прямо сейчас?

23

А то ж, поможешь им там разместиться. На работу, так и быть, можешь и не возвращаться сегодня. Если что нужно будет – позвоню, чтоб приехал сразу. Так что, смотри мне, не пей до вечера, чтоб трезвый был.

24

А если теща нас всех палкой погонит из дома? Что тогда делать? Она ж дурная на всю голову!

25

Ой, не надо! Знаю я твою тещу хорошо, нормальная женщина. Ты сам, кум, тот еще… Короче, если что не так, то вези их сюда, снова думать будем.

26

Хорошо,… …Поехали тогда. Допивайте свой кофе, я на улице вас подожду.

27

Ну вот, приехали,… …А как зовут-то вас?

28

А меня Василь Петрович. Можете и просто Петрович, или просто Василь… Давайте-ка покурим, потом в дом пойдем…

29

Слушайте, я вот что думаю,… …То, что Михайловна говорила про десятку в неделю – все ж таки маловато. Теща вас же и накормит, когда надо, и напоит, и обстирает…

30

Давайте пятнадцать хотя бы! Мне сейчас пятерку, а десятку потом, через неделю. С тещей я уже сам рассчитаюсь…

31

О, хорошо!

32

А всю жизнь. Родители ее не местные, приехали сюда сразу после революции, как кацапов отсюда прогнали. А она уже тут родилась (примечание: на большей части территории современной Беларуси слово «каца́п» употребляется в качестве прозвища последователей старообрядчества, а не представителей русского этноса).

33

А я коренной кургановец. Я там родился, родители мои, и родители моих родителей. А что там раньше было – уже не знаю. Может и тоже кто не местный затесался.

34

Ай, что тут интересного может быть? Живем, работаем. Работы сейчас на селе совсем нету. Молодые, почти все, разъезжаются или спиваются, мать их так…

35

Ну вот: теща моя тут живет, там через дом – Алексеевна, еще дальше – Ивановна, а там, в конце деревни – Степка, последний мужик, значит. И то он крупский, только два года тому сюда приехал. Урка он, отсидел пятнадцать лет, вышел, а его с квартиры за это время жена выписала. Он может и отсудил бы у нее чего, так денег на это нужно. Ладно, денег может и нашел бы, так жена ушлая, ему дом этот купила тут, за сто долларов, чтоб он отстал, а он, глупый, и отстал, успокоился. Сейчас живет тут, в сезон ходит за грибами да ягодами, собирает, потом продает. Еще и в Курганы ходит, помогает за деньги или за спиртное, кому грядку вскопать, кому дров нарубить или траву скосить. Не ворует, не. И не пьет почти. Да он и безобидный совсем, хоть, говорят, что убил кого-то. Ну так и отсидел же за это уже, так?.. Правда, он дурной немного…

36

Ай, ходит, бабок пугает. Говорит, привидения тут какие-то живут. Ну что тут сказать? Допился, мать его так.

37

Не, ну а то ж, может когда-нибудь и выпить, но так, чтоб валяться потом – не. Может он просто на мозги слаб, что ему и столько хватило, может на зоне с ума сошел, а может придуривается.

38

А холера его знает! Может, как мне, может четь меньше. Ладно, пошлите уже в дом…

39

Аккуратненько, под ноги смотрите,

40

Ох, городские!.. …Поубиваетесь на ровном месте…

41

Вот, бляха!.. …Она бы хоть двери на крючок закрывала, мать ее так, а то воры придут, вынесут все из дома, а она и не услышит! Глухая ж уже стала, так еще и телевизор орет… Ты ж смотри, Сергей, тут лоб не разбей – тоже двери низкие. Мы ж старые – вниз растем, нам хорошо. А вам, молодым, не привычно…

42

Это,… обувь не снимайте, на улице сейчас сухо, грязи нет, а пол холодный,

43

Трофимовна!.. …Ничего не слышишь! Я, вот, квартирантов тебе привел…

44

Тьфу на цебя, Василий, напугал!.. …Каких еще квартирантов?

45

Ну вот,… …Журналисты из столицы. К нам приехали, про Спаси писать что-то собираются. Может, и про тебя чего напишут. Ты ж, это, не бойся – они заплатят за неделю десятку какую. Мне потом на бутылку дашь, за то, что я их тебе привел.

46

А ну хорошо-хорошо,… …Пускай поживут, место есть. А как вас зовут-то?

47

А-а-а, слышу-слышу, Ася,… …Ты, смотрю, татарочка, да?

48

А откуда ты?

49

Ну как это откуда?.. …Я ж тебе говорил уже: из столицы они приехали. Ты б лучше голову им не дурила, а накормила б чем. Уже час дня почти, можно и пообедать, тем более, они ж с дороги, голодные

50

Ой, ну да, сейчас чего-нибудь…

51

Деточка, ты сало ешь?

