# Шахматы для одного

Александра Дмитриевна Тельных

Наше время, мир , наполненный магией. Династия хранителей (правительство магов, взаимодействующее с высшими формами жизни на других планетах, в том числе) и семья вампиров сталкиваются с разрушением нормального функционирования Вселенной как единого организма. Перед ними противник, у которого нет ни союзников, ни очевидной стратегии, ни оружия, ни имени, только умение вводить других людей в иллюзии, основанное на умении задействовать свой ум на 100%. Им придется восстановить баланс во вселенной, преодолев сомнения, отказавшись от привязанностей , твердо следуя пути долга.

Шахматы для одного

Часть первая. В начале было…


От автора


Никогда не сталкивалась с задачей более сложной, чем написание предисловия. Вы взяли книгу с книжной полки, но значит ли это, что вы обязательно ее прочтете? Нет, вы откроете ее на первой попавшейся странице, пробежитесь глазами, и только тогда определите для себя, что стоит сделать дальше с книгой – поставить обратно на полку или прочесть от корки до корки. Одного увиденного слова хватит, чтобы вы судили произведение автора, вершили его судьбу. Слово обладает огромной силой, о которой мы порой даже не задумываемся. Так как же создать такое предисловие, после которого у вас возникло бы не просто желание прочесть всю книгу, но вы почувствовали бы в этом острую необходимость, потому что увидели в ее строках что-то родное и близкое для себя? За многие годы писательского опыта мне стало определенно ясно одно – лучшие помощники автора – честность, искренность и открытость. Дорогой друг – читатель, я, следуя этому золотому для меня правилу, буду говорить прямо. Я бы хотела, чтобы эта книга не только скрасила пару ваших вечеров, а чтобы она побудила в вас мыслительный процесс, чтобы она воодушевила вас на подвиги, вселила в вас надежду, обогатила ваш внутренний мир, чтобы она оказалась вам полезной.


Глава 1.


Теперь я снова намерен взяться за перо

и стать самым узким из всех узких специалистов –

так называемым человеком широкого кругозора.

Это не парадокс парадокса ради,

в конце концов, жизнь видишь лучше всего,

когда наблюдаешь её из единственного окна.

Ф. С. Фицджеральд

Приступая к описанию произошедших событий в нашем весьма заурядном городе, мой дорогой читатель, я вынужден начать издалека из-за одного лишь удивительно-поражающего и ежедневно-бытующего факта. Дело вот в чем, подобные рассказы привыкли считать выдумкой и созданием совершенно типичном в своем роде, ничем не примечательным (что, разумеется, ранит душу рассказчика) и, самое великолепное, полагают, что все написано исключительно ради забавы. Дорогой читатель волен воспринимать эту историю как ему будет угодно, однако, не желая оказаться в столь конфузном положении, я прошу вас отнестись к повествованию серьезнее. Но, не смею более отвлекать вас своей пустой болтовней – пора за дело приниматься.

Знакомство мое с семьей Трубецких произошло при весьма обычных обстоятельствах, так что едва ли стоит рассказывать об этом публике. Необходимо сказать, что некоторую странность, а лучше выразиться, особенность этой семьи я заметил не сразу, настолько радушными и приземленными они показались мне в первые дни встречи.

Петр Алексеевич Трубецкой – человек старых порядков, дворянская голубая кровь текла по его венам и, кажется, промочила кости головного мозга. Изысканные манеры, которым раньше обучали годами и которые с таким трудом приживались в молодых людях, родились вместе с ним – прямая спина, положение рук, приподнятая голова, всегда безупречный костюм. Подавать руку даме, красиво говорить и вдумчиво молчать – все это выходило у него так легко и естественно, что ты невольно чувствовал, как оказывался в прошлом веке и вел себя, точнее пытался вести себя так же, как и этот поразительный мужчина. Брал Петр Алексеевич не только высокой степенью воспитанности, но и внешностью, безусловно, привлекательной: высокий открытый лоб, приподнятые черные четкие брови, опущенные близко к носу; широкие скулы и тонкие губы уголками вниз; глаза карие и взгляд орлиный, такой, что способен за секунду заставить все внутренности собеседника переворачиваться (отсюда, кстати, и нежелание всех при разговорах с Петром Алексеевичем смотреть ему в глаза). К слову сказать, вышел один случай лет десять назад со старшим Трубецким: был он на ужине у некой знаменитой леди по поводу ее именин. Там, конечно, собралось приятнейшее общество: политики, полицейские, врачи, журналисты, как и полагается перед большим празднеством. Среди этих лиц нашелся один священнослужитель, с которым у Петра Алексеевича завязался не то спор, не то просто разговор о религии и вере. В разгаре диалога несчастный священник, не найдя ответа на острое веское слово Трубецкого, кинул оппоненту пламенный взгляд, который был встречен прямым глубоким уважением с примесью снисхождения в глазах Петра Алексеевича. Испуганный священник увидел в глазах Трубецкого дьявола во плоти, чуть было не сошел с ума и через неделю в день святой Пасхи не пустил в церковь. «Пренеприятнейшая история» – плюясь и фыркая, вспоминал Петр Алексеевич. Позже, мой читатель, ты поймешь нелепость всей ситуации и посмеешься вместе со мной.

В семье Трубецкого росло четверо замечательных деток: три девочки и младший мальчик. Жена его, Александра Михайловна, в девичестве Остальцева, любила детей без памяти и заботилась о них много больше, чем о муже, этот факт воспринимался супругом абсолютно спокойно, так как он сам достаточно часто утопал в заботах о детских нуждах, не оставляя сил на жену. И я смело могу утверждать, что не видел брака столь же удачного и гармоничного как этот. Оба супруга души не чаяли друг в друге и,знаю точно, никогда в жизни не находились друг с другом двадцать четыре часа в сутки, их всегда разделяли или рабочие дела, или друзья, или дети. «Неужели необходимо человеку чтобы жена то и дело маячила перед его глазами? – сидя в своем кожаном кресле и потягивая трубку, удивлялся Петр Алексеевич, – Все это чушь, что смысл брака в постоянном нахождении двух людей вместе неразлипно, как жвачка и персидский ковер. Разве кто-нибудь захотел бы потом такую жвачку? Совершенно верно, такую гадость не станет жевать последняя собака на улице. А ковер ничем не лучше жвачки, он вроде бы все еще персидский, но уже с дефектом, и относится к нему, как к дорогой вещи не будут, а привычки у него остались барские. И выходит, что кроме убытка и расшатанной нервной системы они друг другу ничего не принесли. Вот вам, дорогой мой друг, чья участь больше подходит ковра или жвачки? Вы бы кем предпочли стать? – прищуриваясь, спрашивал Трубецкой и выпускал дым, который тут же заполнял свободное пространство между головой Петра Алексеевича и потолком, я качал головой, – А, – хитро протягивал он, – Видите, не блестящие перспективы. Так умнее же надо быть и разлепляться с супругой. А если вам необходимо находится с ней только для того чтобы контролировать ее поведение с другими особями мужского пола и разговоры с подругами, то можете купить в магазине маячок, прослушивающее устройство и мозги, – смеялся Трубецкой и снова делал большой вдох табачного дыма, – ибо большего глупца я не встречал!».

Рассуждения Петра Алексеевича были довольно наблюдательны и остры и как нельзя точно совпадали с представлениями о браке Александры Михайловны. Но я смею заметить, что даже если супругу Трубецкого вдруг постигла участь жвачки, она бы не потеряла своего очарования.

О красоте и очаровании бывшей жены Петра Алексеевича в нашем городе ходили легенды, и, когда мир узнал о ее помолвке, многие парни просто сошли с ума. Она была сложена прекрасно – остро прочерченная талия, высокая грудь, стройные ноги, непременно спрятанные под юбкой в пол. Ее восхитительное лицо обрамляли всегда убранные в пышную прическу длинные темные волосы, глаза цвета точно такого же, как у супруга, смотрели на вас с любовью и доброжелательностью. Надо думать, что в крови Трубецкой текла кровь не только славянская, но и восточная, что и делало ее такой обворожительной. Характер у нее был простой и понятный, ум ясный и острый, образование – высшее, а мудрости многим больше, чем у супруга, который, помним, являлся человеком преумнейшим. Словом, идеальная жена, и она досталась идеально подходящему для нее человеку. Благодаря хозяйке в большом доме Трубецких всегда было тепло и уютно и никогда одиноко, поэтому он чаще всего был полон гостей – приходили родственники, друзья, близкие и не очень, друзья друзей, и всем были здесь рады. Петр Алексеевич окружал свою семью только надежными и порядочными людьми, другие на пушечный выстрел не смели подойти к их особняку.

Но вернемся к детям, потому как ради них и затевалось мое повествование. Старшую дочь звали Евгения, она была прехорошенькая и никак не соответствовала генам родителей. Светловолосая, зеленоглазая, она больше походила на мать своего отца, который с первого взгляда понял, в кого уродилось дитя, и с плохо скрываемым ужасом ждал, когда проявится характер бабушки. Не подумайте, читатель, что Петр Алексеевич не был доволен своей матерью, он любил ее всем сердцем, но «нельзя отрицать, что характер у нее был не самый лучший». Стараясь избежать такой участи для первой дочери, Трубецкой проводил с ней как можно больше времени, воспитывая так, как не воспитывали его мать. К счастью, отцу удалось победить в тяжелой схватке с биологией, и дочь росла послушной, но иногда система давала сбой, и приходилось читать нравоучения юной леди.

Вторая дочь родилась ровно через десять месяцев после первой и была как две капли воды похожа на отца, чему он нарадоваться не мог. Ольга, а именно так назвал ее Петр Алексеевич (имя для первой малышки выбирала Александра Михайловна), красотой еще в детстве обещала превзойти родителей: темные пышные волосы, всегда заплетенные в длинные косы, темные глубокие глаза, в которых читалась строгость и осознанность, превосходно сложенная фигурка была легка и резка в движениях. Ольга была очаровательна и, кажется, родилась уже воспитанная. Ей ничего не приходилось объяснять, она как будто видела, как делают родители и сестра, и повторяла за ними. У Петра Алексеевича было мало времени теперь для воспитания дочери, поэтому Ольгой занималась только супруга. Но, кажется, смышленая девочка всегда понимала, что отец любит ее немного больше, чем Евгению, и никогда не упрекала его в постоянном отсутствии. А, может быть, Петр Алексеевич, понимая, что есть любимый ребенок, чтобы не обидеть другую стал реже появляться в детской. В любом случае, Александра Михайловна все понимала и поддерживала супруга, так же как и он ее.

Через два года они решили, что в семье не хватает мальчика, однако родилась Юлия. Девочка была похожа на свою тетю по маминой линии, черты лица породы Остальцевых – острый подбородок, черные брови домиком, кудрявые волосы каштанового цвета. Как и старшая дочь, Юля была мало похожа на родителей, так что едва ли можно было решить, что все три девочки – дети этой молодой пары. Петр Алексеевич и Александра Михайловна не могли не нарадоваться на свой счастливый брак.

Прошло десять лет с момента рождения первой дочери прежде чем Александра Михайловна родила Петру Алексеевичу наследника, хотя не совсем понятно, что именно должен был унаследовать мальчик от своего отца, но Петр Алексеевич первые три года называл сына только «наследником» и никак иначе. Василий Петрович рос в обществе дам, но имел с самого детства характер сильный и крепкий, характер истинного мужчины. Отец обучал его всему, что умел сам, начиная ремонтом часов и заканчивая актерским мастерством. Так что к семи годам парень уже водил автомобиль, не позволял себе сидеть, когда дама стоит, знал, что курить плохо, но отцу можно, и великолепно говорил по-французски. О внешности Василия, думается мне, не стоит много говорить, он был истинным сыном своей матери – ее глаза, ее нос, ее губы. Как и все мальчики в подростковом возрасте Василий был немного непропорционально сложен – худощавые тело держало на себе большую голову, но крепкие ноги обещали рост мальчика как минимум сто девяносто сантиметров.

Такой гармонии в семье, какая была в семье Трубецких, могут позавидовать даже Ростовы и Болконские. Воспитание проходило по одному и тому же плану все четыре раза, по характеру дети получились совершенно разные, но гармонии в семье это не убавило.

Однако, читатель, история, о которой я хочу вам поведать началась, когда Евгении Петровне исполнилось двадцать четыре года. Тогда будучи студенткой юридического университета, на последний год своего обучения она, используя всю силу своего дворянского характера, после долгих уговоров и убеждений в собственной самостоятельности твердого и заботливого отца, была отправлена в университет Лос-Анджелеса. Заканчивала она, разумеется, с красным дипломом и без малейшего желания работать по полученной и прежде такой желанной профессии. Впрочем, в возрасте двадцати пяти лет она должна была бы принять наследие отца и встать на его место в компании, но эта судьба никак не отвечала свободолюбивой и непостоянной натуре Евгении. Там, за пределами родной страны, она рассчитывала найти что-то естественно принадлежащее ее душе, и так увлеклась этим, что не появилась дома за целый год ни разу. Беспокойные родители приняли решение отправить погостить к сестре двух младших дочерей, а такие гости, как известно, могут неосознанно, но крайне полезно сыграть за команду старших Трубецких. Ольга, разумеется, угадала истинную цель своего путешествия на выпускной к старшей и любимой сестре.

Я зашел в дом Трубецких как раз в день отъезда юных красавиц.

– Должно быть, я не вовремя, Александра Михайловна, – сказал я, стоя посреди гостиной в их загородном доме.

–Нет, нет, дорогой друг, – с присущей искренностью и некоторой усталостью в голосе произнесла хозяйка, – Мы всегда вам рады. Присаживайтесь, девочки собирают вещи, а Петя, – Александра Михайловна внезапно замолкла, но некоторое время еще губы ее шевелились, она прочистила горло и продолжила говорить так же неожиданно, как и закончила, – Петр Алексеевич в гараже. Вам чаю или кофе?

Александра Михайловна проводила меня в гостиную и усадила за стол причудливой геометрической формы из увесистого благородного дуба. Поверхность дерева была отшлифована и залакирована, блики от света старинной люстры играли на крышке и резных ножках стола.

– Не стоит вам беспокоиться, я просто зашел посудачить с вашим супругом.

– Разве вам приходилось когда-нибудь судачить без чашки зернового кофе, недавно привезенного мной из далеких стран Африки? – кокетничая, Александра Михайловна поставила на плиту турку.

– Вы, правда, привезли его из Африки?

– Конечно, – повышая голос, ответила хозяйка, – конечно, нет! Девочки ездили утром за покупками, ручаюсь, они не схватили первый попавшийся.

Александра Михайловна угостила меня булочками, которые она также лично не испекла. Мы завтракали и смеялись.

Прошло около получаса, когда в проходе мелькнула здоровая фигура старшего Трубецкого.

– Рад тебя видеть, Мюнзаузен! – загромыхал из коридора басистый голос моего друга.

– Петя, он много раз просил так не называть его, – Александра Михайловна плавно вышла из-за стола и направилась навстречу мужу.

– И я рад, председатель, – протягивая руку, отвечал я.

– Вижу, вы уже позавтракали, – оглядывая гостиную, произнес Петр Алексеевич, – Что тебя привело в наш дом?

– Я уже заметил, что явился не вовремя, и мне следовало прийти позже, однако ваша очаровательная жена настояла на моем присутствии здесь.

– И была совершенно права, – перебил меня хозяин дома, – Ты очень кстати, составишь мне компанию, чтобы мне, старику, не было возможности разрыдаться, когда я посажу девочек в самолет.

–Ты вовсе не старик, – улыбнулась Александра Михайловна и поцеловала супруга в щеку, – Но годы берут свое.

В доме Трубецких улыбка никогда не сходила с моего лица. Послышались легкие шаги маленьких быстрых ног, они направлялись в нашу сторону. Через считанные секунды перед нами образовалась маленькая и прехорошенькая Нэнэ (так еще в раннем детстве прозвали Юлию). Она прошла в гостиную, поцеловала мать и бухнулась в кресло, стоящее около меня.

– Пап, мы готовы, – пропела она своим тонким голоском и повернулась ко мне, – Здравствуй, барон!

– Привет, Нэнэ!

– Ты едешь провожать нас? – хитрым огнем запылали зеленые глазки Юлии.

– Да, Юлия, он едет с нами, но это не значит, что ты можешь стоить глазки человеку, который учил тебя читать, – укоризненно посмотрел на нее Трубецкой.

– Не говори глупостей, папочка, – отмахнулась Нэнэ, – мы ждем вас в машине, – она послала нам воздушные поцелуи и вышла из гостиной.

– Что ж, дорогая, значит, нам пора, – Петр Алексеевич обнял супругу, а затем хлопнул меня по плечу, как бы призывая идти за ним.

Я уже собирался переступить порог известного дома, как меня окликнул женский голос. Я повернулся. Наверху лестницы с чемоданом в руках стояла старшая сестра Юлии. Ее слегка вьющиеся длинные темные волосы были откинуты назад, так что я мог увидеть прекрасное лицо с выраженными скулами и карие глаза, которые смотрели прямо в мои. Ольга степенно спускалась по лестнице.

– Приятно видеть вас здесь! – обворожительно улыбнулась мне Ольга, спускаясь.

Я быстро взлетел по лестнице вверх и забрал у нее чемодан.

– Это случайно вышло, я зашел к твоему отцу поболтать.

– Знаю я, о чем вы болтаете, – подмигнула Ольга, хотя она не знала ни одной темы наших разговоров с ее отцом, – Отец…

– Он уже ждет нас в машине, – опередив ее вопрос, отвечал я.

Спускаясь по закругленной лестнице и направляясь к машине, мы обсуждали, как различаются культуры Европы и Америки, как подобрать чемодан к лимонным балеткам, и к чему, в конце концов, приведет внешняя политика государства. Клянусь, я едва ли встречал более милую и умную девушку, разве что ее мать обладала непревзойденными талантом обескуражить и внешностью, и интеллектом.

– Барон, в багажник сумки поставишь, – высунувшись из окна автомобиля и щурясь от солнца, пропела Юлия.

– Как скажите, мисс, – подмигнул я и приступил к выполнению задания.

Раздался звук закрывающихся дверей гаража, и большая мужская тень побежала вслед за хозяином по широкой каменной дорожке.

– Не успел я сделать два шага от машины, как вы уже составили целый список дел нашему гостю, – подойдя к нам, сказал Петр Алексеевич и принялся мне помогать с укладкой.

– Отец,– обратилась Ольга, которая стояла по правую сторону от меня, – мне сесть за руль?

– Не стоит, Ольга, – Трубецкой захлопнул багажное отделение и открыл дверь в салоне для дочери, – сегодня тебе еще понадобятся силы.

Когда все уселись, Петр Алексеевич повернул ключ зажигания, машина заревела, сорвалась с места и помчала нас туда, где люди могут летать.


Глава 2.


Так сладок мед, что, наконец, он горек.

Избыток вкуса убивает вкус.

В. Шекспир

Удивительная вещь сны! Кто и когда мог бы сам решить, что ему сегодня приснится? Я сам не раз пытался настроить свое подсознание на необходимую мне волну, даже иногда выходило, что мне снилось желаемое, но все это не больше, чем элементарные совпадения. Человек чрезвычайно любит разгадывать загадки, и, наверное, природа обеспокоилась этим, решив составить пару- тройку головоломок, которыми люди смогут баловаться, по меньшей мере, до скончания времен. Однако, комично так выражаться, потому что ответ и на вопрос – когда наступят эти "скончания времен " и наступят ли вообще- природа тоже заточила в сундук с табличкой " секрет ".

В ночь перед поездкой в Лос-Анджелес, в ночь перед моим последним приходом в дом Трубецких, Ольге снился аэропорт. Они с Юлей уже сидели в зале ожидания, смотрели на снующих туда-сюда людей. Крупными мазками ее подсознание рисовало картины подсадки на рейс и взлета самолета. Среди серых костюмов и уставших лиц ей запомнилась улыбающаяся мордашка мальчика лет двенадцати с короткими каштановыми волосами, торчащими к верху, ясными и яркими зелеными глазами, которые приковывали к себе. Курносый нос парнишки и простая одежда, висевшая на его тоненьком теле, заставляли ждать ребячества и озорства, но осанка… Осанка всегда выдает людей! Его худые плечи смотрели в пол.

Полет продолжался не больше, кажется, минуты, как началась безумная тряска, поднялся шум, самолет наклоняло то влево, то вправо, пока не стали с верхних полок сыпаться сумки и падать на головы. Все виделось Ольге мутными пятнами, кроме того мальчика. Он встал со своего места, подошел к аварийному выходу, посмотрел на салон самолета так, как будто бы он знает, как всех спасти, – взглядом мертвым и добрым. Дверь перед ним вырвало от сильного толчка, в следующую секунду мальчика в самолете уже не было. Выпрыгнул!.. Сон прервался, и это было лучшее, о чем могла просить Ольга.

В то самое время, когда она упаковывала последние вещи для поездки, я уже сидел в гостиной дома.

Если мой читатель когда-либо бывал в аэропорту, то, наверняка, помнит эту душную атмосферу толкотни локтей и приятное ощущение только что проехавшегося по ноге колеса чемодана. А дурманящий запах кофе, захватывающий все свободное пространство? Разве это не самое чудесное и восхитительное место для возникновения желания больше никогда никуда не летать, а путешествовать только на собственном транспорте?

Когда мы припарковали машину недалеко от входа в одну из дверей аэропорта Шереметьево, был уже второй час дня. Солнце раскаляло устланный машинами в квадрате километр на километр асфальт.

– Не знала, что снимают еще одну часть Трансформеров, – захлопнув дверь и осмотрев парковку, сказала Юлия.

– Спасибо, пап, – поблагодарила Ольга, -Дальше мы сами справимся. Вам не обязательно идти в зал. Регистрация заканчивается через полчаса, мы все быстро пройдем и позвоним перед посадкой.

Вытащив сумки из багажника, Петр Алексеевич крепко обнял своих дочерей, пожелал им удачной дороги, дал с дюжину важнейших напутствий, как и полагается примерным отцам. Распрощавшись, девочки двинулись в сторону стеклянных крутящихся дверей. Серый зал аэропорта кишил людьми, они бегали туда-обратно в поисках нужных им регистрационных стоек. Кажется, все до одного в этом здании потеряли какую-то важную вещь и отчаянно старались ее найти, именно поэтому так пристально смотрели в пол, а не вперед. Их хмурые лбы отображали вселенскую печаль и проблемы правителей мира. Стуча черными, серыми, коричневыми каблучками, мужчины и женщины перебегали из одного зала в другой, с одного этажа на другой, кричали друг на друга, били друг друга, прятались друг от друга среди других прячущихся людей. Была пара смеющихся лиц, но ее унесло очередной волной провожающих. Среди пестрой и унылой толпы, разливающейся по всему данному ей пространству, Ольга заметила знакомое личико мальчика, его плечи смотрели в пол, нос вверх, а глаза вперед. Это был тот самый мальчик из сна. Мелкая дрожь пробежала ее лицу, она пошла навстречу этому мальчику, сама не зная зачем. Мальчик был не один, на руках он держал маленькую девочку, а позади него плелся большой мужик, небритый и злой. Он громко ругал мальчика, девочка от его криков периодически плакала, но мальчику удавалось быстро ее успокаивать. Ольга подошла близко к мужчине, который был их отцом (не может же взрослый человек называть незнакомого мальчика сыном).

– Почему вы так грубо разговариваете со своими детьми? – выпалила она без всяких слов приветствия и пожеланий доброго дня.

– Не твое дело, – рявкнул отец ребят и пошел по своим делам, продолжая ругать за что-то сына.

– Извините его, – мальчик посмотрел своими добрыми и взрослыми глазами на Ольгу, улыбнулся и побежал вслед за отцом, который пошел не в ту сторону.

– Странно все это, – пробормотала Ольга.

Но я ничего странного в этом, честно говоря, не вижу.

Регистрация прошла быстро, быстро самолет преодолел расстояние между Москвой и Лос-Анджелесом, быстро пролетели двенадцать часов в небе. Посадка была мягкая, особенно для тех, кто ее проспал, и в таком полусонном состоянии сестры вывалились из душного белого самолета в полный радости незнакомый аэропорт. Все здесь было по-другому: стены, полы, потолки, кресла, двери, люди. И все это отвлекало нас от происходящего.

В центре зала стояла очаровательная пара. Молодая девушка с русыми кудрявыми волосами по пояс в синем платье обнимала высокого черноволосого парня в брюках и пиджаке с заплатками на локтях. Это была старшая дочь Трубецких с человеком, о котором она в своих редких сообщениях всегда говорила. Ольга и Юля, заметив их, ускорили шаг навстречу. Пылкие объятия, радостные приветствия, расцелованные щеки и носы потрясли всех встречающих своей необыкновенной громкостью. Вдоволь наобнимавшись, девочки обратили внимание на стоящую рядом и ожидающую мужскую фигуру.

– А кто этот симпатичный молодой человек? – сверкая глазками, спросила Юля.

– Это Джек. Джек, это Ольга и Юля, – улыбаясь от уха до уха, ответила Женя, прижимаясь к правой руке парня.

– Приятно, наконец, с тобой познакомиться, – Ольга протянула руку и приветственно пожала ладонь Джека.

– Девочки, дом вас ждет.

Женя торжественно вручила Джеку все сумки сестер, подхватила девочек под руки, встала между ними, и они вместе поскакали к машине, громко болтая и неустанно смеясь.

– Оля, студенческий совет и декан нашего факультета попросили меня организовать выпускной бал в стиле самых пышных и роскошных балов девятнадцатого века в России, – сообщила Женя, повернув свою кудрявую голову в сторону заднего сидения.

– И зачем декану твоего университета нужен бал? Да еще и такой, которого не было уже два века? – удивилась Юля.

– Как же ты не понимаешь? – воскликнула Евгения, – Это огромная возможность обменяться национальной культурой, погрузить их в атмосферу.

– Это прекрасно. Тебе нужна моя помощь? – спросила Ольга и продолжила смотреть на меняющиеся картинки за окном.

– Нет, вообще-то я уже все сделала и все приготовила. Необходимо добавить только две детали, – Женя хитро посмотрела на сестер, и голос ее стал выше.

– Какие еще детали? – подозрительно спросила Юля.

– Вас, девочки! – радостно объявила она.

Младшая Трубецкая вскрикнула от восторга, а Ольга шумно и недовольно выдохнула.

– И когда будет этот бал?

– Завтра, – коротко ответила Евгения.

– Завтра?! – переспросила Юлия и захлопала в ладоши.

– Завтра… – тихо и грустно повторила Оля и продолжила наблюдать за дорогой.

Тем временем автомобиль уже привез их к крыльцу двухэтажного кирпичного дома, который принадлежал семье Джека Дейли. Женя собиралась снять его на время своей учебы.

Кирпичный дом цвета дерева стоял на окраине Лос-Анджелеса. Сделанный в готическом стиле, с четырьмя острыми крышами и небольшими колонами при входе, он занимал почетное место в памятниках архитектуры города. Дом был окружен клубами с самыми разными цветами. Внутри все было чисто и светло, много света и воздуха. Женя перенесла в этот дом все тепло, которое Александра Михайловна вкладывала в своё хозяйство и свою семью. Все тут дышало заботой, любовью и новыми делами. Словно трое великанов, три широких дивана, обтянутых темно-коричневой кожей, сидели покоем в центре ярко-белой гостиной, уставившись на квадратный молодой стол-трансформер. Белый стол был низкого роста, и, вероятно, очень боялся великанов и огромного многоярусного круга над своей головой, которого мы с вами называем люстрой. Круг образовывали сцепившиеся за руки двухцветные цилиндры, люстра свисала довольно низко и диаметром была не меньше метра. За диванами в нескольких метрах стоял камин из белого камня, на своих плечах он гордо хранил семейные фотографии в разноцветных рамках. Женя с сестрами, совсем малышками, сидит у папы на руках, и три пары их круглых глаз испуганно смотрят в камеру, тут же и фотография школьного выпускного, вся семья вместе. Четыре черно-белых снимка с Женей и Джеком на конной прогулке, и еще несколько портретных фотографий старшей Трубецкой. Около камина лежал пушистый, словно персидская кошка, ковер, и все называли его персидским, хотя на самом деле он был очень американским. Но ковер не обижался, он вообще не задумывался о своем происхождении, просто лежал и смотрел на огонь, играющий в камине. За камином комната делалась на две части, справа располагалась кухня с множеством шкафчиков и овальным деревянным столом для готовки и больших пиршеств, а слева во всю стену зеркальный шкаф и лестница на второй этаж. Все пять спален и две ванные комнаты находились наверху. Эта стандартная планировка европейских домов оказалась по душе новой хозяйке.

Женя и Юля отправились на кухню, а Джек и Ольга, увлекшись беседой, остались в гостиной, даже не заметив отсутствие девушек.

– Подай соковыжималку, – попросила Женя, указывая на один из шкафов взглядом.

Юля поспешно открыла дверцу и, фыркнув, произнесла негромко:

– Зачем тебе в доме эта штука? Неужели нельзя в кафе сока попить?

Женя взяла из рук сестры аппарат и, нежно улыбаясь, ответила:

– Мы же сейчас не в кафе, а сок будет.

Она стала очищать фрукты и аккуратно складывать их в ёмкость. Юля застыла на несколько минут, наблюдая за ловкими движениями рук сестры, а потом выпалила:

– Он милый.

– Банан? – усмехнулась Женя.

– Банан… Джек! – крикнула Юля и быстро закрыла рот рукой, испуганно оглянувшись и убедившись, что ее крик не привлек лишнее внимание,– Он говорит по-русски?

– Да, как ты на французском, – посмеялась Женя, – Мы чаще разговариваем на английском. Кстати, ты хорошо преуспела в изучении языка. Два года назад уровень знания и владения языка был так себе, а сейчас говоришь быстрее меня.

– Два года назад многое было по-другому, – задумчиво протянула Юлия.

Женя вздрогнула и напряженно спросила, отведя взгляд от сестры:

– Как отец?

– Как отец, – пожала плечами младшая Трубецкая, – не меняется. Ждет тебя. Семейное наследие и все такое…

– Я знаю, поэтому и стала реже звонить. Семейное наследие, – обреченно повторила Женя и приказала, сунув сестре поднос с обедом, – Отнеси это на стол.

Юлия подхватила поднос и, пританцовывая, отправилась в гостиную, где разгорался серьезный разговор между Джеком и Ольгой.

– Получается ты говоришь на английском, русском, французском, итальянском, испанском, – загибая пальцы, перечислял Джек, восхищенно глядя на Трубецкую.

– Латыни, – дополнила Ольга.

– А зачем тебе латынь? – поразился Дэйли.

– Для работы, я же юрист.

Джек хитро растянул губы в улыбке.

– Мне как раз нужен хороший юрист в мой издательский дом. Как ты насчет переезда в Лос-Анджелес?

Ольга отрицательно замотала головой и произнесла, учтиво:

– Вынуждена отклонить твое заманчивое предложение. Нужно закончить учебу, и еще много семейных дел.

– Если все-таки передумаешь, скажи, предложение всегда в силе,– сказал Джек, – Почему именно юридический?

Ольга округлила глаза, вскинула бровь и, стряхнув с плеч напряжение, ответила:

– У нас что-то вроде семейной династии юристов. Разве Женя не рассказывала?

Джек встрепенулся и с ухмылкой продолжил говорить:

– Хотел услышать это от кого-то еще. Все трое учитесь на юридическом. Удивительно, – протянул он, – И всем троим одинаково интересна политика и закон?

– Как видишь, Женя предпочитает устраивать балы.

И оба залились звонким смехом.

– Но я, правда, чувствую, что это моя стезя, – успокоившись, сказала Ольга.

Влетев в гостинную, Юля звучно объявила:

– Свежевыжатый сок и штрудель. Ничего не трогать, пока мы не придем.

– Слушаюсь, – посмеялся Джек и помог поставить поднос на стол.

Юлия сдобрила его и сестру пристальным взглядом, изучая их лица и настроение. Затем довольно хмыкнула и упорхнула обратно на кухню, не произнеся более ни слова.

– О чем они говорят? – с плохо скрываемой тревогой в голосе спросила Женя едва появившуюся в дверях Юлю.

– О чем может говорить Оля? – саркастически спросила она.

– Об образовании?

– О законе.

Женя облегченно вздохнула и продолжила собирать столовые приборы.

– Ты выбрала компанию для стажировки? – поинтересовалась Женя.

Юля поникла.

– Я выбрала кастинги для съемок в фильмах, а компанию мне Ольга найдет.

– До сих пор не понимаю, зачем они отправили тебя на юридический, – разочарованно развела руками старшая Трубецкая, – Можешь попробовать здесь пройти кастинг, их большое количество.

– Давай лучше поговорим о вас, – сказала Юля и ее глаза вновь загорелись игрой и жизнью.

– Что тут говорить? Я хочу замуж.

– О боже! Он уже сделал тебе предложение? – воскликнула Юля и подпрыгнула от восторга.

– Нет, нет, еще нет, – прошептала Женя, стараясь успокоить сестру,– Но мы оба знаем, что это навсегда, – решительно утвердила она.

Юля накинулась на сестру с объятиями.

– Я так за тебя рада!

– Осталось это папе объяснить, – пробурчала Женя.

– Он собирается с ним знакомиться?

– Давно уже собирается, – кивнула Женя, – но я не пускаю. Я еще не готова с ним спорить. Пусть все будет пока так, как есть. Кстати! – крикнула она, прищелкнув пальцами.

– Что? – испуганно переспросила Юля.

– У Джека есть два прекрасных брата! – подмигнула Женя.

Юля расплылась в улыбке.

– Два? Как удобно! Ты специально подбирала?

– Да, это был мой первый вопрос на свиданиях, – смеясь, ответила Женя.

– Ты серьёзно?

– Да. И завтра они будут на балу. Я уже все продумала.

– Ах ты хитрюга! – воскликнула Юля, – Я очень по тебе скучала.

– И я, – прошептала Женя, обнимая сестру,– Я люблю тебя.

– А я тебя больше.


Глава 3.


Из всех дурных привычек,

обличающих недостаток прочного образования

и излишества добродушного невежества,

самая дурная —

называть вещи не настоящими их именами.

В. Г. Белинский

Больше всего на свете люди любят врать, хуже всего на свете у людей получается скрывать правду, меньше всего на свете люди хотят быть обманутыми, и нигде на свете невозможно найти существа более противоречивого, чем человек. Способность мыслить иногда загоняет его в тупик настолько плотно, что, кажется, выбраться практически нет шансов, в то время как выход находится прямо и налево. Что с нами стало от этой жажды постоянно все перемалывать в своей голове? Анализируют, соединяют, раскладывают все по полочкам, а если вдруг полочка остается пустая, то сами придумывают новые обстоятельства, делают выводы и выносят решения. Если бы так шел судебный процесс, даю руку на отсечение, мир бы рухнул прямо на уголовный кодекс. Разве ложь когда-нибудь приносила добро? А приносила ли они пользу? Кто-нибудь знает точно? Очевидно, нет. Если бы за время существования человека на земле был найден однозначный ответ на этот вопрос, он больше ты не возникал у людей в головах. Никто ведь не спрашивает, что нужно есть в картофеле – все выкапывают плоды и не трогают ягоды на поверхности. Значит, с ложью дела обстоят намного сложнее, чем с картошкой. Все лгут. Можно придумать множество классификаций лжи, но это ни на один грамм не сделает мир правдивее, а людей честнее друг с другом и с самими собой. Но, кажется, я вновь отвлекаю вас.

В доме Дейли и Евгении происходила предпраздничная суета, а если взять во внимание, что главными действующими лицами были молодые девушки, следует сказать прямо – в доме творился бардак, хаос и полнейшая неразбериха. Где бы ни ступала женская нога, она всюду принесет с собой хаос и порядок. Ты никогда не угадаешь, с чего именно она начнет.

