Пролог

   Широка степь. Конца и края ей не видно, ветер гнет легкую траву, играясь. Клубятся облака в высоком вечном небе, молодая красавица-луна взошла над равниной, оглядывая свои владения и любуясь на свое отражение в бурном, неугомонном речном потоке, смутно высятся горы, все ближе и ближе. И везде в степном просторе дышит жизнь. Кружит над землей кречет, плещется в воде рыба, мелькает в траве корсак, выискивая мышь, поют свою ночную песнь сверчки. Ржут лошади, пасущиеся на джайляу.

   Ребенок, услышав этот благой для уха звук, вскрикнул от радости. Вывела река к людям. Спасутся теперь. Маленький человечек покрепче ухватил свою ношу, укутанную в одеяло, чтобы не дай небо не выскользнула из детских уставших рук. Босые израненные об камни ноги снова пустились в путь, норовящие закрыться глаза цепким взглядом провожали каждое движение.

   Мальчик сладко зевнул, думая о теплой кошме и о сегодняшнем кошмаре. Ночью во сне увидел, как волки дерутся. Как скалят клыки!.. Страшно стало. А маме-то что? На тебе, сынок, овец, иди паси. Еще солнце не взошло, а он тут как тут. Блеяли овцы, лакая воду в реке. Большая теплая шапка сползла на лоб. Порывисто убрав ее с глаз, мальчик почувствовал, как пятки защекотал страх. Движется что-то. Волк? Или какой-нибудь другой степняк? А может, человек?..

   Что-то маленькое, грязное, с длинными волосами, вынырнуло из гущи высокой степной травы. Ребенок, примерно тех же лет, что и он сам. Маленький пастух молча стоял, не в силах сказать ни слова.

   Ребенок, прихрамывая, подошел к нему. Тут мальчик увидел у него в руках свернутое одеяло. Беглец молча всучил ему сверток. Пастушонок покорно взял его и, опустив глаза, удивленно раскрыл рот. Малыш. Разбуженный, он заерзал в своем одеяльце и заплакал. Мальчик посмотрел на своего гостя, ожидая, что он скажет хоть что-нибудь. А тот, тяжело дыша, убрал волосы с лица. Тут только пастушонок увидел, что это – девочка.

   Свет вдруг хлынул в степь, окрашивая потемневшую землю. Тень упала перед девочкой. Она обернулась, где за ее спиной над горизонтом медленно восходило солнце.

   Девочка зашаталась и вдруг повалилась с ног. Мальчик успел свободной от младенца рукой поймать ее за локоть, прежде чем она стукнулась головой о землю. Наконец с мальчика спало оцепенение и он завопил что есть мочи:

– Эне-е! Па-апа, скорее, идите сюда!

Глава I

– Я сдеру с нее шкуру! Ее притащат ко мне на аркане! Уж я научу эту паршивую Селсаяк отвечать за свои слова.

Саткын, склонив голову, молча слушал, как его манап ходит по юрте, злится, кричит и от своего крика злится еще больше. Торговец в расшитых шелком одеждах смущенно сидел, поджав ноги под себя. Саткын со злостью поглядывал на виновника всего этого. Впрочем, откуда ему было знать, что новость о том, что какая-то там девица плетет неугодные манапу речи, так его взбудоражит.

– Пригрел змею на груди, растил под своим крылом, как родную, уберег от врагов… Камча будет ей уроком, прикажу рассечь кожу до костей, чтоб неповадно было… Найдите кого-нибудь, чтоб поехал туда!

– Мой повелитель, – влез Саткын, – позволь мне поехать. Мне все равно туда дорога лежит. Я Жылдыз знаю, поговорю с ней. Накажешь ее – и речи ее станут только дерзче. А я ей мысль твою, великий, передам в целости и сохранности, и она о тебе мнение изменит, и уважения проникнется. А люди потом говорить будут – какой наш правитель великодушный. Обещаю.

Громкие слова, но цель свою нашли. Манап долго смотрел на своего посла, и Саткын про себя улыбнулся. Дурак. Как тростинка – куда ветер подует, туда его и клонит. А ветер ему он, Саткын. И почему, о небо, досталась власть этому недалекому? По праву крови, не по достоинству. Справедливо это?

– Хорошо, поезжай, – наконец согласился он. – Но смотрите мне оба – доиграется твоя сестра, получит когда-нибудь, чего так добивается.

– Спасибо, повелитель.

Саткын смиренно замолчал. А манап спросил у торговца:

– А что там с Каракчы? Не слышно про него ничего?

– Слышно, великий, – с облегчением ответил купец, радуясь перемене разговора. – Продолжает свои гнусные набеги. Я сам не встречал, но по дороге сюда встретил туткунский караван. Идет понурый, потрепанный. Говорит – Каракчы, этот негодяй. Налетел, как вихрь, убил воинов, забрал товар, и унесся. Но, один из его парней сказал, что вроде как подстрелил негодяя. Тот-то все равно сбежал, но, может, помрет где-нибудь в степи.

– Да… – протянул манап, потирая подбородок. – Наших не трогает пока, и то спасибо. А разбойников в степи много было, и все мертвы. И этого поймают.

Поймают, про себя согласился Саткын. Но сколько людей перед этим еще погибнет – никто не знает, и даже манап этого сказать не сможет.

   Дальше разговор слушать не стал. Незаметно вышел из юрты, начал собираться в дорогу. А что там собираться – седло на коне затянул да и скачи куда тебе надо. Куда там его анда ускакала в этот раз?

   Жулдыз потянулась и огляделась. Наступила осень, ранний холодок пробежал по раскинувшейся на многие конные переходы степи. Невдалеке горы, подернутые дымкой. Мощные мускулы гнедой кобылы Буркит шевелятся, перекатываются, как волны в реке Авре. Зря приезжие степь однообразной зовут. Хотя куда им, никогда не бегавшим вольно по ее просторам, не слышавшим, как хрустит песок под ногами, не зарывавшимся лицом в гриву верного коня, не нырявшим в ледяные озера, не познавшим свободу бесконечной степи, неустанного ветра и высокого-высокого неба. Для других здешние территории были блеклыми, а для местных цвета ее и не могли быть ярче. Не за то ли стали они в глазах чужаков варварами, слишком высоко ценящими свою “дикую свободу”?

   Она отвернулась от гор и направила взгляд на полночь, где был ее родной дом. Аул таулыков так никогда и не смог дать ей того, что осталось там. И уж конечно, для Жулдыз таулыкская горная местность и ее родная степь совсем не были одинаковы. Тут все другое. И небо, и светила, и реки с озерами. Скоро начнется перекочевка, кош полезет еще выше в свои горы. И она за ними… Столько лет уже что-то в ней толкалось на родину, поваляться в траве, вдохнуть знакомый запах, проскакать на лошади, раскинув руки, чувствуя жестокий, но свой, ветер на лице. Она еле сдерживалась, чтобы не гикнуть и пуститься в галоп. И так далеко уехала.

   Вдруг она встрепенулась, выгнулась, как лук, висящий у нее на плече. Показалась вдалеке ее будущая добыча. Жулдыз тихо щелкнула языком, и шевельнула коленом. Лошадь тряхнула головой и повернула туда, откуда вышло солнце. Зацокали копыта по земле, и великолепный тулпар, поднимая пыль вокруг, начал набирать скорость. Приближаясь, Жулдыз прижала стрелу к тетиве и приготовилась к охоте.

   Жулдыз скакала во весь опор, низко пригибаясь к шее Буркит, из-за песка почти ничего не видя. Когда прямо перед лошадью появились слабые очертания человека, Жулдыз резко откинулась назад и, придерживая добычу позади себя и шапку на голове, крикнула:

– Тпр-ру!..

Буркит мгновенно остановила свой бег и встала на дыбы. Жулдыз, успокоив кобылу, со злостью посмотрела, кто же оказался достаточно глуп, чтобы выскочить перед лошадью на полном скаку. До чего же удивилась Жулдыз, когда увидела, что от пыли стоит и отплевывается ее анда Саткын.

   Она бросила шапку на землю и прыгнула за ней, на радостях даже не скривившись от боли, когда ступила на больную ногу.

– Привет, анда. Чего на дорогу выскакиваешь?

Саткын широко улыбнулся и подошел к ней.

– Откуда ж я знал, что ты и затоптать можешь?

Друзья засмеялись.

– Что ты в степи один делаешь? – спросила Жылдыз, когда они уже уселись на землю, как на щедро расстеленную кошму.

– Так ведь я не один.

Она весело покачала головой и достала нож из-за пояса – у нее кончались стрелы, надо было настрогать новых.

– Выполнил поручение манапа, великий посол?

– Выполнил, – не без гордости ответил Саткын. – Думал, вернусь, отдохну, съезжу с тобой на охоту, а тебя – нету.

Он присвистнул и неопределенно махнул рукой куда-то.

– Сидит Толкун дома одна, тоскует.

– А, Толкын… – тихо, как бы неохотно протянула Жылдыз имя сестренки, произнося его на свой, степной, лад. Они всю жизнь так и общались – каждый по-своему. – Ладно уж, не из-за моей же прихоти меня не было. Ты-то зачем сюда принесся, анда?

– Тебя найти.

– Зачем? – нахмурилась она.

– Манап гневается. На тебя, сестра.

– “Манап гневается”, – фыркнула Жылдыз, презрительно сплевывая и смахивая стружку с колен. – Мне нет дела до того, что этот дурень там делает, пусть хоть на голове стоит – мне все равно.

Саткын невольно усмехнулся, узнавая тупое упрямство анды на ее простом, грубоватом, бровастом лице.

– До него доходят слухи, что ты ругаешь его за его спиной, непристойные вещи говоришь. Ты бы осторожнее, анда, осторожность еще никого не погубила. И зачем ты это незнакомым выговариваешь?

– Ну, мелькнуло крепкое словцо, может быть, – она пожала мускулистыми плечами. – Понадобится – я ему все и в лицо выскажу.

– Он уже грозится камчой с арканом, – предупредил Саткын. – Говорит, пригрел, растил, уберег, как родную…

– Растил? – прошипела Жылдыз, со злости втыкая не готовую еще стрелу в землю. – Никто меня в жизни не оберегал. Как родную… Не завидую же я его детям.

– Ну что ты это мне говоришь, сестра? Словно я не знаю, – успокоил ее Саткын, смотря, как она ломает руки, сдерживая себя.

Жылдыз достала стрелу и, увидев, что она переломилась, с досадой отбросила в сторону.

– Ладно. Попридержу язык за зубами, так уж и быть. Будь проклят этот торгаш, чтоб я еще хоть раз кому-то дорогу показала!..

Он не выдержал, захохотал, глядя, как она ругается.

– Но спасибо, Саткын, что примчался сюда, сказал. В долгу не останусь.

Жылдыз встала, взяла саадак. Тут только Саткын заметил, что она подволакивает ногу.

– Что с ногой? – Нахмурился.

– Спрыгнула с лошади на полном скаку, ничего страшного, – отмахнулась анда.

Саткын уткнулся взглядом в землю, задумался.

– Я не только за этим прискакал, анда. Тут такое дело, – проговорил он, помолчав немного. – Есть еще кое-что. Манап собирается воевать с туткунами.

Она резко вскинула голову, услышав имя ненавистного племени.

– Надо узнать, сколько у них воинов, где их меньше всего, чтобы ударить крепче.

– И причем тут я? Я не воин, манапу не служу.

– Тут не воины нужны, а чалгынчы, разведчики. Ты жила среди них, анда, кому как не тебе знать?

– Как же плохи дела у этого манапа, если он на войну женщин отправляет? – с ехидцей спросила Жылдыз. – Жила среди них я недолго, и это было давно. И я никуда не еду, анда, можешь так своему повелителю и передать.

Она подошла к своей лошади, мирно гуляющей рядом.

– Нам достанется одна десятая доля от полученного. А как туткуны богаты, ты и сама знаешь.

Жылдыз остановилась, слушая.

– Ты чего-то не договариваешь, анда.

– Отказа быть не может. За отказ – казнь. Так что с одной стороны – горы золота, а с другой – смерть. Выбирай.

Саткын увидел, как она, стоя к нему спиной, сжала и разжала кулаки.

– Я не могу оставить Толкын так надолго.

Он понял, что она лишь ищет отговорку.

– Толкун мы оставляем каждый день. Она уже большая девочка, мы много ей оставили, мои родители с ней. И ты не подумала о еще одном. Как же месть, анда? Манап, может, и дурак, но все же понимает, что ты больше всех зла на них затаила. И если бы я думал, что ты откажешься, я бы сюда не приехал. Решай.

Жылдыз опустила голову, задумавшись. И обернулась. Саткын сидел, терпеливо ожидая ее ответ. Когда ж они успели вырасти, вдруг с тоской подумал он. Выросла сестра с того дня, как они впервые встретились, тогда, у реки. Вытянулась, окрепла, похорошела, фигура появилась. А этот бешеный огонь в глазах так и не потух.

– Хорошо, я поеду. Когда в дорогу?

– Прямо завтра.

Анда сжала губы, и Саткын понял – о сестре думает.

   Вдруг Жылдыз огляделась и хохотнула:

– Ты что же это, пешком приплелся? Где твой конь?

Саткын залился краской.

– Сбросил он меня. Не знаю, как назад буду добираться.

Анда огляделась, меряя расстояние глазами.

– Бери мою лошадь. Ты впереди поедешь, а я за тобой. Не хочу показываться в ауле сейчас, днем…

Саткын поймал ее взгляд и ни о чем спрашивать не стал.

Жылдыз подошла к лошади и ласково погладила потную шею.

– Ты когда приедешь, мою Буркит не забудь отпустить, а то она у меня неволю не стерпит, – добавила Жылдыз.

– Угу, я отпущу, а она ведь сбежит.

– Не сбежит.

Уловив уверенность в ее голосе, он не стал расспрашивать.

– Ты так и ездишь без седла, да? – со смешком спросил Саткын, с восхищением глядя на лошадь. – Неправильный ты кочевник, анда. Говорят же про нас, что мы родились в седле.

– Говорят, – не без гордости согласилась Жылдыз. – Но лошадь-то не родилась в узде. Как приедешь, Саткын, скажи Толкын, что я вечером приеду.

– Скажу.

Саткын вскочил на кобылу. Жылдыз рассмеялась.

– Смотри, не свались!

– Постараюсь, – расхохотался он в ответ и коленями повернул лошадь, направив ее в сторону аила.

Глава II

   Толкын пропустила свои тяжелые черные волосы сквозь пальцы и опустила взгляд на свое отражение в покачивающихся волнах, в честь которых ее назвала сестра. “К аулу нас вывела река. Шумели волны, вот я и назвала тебя Волной” – просто ответила Жулдыз тогда.

   Вода мягко обволакивала ее голые щиколотки, приятно морозя их. Никому из девушек бы не позволили стоять вот так посреди дня, когда весь аул может видеть. А ей некому приказывать. “Ты везучая” – со вздохом как-то заявила Алтынай, с завистью глядя на нее. – “Никто тебе мужа выбирать не будет, никто за тебя твою жизнь не решает”. “Мне повезло, что я сирота?” – тогда прямо спросила Толкын. Ничуть не смутившись, Алтынай ответила: “Ты свободная! Не ценишь ты своего счастья”. И, махнув косичкой, девушка ушла. Правда в ее словах все-таки была. Она свободная, так, что речному потоку с ней в воле не тягаться. Только вот жить в одиночестве от этого не легче.

   Толкын подняла ногу, отражение подернулось рябью. Вдруг чьи-то руки обхватили ее и сжали, не давая пошевелиться.

– Ха, попалась! Не уйдешь!

Страх сковал сердце. Толкын с силой наступила на ногу похитителя и, резко развернувшись, сбросила его в воду перед собой. Девушка хотела тут же убежать, но вдруг вынырнувшая физиономия показалась ей знакомой.

– Ой, Азат, прости!

Толкын бросилась к старому другу, помогла встать.

– Я не узнала тебя, я испугалась… А хотя ты сам виноват, нечего было пугать! – запоздало возмутилась девушка, толкнув его назад.

Растерянный джигит плюхнулся обратно в воду, подняв дождь брызг. Толкын против воли хихикнула и протянула руку.

– Ты сейчас замерзнешь, пойдем, высушишься.

Насквозь промокший, но все же довольный, он наконец поднялся.

– Привет, Толкун! Я…

Проведя рукой по голове, он обнаружил пропажу своей шапки.

– Э-эй, постой!

Парень неуклюже зашлепал вдогонку за медленно уплывающим малахаем. Толкын легко взбежала вверх по склону и подцепила его веткой.

– Ее мы тоже высушим, – с уверенностью произнесла девушка, протягивая шапку Азату.

По колено в воде, сверху вниз глядя на нее, джигит раскрыл рот, но так ничего и не сказал. Толкын, улыбнувшись, нахлобучила малахай ему на голову и поманила его за собой. Вскарабкавшись на берег, Азат хотел последовать за ней, пока не раздался крик:

– Толку-ун!

Вскрикнув, девушка припустила прочь, бросив Азату:

– Прости…

   Прибежав, Толкын увидела брата, спрыгивающего с лошади. С разбегу бросилась ему на шею, его жилистые руки нежно прижали ее к себе.

– Ты чего даже не сказал, что уедешь? – как бы с обидой спросила Толкын, когда он поставил ее на землю.

– Ну, я же ненадолго, – оправдывался Саткын, убирая черные волосы с ее лба. – А ты чего босиком, ты же простудишься! Жылдыз мне голову снимет, если я тебя простужу, так что иди-ка в юрту.

– Ладно, – неохотно согласилась Толкын.

Отпустив гнедую, Саткын прищелкнул языком.

– Ай, какая моя карындаш все-таки красавица!

Толкын бросила на него кокетливый взгляд из-за плеча и ускорила шаг. Саткын догнал ее и тихо сказал:

– Твоя сестра едет вслед за мной. Жди вечером.

Девушка замерла. Сестра… От этого слова веяло холодной пустотой юрты. “Где твоя сестра, Толкун?” – спрашивали ее соседи, не любящие произносить имя Жулдыз. “Уехала.” – “Куда? Когда вернется?” – “Не знаю… ” Вспоминался ей и Бузык, двоюродный племянник манапа, с его заплывшим глазом и разбитой губой, которому не повезло пристать к Толкын, когда ее старшая сестра была рядом. Люди стали говорить о них еще больше, и сначала Толкын обиделась на Жулдыз, но с годами поняла, что таким образом сестра словно бы накрыла ее куполом, защищающим девушку в ее отсутствие. Кто бы теперь осмелился украсть ее, зная, что ее сестра не побоится ни неба, ни земляков, ни аксакалов, ни манапа.