52

А колбасу ешь свиную?

53

Это хорошо, что все ешь,… …И тебе, и пареньку твоему есть нужно все и побольше, а то совсем худенькие. Я-то от старости высохла совсем, а вы ж еще молоденькие.

54

Пойду за чарками, а то ее не дождешься,

55

Ну что, давайте за знакомство,… …Трофимовна! Я налил, иди сюда уже, присядь! Картошка и без тебя сварится!

56

Посмотрим,… …Может и не надо будет, если Трофимовна не пожалеет спиртного. Да вы не бойтесь, я в машине заночую, чтоб вас не стеснять.

57

Ну так хотя б одну чарочку выпей за знакомство, больше заставлять не буду. Оно ж за час все выветреется.

58

В тридцать пять лет аж Зинку родила,… …А мужу моему, вообще, аж за пятьдесят было. Думали, не рожу. В те годы так поздно почти что не рожали…

59

Ему как раз в январе двадцать пять стукнуло, он там с друзьями да с девочкой своей отпраздновал, выпили хорошо,… …Собирался он в Курганах у девочки своей и на ночь остаться, но, говорили люди, чего-то поссорился з ней, психанул, да домой сюда пошел ночью. А как раз морозы были сильные, а он и пьяный, и одет легко. Ну вот и не дошел, замерз. Почти у самой деревни нашли его утром, прямо на дороге…

60

Уже столько лет прошло, столько слез выплакано, что ничего и не осталось,

61

Не, не все…

62

Не знаю, может я и грешу наговаривая, но люди говорили, что, когда Дарья немного подросла, Анисим начал жить с ней,… как муж с женой, прости меня, боженька,

63

Тишка этот, не только к Дашке лез, а и к другим девкам,… …Говорили, что какая-то девка от него забеременела, ребенка в пятнадцать лет родила…

64

Да не говорили, а так и было на самом деле,… …И это факт. Та ж девка, что от цыгана Тишки залетела – бабка Танюхи, а Тишка – дед ее. Вы Танюху видели сегодня, красивая, черненькая такая, с которой я около конторы курил сегодня, когда вы вышли…

65

Так вот,… …Видели Тишку с Дашкой…

66

Анисим жить один остался,… …Совсем он с ума сошел, стал ходить и проклинать всех. Раньше никогда никто матов от него не слышал, а после того, как дочка его пропала, люди начали бояться возле его дома пройти, потому как он так обматерит, если увидит кого, да проклянет, что страх брал. Но потом немного люди попривыкли, да и он сам почти что успокоился. Да и старый стал – из дома раз в неделю только выходил, когда автолавка приезжала.

67

Чуть больше двух лет назад…

68

Официально сто пять, а говорят, что и больше,

69

Умер Анисим, примерно, в середине лета. Он в том доме, что через дорогу жил…

70

Знаю, что похоронили Анисима в его гробу, и поп их, староверский был, отпевал его.

71

А это через сельсовет,… …Сразу обычного попа нашли, а обычный уже сказал какого надо. Я сам лично староверского попа сопровождал, как вас сегодня.

72

Невысокий, худенький, сгорбленный, белая борода почти по пояс,

73

Давай-ка сходим покурим, Серега,

74

Хорошая у тебя девчонка,… …Такая… какая-то,… благородная,… породистая… Тут на селе таких нет – один колхоз, как ты его не ряди… Серега, ты ж не обижаешься, не?.. А то, может, чего лишнего ляпну, ты ж скажи тогда…

75

Я ж так понимаю, вы не женаты, да? Ну и… этого-самого… нету у вас еще, так?

76

Вижу, что так,… …Ага… а тебе сколько – лет тридцать пять где-то, так?

77

А ей, этак, лет восемнадцать-двадцать, да?

78

О!.. Так совсем тогда хорошо! Ты ж смотри, не проеби ее… И с Танькой не вздумай крутить, а то видел, что она тебе все подмигивала… Ей тридцати еще нет, а она уже три раза замуж выходила – двоих мужиков похоронила, а третий убежал. Да и, кроме того, у нее мужиков было…

79

А зачем тебе?

80

Да там голые стены, даже мебель всю растянули, вероятно!.. …Точно знаю, что теща моя холодильник его взяла, посуду какую-то; те две бабки еще что-то утянули… Ничего там интересного не осталось, гарантирую тебе. Хорошо, если пару лавок каких…

81

Так. Когда ты туда хочешь попасть?

82

Ладно… сейчас гвоздодер поищу

83

Да вот, Серега хочет дом Анисима осмотреть,

84

А там раньше староверская церковь была, потом ее разобрали. Часть фундамента еще осталась. Что-то интересное с той церковью было, не помню что, правда. Потом спросите у кого-нибудь. Сам я ж не с этой деревни, знаю не так уж и много.

