Настя Дробышева
Лина

Что с тобой, милая? Колючий взгляд, сеточка морщин, опавшие щёчки, нервическое подёргивание в длинных пальцах. И коляска со свёртком, куда ты снисходительно поглядываешь и тут же с кривой усмешкой возвращаешься в смартфон. Какая ты худенькая, но всё такая же гибкая, чертовка. Декольте с уставшей грудью, тонкие щиколотки с жёлтыми синяками. Прожигаем друг друга глазами, говорю дежурные глупости и пару комплиментов, кивок на коляску – «твоё?» – «моё!» – гордый взмах головы, закусила губу.

И вот я уже бреду на зелёный по полосатому асфальту, поднимаю пыль и распугиваю голубей. А ты стоишь где-то позади, хмуришься, водишь пальцем по разбитому экрану и лениво тащишь коляску к киоску с мороженым.

Что я знаю о тебе? В мыслях стрекотня наших бабушек: два (или три?) мужа, роды, домашнее насилие, ещё роды… Мне было неинтересно, и всё это пролетело мимо.

Я всегда вижу в твоих глазах больше, чем в них есть. Томление, страсть, любопытство. Ты кокетка, лолита, пантера. Так всегда было.

Помнишь контору (забытое слово!), всю пропахшую пылью и побелкой? Нам по шесть-семь лет, твоя бабушка – боевая Фрекен Бок, с плотно сжатыми губами и лакированной сумкой, путаные коридоры, кабинет, забитый старыми газетами. Как мы сглатывали слюну, рассматривая цветные развороты «Спид-инфо», и одежда вдруг становилась невыносимо щекотной. В твоих зрачках прыгали чертенята, мы валялись на полу, на разбросанных листах, измазав локти в типографской краске.

В окно бьёт ленивое июньское солнце, от тебя пахнет клубничной жвачкой, какая-то дикая, приятная сила раздирает меня изнутри. Хватаю тебя       за талию, резко прижимаю к полу и неумело впиваюсь в тонкий рот. Холодные лопатки на моих ладонях, растрёпанная чёлка, смятая юбка. Ты извиваешься, как ящерка, и выскальзываешь из рук. Таращишь глаза, хохочешь, отряхиваешься. Я снова сгребаю тебя в охапку, ты отбиваешься, царапаешься. Кусаешь меня за запястье и вырываешься. Мы несёмся по коридору, сердце скачет, кожа горит, я – зверь, мне нужно загнать свою жертву. Кажется, вот-вот я схвачу тебя, стисну твои потные ладошки и придавлю всем телом к стене. Но ты всегда уворачиваешься. Снова тот же пыльный кабинет, бежать некуда, я замираю, ты тяжело дышишь и злобно глядишь исподлобья. Вдруг нагло вскидываешь голову, щуришься, как Джина в «Санта-Барбаре», и со словами: «Хочешь целоваться?! Давай целоваться!» – атакуешь мой рот. По-детски неловко и по-киношному пошло. Как будто мне в рот заполз слизень. Я задыхаюсь, захлёбываюсь твоей слюной, меня тошнит. Толкаю тебя и, почти плача, отплёвываюсь. А ты победно улыбаешься и поправляешь сбившиеся гольфы.

Меня всё в тебе завораживало и раздражало. Как ты красила губы остатками маминой помады – ужасного, бордового цвета, – выковыривая пальцем её из флакончика; а потом рисовала ею на зеркале врата для Пиковой дамы. Как ты сворачивала язык трубочкой и пускала пузыри из слюней. Как неистово расчёсывала комариные укусы, и твои худенькие ножки от этого вечно были в кровоподтёках. Как отрывала засохшие корочки с болячек и слизывала солёную сукровицу. За железной кроватью с пуховой периной было наше логово, на старом советском кресле жили твои куклы Синди, у одной постоянно отлетала голова, зато у второй сгибались ноги в коленях; убаюкивающим шёпотом ты показывала мне пьесы на двоих, Синди со сломанной головой играла мальчика, а гибкая красотка была Джиной, Розой или Просто Марией. Сцены из сериалов, позы из «Спид-инфо». Моноспектакли для монозрителя. В голове сладко покалывало, по рукам бегали мурашки, внизу живота блаженно тянуло. Ты гипнотизировала меня и сама впадала в транс. А потом мы узнали, что если поднести руку к переносице, не касаясь, то можно ощутить шестое (или седьмое? восьмое?) чувство. Дальше была игра «дощекочи до локтевого сгиба», мы валялись перед телевизором в горячем полусне и часами водили пальцами по коже предплечья – друг другу по очереди и сами себе.