   Толкын откинула полог юрты, из темноты на нее дохнуло мрачной тишиной. Вздохнула. Саткын ушел. Куда – кто знает? А может, и не приходил. Вырос, важные дела появились. Разбрелись брат с сестрами в разные стороны. Девушка переступила порог, мимоходом рассеянно зацепившись взглядом за все еще белый узорчатый войлок, очаг, сундук, запасы еды. Богато живу. Вон, своя юрта есть, дойные кобылицы, а ведь совсем молодая, незамужняя. Это не ее достижение, конечно. Все добыли сестра и брат. Саткын нашел богатство на войне, а Жулдыз меч в руки не взяла. Сестра, отделившись от всех, перестала охотиться только ради еды. Начала возвращаться и с мясом, и шкурами. Потом, как-то на собственной лошади и арбе притащила юрту. После иногда дарила сестренке украшения. Говорила – проезжали купцы, обменяла на рога сайгаков. Толкын бы поспрашивала, но жизнь с Жулдыз научила ее не спрашивать ни о чем. Она, конечно, ответит, но в подробности не пустится. Вообще Жулдыз никогда не заменяла ей мать, да и не пыталась. Может, знала, что без толку, вот и не ласкала. Толкын, бывало, держала обиду на сестру, но никогда не забывала, что всем, что имеет, обязана ей. Саткын-ага точно так же растил ее, но тогда, в самом начале, из плена ее вынесла именно Жулдыз. Родители брата приютили, накормили, да, но никогда не шли на сближение с сестрами-приблудышами. Словно пустили их, боясь небесного гнева. И все-таки Толкын была им благодарна – могли и прогнать. Порой ей становилось их даже жалко. А Жулдыз… Трудно сказать, кого любит сестра. Чаще, чем проявляла уважение, она кривила губы в презрительной усмешке. Волы, которые так привыкли к ярму, что сами просятся под него – это Толкын читала в сестринских глазах. Может, чувствуя, что они тут лишние, а может, ради своего успокоения, Жулдыз оторвалась от них как могла скоро. Совсем еще девочка, научилась ставить петли и сети, чтобы добывать пропитание самой, не зависеть ни от кого, быть самой по себе. Толкын помнила тот день, когда сестра в буквальном смысле отплатила за приют. Она вернулась с охоты, как обычно, с тушей хулана на одном плече, и мешком на другом. Оставив мясо у очага на обед, встала перед хозяевами и протянула мешок. Он был многим меньше, чем то, что приносила раньше, но гораздо дороже. В этом убедились родители Саткына, раскрыв его. Там оказалась доха, дорогая, роскошная, лоснящаяся. “Это вам за все, что сделали для нас с Толкын.” – Ничего больше не говоря, сестра, пригнув голову, чтобы не задеть полог, вышла из юрты. Это могло походить на подарок от чистого сердца названой дочери, но на самом деле, и все это понимали, это был откуп. Вскорости Жулдыз поставила свою юрту, совсем перестала заходить. Да так, кажется, было лучше всем.

   Это произошло совсем недавно. А Толкын смутно припоминала первые дни их охоты. Тогда, конечно, ходила не одна. От маленькой в то время сестренки толку не было, но вот Саткын честно разделял с ней труд и добычу. Девушка вспомнила хохот Жулдыз, вместе с братом вытаскивающей Толкын из пруда, куда ее утянула рыбина.

   А потом Саткын стал уезжать по делам манапа, Толкын стала чаще оставаться дома, и Жулдыз, словно цепная собака, почувствовавшая свободу, начала пропадать в степи на дни и ночи. В детстве ее насмешливо прозвали Кезбе Жулдыз, или Жылдыз, а потом блуждающая звезда выросла в Селсаяк, бродягу. Теперь о ней говорили не с насмешкой, а с презрением, с непонятной ненавистью, тесно связанной со страхом. Откуда берет все эти богатства? Слишком уж хорошо у нее, безродной бродяги, шли дела.

   Толкын переодела мокрую одежду, натянула сапоги на холодные ноги, заплела толстые косы. Далеко еще до вечера, надо сходить, поискать брата. Просилось на шею ожерелье, недавно подаренное им. Может, Азата по дороге встречу… Толкын одернула себя. Не хотелось, чтоб соседи лишний раз завидовали. И так слава Жулдыз перекинулась на ее сестру, дразнить их еще больше не хотелось.

   Давно скрылось солнце за горизонтом, а Толкын так и нет. Где она? В Жулдыз вскипала кровь от ожидания, но больше от того, что приходится прятаться – и от кого? Она сплюнула сквозь зубы. Да где же сестренка?

   Вот показалась стройная, как тополек, фигурка Толкын. Идет себе враскачку, напевает, приплясывает даже. Что это ее, овод укусил? Да нет, она всегда была такой. Беспечная, легкая, как весенний ветерок. И хорошо. Жулдыз боялась, что вырастит из девочки вторую себя.

   Притаившаяся за юртой Жулдыз внезапно выкинула вперед руку, зажала сестре рот. Девочка вздрогнула, но, быстро поняв, кто это, ловко вывернулась, и встала перед ней.

– Ты чего так долго? – проворчала Жулдыз.

– А что мне, со всех ног нестись к тебе, стоит только позвать? У меня, между прочим, свои дела есть, – деловито подбоченившись, заявила Толкын. Жулдыз хотела рассердиться, но не смогла. Только усмешка скользнула по губам, не удержалась. Толкын, заметив это, тоже улыбнулась и вздернула хвастливо подбородок.

– Эх, ты!.. – Жулдыз потрепала сестренку по голове.

Толкын мотнула головой, сердито сверкнула глазками.

– Не трогай мои чистые волосы своими грязными руками!

Жулдыз закатила глаза, но понимала, что синли это шутя.

– Хочешь прокатиться?

– Хочу! – Толкын встрепенулась, выпрямилась, как воин в строю.

– Тогда пойдем, Буркит там пасется.

Она уверенно направилась прочь из аула, радуясь, что может наконец его покинуть, и специально не оборачиваясь на сестренку. Толкын постояла немного и не торопясь последовала за ней. Они миновали последнюю юрту, чей-то пес оскалил на них зубы. Толкын вздрогнула, но Жулдыз не обратила внимания.

   Жулдыз всмотрелась в степь и, сунув два пальца в рот, свистнула. Где-то послышалось ржание и легкий топот копыт. Гнедая кобыла вынырнула из тьмы, слегка освещаемой прикрытой, словно смущенная девица, облаками луной. Буркит весело тряхнула головой, Жулдыз ласково взлохматила длинную черную гриву.

– Ты когда в последний раз ездила на лошади? – Жулдыз краем глаза заметила очертания подошедшей Толкын.

– Как Саткын-ага перед походом дал, так и не ездила. – Девочка положила маленькую ладонь на морду Буркит. Лошадь шевельнула головой, понюхала Толкын. Она хихикнула.

– Разве ты не брала у его отца коня?

Толкын отрицательно мотнула головой.

– Чего так?

Толкын пожала худенькими плечами. Жулдыз грустно усмехнулась. Все-таки, несмотря ни на что, вырастила из девочки если не себя, то хотя бы достойное продолжение.

– Я же тебе говорила, ты можешь брать у них все. За что я доху отдала?

– Ты у них ничего не берешь, – упрямо стояла на своем Толкын.

– Так мне от них ничего и не надо. Я уже взрослая, сама могу за себя постоять, что надо – самой достать.

– Я тоже.

– Повзрослеть всегда успеешь, так что не торопись – пожалеешь. А теперь залазь, если хочешь проехаться.

Толкын с готовностью подпрыгнула, налегла телом на спину Буркит. Жулдыз поддержала ее за ноги, помогла вскарабкаться. Девочка откинула косу назад, гордо улыбнулась, глядя на сестру сверху вниз. Жулдыз невольно восхитилась. Красавица, не похожа на нее. Ну, это понятно. Отцы-то у них разные. Густые, черные волосы доставали до колен, смуглая кожа не тронута работой и палящим солнцем. Большие темные глаза, загнутые вверх ресницы, стрельчатые брови, вздернутый нос, полные губы несли в себе что-то нежное, доброе, улыбчивое. Сама тонкая, гибкая, как стрела. Очень похожа на мать в молодости. Жулдыз часто забывалась, глядя на сестренку. Хотелось, как в детстве, ткнуться ей лицом в плечо, вдохнуть дорогой мамин запах, намотать мягкие локоны на палец и смотреть, как они закудрявятся. Но потом просвечивало в ее чертах что-то чужое и виделся мужчина, высокий, грузный, красномордый. Внутри все съеживалось, и Жулдыз невольно отводила глаза, ругая себя.

   Толкын слегка толкнула лошадь пятками в бока. Буркит резво понеслась вдаль. Ветер играл концами кос девочки. Лошадь все ускоряла бег, приподняв хвост от возбуждения, чувствуя нового седока и его ласковую руку у себя на шее. Развевающаяся грива закрыла от Жулдыз лицо сестры, но она чувствовала, что все хорошо. Сделав круг, не сбавляя темпа, Буркит со всадником, всхрапывая и поднимая пыль, остановилась рядом с ней. Сестренка, раскрасневшаяся от ветра, улыбалась.

– Каково?

– Здорово! – Толкын пустила лошадь идти рядом с сестрой.

– Понимаешь теперь? Нигде больше нет этой… воли, – Жулдыз прикрыла глаза, на мгновение забыв о Толкын. – Не могу я променять это на жизнь в ауле рядом с людьми, которые меня ненавидят. Понимаешь? – снова спросила она, с мольбой заглядывая сестренке в глаза.

– Я всегда это понимала. Разве я когда-нибудь сказала тебе хоть слово?

Веселая искра исчезла с лица Толкын, она задумчиво прищурила глаза. И правда, не сказала. Может, знает, что если бы не она, Жулдыз бы этот аул больше и не увидела. Ее сестре стало совестно. Жулдыз почувствовала напряжение, с которым Толкын оглядывалась вокруг.

– Ты же помнишь, что кроме нас тут никого нет, верно?

– Да…

Девочка неохотно уперла взгляд в холку Буркит.

– Я тебе уже говорила, и повторю сейчас – я в ту ночь никого не видела. Тебе привиделось.

– Может быть.

Жулдыз поняла, что не рассеяла страх сестренки. Несколько лет назад Толкын призналась ей, что ее мучает воспоминание о каком-то степном духе. Единственное, что она, тогда еще младенец, запомнила из побега из аула туткынов. Но Жулдыз готова была поклясться, что никого тогда не видела. Да и не до духов ей тогда было. Если бы и встретился один – все лучше, чем туткынский воин. Не будь этого страха, Жулдыз бы давно откочевала от таулыков, стала жить отдельно.

– Толкын, мы с Саткыном уезжаем.

– Что? – Толкын придержала лошадь, уставилась на сестру.

– Утром мы уедем.

– Но вы же только вернулись!

– Появились срочные дела, надо ехать. Эй, это же не ради меня!

Толкын, не найдя, что сказать, обиженно поджала губы и надула щеки. Жулдыз невольно улыбнулась. Как раньше, когда она была совсем маленькой.

– Мы вернемся, когда первый снег выпадет. Обещаю.

Толкын молчала.

– Я тебе привезу серьги, красивые-красивые. Хочешь? – примирительно спросила Жулдыз, тыкая Толкын в спину, которой она к ней повернулась.

– Не нужны они мне.

– Как не нужны?! – Жулдыз всплеснула руками. – А что же на тебя Азат наденет перед свадьбой, а?

– Как… С чего ты это взяла? – сестренка отпихнула Жулдыз от себя. – Нужен он мне, как кобыле рога.

Толкын отвернулась, чтобы скрыть улыбку. Как-то в детстве Жулдыз раскрыла сестренке “великий секрет” того, как она узнает, когда та врет – Толкын не может солгать, не улыбнувшись. С тех пор сестренка, скрывая свои бесконечные пакости от сестры, неизменно прятала лицо.

– Только будь осторожна.

– Почему это? Ты когда-нибудь влюблялась, Жулдыз?

– Влюблялась. Хороший был парень. Правда, он ушел на войну и там умер.

– Не смешно, Жулдыз.

– Разве я смеюсь? Наоборот. Жалко мальчика. Слушай, Толкын, что я тебе скажу. Ты часто спрашивала про наших родителей, но я тебе не отвечала. Раз так, отвечу сейчас. Наша мать родилась и жила среди тиреков, пока ее не приехал сватать мой отец. Когда родилась я, у него появились другие жены, и скоро он забыл про нашу мать. Потом на далаборитов напали туткыны. Муж нашей матери не встал на нашу защиту… Мать попала в плен. Ее отдали твоему отцу, как трофей.

Толкын молчала. Жулдыз мысленно обругала себя. Зачем посеяла в сестренке то же зерно ненависти, которое зреет в ней самой вот уже сколько лет?

– Я не знаю, любила ли она далаборита. Не знаю, любил ли он ее. Но так это обычно бывает, наша мать не была единственной. Когда он позовет тебя в свою юрту, будь уверена, что у тебя будет не так.

– Может, он и не позовет вообще, – Толкын дернула плечом.

– Ну, это мы еще посмотрим.

Когда вернулись, была поздняя ночь. Буркит ускакала в степь, а сестры на остаток ночи улеглись спать. Толкын по-детски прижалась к сестре. Саткын так и не пришел.

Глава III

   Саткын вскочил на коня, толкнул пятками лоснящиеся бока. Перед отъездом к родителям заезжать не стал. Саткыну с каждым разом становилось все труднее и труднее говорить с ними. Простые, всегда бедные, люди, они не понимали его стремления возвысится над другими. Своими разговорами отец с матерью тянули его назад. А прошлое должно остаться за плечами, в ожидании, когда ветер унесет его совсем, оставив только смутные воспоминания. Свой сыновний долг он выполнил – старость обеспечил.

   Жылдыз встретил на рассвете, когда она на цыпочках вышла из юрты. Сказала, что будет ждать в степи, у подножия гор. Что ж, пускай. Саткын понимал, конечно, почему его анде не терпится покинуть аил, раз есть такая возможность. Народ не особо жалует Жылдыз, да и она не тянется к ним. Как не могут дружить волк с бараном, так и анда не уживается с людьми. Не ругается, не дерется (почти никогда), не снисходит до такой чести. Гордая, даже высокомерная, своенравная. Такие людям по душе не приходятся.

   Выехал в степь. Солнце только выплыло из-за горизонта, невдалеке несла свои лазурные воды река. Подъехав, увидел лежащую в траве анду.

– Жылдыз, доброе утро, – весело окликнул он.

Пригревшаяся на солнышке Жылдыз с неохотой приподнялась на локтях, щурясь, поглядела на брата.

– Долго ты, анда. Вы что, с Толкын сговорились за моей спиной?

– Поди найди кочевника, приходящего вовремя. А ты пешими пойдешь? Или за наш хвост схватишься? Так хочешь-не хочешь, а припоздаешь.

– Может, и пойду. Все равно из меня ходок лучше, чем из тебя всадник, – с ехидцей заметила анда и поднялась на ноги.

Прежде чем Саткын ответил, она пронзительно свистнула. Вскоре к ним подскакала гнедая кобыла Жылдыз. Человек и лошадь радостно пошли друг другу навстречу.

– И где ты только ее откопала? – удивляясь, спросил Саткын.

– Разве я тебе не говорила? – перехватила его взгляд, вспомнила, протянула: – А-а, точно… Откопала – это ты верно сказал, анда. Буркит сломала ногу, когда попала в лисью нору. Так я ее и нашла. Я ее вылечила. Теперь вот возит меня, платит долг. – Жылдыз с детским восторгом погладила лошадь по холке.

– А я думал, ты лечить не можешь, только калечить.

Жылдыз незлобиво оскалилась, обнажила крупные, словно звериные, клыки. В детстве во время охоты он, Саткын, повредил себе палец. Сейчас смешно было вспоминать, а тогда – смотреть страшно. Толкун закрывала ладошками глаза, отворачивалась, не могла на кровь смотреть. Сам горе-охотник сидел на камне, вытаращив больной палец и представляя смерть свою. Только Жылдыз невозмутимо ходила взад-вперед, с умным видом давая советы как ему лучше палец держать. В конце концов не выдержала, взялась за лечение. Нет чтоб домой вернуться, начали какие-то травы собирать, прикладывать… В общем, к вечеру палец распух окончательно, а Саткын больше никогда анде такие вещи не доверял.

   Жылдыз взлетела на спину Буркит, окинула взглядом обширную степь, как полновластный ее владетель.

– Ты помнишь, анда?.. Совсем как тогда.

Саткын молча кивнул, подъехал к ней. Река Куа, аил рядом, лошади на выпасе ржут, на горизонте рассвет красуется и луна потихоньку блекнет на свету. Слова клятвы как сейчас звучали в ушах: “делить одного коня, одну судьбу, одну беду, одну душу – клянусь”. Только тогда весна была, стоянка другая, пусть и река та же, на пастбищах кроме жеребцов и кобыл резвились жеребята, цвела степь. А теперь осень – цветы склонили нежные головки, последние теплые деньки отдавали привкусом ранней зимы. Да и он другой. В руках чувствуется сила, какой раньше не было, под ногами конь фырчит и рвет повод, меч оттягивает пояс. Появились заботы поважнее еды и игр, нет той легкости на душе, когда кажется, что все всегда будет так же, как сейчас. Уже гораздо позже Саткыну предстояло познать боль изменений, и смирится с ними.

   И анда другая. Он должен это помнить. Несмотря на ее веселую открытость с ним, несмотря на то, что она, не думая, дала кобылу… Годы прошли, их не вернуть. Все меняется со временем, и люди, даже самые близкие, тому не исключение. Особенно такие, как анда.

   Ни слова не говоря, они тронулись в путь. Вдруг анда крикнула:

– Посмотрим, можешь ли ты еще ехать, не сваливаясь с коня! Чу!

Буркут ускорила свой шаг, перешла на рысь. А когда Саткын с азартом подстегнул коня, лошадь анды пустилась в галоп. Ох, и хорошо мчаться вот так, на полном ходу! Посол манапа уже и забыл, каково это. Вроде и носит его повсюду туда-назад, а все равно мысли еще дальше. Каждый раз, когда ему казалось, что он уже нагнал Жылдыз, она вдруг, дразнясь, ускорялась еще пуще. Наконец конь под ним задышал тяжелее, Саткын натянул поводья. Чыныгы с благодарностью остановился, опустил голову, защипал траву.

– Анда, стой! Все, ты победила!

Бежал все это время жеребец, а Саткын почему-то устал ничуть не меньше. Жылдыз с лукавой улыбкой повернула лошадь (без поводий, используя только колени и голос) и вернулась.

– Это все потому, что моему коню мешает седло, – заметил Саткын.

Анда фыркнула громче Буркут под ней.

– Добрая лошадка! Подаришь, а, сестра? – шутя спросил Саткын. Поняв, что это была шутка, анда весело откликнулась:

– Прости, анда, но Буркит я люблю больше. – Потрепала кобылу по гриве, шепнула что-то на маленькое ушко.

– Лошадь ласкаешь больше, чем родную сестру, – без упрека сказал Саткын.

Жылдыз нахмурилась, неохотно ответила:

– Из вас всех только Буркит мне проблем не приносит. И Толкын не лошадь, меня на себе не возит. Я пробовала – не разрешает.

Сама рассмеявшись своей шутке, анда тихо цокнула и Буркут медленно зашагала дальше. Конь под Саткыном последовал за ней.

– Откуда такая веселость, анда? Неужто все оттого, что наконец уехала от Толкын?

Он захохотал, но в этот раз анда не поддержала его.