Чтобы “не путаться под ногами и не смущать своими замечаниями и поторапливаниями” девочек, Джек спустился в гостиную и стал читать критические статьи на недавно вышедшие в свет книги. Между тем Юлия летала по всему дому с платьями в руках, оставляла на диване расчески, подбирала косметику, выхватывала из рук лишние, по ее бальному мнению, вещи, роняла коробки из-под туфель и ловко перепрыгивала через них, когда Женя просила принести что-нибудь из гостиной. При такой суете она успевала варить кофе и говорить по телефону, вылитый Юлий Цезарь в юбке. Стол ломился под весом разных коробочек, пластиковых баночек, ватных дисков, наборов теней, связок кисточек. В вязанной макраме, висящей на стене около того самого стола цвета слоновой кости, лежали тюбики с кремами на любой вкус, их по меньшей мере было такое же количество, как и в любом салоне красоты.

– Хватит смывать, остановись! Посмотри, ты хорошо накрасила, – возмущенным тоном произнесла Женя, когда Юля собиралась в четвертый раз переделывать макияж сестре.

– Тебе, правда, нравится? – смущенно спросила она.

– Очень!

Отложив кисточки и тени, Юля принялась за платья.

– Скорее одеваемся, – кричала она на весь дом, бегая из комнаты в комнату, застегивая и затягивая корсеты сестрам.

Спустя два часа, множество нарядов и одну обожжённую об утюжок руку все четверо были готовы отправиться на бал.

Большой частный дом на краю города, который Евгения подобрала специально для праздника, был уже полон студентов и профессоров. Снаружи сад был убран неоновыми фонариками золотистого цвета, они также освещали огромные резные двери в дом. Студенты приезжали на машинах, но оставляли их за несколько метров от здания, там их ждали три кареты: белого, черного и золотого цвета. Гости выбирали понравившийся экипаж, пересаживались и под цоканье копыт запряженных породистых скакунов подъезжали к дворцу. Прямо перед каменной лестницей кучер останавливал тройку, встречающий молодой человек подавал руку девушкам, помогая спуститься с кареты и подняться наверх к дверям. Двери были высотой в два с половиной метра, конечно, за такими дверями крылся не менее большой зал. Потолок-купол находился, по крайней мере, в четырех метрах от пола из керамической плитки. Роскошная люстра со свечами свисала с расписного потолка. Стены были украшены лепными изделиями в стиле барокко и большими, стоящими друг за другом окнами в форме арок. Весь зал занимал площадь, способную вместить в себя всех студентов Лос-Анджелеса разом. Он был освещен теплым светом от горящих повсюду свеч. На пристроенном в зале балконе расположился оркестр, музыка которого разливалась сверху вниз и стелилась по всей площади.

В половину седьмого вечера был объявлен первый танец – полонез. Пары стройными рядами прошли по периметру зала с по-царски расправленными плечами и пылающими глазами. Девушки смущенно глядели на своих кавалеров и крепко сжимали в тоненьких ручках свои веера. Кавалеры же напротив были полны решимости натворить дел в этот вечер, а потому улыбки не сходили с их лиц, когда взгляд скользил по краям платьев юных дам. Пары кружились и кокетничали друг с другом, стоящие в стороне перешептывались и хотели, чтобы их пригласили.

Как полагается, бал открыли хозяева торжества, после первого танца Джек ушел, чтобы встретить своих приглашенных Женей братьев. Сестры отошли ближе к стене, предоставив гостям возможность веселиться, заводить новые знакомства и отдыхать. К ним неустанно подходили молодые люди, приглашали, шутили, в общем, старались сделать все, что в их силах, чтобы привлечь внимание, но все напрасно. Девушки кокетливо улыбались и продолжали говорить о своем.

– А вот и Джек! – схватившись за края платья, радостно воскликнула Женя и побежала к нему навстречу.

Рядом с Джеком шли еще два парня на вид того же возраста, что и он. Один, коротко стриженный и гладко бритый шатен, степенно и горделиво чеканил шаг. Сложен он был прекрасно, с широкой, по-военному выпячивающейся грудью, с сильными плечами, длинными и стройными ногами. Лицо, светлое и свежее, с правильными чертами было свидетельством благородного происхождения. Кроме того, молодой человек являлся гордым обладателем взгляда, который сводит с ума женщин всей планеты. Большие карие глаза, словно два драгоценных камня, блестели добротой и силой. Он осмотрел зал и одобрительно хмыкнул. Второй, значительно ниже ростом, светловолосый и кудрявый, пересекал залу весело и бодро, как бы подпрыгивая и пританцовывая на каждом шагу. Его худощавое и угловатое телосложение удивительным образом гармонировало с маленькими и яркими зелеными глазами, как у ведьмы, острым носом и губами-полосочками. С антропологической точки зрения ничего общего у трех молодых людей не было. Никаких фамильных черт: ни похожих форм носа или губ, ни разреза глаз, ни высоты лобной кости. Ровным счетом ничего не указывало на их кровную связь, каждое лицо было по-своему очаровательно и отображало все каноны золотого сечения, но любой ученый-биолог с твердой уверенностью мог бы заявить: эти братья – не братья.

– Это его братья? – изумилась Юля.

– Да, – мгновенно подтвердила Евгения, сделала несколько шагов навстречу Джеку и взяла его за руки, мягко произнося, – Здравствуй, родной!

Затем с присущей ей грациозностью и легкостью Трубецкая приобняла двух молодых людей, пришедших с ее кавалером.

– У тебя получилось довольно похоже, – экспертно осмотрев залу, заключил строгий шатен.

– Знакомьтесь, – радостно проворковала Евгения, подводя братьев ближе к девочкам, – Это мои сестры Ольга и Юлия, а это Дэниэл, – она указала на высокого брата с военной выправкой,– и Альберт, – и взгляд ее пал на худощавого зеленоглазого чародея.

В знак приветствия оба Дейли поцеловали руку каждой из сестер, а каждая из сестер совершила изящное па.

– Представляете, – внезапно заголосил Джек, – мой брат, – и он ткнул в грудь молодого человека с военным прошлым, – говорит, что книга, которую я отдал в печать, имеет двойную нравственную подоплеку.

Дэниэл нахмурил брови и сурово обосновал свою позицию:

– Мы живем во времена, – начал он, и звук его бархатного баритона прокатился по залу, – когда нравственность имеет очень размытые границы, она стала особенно удобна, как диван в гостиной или дворецкий: надо – он здесь, не надо – его нет. С распространением всемирной интернет-паутины словосочетание "информационная блокада" потеряла всякий смысл. У каждого появилась возможность знать все обо всем и говорить всем обо всем. Тут же пресловутая демократия обозначила свободу слова, а беспомощная нравственность побитым котенком свернулась в клубок и только тихо мяукнула. Теперь настало время, за которое сражались красногвардейцы – кухарка может править государством. Каждый может говорить, что хочет, носить, что хочет, читать, что хочет, если хочет, делать, что ему заблагорассудится. Полная свобода, едва ограниченная гражданским и уголовным процессуальным кодексами. Но как всем нам известно, законы написаны так, чтобы их можно было трактовать и выставлять в самом неожиданном свете. Вряд ли какой-то писатель сказал бы: "Сейчас мы переживаем прекрасные времена", но я бы сказал, что то, чего человечество добилось на сегодня, совсем не то, за что оно на протяжении ста лет сражалось. Чудовищное слово демократия позволило внести разлад не только в социальный и политический строй, но и в саму и без того рвущуюся на части душу человека. Теперь ответственность за происходящее не берет ни народ, ни правительство – демократия избавила всех от ответственности. Теперь я могу оскорбить тебя, потому что по закону я могу говорить, что хочу. По этой же статье ты не сможешь сказать ничего мне – свобода слова прежде всего. В погоне за тем, чтобы узаконить свои естественные права потерялся смысл их узаконивания. Ни политический строй, ни свобода слова, ни уголовный кодекс не способны вложить в людей человечность. Нравственность – не прививка и не болезнь. Это выбор. Делать такой выбор сейчас никто не хочет – боится потерять свою индивидуальность и свободу. От любых идеологий, конфессий, учений отпрыгивают, как от лягушек в летний день. Авторитет старших потерял свою былую силу. Конечно, старшие это заслужили по большей части, но и не пользоваться накопленным веками опытом – сомнительно. "Я" – хорошая буква, но надо помнить, что каждая "Я", когда – либо жившая на планете – важна.

– Как всегда прав, – похлопав брата по плечу, пробасил Джек.

Ольга была очарованна и обескуражена речью незнакомого ей человека, и постаралась скрыть свое внимание к нему. Она стояла идеально выточенной мраморной статуей – закрытая круглая грудь едва заметно поднималась, шелка, стеснившие тонкую талию, сделали ее еще более совершенной, на обнаженные плечи ниспадали завитые крупными прядями темные густые волосы. Тело её было женственно, но глаза стали совсем мужественными – в них были и строгость, и неотступность, и сила, и смелость, гордость, но точнее сказать, непомерная гордыня. И хотя она была прекрасна сложена, умна и старалась быть учтивой и милой в общении, эти глаза отражали что-то в ее душе, что заставляло остальных, особенно мужчин, сторониться ее.

Сама Ольга не ждала ничего хорошего от бального вечера, она только смотрела на часы, надеясь, что скоро все закончится, но это было до того момента, как в залу вошёл Джек с братьями. Военный привлек ее внимание, и показался ей (как все мы думаем о своих избранниках) ни на кого, кто встречался ей ранее, не похожим. Он заинтриговал ее тем, что, кажется, не обратил на нее должного внимания, а посмотрел спокойно и сдержанно всего секунду, как будто этого времени хватило ему, чтобы прочитать её сущность и понять. Ольге вдруг захотелось покинуть бал поскорее и отправиться домой, но, поймав себя на какой-то странной, неожиданной слабости, решила остаться и доказать себе, что это ничего не значит. А между тем Дэниэл восхищал ее все больше своими манерами, умением молчать так, что мурашки по бегут по коже. Было в его душе что-то, чего в себе Ольга никак не могла возродить – в его глазах читалась любовь ко всему живому, безусловное принятие жизни такой, какая она есть. И хотя у него были существенные причины возгордиться, ни тени гордыни на нем не лежало.

– Ольга, – вдруг спохватилась Евгения, схватив сестру за руку, бросив беглый взгляд на залу, будто бы она что-то потеряла и очень надеялась сию секунду найти, – я хотела просить тебя спеть. Оркестр согласился исполнить любую из песен, которые ты пела на экзамене. Я показала дирижеру видео и отдала партитуры.

Ольга пугливо отстранилась от сестры и со смущением, смешанным со страхом, смотрела на пять пар глаз, требующих ее положительного ответа сейчас же.

– Я думаю, это неуместно, – начала отнекиваться Ольга.

Ей было, безусловно, приятно и тепло на душе от того, что сестра просила ее петь, значит, она восторгалась ее талантом, но большое количество остальных слушателей отнюдь не тешило ее самооценку.

– Очень даже уместно, мы просим тебя спеть, – зарядили все в один голос. Все, кроме Дэниэла.

Ольга вопросительно посмотрела на невозмутимое и безмолвное лицо военного.

– Дэн, может, на твою просьбу Ольга ответит согласием? – подтолкнув брата за локоть, спросил Джек.

– Это было бы очень неудобно, – ровно и спокойно отвечал Дэниэл, – просить ее спеть, восхваляя ее голос, так как я никогда не слышал его. Вдруг мне не понравится? Выйдет, в конце концов, что я лгун.

– Раз так, – возмутилась Ольга, – я непременно спою.

Она поднялась к оркестру, сказала пару слов дирижеру, тот кратко кивнул головой, дал какой-то знак скрипачам, взмахнул руками, музыка полилась и Ольга запела.

Она пела. И если этих двух слов было бы достаточно, чтобы передать все великое множество красок ее голоса и буйство чувств, взбудораженных в душе уже от первых двух тактов, я мог бы считать себя превосходным писателем. Ее голос был нежен и силен одновременно, вибрато выходило прелестно, каждое крещендо заставляло сердце слушателя уходить в пятки. Все оставили свои разговоры, забыли о танцах, просто остановились, застыли, замерли и вслушивались, стараясь слиться с каждой протянутой нотой, с каждым посланным им звуком.

Песня кончилась – дирижер снял последнюю ноту, подошел к Ольге, и они вместе поклонились. Зал щедро одарил их аплодисментами.

– Прекрасно! – похвалил Джек вернувшуюся Ольгу, – Что скажешь, Дэн?

Дэниэл оставался спокойным и молчаливым. В его спокойствии удивительным образом сочетались отстраненность и вовлеченность, а в его молчании скрывалось восхищение и любование красотой мира.

Джек немного скосил глаза, как бы намекая своему брату, Жене и Юле оставить наедине Дэниэла и Ольгу. Они послушно покинули пару, выдумав какой-то нелепый предлог.

– Вальс, – задумчиво протянула Ольга, когда, шурша подошвами туфель, скрылась с глаз их родня,– Я люблю вальс.

Не теряя ни минуты, Дейли жестом пригласил ее на тур.

Она подняла руку и положила ее на плечо Дэна, отведя взгляд в сторону. Он крепко обнял ее, положив одну свою руку между ее лопаток, а второй аккуратно держа хрупкую руку своей пары.

– Мне понравился твой голос, – сказал он так близко от нее уха, что мурашки побежали по ее шее.

Они пустились в круг, сначала по краю, уверенно и неторопливо, по мере того, как музыка наращивала темп, их движения ускорялись. Дэниэл подхватил ее левую руку, Ольга повернулась вокруг себя, и полы ее платья поднялись в воздух и быстро опустились на землю, так словно вспыхнуло пламя. Ольга танцевала превосходно. Ее ножки порхали над паркетом, кажется, совсем независимо от нее. Лицо ее было свободно от мыслей о следующем движении, все она делала легко и естественно. Она кружилась, взлетала вверх в сильных руках Дэна, который, в свою очередь, любил танцевать и был профессионалом в этой области, хотя всегда тщательно скрывал это. Но свежесть и прелесть этой девушки не могли оставить его равнодушным, он весь ожил, лицо его засияло, и губы порозовели. Плавности и грации в его широких плечах и высоких ногах было ничуть не меньше, чем во всем ее стройном теле. Они кружились под звуки оркестра несколько туров подряд. Он смотрел на ее лицо, а она редко поднимала глаза, но этого было достаточно, чтобы глупая улыбка цеплялась к их губам. Эта летающая пара очаровала зал, шептались, что они репетировали танец ни один вечер. Дэн взял правую руку Ольги и покружил ее вокруг себя два раза, затем руки его опустили на ее талию и крепко сдавили. Она положила руки ему на плечи, он поднял ее над собой легко, как будто поднимал пушинку, сделал несколько оборотов, и как только Ольга снова ощутила пол под ногами, он вывел ее из круга.

Ее сердце билось так сильно и громко, как бьются колеса самолета при посадке. А его сердце было немо.

Они поблагодарили друг друга за танец взглядом, Ольга приоткрыла рот, сделав короткий вдох, на лбу у нее отразилась невысказанная мысль, но озвучить она ее не посмела, да и некому было – Дэниэл в одно мгновение исчез в хлынувшей к сцене толпе. Ольга вернулась к сестрам и закончила вечер в беседах о музыке, кинематографии и влиянии открытий Эйнштейна на «Теорию большого взрыва». Братьев Джека она больше не видела.

Бал был окончен к четырем часам утра, когда небо мелкими штрихами начало вырисовывать рассвет. Кареты уже не ждали около дома, и звон копыт сменился ревом мотора машин уезжающих гостей. Признаться, утро сложилось восхитительное, будоражащее сознание своей свежестью и ненавязчивостью. Но это, вероятно, мало интересует вас, в отличие от разговора между двумя сестрами, ради которого и была затеяна вся эта поездка.

Торопливым шагом Ольга направилась в находившуюся на этаж ниже комнату Жени. С обыкновенно серьезным и светлым лицом она вошла в комнату, предварительно постучав. Женя, сидя за зеркальным столиком, заплетала волосы в косы. Как только отражение Ольги появилось в освещенном желтыми лампами зеркале, Женя жестом попросила ее присесть на кресло около кровати.

– Ты готова? – не теряя ни минуты, начала Ольга.

– К чему? – спросила Женя, продолжая ловкими аккуратными пальчиками вплетать бисерную ленту в волосы.

– К принятию должности отца, – пояснила Ольга, состроив недовольное лицо из-за вопроса сестры.

– Я не стану наследовать престол.

Голос ее был ровен, и лицо отражало спокойствие, тогда как по лицу Ольги скользнула тень раздражения и волнения, отчего осанка ее стала еще прямее и правильнее, руки, лежавшие на коленях, напряглись и сцепились друг с другом.

– Ты не можешь отказаться, – возразила Ольга, стараясь сохранить твердость,– Ты же мечтала об этом в семнадцать лет …

– Вот именно, – внезапно сорвалось с Жениных губ, точно вспышка электричества ударила в комнате: обе сестры содрогнулись, повисла некоторая пауза, но разговор продолжился в прежнем регистре, – мне было семнадцать, а теперь мне двадцать три.

– А в двадцать четыре коронация, – Ольга говорила уверенно, но медленно, с трудом находя нужные слова,– Ты должна.…Это твой долг… Это в твоей крови.

– Прекрати, Ольга, – грубо отрезала Евгения.

– Я не вижу ни одной весомой причины для исключения тебя из наследников. Ты умнее и сильнее всех тех, кто сидит в совете, ты достойная наследница.

– Ольга, – Женя повернулась к сестре лицом, отложив расческу, – это ты достойная наследница. На тебя всю жизнь смотрел отец и хотел, чтобы ты заняла его место, не я.

– Евгения! – громко крикнула Ольга, вскочив с кресла, – Я настоятельно тебя прошу прекратить этот бессмысленный монолог.

– Ольга, – мягко произнесла Женя, – послушай, я не могу встать на престол.

Ольга чувствовала, чем закончится разговор еще до его начала, но сейчас, когда правда собирается повернуться к ней лицом, она всеми силами пыталась от нее убежать и никогда не слышать.

– Почему? – по-детски просто спросила она, в отчаянии опустив руки.

– Ответ ты знаешь, – печально сказала Женя, – Ты ведь уже давно догадываешься. С первой минуты по твоим глазам я поняла, что ты догадалась.

Ольгу словно ударили по голове, она рухнула обратно в кресло, закрыла руками губы и вытерла набежавшие слезы.

– Я надеялась, – шептала она, – что я ошиблась. Спрашивать, знает ли отец, не стоит, верно?

– Если бы он знал, меня не было бы уже здесь … или в живых, – сказала Женя, и легкая дрожь пробежала по ее щеке.

– Ты отдаешь себе отчет в своих действиях? – успокоив расшатавшиеся нервы, сурово сказала Ольга, – Это карается…

– Я прекрасно понимаю, чем все это заканчивается, – твердо ответила сестра, – Поэтому я не могу принять наследство.

– Тебе никто не даст его, – разозлившись, бросила Трубецкая.

– Я не буду отрицать своей вины. Я знаю, что сделала, но не считаю себя предателем только потому, что следовала своему сердцу, – защищалась Женя.

– Оно повело тебя неверной дорогой, – крикнула Ольга и снова вскочила с кресла, – Я предупреждала о возможности такого события, но я не представляла масштаба катастрофы.

– Ты не понимаешь, – покачала головой Женя.

– Нет, и не хочу, – нервно передвигаясь взад – вперед по комнате, говорила Ольга, – Это противоречит моему кодексу чести.

Евгения, будучи старшей сестрой, не привыкла перед кем- либо отчитываться и выслушивать обвинения. Ее решения не оспаривались никем никогда, правда, дорогой читатель, до этого момента решения касались ее лишь одной, поэтому и ответственность несла она одна. Поняв, что разговор не приведет к положительному результату, она решила его немедленно закончить.

– Я прошу тебя подумать и решить, что ты будешь делать. Я прошу тебя подумать не только вот этим, – Женя положила руку на голову, – но и этим,– и указала на сердце, – Иногда там скрываются правильные ответы, которых не найдешь тут,– она снова положила руку на голову, – Подумай и вспомни бал. И подумай снова.

– Я сделаю, как ты просишь, – нахмурив брови, согласилась Ольга, – но лишь из уважения к семье.

– Конечно, – кивнула Женя, – А теперь ступай. Доброй ночи.

Ольга вышла из спальни сестры, разбитая и опустошенная. Всю ночь она не могла сомкнуть глаз от переживаний и дурных предчувствий. Евгению тоже мучила бессонница, она просидела в кровати, смотря в одну точку и пытаясь понять, правильно ли она поступила.


Глава 4.


Хотя и сладостен азарт

По сразу двум идти дорогам,

Нельзя одной колодой карт

Играть и с дьяволом и с богом.

И. Губерман

Верили ли вы когда-нибудь в чудеса, мой читатель? Признаться, до знакомства с семьей Трубецких я забавлялся, читая мифические книги, смеялся над простачками, твердившими, что сегодня, как часы пробили полночь, они слышали вой волков и видели, как что-то быстрое пронеслось прямо перед ними. Я не верил ни во что на свете, кроме табака, который, по истине, творил чудеса, успокаивая и укутывая в свои серо-воздушные клубы. Однако, оказалось, все совсем наоборот, и табак-предатель вреден для здоровья. Черт бы его побрал! Сгубил мне легкое. К счастью, Петр Алексеевич вовремя появился на моем пути.

Так, я вновь отвлекся. Ежегодно я хожу в департамент юстиции, девятнадцать лет назад я шел по коридору к лестнице, чтобы подняться в кабинет и отдать некоторые бумаги на подпись, как вдруг услышал разговор двух людей, проходивший на повышенных тонах. Я никогда не слушаю чужие разговоры, но тогда было ясно, что один из двоих мужчин не хочет продолжать спор, но второй никак не хотел его отпускать. Я, набравшись наглости, подошел к ним и громко, со всей когда-либо присущей мне радостью в голосе, произнес:

–Эй, дружище, сколько лет, сколько зим! Как ты здесь оказался? – я славно ударил по плечу того, кто так не хотел текущего диалога.

–Здравствуй, старина! Я по семейным делам тут застрял. Как же ты вымахал! – крепко сжимая мою руку, отвечал старинный друг-незнакомец.

–Я оставлю вас, вижу, вам есть, что обсудить, – смутился другой и, откланявшись, ушел вниз по лестнице.

Так нелепо и удачно случилась моя первая встреча со старшим Трубецким. Тогда он без конца благодарил меня за мою находчивость и прозвал бароном Мюнхузеном, который тоже был известен своим непревзойдённым умением вешать людям лапшу на уши. Петр Алексеевич пригласил меня к себе в дом в тот вечер, познакомил со своей многочисленной семьей и сказал, что если в течение трех лет наша с ним дружба ничем не будет омрачена, то он посвятит меня в причины размолвки между ним и тем господином. Шли месяцы. Наша дружба с семьей Трубецких росла и крепчала, я стал забывать об обещании, то ли от того, что было мне это не столь уж и интересно, то ли от того, что было чрезвычайно интересно, а, может, из-за того, что я и без того догадывался, что имею дело с необыкновенными людьми. Или не людьми вовсе.

Тем не менее, обладая прекрасно развитой памятью и таким же чувством долга, Петр Алексеевич сдержал обещание. Спустя три года ровно, в тот же день, как мы познакомились, он повел меня в своей кабинет. Если вы, мой друг, предполагаете, что кабинет этот был обычным кабинетом, то вы верно ошиблись. Дверь в кабинет находилась на втором этаже его дома в конце коридора за всеми дверями. Он открыл дверь ключом, но вместо стола и кожаных кресел я увидел вешалку с темно-синими плащами с капюшонами, тумбочку, на которой лежали черные перчатки и лифт, повергший меня в полнейший шок, ибо в доме было только два этажа, и куда мог бы вести этот лифт, кроме подвала или крыши, и зачем тогда нужно было строить его?

Петр Алексеевич надел один из плащей и меня облачил в такой же, но размером поменьше, положил в карман две пары перчаток и вызвал лифт. Мы стояли в гробовой тишине, я молчал от страха перед неизвестностью и одновременной жажды открытия истины, а Петр Алексеевич – … черт его знает! Лифт приехал. Мои подозрения не были напрасными, кнопки лифта показывали восемьдесят два этажа, Трубецкой нажал на последний.

–Надевайте, – он протянул мне перчатки, – ни с кем не разговаривайте.

Его хитрая и по-доброму горделивая улыбка придавала мне храбрости, но все-таки кости от волнения, кажется, рассыпались внутри и перестали держать легкие, так что в животе появилось ощущение, какое бывает с нами при наборе высоты самолетом. Должно быть, и мы набирали высоту. Как бы я ни хотел думать об общей нереальности происходящего, о том, как вообще возможно построить невидимый лифт от земли и в пустоту, я об этом думал. Эти мысли роились в моем мозгу и жалили нервную систему.

Как только двери лифта открылись, мне в глаза ударил яркий свет, который бывает, когда снег выпадет и солнечные лучи, отражаясь, ослепляют нас. Из-под капюшона я увидел широкий коридор, ведущий далеко вправо и влево, мраморные полы цвета Тихого Океана не освещались светом ламп, очевидно, по причине отсутствия таковых на потолке, собственно, сам потолок тоже отсутствовал. Небо служило потолком, а солнце – лампой. Помещение было похоже на обычный офис, в дресс-код которого входил плащ, закрывающий полностью тело, и перчатки. Пока мы шли по коридору налево, Петр Алексеевич кивком головы и иногда рукопожатием здоровался с беспрерывно снующими туда-сюда работниками сего странного заведения. Мы остановились около одной из громадных дверей.

–Вот и пришли, – счастливо поспешил сообщить Трубецкой.

Он снял перчатку, и тут же незакрытая кожа на его руке засветилась – я зажмурился.

–Это серебро в крови так светится, когда попадает под прямые солнечные лучи, – любезно и не без ухмылки пояснил мой друг и дотронулся до железной ручки, дверь открылась автоматически.

–Поэтому вы все здесь в перчатках и плащах? – я переступил порог кабинета, снял капюшон с головы и остановился в двух шагах от стены около резной напольной лампы.

–Верно! Проходи, присаживайся, – он указал на широкий серый диван, расположившийся между рабочим столом с кипой бумаг Петра Алексеевича и журнальным невысоким столиком.

Кабинет Трубецкого был обставлен в точности так, как положено любому уважающему себя кабинету в девятнадцатом веке на английский манер, очень скромно. Стояла аскетическая дубовая мебель с простой обивкой, настольные часы, секретер, огромный массивный шкаф с бесчисленным множеством книг. На столике около кресла была разложена партия шахмат, надо сказать, что шахматная доска всегда находилась там, и каждый день Петр Алексеевич хотел обыграть самого себя.

Пристально осмотрев кабинет, я обратил свой взгляд на хозяина помещения и уверен, что, говоря словами классика, взор мой являл живую муку. Я мучился от переизбытка вопросов, внезапной головной и желудочной боли, подозревал связь между этими симптомами, но осознание происходящего никак не могло прийти ко мне. И вот я стоял, немой и трепещущий, боясь начать спрашивать, но желая получить хоть небольшую порцию ответов. Петр Алексеевич, хитро прищурившись, наблюдал за мной, потягивая трубку и мерно постукивая пальцами по крышке стола. В этот момент он показался мне еще более могущественной персоной, чем я представлял себе раньше. Внезапно знакомство с ним показалось мне настолько большой заслугой, что мое представление о самом себе начало меняться. Я постарался сосредоточиться и поразить своего друга сдержанностью- в течение некоторого времени просто держал его под мучительным испытующим взглядом. К счастью, Петр Алексеевич сжалился и с охотой, заметной по угловому положению его губ, собирался уже начать говорить, как раздался стук, и дверь кабинета приоткрылась. В открывшийся проем просунулся нос, с висящими на нем очками в черной оправе.

– Петр Алексеевич, можно? – не переступая порог, пропищал обладатель носа, – Я по поводу дела о правах на Землю.

– Да, Павел, проходи, – скомандовал Трубецкой, подвигая к себе черную худую папку.

По приглашению в кабинете возникла фигура мужчины, возраста около двадцати семи лет. Под плащом был виден классический деловой костюм черного цвета, белоснежная рубашка и галстук. Все это выглядело очень дорого, впрочем, как и сам Павел – ухоженное, идеально чистое лицо, гладко причесанные волосы, расправленные широкие плечи, прямая осанка. Как я узнал в последствии, он уже пять лет был первым помощником Петра Алексеевича с далеко идущими претензиями на более высокое положение, и хотя его родителей никто не видел, говорили, что они имели большое влияние.

– Ну-с, – продолжил Трубецкой свой разговор с Павлом, – что там с нашими гостями?

– Заседание почти закончилось, – отвечал помощник, – гости кажутся довольными, но комитет огорчен вашим отсутствием, – голос его был не в меру громок, в речи чувствовались сдержанность и уважение не только к собеседнику, но, в большей степени, к самому себе, – Я заверил их, что ваше нахождение там не повлияло бы ни на один параграф договора. Тем более, вы и создали этот договор.

– Молодец, Павел, – слова эти мой друг сопроводил одобрительным кивком головы, – Так договор подписан, как я и говорил?

– Да, вы точно все предвидели.

Разговор был закончен, но Павел стоял в кабинете и чего-то ждал…

– Что-то еще? – спросил Трубецкой.

– Комитет требует вашей личной подписи на договоре, а также оригинал договора до сих пор находится в Репозиторе.

– Не беспокойся, Павел. Я спущусь за договором и буду в переговорной через несколько минут.

Мы вышли из кабинета, повернули по коридору направо, прошли около ста метров по прямой и остановились перед ничем. Без всяких прикрас я сообщаю, что коридор в этом месте заканчивался, точнее, обрывался, и дальше следовало свободное падение в открытое небо. Петр Алексеевич открыл дверцу в стене по правой стороне коридора, в плоском шкафчике висели длинные трубки, подсоединяющиеся к одному бутыльку. Все это устройство своим декором и конструкцией очень напоминало кальян, представьте себе мое удивление, когда мой друг взял одну из этих трубок и подул в нее. В бутыльке образовались какие-то пузырьки белого цвета, которые через секунду окрасились в синий, и на месте того самого ничего начала строится воздушная или, лучше сказать, дымовая лестница глубоко вниз, но куда именно она уходила, не представлялось возможным разглядеть – все закрывали облака.

– Я ожидал опознавания через голос, палец или глаз, – в удивлении пробубнил я.

– Согласись, – бодро говорил Трубецкой, – что подделать воздух из моих легких, воспроизвести микрофлору организма представляет намного более сложную задачу, чем записать мой голос, отрезать мне палец или вытащить глаз.

Трубецкой спустился по этой лестнице вниз и скрылся за облаками, а я остался ждать его около хитроумного устройства. Вернулся он через пятнадцать минут с какой-то папкой в руках, я не осмелился спросить, что в ней, а мой друг не считал нужным мне это пояснять. Мы прошли обратно в кабинет, где Петр Алексеевич сделал пару деловых звонков, снова позвал своего помощника, передал ему папку из того хранилища, и целую гору заданий. Как только дела закончились, он пристально посмотрел на меня, закурил трубку и, вальяжно развалившись в своем кресле, предложил мне задавать вопросы. Я , видимо, молчал чрезвычайно долго, и Трубецкой сам начал рассказывать.

–Итак, мой дорогой друг, ты находишься в Небесной канцелярии. Здесь работает около миллиона ангелов всех уровней, сто тридцать восемь хранителей, здесь хранятся дела всех людей, за которых отвечает мой сектор, а также оригиналы и копии договоров с различными существами и другими секторами на нашей планете.

Я махнул головой в знак понимания и, вспоминая героев Библии, спросил:

–А где же архангелы: Михаил, Уриил, Гавриил, Люцифер…?

–Люцифер больше не с нами, – и голова моего собеседника опустилась в низ, скорбя.

–Я сожалею, – сказал я, вдруг испугавшись, что спросил лишнего.

–Какой же ты наивный, мой зеленый друг! – он потянул воздух из трубки и захохотал, выпуская облачный дым изо рта, – Нет никаких семи архангелов. Мы хранители, стоим в иерархии немного выше ангелов, я председатель совета в этом секторе. Всего председателей семь, в соответствии с количеством секторов. Право председательствовать передается по крови, в свои двадцать пять наследник заступает на пост.

– Чем занимается твой сектор? – робко спросил я.

Петр Алексеевич принял деловитый вид, выпрямил спину и с гордостью отвечал:

– Межвидовыми и межпланетными делами. Земля находится под нашей юрисдикцией. Но чаще всего мы имеем дело с существами, занимающими с людьми одну планету.

– А как же человеческие судьбы? – удивился я.

– О нет, – протянул мой собеседник и махнул рукой,– это слишком мелкие задачи. При всем уважении к человечеству. Этим занимаются ангелы не столь квалифицированные. Мы не занимаемся придумыванием сценариев для ваших жизней, этим вообще никто не занимается.

– А что входит в обязанности ангелов?

– О, – снова воскликнул Трубецкой, – они просто записывают за людьми, балансируют поток знаний, следят за постепенным поступлением информации.

– Дело о правах на землю… – в изумлении бормотал я, – на землю с большой буквы?

– Разумеется, – гордился Петр Алексеевич, – Почему ты так удивлен? Ваша наука уже доказала существование множества других планет, галактик и вселенных. Не стоит тебе особенно погружаться в этот вопрос. Со временем человечество будет готово лично принимать участие в подобных переговорах другими видами существ с других планет. Конечно, не все из них приезжают в гости чаю попить. Заключено уже более четырех миллионов договоров, чтобы обезопасить всех, кто живет на этой планете, а также поддерживать баланс во всех вселенных. В Репозиторе, в который мы с тобой ходили, хранятся оригиналы этих договоров. Конечно, делать там тебе совсем нечего, но тебе не должно быть очень обидно за своих соплеменников, на многих планетах существуют подобные развивающиеся существа, находящиеся под присмотром других существ. Сам должен понимать, высшее правление не может допустить к переговорам на межпланетном уровне существ, не способных провести переговоры даже на международном уровне (последнее прозвучало так, словно вместо слова международный должно было стоять “клеточный”).

–Так ты, выходит, бессмертен? – немного поразмыслив, спросил я.

–Нет, – хихикнул Трубецкой, – все мы живем, как и обычные люди. Но есть некоторые заклинания, способные остановить для нас время. На мне, действительно, лежало такое заклятье, потому как я долго, а, если быть точным, шестьсот лет, не мог встретить достойную будущую жену. Но как только родился первый ребенок, заклятье перестало действовать.

–Значит, твое место может занять не только твой сын, но и дочь?

–Разумеется, Кацелиум (высший небесный совет) предпочитает видеть мужчину во главе стола, но нет ни одной причины, по которой стоило бы отвергать кандидатуру женщины. Кроме того, если родится сын, то он по обоюдному желанию с сестрой сможет занять ее место, когда ему исполнится двадцать четыре.

Так же Петр Алексеевич рассказал мне о существовании специальной международной школы для детей таких особенных родителей. Однако решение отправлять в такую школу детей или не отправлять остается за взрослыми, и из семьи Трубецких эту школу заканчивает только Василий. На мой вопрос о том, как ежедневно сотни школьников по всему миру добираются до одной школы и не вызывают подозрений у обывателей, Трубецкой ответил, что вместе с письмом о зачислении приходит мастер, устанавливающий в доме дверь, ведущую к коридорам школы. Система выглядит и работает почти в точности, как у Небесной канцелярии. За все время нашего общения мне удалось выведать еще только один интересный факт – в этой школе все говорят на латыни, чтобы было удобно общаться детям и учителям и чтобы не превозносить один язык над другим.