Как ты вдохновенно врала! Всё тем же нежным полушёпотом, теребя воротничок, слюнявя волосы и наматывая их на ладонь. Про таинственного родственника-богатея, про трагическую смерть своей матушки (которая спустя час звала тебя с балкона обедать), про групповое изнасилование старшей подружки. Все городские легенды побывали у тебя дома: Пиковая дама, Чёрный король, Чёртик, Гномик… Гномик? Мне кажется, такой легенды даже не было. Гномика придумала ты, наделив его неприлично яркой внешностью и совсем не страшными свойствами: Гном открывал портал в потолке и осыпал подарками. Уже в детстве ясно было, что этот причудливый образ плохо увязывается с фольклорной традицией, но куда уж там! Ты в красках описала, как в вашей тихой хрущёвке вдруг пролился дождь из жевательной резинки, и моё слабое сердце затопила зависть. Кто-то мечтал о собаке, а я – о Гномике.

Жвачка была нашей страстью, нашей тайной. Перед тем как вскрыть драгоценный кубик, мы держали его на ладошке, нюхали, гладили, считали Е на этикетке. Один «ловис» жевали неделю, прилепляя его на ночь на подоконник, а с утра посыпая сахаром. Хотелось больше, чаще. Тогда мы стали подбирать изжёванные жвачки на улице: сначала свежие, влажные, сочных, необычных цветов – затем все подряд. Мы рыскали по песочницам, прочёсывали окрестности. Ты поднимала розовую запылившуюся «гусеничку», старательно обрывала с неё грязь и песок и клала в рот. Жевала, перекатывая резинку из щеки в щеку, сплёвывая песчинки и горечь. Потом ты надувала пузырь, лопала его, размазывала пальцами по лицу, сдирала с кожи липкую плёнку, сминала в шарик, снова жевала, опять надувала пузырь… Затем была моя очередь. Иногда мы собирали огромный шар из жвачки, засовывали в рот и давились счастьем…

В двенадцать ты начала жутко переживать, что у тебя не растёт грудь. Ты всегда была такой балеринкой, что пышные телеса тебе просто не шли. Но ты, бедняжка, этого не понимала, раздобыла где-то кружевной лифчик, набила его каким-то тряпьём и гордо носила эту бутафорию под прозрачной блузочкой – чтобы все видели, что девочка созрела. А когда у тебя пришли первые месячные, об этом знал весь двор. Ты бродила вокруг дома с загадочной улыбкой, на турнике не висела, по шинам не прыгала; гордо выпятив губки, уселась на край песочницы – нога на ногу, нос по ветру – и общалась с нами вздохами и полунамёками.

Потом был шальной пубертат. Плиссированные юбочки, колготки в сетку, пальто нараспашку. Ты уже не только вдохновенно врала, но и упоительно материлась. Изо рта тонко тянуло лайтовой сигареткой и мятным «Диролом». На переменах тебя окружали туповатые нарциссы в кожанках с цепями и твоя подружка-шестёрка. Иногда вы проходили мимо, оставляя за собой шлейф бездумного смеха и животной праздности. Учиться стало некогда, твоя красотка-мама нашла нового хахаля и упорхнула из дома, а бабушка только хмурила брови и закрывала тебя на ключ.

Тёплые сентябрьские вечера, лавочка у подъезда, «подождём твою маму» из бумбокса, семечки – со смачным сплёвыванием, сигарета – втихаря, когда погасли окна тёти Люды. Сначала – обсуждение «Зачарованных» и картинок из «Энциклопедии юной леди», потом – поглаживания, похлопывания, почёсывания… Помнишь: беру тебя за руку – за всю ту же твою маленькую потную ладошку, с обкусанными ноготочками, но уже покрытыми чёрным лаком! – и тащу тебя в подъезд? Или ты провожала меня, или что-то в этом роде… В памяти твои шаловливые глазки и упавшая лямка топа. Хватаю тебя своими ручищами и наваливаюсь всем телом… Вонючий подъезд, холодная штукатурка, «цой жив» и «оля блядь», размазанные комары и заблёванный пол. И ты, моя маленькая хитрая девочка. Лезу губами, но ты не даёшься, вертишь головой, отбивая щеками пасы. Виновато отпускаю тебя и невольно жду продолжения: вот ты встряхиваешь хвостом, ухмыляешься, облизываешься… и уходишь.

Мы встречались всё реже… Не было общих тем… Ты феерически тупела, но не теряла обаяния. Мы здоровались кивком, когда ты порхала по школьным рекреациям, иногда ты просила у меня тетрадки, что-то списывала, мы обсуждали учителей, и ты, картинно закатывая глаза, уморительно пародировала географичку – всё тем же страстным полушёпотом, цокая языком; у меня холодело в затылке и поджимались колени – но кругом были лица, лица, и ничего нельзя было сделать… А помнишь, ты передала мне шоколадку в больницу, когда мне оперировали абсцесс на губе? Маленькая шоколадка, какао плюс сухое молоко, на коричневой обёртке клоун жонглирует мячами, шуршащая серебряная фольга… Трогательная мелочь, бессмысленный знак вежливости, твоя бабуля, наверное, просто вытащила гостинец из своего бездонного мешочка… Но воздух вдруг порозовел, и внутри всё запиликало на скрипке.