– А чего горевать? – просто ответила она. Посмотрела в небо, спросила: – Сколько дней пути до туткынов?

– Неделю, может. Если не торопясь. А что?

– Я обещала Толкын вернуться, когда первый снег выпадет.

– Ну, задержишься, ничего страшного не случится. Не маленькая ведь уже, поймет, – рассеянно отозвался Саткын, задумавшись о своем.

Лошади шагали, отдаляясь от реки.

   Азат поправил пояс. Недавно вступил в ряды воинов – и вот, дали меч, копье и саадак. Для него, сына черной кости, о большем и мечтать не стоило. Несколько недель как вернулся с похода… Никогда еще не был так далек от родного дома, понял, как велик мир, как много людей в нем живут. Хорошо было скакать на коне, чувствовать спокойную силу товарищей в строю. Но убийство радость ему почему-то не приносило. Не было той горделивости, с которой остальные воины хвастались у костра своими шрамами и количеством погибших от их руки. Поход был обращен в сторону илбээсинов – племени, не славящемуся своей храбростью и великими полководцами. Победа была легкой. И войско получило награду за свои заслуги. Азат хорошо помнил, как они хищно набросились на аил с его возками, табунами, женщинами и драгоценностями. Все-таки правда, что воины получают много. Но в обмен на что – на свою жизнь. Азат смерти не опасался. Может, от молодости, а может, понимал, что сопротивление не будет упорным. Но, конечно, был благодарен небу, что сохранило жизнь. Ведь для него она только начинается, умно ли было бы потерять ее в пыли, и за что?

   Азат расстегнул пояс. Тяжелое оружие грохнулось на пол юрты. И все же, наверно, надо будет привыкнуть. Ему ведь так теперь всегда воевать.

   Вышел прогуляться. Солнце уже не так припекает, как когда они выдвигались в путь – осень вступила в свое законное правление, озолотило степную траву и листья на деревьях пуще любого похода. Как хорошо дома! Воины не ругаются друг с другом за добычу, не слышно криков и стонов недобитых, нет той грязи, которую они подняли копытами боевых коней. А тут, сейчас, ржут лошади, шумит река, гудит ветер, малые дети кидают асыки, хохочут девушки. Прислушавшись к девичьему смеху, Азат снова подумал о ней. Как тогда встала перед глазами ее гибкая фигурка, иссиня черные волосы, ниспадающие до самой земли, улыбка полных губ, веселые ямочки на смуглых щеках и большие, с длинными ресницами, как у верблюжонка, глаза. Так бы и смотрел в них целый день. Какая красавица!.. Азат прижал эту мысль к себе, чтобы снова почувствовать это искреннее счастье момента. И что это напало на него? Каждый раз, когда Толкун рядом, он не мог себя контролировать. Конечно, и не думал воровать ее. Будь ему нужна рабыня, взял бы какую-нибудь из илбээсинских девиц. Пошутить хотел, а напугал. И сильна ведь! Наверное, в свою грозную сестру. Азат вряд ли бы позволил себе такую вольность, если бы Толкун не встретила его с похода. Кажется, собственный брат не был так рад его возвращению. А Толкун смеялась, громко, непритворно, когда увидела, что он жив. Не забыла их дружбу.

   Вдруг до него донеслось тихое пение. Сам не зная как, он тут же понял, что это Толкун. Она шла по берегу речки, высоко подняв голову, как всегда. И словно бы не замечала злых взглядов в свою сторону. Азат втайне недолюбливал ее сестру. Не за то, за что ее ненавидят все, а за то, что она попортила жизнь Толкун. Скорее всего, у нее были свои причины вести себя так вызывающе, без уважения, но неужели она не понимает, что это все выливается на голову ее сестре? А ей-то что, она всегда вдали… Азат одернул себя. Это не его дело, а даже если бы было его, Толкун не любит, когда он плохо говорит о Кезбе Жылдыз. Он должен уважать ее чувства. Меньше всего на свете ему хотелось оттолкнуть от себя Толкун.

   Когда он нагнал ее, она оторвала взгляд от неба и посмотрела на него. Улыбнулась. Азат почувствовал, как позорно краснеет, аки молодая девушка, а не воин. Хотел заставить себя быть серьезнее, но широкая ухмылка сама растеклась по лицу. Когда стало так тяжело разговаривать с ней?

– Здравствуй.

– Здравствуй. Ты одна?

– Как всегда, – она пожала плечами. – Присоединяйся. Будем ничего не делать вдвоем. Или ты занят?

– Нет-нет, – пожалуй, слишком быстро ответил он. Про себя точно знал, что даже если бы на него валились дела, все равно бы приравнялся к ней. Пошли вдвоем. Молчали. Вдруг Толкун с досадой проговорила:

– Не стоит тебе гулять со мной.

– Почему? – чуть ли не вскричал он.

– Что люди подумают? – Она беспечно откинула косу назад, и у Азата мысленно захватило дух.

– Пусть думают, что им вздумается. Я теперь воин, мне не страшны старые женщины. – Выпятил грудь колесом.

Толкун внимательно взглянула ему в глаза.

– Ты рад, что был в походе?

От этих слов, пусть она и не имела ничего такого в виду, вся его самоуверенность улетучилась.

– Тяжело сказать… Что мне еще было делать?

Сам не заметил, как эти прямые слова сорвались с губ. А так хотелось выглядеть в ее глазах храбрым баатыром!..

   Толкун снова улыбнулась.

– Если это занятие тебе не по душе, почему не нашел себе другое?

– Какое? Всю жизнь таскать аргал, пасти овец, как отец?

Она замолчала.

– Раз так, – она встала. – Сможет воин догнать меня?

Толкун рассмеялась и побежала. Азат понесся за ней. Толкун обрызгала его с головы до пят (опять) и бегом направилась к юртам. Сверкнули под длинным халатом смуглые ноги, когда она резво обогнула оседланного коня какого-то пастуха. Толкун хорошо бежала, быстро, Азат даже не мог за ней угнаться. Девушка легко перепрыгнула через лужу, а джигит поскользнулся, упал на спину. Лицо Толкун, с ямочками и веселыми морщинками, склонилось над ним.

– Э-эх ты, жеребец! Поднимайся.

Толкун потянула его за руки. Их взгляды встретились, девушка впервые покраснела и спрятала глаза. Вдруг за их спинами послышалось ворчание, кажется, их даже стали окликать. Азат обернулся было, но Толкун вдруг взяла его лицо в свои ладони.

– Не надо, Азат, это меня… Пускай.

Он неохотно поддался ее просьбе. Так хотелось оградить ее от этого, но что он мог сделать? Человека можно убить, а как быть с его словами?

   Дальше шли уже спокойно, шагом. Когда увидели толпу, подошли посмотреть. Оказалось – жомокчу взялся за домбру. Сели на землю рядом со всеми. Сказитель запел. Жомок был о великом хане-завоевателе. Забрался хан на чужие земли, все народы на своем пути покорил. Год не появлялся в родном аиле, не виделся с женой и детьми. И набрел однажды на огромный каменный дворец, полный изделий невиданной красоты. Но ни хан, ни кто-либо из его воинов и пленных не сумел указать величайшую ценность для человека. Хан послал за именитым ювелиром, который будто может любую фальшивку от настоящей отделить. А когда привели ювелира, и спросил его хан о том, что для него дороже всего, мастер ответил: “Того, что для тебя, великий хан, всего дороже, здесь нет. Пока не было тебя дома, враги напали на твой аил, угнали пленных, а семью хана убили.”

Азат хранил благоговейное молчание. Ведь самый грозный баатыр, сметающий аилы на своем пути, склоняется перед мудростью сказителей. Вдруг Толкун склонилась к его уху, шепнула:

– Мне кажется, то был не совсем ювелир.

Девушка хихикнула. Азат пробормотал что-то, сам не зная, что, и неуверенно опустил голову ей на плечо. Сначала она замешкалась, и он успел пожалеть, что, должно быть, смутил ее. Но после, он почувствовал, как она мягко, утомленно, прижалась виском к его оттопыренным волосам. Ни о чем от внезапно нахлынувшего счастья, такого мимолетного, не думая, Азат прикрыл глаза.

Глава IV

   Спустился вечер, солнце село в облака. На потемневшей уже половине неба очертилась луна. Редко когда ее было видно так отчетливо. Рассматривая шрамы, оставленные ее сестрой Кунсулу на лице Айсулу, Жулдыз подумала о том, когда мать рассказала ей про эту легенду. Многим позже уже она передала ту же историю сестренке. Вспомнив об этом, вспомнив ее лицо тогда, Жулдыз улыбнулась. Верно, решила, что ее собственная сестра поступит с ней так же. Подросла уже Толкын… Детства у Жулдыз не было. А что она сделала, чтобы у Толкын оно было?..

– Завтра ветра не будет.

Саткын сидел, ворочая сухие ветки в костре и поглядывая на солнце. Возмужал анда, раздвинулся, на скуластом лице обозначились борода и усы. Широкий лоб, спокойные движения выдавали в нем отвагу бывалого, простого воина, но в глазах то и дело мелькали хитрые искорки посланца, способного повернуть вещи так, как ему нужно. Жулдыз удивилась, когда он приехал. Думала, дальше так и будут видеться – мельком. То он в походе, то она на охоте. Утекли годы, словно речная вода, сквозь пальцы, опомниться не успела. Одни люди сменили других, старые знакомые уходили, появлялись новые, и пропадали тоже. Находились и товарищи. Но побратим был первым, а значит, по-особенному дорогим. Но того, что анда сам приедет, как ни в чем не бывало, Жулдыз не ждала. Как не ждала и того, как легко пробудятся воспоминания, как легко будет говорить о детстве, и не трогать того, что было, когда оно кончилось. Вырос анда, многого в жизни добился. Раз, другой манап поощрил его за храбрость. А теперь вон – сотник, посол. Живет аки могучий бай. Не следует такому быть побратимом безродного охотника, дочери рабыни. Про Толкын не забыл, встречались гораздо чаще, чем клятвенные брат с сестрой. Наверное, Толкын и есть то, что невидимой нитью связывало их все эти годы.

– Так и не лето, не жарко. Зачем нам ветер?

Брат молча кивнул, привстал с места, оглядел степь.

– Гляди, анда.

Жулдыз посмотрела куда он показал. Они сидели на холме, откуда было хорошо видно все, что творится вокруг. В той стороне, где укладывалось на сон солнце, еще теплился день. В другой же стояла кромешная тьма.

– Вот так и жизнь человеческая.

– Темное прошлое и светлое будущее? – без интереса предположила Жулдыз.

– У кого-то наоборот, а у кого-то темнотой подернуто и былое и грядущее.

Жулдыз поняла, в кого он метит. Фыркнула.

– У кого рот постоянно занят болтовней, тот мало ест. Пора спать, завтра рано трогаться в путь.

– Ты тащишь на себе груз того, что уже прошло, будто конь, запряженный в телегу. Сбрось его, анда, беги легко, не оглядываясь.

Жулдыз исподлобья поглядела на побратима. И откуда взялась у него эта привычка всех поучать?

– Я к тебе в душу не лезу, анда, и ты в мою не лезь.

– Душа у нас одна, разве забыла? – Грустно усмехнулся.

– Ложись спать. Я покараулю.

Вздохнув, Саткын развалился на траве, подложив седло под голову. Глядя на него, Жулдыз вдруг почувствовала, как нестерпимо толкнулось в груди что-то. Но перевести в слова не сумела, а дать волю эмоциям не захотела. Просто сказала:

– Я скучала, анда. – Хлопнула по плечу. Встала, отошла, чтобы не услышать его ответ и вдохнуть суховатый степной воздух. Они медленно приближались к ее родному кыстау…

   Утром вышли на охоту. Зарево рассвета расходилось над горизонтом. Жулдыз гнала джейрана на Саткына, притаившегося в пыли. Брат погнал животное обратно на сестру. Тогда стрела все закончила.

   Сели есть. Развели костер, поджарили ароматные кусочки мяса, достали бурдюк кумыса, взятый в дорогу. Жылдыз с жадностью бросилась на добычу. Не голодает человек, но ест так, словно зазеваешься – отберут. В таких привычках Саткын узнавал многих из своих воинов. Анда вполне могла бы сойти за такого. Невысокая, крепкая, сухощавая. Но когда не зубоскалит, не рычит, почему-то сильно становится похожа на сестру. Толкун, наверное, красивее будет, но Саткын вообще почти никого красивее Толкун не видел.

   Жылдыз отбросила кость в сторону, поковыряла ногтем в зубах. Саткын не сумел сдержать улыбку. Анда прищурила глаза, усмехнулась.

– Что, не сойду я за невесту?

Она встала, оттянула штанину, словно полу халата, неловко прошлась взад-вперед, откидывая короткие опаленные солнцем волосы на спину.

– А? Взял бы меня замуж, анда? За меня выкуп платить не надо.

– Не взял бы, – отказался Саткын, смеясь.

– Ну, спасибо!

– На сестрах не женятся.

– Кстати, о женитьбе. Стареешь, анда, умирать скоро, а невесты нет. Как так?

Умирать им обоим, конечно, было не скоро – молоды еще. Да и невеста есть…

– Ну, почему нет? Есть.

– Правда? Почему раньше не сказал? – обиделась анда.

– Да вот… Сосватал девушку-тирек. Только я в походе был, не смог взять с собой, но скоро поеду. – Охотно разделил с ней свою радость.

– Поздравляю! – Жылдыз обняла его за плечи, притянула к себе, коснулись висками. – Как зовут?

– Чабалекей. – Имя невесты легко слетело с языка, как птичка, и сразу на душе стало так же легко. Смежил глаза, увидел ее круглое лицо, улыбку.

– Эге-е, кажется, только недавно анда Саткын сопли пускал, а теперь вон оно – невеста!..

– Ну что ты врешь! – возмутился Саткын.

Жылдыз расхохоталась, стукнула его кулаком по спине.

– И тирек ведь. Интересно, почему?.. – Полу-тирек Жылдыз довольно улыбнулась. – Позовешь на свадьбу?

– Позову.

Они замолчали. Саткын пустился в приятные мысли о невесте, анда – в что-то свое. Наконец позвала:

– Слушай, анда. Из-за чего все-таки племена рассорились?

Саткын уткнулся носом в землю, потеребил обшарпанные сапоги.

– Каракчы. Ты, наверное, знаешь про него?

– Знаю. И что? – насторожилась анда.

– Он грабит их караваны невдалеке от наших кочевий. Вот они и решили, что это все тоолуки.

– А-а, – задумчиво протянула Жылдыз. – Слушай, а разве их город не в другой стороне?

– В другой?

– Разве их столица не на восходе? Была, по крайней мере. – Тень легла на ее лицо.

– На восходе, – мирно согласился Саткын. – Но мы поедем не в столицу. Ее пока не осилим.

Жылдыз стряхнула с себя наваждение.

– Тогда поехали.

Анда свистнула Буркут, Саткын подошел к своему коню. Сунув остатки еды в суму, отправились в путь.

   Все ее мысли были о Азате. Идет за водой: Азат. Готовит еду: Азат. Даже сейчас, когда доит кобылу, его неловкая, смущенная улыбка, чуть торчащие уши не выходят у нее из головы. Наверняка тайный предмет вожделения всех местных девушек. Добрый. Такого можно оседлать и кататься, а он и слова в ответ не скажет. Так думали здешние красавицы. Ну и пусть. Если человек не дурак – себя одурманить не даст. А Азат как раз таки самый что ни на есть дурак. Но Толкын не такова, что будет его для себя любимой беречь. Она видела таких женщин, и быть одной из них не хотела.

   Толкын сердито отбросила эти мысли. Потому что быть одной из тех, кто только и делает, что бегает и вздыхает по легковерным джигитам, ей тоже не хотелось. Ведь ей от него ничего не надо, пусть просто останется в живых…

   И все-таки от вчерашнего хотелось пуститься в пляс. Почему он положил ей голову на плечо? Что он хотел сказать? Это по-дружески? Или он попросту устал? Толкын не стала сдерживать себя, вскочила на ноги, закружилась, взвизгнула от восторга. Кобыла равнодушно посмотрела на странного человека, и снова защипала траву. Сидеть бы так всю жизнь, ни о чем не думать, просто знать, что Азат рядом, чувствовать его крепкое плечо.

   Как хорошо! Сейчас, осенью, в воздухе висел запах ароматных даров матери-земли. Все увядало, но ее это ни капельки не тревожило. Пройдёт осень, за ней зима. Зимой войска распускают. Саткын в ауле осядет, Азат тоже… Туф! Толкын споткнулась, устояв, подняла глаза и увидела Азата. Раскрыв рот, залилась краской. Он все видел!..

– Привет, Толкун!

– Долго ты тут? – сердито буркнула она, взяв кумыс.

– Прости… – Он смущенно почесал затылок.

Толкын великодушно смягчилась. Обернулась, и смежила глаза от удовольствия, залюбовавшись им.

– Ничего. Ты что тут?

– Гуляю, – он растерянно развел длинными руками и засмеялся. – Что мне еще делать?

– Ну… пойдем ко мне, раз так. Напою тебя кумысом. Хочешь?

– Хочу, – охотно согласился. Взял у нее кадку, зашагал рядом.

К ее юрте шли молча. О чем говорить? Но от этого молчания на сердце не тяготело, наоборот, от того, что он рядом, душа просилась петь. Она и запела, о светлой, печальной любви. Тихо, невнятно сначала, затем голос как будто окреп. Бросила быстрый взгляд на Азата – не смеется? Нет, идет, полуприкрыв глаза, задумавшись о своем.

   Дошли до юрты. Азат разлил взбитый уже кумыс по бурдюкам, Толкын стала готовить обед. Обычно пустая юрта наполнилась звуком шипящего на очаге казана, звуком голосов двух молодых людей. Толкын показалось, что с гостем в ее дом пришли свет и шум, взметнулись вверх вместе с паром до самого шанырака. Когда сели есть, Толкын незаметно следила за ним, за каждым его движением, а когда он поворачивался, делала вид, что смотрит на улицу. О небо, зачем делать человека таким красивым? Толкын пробежала глазами по его торчащими волосам, округлому лицу с горбатым носом. Хорошее лицо, открытое, всегда знаешь, о чем он думает. Такой, она знала, не предаст, не замыслит недоброго. Единственный мужчина, которого она доселе близко знала, был анда ее сестры, ее брат. Но Саткын был совершенно другим. Недаром он служил у манапа. Саткын мог прятать свои настоящие чувства, не показывать то, что он думает. И только когда он смотрел на свою карындас, сестренку, его глаза теплели. Если бы Толкын не жила с ним столько лет, она, наверное, даже не сказала бы, любит он ее или нет. А вот по Азату было видно все, хочет он этого или нет. И Толкын знала наверняка, что нравится ему, что он любуется ей точно так же, как она им. Ей и раньше говорили, что она красива. Это могло звучать как похвала, но из уст сестры с ее сухим и низким, как степная трава, голосом, это было больше похоже на упрек. И все же Толкын знала, что хороша собой. Но кому, когда, что хорошего принесла красота? Скорее даже наоборот. Жулдыз раз как-то сказала, что Толкын похожа на мать…

   Их взгляды встретились, они мигом отвернулись друг от друга, заинтересовавшись решеткой кереге.