85

Тут, когда Анисим жив был, то приезжали с сельсовета, косили немного. А сейчас – никому не надо ничего. В том году, правда, еще косили, да хлам вывозили, однако, оно ж за год снова позарастало все – не пробраться,… …Ужи и гадюки разводятся, мать их так… Ладно, это еще хуйня, а вот, когда весной, в этот сухостой кто спичку бросит – полыхнет как порох, мало никому не покажется…

86

Ну вот, говорил же, что ничего здесь нет!.. …Все? Посмотрели?

87

Ты что, шутишь?

88

Хлопец, ты что – с ума сошел? Тут же нет ничего! Замерзнете, мыши вас съедят!.. Ты-то, девка, хоть скажи ему!..

89

Так тут же пыли, грязи – день выметать будете!

90

Ладно,… …Ну что с вами сделаешь – живите. Печь топить умеете?

91

Так, по дровам тут проблем нет и старый забор, и там под навесом еще какие-то доски в куче лежат, почему-то их в том году не вывезли… Топор есть у вас?

92

Хорошо. Если нужно что-то будет – идите к Трофимовне,… … Проводка вроде как целая, сейчас я провод кину на столб, подключу питание. Если на бутылку дадите – холодильник вам притащу. Пошли, Серега, пока не темно еще, лестницу поможешь принести. Ой, горе мне с вами!

93

Ой, деточки, зачем вам это надо?.. …Там же никто не жил больше двух лет. Да и лучше бы вообще никто не жил бы, чем этот Анисим страшный. Так он же и умер там, завонял весь дом…

94

Трофимовна,… …Они ж молодые! Думаешь, им интересно с тобой, старой, в одном доме спать? Ты там за тоненькой стеночкой, без дверей, почти что под боком. Иль ты сама молодой не была никогда, не понимаешь этого?..

95

Честно говоря,… …Чем с моей тещей в одном доме жить, так лучше и правда, так как вы. Я тоже так сделал бы, но сразу не додумался. Так пускай там хоть призрак этого Анисима ходит, все равно лучше, чем с этой старой сидеть, мать ее так.

96

Да ладно, я пошутил… Вы, это, баней можете пользоваться у Трофимовны, только с ней договаривайтесь, она пустит. Туалет тут хороший еще, его за год до смерти Анисима сделали. Электроплитка у Трофимовны есть, тоже вам притяну. Только смотрите – чтоб вернули все.

97

Хорошо-хорошо, все вернем

98

Так, все!.. …Чего собрались тут? Кудахчите мне под руки, а я тут с током работаю. Идите по домам уже, завтра поговорите. Журналисты сами к вам придут, если им нужно будет…

99

Здорова, Серега!.. …Ну как вам спалось?

100

А эта, мелкая твоя где? Спит, может, еще?

101

А меня тут жена просила кое-чего для тещи привезти,… …Так я, вот, и к вам решил заскочить, посмотреть, как вы тут.

102

И еще кое-что,… …Я сразу думал не говорить тебе… Эта, Таня, из конторы, черненькая, что… Помнишь ее?

103

Так вот, она соседка моя. Ее дом напротив моего, я Таньку хорошо и давно уже знаю. Короче, вчера вечером, я уже немного поддал, и тут она во двор к нам заходит, в окно ее увидел. Я еще удивился, она ж ни разу к нам не заходила до этого. Жена к ней вначале вышла, а потом меня позвала, говорит, что я ей понадобился зачем-то. Ну вышел, поздоровался, как всегда, начал про то, про се, про погоду, хуерду… А она, бляха, немного послушала, потом перебила меня – про тебя начала спрашивать. Спрашивала, как ты устроился, про что говорил… Ну я так, немного рассказал ей, но не много. Про то, что вы в этом доме поселились не стал говорить ничего. Ну она послушала меня и попросила, чтоб ты ей позвонил, она, будто бы, что-то знает и хочет тебе рассказать. Вот, номер ее…

104

Ой, даже и не знаю как тебе объяснить точнее,… …Я в это не верю, но люди же совсем пустое тоже говорить не будут. Танька ж цыганка, выходит, на четверть, так?.. Так вот, говорят, что она, будто бы ворожит. Трех мужиков приворожила своих. Два, я говорил уже, умерли. Первый пьяный на крышу полез, антенну поправлять – свалился, шею сломал; другой от рака легких умер, еще и сорока ему не было. Вот, а третий – просто взял и пропал… Не он живой, потом в России нашелся. Может и живой остался, что сбежал… Так ладно, если б так! Ну было три мужика, кто-то помер, кто-то исчез, ну и хуй с ними… Однако ж она все новых ищет, треть деревни, бляха, к ней перетягалось, и дрались там за нее, и резались… Сейчас она уже с местными только ебется, замуж не идет. Говорят, вбила себе в голову, что с деревни съехать надо, вот городского себе и ищет, мать ее так…