–А что с твоей кровью?

–В ней серебро, как и у всех, кто призван служить небесам. Оно защищает нас от другой нечисти, которая травится им.

–Удобно.

–Весьма, но только солнечные лучи раздражают, – недовольно фыркнул мой друг и добавил важно, с ноткой тревоги в голосе, – Я давно жду важных гостей, они задерживаются.

– Наверное, транспорт подводит, – растеряно предположил я, пожимая плечами.

– Такой транспорт не опаздывает! – воскликнул Трубецкой, – Это гости с другой планеты, – смеясь и хвастливо мне подмигивая, заявил он.

Мои глаза округлились до размеры десятирублевой монеты, я молчал и ждал дальнейшего рассказа, который обязательно должен был последовать, ведь мой друг нечасто находился в таком воодушевленном состоянии.

Я перескажу вам, мой читатель, все слово в слово, как говорил Петр Алексеевич мне тогда.

Итак, Эдэльна -единственное место во Вселенной, в котором можно сидя дома за чашкой чая наблюдать извержение вулкана, смотреть, как из-под красной раскаленной земли по черным глубоким ямам сбегает, как слезы по морщинам на лице старухи, кипящая густая алая лава, как воздух наполняется дымом и клубнями поднимается все выше и выше над пышущим вулканом, как хлопья серого пепла водят хороводы и, постепенно разлетаясь, осыпаются на землю, как небо, озарившееся оранжевым цветом, мирно висит, слушая грохот трясущейся земли. Такова естественная природа Эдэльны, однако, благодаря высоким способностям инженеров и ученых на планете построено множество участков с умеренным климатом, тропическим и даже арктическим.

Население на этой планете выглядит лишь немного иначе, чем люди, они отличаются только высоким ростом, составляющим в среднем два метра, и оранжевым цветом лица. Их коренное отличие лежало не во внешнем виде, а во внутреннем содержании. Интеллект эдэлийцев в разы превосходил интеллект человеческой расы. Дети интуитивно понимали законы квантовой физики, микробиологию, а на холодильники родители вывешивают написанные ребенком симфонии. Почти каждый эдэлиец знал по 25 языков с разных планет, даже если никогда не путешествовал. На планете не было ни одной тюрьмы, нет необходимости даже в делении на страны и армии. Я спросил у друга, почему и как им удавалось существовать без управления, а получив ответ, поразился (хотя думал, что на сегодняшний день поразить меня еще больше непосильная задача). Он ответил, что вся материальная природа им ясна, а то, что они еще не знают, откроется со временем. Вот что действительно для них важно – это душа. Эдэльна и переводится как "душа". Все они подчиняются законам мироздания, заботятся о чистоте души. Это раса с наивысшими моральными качествами. Материальное тело и материальные блага утратили для них свою ценность. Они обладают двумя могущественными качествами – бескорыстием и доверию к судьбе. Вечность, знания и блаженство – то, на чем строится их мировоззрение. На Эдэльну прилетают множество существ, исповедующих они самые разные учения, и все они находят себе место под солнцем Эдэльны. Во вселенной еще нигде не было такой пестроты религий, такого разнообразия рас и при этом такого гармоничного существования.

Так я был посвящен в величайшую тайну. Сомнения терзали мою душу долгое время, в эту ночь я не мог уснуть. Что если все это глупый спектакль? Зная о моей детской доверчивости, Петр Алексеевич легко мог все это подстроить. Увы! Это была истина. Что же тогда получается, Бог есть на самом деле? Но с тех и до сих пор Трубецкой и его семья ни разу не упомянули при мне Бога и не сказали, что ожидает нас после смерти. Да простит меня любопытный человек, но я не стал спрашивать, ибо боялся услышать какой-нибудь ответ.

Конечно, блестящий ум читателя уже догадался, что причиной ссоры между сестрами Трубецкими были серьезные любовные отношения Евгении и Джека. Однако почему это мешает наследовать престол отца, продолжать служить великому семейному делу не вполне очевидно, поэтому считаю своим долгом внести некоторую ясность в происхождение Дейли. Все три брата имели особенность, природную, можно сказать, чем-то сродни особенности семьи Трубецких, о чем быстро догадалась Ольга благодаря сестринскому любящему сердцу, а также элементарным познаниям в биологии, истории, логическому мышлению, простой наблюдательности и идеальному слуху. Фактически все три брата были мертвы, но их организм после смерти возобновил свою работу, существенно увеличив физические и умственные способности, лишив возможности естественной смерти, так сказать, остановив время, и оставив в ежедневном рационе только кровь (но последний пункт не подтвержден юридически). Термин, которым обозначают вышеперечисленные особенности, – вампир, им я и буду оперировать. Разумеется, никакой речи о союзе создания, служащего для соблюдения естественных законов природы, и создания, одно существование которого противоречит этой самой природе, не могло идти.

Однако, не смею больше занимать вас своей болтовней, пора возвратиться в дом, к сестрам, а именно, в гостиную. Ольга читала, удобно расположившись на диване в то время, как раздался звонок, и Женя спустилась открывать дверь. В гостиную вошел кто-то в черных туфлях, молча остановился в метрах пяти от дивана и Ольги. Из-за краев книги ей было видно лишь обувь гостя, но по твердому, спокойному шагу и недавно произошедшим событиям необходимость угадать человека не вызывала затруднений. Дэниэл три минуты стоял молча, ожидая увидеть хоть какой-то знак приветствия, но Ольга только придвинула книгу ближе к носу, совсем пряча за ней свое лицо.

Если история и знает человека сильного, спокойного и скромного, то это непременно Дэниэл Дэйли. В совсем терпении он победил бы Тихий океан в то время как по нему плыл Магелан, а благородство передалось ему по наследству. После знакомства с Ольгой в душе его поднялись чувства, которые долго спали, и он был слишком стар и мудр, чтобы бегать от них, поэтому на следующее утро он решил ехать в дом к брату только за тем, чтобы ещё увидеть Трубецкую.

– Что ты делаешь? – строго спросил Дэн.

– Читаю, – голосом полным безразличия отвечала Трубецкая.

– Это неправда, – утвердительно и уверенно заявил гость, усаживаясь в кресло около журнального столика, – Если бы ты действительно хотела читать, ты бы поднялась к себе в комнату и закрылась бы там, а не сидела бы здесь, в гостиной, демонстрируя мне свое безразличие.

Речь Дэна была слишком спокойной, размеренной и правильной для нарастающего пожара в голове Ольги. Как раздражает комар, которого слышишь, но не видишь и не можешь поймать, умиротворенность и непоколебимость Дэна раздражали Ольгу. Пытаясь собрать всю свою сдержанность в одно целое, она заговорила все еще через книгу:

– Хочу, чтобы на мое безразличие обратили внимание.

– Я обратил, – коротко заметил нежеланный гость.

– Теперь я могу пойти к себе в комнату и закрыться там.

С этими словами Ольга опустила книгу, бросила острый взгляд своих темных глаз в сторону раздражителя, поднялась и направилась к лестнице наверх.

– Или, – после некоторой паузы продолжил Дэн, – можешь пойти в комнату, переодеться и демонстрировать свое безразличие во время прогулки со мной.

Он смотрел прямо на взбудораженную фигуру Ольги, руки его при этом создали конструкцию треугольника, и подушечки пальцев двух рук поочередно немо стучали друг об друга. Вид у него был умиротворенный, хотя за глубиной голоса слышалось довольство собою и радость от происходящего. Ольга же, предугадав предложение Дэна, до дна души поразила их двоих своим скорым ответом:

– Я быстро соберусь.

– Жду, – улыбнулся Дэниэл.

В то время как Ольга собиралась на свидание, которого желала избежать, а Дэниэл ждал встречи, которую давно представлял себе, младшая Трубецкая без лишних лукавств, с трепетом и нескрываемой радостью поила чаем и кормила разговорами Альберта Дейли.

– Почему физика? – звеня чашками из домашнего сервиза, спросила Юлия, и глаза ее при этом светились восторгом и детским любопытством.

– Это у меня от отца, – Альберт отвечал ей с восторгом, но более сдержанным,– он все время работал в своем кабинете, проводил опыты, а мне давал какую-нибудь книгу из своей библиотеки, чтобы я не мешал ему. Он думал, что я ничего не понимаю, но я запоминал каждое его движение и сейчас смогу повторить все его эксперименты.

– Но Джек говорил, что папа врач, – Юля подняла обе свои тонкие бровки вверх.

– У нас разные отцы, – пояснил Альберт, – У Джека – врач, у Дэна – военный, у меня – ученый.

– Как вы оказались вместе?

– Эдмунд, крестный отец Джека, с Робертом (родным отцом Джека) познакомился очень давно, но о том, кто по своей природе Эдмунд, Роберт не знал до того, как Джеку не исполнилось двадцать восемь лет. Джек и Эдмунд подолгу находились вместе, у них были прекрасные отношения, из чего отец сделал вывод, что Джека уже обратили. В одну из ночей Роберт зашел в комнату сына с ножом. Эдмунд следил за крестником и успел как раз вовремя.

– Шрам на щеке – это его отец сделал, – с ужасом догадалась Юля.

– Да, – рассказывал Дейли, – Джек потерял много крови, был весь в порезах, тогда Эдмунд обратил его и забрал к себе. А отца отдал в дом для душевнобольных.

– А Дэниэл? – жадно расспрашивала девушка, поставив локти на стол и сложив обе щеки на ладони.

Альберт был рад поделиться хоть с кем-то историей своей семьи, кроме того от улыбки Юлии у него возникало непонятное ему приятное жжение в груди.

– Джек и Дэн вместе служили, – продолжал он рассказ, – стали близкими друзьями. Они внешне очень похожи, так что их принимали за братьев. Эдмунду нравился Дэн, он несколько раз предлагал обратить его, но Джек всегда давал отрицательный ответ. Однажды в рукопашном бою Дэна ранили прямо в сердце, тогда Эдмунд и обратил его.

– А как тебя обратили? – аккуратно спросила Юлия, бросая скромный взгляд на собеседника из-под своих пышных ресниц.

– Когда началась вторая мировая война, мой отец погиб при бомбежке, – вспоминал Альберт, – Мы жили тогда во Франции. Дэн воевал на стороне СССР, и в 1945 году он забрал меня из пустого заброшенного и разрушенного дома. Мне было десять лет. Он привез меня к Джеку и Эдмунду. Я рос, зная, что мои названные братья несколько отличаются от людей. Эдмунд обратил меня на мой двадцатый день рождения.

Юлия заметила, что кружка Альберта опустела, быстро полетела к чайнику, налила еще кипятка в чашку, подвинула поближе к гостю тарелку со сладостями и продолжила расспрашивать:

– А где сейчас Эдмунд?

– Надеюсь, далеко от этого места, – сквозь зубы сказал Альберт и сжал кулак так, что стало видно вены на руках.

– Что между вами случилось?

Тут Юлии и самой показалось, что она слишком много спрашивает и уже наверняка перешла все границы приличия, а после такого нетактичного вопроса Альберт и вовсе уйдет, не слова не проронив. Она приготовилась извиняться за свое любопытство, но Дейли опередил ее слова.

– Глаза открылись, – посмеялся он, не собираясь никуда уходить и не держа обиды за череду личных вопросов, – В вашей структуре есть иерархия, в нашей тоже. Эдмунд, скажем так, президент Соединенных Штатов вампиров. Он не лучший их представитель, был ужасным человеком и после смерти не изменился. Он нами манипулировал, пытался сделать из нас личных помощников, давал нам гадкие задания. Мы ушли от него, но он нас не отпустил и не простил. Я бы не хотел, чтобы ты его когда-нибудь увидела.

– Мне жаль, что так вышло, – сочувственно прошептала Юля, – Ты ведь доверял ему.

– Я не испытывал к нему никаких теплых чувств, – честно признался Альберт, – а вот по Джеку это в свое время очень ударило. Но Женя смогла вернуть его прежнее состояние и даже усовершенствовала модель.

– Усовершенствовала! – повторила младшая Трубецкая и расхохоталась, – Ты останешься на ужин сегодня? – успокоившись, спросила она.

– Если ты приглашаешь, останусь с радостью, – улыбнулся Альберт и одним глотком выпил свой чай.

– Я тебя приглашаю, – кокетливо ответила юная красавица.

Солнце мягко припекало оранжевые маленькие цветочки, что росли вопреки всяческим усилиям садовника перед домом Дейли. Скрывая половину лица под огромными черными очками, Дэниэл сидел на скамейке в ожидании. Он разглядывал асфальт, переминал пальцы на руках, закидывал правую ногу на левую, затем наоборот, и так без конца, пока на крыльце дома не образовалась фигура Ольги. Он быстро поднялся, поправил рукава рубашки и подал руку, коротко обозначив:

– Выглядишь чудесно.

– Куда мы едем? – сдерживая энтузиазм, спросила Ольга.

– На пляж.

– Туда, где много людей, – недовольно хмыкнула Трубецкая и села в машину.

– Нет, – смутился Дэн и скоро добавил, видимо, считая не лишними пояснения,– там никого нет.

Когда оба пассажира были пристегнуты, мотор ревел, и маршрут был построен, машина двинулась в выбранном направлении, полная неловкого молчания и напускной важности двух молодых людей.

– Зачем ты пришел на бал? – спустя несколько пересеченных кварталов поинтересовалась Ольга, даже не повернув голову в сторону Дэниэла.

Дейли бросил на нее свой тяжелый взгляд, принял немой посыл и ответил, рассматривая происходящее на дороге, при этом щедро сдобрив интонацию хладнокровием и безразличием:

– Женя попросила оценить, насколько правдоподобно ей удалось отобразить эпоху.

– Оценил? – взбив рукой волосы, спросила Ольга, – По школе от одного до десяти.

– Семь. Но если считать вальс, – Дэниэл улыбнулся, слегка закатив глаза, – то одиннадцать. А какую оценку дашь ты? – спросил Дейли, как бы приглашая вступить в начавшуюся игру.

Эмоциональное состояние Ольги не позволило ей принять приглашение, и от этого ответ ее прозвучал злее ,чем она предполагала:

– Если не считать вальс, то десять.

Снова в машине к двум молодым людям присоединилось неловкое молчание.

– Может, ты хочешь меня спросить о чем-то? – предположил Дэниэл, поворачивая на каменистую дорогу, ведущую прямо к берегу.

– Я и так знаю все о вас. Что ты можешь мне рассказать? – раздраженно произнесла Трубецкая.

К счастью, машина прибыла в пункт назначения, и у Дэниэла появилась пара минут, чтобы придумать, как он будет парировать. Он повернул ключ зажигания, вышел из машины и открыл дверь Ольге, помогая встать с пассажирского кресла. Как только дверь автомобиля открылась, легкий поток свежего бриза прикоснулся к ее лицу, приглашая войти в открытое пространство. Ольга сделала шаг ближе к волнам и встала так, чтобы ветер дул ей в лицо, она заглатывала морской воздух глубоко в легкие, но этого казалось мало, чтобы впитать в себя все, что так великодушно предложила сейчас природа. Дэниэл позволил ей простоять так в тишине около пяти минут, все это время он стоял смирно, не шевелясь, а только смотрел на ее закрытые глаза, украшенные пышными темными ресницами, впитывая свежесть и живость ее лица. Ольга открыла глаза, вернувшись в реальность, сняла надоевшие ей балетки и босиком пошла вдоль берега, взглядом позвав Дэниэла с собой.

– И что же ты знаешь, кроме возможных особенностей моего питания? – улыбаясь, возобновил он прерванный разговор.

Ольга недолго подумала, нахмурив брови и насупив нос, вдруг какая-то мысль, проходившая стройным рядом со всеми остальными ее идеями, невероятно развеселила Трубецкую, и та сейчас же решила поделиться ею со своим спутником. Ольга ловким движением босых ножек опередила Дэниэла, встала перед ним, и, сложив пальцы правой руки пистолетом и приставив ипровизированное оружие к груди Дейли, выпалила, улыбаясь и смеясь:

– Пуф! Серебром в сердце – и ты мертв.

Этот каламбур привел ее в настоящий восторг, она радостно смотрела на Дэниэла и ждала ответной улыбки, но лицо его стало еще более каменным , чем обычно.

– Я тоже знаю, как тебя убить, – прошептал Дэниэл, убирая своей рукой ее руку, становясь еще ближе, слегка наклонившись, он прислонил свой лоб к ее лбу.

– Как? – еле слышно вымолвила растерявшаяся Ольга, не поднимая глаз, но и не отстраняясь.

– Вот так, – шепотом ответил Дэниэл, притянув маленькое тело Ольги к своей груди, так что ее губы оказались в считанных миллиметрах от его.

– Ты быстр, силен, вероятно, стар. Сколько тебе? – прищурившись, спросила Трубецкая.

–Уже достаточно, – многозначительно ответил Дейли.

Ольга начала наугад перечеслять века.

– Двадцатый век? Девятнадцатый? Восемнадцатый?

Дэниэл ухмыльнулся, вздохнул и, подняв глаза к небу, словно вспоминая что-то давно забытое, сказал:

– 1791.

Ольга сочувственно покачала головой и прочитала строки, которые пришли ей на .

– Ужасно стариком быть без седин,

Он равных не находит. За толпою…

– Идет, хоть с ней не делится душою

И все, что чувствует, он чувствует один, – завершил Дэн и добавил печально, – Я ему говорил, не печатай эти стихи.

Ольга ошеломленно взглянула на спутника:

– Кому? Ты говорил с Михаилом Лермонтовым? И советовал ему печатать или не печатать стихи? Подожди, что ты делал в России? Кто учил тебя русскому? – вопросы сыпались из ее рта, как снег с неба в первые дни января.

– Я жил в России с 1812 по 1840, иногда, конечно, уезжал, но в основном в России. Я даже на похороны его не смог приехать, – Дэниэл говорил вкрадчиво, стараясь не упустить важные детали и удовлетворить любопытство своей спутницы,– После сороковых я еще приезжал, часто приглашался в гости теми, кого ты так неустанно цитируешь. Не только Джек в нашей семье такой начитанный, хотя, без сомнений, он всегда был вхож в литературные круги любого века, а для меня они не представляли никакого интереса.

– Почему ты не говорил, что знаешь русский язык?

– Я знаю семнадцать языков, не думал, что это так важно.

– Семнадцать? – вскрикнула Ольга и задала вопрос, на который хотела наверняка услышать отрицательный ответ,– И на фортепиано играешь?

– Играю, но виолончель люблю больше.

Дэниэл, хотя и заметил некоторую, вернее сказать, сильную реакцию на его историю со стороны Ольги, изо всех сил старался сохранять спокойствие и ровное выражение лица. Как положено военному человеку, Дэниэл был лишен хвастовства и желания каждому встречному -поперечному рассказывать о своих бесчисленных наградах и умениях. Дэниэл Дэйли по натуре своей был похож на дорогой сыр, оставленный в холодильнике на ночь без упаковки, который снаружи он покрывается сухой корочкой, но внутри он остаётся мягким и приятным на вкус. Причина устройства сложной натуры Ольге была отчётливо ясна, и все же природную харизму и доброту в недавнем знакомом она видеть не хотела, ей было во много раз легче признать в нем горделивого мистера Дарси, хотя из них двоих настоящая гордыня была только у нее.

– Виолончель? – в очередной раз удивленно воскликнула Ольга.

– Мой голос частично пропадает, или ты слова эти слышишь впервые? Почему постоянно переспрашиваешь? – улыбаясь, возмутился Дейли.

– Не смешно!

– Никто и не смеется. Потеря слуха для музыканта – это большое горе, – Дэниэл подмигнул Ольге и снова очаровательно улыбнулся.

Трубецкая простила ему шутку и улыбку, но сама старалась не особенно раскрываться и радоваться обществу Дейли. Между чувством долга и чувствами сердца она привыкла выбирать первое, но скрывать свою симпатию к этому человеку становилось все труднее.

– Почему военный человек вдруг занялся искусством? – продолжила задавать вопросы Ольга.

– Именно от того, что он военный. Офицер по долгу службы обязан знать языки, музицировать, читать стихи, ругать политику государства и любить страну, которую он защищает. Да и вообще, специализация – удел насекомых. А человек должен уметь спланировать вторжение, управлять кораблем, строить дом, работать в команде, справляться в одиночку, запрограммировать компьютер, готовить, петь, танцевать, сражаться, побеждать и проигрывать.

– И какую страну ты любишь? – спросила Ольга, испытующим взглядом посмотрев на Дэниэла.

– Я воевал за Англию против Испании, за Испанию против Франции, за Францию против Австрии, за Россию против Польши, но каждый раз я воевал не за страну и не за политику в ней, а за жизнь, которой должны дорожить глупые люди. Я поднимал оружие против вероломного насилия, против амбиций, перешедших границы. Но как я мог знать, за правду я стою или ошибаюсь? Годами я гонялся за умением определять черные и белые стороны и догнал. Догнал зебру, знаешь, у которой черные полоски и следом сразу белые должны быть, однако нет. Она цветная, как палитра в руках художника. Когда нельзя судить объективно, приходится быть субъективным. Я слушал свое сердце, а когда оно перестало биться, сражался за то, чтобы оно билось у других.

– Расскажешь мне, как это случилось?

– Потом, – тихо сказал Дэниэл, и все его поведение указывало на то, что тему разговора стоит перевести в другое русло.

Ольга это прекрасно поняла и, смахнув тяжесть предыдущего вопроса, задала другой.

– Давно ты играешь на виолончели?

– Только не смотри на меня волком, – предупредил Дэн и, убедившись в спокойствии Трубецкой, ответил, – Я брал уроки фортепиано у Бородина, а на виолончели учился играть с ребятами офицерами в гимназии при каком-то соборе или что там стояло, не помню. Я ходил на вечера «Могучей кучки», Александр Порфирьевич меня пригласил однажды.

– Все-все, хватит, -смеясь, Ольга подняла руки вверх, признавая собственное поражение, – Я поняла, музыкант ты, не я.

– Amor non est medicabilis herbis.

–Так, – недовольно буркнула она, ударив кулаком в правое плечо Дэна, – если бы мне было двести лет, я бы тоже могла всякими умными фразами кидаться.

– Да, – хитро протянул он,– но именно поэтому из нас двоих двести лет мне. Я не глупее тебя.

– Хочешь сказать, ты меня умнее? – повышая голос, возмутилась Ольга.

Дэниэл многозначительно посмотрел в ее сторону, подмигнул, но ничего не ответил, а только очаровательно улыбнулся. Ольга в ответ тоже расплылась в улыбке.

– Пора возвращать тебя сестрам, – печально заметил Дейли, и они пошли к машине.

– Можно попросить тебя кое о чем? – пристегнув ремень, спросила Ольга.

– Можно, – кивнув головой, разрешил Дэниэл.

Восторг Ольги вспыхнул легким багряным румянцем на ее щеках.

– Сыграешь со мной? – прошептала она и, затаив дыхание, стала ждать ответа.

– Выбирай произведение.

– "Либертанго" Астора Пьяццолла, – быстро ответила Трубецкая, – Только где нам взять виолончель?

– У меня в студии.

– Звучит как приглашение в гости.

– Правда что ли? – и снова на лице военного появилась эта чарующая улыбка.

Они договорились о следующей встрече в его студии звукозаписи. Дэниэл завел мотор, включил радио и повез возвращать девушку сестрам, как и собирался. Ольга попросила остановить машину за пару кварталов до дома, желая пройтись в одиночестве.

Вряд ли, дорогой читатель, я бы смог выразить свое отношение к тому, что происходило между этими молодыми людьми. Я, к несчастью для своих родителей и своего юриста, не был влюблен или женат, так что едва ли оказывался в подобном положении. И раз я не женат, детей у меня тоже не имеется.

Ольга же думала и думала обо всем этом без остановки, пока ее ноги не привели ее к домашнему саду, перед которым она застыла, как вкопанная. Но причиной ее остановки было столкновение отнюдь не с плетеными ограждениями, а с обретшими плоть воспоминаниями прошлого. Прямо перед домом стояли две фигуры: одна, женская, которую, разумеется, Ольга без труда распознала в сумерках, принадлежала ее старшей сестре, а вторая, мужская, имела неизвестное происхождение. Фигуры вели непринужденную и живую беседу, не слыша шороха и вообще не замечая ничего вокруг себя, так что Ольга сделала пару шагов к ним, стараясь передвигаться как можно тише в этих лакированных туфлях на шпильке. Щурясь и по-гусиному вытягивая шею, она кралась к двум людям, и чем ближе она была к ним, чем громче и яснее становились их голоса, тем ниже падало ее сердце в груди и сильнее кололо в пальцах. Когда ей, наконец, удалось совершенно точно определить имя мужской фигуры, она выскочила перед парой, как выскакивает убийца из-за угла, и в накрывающей ее ярости воскликнула:

– Цхавребов?

Фигуры вздрогнули от внезапного возгласа, обе повернулись в сторону кричавшей. Женя замешкалась, глаза ее округлились на секунду, она машинально развела руками, но тут же соединила их вместе, отчего получился звонкий хлопок. Она подошла к сестре, язык ее тела всеми способами пытался принести извинения за такое происшествие.

– Камелот, ты знаешь, Артур приехал! – шумно выдыхая, полу радостно, полу виновато сообщила Женя.

– Теперь я вижу,– скрестив руки на груди, отвечала Ольга,– а ты знала?

– Да, – протянула сестра виновато и прибавила еще кое-что, но бодрее, – я пригласила его к нам на ужин.

– Правда? – искусно и искусственно улыбаясь, переспросила Ольга, и одна бровь ее поднялась прямо до Сатурна.

– Женя, это совсем не обязательно, – ожила мужская фигура и заговорила чрезвычайно учтиво и приторно (До этого фигура неподвижно стояла, довольствуясь только собственной важностью и сложившемуся положению дел.), – Если Ольга не хочет, я не буду напрашиваться.

– Нет, что ты! – возразила Женя, – Ты совсем не напрашиваешься. Нам всем очень хочется поговорить с тобой, и Джек ждет твоего приезда, он давно хотел познакомиться.

Физиономия его стала еще довольнее, чем прежде. Он сладко улыбнулся двум сестрам, со словами вежливости простился до завтрашнего вечера и сел в приехавшее как нельзя вовремя такси.

– Женя, ты что творишь? – возмущенно спросила Ольга, ухватив за локоть правой руки сестру, которая собиралась совершить побег в собственную спальню.

– Я забыла тебе сказать,– неохотно и немного рассеяно ответила Женя.

– Ты могла забыть мне сказать, что надо кетчуп домой купить, – злым шепотом говорила Трубецкая, все еще удерживая сестру за локоть.

– Кстати, надо.

– Конечно, нам ведь нужно готовить ужин для нашего гостя, – голос ее резко повысился, и пальцы сильнее сдавили руку Жени в районе предплечья, – Хотя, подожди, ты его пригласила, дом твой, следовательно, он твой гость.

– Ольга! – вырвав руку из стальной хватки сестры, прошипела Женя,– Прекрати паясничать.

– Мало того, что ты дружишь с дьяволом, теперь ты хочешь его в дом привести, за стол посадить и накормить. Нет, я не буду убивать свое время нахождением с ним в одном помещении.

– Оля, пожалуйста… – тон ее то и дело перебегал от взрослого и властного к детскому, просящему.

Ольга перевела дыхание и мягко спросила:

– Во сколько ты его пригласила?

Женины глаза загорелись:

– В восемь.

– Отлично,– буркнула Ольга

– Правда?– обрадовалась Женя , что аж немного подпрыгнула от радости.

– Конечно,– сказала Трубецкая, – моя репетиция будет до десяти.

Женя закрыла лицо руками и пошла вслед за уходящей от нее сестрой.

– Ольга, он давно уже не такой.

– Не меняются люди, – в воздухе повисла недолгая пауза, – Джеку ты рассказывала?

Женя смутилась:

– Не все.

– А какой именно момент ты решила упустить? – всплеснула руками и затараторила Трубецкая, – Тот, где он обучал нас боевым искусствам или тот, где он украл, а потом убил свою жену? Женя, зачем он здесь?

– Вот вечером у него и спросишь! Я не стану тебя уговаривать, посчитаешь нужным – придешь и будешь ужинать с нами.

Когда все слова были сказаны, тайное стало явным, и каждый остался при своем, свет во всех комнатах дома Трубецких погас, а его жители погрузились в беспокойные сны.


Глава 5.


Но вере теплой опыт хладный

Противуречит каждый миг,

И ум, как прежде безотрадный,

Желанной цели не достиг;

И сердце, полно сожалений,

Хранит в себе глубокий след

Умерших – но святых видений,

И тени чувств, каких уж нет;

Его ничто не испугает,

И то, что было б яд другим,

Его живит, его питает

Огнем язвительным своим.

М. Ю. Лермонтов

Вернемся, мой читатель, к молодому человеку, которого сестры Трубецкие ожидают на ужин. Прежде всего, необходимо описать его наружность. Артур Цхавребов был человеком лет двадцати восьми, высок, строен и собран. На всем его лице лежал отпечаток восточных ген – черные глаза устало горели, а рот постоянно улыбался. Любой из нас спустя пять минут общения с Артуром мог рассказать все о жизни, образе мыслей, складе ума и характере и ему даже не придет в голову, что он был одурачен. Артур – человек редкой структуры, обладая острым умом, неограниченным доступом ко всем жизненным благам, он к семнадцати годам насытился миром людей, стал апатичен и падок на приключения, другими словами, его скука была убийственной. Свою скуку он, как и подобает мужчине, топил в женском внимании. Однако даже большое количество хорошеньких личиков не могло удержать его интерес более трех минут. Но несколько лет назад одна смогла взбудоражить его воображение настолько сильно, что Артур пошел на крайние и крайне веселые, по его мнению, меры. Как звали ту девушку, я, честно, забыл уже, но точно она была из богатой семьи, хороша собой, не избалована и закрыта от всех кутежей. Мать мечтала поскорее выдать ее замуж, чтобы та не мучила ее своими поучениями и вечно задумчивым видом. Тайно Артур пришел к ее матери, просил руки и добился благословения. Но по своей воле невеста не вышла бы замуж, тогда был придуман следующий план – украсть девушку и на несколько месяцев отвезти ее в загородный дом Артура, чтобы та привыкла к будущему мужу. Сказано – сделано! Невеста украдена и поселена в дом. Кто-то говорил, она не разговаривала с ним месяц, а кто-то болтал, что сразу же влюбилась в него. В любом случае, их несколько раз видели в городе вместе, и вид у них был довольно счастливый. Но продлилось счастье недолго, через пять месяцев ее похоронили. Что произошло – неизвестно. Ее нашли без чувств на полу гостиной – отравление. Следствие выдвинуло две гипотезы – ее отравил Артур, самоубийство. Расследование тянулось долго. Только через месяц пошел слух, что девушка была больна раком, мучилась и просила Артура помочь ей все прекратить. Артур, как любящий муж, помог ей и бесконечно страдал. Разумеется, знать, правда это или ложь, нельзя. Через три месяца все обвинения с Артура были сняты.


Ровно в восемь часов вечера Артур появился на крыльце дома Трубецких. Женя встретила его с улыбкой, по-хозяйски показала дом и, конечно, после экскурсии посадила за стол, ломившийся от любых мыслимых и немыслимых блюд. Тут же завязалась оживленная беседа между Джеком, который был рад познакомиться с единственным другом Жени, Юлей и Артуром. Они говорили об обложке Vogue, курсе доллара и рубля, связи между издательским делом и спортивными соревнованиями, о своем возможном президентстве, много смеялись, шутили, пили, ели, и громко молчали только об одном – придет ли Ольга на ужин.

– Артур, – обратилась Юля к гостю, когда принесла из кухни круглый серебряный поднос с чем-то, от чего шел невероятно приятный запах,– ты когда-нибудь ел мясо в кисло-сладком соусе? Это блюдо китайской кухни – лучшее, что есть на свете.

Артур открыл рот, чтобы ответить, но его отвлекла хлопнувшая дверь и последующие шуршания и вздохи. «Неужели она пришла» – пронеслось у всех в голове, но никто не осмелился произнести это вслух. Все четверо продолжили раскладывать по тарелкам горячее мясо, делая вид, что ничего не изменилось. И была бы не так плоха их маскировка, если бы кто-нибудь из них издал хоть какой-нибудь звук.

– Всем привет, – спокойно и немного устало произнесла Ольга, скрестив руки под грудью, опираясь плечом на стену, – Смотрю, весело у вас…

Все продолжали молчать, перестали пить и есть. Ольга ухмыльнулась, откинула сумку, висевшую на руке, на кресло и подошла ближе к столу. Женя встрепенулась, ожила и, прочистив горло, спросила:

– Ваша репетиция закончилась?

– Да, мы успели все быстрее, чем я предполагала, – с нескрываемым разочарованием сообщила Ольга, – Нужна моя помощь?

– Нет, мы все уже накрыли, – напряженно улыбнулась Женя, – так что можешь проходить за стол.

Ольга проскрипела стулом о ламинат, села, протянула руку через полстола, чтобы подвинуть тарелку с кальмарами в золотой корочке, наколола на вилку пару кальмаровых колечек и отправила в рот. Все это она делала с огромным удовольствием и была чрезвычайно довольна собой, потому как кроме хруста, исходящего из ее набитого рта, никаких звуков не было. Она один за другим отправляла кальмаров в свой рот, торжественно смотря на всех, собравшихся за столом.

– Здравствуй, Ольга, – по своему обыкновению с небольшой задержкой, но большой степенностью произнес Артур (в ответ глаза Ольги округлились, но лишь на секунду),– Что за репетиция? Ты все еще занимаешь музыкой?

– Да, занимаюсь, – с набитым ртом ответила она и без интереса добавила, – А ты чем занимаешь?

– Я тренирую детскую группу, все как раньше.

– Как раньше? – Ольга быстро проглотила кальмара и запила водой, – Кого на этот раз планируешь убить?

– Ольга! – не выдержав, прикрикнула Женя.

– Того, кто задаст мне этот вопрос, – низким голосом произнес Артур, и правый уголок его губ пополз вверх.

– Ты надолго приехал в Лос-Анджелес? – проворковала Юлия своим нежным голосом, подливая вино в бокал гостя.

– Нет, как только соревнования закончатся, мы с ребятами улетим в Лондон.

– Целый тур? – восхитилась Юля.

– Да, они большие молодцы!

– Наверняка, они все также хороши в бою, как их учитель, – Юлия улыбалась и, кажется, вечер был спасен от краха.

– Надеюсь только в бою… – пробормотала Ольга, уплетая что-то из сладкого.

– Оля, ты… – строго заговорила Женя.

– Ты не могла бы нам сыграть что-нибудь? – подхватил Джек, движимый желанием уйти живым из-за стола.

– Нет, я сегодня не в настроении ни играть, ни петь. Спасибо за ужин и за компанию. Доброй ночи.

Ольга встала, вытерла руки и, бросив полотенце на свой стул, вышла из гостиной.

– Я тоже отойду, – сообщил Артур, вставая из-за стола.

– Не стоит, – тихо сказала Женя, но ее уже никто не слушал.

Трое остались за столом. Переведя дыхание, они решили продолжить ужин, на этот раз без нежелательных персон и взрывных элементов.

У лестницы Артур догнал Ольгу, остановил ее и встал на ступеньку ниже, чем она.

– Зачем ты приехал? Тебе снова стало скучно? – тихо и зло спросила Трубецкая.

– Я приехал посмотреть, может, что в мире изменилось, – почесав затылок и оглядевшись, ответил он.

– И как? – изогнув левую бровь, прошипела Ольга.

– Небо все еще над головой, рубль растет, за границей говорят по-английски, – все по-прежнему бессмысленно тоскливо, – печально констатировал Артур.