– Засиделся я.

– Погоди, не уходи! – вырвалось у Толкын, она смущенно потупила взгляд.

Азат, поняв все, остановился.

– Знаешь, мне надо за водой сходить. Пойдешь со мной? – спросила Толкын. Конечно, он пошел.

   Навстречу им шел Бузык. Племянник манапа шел, насупившись, вжав круглую голову в покатые плечи, зыркая исподлобья. Бузык был ровесником Жулдыз и Саткына. С самого детства, окруженный рабами, он не привык работать. После драки с ее сестрой и его позорного проигрыша он стал еще угрюмее и стал еще хуже относиться к Толкын. Но, надо добавить, никогда ее не трогал.

   Они поравнялись. Толкын делала вид, что Бузыка тут нет. Даже когда он окликнул ее:

– Эй, приблудыш!

Азат резко обернулся. Толкын взяла его за руку, крепко сжала.

– Не связывайся.

Он неохотно поддался. Но Бузыку было мало.

– Ну, ну, где Селсаяк бродит сейчас, когда она так нужна, а?

Азат не выдержал, вырвался, развернулся.

– Не стыдно лезть к девушке?

Толкын умоляюще положила руки ему на плечи. Бузык засюсюкал:

– Не лезь, сопляк!

Азат оттолкнул его. Бузык тут же влепил ему кулаком в ухо. Азат в долгу не остался. Парни сцепились, упали, подняв вокруг себя столп пыли. Бузык был старше и крупнее, но Азат закалился в походе. Толкын стояла, замерев. Что делать? Бежать за помощью? Да кто ей поможет. Очнувшись, она бросилась вперед, обхватила Азата руками, с трудом оттащила. Он брыкался, вырывался. Толкын рывком отбросила его в сторону. Бузык вскочил на ноги, хотел броситься за ним, но Толкын встала у него на пути.

– Уйди, Бузык.

Отдышался. Посмотрел на девушку, но ударить не посмел. Испугался, заробел, но виду, конечно, не подал. Утер кровь с лица, сплюнул ей под ноги, и ушел. Толкын обернулась на тяжело дышащего Азата. Халат на нем порвался, зуб выбит, на голых руках ссадины и синяки. К этому моменту к месту драки начали стягиваться люди. Толкын заторопилась – ей не хотелось, чтобы на нее повесили ответственность за драку.

– Пойдем.

Они вернулись к ней. Толкын развела молочную сыворотку и начала промывать его раны. Ее брови сводились вместе, хотелось плакать, но она сдерживалась. Азат это заметил.

– Толкунтай, – ласково бормотал он, нежно убирая выбившиеся волосы у нее с лица. – Ну прости меня, Толкун-жан, только не расстраивайся. Ну чего ты? Все ведь хорошо…

Откуда в людях столько ненависти? Зачем… Зачем Бузык задирает ее? Злится из-за Жулдыз? Зачем Азат ответил? Хотел ее спасти? Толкын отвела глаза от его разбитых в кровь костяшек. Но думала она не о его кулаках, а сестры.

   Бузык давно заглядывался на нее. И ждать не стал – поймал где-то по пути, схватил за руку. Толкын даже ойбай сказать не успела, как пальцы сестры стянулись в и без того всегда полусжатый кулак, и двинули белокостному парню в зубы. Опешив, он ответил на удар. А потом… Жулдыз не сильно пострадала – только шапка слетела. Оставив его лежать в пыли, она торопливо потянула синли за собой. Это могло плохо обернуться для них, но по неписаному закону они имели полное право защищать себя.

   Сестра была явно сильнее Бузыка. А Азат?.. Толкын не могла заставить себя посмотреть себя в его глаза. Все из-за нее. Снова.

   Он дождался, пока на аул спустится ночь, и ушел. Они ни о чем не говорили. Проводив его до выхода, Толкын легла спать. В юрте вновь стояла ощутимо тяжелая тишина. Толкын закрыла глаза и вспомнила теплые безопасные бока брата и сестры, их тихое посапывание, когда они жались друг к другу, как птенцы в гнезде. Тоскливая боль тупо толкнулась в сердце. Толкын уткнулась лицом в войлок, на котором спала сестра, упиваясь ноющим одиночеством.

Глава V

   Морозец пробежал по степи, люди на лошадях холодно ежились. Шли почти не останавливаясь. Жылдыз все чаще поглядывала на небо, то ли ждала, то ли боялась первого снега. Ветер приутих, чтобы при наступлении холодов ударить с новой силой. Буранная зима будет. Что ж, не страшно. Молодая кровь горячит лучше любого очага. Мерзли и лошади. Все чаще люди пускали животных бегом.

   Когда потянуло спать, остановились на ночлег. Саткын расседлал коня, пустил пастись. А анда с лошади не слезла.

– Поеду, подстрелю нам ужин. Ты пока раскладывайся.

Саткын не рвался с ней. Сестра давно уже выросла, в его помощи перестала нуждаться. А коня кто-то должен охранять.

   Кругом сложил камни для костра. Вдруг, когда в воздух взвились первые хрупкие огоньки, из степи дохнуло холодом. Новорожденный костер потух. Чутьем кочевник понял, что это не ветер. Выпрямился во весь рост, положил ладонь на рукоять меча на поясе. Все затихло, ничего не было слышно. Лишь легко покачивалась полынь. Небо помрачнело, потемнело, замерцали на куполе слезинки-звезды, пытаясь переплюнуть друг друга в яркости. Саткын вновь опустился на колено, взялся за костер. В этот раз даже искра не успела появиться.

   Из темноты на Саткына бросился волк. Готовый к этому, он выхватил меч и рубанул хищника. Первый повалился, но другие ждать не стали. Опустив взгляд на окруживших его зверей, Саткын пожалел, что не успел зажечь костер. Сначала волки боязливо подпрыгивали к человеку, не причиняя ему вреда. Саткын сумел зарубить еще несколько хищников, прежде чем они, голодные, озверели и набрались храбрости. Стоящая густая темень мешала Саткыну видеть. С криком отразив очередной прыжок, он вдруг запнулся. Мечом отогнав от себя серых хищников, попытался встать, но внезапно смутно различил движение напряженных мускул прямо перед собой. Волк рыкнул и бросился вперед, как вдруг просвистела в воздухе стрела. Зверь поверженно свалился, остальные испуганные неизвестной опасностью попятились назад. Напасть снова не успели, так как следом за стрелой появился и всадник. Жылдыз вздыбила лошадь, закричала. Звери скуля убрались прочь.

   Анда быстро спешилась, подошла к нему. Увидев, что он цел, облегченно откинула голову назад.

– Не оставишь тебя. Давай руку.

Саткын оторопело поднялся на ноги, молча подошел к волку, который чуть не загрыз его. Грубая стрела попала точнехонько в глаз, пробив голову насквозь. Зверь вряд ли даже понял, что произошло.

– Ты великий мерген, анда, – выдавил он. – Спасибо.

– Знаю. – Улыбнулась.

Равнодушно выдернула стрелу, оглядела жертву.

– Эх-х, красивый зверь был! – с сожалением протянула Жылдыз. – Не стоит твоей жизни, анда.

Засмеялась, крепко стукнула по плечу.

– Сними с него шкуру, оставь себе – на память о том, что ничего без меня не можешь.

Довольно качая головой, анда похлопала Буркут по крупу, мол, беги. Саткын не мог прийти в себя. Ночью, с не пойми какого расстояния, сестра только что спасла ему жизнь.

   Пожарили мясо на костре, открыли бурдюки с архи. Лошадь анды валялась в пыли, высоко вскинув длинные сильные ноги. Анда быстро захмелела, развеселилась. Вскочили на ноги, стали бороться. Раз – кинула Жылдыз Саткына на землю. Второй – рухнули вдвоем. А на третий Жылдыз вдруг упала сама и захрапела. Саткын победоносно улыбнулся, подтащил анду к войлоку, и уснул рядом тяжелым, пьяным сном.

   Наконец пересекли пустынное расстояние. Впереди показался аул.

– Кто такие? – Жулдыз поравнялась с ним.

– Твои, анда. Талааборуты. Точнее, то, что от них осталось.

Она до боли стиснула зубы, Буркит, почувствовав ее беспокойство, вскопала копытом землю.

– Надо остановиться там.

– Зачем? – резко спросила Жулдыз.

– Хочу Чабалекей послание оставить.

Анда с любопытством посмотрел на нее. Она отвела взгляд, мысленно прокляв клятвенного брата. Знает ведь, как давно она не видела своих. В общем-то, с того самого дня, как они сбежали. Мысли о той ночи заставляли ее кровь бурлить. Что ей еще оставалось, когда мать умерла? Может, если бы не малышка, она бы не сбежала. Сама для себя рабство она терпела. Ведь тогда и мать была бы жива… Толкын появилась на свет большой ценой.

    Предатели. Мерзкие, подлые предатели. Крысы, гады ползучие. Ее племя стало слишком сильно, и эта сила начала беспокоить других. И в частности туткынов… Под видом перемирия они проникли в их стан, принятые как дорогие гости, а ночью всех перебили. Сама Жулдыз была слишком мала, чтобы все помнить. Но она хорошо запомнила теплые объятия матери, которые, однако, не защитили ее. Потом – плен, новый муж матери, сестренка и бегство. А остаток ее племени, некогда великого и могущественного, теперь ютится в одном крошечном ауле.

– Разве она не тирек?

– Тирек, но талааборуты после разгрома пошли как раз к ним. Поэтому они смогут передать.

– Ты специально меня сюда привел, – процедила Жулдыз.

– Будто я знал, что это они тут, – обиженно ответил он. – Если боишься, поедем мимо.

Анда знал, что говорит. Препираться с ним не стала, тронула лошадь, галопом сорвалась с холма, понеслась к аулу. Ветер засвистел в ушах, равномерный топот Буркит приложился к топоту коня Саткына. Самая ее сущность ликовала: “Дома! Мы дома!”. Но что-то все равно восставало против. Может, потому что среди оставшихся в живых не было никого из ее родных?

   Своим приездом всполошили аул. В беспокойное время живем. Друг может обернуться врагом, а враг хитростью сломить людей, разрушить то немногое, что удалось сохранить. Подъезжая к своим, Жулдыз ясно это чувствовала. Затянулась рана от предательства, да саднит еще, заставляя ее носителя в страхе озираться. И даже если нового удара не последует, шрам останется навсегда.

   Ее племя жило небогато, но от голода никто не страдал. Жулдыз ощутила гордость за свой народ. Все-таки хватило народной памяти не прижаться к своим спасителям, а вот так, прикрывать тиреков с полудня. Так посмотреть, и не властен над ними никто…

   Когда страх и подозрение улеглись, проснулось привычное радушие. Саткын, хитрый, податливый побратим, вел себя открыто, весело. Со всеми здоровался, казалось, каждому готов был рассказать, кто они и куда идут. Спешился даже, чтобы показать, что не высокородный, а свой. Но Жулдыз знала – анда начеку. Про себя ничего не скажет, а у других все выведает. Так узнал, кто сейчас ведает аулом. Оказалось, что батыр Алибек – сын того владетеля племени, которого помнила Жулдыз. Она помнила и самого Алибека. Тогда еще юноша, справедливый и добрый, он нравился Жулдыз. Он в обиду не даст, а обиды не забудет… Их повели к нему.

   Поджарый, могучий, далекий от старости, батыр сидел в своей юрте. Его жилище не была роскошным и богатым, а его самого трудно было отличить от обычного воина. Когда ему передали, что в ауле гости, он был у пастухов – считал головы, готовился к приходу зимы. От забот у его губ легли ранние морщины, взгляд лежал на людях тяжело, мрачно. Но с гостями он позволил себе расслабиться. Велел накрыть стол, принести все самое лучшее.

– Смотри, тот джигит сидит и глаз с тебя не сводит, – шепнул Саткын, толкнув ее локтем.

Жулдыз посмотрела в ту сторону. Простой, крепкий, с резкими скулами парень сидел рядом с Алибеком. Наверное, какой-нибудь гость.

– Пусть смотрит. Не каждый день доводится увидеть такое чудовище.

Саткын тихо рассмеялся. После начались разговоры. Саткын болтал без умолку. Он де из тоолукских, едет по повелению манапа со срочным делом к туткунам, хозяину же этого процветающего аула преподносит шкуры зверей, убитых ими по дороге. Отвечая на вопрос про их дела, Алибек ответил:

– У нас все тихо-мирно, и хорошо. Я слышал, у таулыков там не все гладко.

Саткын покачал головой.

– У нас как раз все тихо. Пока. Смута в рядах туткунов.

– Что случилось? – Ненависть, приятная Жулдыз, пламенем блеснула в глазах Алибека.

– Каракчы. Слышали про него?

Батыр покачал головой.

– Разбойничает рядом с нашими кочевьями. Нападает всегда в одиночку. Сначала всегда появляется стрела. Просвистит, никогда не промахнется… После появляется и сам, с закутанным лицом. Не успевает дрогнуть тетива, и вновь кто-то валится с коня. Люди даже не успевают подойти, как он уже хватает товар и уносится прочь. Лошадь – не лошадь, ветер! – Анда насладился интересом на лицах слушающих и добавил: – Туткуны думают на нас. Затем мы и пустились в путь – не допустить войны.

Алибек откинулся назад, не сумея сдержать довольной улыбки.

– Что ж, это цель благородная. Но полагаю, что нам этот Каракшы не страшен. Известно, из какого он племени?

– Ничего не известно. Налетает из ниоткуда, исчезает в никуда.

– Ну, раз ходят такие слухи, значит, кто-то остается в живых?

– Конечно! Убивает он только тех, кто стоит у него на пути.

Алибек только снисходительно улыбнулся и спросил, повернувшись к Жулдыз:

– А ты чего молчишь, сестра?

– Что я могу сказать? Речь моего анды ясна и нескончаема, мне и добавить нечего.

Саткын будто бы обиженно толкнул ее. Глядя на них и Алибек повеселел.

– Как зовут?

– Жулдыз.

– Чья будешь, Жулдыз?

– Тоолучка…

Никто не понял, что она солгала, кроме брата. Саткын неприкрыто смотрел на сестру, и гость справа от Алибека почему-то все косился на нее. Жулдыз стало душно, от выпитого архи подкатила тошнота. Улучив момент, когда все стали слишком пьяны чтобы заметить что-нибудь, она ползком покинула юрту.

   Наступило вечернее затишье. Ветер слегка колыхал ковыль, ощупывая землю. Небо сплошным серым туманом повисло над степью. Нежно журчал родник у аула далаборитов, или, как анда их называл, талааборутов. Рядом с ним опустилась на колени Жулдыз, зачерпнула воды, плеснула себе на лицо. Ледяная вода приятно заломила зубы, вино словно рассеялось, в голове прояснилось. Когда послышались шаги сзади, она даже не обернулась.

– Невежливо обоим гостям уходить с тоя. Подумают – воровать пришли.

– Не подумают. Зачем солгала, анда?

Голос Саткына звучал печально, неуверенно. Жулдыз посмотрела на него.

– А ты хотел, чтобы я сказала им, что я – далаборит? Что с малых лет мне знаком плен? Что моя мать умерла рабыней…

Жулдыз вытерла капли воды с ладоней, вздохнула.

– Я скорее отрекусь от всей своей родни, чем расскажу о том, кто я. Ты жил с родителями, брат, на свободе, и в детстве не знал ничего хуже материнского шлепка. Ты не поймешь меня. Лучше скажи, зачем пугаешь людей Каракшы? Они не пугливы, а разбойник совершает свои набеги далеко от их кочевий. От чего предупреждаешь?

– Я не предупредить, анда, и не напугать рассказал о нем. – Саткын все еще стоял, словно робея сесть рядом.

– Зачем тогда? – Сдвинула брови вместе, наморщился лоб.

– В глаза тебе взглянуть хотел.

Жулдыз ухмыльнулась.

– Гляди, анда. Мне не жалко.

– Зачем стрелу свою в невинных людей направила, сестра?

Печаль в его голосе резанула, почему-то уязвила Жулдыз.

– О чем ты, о чистейший сотник Саткын?

Намек на участие Саткына на войне не попал в цель.

– Я ведь понял, анда… Когда ты сказала, что поранила ногу, я сразу понял, откуда ты все эти годы брала кобыл, шкуры, доху, драгоценности… И почему страдали от его набегов только туткуны. За разбой взялась, Каракчы.

– Ты или пьян, анда, или сошел с ума. Если тебе что-то от меня надо – говори.

– Я уже получил от тебя все, что хотел, – холодно ответил брат, повернулся, и ушел.

Проводив его злым взглядом, Жулдыз осталась стоять у родника. Схватила первый попавшийся камень и с яростью выкинула в сторону. Громкий всплеск нарушил трепетное молчание родника. Стиснула кулаки. Теперь спокойная тишина вокруг вывела из себя. Пошла туда, где продолжался той.

   Конь под всадником фыркал, изо рта падала пена. Город туткынов медленно приближался. Перед дворцом хана спешился. Торопливо прошел к порогу. Воин копьем преградил ему путь. Нетерпеливо назвался сонному джигиту, велел провести себя через богатые расписные коридоры к хану.

   Хан сидел, откинувшись на золотую спинку своего трона, и разговаривал со своими султанами. При виде гонца дал им знак замолчать, вскинул голову, нахмурил кучистые, чуть сросшиеся, брови.

– Кто таков?

Когда назвал имя того, кто его прислал, султаны удивленно переглянулись.

– Ну, говори, – с равнодушием разрешил хан, отхлебывая из чаши вино.

– Каракшы нашли.

Хан поперхнулся, вино тонкой струйкой побежало по куцой с проседью бороде. В узких глазах запылал злой огонь.

– Где? – хрипло спросил он.

Гонец передал слово в слово то, что ему велели. Когда он закончил, хан подобрел, жирные от мяса губы скривились в ухмылке.

– Значит, ждем!

Со стуком поставил чашу. Велел:

– Отдохнешь – поедешь назад. Мне тоже надо кое-что передать…

Глава VI

   Толкын никак не могла забыть о драке. Беспокоилась – не сильно потрепали Азата? На следующий день его не встретила, и после тоже. Решила сходить самой.

   В юрте были только его отец и брат.

– Здоровья в ваш дом, – робко произнесла Толкын, заглянув под полог.

Его отец, хмурый низкорослый поседевший старик, обернулся на нее.

– А-а, это ты. Довела мальчика до драки, пришла взяться за его семью?

– Я не доводила его!

Толкын осеклась. Это был не ее голос, – Жулдыз. Встала перед глазами сестра, со свирепо прищуренными глазами.

– Не смей поднимать на меня тон, наглая девка!

– Гони ее отсюда. – Влез его брат.

Глубокая обида запала ей в душу, хотелось заплакать. Закусила губу, чтобы сдержаться, молча ушла. Не станет она опускаться до ругани.

   Вдоволь набродившись по аулу, направилась домой. Вдруг кто-то окликнул:

– Толкун!

Обернулась. Азат.

– Отец сказал, ты приходила… – Он выглядел смущенным.

– Приходила.