105

Просто вижу, что тебе эта Танька не нужна. Я б, на твоем месте, ей бы и не звонил. Я ж сразу понял, что она на тебя глаз положила. Она почти это и не прячет. Мне аж самому за это стыдно от того, что Танька на твою девочку даже и не смотрит, и не упоминает, словно и нет ее совсем. Так демонстративно это делает, чтоб задеть, мать ее так…

106

Ладно Серега,… …Пойду я. Отнесу к Трофимовне, что жена просила. Там банки, склянки какие-то. Еще ж на работу нужно, Михайловно на полчаса отпустила только…

107

Ай не, там не много, я сам, спасибо…

108

Ой, деточки! Зачем же вы в этот дом жить пошли, а?

109

Интересно вам!.. …А вы знаете, что как его дочка пропала, он тут всех, кто жил попроклинал?

110

Как-как?!.. Да умирать мужики начали! Каждый год по одному-двум. Вон, Трофимовна, за три года мужа и двух сыновей похоронила, у меня свекор и муж один за другим за год умерли, у Ивановны муж в лесу заблудился осенью, а летом, на другой год, его скелет нашли. И это только наши, а еще ж и другие тут семьи жили. У каждого кто-то из мужчин умер. Девять лет подряд кто-нибудь по три раза в год, а то и чаще помирал. Да все мужики и полегли, только совсем старые остались, или мелкие…

111

Так, ладно,… …Извиняйте, деточки, что я так сразу на вас накинулась, напугала. За вас же волнуюсь!.. Может супа вам налить куриного, а? Вчера сварила, будете?

112

Ну как хотите… Чайку́ тогда, может, а?

113

Я хорошо помню,… …У меня Кирилка в мае шестьдесят седьмого родился, в том же году и Дашка, дочка Анисима, пропала…

114

Ходил, бил и кричал: «Если дочка моя через три дня не вернется, или если вы ее мне не вернете сами, или она умерла, тогда каждый, у кого хуй рабочий, в могилу за девять лет ляжет! А как ляжет – будет у меня как в тюрьме» Хорошо это помню, может и не слово в слово, однако почти так он и говорил, именно, про «рабочий» он говорил, и про тюрьму что-то звучало, почти так, только что по-русски, не на мове – он чисто по-русски разговаривал, как вы, только немножечко окал как-то…

115

Не, сразу никто так не думал,… …Это уже потом, некоторые решили. Тишка же с Дашкой тоже крутил, а Анисим против был. Говорили, как-то, что Анисим дочку свою женщиной сам сделал, да жил с ней, как с женой. И на самом деле, они редко когда за двор выходили, однако же бывало иногда, почти всегда вместе, и многие видели, что Анисим дочку свою как-то, то за ляжку, прихватит, то за груди, то еще что; а он же, как жена его померла при родах, какой-то странный сделался, да все это вместе, вот слухи и пошли. Некоторые говорили, что и еще что-то видели… Так вот, когда Тишку хоронили, Анисим ходил, да всем говорил: «Ага, сам себя сдал, Тишка. Он, значит, виноват, что моя дочка пропала, или знал что-то, что с ней случилось». Может, кто и решил тогда, что Анисим дочь свою к Тишке приревновал да убил, а потом и самого Тишку. Так еще ж и милиция тогда приезжала, всех опрашивала, в том числе и Анисима; тогда много кто подумал, что Анисима подозревают… Не, что касается меня, то я не верю, что это Анисим и дочку, и Тишку убил… Не знаю, может и так, но не верю… То, что он дочку насиловал – было скорее всего. Но чтоб убить – не верю.

116

Ой, какой был хороший мужик, какой хороший!

117

Сколько ж горя ему, сколько горя!

118

Прибор, чтоб давление померить

119

Ой, деточки, какое тут уже здоровье в девяносто два года? Вот, ходить уже сил нет. Вчера весь день лежала… А тебя, мальчик, как зовут, забыла я почему-то?

120

Ко мне вчера Алексеевна заходила, говорила, что ты, Сергей, заболел совсем. Стало лучше хоть немножечко?

121

Стало лучше,

122

Ой, деточка, я и не знаю, что вам рассказать-то… Ладно, идемте в дом, а то холодно, замерзла уже

123

Ну что вам, деточки, рассказать?

124

Так это ж,… … И мой дом, и Анисимов, и еще тут несколько – староверы еще строили. А остальные уже новые, наши их, часть до войны еще, а часть после, поставили. Еще при мне тут почти вся деревня из староверских домов была, однако ж некоторые старые были, погнили, покосились.