– Убей кого-нибудь, развеешься,– бросила Трубецкая и собралась уходить, но Артур не дал ей этого сделать, крепко схватив за руку.

– Тебе прекрасно известна правда, – прошептал он, а затем, отпустив руку, уже громким голосом добавил, – но ты вольна называть это как хочешь.

– Скажи мне честно, – умерив свой пыл, сказала Ольга, – зачем ты явился в мой дом, зачем ужинаешь с моей семьей, шутишь и улыбаешься, что ты опять задумал? Что ты молчишь?

– Ты знаешь, зачем, – коротко обозначил молодой человек.

Такой дерзкий ответ поразил Ольгу до глубины души, это было через чур большое количество ошибок и проблем для одной невинной поездки к сестре. Опустив глаза в пол и отмахиваясь, она бормотала:

– Я не знаю, не понимаю тебя и не хочу больше никогда тебя понимать.

– За что ты на меня так злишься? – стараясь поймать ее взгляд, мягко говорил Цхавребов.

– Артур, – строго начала Ольга, – я не злюсь на тебя. Если ты думаешь, что я смогу достать тебя из твоей вечной скуки, то извини и найди себе другую игрушку для забавы.

– Я не ищу забавы, – он покачал головой.

– Просто хочешь развеять скуку, – всплеснув руками, сказала Ольга, – Мне все равно, называй как угодно. Оставь меня.

– Я действительно приехал из-за соревнований, но как только узнал, что вы здесь…

– Что? – воскликнула Трубецкая, – Что произошло? Решил не упустить момента и поиграть еще чьими-нибудь жизнями?

– Я пришел сдержать свое слово, – стойко выдержав все обвинения, пояснил Артур.

– Какое слово? – устало спросила Ольга.

Артур потупил взгляд, немного помолчал, переминаясь с ноги на ногу, и, взяв себя в руки, заговорил:

– Ты просила меня ответить на твой вопрос, и я дал слово ответить правду.

Ольга широко раскрыла глаза в изумлении, почувствовала, как что-то кольнуло слева в груди, и ,шумно выдохнув, сказала:

– Это уже не важно. Мне сейчас это не интересно, как, впрочем, и тогда.

Артур хитро сверкнул глазами, увидев небезразличие со стороны собеседницы, ухмыльнулся и продолжил говорить:

– Я безнадежный эгоист, так что я отвечу на твой вопрос, раз уж я нашел на него ответ.

Ольга покраснела от смущения и гнева, охвативших ее.

– А я-то думаю, неужели и, правда, изменился, – иронизировала она, – Нет, все хорошо, показалось!

– Ты спросила меня, зачем я делаю все это, – не обращая внимания на протесты Ольги, говорил Артур.

– На этот вопрос я знаю ответ.

– Рад, что ты умеешь анализировать, прошу не перебивать больше, – уверенным властный голосом сказал Цхавребов и, смотря прямо в глаза Ольге, произнес, – Так вот второй и, в сущности, единственный вопрос твой – любил ли я тебя. Отвечаю – да, любил.

Ноги ее немного подкосились, голова пошла кругом.

– Чтобы ответить на этот вопрос тебе понадобилось три года, – постепенно приходя в себя, говорила Трубецкая, – Не многовато ли? И к тому же, слово «люблю» имеет слишком размытые границы значения. Все проходит и это прошло. Я прошу тебя больше никогда не появляться. Прощай, Артур.

– А отец знает? – в голосе Артура появились тревожные для Ольги нотки.

– Знает что? – осторожно переспросила Ольга.

– Он знает, что его любимая дочь выбрала себе в пару графа Дракулу? – ухмыляясь, отвечал Артур, и тревожные нотки переросли в симфонию подлости и ненависти.

– Прощай, Артур, – оскалившись, выпалила Ольга, а затем скорым шагом прошла до входной двери, открыла ее и указала рукой выход.

Артур скользко улыбнулся, кивнул головой так, словно был опечален таким результатом разговора, и вышел. Из гостиной высунулись три головы, Юлина кудрявая осторожно, как бы мимоходом спросила:

– А… где Артур?

– Ушел, – прошипела Ольга и взбежала по лестнице, направляясь в свою спальню.


Джек Дейли был человеком, что называется, старой закалки, но при этом гармонично вливавшимся в современное общество. Ему легко давались новые технологии, были понятны любые вехи истории, он чувствовал повороты моды, шутки его всегда приходились к месту и были до неприличия смешны. Он строго держался в компании едва знакомых людей, и спокойно и расковано – с друзьями. Год его рождения не известен, да и не особенно значим, но он был старше, чем двое его братьев. Около пятидесяти лет назад он открыл собственное издательство, будучи сведущим в литературных делах и в бизнесе. Дело это оказалось прибыльным и полезным, со временем Джек оброс нужными связями и сделался влиятельным человеком в этой сфере. Через него проходили почти все начинающие писатели и поэты, некоторым он давал шанс и возлагал большие надежды, а некоторым открыто давал понять, что ничего на этом поприще им не светит.

При первой же встрече с Ольгой Джек пригласил ее на экскурсию в издательство. Стоит заметить, что отношения между ними сложились доверительные и теплые, они могли проводить часы вместе, разговаривая и философствуя. Сегодня настал как раз тот день, когда Ольга и Джек отправились в издательство.

– Мне представляется, – говорил Джек, подходя к дверям огромного здания на одной из центральных улиц Лос-Анджелеса, – что искусство свободно от мнений людей. Все, что над ним властно, все, что определяет его сущность, – это время. «Лицом к лицу лица не увидать», но спустя время, пусть сто лет, пусть пятьдесят, что-то из творений канет в пустоту, а что-то будет ярко гореть в истории. Искусство – живая самостоятельная система, оно само решает, что останется, а что нет.

– Да, но мнения властны над творцом, – разочаровано подметила Ольга, переступая порог издательского дома, – Объективны они или нет, признания добиваются единицы, далеко не всегда заслужено.

– Художник должен быть голодным, – четко отрезал Джек, взмахом руки поприветствовав проходящих мимо сотрудников, – О! – воскликнул он, – Опять он пришел.

Взгляд Дейли остановился на немолодом мужчине, ожидавшем чего-то в приемной. Все двери на этом этаже были стеклянными, так что заметить друг друга не составило бы труда, но мужчина был настолько погружен в свой внутренний океан, что не обратил никакого внимания на людей, появившихся в коридоре.

– Кто он? – с удивлением спросила Ольга.

– Лучший писатель в моем издательстве, клянусь тебе. Ему много лет, он настоящий гений, но всякое его произведение обходится мне в четырнадцать сеансов психотерапии, причем он пациент, а я психотерапевт. В среду ровно в три часа дня он приходит в мой офис, не подход к секретарю, ждет, когда я его сам увижу, я подхожу, спрашиваю у него «Старик, как ты?». Он молчит, и тогда я приглашаю его в свой кабинет, где за чашкой чая он выливает мне всю свою ненависть. Через пару недель приносит книгу, что становится бестселлером, итак книга написана, продажи зашкаливают, успех дышит, а мой приятель в депрессии. Проблема в том, что после каждой книги он все больше и больше тонет в ней, мне трудно открыть его. Может, он такой и есть, но, может быть, может быть.

– Он выглядит уставшим.

– Так и есть, – грустно подтвердил Дейли, – Он не берет денег. Его семья живет в Нью-Йорке, я перечисляю их туда.

– Давно он не живет с ними?

– Его дочери пятнадцать, он ушел, когда ей было пять. Жена все пытается найти другого, даже уже замужем была, но все не то. Он хороший человек, вот только дело всей его жизни губит его. Черт знает, что тут творится!

– Его можно понять.

– Слушай, – Джек вдруг оживился и задергался будто заводная детская игрушка, -давай ты с ним поговоришь?

– Я? – воскликнула Трубецкая, пораженная услышанным, – С чего бы он стал со мной говорить? Мы даже не знакомы.

– Ты прирожденный психолог, знаешь литературу, разбираешься в истории искусств, – Джек хотел продолжить перечислять достоинства подруги, радуясь придуманному гениальному плану, но та его остановила, обрывая любую надежду.

– Нет, определенно.

– Пожалуйста, – голосом ребенка протянул Джек, – Посмотри на него, он как будто бы сидит с табличкой «Ольга, поговорите со мной, умоляю, а то я сброшусь с крыши, и мой приятель и (представьте, какое совпадение!) хозяин издательства останется без лучшего писателя этой страны». Так достаточно убедительно, чтобы твое «определенно нет» превратилось в «определенно да»?

– Ладно, – нахмурясь согласилась Ольга.

– Спасибо! Не теряй ни секунды. Удачи! – сказал Джек и толкнул ее в сторону мужчны.

Ольга прошла по длинному коридору, вошла через стеклянные двери в приемную Джека и, нарочно глубоко выдохнув и нервно перебирая пальцами, села на светло серый кожаный диван около несчастного писателя.

– Писатель? – после минутного молчания спросил он, не отводя глаз от выбранной на столике перед диваном точки.

–Да,– робко и в пустоту ответила Ольга.

Мужчина понимающе покачал головой, хмыкнул и спросил еще:

– Дебютант?

– Да, – кивнула Ольга.

– У вас назначено?

–Да,– снова кивнула она.

Секретарь принесла две чашки ароматного кофе, улыбнулась и вновь испарилась за стопкой бумажной работы. Писатель поднял кружку, поднес ко рту, прижал краешек к губам и отставил обратно, кажется, так и не попробовав. Ровно в той же последовательности Ольга произвела манипуляции с чашкой.

– Маргарет как всегда приготовила отвратительный кофе, – буркнул писатель, оберегая свое лицо от всяких эмоций.

– Вы правы, – согласилась Ольга.

– Давно вы в издательстве?

– Пару месяцев, – на несколько секунд повисла тишина, Ольга смутилась и ляпнула тоненьким тихим голосом первое, что пришло ей в голову, – прихожу каждый понедельник, а сегодня вот решила все изменить.

– Хорошо, что решили изменить, – задумчиво протянул писатель, смотря вдаль.

– Да.

Писатель растянулся в улыбке и хитро посмотрел на Трубецкую.

– Если вы работаете здесь два месяца,– добро говорил он,– значит, вы верно должны знать, что издательство по понедельникам не работает?

Ольга смутилась, и раз уж ее план был раскрыт, она ответила:

– Да, наверное.

– А секретаря зовут Эмбер, и кофе она готовит отличный, – лукаво улыбнулся писатель, и правый уголок рта искривился и поднялся вверх.

– Это точно. Особенно с имбирем.

– Да, – одобрил он и всем корпусом повернулся к Ольге, протягивая руку, – Меня зовут Скотт Уолтриш. Я писатель и я ненавижу имбирь. А кто все -таки вы?

Ольга протянула руку в ответ.

– Мое имя Ольга Трубецкая. Я подруга Джека и я хочу узнать, что еще вы ненавидите.

На этих словах они пристально, внимательно, прищурившись, смотрели друг на друга, словно соревновались или, лучше сказать, пытались одним взглядом изобличить всю правду о собеседнике. Однако это факт, глаза никогда не врут, если уметь смотреть в них легко и остро.

– Рад знакомству, Ольга,– выдержав паузу, продолжил Уолтриш,– Вы из России?

– Да.

– Невеста Джека из России, – пытливый взгляд писателя не уставал прожигать человеческую оболочку, чтобы добраться до души.

– А я ее сестра.

– Чрезвычайно приятная и привлекательная особа, как и вы.

Ольга улыбнулась от неожиданного комплимента в ее сторону, но, помня о своей миссии и просьбе Джека, спросила, лукаво смотря на мужчину:

– А ваша жена? Она не настолько привлекательная особа, раз вы оставили ее с пятилетней дочкой?

Мистер Уолтриш содрогнулся от ее слов.

– Бьешь больно, но точно в цель. Мне стоило меньше трепаться со своим издателем,– угрюмо буркнул писатель и поправил рукава своего свитера.

Ольга была возмущена такой характеристикой Джека и в его защиту сказала:

– Вы трепались с другом.

– Который растрепал вам все мои тайны?– он сделал акцент на слове растрепал.

– Который заботился о вас и попросил меня помочь вам разобраться в себе.

Песочные часы, в качестве декора стоявшие на столике около дивана, на котором расположились двое наших героев, успели три раза перевернуться, пока Ольга ждала какого-либо ответа от мистера Уолтриша. Когда часики снова закончили пересыпать золотистый песок из верхнего треугольника в нижний, писатель заговорил.

– Вы полагаете, – сказал он,– что из состояния, в котором я прибиваю уже десять лет, меня сможет вывести девчушка, едва закончившая школу?

Писатель с неудовольствием и возмущением фыркнул, отпил из чашки кофе и, видимо, умел намерение прекратить бессмысленный разговор своим уходом.

– Я полагаю, что вам нужен кто-то, кто еще верит в людей. Так вы расскажете, что еще ненавидите?

К тому времени, как зрелый и успешный психолог – писатель Скотт Уолтриш бросил читать в глазах юной русской красавицы ее истинные желания, та самая красавица разгадала загадку несчастной и закрывшейся души автора бестселлеров. Он вдавился спиной в диван, закинул ногу на ногу на американский манер, достал сигару и, не беспокоясь о правилах офиса, поджег ее. В мгновение воздух затянуло дымом.

– Да, малышка, – делая глубокую затяжку, начал он, – ты права, я ненавижу людей. Это горе от ума называется. Я чувствую презрение к ним. Самое интересное, что творю для народа, для его блага. Стараюсь дать им то, что сам понял, что уже доказано, открыть глаза на вещи. Заставить их думать, жить не в этом болоте. Но вижу их омерзительные глупые рожи и не пойму, кому пишу, для кого вся моя жизнь. К черту все! И ненавижу их и себя вместе с ними, – горячо заключил писатель и затушил сигару.

Ольга помахала рукой перед лицом, очищая воздух от едкого табачного дыма, затем внимательно посмотрела на мистера Уолтриша. Он был весь взвинченный, взьерошенный словно петух на жордочке. Ей стало предельно ясно его состояние, и она заговорила:

– Мистер Уолтриш, мы сами загоняем себя в ловушки. Успокойтесь, посмотрите по сторонам, где-то здесь есть дверь, чтобы покинуть клетку. Мир не населен одними лишь глупыми людьми с красивым лицом и уродливой душой. Пока есть такие люди, как вы, Джек, Эмбер, которая постоянно готовит для вас чудесный кофе, парень, который уступит место в автобусе или откроет дверь, пока такие люди есть, ваш труд стоит продолжать. Наша с вами задача – воспитать такое поколение, которое могло бы быть достойными и достойными жить, поколение без «омерзительных глупых рож». Вы же вместо этого оставили свою красавицу дочь одну, без плеча, на которое она может опереться. Вы исправно выполняете свой писательский долг, но родительский провалили. Вот что я думаю, Скотт, собирайтесь и отправляйтесь к семье, сделайте все, чтобы она приняла вас обратно, и пишите, Скотт, пишите и верьте, благодаря вам люди станут мудрее.

Закончив свою проповедь-тираду, Ольга снова пристально посмотрела в глаза писателю. В его стеклянных и туманных глазах где-то в глубине шевелилась и жила душа, которую могло почувствовать только сердце опытного человека. Сердце Ольги было зрелым и чутким, но до звания опытного ему еще долго расти. Едва ли она осознала, что смогла помочь сидящему рядом с ней человеку в синем свитере, но точно на это надеялась.

Все это время Джек нервно крутил черный маркер в своих руках, как следствие, все пальцы и манжеты рубашки приобрели полосатый бессмысленный узор. Его взгляд пробегался по книжным шкафам, стоящим в его кабинете, письменному столу, за которым он сидел, статуэтке маленького арапчонка, забегал за стеклянную дверь, через которую было видно секретаря, всю заваленную бумагами, и диван, который расположил на себе сестру его невесты и лучшего автора, затем снова возвращался к книжным шкафам. Терпение – это черта, которой Джек не отличался, поэтому как только между разговором Ольги и мистера Уолтриша появилась пауза (а понял он это по простому шевелению губ), Джек мгновенно возник в приемной и, словно первый раз за сегодня видел этих двух людей, учтиво и приветливо улыбнулся и спросил:

– Вы уже познакомились?

– Джек, если ее сестра хоть немного на нее похожа, то я не понимаю, почему ты еще холост. Женись , – воскликнул мистер Уолтриш, а затем будто между прочим добавил,– и купи мне билет в Нью-Йорк! Я пришлю тебе черновик в конце месяца, – сказал он, ткнув своим костлявым пальцем в грудь Джека, и повернулся к Ольге,– До свидания, прекрасная малышка.

Ольга хихикнула и ответила, улыбнувшись:

– До свидания, писатель, который ненавидит имбирь.

Мистер Уолтриш развернулся и направился к выходу, насвистывая песню.

– И тебе пока, Скотт, – вдогонку крикнул Джек.

–Чао!

Скотт, пританцовывая, покинул молодых людей. Он, как и все люди творчества, быстро ловил порыв вдохновения, душевного подъема, от которого появлялось то самое ощущение крыльев за спиной. На этих самых крыльев он улетел, а о том, как скоро ветер переменится, история умалчивает.

Джек радостно проводил его взглядом и, как только писатель переступил порог издательства, кинулся с вопросами к новоиспеченному психологу без образования.

– Что ты ему сказала?

–Что он осёл, каких свет не видывал.

–Надо записать формулировку, использую на следующем совете директоров.

–Не стоит… – смутилась Ольга, – Искусству говорить эту фразу необходимо обучаться на протяжении многих лет.

– Ты дашь мне пару уроков. А теперь прошу в мой кабинет, мисс.

Несколько часов они провели, разглядывая новые обложки для журнала, оценивая молодых писателей, печатая рецензии на книги, в общем, испытывая все радости издательского дела. Время сдавать журнал на верстку пришло вместе с сообщением о том, что за молодыми людьми приехал Дэниэл и уже ожидал их у входа, чтобы отвезти трудяг домой. Как можно скорее Ольга отправила последние письма, что пришли на корпоративную почту, Джек отдал последние указания подчиненным, и, накинув свои пиджаки, они спустились к машине Дэна.

К своему удивлению они обнаружили, что ожидала их не только хонда, но и тойота, на крыле которой была надпись, гласившая, что ее взяли напрокат. Окно тойоты опустилось, и оттуда показалось мужское приятно улыбающееся лицо, принадлежащее недавнему гостю дома Трубецкой и Дейли. Артур поздоровался и вышел из машины, предложив Ольге поехать с ним. Ошарашенная еще одним внезапным и бестактным появлением Цхавребова, Ольга не нашла слов, а только фыркнула возмущенно, открывая дверь хонды. Оба Дейли не были рады видеть в эту минуту Артура. Конечно, Дэниэл не был раньше знаком с ним лично, но, как это всегда бывает, мнение, которым с нами делятся наши близкие, становится нашим собственным мнением.

– Зачем ты приехал? – хрипловатым голосом спросил Дэн, подходя ближе к Артуру.

– Я приехал отвезти ее домой, – указывая на Ольгу, отвечал он.

– Дэн, оставь его, – тихо проговорила Ольга, аккуратно взяв за руку Дейли, стараясь увеличить расстояние между мужчинами.

– Нет, Ольга, – сурово отрезал Дэн, – Садись в машину. Я сейчас вернусь, – и снова повернувшись в сторону незваного гостя, – Артур, что тебе нужно?

– Отвезти ее домой,– спокойно утвердил тот, – Тебе рядом с ней не место, – голос его углубился, а руки сжались в кулаки.

– А тебе место? – вкрадчиво спросил Дэн, снова сокращая дистанцию между собой и Артуром.

Стоявший около машины Джек, все это время предполагавший, что ничем страшным эта нелепая встреча не закончится, вдруг поменял течение своих мыслей, и в тревоге приготовился к неожиданным действиям, причем со стороны любого из оппонентов.

– Нет, – угрюмо сообщил Артур, – Но, может, она решит по-другому.

– Нет, – снова отрезал Дэн, и ноздри его раздулись в негодовании.

–Что ж, – прервав атаку взглядом, смягченно вздохнул Артур, – Дэн, я готов с тобой поспорить.

– И в чем же будет состоять наш спор?

– Как это делалось в твое время? – он отвернулся, порыскал в карманах брюк и достал из них перчатку, – Я вызываю тебя на дуэль.

И перчатка полетела в руки Дэниэлу Дейли.


Глава 6 .


Не важно то, что вас мутит от глупой позы,

Не важно то, что вы стреляться не мастак,

А важно то, что в жизни есть ещё вопросы,

Решить которые возможно только так!..


Не важно то, что для дуэли нет причины,

Не важно то, что ссора вышла из-за дам,

А важно то, что в жизни есть ещё мужчины,

Которым совестно таскаться по судам!..

Л. Филатов


– Выбирай оружие! – крикнул Дэн, снимая куртку и закатывая рукава рубашки по локоть.

– Серебряные шпаги, – ответил Артур, откинув телефон в открытое окно машины, и тоже закатал рукава.

– Идет. Когда?

С каждым словом Дэниэл горячился все больше и больше. Он думал, с каким наслаждением ударил бы выскочку прямо здесь, без всякой дуэли.

– Сейчас. Здесь есть такие шпаги, – сказал Артур и указал на вывеску, которая приглашала всех молодых людей в спортивный зал, оснащенным всем возможным оборудованием и инвентарем для любого вида спорта.

– Дэн…– хотел вмешаться Джек, но брат прервал его предостережения.

– Джек, нет. Если он хочет так решить вопрос, так и будет.

Джек обреченно покачал головой, подал знак рукой Ольге оставаться в машине, а сам вместе с Артуром и Дэнилом пошел в то здание с вывеской.

– И будешь секундантом, – словно невзначай бросил Артур Джеку, поднимаясь к дверям спортивного зала.

Они вошли в прямоугольные массивные двери, прошли через первый синий зал с рингом и грушами для битья в следующий серый зал, застеленный матами, со шкафами вдоль стен, забитых катанами, саями, синаями. Джек вытащил нужное оружие, одно отдал Артуру, и тот сразу протер лезвие тряпочкой, которую достал из кармана брюк и от которой шел резкий, бьющий в нос запах, другое отдал брату. В тот момент Джек посмотрел на Дэниэла так, как не смотрел уже давно, он просил бы его прекратить, но все его старания кончились бы ничем. Понимая, что лучшее, что он способен сделать в таком положении, – это остаться и проследить за безрассудными дуэлянтами, Джек тяжело вздохнул, вывел их на середину зала, сам отошел к стене и оттуда скомандовал:

– Отойдите на три шага друг от друга. Начали.

Выставив блестящее острие шпаги и направив удар в сторону противника, они медленно шагали по кругу, заставляя правую ногу за левую. Первый удар – мимо. Второй удар – кусок синей рубашки полетел на пол. Третий укол пришелся в бицепс Артура. Игла на сантиметр вошла в кожу и тут же отпружинила, брызгаясь багровыми каплями. Четыре ноги перебегали от одного угла до другого, звон бьющихся друг об друга стальных предметов раздражал стены.

Тяжелые и быстрые шаги по коридору отвлекли Джека от дуэли. В массивную металлическую дверь толкнулись плечом, та по инерции, крича, но, не сопротивляясь, отлетела, впустила гостей, ударилась об стену и отрикошетила обратно в пазы. На входе образовались три злые дамские фигуры.

– Дэн!

Артур поднял руку, приготовился к финальному удару, направил шпагу в солнечное сплетение противнику – повернул корпус тела в сторону двери и отпустил оружие в полет. Юля ахнула и рухнула на пол. Шпага торчала под правой грудью, скользнув ровно между ребер. Джек в долю секунды оказался около девочки, резким движением вырвал шпагу, взятую в тиски тела.

– Юля, – ахнула упавшая на колени Женя.

Через мгновение Юлия пришла в себя, в недоумении схватилась за место, где была такая боль, что сводило зубы. На рубашке расплылось большое красное пятно.

– Оля, – старшая сестра повернула голову и недоумевающим взглядом посмотрела на всех находящихся в зале, – почему кровь не останавливается.

– Женя, – выкашляла кровью Юля, – это лоргенций.

– Что такое лоргенций? – спросил Джек, быстро доставая из кармана джинсов телефон.

– Этот препарат останавливает частички серебра в нашей крови,– отвечала Женя и все еще сильно давила на рану, стараясь остановить кровь, – тогда образуются пробки, и кровь больше не циркулирует, мы умираем от остановки сердца.

Джек присел на колени около Юли и посадил ее, оперев спиной на стену.

–Твоя кровь не может ее вылечить? – дрожащим голосом спросила Женя.

Альберт выпучил глаза и завопил:

–Ты сериалов насмотрелись? Я похож на фею Динь-динь? Мы едем в больницу.

– Скорая уже едет. Она сможет нам помочь?

– Да, – сказала Ольга, достала шарф из сумки и принялась перевязывать рану, – у них есть тридцать минут на то, чтобы полностью выкачать из нее эту кровь и залить новую.

– Тридцать минут? – переспросил Дэн, – Даже если они будут лететь – не успеют.

– Так, так, так, – раздался странный писклявый мужской голос.

Все пятеро подняли головы и посмотрели в сторону, откуда шел звук. В противоположных дверях зала как из-под земли выросла фигура высокого мужчины лет тридцати. Его внешность относилась к тому типу внешности, мимо которого не могла пройти ни одна женщина – широкие плечи; словно две проруби с синей холодной водой, яркие голубые глаза, блестящие на белой, как снег, коже; квадратная челюсть и широкие, острые скулы, которые добавляли мужественности и решимости образу. Белый винтажный костюм и маникюр выдавали утонченную, педантичную натуру, и привычка носить трость, в то время как обе ноги совершенно здоровы, подтверждали избалованную вниманием душу. Он стоял, облокотившись на трость, на ручке которой была гравировка черной короны с красными камнями, покачивался из стороны в сторону, из-за чего его пышные черные локоны до плеч приходили в беспокойство, путались и подергивались. От одной улыбки такого типа мужчины сердце женщины растает, как масло на горячем тосте. Но нельзя пропустить одну деталь (одна, кажется, незначительная мелочь может перечеркнуть все былое впечатление и стать единственным мерилом личности), его туфли не под стать костюму были алого цвета, словно он только что наступил в лужу крови и не успел еще отмыть ее.

Тонкие розовые и потрескавшиеся губы на лице этого человека растянулись в отвратительную улыбку, а глаза буравили умирающую девушку.

– Так, так, так, – повторил он еще раз, одновременно хлопая в ладоши.

– Этого еще не хватало, – рыкнул Дэн и взглядом показал Джеку на дверь.

Джек схватил мягкое и податливое тело раненой и, мгновенно преодолев расстояние между залом и машиной, положил ее на заднее сидение. Сел за руль, повернул ключ зажигания и вдавил в пол педаль.

– Жду вас в больнице, – прозвенело на парковке.

Сестры выбежали из здания тренировочного центра, прыгнули в машину и пустились по заданному направлению, оставив два черных следа на асфальте стоянки.

– Куда же все убежали? – разочарованно произнес мужчина в белом.

– Эдмунд, рад видеть тебя.

Дэн подошел в дяде, протянул ему правую руку. Эдмунд собирался ответить на рукопожатие, как вдруг левая рука Дэна резко сдавила жилистую шею древнего вампира.

– Что ты здесь делаешь? – прошипел Дэн, и глаза его налились кровью.

– Гуляю, – пропел Эдмунд, помолчал пару секунд и откинул Дэна на несколько метров с такой силой, что он долетел до стены, и можно было услышать, как все его позвонки рассыпались.

Через секунду лежавший на полу Дэн снова оказался около Эдмунда.

– Что тебе нужно?

– Ждал, – растягивая и завывая, говорил дядя, – пока мои племянники познакомят со своими невестами, но не дождался и решил сам прийти.

– Так ты решил познакомиться?

– Я пришел предупредить, – Эдмунд прислонился своим правым плечом к правому плечу Дэна и почти на ухо зашипел,– что с этой минуты их отец тоже в курсе, так что заканчивайте со своими игрушками и разбегайтесь по домам, детки, – чуть громче и снова завывая, – мама зовет ужинать.

– Эдмунд, уходи.

– Артур молодец, – улыбаясь, продолжил Эдмунд.

При этих словах по спине Дэна пробежала холодная дрожь, и возникло непреодолимое желание свернуть голову проклятому дуэлянту.

– Передавай ему мой привет, – закончил дядя,– И пока.

– Пока, – отчеканил Дэн.

– Но если решите присоединиться к сейму, – будто между прочим сказал Эдмунд, уже выходя из зала,– вас простят.

– Не знаю, о чем ты говоришь, но мы будем жить так, как жили, – твердо и зло отвечал Дэниэл.

– Тогда аккуратней живите. Вам недолго совсем осталось.

Раздался грохот захлопнувшейся двери, в ту же секунду Дэн оказался на углу здания около машины такси, мирно сопящей в ожидании клиентов. Стук кулака по стеклу испугал водителя, он разблокировал двери и без единого вопроса отвез Дейли по продиктованному адресу в больницу.

К половине десятого вечера в гостиной дома Трубецкой и Дейли все собрались, перепуганные и нервные. Альберт что-то высчитывал, записывал на бумаге, рвал, выбрасывал, снова высчитывал и так без конца. Он вычислял что-то о скорости частиц в крови, однако его мозг мало участвовал в этом процессе.

Ольга поманила сидящего около брата Дэниэла легким движением руки, тот вышел в коридор и вопросительно посмотрел на девушку. Ольга скрестила руки на груди и, преодолев неловкость, которая вдруг сковала ее мышцы, спросила:

– У вас же есть суперспособности?

Дэниэл улыбнулся, обнажив свои белые ровны острые зубы.

– Ты говорила, что все обо мне знаешь, и так серьёзно хмурила брови, что я поверил. Выходит, ты прогуливала уроки?

– Мы вообще не ходили в эту школу, – промямлила Ольга.

– Как? – воскликнул Дейли, – Для вас построили персональный Хогвартс, а вы предпочли складывать два плюс два в кабинете соседней школы?

Ольга звучно хлопнула ладонями по ногам, изображая разочарование. Все, сидящие в гостиной, обернулись, Ольга прикрыла стеклянную дверь и стада оправдываться:

– Когда пришло время идти учиться, школа только открылась, папа с недоверием отнёсся к ней, сказал, что там пудрят мозги, и он научит нас всему сам, по старинке.

– Он все-таки многое упустил в твоём образовании, – пожурил Дэниэл.

– Хватит издеваться.

– Ладно-ладно. Как только в нашем доме появился Альберт, тогда ещё совсем мальчишкой, Эдмунд рассказывал ему на ночь одну и ту же сказку. В далёкие времена в одном королевстве правил мудрый, но уже старый и слабый король. Подданные любили его, однако неприятели и завистники уже окружили его и маленького наследника. Тогда король позвал своего верного друга чародея на помощь. Он попросил его создать такое существо, которое превосходило бы в силе и уме любого человека, которому не нужен был бы отдых, Так что оно стало бы лучшей охраной для его маленького сына. Чародей многие дни провел в своем подземелье, колдуя, смешивая травы, изготавливая зелья и снадобья. Вот спустя тринадцать ночей его эксперимент увенчался успехом, человек, которому он дал зелье перестал быть простым человеком. Его мышцы были настолько сильны, что он мог без труда поднять замок одной рукой, его реакция была настолько быстра, что движения самой ловкой мухи казались ему движениями умирающей черепахи, ему не нужен был сон, так как он был бессмертен и неуязвим. Чародей радовался своей удаче до тех пор, пока не узнал цену, которую природа назначила на это существо. В королевстве за две ночи нашли двадцать обескровленных мужчин и женщин. Для того, чтобы поддерживать великую силу и бессмертие, существо питалось кровью других людей. Тогда чародей наложил ещё одно заклятие на существо, которое сделало его уязвимым, серебро в сердце стало для него смертельным оружием. К счастью для короля и его народа, чародей смог научить существо контролировать чувство голода, и оно больше не убивало по ночам людей, но каждый человек в королевстве теперь жертвовал немного своей крови каждый день, ради своего короля и собственной безопасности. Считается, что так появились вампиры. У нас нет особой оживляющей силы, мы просто охрана.

– Ясно, – глубоко вздохнув, прошептала Ольга, и они вернулись в гостиную, где Женя в сотый раз пытала себя и окружающих, задавая один и тот же вопрос:

– Откуда он узнал?

– Это уже не важно, но Эдмунд намерен открыть дело, – утвердил Дэниэл.

– Думаю, он это уже сделал, – печально заметила Евгения и, обращаясь к Ольге, спросила,– Ты не говорила отцу о том, что с Юлей?

– Он знает и без моего сообщения, – грубо отвечала Ольга, – Удивлена, что телефон до сих пор не разрывается от его звонков.

– Они с мамой придумали кое-что интереснее, – положив на стол телефон и какую-то бумагу в конверте, констатировала старшая сестра, – На тебя оформлен билет обратно домой на сегодня через три часа. Твой приезд не обсуждается.

– Он сказал зачем? – спокойно уточнила Ольга, продолжая мерно стучать по столу тонкими пальчиками.

– Практику в фирме проходить, – со вздохом Женя передала услышанное от матери.

– Кто бы ему поверил… – обреченно заметил Альберт.

– А почему только тебя? – удивился Дэниэл, – Без Юли?

– Говорю же, ему, наверняка, все известно, – раздраженно пояснила Ольга.

В ту же секунду, как Ольга договорила, стукнула входная дверь, и в гостиной появился Джек, который должен был остаться и охранять Юлю в больнице, пока Эдмунд не пропадет с радаров.

– Что сказали врачи? – тревожно спросила Женя.

– Ночь еще должна провести в больнице. Завтра днем заберем. Проблем с полицией не будет, они не станут регистрировать ее официально, – сообщил Джек.

– Отлично, – угрюмо заключила Ольга и добавила, встав с дивана, – На этом нам лучше разойтись. Я сама доберусь до аэропорта.

– Ольга, – окликнул Дэниэл и хотел пойти за ней, но Ольга остановила его.

– Я позвоню, как поговорю с отцом, – сказала она и поднялась к себе в комнату, собирать вещи.

– Спасибо, – поблагодарила уходящую сестру Женя.

Ольга тяжелым шагом и с тяжелым сердцем поднималась вверх по деревянным ступенькам, мысленно представляя себе встречу с отцом. В животе крутило от волнения, разочарования и ощущения бессилия,


Глава 7.


В жизни всегда есть место подвигам.

М. Горький

Господин N был человек чрезвычайно ответственный, внимательный к каждой мелочи. Щепетильность эта была в нем развита настолько, что если господин Н видел складку на рукаве своей рубашки, то спешил тотчас переодеться или любым другим способом устранить ужаснейшую некрасивость, а если не предоставлялась никакая возможность исправить бедственное положение, он прятал злополучную складку под пиджак и всегда поворачивался к собеседнику только выглаженной стороной. За всю свою жизнь господин N сколотил огромное состояние, так что окружающим легко было сделать вид, что никакой складки на рубашке нет, ведь указывать столь влиятельному и уважаемому человеку на такую мелочь даже как-то низко. С лицом, полным искреннего воодушевления и задушенной искренности, господин N проходил все девять этажей здания своей корпорации. Взгляд его красно-карих глаз, спотыкаясь и подпрыгивая, пробегал по несметному количеству компьютерной техники, продавливающей стеклянные офисные столы, его острый слух ловил грохот закрывающихся дверок тумбочек, разрывающий нервы звук звонящего телефона, спокойно-приятные голоса секретарей в черных юбках по колено. Любая из этих юбок почла бы за честь уйти с господином N сегодня домой, но все чаще и чаще он уходил только с одной своей любимой подругой – папкой документов с возросшими акциями своей компании.