– Манап вызвал меня к себе, взыскал за драку. Я не мог прийти…

– И что было?

– Да… – Азат махнул рукой, вдруг засмеялся. – Ничего, не страшно.

Против воли Толкын почувствовала вину. Ведь он ради нее…

– Ты это зря, Азат. Не надо было, – сказала с досадой.

Азат, видно, почувствовал тяжесть у нее на душе.

– Пойдем, прогуляемся?

Толкын собралась с силой, чтобы посмотреть ему в лицо. И не верилось, что лишь пару дней назад эти губы шептали ласково “Толкунтай, Толкун-жан”… Она снова ощутила это легкое, самое чистое чувство. Когда ненависть, обида и тоска уходят.

   Прошли через весь аул, оставили позади войлочные юрты. Когда дошли до самого края, Толкын остановилась.

– Азат, я дальше не пойду…

– Что такое?

– Я… боюсь.

Никому, кроме брата и сестры, не говорила о своем страхе. И Азату не собиралась. Это произошло случайно, но вдруг она почувствовала, как стало легче.

– Чего?

Толкын молча махнула рукой в сторону открытой степи, где грозно опускалась на землю сумеречная тьма.

– Когда я была маленькой, там было что-то… Ну, знаешь, когда…

Она не могла толком объяснить. Просто каждый раз, когда их юрта оставалась за спиной, сердце замирало. Неизвестность давила на нее, каждый звук откликался тупой болью. Толкын ясно чувствовала, что там, в степных просторах, в кустах скрывается смерть. Она чувствовала ее леденящее дыхание. Толкын ждала, что Азат потребует все рассказать, или примет за шутку – здорово ли степняку пугаться степи?

   Но он вдруг подошел, взял ее за руку.

– Я буду рядом. Я хочу кое-что тебе показать.

Они отошли от аула. Последняя, ее юрта, открыла безжалостную ширь.

– Гляди. – Азат повернулся туда, где садилось солнце.

   День сражался с ночью. Мрачные облака грозно подбирались к угасающему бордовому пламени солнца, наблюдали за борьбой с высоты небосвода звезды, числа которым не было конца, и не виднелось на многие шаги вокруг ни кустика, ни деревца, словно на пути ветер стер все с земли, оставив лишь вечные светила. Последним усилием дня разлилось в небе лиловое море, окрасив даже дым очагов. И, как не гляди, не видно было, где красное солнце перешел в темную синеву ночи. Впервые за много лет Толкын видела закат в степи вот так, когда остовы юрт не скрывали, когда свет огней в ауле не затмевал его. От простора у нее словно оборвалось дыхание.

   Азат так и не отпустил ее руку. Поглядев на него, перехватила его ласковый взгляд. Потянулось к нему что-то. Страх покинул ее, растворился в воздухе, унесся с ветром. Обнялись, коснулись лбами. О небо, дай нам прожить жизнь, так же, как сейчас.

   Сбежали вниз по горному склону. Запнувшись по пути, с хохотом скатились к подножию. Потемнел небесный шанырак, загорелась бледная луна, а с ней и ее верные воины. Толкын легла рядом с Азатом на его бешмет. Он показал наверх и сказал:

– Пока глядишь в сторону, звезда светит ярко, а когда смотришь прямо на нее – гаснет. – Толкын молчала, и он осторожно добавил: – Кажется, я знаю, почему твою сестру зовут Жылдыз, звездой.

– И почему?

– Пока манап занят другими делами, она светит. А что будет, когда он обратит свой взор на нее?..

Подумав, Толкын ответила:

– Моя сестра никому худого не сделала. Зачем ее гасить?

– Толкун, ты не понимаешь…

– Нет, понимаю. Некоторым людям не стоит показывать зубы, как манапу. Но волк не может блеять овцой, и Жулдыз не может говорить так, как не думает. Но скажи, – она вздохнула, – что она сделала тебе? Или, может, твоей матери, отцу, друзьям? Разве она мешает кому-то?

– Нет, – признал Азат.

– Моя сестра, наверное, не самый хороший человек. Но чем она хуже любого другого? Ты, Азат, не знаешь, что она сделала ради меня. Поэтому не жди, что я встану на сторону ее неприятелей.

Азат молчал. Осознав свою крутость, Толкын увела разговор.

– Где еще, Азат, есть такие яркие звезды?

– Нигде, – улыбнулся он. – Правда, я и немного где был. Зато там, где был, я видел шелка, украшения… А какую одежду там люди носят! Расфуфыренные, разукрашенные.

Саткын показал, она засмеялась.

– И еще я много слышал о волшебных значках, которые могут передать слова, которых даже не произносили.

Толкын насупилась.

– Это как?

– Не знаю. А еще, дома не из войлока, а из камня – помнишь, как жомокчу рассказывал? В следующий раз обязательно посмотрю.

– В следующий раз? – переспросила Толкын.

– Да… В следующем походе.

Толкын быстро отвернула лицо, чтобы он не увидел ее блеснувшие слезы. Ну, конечно. Он ведь не может остаться навсегда. Но на время она почему-то забыла об этом. И вдруг ясно ощутила, как не хочет отпускать его. Может быть, на верную смерть. Толкын закрыла глаза, погнала от себя эти мысли. Не скоро это будет. Ну и что ж? Сбережет его небо один раз, второй, а потом? Много ли воинов дожили до старости?

– Что с тобой?

– Все хорошо.

Не хотелось складывать на него свою поклажу, жаловаться, что ее, бедную сиротку, оставили все: мать, отец, брат, сестра… Теперь и он. Или плюнуть на все, увязаться с ними? Опоясаться мечом и саадаком? Она-то – которая не может на драки смотреть? Даже если так, кто она такая – уберегать его от воли неба, высокого, могучего. У каждого своя дорога. Значит, долго им вместе все равно не быть.

   Толкын громко всхлипнула. Азат обнял ее за плечи, притянул к себе, крепко-крепко, будто пытался удержать этот миг.

   Один из людей гостя Алибека взялся отвезти Чабалекей его послание. В нем Саткын не передал ничего особенного – лишь дал знать, что помнит ее, обязательно вернется, и приедет с кучей подарков. Хотя, он знал, весть о нем дороже для нее любых подарков. Радостное предвкушение от скорой встречи с ней скрасило путь. Когда покидали талааборутов, был весел и печален одновременно, сделал вид, что ему больно прощаться с такими гостеприимными хозяевами. Те в ответ хватали его за сапоги, охали, кричали, как не хочеться им отпускать такого батыра. С простой степной щедростью одарили подарками: Саткыну достался кинжал с резной рукоятью, а Жылдыз – алдаспан. Отъехав же наконец, Саткын ощутил, как ему все это опротивело. Анда не тратила силы на такие приличия. С нескрываемым нетерпением дожидалась, пока он попрощается. Словно это его родня, а не ее. Оставив уже аил позади, Жылдыз так ничего ему и не сказала. С привычной угрюмостью пустила Буркут на рысь, чтобы согреть лошадь, скоро оставила его позади.

   Спустя пару дней показались вдали камни балбал и курган с ними рядом. Жылдыз хотела проехать мимо, но Саткын остановился, спешился. Анда неохотно задержалась.

– Кто был этот человек? – спросил Саткын в благоговейной задумчивости. Холодные каменные глыбы сурово глядели на него, безмолвно охраняя дух умершего.

– Будто его имя тебе что-то даст. – Анда спрыгнула на землю, подошла. Он вдруг подумал, как легко она могла бы ударить его саблей сейчас. Плохая это была мысль, одна из тех, которые приходят сами по себе. И так явственно почувствовал это, что дрожь пробежала по телу.

– Наверное, какой-нибудь батыр.

Звук ее спокойного грубого голоса привел его в чувство.

– Скорее всего… И зачем люди умирают, за что?

– Все по-разному, – хмыкнула Жылдыз. – Неужели тебе, как малому ребенку, надо объяснять?

– Я говорил про смерть на войне. Зачем воюют ханы? За землю. А погляди вокруг, – он обвел рукой степь. – Столько земли. Пустой… И все равно никому покоя нет. Зачем все это? Почему не могут люди ужиться?

Жылдыз скучно пожала плечами, равнодушно подошла к кобыле.

– Потому же, почему волки не питаются травой. Не думай об этом, анда, легче житься станет.

Она вскочила на сильную спину Буркут, не оборачиваясь, пустилась дальше. Саткын подошел к своему Чыныгы, бряцнув поясом на ходу, оттолкнулся от земли, сел в седло.

   В один момент Саткын опытным ухом услышал топот множества лошадей вдали.

– Мы здесь не одни.

– Кто здесь может быть?

– Сейчас узнаем…

Они спешились, оставили лошадей и крадучись пошли на звук.

   Алданах в трехстах от них шло войско, тысяч 10. Лежа в высокой траве, они разглядывали всадников у подножия холма. Саткын прикинул и вспомнил про то, что туткунский хан недавно отправил подмогу своим людям в осажденном Шымыре. Это, должно быть, и были они.

– Друзья? – нетерпеливо спросила анда.

– Враги… Туткуны.

Краем глаза он заметил, как Жылдыз дрогнула. На мгновение испугался, что она сорвется с места, выдаст их. Но она с превеликим трудом осталась на месте.

– Надо скорее уходить… Они идут к нам.

– Уходить? – прошипела анда.

– Уж не хочешь ли ты вступить с ними в бой? Вдвоем против десяти тысяч?

Про себя подумал: “Нет, анда, даже если бы их было в тысячу раз меньше, с тобой я бы к ним все равно не пошел”. Жылдыз стиснула зубы, резко встала и ушла. Саткын, ругаясь, пошел за ней. Она дожидалась его, держа поводья его коня. Молча бросила ему их, села на Буркут, выжидающе посмотрела на него. После наконец тронули лошадей. И вовремя, говор воинов и фырканье коней уже стали четче слышаться позади. Лошади неслись во весь опор, оставляя еле заметные вмятины на притоптываемой траве. Саткын забеспокоился было из-за следов, но потом махнул рукой. Ветер сдирал кожу с лица. Вдруг чутко уловил, что туткуны перевалили за холм. По их строю прошел какой-то ропот. Заметили… По тому, как он начал нахлестывать коня, Жылдыз поняла, что им не удалось уйти незамеченными. Обернулась. За ними в погоню пустились несколько воинов, копытами лошадей вздымая солоноватую пыль. Их лихое гиканье разнеслись по безбрежной степи, эхом отразились от скал и озер. Если уйти от войска было легко, то от группы всадников будет сложнее. Буркут и Чыныгы устали после долгого пути, а под туткунами лошади были свежие. Вдруг, перемахнув через яму, Жылдыз остановила бег кобылы. Когда Саткын обернулся на нее, она уже достала стрелы из колчана…

– Стой!

Тенькнула тетива, как молнии прорезали воздух несколько стрел за раз. Все пятеро – на каждую по пальцу – нашли свою цель. Мерген повернула лошадь и понеслась вслед за братом. Теперь оторвались.

– Что ты натворила?! – вскричал Саткын.

– Что? – удивилась Жылдыз, и правда не понимая.

– Так если же они узнают, кто это сделал, как мы попадем в город? Или ты забыла зачем мы здесь?

Он порывисто схватил ее за плечи, встряхнул. Анда ощетинилась, резко вырвалась. Казалось – ударит. Ни слова друг другу не сказав, вновь пустили лошадей, теперь без оглядки. Туткуны остались позади, но не отстали. После долгой погони Саткын с андой приблизились к горе Чара, мрачно возвышающейся над людьми.

– Надо взобраться наверх. Там они нас не достанут.

– А лошади?

– Лошадей отпустим. Им не лошади нужны…

Они спешились и пустили Чыныгы и Буркут. Лошади, ломая сухую траву копытами, умчались прочь. Люди полезли по крутому склону вверх. Горец Саткын легко скакал по скалам, как серна. Анда держалась неуверенно, всем телом прижимаясь к отвесной скале. Видимо, ко всему прочему заныла больная нога. Под сильными пальцами ее то и дело надтреснуто соскальзывал щебень. Гонители быстро приближались к ним. Там, где не достанет человек, может достать стрела…

– Скорее! – торопил Саткын.

Бормоча себе что-то под нос, Жылдыз ускорилась. Оставивший ее далеко позади, Саткын обернулся. И как раз в этот момент ее нога не нашла опору, она повисла на руках. Со своего места он увидел, как ожесточились от напряжения ее скулы, как вздулись мышцы на плечах. Всадники у подножия приостановились. Самый первый неспешно достал лук из саадака, зажал меж пальцами стрелу…

   Саткын протянул Жылдыз руку, рывком вытащил из пропасти. Метко направленная стрела сбила шапку у нее с головы. Ступив на твердую почву, они позволили себе побежать. Скоро ни один батыр бы уже не достал их оттуда. Предупреждая, они скатили несколько булыжников с вершины.

   Когда воины исчезли из виду, они вытянулись на земле, разожгли костер. И Саткын, может, впервые, был рад, что его анда не из тех, кто будет рассыпаться в благодарностях. Ему необходимо было подумать.

   Убедившись, что погони нет, они осторожно спустились. Жылдыз свистнула Буркут, вместе с ней прибежал и Чыныгы. Они продолжили свой путь.

Глава VII

   Аул затих, не слышно и слова. Небо опустило свой ночной покров на землю. Вдруг Толкын услышала топот копыт. Внутри нее что-то натянулось, как тетива. Что за гости ночью? Почуяв неладное, она прошмыгнула между юртами, побежала. Да куда там!..

   Всадник подскакал к ней, немыслимым образом очутился у нее за спиной. Толкын закричала:

– Аттан! Тревога! Враги!

Толкын резко увернулась. Протянутая рука всадника схватила воздух. Она рванулась в сторону, и чуть не столкнулась с мощной грудью боевого коня. Отскочив назад, поняла, что ей не сбежать. Похитители спешились, направились к ней.

– Вдвоем на одного – не стыдно? – насмешливо спросила она, внутри дрожа от страха.

– Если хан повелит, на одного пойдем и тысячей, – буркнул тот, что справа, и приблизился к ней. Тут Толкын прижала к его горлу нож – наверное, самый полезный подарок сестры.

– Который из ханов? Отвечай! – прикрикнула она.

Воин сглотнул, и посмотрел куда-то поверх нее. Не успела Толкын обернуться, как подъехавший сзади третий вор ударил ее по голове. Она без чувств повалилась вперед, на руки того, чьей жизни только что угрожала.

   Азат сразу узнал голос Толкун, когда крик “Аттан” пронесся над аилом. Все высыпали на улицу, но, увидев, что всадники лишь забрали какую-то девушку, вернулись в юрты. Мало ли воруют девушек? Не ушел только Азат.

– Стойте! Толкун!..

Он побежал за ними, крича и размахивая руками. А они даже не обернулись, увозя девушку в степь. Рвя волосы на голове от отчаяния, Азат помчался в свою юрту. Спотыкаясь и чуть не падая, он вихрем влетел домой.

– Толкун украли!

Он полностью понял, что случилось, кажется, только когда произнес эти слова. Отец безразлично посмотрел на него и протянул:

– А-а, так это из-за нее весь шум? Долго же они ехали к этой потаскухе.

Азату стало нечем дышать. Так отвратителен вдруг стал ему родной отец. Он понял, что никто ему не поможет. Не произнося ни слова, Азат рванулся к выходу. Путь ему преградил старший брат.

– Куда собрался?

– Пусти!

Азат оттолкнул крупного, квадратного брата. И откуда взялась сила!.. Не оборачиваясь на их крики за спиной, он подлетел к своему коню, не седлая, взлетел на спину и помчался в погоню. О небо, дай мне успеть!..

   В это же время, в паре конных переходов от них, от очередного толчка Жылдыз проснулся Саткын. Утренняя прохлада покрывалом лежала на степи. Подрагивающее марево рассвета только выглядывало из-за холма. Зевнув, он посмотрел на анду. Снова вздрогнув, анда закрыла голову руками и подтянула ноги к груди, сжавшись, будто черный раб, ожидающий удара. Саткын отвернулся и встал на ноги. Скоро проснулась и Жылдыз.

– Тьфу ты, и приснится же… – Зябко поежилась.

– Я понял.

– Что-то мне нехорошо… Долго еще до туткынов?

– Сегодня к полудню уже будем там. Вон они, видишь? – Саткын протянул анде бурдюк. Она бездумно глотнула кислый кумыс.

– Теперь да. Тут река рядом? – спросила Жылдыз, прислушавшись.

– Да.

– Завернем туда?

– Если хочешь…

Они вскочили на лошадей и неспешным шагом поехали к шумящей реке. Остановившись у бешеного, пенящегося потока, Жылдыз ополоснула лицо.

– Хорошо… Погоди, анда. Что это за река?

– Куа.

– Куа?.. Но мы ведь уехали от нее, и не держались ее русла. Нет, это не она. – Она уверенно покачала головой, но Саткын заметил сомнение в ее глазах.

Вдруг анда зашаталась и повалилась с ног. Саткын успел поймать ее за локоть.

– Это скоро пройдет, клянусь! – горячо заверил он ее.

Сначала она ничего не поняла. Потом осознание молнией озарило ее, в глазах полыхнул огонь, ноздри раздулись.Ощутив на себе чугунный кулак, Саткын не устоял, упал на спину. И успел заметить сверкнувшую у нее в руке кривую саблю… Страха не было. Анда стояла над ним, держа алдаспан прямо над его лицом. Так продолжалось лишь несколько мгновений, показавшиеся ему годами. Наконец анда резко выпрямилась, отшвырнула саблю, схватилась за голову. Он знал, что она не сумеет.

   Жылдыз отвернулась от него, куда-то медленно побрела. Несмотря на то, что она боролась со сном, приливающим к голове, ушла она недалеко. Верная Буркут подскочила к ней, с тревогой обнюхала. Встревоженная, лошадь вскинула голову, протяжно заржала. Саткын попытался ее поймать, но, стоило ему приблизиться, как она взметнулась и ускакала. Убедившись, что его анда крепко спит, он закинул ее на седло своего Чыгыны.

   Снег пошел крупными хлопьями. Саткын раздраженно смахнул снежинки с плеч, заезжая в ворота туткунов. Саткын был очень доволен собой, когда пообещал туткунскому хану найти Каракчы. Теперь, если разразится все-таки война между туткунами и тоолуками, то вне зависимости от того, кто победит, плен ему все равно не страшен. Что ж, осевший на одном месте кочевник умирает от голода. Его уверенность была с ним до тех пор, пока он не узнал, кто скрывается за именем Каракчы. У его анды оказалось много имен – Кезбе Жылдыз, Селсаяк, Каракчы… Теперь он поневоле стал предателем. Разве он хотел этого? Разве он не дал ей возможности опомниться, признаться? Ради этого повел ее длинным путем, ради этого завел в родной аил. И что? Она его не послушала, как никогда не слушала. Сама виновата. Знала ведь, на что шла, когда напала на первый караван. И ведь из-за нее чуть не развязалась война! А может, и развяжется все-таки. К тому же, разве он знал, кого именно ему поручил привезти вражеский хан. Если бы знал, может, не взялся бы ловить ее. И зачем он спас ее тогда? Надо было, наверное, сдаться туткунским воинам. Но нет, побоялся… А, что гадать теперь! Дело уже сделано, назад против течения рыбы не плавают. Так решил Саткын, когда его остановил караульный. Коренастый немолодой воин хмуро спросил:

– Кто таков? Что тут делаешь?