125

Ой, давно, я еще маленькая совсем была – не помню ничего. А может и вообще до меня еще это случилось, и не знаю. Рассказывали, что там под церковью нашли какие-то камни старые, языческие, как будто бы; еще кости звериные и человеческие. Говорили, что на том месте раньше языческое капище было. Туда ж ученые какие-то, то ли из Москвы, то ли из Минска приезжали, искать что-то начинали, но потом бросили все. Вот.

126

Да-да, много чего от них осталось. Говорили, что их вывозили почти в том, в чем они были. Только самое необходимое взять разрешили. Чтоб что-то ценное осталось – не слышала такого. Ну мебель, одежда, книги какие-то, посуда, еще, может что-то… Так это ж, если что ценное и оставалось, так те, кто староверов вывозили, все и позабирали себе. Нам, кто сюда потом заселился, уже говно всякое осталось.

127

Ну вот, лавки, стол. Еще сковороды были чугунные. Сейчас нет уже. Лет двадцать назад сюда спекулянты приезжали, я им их и продала. Все равно, они были тяжелые – не поднять. Не пользовалась ими, только место занимали. Жалела сильно, ведь у нас книжек много староверских осталось, но все или сожгли, или чтоб подтираться порвали… А там, в одном доме, Трусы их фамилия, умерли уже, а дети и внуки съехали… Так вот… У них какая-то одна только книжечка сохранилась, ну они спекулянтам тем ее аж за сто долларов тогда продали. А у нас этих книжек было штук тридцать когда-то, если б сохранили раньше, то уже бы на квартиру в Крупках хватило бы денег…

128

Обычная семья, что тут сказать. Ой, забыла, как родителей Пермяка Анисима звали… Отец его и плотник хороший был, и ковать умел. Мать его шила хорошо. Не пили, не курили, не гуляли… Хорошая семья была. То, что молились иначе, так пусть, их дело. Некоторые и вообще не молятся…

129

А когда как. Летом, или когда просто погода хорошая – около разрушенной церкви, стоя, молитвы их пели. Когда плохая погода была – окна, помню, открывали, да в них молились. Как-то на восток делали это. Крестились двумя пальцами. А тут у нас еще какое-то языческое капище в лесу есть – они и туда зачем-то ходили молиться.

130

Хороший мужик. Помогал всем, но так, чтоб с кем-то дружить – не, не было такого. Как родители его поумирали – он съехал на год или два. Вернулся уже с женой, не помню, как ее звали…

131

Вот-вот!.. …Точно, Ирина. Она совсем с другой деревни, не знаю с какой, тоже староверка была. Красивая девка, добрая. Вот. Родила девочку ему… как ее звали-то, забыла…

132

Вот-вот, Дарья. Там, через лет пять Ирина снова забеременела, но не разродилась, умерла. И ребеночек умер, мальчик был. Анисим тогда очень переживал, молился постоянно. Дочку тоже заставлял, чтоб и она молилась… Говорят, что Анисим, якобы, совратил дочь, но не верьте. Я-то точно знаю, что это там одна в нашей деревне жила, Тамара, кажется, звали ее. Так вот…

133

А однажды, в нашу деревню цыгане приехали: муж с женой, да то ли пять, то ли шесть цыганят,… …Младшему цыганенку лет шесть было, а старшему – лет двадцать пять, может и чуть больше, не помню, Тишкой его все называли. Сразу, как-то, опасались их наши, считали, что воровать будут…

134

Симпатия, любовь.

135

Любовь.

136

Может, из-за того, что голый удавился Тишка, люди и решили, что это не он сам, а его,… …Ну и правда же, когда ты вешаться собрался, так оденься ты красиво, чтоб людей не пугать, не, ну разве не так? Вон, в Курганах один удавился лет тридцать назад, так он же и помылся заранее, и рубашечку, и брючки, и пиджачок надел, чтоб сразу красивым в гроб положили…

137

Не-не,… …Не мог он такого сделать, я хорошо знаю

138

Ну так, горе же такое у человека,… …Он же считал, что мы все виноваты. И то, что издевались над его дочкой многие, и то, что тянули куда-то в лес наши хлопцы, и что врали про его отношения с дочкой. Вот и проклял. А кто бы не проклял?

139

Ой, деточка, не знаю я, не знаю… Но то, что умирать мужики в деревне начали, так это так. У меня у самой муж в семидесятом году, кажется, в лес за грибами пошел, да не вернулся, на следующий год нашли одни косточки. У некоторых баб все мужики поумирали, а у меня только один, сыновей не было, только две дочки, все хорошо с ними. И внуки уже взрослые, и правнуки есть…

140

Да. Тогда несколько недель мы Анисима не видели, решили втроем пойти проведать его, а дом закрыт изнутри. Позвонили в милицию, а нам ответили, чтоб мы сами двери ломали, а потом, если что, уже их вызывали. А меня внуки раз в неделю навещают, как раз тогда приехал ко мне Пашка, я его и попросила, чтоб он в дом сходил, проверил. Оказалось, что Анисим умер, уже смердел.