Юридическая корпорация, пожалуй, самая большая в столице России, находилась на Проспекте Мира рядом с античной архитектурой здания арбитражного суда. Господин N, являвшийся держателем пятидесяти одного процента акций компании и непосредственным ее основателем, столкнулся с Ольгой в холле, но встреча их не имеет для моего рассказа особенного значения.

Первым делом по прилету в Москву Ольга отправилась сюда по немедленному требованию отца узнать, можно ли ей пройти здесь трехмесячную практику. Собственно именно это и являлось официальной причиной столь поспешного ее возвращения в Россию. Ольга предварительно позвонила, ей назначили встречу с юристами, которые получают настолько большой объем дел, что не справляются самостоятельно и вынуждены искать личных помощников. Она поднялась на пятнадцатый этаж, устроилась на стуле около открытой двери кабинета номер 221В. Ольга держала в руках книгу Хемингуэя и внимательно прислушивалась к разговорам с той стороны стены. Говорил басистый мужской голос:

– Полномочия судьи федерального суда прекращаются, – голос сделал паузу, видимо, читая текст, – абзац второй утратил силу по истечении девяноста дней после дня официального опубликования Федерального закона от 17 июля 2009 г, на следующий день после вступления в силу решения квалификационной коллегии судей о досрочном прекращении полномочий судьи. Судья федерального суда, срок полномочий которого истек в связи с достижением им предельного возраста пребывания в должности судьи, продолжает осуществлять свои полномочия до окончания рассмотрения по существу дела, начатого с его участием, либо до первого назначения судьи в данный суд.

– Судья оправлен в отставку по собственному желанию, – заговорил второй голос, чуть тоньше и моложе первого, – Приговор – в топку! Да вряд ли и найдете. Слишком уж уникален случай сам по себе. Давайте ответим на один – единственный вопрос. Начнем хотя бы отсюда. Кто имеет право на провозглашение приговора? Пришло «тело» (не хочу никого обижать) и зачитало приговор. А почему бы не сделать так, чтобы приговор читался секретарем? Смотрите, судья написал, подписался, остался технический вопрос – прочитать. Неужели у судьи так мало дел, что он тратит время на озвучку? А вот для прокуратуры другой пример. Чела уволили из рядов прокуратуры 21.12, до этого момента он исправно ходил в качестве государственного обвинителя на процесс. Оглашение приговора состоялось 22.12. Чел присутствовал при оглашении, но не в качестве зрителя.

– Ну ладно уж. ГО не оглашает приговор, – вмешался третий голос, принадлежавший мужчине лет тридцати.

– Ладно, – согласился второй, – перебор. Но тут заметим, что приговор оглашает судья, потому что приговор оглашается Именем Российской Федерации. РФ делегировало эти полномочия судье. А что если на момент оглашения судья уже лишился этих полномочий? Законно или нет провозглашение приговора?

Зайдем с другой стороны. Когда приобретается статус судьи? Для простоты, федерального? С момента подписания и опубликования указа Президента РФ. Вроде я прав. Теперь задачка. Указ подписан 12.05 и опубликован 21. 05. Технические моменты (получение удостоверения, ключей от кабинета, перенос трудовой книжки) еще не пройдены. А «наша честь» совершило, три раза тьфу, преступление 25.05. Оно спец субъект? Я думаю, да. Хотя повторюсь, человек еще может числиться юрисконсультантом в фирме «Рога и Копыта».

– Ладно, это еще фигня, – вступил в разговор третий голос, – был у нас случай, ты, наверное, об этом знаешь. Пришел к нам работать после увольнения с одного места службы в другое один парень. Так как он уже работал следователем, но восстанавливался, его отправили на стажировку. Но у нас начальник по СУ отмороженный полностью, пиши, говорит, что ты следователь и расследуй от своего имени. И так еще нескольким стажёрам сказал, которые восстанавливались. Все бы ничего, только один из этих чудо следаков решил денежку срубить, его накрыли. Привезли в СОСК, а там он заявляет, так и мол и так, я стажер, ребята. Против него отказной вынесли, хотя вполне могли по 159 возбудить. Но потом прокуратура запросила на нас всех приказы и аттестации. В общем, более 50 уголовных дел в суд были отправлены не законно. Как вы думаете, хоть один приговор отменили? Черта с два, а люди уехали отбывать, кто 10, а кто 15 лет. Это я к тому, что законно, а что не законно.

– Итак, с момента подписания и опубликования указа Президента РФ. Вроде я прав, – снова заговорил второй голос.

– Согласен, – проявился четвертый голос, – По формальным признакам просто так никто приговор ломать не будет, я так думаю, что, заявляя треблвание об отмене приговора по указанным обстоятельствам, нужно аккуратно доводить до суда мысль, что если суд пойдет навстречу, то приговор можно не отменять, а изменить. У меня как-то в кассации из-за судейского косяка человеку по части 3 статьи 264 оставили условный срок, но отменили лишение прав! Представляете, как это звучит?! Совершил нарушение ПДД, в результате которого образовался труп, но лишать прав не надо. Пусть ездит дальше!

– По заявленной теме, – вдруг возобновился первый голос, – можно рассуждать и ссылаться на нормы права, но суды клали на закон. С нашими городскими судьями-криминалистами я давно знаком, есть выходцы из прокуратуры, но они тоже просчитываются на раз-два. Судьи-криминалисты просто офигевшие циники, передирают с принесённой следаком флешки ОЗ и фабрикуют из него приговор. Мозги сгнили давно, осталось непоколебимое убеждение в том, что невиновных в суде не бывает.

– Ну уж они создали вообще нечто! – возмутился второй голос, – исходя из их выводов, судья, ушедший в отставку, сохраняет звание судьи. Только в надзор, и не полениться дойти до Верховного.

– Если в России ничего не изменят, – заключил четвертый, – то и приговор ломать никто не будет. Надзор тоже какую-нибудь чушь напишет. Мне так кажется, что можно сразу в ЕСПЧ жаловаться, там к процессу более уважительно относятся.

Звонкий голос отвлек Ольгу от подслушивания разговора, ее пригласили в кабинет, где проходило собеседование. На то, чтобы очаровать юриста, Трубецкой потребовалось менее пятнадцати минут, и, получив приглашение на работу, она поехала домой.

На пороге дома ее ждала Александра Михайловна. Вид у нее был встревоженный, словно у воробья, мимо которого пронеслась пуля. Она всеми силами отмахивалась от надоедливых и пугающих мыслей и предчувствий, но безуспешно. Так всегда бывает, самая гадкая мысль имеет самые липучие свойства.

Увидев свою дочь, Александра Михайловна облегченно вздохнула и широко развела руки, впуска Ольгу в свои теплые, нежные объятия.

– О, дорогая! – прошептала она, улыбаясь и скрывая горячую, бегущую по щеке слезу.

– Мама, я, – начала Ольга, но не смогла договорить.

– Тш,все потом. Сначала отец.

Они вместе поднялись к тому самому лифту наверх, в полной тишине Александра Михайловна накинула на Ольгу плащ, вызвала лифт, поцеловала дочь в лоб и быстрым мелким шагом вернулась в гостиную. Шум открывающихся дверей и негромкий писк – сигнал оповестили Трубецкую о прибытии на место. Опустив голову и сильнее натянув капюшон, она быстро прошла по небесным коридорам к кабинету отца. Собравшись в один большой, твердый камень, Ольга постучалась и вошла, услышав разрешение.

В кабинете было темно и холодно, свет исходил только от кожаной лампы , стоящей на рабочем столе. Петр Алексеевич сидел в кресле, разыгрывая партию шахмат и отмечая каждый ход в своем блокноте.

– Итак, – словно гром в этой гробовой тишине разразились слова Трубецкого, – ты поговорила с сестрой по поводу наследства?

– Она не займет твое место, – отвечала Ольга, все еще стоя у самой двери кабинета.

– Почему? – не отрываясь от игры, грубым отцовским голосом спросил Петр Алексеевич.

– Зачем этот бессмысленный допрос, ты прекрасно знаешь ответ, – смело и твердо сказала Ольга, снимая капюшон и садясь в кресло напротив отца.

– Завтра твои сестры едут домой, – Трубецкой поднял голову и был теперь полностью в диалоге с дочерью, оставив без внимания недоигранную партию, – А ваших… с ними будет другой разговор.

– Посадите нас под домашний арест? – ухмыльнулась Ольга, – Я просила на день рождения лосьон от подростковых прыщей?

– Не хами мне!– закричал Петр Алексеевич, и крик его был сопровожден тяжелым ударом кулака по столу, так что фигурки подпрыгнули и перепутали свои места на доске, – Все намного серьезнее, чем вы там себе думаете, – немного помолчав,– Если еще осталось чем.

Приняв последнюю фразу отца как личное оскорбление, Ольга загорелась яростью. Она резко поднялась с кресла, задев коленями несчастный стол с несчастными запутавшимися фигурками, и зло выпалила:

– Я еду, когда посчитаю нужным.

– Ты никуда не уедешь из этого дома, – теряя голову, отвечал отец.

– Не желаю об этом больше говорить, – отрезала Ольга, собираясь уйти из кабинета.

– Ольга, стой! – возмущенно крикнул Петр Алексеевич, – Я с тобой еще не закончил.

– Мне все равно.

– Ольга! – выпрыгнул из кресла разъяренный отец, – Из-за тебя пострадала репутация всей семьи, из-за ваших капризов Евгения никогда не займет это кресло, из-за тебя чуть не умерла твоя сестра. Все еще все равно? Не думал, что воспитал дочь, неспособную брать ответственность за собственные решения.

– Отец, – тихо и мягко начала Трубецкая, – Я знаю, что виновата. И не избегаю ответственности, но не понимаю причин, по которым моя личная жизнь так интересует все Верховное Правительство.

– Вы нарушили закон, – разговор, пережив девятый вал, переходил теперь в более спокойное русло, и голос Петра Алексеевича становился все размереннее и ровнее.

– Какой? Почему он был принят?

– Так было необходимо, – уклончиво ответил Петр Алексеевич, так, как обычно отвечал на больших собраниях советов на нежелательные вопросы.

– Необходимо было поставить светофоры в городах, иначе бы люди гибли в бесконечных авариях. А это бред какой-то, – немедленно парировала Ольга, нащупав слабое место оппонента.

– Ты хочешь знать?

– Конечно, я хочу знать.

Петр Алексеевич подошел к стенному шкафу с книгами, выдвинул нижний ящик и вынул оттуда сундук очень старого образца, затем вернулся к столу, поставил его перед Ольгой и тяжело рухнул в свое кресло.

– Держи, – сказал Трубецкой и закурил трубку.

– Что это?

– Это дело номер 9665 Эрика Ким и Киры Эстер, – говорил Петр Алексеевич, делая глубокий вдох табака, – Ким – хранитель в пятом поколении. Эстер – сбежавшая дворянка, ставшая вампиром в двадцать один год. При них начали создаваться первые гибридные семьи. Тогда Верховному Правительству стало известно, что при смешении черной и белой крови рождается чудовище, способное воскрешать мертвых. Немедленно был принят закон о строжайшем запрете союза хранителей и вампиров. Любое нарушение этого закона каралось смертной казнью. Но этих семей становилось все больше. Правительство создало специальных Сейм, состоящий из 9, скажем, человек, – пять хранителей и четыре вампира, и наделил его правом делать с семьями все, что он захочет, лишь бы таких семей больше не существовало. Сейм построил Крепость, в которой пытал и убивал не подчиняющихся закону ребят. Кира и Эрик нашли остров, куда стали перевозить все гибридные семьи. Их операция по спасению себя и себе подобных провалилась. Через шесть месяцев их поймали, отвезли в Крепость.

Ольга внимательно слушала рассказ отца, стараясь ни одним мускулом на своем лице не выдать ужас, охвативший и сковавший ее сердце. Она взяла изображение сидящих в два ряда девяти фигур, перевернула его и прочитала надпись чернилами мелким почерком: «Владимир Трубецкой, Либрон Клеменс, Арнитан Эпс, Индраждит, Олов Нильсон, Фернандо Коко, Карлос Джорге, Анэт Де Поль, Юншэн Ван Ли». Черно- белый снимок кое- где выцвел от времени, так что лиц почти невозможно было разглядеть, но было отчётливо ясно, что смотрели они строго в камеру, и взгляд у них был тяжёлый, как молот, и суровый, как климат в русской тайге. На них висели темного цвета плащи, с какой-то нашивкой на левом плече, то ли вроде змеи, то ли тернового венка: Ольга так и не сумела разглядеть. В центре сидел жилистый старик с опустившимися мохнатыми бровями, нависающими над узкими сощуренными глазками. Коршунский взгляд подчеркивался выступающим вперёд длинным носом с горбинкой. Губы его сжались в хитрой улыбке, отчего съехали на правую половину лица. Впавшие рыхлые щеки уже провисали, обезображивая контур лица. Сидел он вальяжно, выпрямив спину и раскинув руки, и цвет его мантии отличался от остальных, но на черно-белом снимке нельзя было точно определить.

– Я могу забрать это? – тихо спросила Ольга, показывая на документы.

– Бери,– махнув рукой и сделав еще одну затяжку, разрешил Петр Алексеевич, – Читай. Эти бумаги переданы мне по наследству.

– Почему именно тебе?

Отец посмотрел на дочь своими большими мудрыми глазами, опустил их снова на сундук и со вздохом ответил:

– Главой Сейма был твой прапрадед. На фотографии ведь написано «Владимир Трубецкой».

Ольга оцепенела. Она едва вздрогнула, ожила, холодными руками подвинула сундук ближе к себе и ,прочистив горло, задала еще один вопрос:

– И что он делал?

– Все, чтобы найти эти семьи и потопить Киру и Эрика вместе с их Атлантидой, – вздохнул Трубецкой и продолжил, отведя взгляд от дочери в окно, – Он был одним из последних магом. Нашла старшая беда, все хранители с магическими способностями погибли примерно в течение 10 лет после его смерти.


– Как он умер? – дрожащим голосом произнесла Ольга, пряча фотографию назад.


– Возвращался из крепости, корабль разбился о скалы. Его тело так и не нашли. Подозревали, что это было подстроено, он был деспотичен и нажил много врагов за свою карьеру.


– Заслужил, – твердо сказала Ольга.


– Не будь так жестока, – покачал головой Петр Алексеевич.

– Я приду позже, – твердым громким голосом заявила Ольга, забрав сундук и подойдя к двери, – когда прочитаю.

Одной свободной рукой она накинула обратно на голову капюшон и, толкнув дверь, вышла из темного кабинета в светлый коридор. Стук захлопнувшейся двери никак не повлиял на замершее состояние Петра Алексеевича, его взгляд уперся куда-то в угол кабинета, рука застыла с дымящейся трубкой, он глубоко вздыхал и думал.

Трубецкая проходила по длинным коридорам Небесной Канцелярии, и ее мучали размышления такого разнородного характера, что голова ее гудела и болела одним разом сильнейшим образом. Она думала о прадеде, о деле номер 9665, о людях, которые ее окружают. И размышления ее представляются мне чрезвычайно любопытной пищей для любого мозга. Интересно, как же так выходит, что мы можем быть такими похожими и такими разными одновременно? Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Но при этом противоположности притягиваются. Говорит ли это, что человек – существо непостоянное, запутавшееся? Или, напротив, разумное и многогранное? Если мы выбираем людей, обладающих характером, подобным нашему, чтобы мы смотрели на мир под одним углом, то как рождаются непонимания и споры?


Глава 8.


Слезой заслонившись от ветра,

Над желтой осенней травой

Я выну письмо из конверта,

И голос послышится твой.

Л. А. Завальнюк

В каменном сундуке уже постаревшие, но по-прежнему ясные и четкие, прислонившиеся друг к другу спали самые важные документы в истории того мира. Аккуратно и ловко Ольга вынула стопку сложенных в несколько раз листов желто-коричневой бумаги, похожей на пергамент. «Сжечь немедленно» гласила надпись на поверхности импровизированного конверта. Ольга провела пальцем по выдавленным черными чернилами буквам и развернула первый лист. Ровным и мелким почерком была исписана вся площадь пергамента. Нигде не было ни адреса, ни подписи. Характер почерк имел женский.

Усевшись на пуховое одеяло, лежащее на высокой кровати, Ольга принялась читать секретные, скрытые документы, а точнее сказать, письма Эрика и Киры. В любой другой ситуации мы с вами должны бы были осудить столь наглый и откровенно неприличный поступок – читать чужие личные, наверняка, любовные переписки, но всвязи с обстоятельствами и отсутствием любых других источников информации, думаю, можно снисходительно, даже с пониманием отнестись к действиям Трубецкой.

Итак, оперевшись на спинку кровати и положив перед собой пачку завернутых писем, Ольга начала читать письма Киры одно за другим.

«В моей голове достаточно много мыслей, чтобы задавать вопросы. Вопросов достаточно много, для того чтобы искать ответы на них всю жизнь. Но достаточно ли жизни, для того чтобы ответить на всё?…

Я чувствую запах тающего снега, его приносит поток чистого и холодного воздуха в мою комнату. Сидя перед окном, я смотрю на застывшую природу: небо совсем стеклянное, не синее, не яркое, оно просто замерзшее, как и деревья вокруг, дома, машины, как я… Все застыло в ожидании весны, а чего жду я? Все оттает и начнет жить заново, а я? А я стою под потоком ледяного воздуха, наполняю им легкие и стараюсь ни о чем не думать. Впервые за много месяцев оставить гонку и просто насладиться тем, что мне дано, мигом, покоем, что пришел ко мне совсем ненадолго, я в этом уверена. Миг – это уже жизнь, постараюсь полностью окунуться в него. Я чувствую гармонию, совершенное единение и идиллию трех компонентов красоты: музыки, природы и любви.

Стараясь быть идеальными, мы создаем для себя принципы, которым необходимо следовать. Эти принципы создают рамки, границы, которые нельзя переступить. Но что делать, если одна из этих границ мешает тебе быть счастливым? Стоит ли преступить её и изменить собственным идеалам или надо отказаться от части счастья в пользу стандартного идеала? Один человек говорил, что все границы условны и созданы, чтобы их переступать. Все условности преодолимы, надо лишь поставить для себя эту цель. Так что же выбрать? Ах, этот выбор, он вездесущ, но я предпочла бы выбирать между куклой и коляской, стоя в детском магазине, держа маму за руку. Тогда на мне бы лежала меньшая ответственность за выбор. К сожалению, мне не пять лет, и по всем критериям людей считаюсь взрослым человеком. Нужно выбирать самой.

Закрою окно, кажется, я замерзла. Не знаю, может быть, приближающаяся весна так действует, а, может, во мне говорит ребенок, но я все же надеюсь на то, что найду решение, сохранив при этом и верность идеалу и возможность быть счастливой. Моё безверие уходит вместе с зимой, я жду оттепели, я жду ответов…»


«Иногда так хочется плакать, ни от того, что кто-то обидел, ни от того, что кто-то умер, просто от того, что ты останавливаешься и понимаешь, что запутался. Ты вроде бы шел к чему-то большому и нужному для тебя, но в какой-то момент понимаешь, что, работая ради будущего, забыл жить в настоящем. И когда наступает момент осознания того, что в погоне за мечтой ты утоп в мелочах, не приложил все силы для непосредственного достижения результата, тогда слезы так и просятся наружу. Но я не умею плакать, кажется, я все мои слезы закончились, когда не стало самого родного для меня человека, но я нашла другой способ – я пишу, и это помогает мне разобраться в собственных мыслях, разложить все по местам. Дело в том, что когда говоришь, что-то забываешь, а письмо позволяет продумать, взвесить и сказать все, без исключений.

Ты сказал, что я обманываю себя. Сначала я подумала, что в этом ты точно ошибаешься, я могу обманывать кого- угодно, но только не себя. Обладая способностью холодно и трезво рассуждать, анализировать поступки, я предполагала, что рассчитываю каждый свой шаг и каждое свое слово. Поверь мне, так оно и было. Я не прожила ни дня без подведения итогов, без осмысления всего, что я сделала. Но, видимо, этого было недостаточно, потому что сейчас, когда ты мне сказал, что половина всего, чем я занимаюсь, абсолютно бесполезна, я сижу и пишу это. А, следовательно, не была так уверена в себе, а, может, просто слишком много думаю. Самое интересное, что я собиралась читать тебе проповеди, обдумывала, что скажу, но, наверное, в этом и есть разница между нами: я думаю – ты говоришь.

Ты сказал, что я изменилась и не в лучшую сторону, сказал, что это взгляд со стороны, тебе лучше видно. Мне так и хотелось закричать, что ты меня совсем не знаешь, что я всегда такая, это мое привычное состояние, но рассудок велел выслушать тебя до конца, и, знаешь, что я поняла? Я и правда последнее время стала загруженнее, стала брать больше обязанностей, потому что научилась успевать все и начала взваливать на себя лишние дела. Дело в том, что мне никто никогда не говорил «Стоп», а я не считала нужным останавливаться. Все шла и шла, как будто тонула в океане, принимая это за плавание и, когда я научилась дышать водой, ты вытащил меня на воздух, от которого мои легкие отвыкли уже давно. Я стала сопротивляться, однако глупо было бы прыгать обратно в воду, ведь это не называется «идти к мечте», этому есть другое название. Слушая тебя, я понимала, что ты прав, и это понимание приводило меня в ужас. Жить, будучи уверенной в том, что ты делаешь все правильно, а потом осознать, что половина всего никому не нужна… плевать, что никому, она не нужна тебе…

Ты говорил, а я молчала, но не только от того, что была в ужасе, а ещё и от того, что была поражена. Поражена тем, что ты мне это объясняешь, но не в смысле, «как ты можешь мне такое говорить», а в смысле, «для того, чтобы сказать такое, нужно хотя бы пару минут подумать». Значит, ты думал на эту тему, значит, тебе не все равно. И я улыбаюсь, потому что последнее время была уверена в совершенно обратном. «Все твои разговоры только об учебе»– сказал ты, а я могу продолжить – «Зато все мои мысли только о тебе». От части, поэтому я погружаюсь в учебу, здесь я могу решить все сама, разобраться, а тут намного сложнее, и я бегу. Наконец-то нашла слово! Я вообще от многого бегу и куда? В учебу, конечно, больше дорог нет.

Я сначала думала, что ты пытаешься меня перекроить, исправить, изменить. Но чем больше тебя слушала, тем больше понимала, что ошибаюсь. Ты пытаешься сделать что и я, сделать меня лучше. Твоя речь была как никогда кстати. Ты просил меня хотя бы задуматься над твоими словами, я задумалась. Ты прав, надо уделять больше внимания себе и непосредственно осуществлению цели, пора опускать лишние дела и не тратить целую уйму времени на бесполезную ерунду. Я готова следовать этим принципам, мне только нужно знать, что у меня будешь ты, который остановит меня, если я снова увлекусь, и заставит идти дальше. Но ты должен помнить, что наши цели немного различаются. Я хочу, чтобы ты это понял, потому что я принимаю тебя таким, какой ты есть. А ты сможешь принять меня такой, какая я есть (разумеется, я перестану заниматься всякой ненужной чушью)?…»


«Зачем ты держишь меня рядом с собой? Мы четыре недели не виделись, а ты не скучаешь по мне, не ищешь встреч, холоден, когда я прихожу, тебе не интересно со мной разговаривать. Так вопрос остается открытым: зачем ты держишь меня рядом с собой?

Я всегда знала – у нас разные интересы, но наивно полагала, что это сделает нас ближе, было бы нечто новое, мы бы разговаривали, спорили, уверяли… А тебе просто не интересно то, чем я живу. Может, ты не понимаешь, это значит, тебе не интересна я. И снова возвращаемся к вопросу: зачем?

Ты хочешь меня переделать? Не надо. Я не стараюсь переделать тебя и жду от тебя того же. Либо ты принимаешь меня такой, какая я есть, либо… И опять вопрос.

К счастью или несчастью, если ты мне чего-то не говоришь, не значит, что я ничего не знаю. Я все понимаю. У меня достаточно терпения для того, чтобы дождаться относительно спокойного периода твоей жизни. Но при одном условии: я должна знать, что тебе это тоже нужно, что ты всё ещё меня любишь, просто иногда шутишь неудачно. Если нет, мы снова у порога вопроса: зачем ты держишь меня рядом с собой?»


«Я пишу и знаю, что ты никогда не прочтешь это письмо, потому что я никогда не пришлю его тебе, потому что ты сказал никогда не вспоминать о тебе. Но я не могу.. не могу не писать, не могу не надеяться, потому что я люблю тебя, и, как бы я ни пыталась, это сильнее меня. Это внутри меня – уверенность, что все дороги ведут к тебе. Весь этот город дышит тобой и нашим прошлым. Я иду по улицам и вижу тебя. Так скажи мне, как можно забыть тебя, если ты повсюду? Я не могу отпустить тебя, потому что не верю, что все закончилось. Я постоянно чувствую, что ты рядом. Как плохо, что я не могу прочесть твои мысли. Или это к лучшему.. вдруг ты и правда думаешь, что это конец. Прошу тебя, не думай так. Я люблю тебя, и моей любви нам хватит на двоих, я готова ждать и терпеть. Ты понимаешь меня?… Я даже не могу плакать, видимо, сердце надеется, что ты все еще любишь меня в ответ. Как я хочу, чтобы оно было право. Я скучаю, но никогда не скажу тебе этого.

Ты уехал, думая, что там ты будешь счастлив, а я желаю тебе счастья больше всего на свете. Я верю, что если ты уехал, значит, так действительно было нужно. Я буду безумно рада, когда ты добьешься того, чего хочешь. Но я не понимаю, зачем ты оставил меня. Ради меня? Ради себя? Ради чего? Ты развязываешь руки себе или даешь выбор мне? Но мне не нужен этот выбор, я уже выбрала. Выходит, ты сделал это для себя. Я не могу на тебя злиться, ты ко мне не привязан. Очень жаль, что не привязан…

Ты был так холоден. Когда я провожала тебя. Почему? Не хотел меня видеть? Так надо было сказать, я бы не пришла. Но ты позвал и был зол. Я не могу тебя понять, больше не могу угадывать твои мысли. Но даже твое поведение не заставило меня хоть чуть-чуть разлюбить тебя.

Я пишу просто потому, что мне так легче. Я создаю иллюзию разговора с тобой. На бумаге легче разобраться в себе.

Я так люблю тебя! Я буду ждать, пока ты сделаешь все, что хочешь. Знай, я понимаю, что ты уехал не без причин. Ты всегда лучше, чем я думаю. Это правило всегда работало для тебя, как любые формулы в математике. Исходя из этого правила, ты любишь меня как и прежде. Я буду ждать, перестану бороться с собой и просто буду думать, что ты рядом. Чем дальше, тем ближе. Теперь эта формула для нас.

Как жаль, что ты о ней не узнаешь»


«Каждый день я прошу, чтобы этот ад прекратился, но это никогда не закончится. Где бы я ни была, с кем бы я ни была, все одно сходится к тебе. Большего ужаса в жизни я не испытывала! Оставь меня в покое уже или будь всегда только со мной. Что вообще творится в твоей голове? Там есть что-то, что отвечает за мозговую деятельность? Должно же быть что-то, заменяющее отсутствующее серое вещество. Я уже устала от этих писем в стол… Что происходит?

Пожалуйста, догадайся, что нужно мне написать или прийти ко мне. Появись, скажи, что ты жив. Вокруг так много людей, они как пчелы летают около меня и жужжат на уши что-то о «пора жить дальше». Если мое «дальше» обречено жить там, где нет от тебя вестей, то я переезжаю. Неужели ты не скучаешь? Я же знаю, что ты любишь меня. Или нет?.. Господи, ну приди и ответь мне прямо и без промедлений!

Нет… Ты же уехал. Тогда почему я каждый день чувствую, что ты рядом, но не хочешь показываться мне на глаза? Почему я до сих пор о тебе не забыла как о страшном сне? Каждый день я спотыкаюсь об наше общее прошлое, сплю на гвоздях воспоминаний – я не могу больше ходить по этим дорогам, я заблудилась. Либо ты меня находишь и выводишь из этого леса, либо я найду себе медвежью берлогу и проведу там всю жизнь. Всю свою бесконечную жизнь я проведу там в попытках понять тебя.

Я хочу, чтобы ты был рядом. А если не ты, но никого рядом со мной не будет.

Я просто без тебя не могу…»


«Здравствуй, родной! Я впервые начну с приветствия свое письмо к тебе. Я знаю, что это будет первое и последнее мое такое письмо. Совсем последнее мое письмо… Завтра нас уже не будет, может быть, мы хотя бы там сможем быть вместе, верь в это… я верю. Сейчас уже ничего нельзя сделать, больше нечего говорить, просто держись за мою к тебе любовь. Как же редко я тебя говорила, что люблю тебя! Возмутительно редко!

Но знаешь, что замечательно? Завтра я увижу тебя, и этого никто не изменит, никто не помешает нашей встречи. Если увидишь на моем лице слезы, знай, что это слезы радости. Я безгранично рада нашей встрече. От счастья разорвется моя грудная клетка, а не от рыданий и горя. Мы вместе, я всегда была на твоей стороне, не сдавайся. Мы все правильно сделали. Не было другого пути, это правда, просто держись, мы справимся, мы вместе… Я верю, что смерть – это всего лишь врата, когда они закрываются, открываются другие. Это только начало…

Я люблю тебя! Жду, когда же наступит завтра.

Чем дальше – тем ближе, помнишь?»


Закончив со стопкой писем Киры, Ольга принялась изучать другие документы, перебирая которые она нашла беспорядочно раскиданные письма, написанные уже рукой мужчины. Может быть, письма Эрика не показались Сейму настолько опасными, как письма Киры, раз они не лежали вместе с теми, что должны были отправить в огонь. Трубецкая собрала все листы, разложила их в правильном временном порядке и начала читать.

«Больше всего на свете я хочу, чтобы сейчас ты обо мне не думала. Мои поиски продвигаются еще медленнее, чем я мог себе это представить. Ты мне сейчас очень нужна. Но пусть все остается так, как есть. Тебе нужно жить дальше в безопасности с кем-то, кто сможет сделать тебя счастливой и никогда не заставит тебя плакать.

Я постараюсь построить такой мир, где еще одна глупая пара, такая же как мы, сможет жить спокойно и каждый день дарить друг другу улыбки. Может быть, у меня это получится совсем скоро и тогда я смогу прийти к тебе и сказать, как сильно я тебя люблю. А, может быть, когда это произойдет, меня уже не будет в живых, и тогда ты придешь к моей могиле и сообщишь радостную новость. А, может быть, когда у меня получится построить нам с тобой идеальное будущее, ты уже не захочешь делить это будущее со мной. Может быть, ты уже сейчас этого не хочешь.

Хорошо, что я об этом не знаю. Лучше я буду теряться в догадках и жить в обмане, чем знать, что больше тебе не нужен. Как же я по тебе тоскую!

Я хочу, чтобы ты была рядом. Кроме тебя, рядом со мной никого никогда не будет.

Я без тебя просто не могу»


«Я пишу, зная, что ты не прочтешь мое письмо. Ты, верно, ненавидишь меня уже, перестала и думать обо мне, спрашивать. Оно и к лучшему… Нет! Нет! Не к лучшему! Хочу, чтобы ты любила меня, как я тебя, как раньше. Знаю, я все испортил, но, поверь мне, я правильно сделал. Ты не прочитаешь этого письма, а я все пытаюсь объяснить тебе причины своего поступка. Наверное, даже больше себе, чем тебе. Мне самому тяжело, но я не могу просить тебя любить меня. Я не могу лишить тебя свободы, права найти что-то лучшее, в конце концов, моя жизнь – опасность. Для начала я сам разберусь в этом, если получится так, как я планирую, вернусь за собой. Если, конечно, ты будешь меня ждать.

Я умоляю тебя, жди… но никогда не осмелюсь попросить об этом вслух, никогда не скажу тебе, потому что ты… Я не знаю! Я ничего не знаю – не знаю, что будет дальше, не знаю, что ты скажешь, не знаю, что случится. Я могу рисковать собой, но не тобой. Я люблю тебя, и буду кричать об этом внутри себя, не прошло ни минуты без мысли о тебе. Будь счастлива.

Пойми, это дело сейчас важнее всего. Если бы ты знала, что я уехал, чтобы создать этот город, я уверен, ты бы поддержала меня. Но я не могу сказать тебе, зачем я уехал: Ты поедешь со мной, а это опасно. Как только обо мне узнают, на меня тотчас объявят охоту. Я не хочу подвергать тебя такому риску. Но это лишь один вариант развития событий. Может быть, что ты, узнав о моем деле, рассмеешься, скажешь, что это глупости и оставишь меня… Прости, что я так сомневаюсь в тебе, я не имею такого права.

Прости меня за мое поведение тогда.. Я был так зол, но не на тебя, ни в коем случае так не думай. Я оставил тебя – эта мысль не давала мне покоя, она раздражала мой мозг, как раздражает назойливая муха своим жужжанием в ясный день. Я говорил, что ты свободна, боясь, что ты воспользуешься этой свободой. Ты улыбалась, была весела. Почему? Все, о чем я прошу тебя, люби меня.. Нет, нет.. Я не могу , не долен этого просить. Я люблю тебя.

«Так получилось» – я сказал тебе это, когда ты спросила, почему мы расстаемся. Я ответил. Прости меня.

Я люблю тебя. Жди меня, умоляю. Но ничего тебе не скажу»


"Ты замечала, что наши с тобой письма никогда не начинались с приветствия? Я думаю, это от того, что мы не прощались. Боюсь, теперь настало время. Я хочу, чтобы ты знала, что я не жалею ни о чем. Я безумно рад встречи с тобой, пусть даже мы сделали не все, что было в наших силах, чтобы помочь таким же как мы, но, будь уверена, этот город, который мы создали, поможет им, когда нас не будет в живых. Я люблю тебя. Ты не увидишь этого письма никогда. Пишу и не могу понять этого НИКОГДА. Ты знаешь, они решили наказать нас – убить на глазах друг у друга. Они, верно, совершенно не понимают, что я увижу тебя перед своей смертью, а это моё самое заветное желание. Так что они сделали мне своеобразный подарок.

Ты бы улыбнулась, когда прочитала это. Раньше я бы сомневался в том, что ты чувствуешь сейчас. Но теперь я точно знаю, ты разделяешь мои мысли. Ты всегда это делала. Сколько бы ошибок я ни допустил, ты всегда прощала меня, понимала, искала выход, даже если я практически сдавался. Больше не нужно никаких доказательств, мы всем доказали… Я люблю тебя. Может, мы увидимся?..на том свете! Смешно, быть ангелом и не знать, есть ли рай, впрочем, если есть хоть какой-нибудь потусторонний мир, мы будем там вместе.

Завтра мы увидимся, не могу дождаться завтра.

Помнишь, чем дальше – тем ближе»


Глава 9.


Все ответы находятся в тебе.

Ты знаешь больше, чем написано в книгах.

Но чтобы вспомнить это-

нужно читать книги, смотреть в себя,

слушать себя и доверять себе.

Л. Н. Толстой


Василий Трубецкой любил трудиться, за что бы он ни брался, все у него выходило ровно и складно, словно он был мастером в том деле. Мне представляется, что причиной таких способностей стала отнюдь не особая одаренность, данная свыше только ему одному во всем свете, а уникальный подход родителей к его воспитанию и образованию с самого рождения. Чтобы ни делал Василий: рисовал, лепил, строил, писал, готовил и так далее, – за все, что в итоге у него выходило, его в первую очередь хвалили и восхищались работой, даже если нос у собаки был кривой, пирог пересоленый, гвоздь вбит кривовато. И уже окрыленный своим успехом ребенок слушал замечания и бежал делать эту же работу, но с еще большим интузиазмом, ведь когда мы лучшие в какой-нибудь сфере, нам приятно возвращаться в нее снова и снова. Здесь я бы хотел поведать читателю интересный факт, на мой взгляд, у великого итальянского мастера Страдивари не получилось передать все секреты своего искусства собственным детям. Почему? Если вы хотите отбить желание чем-то заниматься у своего ребенка – говорите ему, как плохо у него это получается. Постоянно критикуя работу сыновей Страдивари полностью избавил их от любви к своему ремеслу.