– Я – сотник тоолуков Саткын. Привез Каракчы…

– А-а, перебежчик, – хмыкнул караульный. – Человек без родины, как соловей без леса. Слышал такое?

– Ты меня не учи, – огрызнулся Саткын. – Сказал бы лучше спасибо – я поймал разбойника, который воровал ваши табуны и грабил караваны.

– А откуда нам знать, что это именно Каракшы, а не какая-нибудь несчастная охотница? – он оперся на свое копье. – Как докажешь?

– Отчитываться я буду только перед ханом.

– А с чего ты взял, что ты хану нужен вообще? Почему бы мне просто не снести предателю голову?

У Саткына пробежал холодок по спине.

– Эх-х, ладно, так уж и быть, отведу вас к хану. Я сегодня добрый.

Караульный положил свою лапу ему на спину и подтолкнул вперед.

   Хан туткунов сидел на троне, тяжелые кулаки уперев в подлокотники. Отделанные шелком одежды на нем были напряженно натянуты. На лице, при любых новостях остающимся спокойным, играла холодная, ядовитая усмешка. Саткын преклонил колено, чувствуя, как ему на плечи давит пустой немигающий взгляд тирана, на всю степь славящегося своей жестокостью. И кого он мог ему напоминать?.. Его султаны и полководцы хранили гробовую тишину.

– А-а, явился наконец. Ну что, привез?

– Привез, мой повелитель-хан. Она сама признает, что она – Каракчы. А если нет, то проверьте стрелы у нее в колчане, и сравните их с…

– Мне не нужны доказательства, – махнул хан рукой. – Я знаю, что это она. Если ты, конечно, привез именно далаборитку по имени Жулдыз, как и передал с тем задрипанным гонцом. А в этом я уже не уверен…

– Это Жылдыз, великий. За это могу поручиться.

– Ты знаешь ее? Откуда?

– Она жила с нами…  – увильнул Саткын, еще ниже опустив глаза.

Может, если бы он остался глядеть прямо, он бы увидел как мелькнул хитрый оскал на лице хана.

– Гнева неба не боишься, предатель?

Посчитав, что хан намекает на предательство тоолуков, Саткын ответил:

– Великий хан, если бы я этого не сделал, то попал бы туда гораздо раньше. А после смерти уже ничего не страшно…

– Ты хитер, жузбасы. Что ж, если это и правда славная Жулдыз, то я слово сдержу – туткуны тебя не тронут. Где она?

– Снаружи, мой повелитель-хан.

– Ну, введите ее!

Приказание хана тут же было исполнено. Бесчувственное тело Жылдыз положили у ног хана. Саткын не выдержал, отвел взгляд.

– Мертва?

– Жива…

– И когда же она очнется?

– Должна бы проснуться ночью, но, может статься, и раньше.

– А ты ядовит, сотник Саткын… Можешь идти. А нашу дорогую Каракшы отнесите в зиндан.

Саткын поспешил убраться, не глядя на то, как тащат Жылдыз. Теперь можно было вернуться домой. Но почему-то медлительно, неохотно он затянул седло на своем коне. Что-то удерживало, не давало сесть на коня. Неужели стало совестно? Нет, нечто другое нависло над ним, тяжелея душу. Он знал, что прав. Перед ним на вороном жеребце проскакал всадник в латах.

– Гляди куда идешь, сын собаки!

Саткын отшатнулся, запнулся. Чужой он в безбрежной степи, среди этих кровожадных зверей, спящих с ножом у подушки. И анда такая же… Лишь сейчас он заметил, что все вокруг надели кольчуги и поясы. Готовятся к новой войне. Ошибочно думая, что их караваны грабит тоолук, хан направит свои силы на его родичей. Но ведь туткунский владыка знает, что Жылдыз из рода талааборутов. Откуда он знает, ведь Саткын ему об этом ему не говорил?.. Он резко остановился, как молнией пораженный. В город въехали всадники. В другое время он бы и не глянул на них, но сейчас его глаз приметил человека, лежащего поперек седла. Один из всадников спешился и быстро пошел во дворец хана. Саткын почуял что-то неладное, и затаился. Когда воин вышел, он перехватил его, застав врасплох.

– Что за человека вы схватили?

– Таулыкскую девушку. Тебе что за дело?

– Как ее имя?

– Тениз… нет, Толкын. Да кто ты такой?

– Кто велел?! – взревел Саткын.

– Хан! – Долговязый джигит удивленно оттолкнул его. – Это его дочь. Отвяжись от меня, сумасшедший!

У Саткына закружилась голова, потемнело в глазах. Да, он сумасшедший. Это из-за него карындаш привезли сюда. Дочь… Теперь понятно, откуда хан знает анду. О небо, что я наделал…

   Было тяжело дышать, глаза не разжимались. Рядом маленькая розовощекая сестренка тормошила ее и тонким голоском просила:

– Помоги мне, апке, мне страшно…

Над ней склонился юный анда Саткын.

– Клянусь…

Она хотела ухватиться за его протянутую руку, но не смогла пошевелиться. Не дождавшись, вдруг повзрослевший анда выпрямился во весь рост. Образы брата и сестренки поплыли перед глазами.

   Жулдыз задохнулась и взбрыкнулась, пытаясь приподняться на руках. Отчаянно дергаясь, она наконец сообразила, что ее запястья стянуты за спиной ремнем. Ее повсюду окружали темные стены. Мягко капала на песок вода. Ей понадобилось время, чтобы понять, что она в подземном зиндане. Нет ничего тяжелее для степняка, чем перенести заточение. Ну, ничего, без воды она недолго протянет… Как раз когда она поднялась, тяжелая дверь отворилась и вошел хан.

– Здравствуешь ли ты, дочь моя? – насмешливо спросил он.

– Я тебе не дочь.

– Ты – дитя моей любимой жены. Кто же ты мне, если не дочь?

– Где же ты был, отец, когда твоя любимая жена умирала в одиночестве? – подыграла Жулдыз.

– Даже хан не может быть в нескольких местах одновременно… Ты, верно, знаешь, зачем ты здесь?

– Знаю…

– Каракшы – это ты?

Она просто кивнула. Врать не хотелось, да она и не умела, не в пример анде.

   Хан снял со своего золотого пояса ножны и резко обнажил кинжал.

– Если бы ты только нападала на мои караваны, я бы расправился с тобой без шума. Но однажды за тобой погнался отряд моих людей. Ты знаешь, чей это кинжал?

Хан поиграл обнаженным клинком. Луч света, падающий из решетки сверху, ползал по отточенному серебристому лезвию.

– Совсем недавно этот кинжал висел у моего сына, моей крови. Тот отряд возглавил он…

Хан вразвалочку подошел к ней. Каракшы не сомневалась, что он убьет ее. Она на мгновение прикрыла веки, когда отраженный от кинжала свет упал ей в глаза.

– Много лет назад ты украла мою дочь. А теперь отняла и сына.

Открыв глаза, она успела заметить мелькнувший перед ней клинок. Острие вонзилось в каменную стену, едва миновав ее уха. Задрожала рукоять. Жулдыз спокойно дернула обнаженной головой, высвобождая волосы из-под лезвия. Проводив взглядом несколько остриженных волосков, она сказала:

– Жизнь за жизнь – таков закон. Я перед тобой.

Глаза хана вдруг озарились, как лесная чаща, гибнущая в пожаре.

– Тебя мало.

Узкие губы скривились в злой усмешке, и по спине Жулдыз пробежал холодок. Она знала этот оскал, это знание шло из далекого детства.

– Да и к тому же, убить тебя, я знаю, было бы для тебя подарком. Ты забрала у меня самого дорогого человека. Почему я не могу сделать то же самое с тобой?

Жулдыз примерила на себя каменную маску и холодно ответила:

– Отчего же, можешь. Это труда не составит, ты знаешь его – он меня сюда и притащил.

– Предатель? Я говорю не про него.

Теперь она окончательно убедилась, о ком он говорит.

– Толкын, твоя сестра и моя дочь, здесь. Прибыла как раз после тебя. Я люблю собирать вокруг себя семью.

Перед глазами самовольно предстала сестренка. Маленькая, хрупкая, всегда веселая. И рядом с ней воин хана… Ледяной ужас словно ошпарил ей грудь. От боли сковало все тело. Внутри будто что-то оборвалось. Она повалилась на колени, ткнулась лицом в пол. Страх она скрывала еще хуже, чем ложь.

– Я молю… Отпусти девочку.

Она сама не узнала свой голос – так хрипло, с такой ненавистью, обжигающей горло, прозвучали эти слова. Он мог врать, конечно. Но не просто так он произнес ее имя – показал, что, пока он жив, он достанет ее хоть из-под земли. Во власти хана найти девочку.

   Он подцепил носком сапога ее подбородок, заставил взглянуть на себя.

– Если бы я мог вернуть сына мольбой…

Хан отвернулся и размеренно направился к выходу.

– Трус! – отчаянно крикнула Жулдыз.

Хан остановился. Каракшы начала медленно подниматься.

– Легко убить юную девочку. А попробуй убить меня.

Когда хан повернулся к ней, она уже стояла во весь рост, распрямив плечи.

– Полагаешь, это так уж сложно?

– В нечестной борьбе – разумеется, нет. А честно – как знать?..

Он долго молчал. Потом ответил:

– Хорошо. Победишь вставшего против тебя палуана, отпущу Толкын. А проиграешь…

Страшный договор. Но что ей еще оставалось? Хоть отсрочить, а там, может, устроится как-нибудь…

– Договорились.

Хан махнул своим телохранителям.

– Выволакивайте ее отсюда.

Глава VIII

   В дом вернулся тот человек. Пока его не было, Толкын успела облазить весь дом в поисках щели, через которую она смогла бы выбраться. Но ничего не нашла. Пришлось ждать, а ожидание в такой ситуации было невыносимо. Она сидела, обняв свои колени и представляя, что будет дальше. Она никогда не боялась похищения, а вот теперь… Одно она знала точно – терпеть она не станет. У нее нет сестринской силы, нет и братского быстрого соображения, но гордость и у нее найдется.

   И вот теперь он вернулся. Веселый молодой, но уже обрюзгший, парень. Толкын тянуло к улыбающимся людям, но к этому воину она не испытывала ничего, кроме отвращения. Что-то такое было в самом его облике – может, как-то хитро, льстиво прижмуренные глаза и неестественная, натянутая улыбка.

– Все, я выиграл тебя у других. Теперь ты моя жена. А что, разве плохо?

– Мало хорошего, – спокойно откликнулась Толкын. – А ты сам-то не боишься? Вдруг я из знатного рода, и моя семья придет мстить?

– Это ты угадала, род у тебя знатный. Ты, кажется, не знаешь, что твой отец – хан?

Жулдыз никогда ей этого не говорила.

– Он-то и велел тебя сюда привезти. Говорит, соскучился. – Воин, видимо, приближенный хана, ухмыльнулся.

Толкын уловила щедрую словоохотливость своего “мужа” и с вызовом сказала:

– Мои брат и сестра отплатят вам за это!

– Жаль говорить тебе это, но нет. Твоя разбойница-сестра бросила тебя здесь.

У Толкын заледенела душа.

– Это ложь.

– Не верь, если не хочешь. Ее дружок принес ее сюда… Наверно, ты это про него говорила?

У нее не хватило сил даже кивнуть. Это злой язык. Жулдыз не разбойник, и она не бросила ее. А Саткын… Нет, он не предатель! Он не мог…

– Он продал ее голову в обмен на свою безопасность здесь. А Каракшы сбежала. Мы кричали ей вслед, что ты у нас, но она даже не остановилась.

Ядовитое сомнение запало ей в сердце. Даже если брат не приложил к этому руку, остановилась бы Жулдыз, чтобы спасти ее? Но ведь она спасла ее из плена, бежала несколько конных переходов с ней на руках… Она так сказала. И не говорила при этом, что Толкын – дочь хана. И после чего? После того, как Толкын убила их мать… Толкын приковала Жулдыз к ненавистному ей аулу. Она вспомнила, как Жулдыз всегда пропадала, порываясь уйти от людей, от Толкын. И откуда она взяла столько богатств? И зачем бы ее привезли сюда, если бы она не была Каракшы? Об этом она ей тоже не сказала…

   Воин выглянул из юрты, откликнувшись на чей-то зов. Толкын не расслышала, что ему сказали, до нее донесся только чей-то возбужденный голос. Через некоторое время воин вновь зашел. Увидев, наверно, ее испуганный взгляд снизу-вверх, он сообщил ей:

– Вдогонку Каракшы мы отправили несколько стрел. Мне только что сказали, что одна из них достигла цели.

Лед треснул. Толкын уткнулась лицом в свои колени, лихорадочно бормоча: “Это все сон, дурной сон. О небо, дай мне сил не сойти с ума”.

– Я пойду, взгляну, как там дела обстоят. Но перед этим…

Он обернулся, и как-то хитро улыбнулся. Толкын встала, будто бы смущенно спрятав руки за спиной. Наконец он подошел к ней, положив ладони на ее дрожащие плечи. В этот миг он вдруг закатил глаза, покачнулся, и рухнул.

   Толкын с ужасом отбросила тяжелую чашу, которую прятала столько времени, и зажала рот рукой, чтобы не закричать. Откуда-то до нее донесся ужасающий сдавленный крик. Ей показалось, что это шло из нее самой, так явно она это скорее даже ощутило, нежели услышала. Пустота свирепо грызла ее изнутри, все тело покрылось дрожью, стало резко больно, будто очнувшийся воин переломал ей ребра. Она попятилась, несвязно шепча: “Вечное небо, прошу, сохрани ему жизнь… Сохрани жизнь моей сестре, возьми мою взамен… Только чтобы это случилось… быстро, прошу… ” Она не стала выглядывать наружу – боялась привлечь внимание. Да сейчас ей бы и не хватило сил бежать. В этот момент она действительно была готова отдать свою жизнь, после того удара она казалось ей больше ненужной. Толкын вновь села в угол комнаты, обхватив саму себя за ноги и плечи. Тяжелая, гнетущая тишина опустилась на юрту.

   Что делать? Азат терялся в пестрой суете города. Недавно он просто прошел через открытые ворота – сейчас шли караваны, ворота были открыты. Ему казалось, что даже его одежда выдает в нем инородца. Но выбора у него нет, ведь он был уверен, что Толкун здесь. Но где искать ее теперь, когда похитители скрылись в толпе? На этот счет он не имел ни малейшего понятия. Одно он знал точно – он скорее погибнет, чем отступится. Мысли о ней укрепляли его дух, как столпы – дворцовый свод, и он шел дальше. Он уже несколько раз останавливал прохожих, спрашивая о всадниках с девушкой, но никто не знал, или даже не остановился. Все в этом городе куда-то спешили, побрякивая своими игрушками, как все до одного ханские жены. Азат представил гарем полный толстых купцов, и чуть не рассмеялся в голос. Полегчало. В конце концов, он уже здесь, и ничего не помешает ему найти ее.

   Вдруг чей-то знакомый голос прорезал толпу. Азат напрягся, как кролик, почуявший опасность, и, расталкивая людей, пошел навстречу тому единственному, что было ему здесь знакомо.

   Наконец он разглядел говорившего. Он не ошибся, это был Саткын, командующий сотней, в которую входил Азат. И старший брат Толкун… Вспомнив об этом, он поспешил к нему.

   Его сотник, всегда задумчивый и не очень веселый, сейчас был мрачнее зимней бури. Узкие, взлетающие к вискам брови сдвинулись на переносице, уголки нервно сжатых губ глядели вниз, старея его. Саткын угрюмо озирался вокруг, но Азату это не помешало на всех парах врезаться в него. Посол положил ладонь на рукоять меча, но, узнав своего воина, равнодушно протянул:

– А-а, это ты, малыш. Что ты тут делаешь?

– Толкун похитили!..

– Знаю…

– Знаешь?! А… где она, тоже?

– Теперь – тоже.

– И почему ты еще здесь? – вскричал Азат. – Мы должны спасти ее!

– Спасем! – рыкнул Саткын. – Но мы сейчас как на промозглом снегу. Пока стоим – мы на поверхности, а как побежим, провалимся.

– Из любой ямы можно вытащить ногу, – запальчиво возразил Азат. – Мы не можем заставить ее ждать.

– Не заставим, – резко отрубил жуз башы. – Хоть раз бы кого-нибудь спасла эта горячность…

Он говорил как всегда спокойно, бесчувственно. Вдруг в его глазах змеей прополз страх. Ничего нет хуже для воина – видеть неуверенность своего командира. Но Азат догадался, что это не страх за жизнь свою или его. Саткын посмотрел ему в лицо, как раньше никогда не делал.

– Скажи, на что ты готов ради моей сестренки? Готов навсегда покинуть дом, если понадобится?

Азат подумал об отце. “Долго же они ехали к этой потаскухе”

– Готов. Я на все готов!

– Тогда мы вот как поступим…

   Тогда была весна, потеплело. Сестренка научилась ходить, и они с андой решили устроить ей Тусау Кесер. Выпросили у матери Саткына Ак жол – белую дорожку. Никого, кроме них троих и родителей анды, не было. Они поставили голопузую стреноженную Толкын на начало дорожки и, когда она дошла до середины, перерезали ей путы. Вдруг из травы выпрыгнул кузнечик, раскинув в стороны длинные зеленые ноги. Взвизгнув от восторга, Толкын жеребенком понеслась за ним в сторону от Ак жол…

   Жулдыз прищурилась от солнца, когда ее швырнули на землю. Вокруг них в людском строю сразу образовалась брешь. Будто чуя, люди стали с интересом собираться вокруг. Когда вышел хан в сопровождении телохранителей, сразу пали на колени. Жулдыз с трудом поднялась.

– Эта женщина – Каракшы.

По толпе пронесся ропот, по лицам тех, кто стоял к ней ближе, пробежала тень ненависти. “Единственное, что я могу нести” – подумала Жулдыз. Они были хорошо наслышаны о набегах неизвестного разбойника, действующего в одиночку.

– Она усомнилась в силе наших воинов. Найдется ли кто-нибудь, способный свалить ее в борьбе? – насмешливо спросила хан.

Люди заулыбались. До того, как кто-нибудь выйдет, Жулдыз крикнула:

– Хан обещал – если я выиграю, он не станет держать мою сестру. Ее зовут Толкын. Я верю, что не все еще в этом ханстве прогнили так же, как их хан. – Помедлив и насладившись яростью, вспыхнувшей на его лице, она продолжила: – И я не из рода таулык. Вы можете мне не верить, но это правда.

– Это все, что ты хотела сказать? – скучающим тоном спросил хан. Люди вновь одобрительно загудели. Жулдыз поняла, почему он согласился. Пускай для них это забава, для нее – это единственный шанс спасти Толкын.

– Бороться будете на смерть.