141

В позапрошлом году, летом. То ли в июле, то ли в августе, не помню

142

Ну я сама не видела, однако ж внук говорил, что как будто он, умирая, полз к гробу своему, почти дополз, возле гроба лежал. Анисим же сам себе гроб тот сколотил, сразу, как жена его умерла, в доме держал, все сам помирать готовился. А вот пережил ее почти на шестьдесят лет…

143

Ой, вот этого не знаю… Гроб, я сама видела, стоял у него в дальнем углу дома, по правую руку, как от дверей смотришь.

144

Съехала она с детьми почти сразу, как все это с Дарьей случилось. Вот только не помню: или цыгане первыми съехали, или Тамара…

145

Степка? А он не местный. Отсидел пятнадцать лет, жена его ему тут дом купила, чтоб он не бомжевал. Городской он, грамотный мужик. Выпивает слегка, но не совсем алкаш. Тихий хлопец, никому ничего плохого не делает, вот только ходит да брешет, что тут привидения в деревне живут, а он их видит, но только когда трезвый. Немного дурной на голову…

146

После, кажется.

147

А ты, мальчик, писатель, да?

148

А про что пишешь?

149

И сколько ты книжек написал уже?

150

Хорошо платят?

151

А семья, дети, есть у тебя?

152

Так надо ж. Я, смотрю, ты уже не молодой, Сколько тебе? Лет тридцать пять, да?

153

Вот, так давно пора уже жениться, да детей нарожать. Это ж и внуков тебе нужно еще успеть понянчить, пока здоровье есть… Так вон, как ее, забыла… Твоя девочка, эта казачка… Хорошая же, женился б на ней. Ну и что с того, что она нерусская? Они ж тоже люди. Вон, тетка моя, еще до революции, тоже за казака пошла. И все хорошо у них было…

154

Через часов пять-шесть приходите уже мыться,… …Можете и завтра еще помыться, но уже холодней будет – не попаритесь…

155

Ну что?.. …Нашли чего интересного?

156

Ой!.. …Тут этих летучих мышей до холеры летает, особенно, когда только начинает смеркаться, или наоборот – утром ранним, пока еще темно. Вы ж их не пугайтесь, они не вредят. Только бывает, что в дом залазят.

157

Ну а то ж! Когда моложе был, у него даже корова была. А так, как и все, кур держал, кабанчика. А, еще кроликов.

158

Так оно там все развалилось, … …В том году еще, с сельсовета приезжали, вывезли весь мусор с участка, траву обкосили немного, сараи разобрали… Тогда под дачу кто-то дом этот рассматривал, вот сельсовет и подготавливал все, чтоб красивенько выглядело. А человек тот, все-таки, передумал почему-то покупать.

159

Ой, я и не знаю толком,… …Не слышала, чтоб кто-то что-то находил. Я так и боялась туда соваться особенно. Там уже зять мой оттуда прикатил холодильник, посуду, еще там что-то было по мелочам, пилу, колун, молотки… Одежду всю, тряпки, бумаги, кажется, пожгли тогда, чтоб мышам меньше было на гнезда.

160

Больше всего Ивановна с внуками. Я и Алексеевна боялись этого Анисима немного. А Ивановна его лучше знала, так даже сам Анисим как-то к ней лучше относился, чем к остальным.

161

А он сейчас в Курганах работает,… …Не знаю, что он там делает, может строит что-то, может еще что… Утром, засветло, уходит, часам к десяти только возвращается.

162

А не, деточки!.. …Мне ж, наоборот, хорошо, что хотя бы есть с кем поговорить… Еще часа два каких, и если вам уж париться сильно не нужно, так можете и идти в баню, она почти нагрелась уже…

163

Шляхта – дворянство в Королевстве Польском, Великом Княжестве Литовском, а после Люблинской унии 1569 г. – в Речи Посполитой; соответственно, шляхтич – дворянин, помещик, землевладелец.

164

Выдвижной ящик

165

Здорова!.. …Я Павел, внук Ивановны.

166

Короче, так, ребята,.. …Вот тут, как сейчас стоит лавка, так она и стояла раньше. Только я же ее, вроде как, двигал, уже и не помню зачем… А, так гроб на нее же ставили! На стол пробовали, но он какой-то хлипкий. А лавка крепкая, если б не это, то забрали бы… Так, дальше… Кровать уже вся в ржавчине была. Я думаю, что может дед уже сцался, вот она и проржавела. Пружин не было – доски лежали, выбросили их. Шкаф с дверками был, но Витька, брат мой, их скрутил, говорил, что сделает из них что-то… Там еще один сундук такой стоял, только больший. Ивановне затянули его. Баллон газовый ей же, плитка вот эта, холодильник этот же – Петрович забрал. Столярных инструментов много было – кто что забрал. Все тряпки да бумаги собрали и сожгли в печке, чтоб мышам раздолья меньше было. Вот и все. Ни золота, ни бриллиантов не нашли…

167

Газеты, документы,… …Никаких фотографий не было, книг тоже.