Однако кризисы личности бывают у любого ребенка, и вот для Трубецкого этот кризис выразился в скептическом отношении к необходимости изучать литературу. Беседы Александры Михайловны никак не помогали, тогда Ольга приняла решение подтолкнуть брата к литературоведению сама, и начать стоило, как ей казалось, с совместного похода в школу, чтобы убедиться, что предмет преподается правильно, доступно и интересно. Без пятнадцати восемь утра Василий в костюме ожидал свою сестру, он был несколько смущен ее решением как маленького сопровождать его в школу, но любовь к ней и уверенность в благих намерениях помогали ему мириться с положением. Он терпеливо ждал, пока Ольга собирала свою сумку будто бы она тоже собиралась учиться, когда она закончила, Василий взял с нее слово, что она будет присутствовать только на уроке литературы и не станет привлекать к себе много внимания, афишируя их кровное родство.

Если вы помните, Трубецкой учился в спецальной школе для хранителей, дверь в которую находилась чуть дальше того самого лифта в Небесную канцелярию. Дверь эта вела сразу в коридор школы, он был такой же светлый и просторный, как в канцелярии. Вдоль всего коридора, протяженностью несколько километров, было расположено множество дверей, из которых выходили другие ученики других стран. Начиная со второго этажа, располагались учебные кабинеты для разных курсов: на втором этаже первые курс, на третьем этаже вторые курс и так далее. Всего школа насчитывала около пятнадцати тысяч учеников по полторы тысячи на курс, семьдесят пять классов в параллели. Всего восемь курсов. Помимо привычных для нас с вами предметов в международной школе хранителей изучали такие дисциплины, как учет человеческих ресурсов, планирование и дипломатия, межпланетное право, межвидовое право, международное судопроизводство и еще несколько, которые я, увы, запамятовал. Каждый студент изучал три языка- один язык своей страны и два дополнительно по выбору. Каждый новый курс дисциплины сменяли друг друга, уходили и приходили, и только один предмет длился все восемь лет обучения – литературоведение. Все произведения старались изучать на языке оригинала, конечно, учитывая изучаемые студентами языки. По выпуску из школы студенту выдавался тот образец документа об образовании, который катируется в стране проживания.

Поднявшись на восьмой этаж, так как Василий был на седьмом курсе, Трубецкие прошли к классу первой в расписании дисциплины, на счастье, это оказалась именно литература.

– Здравствуйте! – со звонком зашла в класс немолодая учительница, заполняя пространство своим энергичными словами и действиями, и сразу же атмосфера в кабинете и настрой учеников из расслабленного превратился в рабочий на сто процентов, – Записываем тему сегодняшнего урока: «Роль библейских глав в романе Булгакова. Философско-поэтические проблемы". Тема совести, – учительница сделала кроткую паузу, чтобы дети могли записать услышанное, и продолжила, – Сколько всего глав в романе?

Вверх взлетели руки, желающие дать ответ на вопрос, преподаватель указала на девочку за третьей партой, и та быстро и громко заговорила:

– Всего в романе 32 главы плюс эпилог.

Учительница одобрительно кивнула.

– Из них 4 главы о Понтии Пилате,– сказала она, стоя у первых парт,– всего это одна шестая романа, но эти главы являются его содержательным центром, – снова под запись,– В романе автор пытается решить важные философские вопросы. Что есть истина? Что движет человеком? Существуют ли какие-нибудь нравственные категории или человеком движет страх перед силой и смертью, жаждой власти и богатства?

Ребята старательно записывали каждое слово, выделяли что-то маркерами, карандашом подчеркивали строки в книге и ставили на полях восклицательные знаки.

– Центральные персонажи в Ершалаимских главах? – спросила учительница.

– Понтий Пилат и Иешуа Га-Ноцри.

– Кто такой Понтий Пилат? – класс немного замешкался, – Смотрите в книгу, работайте с текстом.

Все глаза опустились в книгу и жадно глотали текст в поисках ответа. Учитель дала слово каждому, кто поднял руку. Ученики зачитывали отрывок и комментировали его.

«В белом плаще с кровавым подбоем», – зачитал кудрявый рыжий мальчик и прокомментировал, – прокуратор является частью деспотической машины, незащищенной снаружи и обагрённой кровью изнутри.

Руку подняла девочка, сидящая за первой партой, учительница указала на нее, и ученица быстро затараторила:

– «…шаркающей кавалерийской походкой…» – это значит, что Понтий Пилат опытный боец, мужественный воин, что он заслужил пост прокуратора.

Преподаватель снова согласно кивнула и задала следующий вопрос:

– Как в время допроса ведет себя прокуратор?

– Во время допроса, – говорил обладатель писклявого голоса, – у прокуратора болела голова, поэтому он не мог притворяться, он ведет себя естественно.

– Запишем,– скомандовала учительница, – геликрания – болезнь прокуратора. Способ самовыражения героя, он честен, притворяться у него нет сил, он прямее держится своих интересов. Итак, как меняется поведение Пилата?

Снова вверх взлетели руки, и по очереди посыпались ответы:

– Сначала он решает повесить Иешуа, не обременяя себя допросом , он задает бессмысленные вопросы из чувства долга, – говорила девочка в круглых на пол-лица очках, – затем у него возникает желание спасти бродягу из чувства сострадания, милосердия, человечности.

– Но появляется новое обвинение «оскорбление величества», – продолжает другая девочка в синей блузке и ветреными глазами, – прокуратор проявляет малодушие, трусость и утверждает смертный приговор из-за страха погубить карьеру, боязни доноса. Он идет против голоса совести.

– Иешуа – простодушный,– пробасил сидящий за последней партой мальчик с серьезным видом, – он цельная личность, убежденный в том, что он проповедует. Га-Ноцри обладает свободой, которая позволяет ему быть самым собой.

Позвольте мне, дорогой читатель, сделать некоторое отступление. Я часто думаю о том, что же является первостепенным и приоритетным в вопросах педагогике, в чем залог успешного обучения, и я пришел к выводам, которыми теперь хотел бы поделиться с вами. Я выделил два вопроса, которые поставил над всеми остальными – кто и как преподает – по моему скромному мнению, эти два аспекта становятся главными определителями успеха в обучении. Если учитель положительно настроил учеников по отношению к самому себе, если он интересен как личность, он умен, справедлив, мудр, ученики будут его уважать. Таким образом, коммуникация налаживается легче и проблем с мотивацией возникает в разы меньше, так как учитель сам превращается в мотивацию «из- вне» для своих студентов. А вот как внутренне мотивировать ребенка изучать тот или иной предмет? Дело за методами обучения. Если учитель сумел правильно и доступно поставить цель перед учениками, побудил их решать задачу, то есть убедил их в жизненной необходимости знать и уметь «нечто», излучающиеся на уроке, тогда включение студентов в работу будет абсолютным. Во время занятия должен происходить творческо-исследовательский процесс в дружеской атмосфере с дальнейшей оценкой результатов. Успех учебной деятельности в ничтожно малой степени зависит от технологий, нет разницы, где вы написали информацию – на доске мелом или вывели 24 шрифтов в Microsoft Present, покажете вы слайды, видео или картинки не имеет значения. Важен процесс продуктивного диалога между учениками и наставником (я намерено расширяю ранее заложенный смысл в слово и профессию «учитель», потому что они несут в себе бесконечно больше значимости, чем мы все привыкли предполагать) и совместной плодотворной работы.

Но вернемся к уроку, где Ольга не только внимательно слушала, но и конспектировала все, что говорил преподаватель. Урок, как показалось Ольге, был превосходным. Тщательная работа с текстом книги, глубокий анализ и понимание авторской позиции, при этом дети имели твердое право на собственную точку зрения и должны были ее отстоять, приводя весомые аргументы. Вот что осталось в Ольгиной тетради после окончания занятия:

"Иешуа – бродячий философ, беззащитный и физически слабый человек, проповедует добро, истину и свободу.

Пилат – с одной стороны, деспот и тиран, с другой, умный политик, проницательный человек. Он несвободен, вынужден быть лицемерным и лживым.

Поступок Пилата – это постыдное малодушие, отступничество от голоса совести. Понтий Пилат служит власти, а Иешуа – истине.

Что проповедует Иешуа? «Все люди добры», истина, «Вообще не будет надобна никакая власть». Добро, а не зло. Истина, а не вера. Свобода, а не власть.

Осознание вины к Понтию Пилату приходит после казни Иешуа. Встреча с Киафой, расправа над Иудой, но нет прощения, потому что Пилат трус, за это он наказан муками совести, он томиться «12 тысяч лун за одну луну когда-то». Бессмертие, одиночество, бессонница, тревога – это его бремя.

«Трусость, несомненно, один из самых страшных пороков»

Только человек способен понять и простить Пилата, мастер прощает.

Выводы:

Человек ответственен за каждый свой поступок, особенно, если он наделен властью.

Прислушивайтесь к голосу совести, живите по ее законам, не допускайте малодушия

Душа должна быть не малой, но большой, она должна не спать, а работать".

После всех занятий Ольга ждала брата у их двери на первом этаже. Когда уставший Василий подошел к сестре, чтобы отправиться домой, Ольга протянула ему маленькую серую книжечку, на которой было написано «Лирика. Леонид Завальнюк», и сказала тихо:

– Мне кажется, это то, что тебе сейчас нужно.

Василий одарил сестру скептичным взглядом, поцеловал в знак благодарности и, взяв ее за руку, пошел к двери, домой.

Александра Михайловна ждала своих детей, накрывая обеденный стол. По всей широкой кухне распространился манящий запах свежевыпеченных хлебцев, торта, пончиков. На плите стояла стальная кастрюля, в ней что-то кипело и булькало, мясо в золотистой корочке томилось на сковороде, на уже сервированном столе в центре стояли хрустальные салатницы, доверху наполненные самыми разными видами салатов. Запах готового обеда долетел до второго этажа, и, когда Ольга и Василий зашли в дом, они, почуяв сладости, радостно переглянулись и побежали вниз к матери.

– Давайте скорее за стол, – поцеловав своих детей, сказала Александра Михайловна, – и рассказывайте, как все прошло.

Василий отодвинул стул сестре, затем сел сам, внимательно оглядев все яства, наколол кусок мяса на вилку, отправил его в рот и, проглотив, начал рассказывать маме о прошедшем дне.

– А еще Ольга подарила мне книгу, – неожиданно для самого себя сообщил Василий, достал сборник стихов из своего портфеля и протянул его маме.

Александра Михайловна развернула книжку на случайной странице, пробежалась по тексту глазами и одобрительно кивнула.

– Хороший сборник, – заключила она.

– Мне особенно нравятся эти стихи, – сказала Ольга, – дай, пожалуйста, мам, я прочту.

Трубецкая передала книгу дочери, та открыла 47 страницу и начала читать:

К тому углу, где жили мы,

Привыкнуть не могу.

Как от чумы,

Как из тюрьмы,

Я из дому бегу.

В зеленом городе у нас

Все улицы тихи.

И я брожу за часом час

И бормочу стихи.

Им дали дальние близки,

Любовь и боль моя.

В них столько боли и тоски,

Что чуть не плачу я.

Словами горького огня

Они былое жгут.

Мои стихи сильней меня-

Они тебя не ждут,

А я оставил все мосты,

Смятением объят.

Где б ни была сегодня ты-

Пускай они стоят.

По ним за десять тысяч рек,

Тоскуя и скорбя,

Ушел хороший человек,

Ушел искать себя.

Неблизкий час, нелегкий путь

И не видать ни зги…

Но все равно когда-нибудь

Услышу я шаги.

Мелькнув в улыбке свет и тень,

Я голову склоню…

Но ты мне скажешь:

– Добрый день!-

Давая имя дню.

И я навстречу побегу,

И, всем стихам на зло,

Мосты заветные зажгу,

и станет так светло,

Что ты по строчкам, может быть,

Сумеешь угадать,

Как я хотел тебя забыть,

Чтоб было легче ждать.

– Мама, – закрыв книгу, обратился Василий, – а как ты думаешь, мужчина и женщина равны?

– Ох уж эта пагубная привычка всех равнять, – прыснула Александра Михайловна недовольно, – она уже успешно сморила поколения семей и впредь даст большое количество разводов. Что за надобность? – и она долго сокрушалась о большом упущении в юрисдикции назвать право каждого человека быть таким, как он есть, "равноправием".

– Правильно было бы сказать "значимость". Ты значим, я значима, папа значим, но мы абсолютно точно не равны. Как может яблоко быть равным груше? Представлять, что в браке оба человека могут вести себя одинаково и выполнять одинаковые обязанности с удовольствием и наслаждением просто легкомысленно.

Александра Михайловна всегда была настоящей хозяйкой своего домашнего мира, не в старой западной манере, когда в доме был и садовник, и гувернантка, и повар, но в своей особенно приятной манере, она успевала все делать сама, довольствуясь собою, детьми, супругом и домом. Вставала она рано, почти с рассветом, говоря, что так она бодра в течение всего дня, а если встанет позже, то будет клонить в сон. Проснувшись, она долго прихорашивалась у зеркального белого стола, освещённого четырьмя лампами, сидя за которым Александра Михайловна походила на царицу Александру, жену Николая 2. Она смотрелась в зеркало, кокетничая со своим отражением, то приглаживая копну темных волос, то поднимая их в высокий буйный пучок наверх, то заплетая причудливые для мужского глаза косы. После такой церемонии в приподнятом настроении она шла на кухню, готовить завтрак и кое-что на обед, нежно напевая любимые мелодии. Закончив с готовкой и накрыв стол к завтраку в гостиной, она поднималась по гладкой деревянной лестнице наверх, чтобы разбудить своих детей поцелуями, умыть, накормить и отправить в школу. Когда она оставалась дома одна, то посвящала время себе – читала книги, ходила с подругами на короткую прогулку, писала маслом, пела и аккомпанировала себе на рояле, могла посетить музеи или выставки, но впрочем это она предпочитала делать вместе с семьёй. Ближе к вечеру, за пару часов до возвращения мужа, она готовила ужин, помогала детям с уроками или играла с ними в настольные игры. После прихода Петра Алексеевича и ужина вся семья собиралась в гостиной за беседой, игрой или чтением.

Сейчас после обеда Александра Михайловна с детьми перешла в гостиную, где стали ждать отца и коротали время, болтая обо всем на свете и ни о чем одновременно. Эта беседа доставляла огромное удовольствие участникам, они много шутили и много смеялись.

Был уже девятый час вечера, когда хлопнула дверь кабинета на втором этаже, и послышались шаги, спускающиеся вниз по лестнице.

–Дочь, собирайся, – громогласно объявил только что вошедший отец семейства, встав посередине гостиной, – Я приглашаю тебя на спектакль.

–Тебе разумнее было бы пойти куда-нибудь с мамой, – с большой неохотой и безразличием отказалась Ольга.

–Сегодня в Большом театре дают «Бурю» Шекспира. Я хотел бы пойти с тобой, – настаивал Петр Алексеевич.

–Камелот, – обратилась Александра Михайловна к дочери, назвав ее детское прозвище, – папа прав, – голос ее был мягок и нежен, так что был способен растопить лед в рассерженном сердце ребенка, – Идите вдвоем, насладитесь культурной жизнью. Родная, – положив свою теплую ладонь поверх руки Ольги, продолжала она, – этого старика не вытащить никуда из своего кабинета, а сейчас он сам предлагает. Не упусти такой шанс, – Александра Михайловна подмигнула дочке.

–Но мне нужно заниматься с Василием, – расстерялась Ольга.

–Мы с ним справимся и без вас, – уверила Александра Михайловна и с ноткой издевки добавила, – Идите уже, видеть вас не желаю!

–Спасибо, мамочка! – Ольга поцеловала мать и отправилась в свою комнату, чтобы привести себя в подобающий леди вид для похода в театр.

–Спасибо, что подыграла, – целуя супругу в Румынию щеку, поблагодарил Петр Алексеевич, когда Ольга уже не могла слышать их разговоры.

–Если вы вернетесь раздельно, вам обоим будет кого обвинить, – иронично подметила Александра Михайловна.

–Разве я обвинял тебя в чем-то? – искренне удивился Петр Алексеевич.

–Предоставить список за последние тридцать лет или пятьдесят?

Раздался негромкий, плохо скрытый смешок сидящего за столом младшего сына Трубецких.

–Это так смешно? – наигранно возмутился отец, потрепав Василия по его голове.

–Тебе пора идти, Петр Алексеевич, – сказала Александра Михайловна, когда услышала шаги своей дочери по коридору, – актеры вас ждать не будут.

–Я бы поспорил, – буркнул себе под нос Трубецкой, поправил пиджак, поцеловал супругу и сына и отправился вместе с дочерью в театр.

Огромные золотые залы Большого Театра радостно принимали гостей, желающих окунуться в мир трагедий и комедий, в мир, построенный на вымысле, но так ярко отражающий реальность. Пётр Алексеевич, взяв дочь под руку, прошел от машины до самого своего места в зале, непрерывно здороваясь кратким кивком головы и сдержанной улыбкой едва ли не каждого идущего мимо человека. Стоит заметить, что этим самым прохожим (а среди них были и мужчины солидного возраста и состояния, и юные дарования, ещё никому неизвестные, и женщины разных возрастов и положения в обществе) было чрезвычайно приятно внимание Трубецкого, хотя и было очевидно, что все они знают и слышали о Петре Алексеевиче много больше, чем он о них. Ольга улыбалась всем и радовалась неожиданно приятному походу в театр с отцом: такие вечера всегда имели особую знаковую силу для их тандема и происходили подобные вечера обязательно после свершения или же накануне важных дел и событий.

– Для театра "Буря" – одно из коварнейших произведений, – экспертно подметил Пётр Алексеевич, когда они с дочерью заняли свои места в ложе, – Ее необычность и сложность очень часто ставит в тупик театральных деятелей. Поэтичность и глубокий смысл, фантастические персонажи и реальные люди, элементы символики, чистой условности и крупный психологический план, сказочность обстановки и реальность чувств и конфликтов!

– И как совместить это в театральной постановке? – спросила Ольга, приняв свою роль ученицы перед великим ментором.

– Это не наша с тобой головная боль, – хитро улыбнулся Трубецкой,– на брошюре ведь нет твоей фамилии, значит, ты пришла наслаждаться зрелищем, питать знания и немножко (голос Петра Алексеевича стал тоньше и задирестее на этом слове) критиковать.

С этими словами Трубецкие полностью отдались происходящему на сцене, не отрывая глаз ни на секунду от актеров, лишь изредка в самых душеразрывающих моментах рука Ольги быстро и резко сжимала предплечье отца.

Для искушенного читателя считаю своим долгом пояснить поступок моего друга ответить на ваш естественно возникший вопрос о том, почему именно сейчас и почему именно этот спектакль выбрал Трубецкой для просмотра с дочерью. Литература – это не просто книга, вымысел, не имеющий ничего общего с реальностью. Литература – это и есть жизнь, это истории, поданные и рассказанные нам людьми более одаренными и мудрыми, чем толпа. В частности Шекспир в своей трагикомедии «Буря» делится своими наблюдениями над проблемами власти, справедливости и свободе. И именно над этими вопросами должна была задуматься Ольга по замыслу Трубецкого. Если вы, мой уважаемый читатель, не знакомы с «Бурей», я бы советовал вам ее прочесть.

Но я снова отвлек вас от наших героев, вернемся же в театр.

– Что скажешь, дочь? – обратился Петр Алексеевич к Ольге в то время, как зал рукоплескал и вызвал на бис актерский состав.

– Очень впечатляет! – с восхищением произнесла Трубецкая, не переставая аплодировать.

– Что, по-твоему, суть этого шекспировского произведения? – на выходе из театра начал спрашивать отец.

Время было позднее, ночь уже взяла правление в свои тёмные изящные руки, однако по обычаю такие вечера всегда должны были заканчиваться небольшой прогулкой, наполненной разговорами отца и дочери. Укутавшись в летний плащ и взяв под руку Петра Алексеевича, Ольга вышагивала по каменным плиткам города и раздумывала над ответом.

– Могущественный благородный волшебник пользуется своими магическими способностями для того, чтобы восстановить справедливость: вернуть себе власть и привести обидчиков к покаянию, – заключила она по истечении нескольких минут.

– Но Просперо не ставит перед собой цели – отомстить, – возразил Трубецкой.

– Нет, – согласно кивнула Ольга, – Гораздо больше его привлекает идея христианского всепрощения и последующего отказа от волшебства. Восстановление справедливости Просперо разыгрывает с помощью воздушного духа Ариэля и подчиняющихся ему более мелких духов, которые могут становиться невидимыми или принимать разнообразные облики животных. Просперо точно знает, как и что нужно делать, для того, чтобы проявить в людях их наиболее яркие качества.

– А что насчет темы свободы? – как бы "из-за угла" спросил Трубецкой.

Лица Ольги едва заметно коснулась печальная и мудрая улыбка.

– Что насчет свободы, то она – призрачная вещь и до ужаса относительная, – сказала Ольга и замолчала, прокручивая в голове все, что было за последние дни.

Несколько машин с протяжным звонким углом промчались мимо Трубецких, сигналы отвлекли Ольгу, логическая цепочка мыслей была утеряна.

– Разве это не лучший конец? –неожиданно для Петра Алексеевича спросила Ольга, – Вот так вместе, так рано, когда ещё ее успели остынуть чувства, когда никто не узнает, разлюбит ли он его или она его, когда они останутся в памяти друг друга единственными, настоящими.

Трубецкой отрицательно покачал головой, крепче обнял свою дочь и заговорил:

– То есть никогда не узнать, что такое быть с ней каждый день из года в год? Не спать ночами, буравя взглядом собственноручно купленные оковы кольца; не дрожать, ожидая ответа; никогда не услышать, как она скажет "да"; не спешить вернутся в ее нежные объятия; не знать, что она трепетно ждет тебя любым, злым и уставшим или радостным и бодрым, домой; не слышать ее стонов при родах и криков твоего ребенка каждую ночь; не смотреть, как она гладит твои рубашки; не ревновать ее к каждому, кому она улыбнется; никогда не прижимать ее и детей к груди по вечерам. Эту жизнь со всеми ее болями и радостями ты ставишь на весы с счастьем Ромео и Джульетты?

Случается так, что человек более придирчив к покупке сапог, чем к выбору спутника жизни. От этого распадаются и рушатся браки, ибо они созданы из воздушных замков. Нельзя на основании безответственности многих людей заключить безнадежность и никчемность института брака и забраковать понятие вечной любви.

– Ты романтик, – посмеялась Ольга, нежно обнимая отца за руку.

– Я отец четырех прекрасных детей и супруг лучшей женщины во всем свете уже более двадцати лет, – улыбнулся Трубецкой и поцеловал дочь в лоб,– Уверен, мои слова хоть какой-нибудь вес да имеют.

– И как определить значение этого слова "любовь"? – после минутного молчания задумчиво заговорила Ольга, – Вот если я скажу, что я люблю, и ты скажешь, что любишь, это не будет значить, что мы испытываем одни и те же чувства. Ты даже близко не догадаешься, что твориться в душе. А вот если я скажу, что я голоден, ты поймешь меня. Все почему? Потому что голод – чувство понятное, ясное, а, главное, реальное. А какая из этих характеристик подходит любви – никакая. Так как же так получается, что мы смысла слова не понимаем, а говорим?

– Возможно мы не испытываем одно и тоже ,но это и делает нас ближе с каждым разом, ведь любовь это пазл… – Трубекой замедлил шаг и, устремив взгляд куда-то вдаль, говорил, – Представь, мы вместе открыли коробку, высыпали много частей для пазла, и, если смотреть сверху, ты с ужасом осознаешь, что это тяжело собрать все в одну картинку.


Есть люди, которые собирают этот пазл обратно в коробку и убирают в долгий ящик.


А есть те, которые с упорством собирают пазл, и с каждым новым соедением частей они понимают, что это безумно красиво и что в этом и есть смысл.

– И что в итоге?

Трубецкой вновь посмотрел на дочь и расплылся в улыбке.

– Они склеивают получившуюся картинку, вешают ее на стену и любуются своей работой.

Ольга глубоко вдохнула свежий ночной воздух, он обнял ее своими холодными руками, заставляя плотнее прижаться к отцу. Они шли по безлюдной аллее, вздыхали и согревали друг друга своей любовью и объятиями.


Глава 10.


Но нет!.. Чем больше я скрываю чувства,

тем вырываются они сильней.

У. Шекспир

Любовь (вот, мой дорогой читатель, над каким вопросом я думал всю эту неделю, и что являлось причиной моей бессонницы) – это то, что убивает нас, сбрасывает с высоты, которую мы уже достигли, или поднимает еще выше и дает силы на новую борьбу? Как оставаться на том же уровне в карьере, других делах, если все твои мысли наполнены только одним человеком? Ты должен сделать выбор между человеком и делом, друзьями и прочим? Как всему этому найти место в твоей голове? Неужели возможно разложить все по полкам, запрятать в шкафы? Почему мы становимся такими сильными и такими слабыми одновременно? Нужно учиться жить в гармонии, мы все это знаем. Неправильно отказываться от какой-то части своих чувств или стремлений. Все равно, что смотреть только правым глазом, ибо на нем ресницы чернее. Природа требует смотреть на мир двумя глазами, если бы она считала по-другому, эволюция давно бы избавилась от второго глаза. Не знаю, как совмещать все и жить в гармонии, но я знаю, что это возможно, что это нужно.

Вернувшись домой из театра, Ольга сразу же отправилась в свою комнату, где хотела в полном одиночестве встретить скорый рассвет. Однако открыв дверь, она обнаружила в своей комнате незваного гостя. Он крутился на стуле в полной темноте, ожидая прихода хозяйки. Ольга зашла в комнату, не включая свет, и села на кровать.

–Зачем ты здесь? – тихо спросила она у гостя.

–Пришел к тебе, – встав со стула и подойдя к окну, ответил Дэниэл (вы, конечно же, догадались, что гостем был именно он).

–Пришел? – иронически переспросила Ольга.

–Все, что я знаю, это то, что ты сама хотела меня здесь видеть.

Дэниэл стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал за тем, что творилось во дворе дома. Трубецкая встала около него, слегка касаясь своим плечом его мускулистых плеч, и тоже устремила свой взгляд в окно.

–Увидела, – добавляя больше холода в голос, сказала она.

–Что ж, тогда я уйду, – смиренно покорился Дэниэл.

–Нет, – резко вырвалось из Ольги, и рука ее крепко схватила Дэна на плечо.

–Я думал поначалу не появляться тебе на глаза, а потом решил, что « я на встречу побегу и всем стихам назло мосты заветные зажгу, чтоб стало так светло, что ты про строчкам, может быть, сумеешь прочитать…»

– «…как я хотел тебя забыть, чтоб было легче ждать».

Она взяла его за руку, переплетя их пальцы, ладонь его была большой, и грубоватая кожа немного царапала ее нежные пальцы. Но в этой большой мужской ладони ее женской руке мгновенно стало тепло и уютно. Она положила свою голову на его плечо, почувствов себя защищенной.

– Мне много лет, – своим глубоким тяжелым голосом говорил Дэниэл, пока они оба стояли и смотрели в окно, – намного больше, чем тебе, но при этом я не считаю правильным говорить тебе, что я лучше знаю, что хорошо и что плохо, что нужно делать, а что не стоит, что будет после. Я лишь знаю, что ничего не знаю.

– Я знаю, – шепнула Ольга, – что я больше тебя от себя не отпущу.

– Не отпускай, – улыбнулся Дэниэл, – Что сказал тебе отец? – спросил он, и тон его давал понять, что разговор переходит в серьезное русло,– Вы разговаривали с ним больше трех часов.

– Он рассказал мне ужасные вещи.

– Я внимательно слушаю.

И Ольга пересказала все то, что недавно сама узнала от отца.

– Эти документы он передал тебе?

– Да, – Ольга подошла к столу и достала из выдвижного ящика сундук, – все, что осталось по делу «Эрры», хранилось у него.

–Ты уже читала? – кивнув в сторону сундука, спросил Дэн и снова скрестил руки на груди.

– Прочла все, что здесь было, – убедила Ольга и села на стул, перебирая только что вынутые листы, – Есть несколько заметок сейма по делу, записи деда и других. Но их можно было даже не читать. Во время обыска они изъяли их переписку, она полностью сохранилась. Эрик верил, что гибридные семьи не опасны для государства и равновесия сил. Он оставил Киру и начал по всему свету собирать такие семьи, нашел какой-то остров и на нем строил для них новый мир, который он сам назвал Атлантидой. Покинутая Кира не смогла долго находиться без него. Они писали друг другу письма и не отправляли их. Кира – потому что не знала куда, а Эрик – потому что хотел ее обезопасить. Но Эрик, видимо, не вытерпел и отправил одно письмо. Кира выехала немедленно и прибыла через неделю на помощь Эрику. Вместе они за полгода переселили 30 семей. Но охота на них шла настолько интенсивно, что скрыться им не удалось. Стражи сейма отследили передвижения Киры, она привела их в деревню, откуда должен был отправиться корабль на Атлантиду. Эрика и Киру забрали в крепость, так же как и всех, кого увидели в городе. Их пытали три дня, пытались узнать, нет ли где еще укрытия. На четвертый день сейм вынес решение казнить их. На глазах друг у друга, – Ольга набрала воздуха в легкие, потупила взгляд и, помолчав немного, продолжила, – Кире прострелили серебряной пулей сердце, а Эрику ввели лоргенций. Она видела, как начинают синеть его губы. А он умирал, вдыхая запах ее крови. Их привязали, так что он даже не мог убрать волосы с ее лица и закрыть ей глаза. В их карманах нашли последние письма друг другу, которые они никогда не прочитали бы, но каждый из них написал. В документах сказано, что их тела сожгли, а все свидетельства их существования собрали и заточили в этот сундук.

Дэниэл хмурил брови, и мысли бегали по его лбу в некотором беспорядке, то и дело сбивая друг дружку с ног. Когда Ольгин рассказ был завершен, Дэниэл в раздумьях сел на кровать, забрал из рук Трубецкой бумаги, просмотрел их и снова обратился к Ольге:

– Что ты думаешь?

– Думаю, что это была настоящая любовь, – не без иронии ответила Трубецкая.

– Чем им помешали эти дети?

– Кроме разрушения установленных рамок и предписаний, она верили, что эти дети способны возрождать мертвых.

– А на самом деле?

– А на самом деле, – нервно бросила Ольга, – я, так же как и ты, слышу эту историю впервые!

– Но ведь эти семьи были, и дети были, а зомби апокалипсиса не было, – продолжая листать дело, утвердил Дэн.

– Кто знает? – воскликнула Трубецкая, охваченная необоснованной агрессией к собеседнику, – Может, их убивали члены сейма или родители детей. В документах сказано, что они уничтожили какое-то поселение гибридных семей. Однако из всех тех. Кого они пытали, никто не выдал информации об этом острове. Сейм решил, что он уничтожен. Но я сомневаюсь в этом.

– Нам нужно найти этот остров, на который Эрик перевез банду энтузиастов – воскресителей.

– Нужно, чтобы кто-то искал гибридные семьи, ведь сейм возобновил свою работу.

– Почему? – удивился Дэниэл.

– Если наследники престола нарушают правила, чего ждать от простых подчиненных?

– Они снова объявили на них охоту, – заключил Дейли, убирая обратно в сундук документы,– Но почему тогда об этом не трубят газеты?

– В этот раз они решили сделать все тихо – идея твоего дяди.

– Умно, – протянул Дэн, – Тогда Женя и Джек займутся поисками гибридных семей и этих чудо-детей, а мы с тобой найдем путь к острову.

– С чего мы начнем?

– Вот с этого, – Дэн стукнул рукой по сундуку, – и с этого, – на этих словах Дейли подал знак молчать и слушать то, что происходит на первом этаже.

Ольга прислушалась. Тишина. Но вдруг – один разрывающийся оглушающий протяжный звонок во входную дверь. Внизу зажегся свет, и началось какое-то движение. Ольга вопросительно посмотрела на Дэниэла.

– Идем, – коротко отчеканил он и, схватив ее за руку, потянул к выходу.

Разбуженные столь поздним визитом гостей, Александра Михайловна и Петр Алексеевич наспех натянули на себя халаты и вышли открывать. Трубецкой подошел к выходу, повернул ключ, нажал на ручку, на пороге он увидел рослого парня, любезно ему улыбающегося.

– Здравствуйте, Петр Алексеевич! – уверенно произнес визитер и, протягивая руку, также бодро представился, – Меня зовут Джек Дейли. Я тот, кого вы ненавидите.

Петр Алексеевич, ошарашенный такой дерзостью и смелостью, пожал руку человеку, о котором многое слышал, и сделал несколько шагов назад, приглашая его войти.

– Здравствуй! – с недовольством и подозрительностью ответил Трубецкой, – Рад встрече. Зачем пожаловал?

– Извините, что без приглашения, – переступая порог дома, говорил Джек, – Просто заехал по дороге сказать, – как бы между прочим продолжал он, – что не собираюсь подчиняться вашим глупым законам, и извиниться за то, что не познакомился с вами раньше. Хотели, чтобы не получилась вот такая вот ситуация, как сейчас.

Джек улыбнулся Александре Михайловне и ждал ответа отца семейства. Трубецкой прищурил глаз, хитро хихикнул и похлопал Дейли по плечу.

– Джек, – спокойным голосом объяснял Петр Алексеевич, покачивая головой, словно ему приходилось отчитываться за проступок маленького мальчика, – ты хороший парень и твои братья тоже, я уверен. Но вы не пара моим девочкам. Поэтому убирайся из моего дома немедленно.

Последнюю фразу Трубецкой принес таким же ровным тоном, как и все предыдущее. Сердце Александры Михайловны екнуло, она испуганно взглянула на супруга и быстро пробежала глазами по лицу Джека, которое, на ее удивление и восхищение, оказалось совершенно спокойным.

– Да, конечно, я все понимаю, – согласно кивнул старший Дэйли, – Только Ольгу заберу. Она наверху? – уточнил Джек, как бы собираясь уже подняться за девушкой.

– Вот это неслыханная наглость! – разозлился Трубецкой и с побагровевшим лицом закричал, – Выметайся из моего дома и не приближайся ни на шаг к моей дочери. Ни к одной из них.

– Отец! – послышалось со второго этажа, и на лестнице появились две фигуры.

– Кто это? – в ярости Петр Алексеевич ткнул пальцем в воздух, указывая на сопровождающего своей дочери.

– Меня зовут … – начал было Дэн, но бас Трубецкой не дал ему договорить.

– Дэн Дэйли, – растягивая гласные, сказал Петр Алексеевич и всплеснул руками, – знаменитый вояка. Это ты украл у меня дочь?

– Отец, хватит, – пыталась утихомирить всех трех мужчин Ольга.

– Петр Алексеевич, – начал Дэниэл, – меньше всего я хочу, чтобы вы и ваша семья подверглась нападению. Я хочу только счастья для вас. У нас есть план, с той информацией, которую вы нам дали, мы сможем узнать всю правду, нам нужно лишь немного времени. Обещаю, что с ними все будет хорошо, и если мы будем опасны для девочек, мы тут же исчезнем из их жизней, будто нас и не было вовсе.