   Из массы людей выделился один джигит, высокорослый, в плечах – косая сажень. Он улыбался, видно, думал, что борьба закончится быстро. Палуан скинул с себя одежду, остался в одних штанах, несмотря на то, что с неба густо валил снег. Шея – бычья, крутая, твердая грудь, на плечах и руках – бугры мускул с синими жилами. Жулдыз была шире и сильнее не только всех женщин, которых знала, но и многих джигитов. Но в этот раз ее противник был дважды ее размера. Она иногда боролась на праздниках у тоолуков, но никогда на кону не стояла жизнь. Ей развязали руки, она скинула с себя бешмет и сапоги. Мешковато висящую рубаху обвязала вокруг торса, чтобы не мешала. Она открыла живот и осталась босиком, но холода не почувствовала, так сильно билось у нее сердце.

   Они прошли по кругу. Жулдыз, желая оценить способы борьбы противника, выпрямилась, усмехнулась, раскинула руки – нападай. Палуана это разозлило, он взревел, бросился на нее. Удар был ужасающим, ее ноги на мгновение оторвались от земли, но она сумела устоять. Жулдыз поняла – борец силен, но ему не хватает скорости. Она быстро просунула голову у него под рукой, обхватила могучее плечо, потянула вниз. Палуан не выдержал, опустился на колено, но свободной рукой сумел швырнуть ее на землю. Жулдыз вскочила, размялась. Взбесившись, он снова пошел на нее. Они схватились, охотничья собака, пытающаяся задрать быка. Чувствуя, что долго не выдержит, Жулдыз обвила его ногу своей, дернула. Он не упал, но она сумела вырваться. Разъяренная, разгоряченная, она дождалась, пока он двинется к ней. В тот самый миг, когда он должен был уже удушить ее, она увернулась и вспрыгнула ему на спину. Джигит заревел, и в самом деле как бык. Своим весом опрокинув их назад, она попыталась удержать его на земле. Но после упорного сопротивления он смог встать. За ним подскочила на ноги и Жулдыз. С покрасневшими от ярости глазами палуан, забыв про правила, выкинул вперед сжатый кулак. Ведь никто бы не встал на ее защиту… Жулдыз вильнула, попыталась поймать его, но упустила… Противник сжал ее в смертельных объятиях. Противно хрустнули кости…

   Жгучая боль растеклась по телу, из глаз брызнули слезы. У нее вырвался ужасающий сдавленный крик… Но мысль о Толкын была невыносимее любой боли.

   Из последних сил Жулдыз обхватила шею джигита руками, бросила на землю. Не ожидавший этого, палуан рухнул. Она поставила колено на его позвонки. Ликующая, свистящая толпа резко затихла. Перекрестила взгляды с ханом. Снова тот же хруст костей. Борец обмяк. Жулдыз отпустила его, выпрямилась. Тяжело дыша, она закрыла глаза и свалилась без сил.

   Только ближний заметил бы свирепую искру во взоре хана. Он будто бы пренебрежительно махнул своим телохранителям. Один из них потащил Жулдыз за ноги назад в зиндан.

– Что теперь, мой повелитель-хан? – нетерпеливо спросил его советник.

– Тот посол, который принес ее сюда, еще здесь?

– Да, величайший. Ошивается где-то здесь.

– Хорошо. Как эта проснется – если проснется – стравите их вместе. Раз она такой хороший борец, поглядим, сколько еще боев она продержится.

– А если откажется?

– Обоих вбейте в колодки. И девке ничего не говорите.

Глава IX

   Саткын открыл дверь дома, который ему назвал тот человек. Никто не помешал ему пройти, и он насторожился. В дома царила звенящая тишина, такая, что Саткын мог слышать свое учащенное дыхание. Равное двум дойкам кобылы время назад у него почему-то скрутило грудь и живот. Он согнулся, стиснув зубы, чтобы не застонать. Неужели подхватил какую-то болезнь? Саткын никогда не был очень суеверен, но сейчас нельзя было не подумать на небесную волю. Неужели все из-за его преступления? Но эти мысли он от себя отпустил, тем более что приступ больше не повторялся. Хотя боль будто бы все еще беспокоила его.

   Наконец, за очередной дверью он увидел Толкун. Перед ней лежал тот самый воин, которого он пытал утром. Нетрудно было все понять.

   Подняв голову, сестренка выдохнула и подбежала к нему. Саткын крепко прижал ее к себе, словно пытаясь забрать ее страх себе. Спрятав личико у него на груди, Толкун навзрыд зарыдала. После всей этой лжи и подлости простота сестренки послужила ему лекарством. За годы своей службы он повидал столько обмана. Говоря одно, ханы, манапы и султаны имели в виду другое. Угрожали, пугали, расставляли сети. Кто-то верил и попадался, кто-то – нет. И горьких вестей, порой опять лживых, он принес побольше радостных. Перед ним, простым туленгутом, ломались люди, но не показывали виду. Сколько раз сжимались яростно кулаки, взмывались вверх от бессилия, не счесть.

   Он провел рукой по ее растрепанным косам и прошептал:

– Все хорошо теперь, не плачь, балапанчик… Ты молодец.

– Он пошел ко мне… Я ничего больше не могла сделать.

– Ты все сделала правильно. Пойдем отсюда.

Но Толкун не сдвинулась с места.

– Где Жулдыз, ага? Она… жива?

– Жива, конечно. – На первый вопрос он не ответил. – С чего ты взяла, что с ней что-то случилось?

– Он сказал. Он еще сказал, что ты предал ее, но я не поверила… Саткын-ага? Почему ты молчишь?..

Что он мог сказать? Солгать и ей тоже? Врать, глядя в вечно злой прищур анды, было легко. А смотреть в широко распахнутые, глубокие, как озеро Кыпчак, глядящие с такой надеждой глаза Толкун он не мог.

   Она оттолкнула его. Не сильно, но такая обида там была… Толкун больше не плакала.

– Как ты мог? Ты же поклялся…

– Мне пришлось, Толкун. Я потом все расскажу. А пока пойдем.

– Без Жулдыз я никуда не пойду.

– Но, Толкун, она – разбойник, она грабила караваны…

– Она – моя сестра.

– И что ты хочешь от меня? Чтобы я вырвал ее из рук твоего отца?

– Я ничего не хочу. Я хочу, чтобы ты ушел, ага…

Упрямая, как сестра. Саткын мог, конечно, вынести ее силой, но после этого она точно его не простит, учудит какую-нибудь глупость.

– Толкун, я прошу тебя… Пойдем, – умолял он. – Там Азат…

Пусть он и заметил, как метнулись ее глаза, она только покачала головой. Когда карындаш попыталась пройти мимо, он поймал ее за руку.

– Ты куда?

– За сестрой.

– И как ты к ней пройдешь? Она в зиндане, ее охраняют.

– Чему суждено случится, то и случится.

– Ты никуда не пойдешь!

Толкун спокойно посмотрела на него, прищурила глаза. Невольно Саткын ужаснулся – точь в точь!..

– Странный ты, ага. То гонишь меня, то не пускаешь.

– Если ты выйдешь из этого дома, то только со мной.

– Кто меня удержит? Ты, Саткын-ага?

Она вытащила тонкие пальцы из его руки. Он знал, что она пойдет. И, наверное, погибнет…

– Погоди, вместе пойдем.

– Правда? – в бездонных озерах вновь загорелись огоньки, засочились надеждой.

– Да… Я выведу ее, и поедем домой.

– Клянись! – потребовала она.

– Клянусь всем, что свято для меня, что попробую.

Недаром он поклялся лишь, что попробует. Ведь никто не даст ему клятву, что получится.

– Ты выведешь, а я?

– Будешь ждать вместе с Азатом. Даже не спорь – я-то пройду, а тебе путь туда закрыт.

Она призадумалась и неохотно признала, что он прав. Они беспрепятственно вышли и сестренка блаженно прикрыла глаза от света садящегося солнца.

   Он повел ее к тому месту, где ждал Азат с лошадьми. Вдруг краем глаза он заметил человека, приближающегося к ним. Шепнул Толкун:

– Иди скорее. За нас не беспокойся. Иди же! – снова сказал, когда она захотела протестовать. Карындаш вынужденно направилась к Азату в одиночестве. Саткын незаметно сжал рукоять меча…

– А-а, вот ты где, перебежчик! – довольно воскликнул высокий, крепкий воин. – Хан велел найти тебя. Будешь бороться сегодня.

– С какой стати? С кем?

– С Каракшы. И не вздумай отпираться! Надо было уходить, когда отпустили.

“Будто я не ушел бы, если бы не вы” – с досадой подумал Саткын.

– Я бороться с ней не стану.

– Да не бойся. Ее недавно хорошо потрепали. Сейчас ее даже ребенок одолеет.

В этот миг он понял, как может вытащить анду из зиндана.

– Да ну? Не верю. Покажи!

– Как я тебе покажу? – возмутился воин. – Она же не в соседних кустах лежит.

– А тебя не пропустят в зиндан? Ясно… – протянул Саткын.

Воин, как он и думал, разозлился.

– Конечно, пустят! Прямо сейчас пойдешь и посмотришь. Шагай!

Воин грубо схватил Саткына под руку и потащил в сторону дворца.

   Брат привел ее к окраине города. Здесь не было уже того шумного города, казалось ближе к ее родной степи. Она ведь тоже не из рода таулык…

   Из открытых ворот падал розовый свет заката. Грозно высилась каменная стена, роняя тень на город. От этой тени отделилась одна, пошла к ней. Сердце Толкын затрепетало, по телу скользнула дрожь. Не опасаясь уже, она побежала. Он тоже… Приблизившись друг к другу, они вдруг замерли. От этого родного, знакомого лица ее глаза наполнились слезами. Как по команде, бросились друг к другу.

– Толкунтай, Толкун-жан…

Она прятала лицо у него на плече, утыкалась в шею, запуская ладонь в его смешные торчащие волосы. Он прижался щекой к ее макушке, и за его руками и своими косами она не видела ничего, что было вокруг. Сейчас не было никого, ничего, кроме них.

   Не говоря ни слова, они сели в седло его коня и медленно поехали прочь из этого душного города.

   Когда огромные дома остались позади, они заметили скачущую невдалеке лошадь. Завидев их, она пустилась вскачь. Азат остановил коня, недоумевая. А Толкын как-то поняла… Вдруг соскочила с коня, отбежала в сторону. Лошадь кажется, и не собиралась останавливаться. Азат закричал, послышался стук копыт его коня. Толкын не дрогнула…

   Лошадь остановилась, встала на дыбы, замахала тяжелыми копытами, подняв столп пыли вокруг них. Успокоившись, Буркит дала себя погладить. Рядом на землю спрыгнул напуганный Азат.

– Ты чего?

Толкын положила ладонь на ее нос, ласково пробормотала:

– Хорошая наша…

Кобыла посмотрела в сторону открытых ворот, тревожно поставив уши торчком. Толкын повернулась туда же. Где же вы…

   Воин привел его к самой двери зиндана и, велев ему быть поскорее, ушел. Он проник сюда, но самое сложное впереди – вывести анду. Открыв заранее отпертую окованную дверь, он с замирающим сердцем зашел.

   Единственный луч света падал из решетки сверху. Его было достаточно, чтобы увидеть человеческую фигуру на полу. Анда лежала на животе, как всегда, прикрыв голову руками. Даже услышав звук открытой двери, она не шевельнулась. Она не была ни прикована, ни связана, – зачем? Самостоятельно она отсюда все равно бы не ушла. Саткын понял, что она не спит, только когда подошел и нагнулся. Рубаха ее была изорвана, лицо сильно побледнело даже сквозь плотный слой загара, в уголке рта запеклась кровь. Саткын поднес ухо к ее носу – дышит.

– Жылдыз! Просыпайся. Анда, это я… – Похлопывая ее по щекам, бормотал Саткын.

Жылдыз слабо подняла веки, равнодушно посмотрела на него. Прошло некоторое время прежде чем она поняла что к чему. У нее вырвался тяжелый, рыдающий стон, она ткнулась лицом в песок. Саткын отнес это к боли, и мягко тронул ее за плечо.

– Что с тобой? Давай, я помогу.

С неожиданной быстротой она одернула руку и приподнялась на локтях, морщась. Когда она встала на четвереньки, он протянул ей бурдюк с водой. Она хрипло и тихо засмеялась.

– Чтоб тебя с твоим проклятым пойлом…

Она говорила невнятно, но он подозревал, что она скажет что-то подобное, к тому же привык к ее речи. С болезненной медлительностью она наконец встала на шатающиеся некрепкие ноги.

– Покажи…

Саткын приподнял ее рубаху, прежде чем она успела возмутиться. Ему доводилось лечить своих воинов, но никогда ничего подобного он не видел. Все ее тело посинело, живот странно вздулся. “Ей переломали кости” – ужаснулся он, но виду не подал. Она толкнула его, чуть не рухнув сама.

– Я выведу тебя отсюда. Слушай…

– Гляди, анда. Этого ты хотел? – перебила она, разводя руками. – На, любуйся. Очень рада, что ты добился своего.

– Жылдыз, у нас нет времени. Хан решил стравить нас вместе, заставить драться…

– Ты только сейчас это понял? Все это – забава для него.

– Он не знал, кто я тебе.

– Все он знал, – отмахнулась Жылдыз, не слушая его. – Он знал все!

Она ходила по клетке, как безумная, взрываясь хохотом и размахивая руками.

– А знаешь, я готова! Давай хоть сейчас. Ну, нападай! Если бы ты видел какого зверя я свалила недавно!.. Что мне ты!

– Тише, анда, – просил Саткын, боясь, что их услышат.

– “Анда”? А вот теперь ты вспомнил об этом, да?

– Не время сейчас…

– Сейчас – самое время. Ты предал меня…

– Из-за тебя чуть не началась война! – закричал он в ответ, не стерпев.

На его удивление, вспышки гнева не было. Она слегка наклонила голову вбок и замолчала, прислонившись к стене. Саткын уже спокойнее продолжил:

– Жылдыз, там Толкун и Азат ждут…

Она вдруг подняла взгляд.

– Толкын?.. Где она?!

– Ждет за городом.

Безумие, державшее ее на ногах, ушло. Анда закрыла лицо руками и упала на колени. Саткын с облегчением понял, что теперь она пойдет.

– Ты сможешь идти?

– Смогу…

– Тогда, наконец, послушай.

На выходе он небрежно бросил одному из охраны ключи. Тот медленно повернулся к нему спиной…

   Они с андой, стоящей в тени тюрьмы, приставили к их шеям лезвия обнаженных кинжалов.

– Двинетесь – умрете. Не издавайте ни звука, и шагайте вперед.

Когда джигиты послушно прошли внутрь, они связали им руки и заткнули рты. Выйдя на улицу, с тревогой огляделся. Вдруг услышав поднятую тревогу, Саткын с оперевшейся на него Жылдыз поспешил к воротам.

   Шла сестра тяжело, шатаясь. Испугавшись, Толкын спрыгнула со спины Буркит и подбежала к ним. Азат пошел за ней. Втроем с Саткыном они доволокли чуть ли не бесчувственную женщину к лошадям и взгромоздили на Буркит. Жулдыз без слов дала понять, что хочет сидеть сзади. На ее счастье, никто из них не понял, что это для того, чтобы закрывать сестренку от стрел… Она устало приникла к узкой спине Толкын.

   Внезапно нарастающей волной донесся до них шум разбуженного города. Встревожившись, Саткын-ага пустил их лошадей.

Глава X

   Саткын вдел ногу в стремя Чыныгы, когда стрела подскакавшего хана в окружении своих телохранителей вонзилась ему в бок.

   Охнув от резкой боли, Жулдыз боднула Толкын и, видимо, сжала коленями Буркит. Они остановились.

– Что случилось?

Сестренка обернулась и испуганно спросила:

– Это Саткын?..

Жулдыз внезапно сгребла ее в охапку и почти бросила в седло Азата. Плашмя ударив его лошадь саблей, она повернула назад. Позади закричала Толкын…

   Быстро приближаясь к ним, она увидела, как хан повторно натягивает тетиву лука. Ее рука оказалась быстрее. Подъехавшие к нему телохранители ужаснулись – стрела попала точнехонько в глаз…

   Их тесным кольцом окружили ханские туленгуты. Жулдыз ожесточенно рубанула нескольких воинов алдаспаном, свесилась с Буркит и подхватила анду. Затрещали сломанные кости от резкой тяжести, в глазах потемнело. Она уложила его перед собой и, не давая никому приблизиться к Буркит, прорвалась сквозь толпу. Вынесла родная…

   Жулдыз повернулась, отстреливаясь от погони. Падали люди от ее стрел под копыта коней. Легконогая отдохнувшая Буркит, как ветер, как орел, несла их к реке. Когда оказались на берегу, здорово оторвались. Как всегда, безмятежно несла свои бурные воды река Куа. Жулдыз привязала анду к шее Буркит и спрыгнула. Рой ханских туленгутов становился все ближе…

– Ха! – Жулдыз слегка ударила лошадь по крупу.

Буркит покорно прыгнула в холодную воду. За ней нырнула и Жулдыз. Сама и не надеялась выбраться – слишком слаба стала для переправы через зимний поток. Главное, что увела погоню от Толкын, не дала убить Буркит и, может, анду тоже прибьет куда-нибудь, найдутся добрые люди. А захлебнуться, околеть в родной реке все равно лучше, чем сгнить в зиндане.

   Но небо решило иначе. Когда ее волной вынесло на берег, благополучно переплывшая реку Буркит обнюхала Жулдыз, не дала впасть в беспамятство. Еле-еле как она залезла на лошадь, упав от усталости головой на грудь анды. Живой…

   Воины хана оставили их, не стали перебираться через ледяную реку. Убедившись, что никого больше нет, Жулдыз пустила Буркит иноходью, чтобы меньше трясло. Кобыла сама часто сбивалась на этот шаг, поэтому ее это не смутило. Жулдыз сломала стрелу, торчащую из бока анды, оставив острие, и замотала кровоточащую рану рукавом своей рубахи. Повеяло холодком, но зима еще не полностью воцарилась здесь, и закаленному степняку не страшна была поездка без рукава даже после ледяной воды. К тому же, о каком холоде может идти речь, если они свободны? Никогда раньше Жулдыз не чувствовала так явно необъятный простор степи, чем сейчас, после давящей тяготы городы. Как легко дышалось здесь, как тихо было. Даже ночью степь не оставалась темной. Хрупкий, бледный свет луны и звезд объял ширь. Иногда Жулдыз спрыгивала со спины Буркит и бежала рядом. Чтобы облегчить ношу кобыле, согреться и привыкнуть к сковывающей боли. Но все же она ни на миг не забывала об опасности, дышащей им в спину. Когда они наконец добрались до небольшой спасительной лесной гущи, кобыла заметно устала.