168

А вон там, около лавки. В углу рядом гроб его стоял, он головой к гробу на животе лежал, будто полз. Руки вперед к гробу, ноги ровно вытянуты. Смердел на весь дом. Тут, вон пятна остались – жидкость какая-то изо рта бурая шла… Вроде все рассказал… Ладно, мальчики и девочки, побежал я. Нужно же Ивановне воды наносить. Да и домой далеко ехать. Сегодня же пятница, водку ж пить… Хорошо это вы с палаткой придумали, молодцы…

169

Серега, ты? Это я, Петрович. Можешь говорить?

170

Так, Серега. Тут проблема произошла. Михайловна откуда-то узнала, что вы поселились в пустующем доме. Злится сильно, мне досталось тоже. Вот, сейчас я ее к вам повезу, она будет вас выселять…

171

Так в том-то и дело, что он не ничейный, а государственный. Он же на балансе сельсовета. Нельзя так. Я тоже не понимаю, что тут такого плохого – вы ж не бомжи какие-то, спиртное не пьете, не сожжете ничего, воровать там нечего… Только что свет со столба самовольно в дом кинули – так то ж и спрятать можно… Однако ж она принципиальная баба, мать ее так. Она хочет, чтоб вы сейчас при ей же свои вещи собрали и съехали. Смотрите, она и ментов подключить хочет, так что вам лучше с ней не спорить…

172

Да, скоро, сейчас должны выезжать уже. И еще, ты провод со столба сбросить сможешь сам?

173

Тогда не говори, что это я сделал, ладно?

174

Все, она уже вышла. Давай, пока,

175

Так, кум,… …Раз уж приехали, то сейчас я по жильцам пройдусь, может у кого вопросы какие есть. А ты подожди полчаса пока что, покури тут.

176

Хорошо, Михайловна,… …Можешь не спешить…

177

Ну, Серега? Что, как, говори,

178

Подмазал, да?

179

Ну ты молодец!.. … И не растерялся же! Я и не думал, что ты такой ушлый. Так и надо…

180

Хорошо вы тут устроились,… …И с палаткой хорошо придумали, молодцы. Кстати, ты ж, наверное, не слышал, что Моисеевич умер?

181

В тот же день, что вы у него были. В четверг. В субботу хоронили,… …Вечером ему плохо стало, скорую вызвали, но приехала она, когда он уже умер.

182

Почему ужас?.. …Ему ж лет до холеры было. Девяносто семь, столько сейчас не живут. Вы ж видели, какой он старый.

183

Да ну… …Каждому свой век… Да, это внук Ивановны сказал Михайловне, что вы тут поселились, она его знает откуда-то. Вряд ли он это со зла, так, наверное, ляпнул не подумав…

184

Ну, раз спиртного не предлагаете, то чай… Слушай, про Таньку: будешь ей звонить?

185

Ну про ту, черненькую, с бухгалтерии.

186

Ну и хер на ее,… … И не нужно ей звонить. Я спросил просто, потому, что она мне голову уже задурила. Спрашивает каждый день: чего не звонит, чего не звонит… Пошлю ее скоро…

187

Так, Петрович, признавайся: ты электричество провел?

188

Ну почему сразу я-то?

189

Ну а кто тогда?.. …Хочешь сказать, что это они сами?

190

Ничего не хочу сказать. Может и сами, мне-то что?

191

Ой, Петрович-Петрович!.. Ладно, поехали в контору

192

Я ее хорошо знала,… …Почти что родня была – кума моей матери. Сестру мою крестила. А зачем вам про нее знать, а?

193

Ну да. Она девка видная была для своего возраста, а Анисим единственный холостой мужик, более-менее не старый. Вот только совсем он дурной оказался – послал ее.

194

А холера ее знает, может и на действительно отомстить решила таким образом

195

Знаю только, что далеко куда-то,… …Говорили, что как будто аж в другую область. И она же не просто так съехала, а от Анисима сбежать решила. Он же все ей грозился, что и ей хана будет, и всем ее детям. Угрожал ей, словом. А тогда же и Тишку, как будто, Анисим повесил, да и с дочкой его не все так просто. Поверила она, вот и убежала…

196

Если не ошибаюсь, то три сына и дочка.

197

Ой, я и не помню, что там да как было,… …Если не ошибаюсь, у нее там, куда она поехала, родня по покойному мужу какая-то была.

198

Не знаю я этого,

199

Не помню уже…

200

Какую Тамару?