Но сердце встревоженного отца и яростного блюстителя законов было немолодая к словам старого юноши.

– В основе всего сущего лежит порядок, и те, кто пытаются его нарушить, крайне плохо кончают. У любого вашего плана нет будущего, вы все подвергнитесь бичеванию, в лучшем случае вы станете объектом насмешек и издевательств, в худшем – вас линчуют или распнут. И ради чего? Что бы вы ни сделали, это станет лишь жалкой каплей в бесконечном океане.

Ольга подошла к отцу, взяла его за руку и посмотрела в его потемневшие от волнения и злости глаза своими чистыми и ясными глазами.

– Но что есть океан, если не множество капель? Отец, у нас получится. Верь в меня, как ты всегда верил. Мне это нужно, – шепотом говорила Ольга, так , словно в этой комнате стояли только они с отцом.

– А мне нужно, – схватив за плечи дочь, говорил Петр Алексеевич сквозь комок в горле, – чтобы вы были целы и невредимы, чтобы получили свое наследство и жили спокойно и счастливо.

– Как я могу жить спокойно и счастливо, если знаю, что где-то здесь на этой планете страдают дети и взрослые, что за ними охотятся, их ловят, пытают, мучают!? Мало того, что это начал мой прадед, сейчас это возобновилось из-за меня, из-за моих поступков!? Как я могу принять наследство, зная, что предала собственный народ, просто молча отсидевшись в углу, теплом и безопасном!? Как я могу предать свои собственные убеждения и жить спокойно, ничего не сделав для выяснения правды, даже не попытавшись!?

– Ольга… – молил о понимании Трубецкой.

– Давай, Петр, – громко сказала Александра Михайловна, сглатывая слезы.

– Саша… – растерянно взглянул на супругу Петр Алексеевич.

– Я знаю, ты любишь ее больше остальных девочек. Они справятся, – твердо заявила она и одобряющим взглядом посмотрела на братьев.

– Спасибо, мама, – произнесла Ольга и бросилась матери на грудь.

– Хорошо, – подчинился Трубецкой,– Я сделаю, что могу – вернув свой властный голос, обещал он, – У вас будет в лучше случае три дня. Сейм уже начал работу.


Глава 11.


Есть два желания, исполнение которых

может доставить истинное счастье, -

быть полезным и иметь спокойную советь.

Л. Н. Толстой

Важно всегда было и будет только то,

что нужно для блага не одного человека,

но всех людей.

Л. Н. Толстой

Трубецкая немедленно собрала вещи, зашла в комнату к спящему брату, поцеловала его в лоб и оставила на столе сборник стихов Завальнюка, который они еще не дочитали. Распрощавшись с родителями, Ольга, Джек и Дэн выдвинулись в аэропорт. Стоит заметить, что за все время своего существования на этой планете братья Дейли неплохо позаботились о своем материальном положении, они сменили массу профессий, открывали множество разных заведений, и теперь в их распоряжении было два коттеджа в Лос-Анджелесе, издательский дом и журнал, военная часть, лаборатория и пара-тройка благотворительных фондов, которые они сами же и спонсировали. Все это я предоставил вашему вниманию не для хваставства, а исключительно для того, чтобы объяснить причину , по которой все трое молодых людей сейчас летели не обычным рейсом , а на частном самолете.

По просьбе Трубецкой Дейли высадили ее у небольшой часовни около дома, а сами отправились в музеи и библиотеки города за старыми картами мира и планами городов.

Часовня гармонично вписалась в общий городской пейзаж, прячась от людского глаза среди высоких зданий офисов и широких дорогих домов. Под лучами летнего солнца в скромном садике около часовни что-то садила монахиня, то и дело платочком вытирая проступающие капельки пота на лбу. Розы, густо растущие в соседней клумбе, обгорели и приопустили свои белые и красные головы. Монахиня бережно обстригала лишние листочки, спрыскивала цветы водой и вскапывала землю. Умиротворение, которое царило в этом почти безлюдном квадрате, взятым в тиски шумного, бегущего города, заразило Ольгину душу, как только она вступила на каменную дорожку к дверям часовни.

Сама Трубецкая была редким гостем подобных сооружений, и все здесь ей было ново, дико и непривычно. Она зашла в часовню с одной только целью – поговорить со святым отцом. К счастью, в полупустой часовне не так сложно было найти священника. Им оказался седовласый мужчина старше шестидесяти лет, в черном одеянии и с длинной кудрявой бородой.

Будучи далеко не мастером в вопросах веры и совершенно не понимая, как тактично подойти к интересующей ее теме, Ольга решила говорить напрямик.

– Я хотела спросить у вас, – начала она, присев рядом с отцом на скамейку перед иконами, – вы по-настоящему верите в существование Бога и всего потустороннего мира?

– Да, – хрипло отвечал отец.

– А если я не верю, – задумчиво произнесла она и замолчала, пытаясь подобрать слова.

– Веру нельзя привить, – покачал головой священник, – Она должна сама прийти к человеку. Невозможно насильно заставить людей верить, ибо когда не изнутри вера их идет, будут они сомневаться в истинности предначертанных путей, а, как следствие, сопротивляться будут.

–Так что же выходит? – бунтовали Ольгины принципы и представления о жизни, – Смирение и покорность – это только вера? Не значит ли это, что Бог заставляет нас свыкнуться с несправедливостью и перестать бороться?

Священник повернул голову в сторону Ольги, внимательно ее оглядел, улыбнулся едва заметно, будто знает какой-то ее секрет, и продолжил говорить.

–Если вера есть в тебе, то вера, прежде всего, в сердце, – медленно распевал отец, – Следуй за ним. Если оно говорит тебе, что нужно бороться – борись. Слушай сердце и будешь той, кем тебе предначертано быть. Бог хочет видеть всех нас сильными, никому не дает он испытаний больше, чем человек может вынести. Если веришь Богу, верь сердцу – там правильный путь, там вера, там Бог… – после этих слов священник пристально посмотрел на Ольгу своим проницательным взглядом,– Разве этот вопрос ты пришла задать?

– Только этот, – утвердила Трубецкая.

– Если бы я задумал совершить невозможное, – еще немного помолчав, добавил отец, – я бы не спрашивал ни у кого советов, а просто бы совершал, не просто так ведь эта мысль проросла в моем мозгу, кто-то ее посеял там.

Ольга поблагодарила святого отца за выделено ей время и беседу, а затем отправилась домой. Она шла пешком вдоль заполненного людьми и машинами проспекту, сминая в руках лямку сумки, голова ее была доверху забита мыслями. Свернув на пустую улочку, чтобы сократить путь, Ольга спиной ощутила чьего-то присутствие и намеренное преследование, она посмотрела назад, но никто не шел за ней. Решив, что она уже сходит с ума и бредит, Ольга развернулась, чтобы продолжить идти по выбранному маршруту, и тут же встала как вкопанная – прямо перед ней стоял уже знакомый мужчина в белом и во весь рот улыбался.

– Эдмунд! – воскликнула Ольга, – Какая неприятно неожиданная встреча! Очень не рада тебя снова видеть! Чем обязана? – приветствовала она председателя нынешнего Сейма.

– Знаю, – слащаво говорил Эдмунд, – наша первая встреча прошла не на высшем уровне…

– Мягко говоря, – перебила Ольга и, сделав шаг в правую сторону, пошла по каменной дорожке домой.

Эдмунд , ожидавший такой реакции, увязался за ней.

– Но я решил все исправить, – продолжал мерзкий голос петь на ухо Трубецкой, – ты ведь собираешься стать частью моей семьи.

– Кто тебе такое сказал? – не поворачивая головы к собеседнику, бросила Ольга.

– Ну как же, – разводя руками и расплываясь в еще большей улыбке, говорил Эдмунд, – ты и Дэниэл отличная пара!

– Мы оба знаем, – не скрывая раздражение и ненависть, отвечала Ольга, – что как пара мы тебя не радуем, и для Дэниэла ты – не семья. Давай сократим время столь приятного общения, и ты просто сразу скажешь, какого черта тебе от меня надо?

– Ты еще умнее, чем мне рассказывали. Так вот поступит как умная женщина – оставь все, как есть. Отдай Сейму тот сундучок, а Сейм, даю слово, не будет вас донимать.

– Забирай свое слово, – остановилась Ольга, повернулась к Эдмунду и страшно прошипела, – и лети отсюда на своем зонтике, Мэри Поппинс. Мы в няне не нуждаемся.

– Ох, как грубо, – по-театральному расстроился председатель, – Отец в тебе будет разочарован, – улыбаясь, завершил он.

– До свидания! – прошипела Ольга, сверкнула глазами и , ударив его плечо своим, пошла вперед по улице.

– Смотри, аккуратней будь! – заботливо крикнул Эдмунд и расхохотался.

Ольга вне себя от злости шла по улице, не смотря по сторонам. Уже давно стемнело, одинокий фонарь лениво смотрел своим единственным глазом на тех, кто смеет гулять по улицам в такое время. Темные дома прятали в своих животах уставших жителей города, ни души вокруг. Ольга желала быстрее пройти этот безлюдный переулок и прибавила шаг. Внезапно она услышала что-то помимо стука собственных туфель: какой- то шорох и стук. Она замедлилась и сосредоточилась на этих звуках, теперь она была точно уверена, что за ней следят. Ольга приготовилась раскрыть шпиона, пытаясь вычислить с какой стороны он сейчас нападет, и так погрузилась в это исследование, что не заметила мчащуюся на нее машину. Раздался страшный рев двигателя и запахло паленой резиной, в испуге Ольга зажмурила глаза от ядовито желтых фар машины – убийцы, закрыла голову руками, ноги совсем ее не слушали, они словно вросли в асфальт. Она ждала удара, но вместо этого почувствовала, как холодная большая рука схватила ее за талию и подняла вверх. Все произошло в считанные секунды – Ольга рефлекторно сгруппировалась, прижав ноги к груди и втянув шею, рука сжала ее сильнее, они вместе перекатились через капот машины и упали на землю. Вскочив на ноги, Ольга посмотрела на хозяина руки. Едва она успела разглядеть в потемках лицо Цхавребова, в них один за другим полетели дротики, и машина – убийца вернулась доделывать свое дело. Железной хваткой Артур вцепился в плечо Трубецкой и потянул ее в лабиринты домов, закрывая от ядовитых иголок, летящих вслед за ними. Они бежали, пока не перестали слышать рев машины, а когда все стихло, задыхаясь, рухнули на асфальт.

– Что ты здесь делаешь? – запыхавшимся голосом и уже возмущенным тоном спросила Ольга.

Артур, оперевшись одной рукой на стену большого здания, за которым они спрятались, а другой удерживая сердце в груди, сначала тяжело дышал, а когда услышал вопрос, изумленно вскинул брови и недовольно посмотрел на девушку.

– Спасаю твою жизнь, – ответ получился немного резким, -Всегда пожалуйста, кстати.

– Интересно, кто в этом виноват?! – воскликнула Ольга.

Она уже пришла в себя, посмотрела по сторонам, чтобы сориентироваться в пространстве, но местность она не узнала, так что сейчас подумала, что придется просить Дейли найти ее и забрать, либо возвращаться домой с Артуром. Первое, впрочем, как и второе ее не радовало, напротив, даже выводило из себя. Она собрала в неаккуратный пучок свои растрепавшиеся длинные волосы, поправила рубашку и гневно посмотрела на Артура.

– В смысле? – в недоумении произнес Цхавребов.

– Смотри, какая забавная штука получается, – зло и иронично говорила Ольга,– если бы ты не связался с Эдмундом и всей его шайкой -лейкой, меня не пришлось бы спасать.

Ольга пошла в неизвестном для самой себя направлении, только для того, чтобы уйти от Цхавребова.

– Я не хотел, чтобы так вышло, – в догонку ей крикнул Артур, – и пришел извиниться перед всеми вами и предложить свою помощь.

Услышав эти слова, Трубецкая вздрогнула, и холодная мелкая злоба пробежала по ее спине. Она развернулась и словно коршун налетела на Артура.

– Думаешь, можешь после попытки убить мою сестру и угробить всех близких мне людей просто виновато пошаркать ножкой, все растают и примут тебя с распростертыми объятиями? Не выйдет!

– Ольга, послушай, – виновато произнес Цхавребов, заглянув в глаза наследнице.

– Нет, ничего не хочу слушать! – нервно закричала Ольга, – Я решила, ты правда изменился. Но ты думал только о себе всю свою жизнь и сейчас продолжаешь это делать. Друзья так не поступают, от друзей я не жду ежесекундно ножа в спину, – выпалила она и добавила, немного успокоившись, – А теперь можно я все-таки пойду домой?

Не дожидаясь ответа, Ольга пошла в том самом неизвестном направлении, вышла на одну из центральных улиц и сама нашла дорогу домой. Артур остался стоять на том же месте, надеясь до последнего, что она вернется и простит его или хотя бы выслушает. Но этого не произошло, Ольга шла домой, пытаясь понять и осознать только что произошедший разговор с Эдмундом, покушение на убийство, появление старого друга – предателя. Но никак невозможно было навести порядок в этом бесконечном бардаке событий.

Наверняка читатель сможет назвать двух-трех своих друзей, если вдруг его спросят, не особо задумываясь над тем, назовут ли его другом те, кого он назвал. В сущности, что такое дружба? В юности я мог точно сказать определение и свято верил в его правдивость, но сейчас понимаю, что любые отношения между людьми не бывают односложными. Это длинная цепь, состоящая из множества химических связей, содержащая всю таблицу Менделеева и даже больше. И, соответственно, мой мозг не представляет возможным дать точное толкование такому виду отношений человечества. Иметь друзей – большое счастье, но как можно понять, что у тебя есть друг, чтобы не проспать свое счастье?

Дорогой читатель должен знать, что я, будучи молодым и горячим, считал своим верным другом одного человека, мы знали друг друга много лет, много дорог было пройдено вместе с ним. Я всегда знал, что в этой жизни мне нечего бояться, ибо плечо друга было сильным и было рядом. Однако жизнь распорядилась по-другому, нам пришлось разъехаться в разные города, мы долгое время тосковали друг по другу. Писали письма, старались приезжать как можно чаще в гости, и, будьте уверены, каждая встреча была настоящим счастьем для обоих. Я горел нашей дружбой и был счастлив, но мой друг в какой-то момент перестал быть моим другом, я душой чувствовал изменения и спросил напрямую. Для друга не составило труда сообщить, что все не так как раньше, более того, он даже не увидел в этом ничего зазорного и не понял, как мне горько было это слышать. Так узы нашей дружбы распались, а вслед за ними распадались еще, все чаще и чаще, так что я к тридцати годам боялся кого-либо назвать другом. До сих пор я избегаю этого слова, должно быть, моему уму не постичь тайны такого чувства.

Часто бывает, что мы связываем надежность своей жизни с кем-то, кто нам дорог и близок, не задумываясь над тем, как долго с вами сможет пробыть этот человек. Если нас учат уважать свободу другого, как можно ожидать от другого человека того, что он будет всегда с тобой? И как можно считать человека другом, не зная, готов он быть всегда с тобой или нет? Люди считают, что дружба намного сильнее и где-то важнее, чем любовь (в прочем не важно, считают так люди или нет, в любом случае, каждый при расставании с некогда любимым человеком держится на мысли «зато у меня есть друг»). Тогда выходит, что терять друзей намного больнее, чем терять предположительную вторую половину. Все это чрезвычайно сложно, остается только надеется на то, что когда-нибудь миру удастся разгадать эти загадки, хотя мы с вами понимаем, что это априори невозможно.


Глава 12.


Бороться и искать, найти и не сдаваться.

В.А. Каверин

Часы уже давно пробили за полночь, когда Ольга вернулась домой. В гостиной она застала всю компанию – всех трех братьев Дейли, Женю, Юлю и сундук с самой важной для их новой миссии информацией. Они сидели за большим столом, разложил все бумаги, и, вылупив на них глаза, молчали и думали, что делать. Ольга прошла к ним, заняла свободный стул и, взяв в руки решение суда о смертной казни, спросила:

– Как мы будем искать этот их город?

– С помощью специальных инструментов и современной техники мы сможем предположить, – живо затараторил Альберт, – какую энергию будут излучать тела гибридных детей, а потом прогоним лучи по поверхности земли и обнаружим их биополе.

– Так мы вечность их будем искать, – фыркнул Джек.

– Эта вечность у нас есть, – печально протянул Дэниэл.

– У нас ее нет! – вскрикнула Женя.

Раздался дверной звонок, все переглянулись, посмотрели на часы, затем на дверь. Ольга сжала зубы и кулаки, но не двинулась с места. Резким движением Альберт смахнул все бумаги, лежащие на столе, в сундук, захлопнул его и убрал на стул. Дэниэл, получив одобрительный кивок от старшего брата, пошел открывать дверь. Через минуту послышался звук шагов двух людей, и в гостиной появился только что ушедший Дэн и Артур. Женя и Юля застыли в шоке, уставившись на гостя, Ольга сильно ударила по столу открытой ладонью, резко поднялась со стула, уронил его, и закрыв лицо руками отошла в дальний угол комнаты. Альберт поднял стул, подошел к Артуру и с размаха ударил его в нос – алая кровь брызнула на белую рубашку, составляя жуткие рисунки. Цхавребов вытер лицо рукавом, согласно кивая головой и ожидая дальнейших действий от хозяев.

– Здравствуй! – разминая зудящую от удара руку, сказал младший Дэйли, – Зачем ты пришел?

– Извиниться и помочь с поисками, – спокойным и уверенным голосом отвечал Артур.

Женя глубоко вздохнула, окинула взглядом находящихся в гостиной, как бы спрашивая у каждого, принимает ли он предложение гостя. Джек, сложив свои мускулистые руки на груди и сжав скулы, сверлил и сканировал Цхавребова глазами. Дэниэл, все еще стоящий позади Артура, как ни пытался скрыть, побороть желание сломать Цхавребову не только нос, но и руки, не мог этого сделать. Впрочем, как и не мог отрицать тот факт, что они нуждаются в помощи.

– Ладно, Артур, – ставя обратно на стол сундук, сказала Евгения, – присоединяйся. Но особо не рассчитывай на наше доверие.

Жестом она пригласила гостя присесть за стол и начала доставать нужные документы, бумаги, карты. Ольга, шипя и стреляя глазами в Артура, вернулась к столу и села рядом с Дэниэлом, будто случайно чуть коснувшись его руки. Он вздрогнул, бросил на нее быстрый острый взгляд, и они оба едва заметно улыбнулись только друг для друга. Артур исподлобья смотрел на Ольгу и Дэниэла и начал перебирать и читать письма.

– Почему никто не занимался расследованием после казни Эрика? – резким движением руки откинув исписанные листы, возмущенно пробурчала Юлия.

Артур исподлобья покосился на нее и ответил:

– Слово "казнь" и без того хороший мотиватор сидеть на месте. Кроме того, это очень похоже на людей – терпеть тиранию и смиренно ждать своей участи. Всегда так делают, – осуждающе заключил он и продолжил, повысив громкость повествования, – По приказу сейма была построена крепость на безымянном острове в тихом океане. Он не отмечен на картах, но согласно указанным ширине и долготе он должен быть здесь.

– Откуда ты знаешь координаты? – всполошилась Ольга.

– Ваш дядя не такой уж и страшный злодей, больше болтун и растяпа. Оставил открытой книгу, где были записаны координаты. Я просто проходил мимо и взгляд сам упал.

Дэниэл недоверчиво и сурово буравил взглядом Цхавребова.

– И запомнил последовательность из шестнадцати цифр?

– Две, шесть, шестнадцать цифр. Какая разница? – отмахнулся Артур.

Ольга, заподозрив ложь, окинула взглядом присутствующих и, убедившись, что все сомневаются в правдивости и чистоте мотивов гостя, освободила руки и, сжав их в кулак, обратилась к Артуру:

– Зачем он повел тебя в свой дом?

Артур обреченно вздохнул и неохотно ответил:

– Он повёл меня не в свой дом, а в дом отца Джека. Все рассказывал и рассказывал про ваши приключения, я проспал половину, но вот про милых собачек я запомнил.

– Каких милых собачек? – взвизгнула Юля.

– Тех, которых двинутые доктора наук, подчиняющиеся Сейму, создали для отлова гибридных семей. Собачка не боится серебра, пуль, клыков, ударов дубинкой, кушает свежебегающее мясо и сама выглядит, как свежебегающее мясо.

Альберт потер потной ладонью лоб и недовольно промямлил:

– И зачем нам знать про существо, созданное четыреста лет назад?

– Они повторили эксперимент, – уверенно заявил Артур и, поправив пожеванный пиджак, носом уткнулся в письма и зашуршал листами.

– Значит, крепость снова в рабочем режиме? Они собираются свозить нарушителей туда? – рассуждал Джек.

– Уверен, там уже заботливо приготовлены три камеры для отбившихся от рук племянников, – шутливо пробормотал Артур, не отрываясь от работы.

Ольга бросила в его сторону испепеляющий взгляд и спросила:

– Из чего она построена?

– Наверняка, из камня, – пожал плечами Альберт, – Из чего еще?

– Основное здание из камня, – поправил Артур, – а постройки вокруг деревянные.

Женя, перекладывая стопку взятых в библиотеке пыльных книг, недоумевающе фыркнула:

– Как- то помогло это знание?

– Увидишь, – победно ухмыляясь, ответила Ольга.

Она поднялась со стула и отправилась на второй этаж, оставив друзей один на один с расследованием. Артур отложил листы и отправился за ней, перехватил ее у лестницы.

– Оля, стой. Ты должна знать, почему я помогаю вам.

Ольга повернулась к нему, мотнув головой так, что концы ее пышных волос пролетели и прошлись прямо по лицу Артура.

– Мне нет дела до твоих внезапных душеизлияний, – отрезала она.

– Он хотел убить тебя.

– Вот это сюрприз! – всплеснув руками, воскликнула Трубецкая, – Сумасшедший дядя, ненавидящий всех вокруг, захотел убрать с дороги неугодных.

– Я знал про его планы, но, – бормотал Артур, подбирая подходящие слова.

Ольга открыла рот от удивления, и в горле у нее встал комок возмущения, от которого она не могла ничего сказать несколько секунд.

– То есть ты полностью осознавал, что Дэниэла и Джека он планирует убить? И был согласен с этим?

Артур кивнул головой.

– Либо ты, либо они. Я всегда буду выбирать тебя.

Ольга оттолкнула его и взбежала наверх лестницы.

– Уже поздно меня выбирать, – крикнула она, – И не надо меня спасать.

Артур зарычал и поднялся за ней, ухватил ее за рукав платья и повернул к себе.

– А кто тебя будет спасать? – тихо, сквозь зубы заговорил Артур, – Где был твой Дэниэл, когда машина пытался сделать из тебя наклейку на стекло?

– Это бесполезный разговор, – прошипела она, вырвав руку из захвата.

Артур обреченно вздохнул и поставил ультиматум, казавшийся ему единственным правильным решением:

– Если ты остаешься с ним, я уеду сразу, как только все это закончится и больше не потревожу тебя.

– Хорошо, – бросила Ольга, не обдумав слова Артура ни секунды.

Он замешкался.

– Это значит, что ты остаешься…

– С кем бы я ни была, это никогда не будешь ты. Уехать – самое верное решение.

С этими словами Ольга отправилась на чердак, откуда забрала несколько важных вещей для осуществления созревшего у нее плана. Артур же вернулся в гостиную и, заметив на себе тяжелый взгляд Дэниэла, вернулся к перебору листов.

Стояла полнейшая тишина, только шелест страниц был слышен. Все внимательно изучали материалы дела, складывая в одну картину множество маленьких событий.

– Смотрите, что я нашел в письме Эрика Кире: « Тебе нужно будет отправиться на левое крыло, оттуда, чтобы не вызвать подозрений сейма, через три дня поплывешь в сторону наконечника, я встречу тебя в правом крыле», – процитировал Артур.

– И что это значит? – моментально подскочила к нему Юля.

–Значит, что здесь в письмах, датированных восемнадцатым числом и после, хранится информация о местоположении нашего таинственного городка, – заключил Артур, указывая на дату в письме.

Ольга взяла листочек и ручку и зарисовала написанное.

– Итак, есть левое крыло, – она провела ручкой по бумаге, и на этом месте образовалось крыло птицы, – правое крыло, – ручка снова сделала изящное па на бумаге, – какой-то наконечник, видимо, стрелы, – она изобразила его чуть выше крыльев, – получается три точки.

– Но если в письмах есть координаты города или путь к нему, почему сейм не нашел его? – удивилась Женя, подозревая что-то неладное.

– Подумай сама, кому придет в голову искать в любовных письмах этих голубков ценную информацию. Тем более к тому моменту, как эти письма оказались на столе у сейма, пара была убита, – уверенно сказал Дэниэл.

– Тогда я за кофе, – схватив висящую на стуле жилетку, объявил Артур.

– Зачем? – хором спросили находящиеся в гостиной.

– Как вы собираетесь всю ночь смотреть в письма тысячелетней давности и не уснуть? – подняв бровь и скривив уголки губ в хитрую добрую улыбку, говорил Артур.

– И пончиков захвати, – крикнула уже стоящему в дверях Цхавребову Юля.

Ночь, казалось, никогда не закончится. На изучение трети документов ушло множество времени, но еще больше сил и душевного спокойствия.

– За три часа мне стало понятно, что они психи, – горестно вздохнул Артур.

– Очевидно, что двигаются они по карте, – сказал Альберт, разворачивая на столе одну из добытых в складах местной библиотеки карту мира.

– Да, – согласилась Женя, добавив, – есть четыре точки, которые являются постоянными пунктами назначения.

– Они ходят через них каждый раз по-новому, – подметил Джек, в сотый раз перечитывая одно письмо и выделяя маркером любые намеки на местоположение города, – чтобы их не обнаружили.

– Видимо, – ухмыльнулся Артур, – не помогло.

– Нет, помогло, – Юля встрепенулась и подпрыгнула, тряся, словно победным флагом, найденным протоколом, – поймали их не в городе!

– Дай листок и ручку, – приказала Ольга, указывая на свой недавний рисунок -схему, – Итак, четыре точки. Первая…

– Левое крыло, – перебила Юля сестру.

Все подошли к месту, где сидела Ольга, и, окружив ее, стали наперебой давать указания.

– Вторая – правое крыло

– Наконечник – третья.

– И сердце.

– Почему именно такие названия, – размышляла Ольга.

– Для начала надо понять какой масштаб они взяли, – отложив Ольгин вопрос, сказал Дэн, – В районе одного штата, страны, материка?

– Я где-то читал об этом, – задумчиво протянул Джек, – Минутку, – он открыл то письмо, в котором так старательно выделял главное красным, – Вот «Если на один секрет накладывается другой, можно получить ответ на обе загадки»

– Отлично! – воскликнул басом Артур, – Ты меня окончательно убедил в том, что они фантастические психически неуравновешенные ошибки природы.

– Кроме шуток, этот алгоритм Эрик писал Кире, когда объяснял, куда отправился.

– Нам нужно восстановить последовательность их писем друг другу, иначе логическая цепочка станет веревкой, на которой мы повесимся.

По гостиной прокатился уставший протяжный вздох, предвкушающий не только бессонную ночь, но и утро.

– Нам всем стоит отвлечься, – отодвинув бумаги и рухнув в кресло, простонал Джек, – Предлагаю устроить перерыв.

– Отлично! – поддержала его Женя, – Мечтаю уже встать с этого стула и посмотреть хоть на что-то, кроме бумаг на ненавистном мне языке.

– Кажется, я хочу есть, – почувствовав журчание в своем животе, тихо мяукнула Юля.

– Как вам тот ресторан кухни стран мира в паре кварталов от нас? – включился в разговор Альберт, закрыв ноутбук и убрав блокнот с пометками в ящик стола.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, но это точно лучше, чем еще пять минут в нашем доме, – с этими словами Женя бодрым шагом нравилась к выходу, по пути схватив за руку младшую сестру и потащив ее за собой.

Их примеру последовали Джек, Альберт и Артур. Дэниэл повернулся к единственному оставшемуся на месте человеку.

– Ольга, ты едешь?

– Нет, – отрешенно и устало ответила она, – я останусь и еще посмотрю.

– Дорогая, – заботливо произнес Дэн, – тебе нужно оставить это. Джек прав, мы все устали и изнервничались. Твоя встреча с Эдмундом…

Ольга прервала его на середине фразы:

– Я в порядке.

– Не сомневаюсь. Просто позволь мне сдержать обещание.

– Какое? – без интереса уточнила Трубецкая.

– Ты просила сыграть с тобой, – напомнил Дэниэл.

– Сейчас не время, Дэниэл, – все также отстранено говорила Ольга.

– Сейчас самое время, – настаивал он, – Ты знаешь, что другого может вообще не быть. Давай, я все привез сюда.

– Что? – от неожиданного ответа Ольга подпрыгнула, – Ты привез сюда фортепиано?

– Да, – довольно улыбаясь, подтвердил Дейли, – оно стоит в гараже, там же, где и виолончель.

Ольга заметно ожила и уже не думала о продолжении поисков в полном одиночестве, а воображала себе, как ее пальцы коснутся гладких клавиш инструмента.

– Я тебя обожаю! – с восторгом произнесла Ольга.

– И все? – приподняв одну бровь, уточнил Дэниэл.

– А этого не достаточно?

Ольга одарила его самой милой, как ему показалось, улыбкой на свете, поднялась, убрав все документы в сундук, и пошла к двери.

Они спустились в гараж, где их ждали фортепиано и виолончель. Ольга завязала волосы, разминая пальцы, села за инструмент, открыла крышку, поставила партитуру на пюпитр и сыграла развернутое трезвучие. Звуки расплылись по стенам, заполнили пространство и растворились в воздухе. Дэниэл сел на стул, поставил виолончель, посмотрел на Ольгу, ожидая ноты для настройки. Ольга дала соль, Дэниэл обнял виолончель, провел смычком по струнам, и она запела своим чистым голосом. Когда настройка была завершена, пришла очередь самого произведения – зазвучало Либертанго. Ольгины тонкие аристократические пальцы ловко бегали по клавишам, нога нажимала без конца на педаль, продлевая звуки. Дэниэл с упоением играл и иногда смотрел на увлеченную Ольгу, думая, что лучше момента может уже не быть. Когда прозвучал последний аккорд, Трубецкая сняла педаль, закрыла крышку фортепиано и с улыбкой повернулась к Дэниэлу.

– Я, – тихо и хрипло начал Дэниэл, – готов прожить эту жизнь в бегах, в вечных поисках и противостоянии, но я не готов прожить ее без тебя, – через глаза он заглянул ей прямо душу, – не снова.

Ольга нежно взяла его за руку, переплела их пальцы, наклонилась к нему так, что ее лоб уперся в его, и прошептала:

– Снова больше не нужно.

Они сидела друг напротив друга , не говоря ни слова, потому что иногда тишина бывает намного красноречивее.

Через час молодые люди снова собрались в гостиной, готовясь окунуться в работу с прояснившейся головой и сытым желудками.

– Я все-таки не понимаю, почему это блюдо называется "Дары Прометея"! – раскладывая письма, вспомнила Юля о ресторане.

– Оно ведь делается на огне, глупышка, – пожурила младшую сестру Женя.

– Вкус у него потрясающий! – сказала Юля, смотря в сторону, ощущая вкус блюда во рту и облизываясь.

– Да, это очень нетривиальный маркетинговый ход, – похвалил Джек работу арт-директора заведения.

– Как ты сказал? Прометея? – переспросил Дэниэл, нахмурив брови, словно пытаясь достать что-то со дна подсознания.

– Да… – протянул Джек, с подозрением поглядывая на брата.

– В одном из писем Эрик писал Кире про легенду, которую они вместе читали, – пояснил Дэниэл и начал прерывать все бумаги в поисках этого письма.

– О титане?

– Он просил ее посмотреть на небо и увидеть там Прометея,– будто не слыша никого вокруг, сам себе под нос бормотал Дэн, – Как на небе отражена легенда? Созвездие?

– Сейчас узнаем, – выпалил Альберт, моментально открыв ноутбук и введя в поисковик нужную команду, – Итак, – листая результаты поиска, начал он, – причем здесь созвездие орла?

– Читай! – громким командирским голосом приказал Дэниэл.

Альберт, выполняя приказ – просьбу брата, стал читать вслух:

– "Созвездие ОРЛА находится в самой красивой части Млечного Пути. Это созвездие очень хорошо выделяется на его молочно-белом фоне. Его окружают созвездия Дельфина, Малого Коня, Козерога, Стрельца, Щита, Геркулеса и Стрелы.

Выше всего над горизонтом созвездие Орла находится по ночам в августе и в сентябре, именно в это время его удобнее всего наблюдать. Ясной и безлунной ночью в этом созвездии можно невооруженным глазом разглядеть до 70 звезд, восемь из которых ярче четвертой звездной величины. Самая яркая из них – Альтаир (α Орла) – относится к звездам первой величины. Если эту звезду мысленно соединить линиями со звездами, расположенными вблизи нее, то получится фигура, напоминающая парящего орла, широко распластавшего крылья. Эту хищную птицу видели не только греки, но и арабы, присвоившие самой яркой звезде созвездия Орла название Альтаир (летящая).

СТРЕЛА – маленькое созвездие в Млечном Пути, хорошо заметное на его молочно-белом фоне.

Мифология связала созвездия Орла и Стрелы с участью титана Прометея.

Когда Зевс вырос и возмужал, он начал борьбу против своего отца Кроноса, чтобы отнять у него власть над Небом и Землей. Эта борьба была долгой и упорной, потому что на стороне Кроноса были могучие титаны. Зевс метал в них одну за другой огненные молнии и оглушительные громы (недаром он был громовержцем!). Наконец, призвав на помощь сторуких, страшных и огромных, как горы, гекатонхейров, Зевс победил титанов и низверг их в мрачный Тартар. Только один титан – Прометей – не только не воевал против Зевса, но даже помогал ему в борьбе, убедив свою мать Фемиду и богиню Гею перейти на сторону Зевса. Поэтому Прометей мог жить на Олимпе среди богов и спускаться на Землю тогда, когда пожелает.

Однако беззаботная жизнь богов на Олимпе и их непрерывные пиршества не привлекали Прометея. Он спустился на Землю и остался жить среди людей, чтобы помогать им. Сердце его разрывалось от боли, когда он видел, как несчастны люди – у них не было огня, они мерзли в пещерах и норах, их терзали дикие звери, они умирали от болезней. Прометей думал, что люди не были бы так несчастны, если бы у них был огонь, но Зевс строго-настрого запретил давать людям огонь.

"Если у людей будет огонь,– говорил Зевс богам,– они научатся многим вещам, станут мудрыми и отнимут у нас власть над миром. Пусть мерзнут и ничего не знают, чтобы мы на Олимпе жили спокойно".

Прометей знал, какая участь ожидает его, если он нарушит запрет Зевса, но он не мог спокойно видеть бедствия и страдания людей. Он украл огонь из кузницы Гефеста, отдал его людям и научил их, как им пользоваться.

Как быстро изменилась жизнь людей! Они уже не мерзли в темных пещерах, не питались сырым мясом, пахнущим кровью, а начали приготовлять себе пищу.

Но Прометей не только подарил людям огонь. Он научил их находить в земле и добывать разные руды, плавить их на огне, чтобы получать железо и другие металлы, а из них мастерить плуги и необходимые инструменты. Он научил их приручать диких быков и коней, запрягать их и, используя их силу, обрабатывать землю. Прометей приручил также диких овец и коз и отдал их людям, чтобы они использовали молоко и мясо для еды, а шкуры животных – для одежды. Обучил Прометей людей и врачевать болезни, и люди зажили счастливой жизнью.