Две тысячи пятый… Я уже учусь в политехе и аккомпанирую местным певичкам на студвёснах. А тебе, пахнущей цветами и сигаретами, в пудре и блёстках, только предстоит сдать таинственные ЕГЭ. Твоя чокнутая семейка сводит концы с концами, и я соглашаюсь быть твоим репетитором за полтинник в час. Каждую субботу ты вползаешь в мою – ещё детскую, уютную, с торшером и бегемотиками из «Киндеров» – комнату, обдаёшь сладким запахом, скидываешь на кровать искусственную шубку и элегантно-небрежно бросаешь на стол тетрадку. Ты такая взрослая, усталая, с мешками под глазами и вечными историями про бывших… В середине занятия тебе непременно звонит на «Моторолу» какой-то тип, ты раздражённо отвечаешь, изящно барабаня по стеклу уже точёными, гладенькими ноготочками… За шторами трепыхается ноябрь, с балкона тянет ночным холодом… Ты ёжишься в своей тоненькой кофточке, сутулишься и робкой птичкой наблюдаешь, как мой карандаш чертит параллелепипед. Ты понятливая, хотя путаешь логарифм с интегралом, смотришь на меня круглыми благодарными глазами и старательно перерисовываешь всё в тетрадку. Иногда я наклоняюсь над твоим чертежом, чтобы поправить A на D или обозначить угол, и твоя пышная залаченная чёлка щекочет мне лоб. И я слышу, как мирно ты дышишь – как будто спишь наяву. Порой ты отвлекаешься на мой новый пиджак, или на старую игрушку на полке позади меня, или мама приносит тарелку яблок… В твоих зрачках загораются потухшие звёздочки. Мы хрустим дольками, ты взахлёб рассказываешь мне какую-то милую глупость, и капельки твоей слюны попадают мне на лицо…

Всё закончилось как-то нелепо и незаметно… Кажется, ты задолжала мне за пару занятий и от стыда или по инерции перестала приходить… Надо было позвонить – но экзамены, морозы, Татьянин день, сонные, бессмысленные каникулы с чаем и книгами… Пару раз ты мелькала под окнами (очередной бойфренд подбрасывал тебя до дома): сначала из машины показывался твой узкий сапожок на шпильке, а следом ты, разрумяненная, раздражённая… Ты была далеко, ты больше не пахла и не звучала, ты стала мне не нужна. Весной опять всё завертелось: бессонная юность, политая дождями и солнцем… Жизнь была полна! И тебе в ней не было места… А летом уже всё потеряло смысл: когда тебе восемнадцать, полгода – это точка невозврата… Я даже не знаю, поступила ли ты… Кажется, сестра отдавала тебе своё выпускное платье… Подружка твоя что-то щебетала про тебя в троллейбусе… Наши бабушки вечно трещали о тебе, когда оказывались на одной скамейке… Не помню…

У меня беспокойные сны… Цветные, винтажные, в стиле «Весёлых картинок»… В них – ты. Нечасто, но регулярно. Тебе не тридцать и не шестнадцать… Ты вертишься перед зеркалом в маминых бусах и мажешь губы сломанной помадой. У тебя волосы – какао и кожа – пломбир. Ты выдуваешь пузыри из слюней и водишь мне карандашом по локтю, щуришь глаза и шепчешь «в траве сидела Ева…». Забираешься с ногами на бабушкину скрипучую кровать и, визжа, отбиваешься от моей щекотки. Холодные щиколотки в комариных укусах, расчёсанные до крови голени, острые плечики с пуговками уколов – я пытаюсь сжать твоё юркое тело и вывернуть наизнанку. Но ты всегда ускользаешь, а я вязну в пуховой перине, в живом раскалённом тесте, и просыпаюсь оттого, что горю…

У меня непыльная работа и неглупая жизнь, двушка в центре Питера, любимая семья и преданный ротвейлер. Но каждую весну – стоит мне засидеться за остренькой статьёй до рассвета, осовело вдохнуть через форточку первые белые ночи и рухнуть в пахнущую мылом подушку – как опускается занавес, всё растворяется в сияющей тьме, и остаёшься только ты – моя лукавая Герда, моя маленькая разбойница. Ты бежишь, сверкая пятками, между картонных коробок, пачек газет, пыльных кресел… И я опять за тобой не поспеваю!… Но вот тупик – железная спинка кровати, облезлая батарея, ковёр с оленями, кукла с оторванной головой… Мир сужается до вязаного коврика. Мы бьём в ладоши и, задыхаясь, кричим странную считалку, ты случайно попадаешь мне по щеке и заливаешься злым смехом… Я в сладком бешенстве лезу на тебя с кулаками… «Идите есть, девочки», – твоя бабушка всегда не вовремя и всегда с подозрениями во взгляде. Ты поправляешь гольфы и берёшь меня за руку.

Спасибо за прочтение! Автор рад любой, даже негативной, обратной связи: ninnel1@yandex.ru