201

А, поняла!.. …А ее разве Тамарой звали?.. Что-то я забыла… Ай, ну пусть Тамара будет… Девка, как девка. Немного нагловатая была, но, если б не это история с Анисимом, то я бы ничего слишком плохого про нее и не сказала. Но то, что она про Анисима с его дочкой наговорила – это такое преступление, что слов не могу подобрать!

202

Говорили, что решила сбежать от Анисима. Он тогда ее очень винил во всем, что с дочкой его случилось. Пугал ее, что она помирать будет долго, и сразу всех родных своих похоронит, а потом только сама. Грозился, помню, что не станет ни за нее, ни за ее родных молиться, когда они все поумирают. Говорил, что будут в своих могилах вечно лежать, да все чувствовать, а он их не позовет к себе…

203

Он сам, помню, говорил все это мне. И что она от него убежать решила, и что напрасно она сбежала, и что все равно ей хана

204

Что-то говорил про то, что никогда сам никого не проклинал, что люди сами к себе проклятья цепляют. Ну он уже тогда от горя как будто шальной был, его понять сложно очень было. Так он же еще по-русски немного иначе говорил, как-то окал. Я, например, не всегда его понять могла из того, что он говорил. Вас понимаю легко, а его тяжело было.

205

Почти что нет… … Они очень его боялись

206

Я уже помню этого, деточки. Что-то говорила, но что – забыла

207

Ну а то ж, что-то чувствовала. Если не ошибаюсь, она говорила, что тут ей легче гадается да ворожится. А что, как, почему – не помню уже. Так столько ж лет прошло…

208

Не, не знаю,… …Этот цыганенок, что с Анисимовой дочкой дружил, так он очень переживал, что она пропала. А что там остальные думали – не знаю

209

У нас тут, как из Курганов едешь в нашу сторону – слева кладбище, должны были видеть его.

210

Да, было. Но оно немного дальше от нас, перед Курганами, справа. Чудом на том месте колхозное поле не сделали. А то засадили бы житом каким, а люди б потом хлеб этот ели. Как-то, отвел боженька. При Григорьевиче, нашем прошлом председателе, что умер немного, отгородили то место, чтоб коровы не паслись. Там, кстати, Анисима и похоронили…

211

Ну, слушаю, что случилось?

212

Этого старовера старого? Ну да, немного принимал,

213

Ну да,… …Две недели, а то и больше пролежал, я думаю. Это еще хорошо, что он сам по себе худой, сухенький, там и гнить особо нечему было, а так и сейчас бы в доме его смердело…

214

Конечно, кому ж это нужно было!… …Точных чисел не помню, но его где-то в пятницу нашли, если я не ошибаюсь. Ну или в субботу… Не, все-таки в пятницу, я уверен. Тогда еще переживали, что до понедельника ждать придется, пока его похоронят, а он уже весь бурый прямо-таки был. Да и на морде ж лежал, полморды стало черной. Вот. Первым, как его нашли, Григорьевич туда приехал, а потом уже менты с докторами. Меня там не было, Григорьевич мне рассказывал, что спросили у него, нужно ли забирать, чтоб вскрывать. Григорьевич, как-то, ни да, ни нет. Ну они и написали, что три дня назад умер, да поехали. Анисима этого и не мыли почти. Так, морду спиртом протерли, переложили в его же гроб – да и все. В понедельник, помню, я попа́ этого аж из Борисова возил туда и обратно. Поп этот уже Анисима тут отпевал, а Григорьевич вопросы решал, чтоб похоронить Анисима именно на староверском кладбище. Там какие-то закруты, замуты были, не знаю подробностей. В итоге похоронили его. Поп молодец такой, аж в дом пошел, не побоялся смрада, да еще и меня заставил с Пашкой – внуком Ивановны – Анисима того ворочать. Оставили его в той же одежде, только в тряпку какую-то завернули. Вот. На тракторе гроб повезли. Яму наши же мужики копали. А там тяжело, говорили, копать было: бурьяном да кустами все позарастало, корни… Ну вот и все, что знаю.

215

Ну так да, а как же иначе? Да и бабки говорили, что его не недели две не видно было, а то и больше…

216

Так, а зачем вам это все нужно-то?

217

Сегодня в прогнозе говорили, что на выходных дождя уже не будет,… …А с понедельника – снова польет…

218

ОЗК (общевойсковой защитный комплекс) – средство индивидуальной защиты, предназначенное для защиты человека от отравляющих веществ, биологических средств и радиоактивной пыли.

219

Да не за что!

220

Уже, да? Все разузнали, что было нужно?

221

Серега, хватило бы и десятки, зачем столько?.. …Ты и мне ж денег надавал уже, и теще моей

222

А, я вчера видел, что вы к Таньке подъезжали. Почему ж в гости ко мне не зашли?