   Ей претил лес, но она знала, что ее врагам также. Жулдыз соскочила на землю и погладила лошадь. Положив руку ей на шею, она повела Буркит за собой под тень покрытых инеем деревьев. На предрассветной луне заблестел ручей. Жулдыз осторожно спустила Саткына со спины коня и, напрягая все силы, приняла его вес на себя. Кобыла, весело тряхнув головой, склонилась над ручьем. Рядом с ней опустилась на опавшую листву и Жулдыз со своей ношей. Смочила его горячие губы водой. Его охватил жар, Жулдыз чувствовала, как он дрожит. Она огляделась и зацепилась взглядом за присыпанный снегом хвощ, который, она знала, хорошо останавливает кровотечение. Жулдыз не знала, что делать с такой раной, но была уверена, что черенок стрелы надо вытащить. Пока он спит, она решила, что это надо сделать сейчас. Размотав окровавленную повязку и заранее зубами оторвав новую, достала из-за пояса нож. Покрываясь холодным потом, Жулдыз взялась за работу. Саткын вздрогнул, когда лезвие вошло в рану, она придержала его левой рукой и уверенно вырезала острие стрелы. Снова выступила кровь, но Жулдыз обеими руками прижала к ране траву и закрепила свой второй рукав. С его губ сорвался мучительный стон. Потом разожгла огонь и прижгла рану.

   Буркит ускакала, они остались вдвоем. Жулдыз сидела с ним, прислушиваясь к его прерывистым вздохам и против воли вздрагивая вместе с ним. Когда это вконец стало невыносимо, она взяла его за руку, коснулась лбом.

– Держись, анда… Делить одну беду, одну радость, одну судьбу, одну жизнь – клянусь, помнишь?..

Она стиснула зубы, чтобы удержать приливающее отчаяние и тоску. Последние дни полностью пропитались болью, и эта была многим хуже, чем поломанные кости. Потоком хлынули в мир солнечные лучи.

   Ей удалось подстрелить зайца. Только теперь она поняла, насколько сильно проголодалась. Жулдыз постепенно пришла в себя, а вот Саткын с этим не торопился. Время шло, а сколько она так просидела, она и сама бы не сказала. Наконец ее сморил исцеляющий сон, и она развалилась рядом.

   Разбудил ее топот копыт. Жулдыз подорвалась и схватила саадак, прикрыв собой брата. Но подъехавший отряд не выглядел грозно, и она успокоилась. С удивлением она поняла что их вожак кажется ей знакомым. Приглядевшись, наконец узнала – это был тот гость Алибек-батыра.

– Что ты тут делаешь?

Он рассмеялся:

– Это я должен спросить, что вы тут делаете! Это наши владения.

– Раз так, я уйду. Но он ранен…

– Я вас не гоню, – перебил джигит. – Не в наших обычаях прогонять гостей. Идемте оба.

– Возьмите его, – настаивала Жулдыз. – А я поеду, лошадь у меня есть. Меня ждут.

– Задержись, если тебе не сложно.

Помедлив, она встала, стараясь не выдать неутихающую боль.

– Зачем?

– Хотя бы чтобы узнать, что с вами приключилось. – Он вопросительно посмотрел на нее. – Вы ведь ехали к туткынам?

“Ехали-ехали, и переехали. Меня” – озлобленно подумала Жулдыз, но вместо этого устало спросила:

– А в ваших обычаях донимать гостей расспросами?

Спутники джигита уже слезли с коней и аккуратно подняли Саткына.

– Тогда ответь хоть – зачем ты выдала себя за таулыка?

– Кто тебе сказал, что выдаю? – удивилась она, подумав на анду: “Когда ж он успевает?”

– Никто. Я сам понял.

– Как?

– Легко. – Засмеялся. – Слишком светлая ты для горцев.  Да и выговор у тебя другой, не горный. Тоолуки говорят “оо” на одном духу, а вы, степняки, останавливаетесь. И штаны ты носишь навыпуск. А если ты соврала, значит, ты тоже далаборит. Правильно?

– Верно догадался, – с досадой признала Жулдыз. Она ведь назвалась на их наречии, даже старалась говорить грубее. А все зря… – А вот кто ты? Тебя, кажется, не представили.

– Я, как ты видишь, тогаец. Зовут Жуас. Ну что, поедешь?

Жулдыз стало стыдно, что он раскрыл ее ложь. Потому неохотно согласилась.

– И где же твоя лошадь, о которой ты говорила?

Уловив насмешку в его голосе, она вспылила. Свистнула. Лесные жители раскрыли рты, когда внезапно прискакала гнедая кобыла. Жулдыз молча села на спину Буркит, в душе ликуя. Куда им до степных лошадей!

   Когда поехали, Жуас протянул ей два шопана.

– Один для лошади, другой для тебя.

Жулдыз кивнула, взяла один, накрыла холку Буркит, переживая за нее после купания. Второй халат взять не пожелала, но Жуас накинул его ей на плечи и ускорил ход. Далаборитка разозлилась, собралась догнать его, но не стала. Холод пересилил ее.

   На пути под густыми деревьями Жулдыз по глазам немедля хлестнула ветка. Выругавшись, она привлекла внимание Жуаса. Незлобиво посмеиваясь, он задержался и пустил коня рядом с ней.

– Непривычно?

Она покачала головой. Не понимая, видимо, что говорить ей не хочется, он продолжил:

– Да-а, худо в наших лесах степнякам приходится.

– Раз так, чего же вы сдаетесь без боя всегда? – не сдержалась, съязвила Жулдыз.

Ничуть не обидившись или разозлившись, Жуас ответил:

– Крови не хотим. Какие бы не были у войны цели, пусть даже самые благородные, они не стоят жизней.

– Но ведь есть гордость, месть… – Она посмотрела на свои руки, будто померещилась пролитая ей кровь.

– Ради гордости глупо рисковать жизнью. А от мести легче никогда не станет.

Жулдыз повернулась на него, думая, то ли не знает он, что в мире творится, то ли беда его все обходила.

– Не прав ты. Свои земли отстаивать надо. И себя тоже…

– Если враг сильнее – зачем? Все равно покоришься, а дети твои при этом падут под копыта боевых коней.

Она поняла, что никуда их этот спор не приведет.

– Много у тебя самого-то детей?

– Совсем нет, – он весело покачал головой. – А знаешь, почему? Мы набеги не совершаем.

– И живете, конечно, богато.

– Зачем богатство, когда близкие рядом.

Жулдыз подумала о Толкын, о Саткыне, и заныло сердце. Если бы не покусилась на ханские караваны, все было совсем бы иначе. Сестренку бы не похитили, Саткын бы не лежал сейчас в соседнем седле с раной в боку.

   Жуас как-то понял, уловил ее мысль. Аккуратно спросил:

– Что толку жалеть о содеянном?

Жулдыз встретилась с ним взглядами. Хороший парень, улыбчивый, открытый, без злобы на душе. Что-то невысказанное, невыплаканное в ней потянулось к нему.

– Есть толк, если содеянное многое отняло.

В этот миг они подъехали к их жилищу. Тогайцы жили небогато. Лесной аул ничем не отличался от горного или ее родного. Разве что если таулыки располагались в каменных ущельях, далабориты – в степном просторе, то меж юртами тогайцев пробивались высокие деревья. И люди везде такие же – простые, подуставшие, но дружелюбные. Хотя все равно чувствовалось что-то не свое, чужое, Жулдыз рада была людям, которые не стремились набросить на нее аркан. Да и к тоске по родине она привыкла.

   Саткына положили в юрте Жуаса, Жулдыз привели туда же.

– Я оставлю тебе лекарей, они залечат твои кости.

– Как ты?..

– Ты чуть-чуть поморщилась, когда садилась.

Жулдыз вновь поразилась проницательности этого человека. Кто знает, что еще он так узнал про нее. Умей она так же, Саткын не провел бы ее…

   Ей дали новую одежду, наложили повязку. Над Саткыном тоже поработали. Сказали – будет жить. Жулдыз наконец разлеглась не на земле или полу зиндана, а на мягком войлоке, рядом с андой, как раньше. Но ей не лежалось, и она пошла искать Жуаса.

   Он распределял добычу с охоты, когда она нашла его. Раз к ним прибежал чумазый мальчуган и сказал, что раненый горец просыпается. Жулдыз пошла в юрту, не заметив, как Жуас остался позади.

   Анда беспокойно ворочался в постели. Вокруг него столпились лекари. Жулдыз села неподалеку, почему-то надеясь, что он отложит пробуждение на потом.

– Анда… – бессознательно позвал Саткын.

Она молча села рядом. Люди как-то сами по себе рассеялись.

– Я умру?

– Нет.

– Ты… говоришь так, только чтобы успокоить меня.

Жулдыз так и подмывало съязвить, но она понимала, что пока он не полностью в сознании, его лучше не нагружать.

– Смотри мне в глаза. – Она дождалась, пока он поднимет на нее уставший взгляд. – Ты будешь жить. Я вру?

– А я видел… как люди умирали от такой раны.

Она видела, как ему хочется пожить еще, и как он боялся умереть.

– Они умирали не от раны, а от того, что им туда заползали жуки и… съедали их печень, – сходу придумала Жулдыз.

Он хрипло усмехнулся и заметно успокоился. И сейчас это было именно то, что ему необходимо. Она ждала, что он снова уснет, но он внезапно выдавил:

– Нехорошо смеяться над умершими.

– Особенно когда сам чуть к ним не присоединился.

Анда вдруг нахмурился.

– Почему ты спасла меня?

– Увидела – стрела торчит, подумала, не пропадать же добру. Подъезжаю, хватаю, а там на другом конце ты прицепился. Ну, времени не было, пришлось взять тебя с собой.

Саткын уставился на нее пустым бессмысленным взглядом, пытаясь уловить сказанное. Но все плыло у него перед глазами, и он забылся хорошим, здоровым сном. Жулдыз облегченно выдохнула. Серьезный разговор откладывается на следующий раз.

   Продираясь сквозь кусты, она наконец выбралась из леса. Сильный ветер тут же подул ей в спину, поднял вихрь снега, пронесся над необъятной ширью степи. Все уцелели, и хан убит, но что-то все равно рвало душу. Последние годы прошли как кочевка по пустыне – привычно, своим чередом. А сейчас она будто стояла у реки, когда на другом берегу темнеет пустота. Это было ей знакомо. С тем же она столкнулась много лет назад, когда взяла малышку синли и сбежала. Та же река легла перед ней и когда Саткын пошел на службу к манапу. Но все ранее было мельче, проще. Что же теперь? Анда, кажется, давно понял, научился перескакивать через все более широкие реки. Оглядываясь далеко назад, она не увидела того, что было всегда близко. И оно ушло, осталось на том берегу. И назад уже не вернешься. Видимо, это и есть жизнь – степь с реками-жилами, лежащими поперек пути.

   Жулдыз порывисто вытащила алдаспан, посмотрела на саблю у себя в руке. Кривые дедовские сабли ее племени. Лезвие словно все еще багровело от крови, пролитой во вражеском стане. Жулдыз не входила в число людей, не прощающих себе ошибок. Но в тот миг так противна сама себе стала, что она отвернулась от своего отражения на клинке. Преклонила колено, коснулась лезвия губами.

– Никогда тобой кровь не пролить – клянусь.

Мысленно она приняла еще одно решение – это будет последняя клятва в моей жизни.

   Когда поднялась, услышала шаги. Это был Жуас.

– Не устал бегать за мной?

– А ты не устала убегать? – спросил он, смеясь в ответ.

– Я не убегала, – с досадой ответила она. – Воздухом подышать захотелось.

– А у нас что, не воздух – вода? – без обиды в голосе предположил Жуас.

– У вас не то, – рассеянно бросила Жулдыз. – Я не оскорбить тебя пытаюсь, не думай.

– Меня оскорбить тяжело, даже невозможно. Твой друг совсем проснулся – я это сказать пришел.

– Проснулся? Хорошо. Тогда я, наверно, поеду. Вы ведь дадите ему лошадь? Его конь сбежал, но он вернет – за это ручаюсь.

– Не в лошадях дело, – отмахнулся Жуас. – Хочешь совет? Останься.

– Зачем?

– Если уедешь, не узнаешь того, что он может сказать. А лишнее знание вреда не приносит. Обычно.

– Откуда ты взял, что у нас есть о чем говорить?

– Что я, слепец?

– Если так, то я, видимо, слепа как крот, – проворчала Жулдыз.

– Может быть, – развеселился Жуас. – Вы, степняки, в лесу слепнете и глохнете – враг подойдет, не заметите.

Впервые за долгое время Жулдыз улыбнулась, и трещина в душе начала затягиваться.

   Анда полулежа сидел в постели. Осунувшееся лицо покрылось румянцем. Он коснулся раны и еле заметно дернулся. Когда тень от нее упала ему на лицо, опустил взгляд.

– Я прощения просить не стану, – тихо сказал он.

– Не проси. Неужели только сейчас в тебе гордость взыграла?

– Только сейчас? – переспросил анда.

– Не нашлось же ее у тебя, когда ты побежал лизать пятки врагу своего племени.

– Не говори так, анда, – поморщившись, попросил Саткын.

– Разве это не так? Ты предал меня – пускай. Но ты предал свой народ.

– От моего предательства им хуже не стало.

Она невесело рассмеялась.

– Не в том дело, стало им хуже или нет. Ты переступил в себе что-то, переметнулся к врагу. И теперь ты вернешься туда…

Жулдыз держалась от него на отдалении. Он, лежащий, в одной рубахе казался ей свысока таким маленьким.

– Я не хотел этого. – Его голос дрогнул. – Я не знал, что Каракчы – это ты.

Она молчала, и он продолжил:

– А потом я повел тебя длинным путем. Если бы ты созналась, тогда, когда я спросил, я бы…

– Сделал то же самое, – тихо закончила за него Жулдыз. – Брось, анда, я ведь знаю тебя. И ты знал, что я не сознаюсь. Ты лишь пытался оправдаться перед собой. Вот и все.

Он ничего не ответил. Знал, что это правда. Мягкий полумрак юрты отяжелел, камнем повис на них. Не глядя на него, не выдержав раздирающей тоски, Жулдыз села рядом.

– Ты сможешь забыть? – почти шепотом спросил анда.

Степняки отходчивые. Многие батыры начинали крепко дружить после ссоры. Но сейчас не то.

– Нет, анда. Раз наступивший на змею поостережется лезть в гору.

– Я – змея? – с горечью произнес Саткын.

Жулдыз запустила пальцы в волосы.

– Ты подрезал хвосты коням, анда, не я.

Обкорнать лошадям хвосты у кочевников значило закончить дружбу. Саткын знал это.

– Если так, зачем спасла меня? – он приподнялся, сдвинул брови, на переносице легла борозда.

– Я тебе уже говорила.

– Я всерьез.

Помедлив, она просто ответила:

– Я клялась, брат.

Не оборачиваясь, она встала.

– Прощай.

– Прощай, анда.

Когда полог за ней вновь закрыл проход, Саткын закрыл лицо руками.

   На опушке Жулдыз вскочила на прискакавшую Буркит. Жуас закрывался от поднимающегося ветра.

– Спасибо за все.

– Мы еще увидимся. – Улыбнувшись, пообещал Жуас.

Она гикнула и лошадь понесла ее к сестре.

Эпилог

   Лужи после растаявшего снега похлюпывали под сапогами. Сквозь слой разрыхлевшего льда прорвались цветы и травы, на редких деревьях проклюнулись почки. Безмятежное чириканье возвещало о том, что птицы вернулись. Буранная зима наконец истощилась, уступила весне.

   В ауле таулыков праздновали Наурыз. Уставшие после заморозок люди обрадовались празднику, устроили игры. Палуаны с победными возгласами валили своих противников, всадники гикали, сбивая тымаки. Скачущие на байге лошади с топотом проносились мимо. Молодые влюбленные поставили качели алтыбакан.

   Одна пара устроила свадьбу. Вокруг дастархана расселись гости, уплетая угощения и иногда взрываясь хохотом. Рядом бегали малыши, играли в “Аксерек пен коксерек”. А во главе сидели поправившийся Саткын и его невеста Карлыгаш.

   Вчера от него Толкын пришло приглашение. Понимая, как это важно для нее, старшая сестра не стала ей запрещать. Да разве ей запретишь? Азат домой не рвался. И понятно, почему – отец и брат вряд ли простили его. А одну сестренку отпустить не решилась, пришлось поехать с ней.

   Жулдыз издалека поглядывала за Толкын, сидящей рядом с братом. Анда Саткын ласково приобнял Толкын, говоря ей что-то. Ее келин Карлыгаш-Чабалекей была красивой миниатюрной девушкой. Из-под высокой саукеле на бледный лоб падали черные локоны. Но для Жулдыз важнее было то, с какой любовью она смотрела на Саткына. Сам анда выглядел по-настоящему счастливым, и Жулдыз искренне радовалась за него.

   Толкын не стала сидеть до конца торжества. От Жулдыз не укрылось, как Саткын уговаривал ее остаться. Но сестренка лишь обняла его, и пошла к сестре. Жулдыз вспомнила, как они встретились тогда с Толкын.

   Буркит тогда сама привела ее к сестренке. Когда их очертания наконец появились в поле зрения, она спрыгнула на землю и пошла навстречу. Толкын осеклась и остановилась на полпути, когда сестра обняла ее, отпуская свой страх за нее. Жулдыз почувствовала, как синлим ткнулась ей лицом в плечо и тихо заплакала.

– Что с тобой случилось? – с тревогой спросила Толкын, отстранившись.

– Неважно, это позади. – Ее голос сорвался. – Наконец я это поняла…

– Где Саткын-ага?

– Он жив, не бойся. Но он ранен, и я оставила его у друзей.

Тягостное молчание повисло между ними, только гудел зимний ветер.

– Послушай, Толкын, – наконец решилась Жулдыз. – Ты, наверно, все знаешь…

– Знаю.

– Ты простишь меня?

По своему обыкновению Жулдыз ничего не объясняла. Ни то, почему она не сказала ей про грабеж, ни то, почему умолчала про ее отца. Толкын все поняла и так.

– Ты бросила меня. Снова.

– Я не могла рисковать тобой, Толкын.

– Но собой же ты рискуешь! Почему я дороже тебя?

Жулдыз засмеялась.

– Потому что ты – все, что останется после меня. Ты, Буркит, да может Саткын. Пока вы целы, мне умирать не жалко.

   Этот разговор вспомнила Жулдыз, когда Толкын, как всегда припевая, подошла к ней.

– Поехали домой?

Она кивнула. Толкын села на коня Азата и они тронулись прочь.

– Про что вы говорили?

– Он спросил, где мы теперь живем.

В начале зимы они заехали к таулыкам, бесшумно собрали юрту и уехали. Теперь они – Толкын, Азат и Жулдыз – пока жили отдельно.

– И что ты ответила?

– Сказала, что сами по себе.

Жулдыз задумалась.

– Толкын, если хочешь, ты ведь можешь остаться с ним. Он выздоровел, сможет дать тебе все, что захочешь…

– Я знаю.

Лошади размеренно шагали по потеплевшей земле.

– А где там Жуас? Давно его не видела, – вдруг прервала молчание Толкын. – А то вы ведь так часто видетесь.

Поняв намек, Жулдыз закатила глаза и легко толкнула ее в бок.

– Пару раз увиделись. И что?

Сестренка звонко рассмеялась и пустилась в галоп. Жулдыз погналась за ней. Раны ее тела уже зажили. Теперь и боль ее души оставалась позади, в следах лошадиных копыт, уносимая смехом, пением сестренки и бушующим ветром. А впереди открывались родные просторы бесконечно широкой степи.