Увидев то, что сделал Прометей для людей, Зевс разгневался. Он призвал своих преданных слуг – Власть и Силу, которые не знали, что такое милосердие и жалость, и приказал им схватить преступника. Слуги Зевса заковали Прометея в тяжелые цепи и отвели его на самый край Земли – на Кавказ, туда, где поднимались до облаков скалистые вершины, гор, а на пустынном берегу моря не было ни травинки, ни деревца. Повсюду – только грозные скалы, на которые огромные морские волны обрушивали с оглушительным грохотом свою ярость.

На этот пустынный морской берег и привели Сила и Власть Прометея, чтобы приковать его к вершине гигантской скалы. По приказу Зевса пришел туда и Гефест со своим громадным железным молотом, чтобы приковать своего друга Прометея к скалистому утесу. От тяжелых ударов молота Гефеста содрогнулись скалы, по всей Земле разнесся грохот могучих ударов.

А потом ему предстояло выполнить еще более мучительное приказание: он должен был пронзить грудь Прометея острым и крепким железным копьем. Снова всколыхнулась Земля, когда Гефест забивал в грудь Прометея железное острие. Но ни стоном, ни вздохом не выдал Прометей своих страданий. Наконец, все было кончено. Ушли слуги Зевса Сила и Власть, а с ними и Гефест…

Проходили годы и века. Бури и ураганы обрушивались на прикованного к скале Прометея, снежные вьюги и град секли его лицо.

Однажды к вечеру стихли морские волны. С легким дуновением ветерка на золотых колесницах принеслись к Прометею дочери седовласого Океана – океаниды. Их сердца разрывались от муки при виде страданий Прометея, которого они очень любили. Одна из океанид – Гесиона – была женой Прометея. За ними на своей крылатой колеснице появился и их отец – мудрый Океан. Он уговаривал Прометея помириться с Зевсом, но Прометей и слышать не хотел об этом. Только один Прометей знал, что угрожает власти Зевса и как Зевс смог бы ее сохранить, но, каким бы мучениям ни подвергал его Зевс, Прометей не соглашался поведать ему эту тайну.

Как-то примчался быстроногий посланец богов Гермес, чтобы узнать у Прометея тайну судьбы Зевса. Но Прометей оставался непреклонным. Внезапно содрогнулась Земля, затрещали скалы, засверкали молнии и загромыхал оглушительный гром. В дикой ярости набрасывались на скалы морские волны. Словно темный вихрь окутал все, и наступила непроглядная ночь. Зевс обрушил молнии и гром на скалу с прикованным Прометеем, и со страшным грохотом скала рухнула в неизмеримую бездну, в вековечный мрак.

Прошли тысячелетия, и Зевс снова поднял на свет из тьмы Прометея и подверг его еще большим и тяжким страданиям. Жгут его тело и лицо палящие лучи Гелиоса, а в летнюю жару скала раскаляется добела. Проносятся над ним бури, его изможденное тело хлещут дожди и град, зимой же на непокорного титана хлопьями падает снег и леденящий холод сковывает его члены.

Каждый день, как только Гелиос на своей огненной колеснице появлялся на небе, Зевс посылал к Прометею своего огромного орла. Шумя мощными крыльями, орел подлетал к скале и усаживался на грудь титана. Острыми, как железные крючья, когтями он разрывал его грудь и клевал его печень. Потоками льется кровь и обагряет скалу. Невыносимый смрад заражает воздух. Тучи мух, жуков и стаи диких зверей набрасываются на эти кровавые сгустки. Только тогда, когда колесница Гелиоса начинала спускаться к безбрежному Океану на западе Земли, орел улетал. За ночь заживали раны Прометея и вырастала печень, но на следующее утро вновь появлялся орел и начинал свою кровавую трапезу… Так продолжалось тридцать тысяч лет…

Пришла к титану и его мать – Фемида. Со слезами на глазах она умоляла сына помириться с Зевсом и открыть ему его тайну. Но Прометей оставался непреклонным. Он уже знал, что родился тот герой, который должен был положить конец его страданиям.

Этим героем, самым известным и могучим, как боги, был Геркулес. Много стран он обошел, от многих бедствий и чудовищ избавил людей, и, наконец, еще до того, как в очередной раз колесница Гелиоса показалась на небе, пришел Геркулес и в этот дальний край Земли. Стоя перед огромной скалой, смотрел он на прикованного Прометея и слушал его рассказ о претерпеваемых им мучениях.

Вдруг послышался шум могучих крыльев, и в вышине небес показался огромный орел. Он кружил над скалой, готовый наброситься на Прометея. Тогда Геркулес взял свой лук, вложил в него стрелу и, взмолившись Аполлону, чтобы он ее направил точно в цель, спустил тетиву. Засвистела стрела и пронзила хищного орла. Камнем свалился он в море у самой скалы. Огромные волны накатились на скалу и охладили тело Прометея. С Олимпа примчался посланец Зевса быстроногий Гермес. С ласковой речью обратился он к Прометею и обещал ему освобождение, если тот откроет тайну, как Зевсу избежать злой судьбы.

Согласился, наконец, могучий Прометей и сказал: "Пусть Зевс не вступает в брак с морской богиней Фетидой, потому что боги судьбы определили, что кем бы ни был ее муж, она родит сына, который будет могущественнее отца".

Своей тяжелой палицей разбил Геркулес оковы Прометея и вырвал из его груди железное острие, которым он был пригвожден к скале. Великий титан свободным ступил на Землю и обнял Геркулеса, которого ждал десятки тысяч лет.

И сейчас в летние ночи на небе виден Геркулес, смотрящий на кровожадного Орла, над которым находится Стрела. Нет на небе только Прометея, но люди не забывали и никогда не забудут того, кто дал им огонь и знания, с помощью которых они борются против власти богов"(Отмечу, что я ничем не обманывают читателя, и такую статью на просторах интернета вы можете и сами найти).

– Очень трогательно. Как это нам помогло? – раздраженно спросила Юля, стуча карандашом по крышке стола.

– Смотрите на картинку, – радостно сказал Альберт, поворачивая к ним ноутбук, – Здесь есть стрела, правое крыло, левое, наконечник и сердце.

– Они останавливались где-то на Аляске, – взяв карту мира и поставив на озвученном месте точку, сказал Дэн.

– В Кении, – добавила Женя, и Дэн отметил на карте.

– Восточный Тимор, – указала Юля.

– Теперь распечатай картинку созвездия, – обратился Дэниэл к Альберту.

Зажужжал принтер и выплюнул черно-белый рисунок. Ольга взяла маркер и поставила точки на распечатанном листе. Оставалось только приложить созвездие к карте и в точке "сердце" должна была быть эта загадочная Атлантида. Дэн взял рисунок из рук Трубецкой, соединил точки следующим образом: наконечник – Восточный Тимор (Австралия), левое крыло – Аляска, правое крыло – Кения (Африка).

– Вот так как-то, – тихо пробурчал Дэниэл и сделал шаг назад от стола, показывая всем, что получилось.

– О Боже! Он спрятал их у всех на виду, – вскрикнула Юля, посмотрев на карту.

Под сердцем находилась Шри-Ланка.

– Жди нас, Шри-Ланка, – победно воскликнул Артур.

– В тот же момент, как мы приедем на Атлантиду, нас арестуют. Нужен хороший план действий, – сказал Джек.

– Да что тут планировать? – возмутился Артур, – Возьмем пару шприцов и серебряных пуль, да перестреляем всех.

– Когда вылетаем? – взяв ноутбук и открыв страницу с продажей авиабилетов, радостно спросил Альберт.


Глава 13.

Это удивительно,

как неохотно люди живут

по своим религиозным заповедям,

и как охотно они за них воюют.

Г. К. Лихтенберг

Решено было лететь на частном самолете Ольге и Дэниэлу немедленно, а остальные прибудут позже. Точные координаты места, где по мнению ребят должна была находится Атлантида, Альберт сумел вычислить по очень нехитрым заметкам Эрика о природе, особенностях климата, структуры почвы, видах животных и растений. Территория поиска общей площадью вышла около двух гектаров. Ольга и Дэниэл начали поиски с севера на юг, сразу как только их самолет приземлился в разрешенном диспетчером месте. Результаты не заставили себя долго ждать.

Город, который построил Эрик, был скорее похож на деревушку: по кругу стояли деревянные домики- близнецы, внутри круга вырыт колодец, построена баня согласно русским традициям, детская площадка, состоящая из горки, трех качелей, десятиместной карусели и песочницы с зонтиком в середине. Словом, простое селение, не вызывающее подозрений у тех, кто во время своих блужданий натыкался  на него. По деревне туда сюда шныряли дети самых разных возрастов. Ольга и Дэниэл подошли к ближайшему дому, высматривая кого-нибудь из взрослых, но никто не появлялся. Дейли решил позвать одного из стоящих мальчиков. Представьте себе Ольгино удивление, когда обернувшийся мальчик оказался никем иным, как тем самым мальчиком из сна и тем самым, которого она встретила потом в аэропорту. Он узнал ее, Ольга поняла это по его глазам. Он подошел к ней, ничего не спрашивая, не говоря вообще ни слова, просто жестом пригласив их в свой дом, пока никто из поселения не заметил пришедших чужаков. Они послушно прошли за мальчиком в дом.

Скромно убранная просторная кухня с большим обеденным деревянным столом в центре располагалась прямо при входе в дом. Направо за занавеской стояла кровать, на которой никто не спал, видимо, для гостей. За кухней прямо по коридору была еще одна комната с двуспальной кроватью, на которой мирно сопела маленькая девочка, шкафчиком с игрушками и книгами, комодом с вещами. В доме было тепло и сухо, пахло свежеиспеченным хлебом и яблочным соком.

Мальчик представился Томом, усадил гостей за стол, налил чаю, поставил печенье и, присев вместе с ними, разрешил вести разговор.

– Ты давно тут живешь? – начал Дэниэл, отодвигая кружку с чаем.

– С самого рождения, – скромно ответил Томас.

– Когда-нибудь покидал пределы этого острова?

– Да, – сказал мальчик и бросил пытливый взор на Ольгу, – Мы приезжаем раз в месяц в какую-нибудь страну за продовольствием для всего поселения.

– Я видела тебя в аэропорту в Москве, – вспоминая встречу, произнесла Трубецкая.

– Не удачно там получилось, – потупив взгляд, заметил Том.

– Твой папа сейчас где? – спросила она.

Мальчику стало совсем неловко, его щеки покраснели, а глаза вовсе не отрывались от пола. Стоит, наверное, называть этого мальчика мужчиной, чтобы не обмануть вас, читатель. Он был взрослым не по годам, и на его плечах лежало столько же забот, сколько лежит на плечах тридцатилетнего мужчины.

– Не знаю. Он приходит, когда хочет.

– А как же сестра? – возмутился Дэниэл.

– Мариной только я занимаюсь после маминой смерти, – печально ответил Том, – Как вам удалось найти наше поселение? – перевел тему он.

– Мы проделали большой путь.

– Зачем? – пряча испуг и тревогу за каменным лицом, спросил Том,– Теперь вы расскажете все Сейму, я знаю, что он вновь начал работу.

– Он начал работу из-за нас. Дело в том, что я и мои сестры наследницы Кацелиума, – Ольга виновато посмотрела на мальчика, ожидая бурной негативной реакции.

Однако ее ожидания не оправдались – лицо Тома по прежнему не выражало никаких эмоции.

– Что вам нужно от нас? – поставив чашку с чаем ближе к Дэниэлу, спросил он.

– Нужно доказать Верховному Правительству, что вы не опасны для мира. Или опасны?

Услышав вопрос, Томас снова бросил на Ольгу свой тяжелый взгляд.

– Хочешь знать, могу ли я воскрешать мертвых? Как ты думаешь, если бы мог, мама была бы здесь?

– Прости, – прошептала Трубецкая.

– Не извиняйся, – отрезал Том, – Мы не можем воскрешать мертвых, мы просто видим их, когда они это нам позволяют. Иногда мы с мамой болтаем, но она считает, что так я никогда не смогу смириться с ее смертью. Так у вас есть план? Как вы собираетесь нас спасать?

– Есть, – коротко ответил Дэн, – Нам нужно, чтобы ты поехал с нами к ее отцу.

– Не думайте, что это так легко, среди головорезов Сейма есть один сумасшедший вампир в белом, он имеет огромное влияние на всех остальных.

– Да, по ужасному совпадению, он мой дядя.

– А я думал, мне не повезло с родственниками, – улыбнулся Том.

– Завтра мы отправимся в путь. Ты согласен ехать с нами? – Дэниэл всей душой хотел поторопить его с решением.

– Да, выбора все равно нет. А я не хочу для Марины такой же жизни, какая сейчас у меня. Нужно уложить вас спать. Подождите здесь, я расстелю постель, – сказал Том и направился к той кровати за занавеской.

– Спасибо, но мы не хотели тебя стеснять, – говорила Ольга, думая отказаться от предложения мальчика, чтобы не создавать неудобства.

– Ничего вы меня не стесняете. Вам все равно больше некуда идти, а Марине с вами будет спокойнее.

Маленькая Марина проснулась, услышав разговоры, пришла на кухню, посмотрела на сидящих там и ушла обратно в комнату. Через минуту она вернулась, неся в своих крошечных руках большую толстую книгу, и подошла к Ольге.

– Прочитай мне на ночь, пожалуйста, – с глазами, полными надежды и любви, попросила малышка.

– Конечно! – с радостью согласилась Трубецкая и, взяв Марину на руки, понесла ее в кровать.

Ольга взбила подушку, накрыла одеялом девочку, прилегла рядом, открыла книгу на первой странице и начала читать.

"Однажды старый кот увидел на лужайке котенка. Котенок носился как угорелый, гонялся за собственным хвостом и все пытался его поймать! Старый кот подошел поближе и присел на травку. Котенок кружился как юла, падал, поднимался и снова бросался вдогонку за своим хвостом!

Старый кот сидел и наблюдал за ним. Скоро котенок запыхался, устал и прилег отдохнуть.

–Что это у тебя за игра? – спросил старый кот. – Зачем ты пытаешься поймать свой хвост?!

–Мне сказали, – отвечал котенок, – что хвост – это кошачья удача! Если я схвачу себя за хвост, то поймаю её.

– Когда я был маленьким котенком, таким, как ты, – улыбнулся в ответ старый кот, – мне тоже сказали, что кошачья удача прячется в кошачьем хвосте, и надо попробовать её поймать! Тогда я, как и ты теперь, часами бегал по кругу и все пытался ухватить самого себя за хвост. Мне некогда было есть, пить, обучаться кошачьим премудростям. Я только и знал, что гоняться целыми днями за своим хвостом.

– А что случилось потом? – с интересом спросил котенок.

– Потом, когда эта бессмысленная беготня мне надоела, – ответил старый кот, – или же я просто немного подрос, я перестал впустую проводить время и пошел заниматься своими делами. И ты знаешь, что я вдруг увидел?

– Что? – воскликнул котенок.

– Увидел я, что мой хвост всегда следует за мной!"

Когда Ольга закончила читать, слышно было только сопение маленького ребенка. Она чмокнула Марину в лобик, тихонько встала и вернулась на кухню к Дэниэлу и Тому.

– Все готово, – увидев Ольгу, объявил хозяин дома и указал на расстеленную кровать для Ольги и Дэниэла.

– Спасибо, – поблагодарила Тома Трубецкая, – Сладких снов.

– Доброй ночи, – пожелал мальчик и, погасив свет, пошел к сестре в комнату.

Устроившись на груди у Дэниэла, Ольга закрыла глаза и постаралась уснуть, оставив все заботы до утра. Но сон их был недолог, примерно через час полной тишины Ольга почувствовала какое-то движение за окном.

– Проснись, Дэниэл, – встав с кровати, тихо сказала Ольга, – Ты слышишь шум?

Дейли вскочил, отодвинул занавеску и осторожно посмотрел в окно.

– Да, сюда кто-то идет, – с тревогой в голосе, ответил он.

– Черт, они здесь, – злобно прошипела Ольга, – Как они нас нашли?

– Уже не имеет значения, нужно спрятать детей.

– Забирай Марину и убегай сейчас же. Мы с Томом догоним вас. Встретимся у самолета, – скомандовала Ольга и пошла будить детей.

Три человека в плащах стояли около входной двери, перегородив путь, около их ног рычало огромное чудовище, похожее на собаку и медведя одновременно, на четырех лапах он был по пояс своим хозяевам. Большая мохнатая морда с диким оскалом и тело, с которого, кажется, только содрали кожу, наводила ужас на пока еще живых существ. Ольге и Тому удалось отвлечь их от Дэна с Мариной. Чудовищная собака кинулась в окно, ухватилась за край Марининого платья. Дэн вырвал девочку, оставив пол платья в зубах у монстра. Том схватил кухонный ножик и метнул в сторону собаки. Нож воткнулся в левый бок, собака взвизгнула, повернула морду, своими красными глазами посмотрела на Тома. Ольга выломала руку одному из охотников, ударила ногой ему в грудь, так что он вылетел во входную дверь, снеся ее с петель, и упал без чувств. Два других охотника тут же схватили стоящую к ним спиной Ольгу за обе руки, ударили с обратной стороны колена, и она рухнула на пол.

– Том, беги! – истошно закричала Ольга, видя, что собака собирается прыгнуть на него.

Том кинул в собаку стул, рядом с которым стоял, и бросился к выходу. Как только он перебежал порог своего дома, повернулся, надеясь придумать способ помочь Ольге.

– Беги! – кричала она, пока двое связывали колючей проволокой ее руки и ноги.

Том повернулся вправо, готов был снова бежать, как сверху на него упало что-то большое, придавило своими лапами, впилось в кожу ногтями и перегрызло глотку. Глаза Тома заплыли кровью, он прохрипел что-то в последний раз и прекратил дышать.

Ольгу оглушил ее собственный крик, от ужаса, рыданий и боли она потеряла сознание. Последнее, что Трубецкая видела – как ее затаскивали в машину люди в плащах.


Глава 14.


Трагедия верит, что зрелище поражения

может стать преодолением поражения

Р. Барт

Жизнь многослойна и многогранна, и всё, что происходит, не может делиться лишь на белое и черное. Существует целая палитра разных оттенков, а если так, то, может быть, стоит учиться в каждый раз искать в любом отрицательном действии положительные стороны? Может быть, в трагедии намного меньше трагического, чем мы все привыкли считать? Трагедия – палка о двух концах, так, может быть, в ней есть положительное начало? Начало, проходящее через конец…

Я должен извиниться перед вами, мой читатель, за то, что скрыл от вас кое – какую вещь. Одно письмо, которое нашла в сундуке в ту ночь Ольга от Эрика к Кире, не было мною представлено вам. Но сделал я это умышленно, так как именно здесь, в этой части нашей истории, в данный момент оно имеет большую ценность.

"Иногда я представляю себе, что говорю со всеми жителями нашей планеты, выступаю перед огромным количеством человек. Я воображаю, какую речь бы я произносил. И вдруг понял, что наверняка никогда не смогу произнести ее на самом деле, так пускай она останется хотя бы на бумаге. Я бы стоял на каком-нибудь камне, говорил бы громко, чтобы все слышали: "Удержать то, что ускользает, трудно, удержать то, что не видишь, еще труднее, удержать то, чего не понимаешь, почти невозможно. Но я все же попытаюсь уцепиться за эту невидимую нить и хоть немного распутать клубок, чтобы понять сотую долю от того, что представляет собой истина. Я стараюсь привязать ее к себе всеми возможными способами, чтобы на секунду коснуться заветной высоты, потому что я человек. Человеку свойственно искать ответы на вопросы, которые оставила ему природа. Я не думаю, что пойму больше, чем дано понять, но я верю, что пойму то, что поможет в поисках истины. Я прошу вас искать ее и никогда не сдаваться. Я побуждаю вас к действию, как это делали все великие писатели, мыслители, революционеры.

Ошибка в том, что все отправляются на великие дела стадом, невероятно организованным стадом без цели для отдельно взятого человека. Определите для себя свою цель, и вы сможете продолжить движение даже тогда, когда лидера не станет. Я хочу, чтобы вы знали, чего хотите, но прошу, пусть ваши цели будут высокими. Они, в свою очередь, будут состоять из нескольких задач, так каждое ваше слово станет составляющей частью вашей мечты. Не думайте, что мечтать вредно. Необходимо лишь правильно мечтать, мечтать о том, что вы способны осуществить, приложив сверхусилия. Создать идеальный мир для всех – затея глупая, моя задача помочь вам сделать свой идеальный мир, сделать все возможное, чтобы приблизить вас к вашей цели, но без вашего желания и действия не получится даже воды в стакан налить. Под лежачий камень вода не течет, не будьте камнями. В нас есть силы сделать себя счастливыми, а быть счастливыми – смысл жизни". Вот так… Глупости, может быть. Решай сама. Мне пора бежать".

Разумеется, Сейм выследил передвижения Ольги и Дэниэла. Они забрали всех, кто был в деревне в ту ночь, кроме Марины и Дэниэла, и отвезли в ту самую, возведенную много лет назад крепость. Эдмунд Томас собрал всех членов Сейма, совета хранителей, вампирские кланы, постарался на славу, чтобы придать этому делу как можно больше огласки и созвать смотреть на смертную казнь предателей и нарушителей закона.

Ольга очнулась в сыром каменном подвале с решетчатой чугунной дверью. Она огляделась, но в кромешной темноте ничего не было видно. Затылок болел, волосы в крови, в ушах стоял треск, руки и ноги были в цепях. Она попыталась встать, но ноги онемели и замерзли, так что она тут же рухнула на пол, словно мешок с костями.

– Ольга! – раздалось с той стороны двери.

– Отец, – безошибочно определила Трубецкая, – как ты здесь оказался?

– Я только что был наверху у Сейма, сегодня они казнят всех, кого нашли, – сообщил Петр Алексеевич, скрывая испуг страх от дочери.

– Я знаю, отец, – печально кивнула она, – Скажи мне, где девочки, где Дэн и Марина?

– Не знаю, – покачал головой он, – но они точно не в одной из этих клеток.

–Хорошо, – облегченно выдохнула Ольга и подошла ближе к решетке, тяжело передвигая дубовыми, покалеченными ногами.

Трубецкой, разглядев дочь, в ужасе пошатнулся, его родительское сердце более не могло быть спокойным.

– Дочь, – слезно затараторил он, – Сейм согласен тебя отпустить, если ты признаешь свою вину, если скажешь, что все эти дети опасны.

– Но это не так, – покачала головой Ольга,– Дети ни в чем не виноваты, закон о гибридных семьях нужен был кому-то другому в далеком прошлом, сейчас нет нужды в этих крепостях и убийствах.

– Но они сильнее нас, – убеждал глава хранителей, – Они убьют тебя.

– Папа, неужели ты совсем ничего не видишь? – тихо шептала Ольга, – Это не то, чему следует служить. Ты не такой меня воспитывал. Если ты пришел только ради этого, можешь уходить. Я не сдамся вот так.

– Дочь, пожалуйста, – умолял Трубецкой.

– Нет, отец, – Ольга погладила его по лицу и улыбнулась, – Нет…

Впервые в жизни Ольга Трубецкая видела, как плачет ее сильный и смелый отец. Впервые в жизни Петр Трубецкой убедился, что его маленькая девочка стала смелой и сильной. Поцеловав руку дочери своими сухими губами, Трубецкой последний раз взглянул в ее глаза и ушел.

В главном зале крепости за круглым столом сидели все члены Сейма и совета хранителей. Во главе стола восседал Эдмунд, он терпеливо ждал, пока каждый из сидящих выскажется. Члены совета с умным видом говорили известные глубокие фразы, мало относящиеся к делу.

– Если ложь на краткий срок и может быть полезна, то с течением времени она неизбежно оказывается вредна. Напротив того, правда с течением времени оказывается полезной, хотя может статься, что сейчас она принесет вред, – мудро вещал один из присутствующих.

Он желал закончить мысль, но, очевидно, потерял ее по дороге и замолк. Тогда Эдмунд понял, что пришло время ему говорить, блистать своим красноречием и, наконец-то, занять достойное место среди этих самовлюбленных выродков. Он энергично встал со своего стула и, обходя каждого, вещал, размахивая руками в разные стороны:

– Приходила ли вам когда-нибудь в голову мысль о том, как несчастно живут люди? Что значение их существования на планете ничтожно. Всего-то один маленький человек, тянущий свою крохотную жизнь за порванные поводья какой-то кратчайший промежуток времени. Для Земли их 70 лет, а, может быть, и меньше, все равно, что прогноз погоды – пользы и значения 0,0%. Вот и получается, очень маленький человек сидит на молодой планете в еще очень юной галактике в бездонной Вселенной, сидит и мнит из себя великого человека. Что можем сделать мы, если даже не можем представить, где находимся, если мы теряемся во времени и тонем в пространстве? В бесконечности, где нет времени, нечему расти, нечему развиваться, нечему меняться, поэтому смерть придумала время, чтобы все развивалось и погибало. И мы перерождаемся только в той же жизни, в которой рождались всегда, сколько раз мы уже вели эту беседу? Кто знает? Мы не можем вспомнить прошлые жизни, в этом и состоит трагедия всей жизни всего сущего – мы в ловушке, как в кошмаре, в который окунаешься вновь и вновь

Люди… я видел тысячи оборванных жизней, молодых и старых. И все они были уверенны, что они реальны. Их чувственный опыт говорит им о наличии уникальной личности, у которой есть цель, предназначение. Столько уверенности, что они нечто большее, чем биологические марионетки. Но правда выходит наружу, когда им подрезают нитки и они падают вниз. Здесь работают идеи куда шире, в частности, что все наше общество делит на всех одну иллюзию. В последний момент они осознали, как это легко просто умереть. Не сразу, но они смиряются. В эту последнюю наносекунду они поняли, что человек это просто наспех склеенное высокомерие и тупая настырность, и что это можно легко отпустить, наконец, понять, что не стоило за это так держаться. Осознать, что вся твоя жизнь – любовь, ненависть, боль, – все это одно, все это просто сон, который ты видел в своей запертой комнате. Сон о том, что ты человек. И как это часто бывает со снами, в конце тебя ждет чудовище.

Вдруг хлопнула тяжелая дверь, и отвлекла оратора от его триумфа. В зал стремительно и властно залетел Трубецкой. Он сверкал глазами, как Зевс бросался молниями, под гнетом его тяжелейшего взгляда сидящие за столом вжались в стулья и, кажется, совершенно с ними срослись.

– Эдмунд! – через весь зал закричал Трубецкой своим басом.

– Дайте угадаю, – слащаво запищал Эдмунд, – любимая доченька предпочла остаться без головы?

– Как ты попал в Правительство со своей подлой душонкой? – разъяренно громыхал Трубецкой.

– Моя душонка давно под землей бродит, – омерзительно улыбался Эдмунд, выводя пальцем по столу круги, – А твоя вот где? Семья на грани развала, карьера под откос, влияния никакого больше ты не имеешь. Каково быть таким неудачником?

– Намного приятней, чем быть тобой, мелочная мразь, – окончательно вышел из себя глава хранителей и, багровея, двинулся навстречу противнику.

Эдмунд в одно мгновение сошел с ума еще больше обычного. Он налетел на главу хранителей, словно бык на красную тряпку, схватил за воротник рубашки, в одну секунду разбил дверь, открывающую выход на огромный открытый каменный балкон, и выкинул соперника с высоты трехэтажного дома вниз на железные шипы. Все в кабинете Сейма ахнули и привстали, собираясь посмотреть на труп, но Эдмунд своим безумным взглядом и оскалом чудовищной собаки убедил всех тихо занять свои места и продолжить вынесение смертных приговоров.

Петр Трубецкой был убит Эдмундом Томасом.

Сверху послышался скрежет ботинок охранников, Ольга, поняв, что за ней пришли, встала, подошла к решетке, подняла руки, чтобы на них надели еще цепи. Открылась решетка, и показались два великана в старых плащах с покрытыми головами, не проронив ни слова, они повесили еще один замок на цепи, сковывавшие руки наследницы, и потянули Ольгу наверх. Ольга пошла за ними, молча и смиренно. Когда они вышли из подвального помещения на поверхность, она осмотрела территорию. К несчастью, первое, что она увидела, было лежащее красно-черное пятно под единственным балконом крепости. Сердце ее екнуло – она присмотрелась сильнее – и тогда сердце вовсе остановилось. Ее бросило в жар, затем в холод и дрожь, голова закружилась, и тошнота подступила к горлу. Она споткнулась и потеряла туфлю, охрана потянула за цепи сильнее, давая понять, что идти надо еще быстрее. Ольга скинула вторую туфлю и пошла босиком по режущим ступни мелко раздробленным камням. Она сдержала слезы и снова посмотрела по сторонам.

Стальные облака доспехами на своей груди закрывали весь небосвод. Титаны, они стояли прямо над головами людей, пики крепости протыкали их так, что верхний треугольник уходил за облака, а на виду оставалась лишь полурассыпавшаяся трапеция. Озон в воздухе сплетался с застоявшимся запахом сырости и страха. Крепость стояла широким полукругом. Ее каменные серые стены где-то почти обвалились, а где-то были вымыты ливнями, выцарапаны ногтями, обкусаны.

По каменным грязным плитам шаркали отяжелевшие ноги. Ступени, ведущие на платформу, лежали криво от времени и количества вынесенных ими приговоренных людей. Разбитые камни острием рвали ступни. Опрысканные кровью и презрением они скалили свои зубы, как акула перед гибелью скалит, стараясь показать весь завораживающий ужас и нелепость своего могущественного и все же бессмысленного существования.

Перед эшафотом стояла толпа хранителей и вампиров, все они были в плащах, черных, синих или белых, все закрывали свои головы капюшонами, так чтобы только видеть происходящее, а их бы никто не увидел. И правда невозможно было узнать кого-то из той толпы, приговоренные то-ли и смотрели на большое, огромное количество "никого", желающего их смерти. Ольга была первая в очереди на свершение смертного приговора. На балконе в ряд стояли члены Сейма и зачитывали вынесенный приговор Трубецкой. Ее подняли, и палач уже приготовил шприц с лоренцием, как писклявый голос Эдмунда объявил:

– Пусть бывшая наследница, любимица своего отца, наша великая надежда скажет, за что предела нас и раскается перед всеми нами в содеянном, чтобы смерть ее была легче!

Толпа зашумела, зашуршала и согласно покивала, требуя объяснений. Ольга подняла голову, посмотрела на существо, убившее ее родного человека, затем перевела взгляд на своего все еще лежащего в шипах отца, вспомнила смерть Тома. Набрала полную грудь воздуха и начала говорить, властно смотря на спрятанные головы собравшейся публики:

– Я поняла, что человек, будучи сильным при тяжелых условиях жизни, слаб, когда начинает работать механизм насилия, запущенный много времени назад, – голос ее был силен и тверд, как и она сама в тот миг, – Стереотип того, что этому механизму нужно подчиняться, не просто впитали с молоком матери, здесь им дышат. Никто больше не думает, что с ним можно бороться. Все ждут, что огромная рука, с которой ни одна живая душа не справиться, покарает их за попытку изменить существующий порядок, хотя, на самом деле, сама рука уже давно не понимает, почему перед ней падают на колени. Эта иллюзия власти ежедневно уносит тысячи жизней лишь от того, что когда-то Рюрик согласился править народом. Я верю, что бог создал нас разными не для того, чтобы мы выясняли, какой вид сильнее и кто достоин жить, а для того чтобы вместе найти путь к жизни, которая будет еще лучше той, которую он нам подарил. То, что происходит за этими камнями нельзя назвать справедливым отбором или защитой, освобождением. Это не то, что люди называют правильным или верным или честным или благородным. Здесь творятся ужасные кошмарные вещи, которые чернят наши руки. Кто сказал, что эти дети опасны? От кого вы здесь спасаетесь? От семилетнего мальчишки? Это обычные дети, без крыльев, без клыков, простые смертные.

– Но они видят мертвых! – кто-то из толпы крикнул, и толпа его поддержала.

–Да, видят, – подтвердила Ольга и продолжила свою речь, – Но не кричат об этом. И те мертвые, которых они видят, знают, где из место в этом мире, не притворются. А твоя душа уже давно мертва, но тело все еще топчется землю и я тебя вижу- это ужасно. Я чувствую проклятой себя. Эти дети намного лучше нас с вами, они достойны жизни больше, чем каждый здесь стоящий в плаще. Не покрывайте головы, они и так уже покрыты плотным слоем позора. Если вы все служите для блага народов, тогда как вы объясните смерть этого мальчика? Великий сейм, неужели вы правда думаете, что все это твориться на благо? 800 лет назад один человек сказал, что услышал и все покорно выполняют его волю уже почти век! Вот это да, хвала закону? А, может быть, это не закон? Может быть, это страх? Перед чем? Что вы боитесь потерять? Власть, веру, силу, любовь- что? Что из всего этого когда-нибудь было вашим? Что их всего этого вы сможете достичь, убивая своих людей? Вы потеряли себя, пока старались обрести нечто, что сможет сделать вас удовлетворенным своим существованием. Если это то, ради чего вы тут служите, я не хочу иметь с этим ничего общего. Так что давай, – Ольга повернула голову в сторону балкона и обратилась будто лично к Эдмунду, – проткни мою кожу этой иглой, убей меня так же как убили тогда Эрика, потому что я отказываюсь от привычного тупого подчинения. Мы собрали заново то, что вы разрушили. Я не боюсь тебя. Это ты боишься меня, раз стоишь так далеко от девчонки в цепях! – она громко крикнула последнюю фразу, и эхо повторило ее еще раз.

Ольга тяжело дышала и пристально смотрела прямо в глаза Эдмунду. Все молчали. Что- то надвигалось.

– Пожар!– раздался истошный вопль какой-то женщины из толпы.

За долю секунды группа человек в гуще толпы скинула с себя плащи и разбежалась в разные стороны к крепости. Ольге было хорошо известно, кто именно это был. Тем временем пламя всполохнуло на заднем дворе крепости и своими страшными красными языками обещало облизать всех собравшихся. Оцепенение прошло и толпа ударилась в панику. Воспользовавшись моментом, Ольга выбила из рук палача шприц и раздавил его камнем. Взявшийся ниоткуда Дэн сорвал с ее рук и ног цепи в два счета, затем повернулся к толпе и громко закричал:

– Уплывайте отсюда на кораблях, на которых прибыли. Сегодня больше смертей не будет!

Юлия и Альберт следили за тем, чтобы толпа в панике не затоптала кого-то. Женя и Джек освобождали заключенных и приговоренных и вели их на специально приготовленный корабль. Дэн и Ольга же ворвались в зал заседания Сейма, где застали уже только Эдмунда.

– Это еще не конец! – безумно прошипел Томас.

– Нет, конец! – крикнула Ольга и бросилась через весь зал к Эдмунду.

Но не успела она до него добежать, как тот выхватил из кабуры на стене пистолет, выстрелил себе в сердце и рухнул на пол. Ольга вздрогнула. Дэниэл подошел к трупу, сумасшедшие глаза Эдмунда были открыты, мерзкая улыбка застыла на губах, и кровь тонкой струйкой лилась изо рта.

– Он сделал это специально, – уверенно сказал Дэниэл, – Нам это должно аукнуться.

– Черта с два, – зло шепнула Ольга, – эту битву мы выиграли. Я займу место отца, и мы выиграем всю войну.


Глава 15.


(Мефистофель)

Упала стрелка. Сделано. Свершилось.

(Хор)

Конец.

(Мефистофель)

Конец? Нелепое словцо!

Чему конец? Что, собственно, случилось?

Раз нечто и ничто отожествилось,

То было ль вправду что-то налицо?

Зачем же созидать? Один ответ;

Чтоб созданное все сводить, на нет.

"Все кончено". А было ли начало?

И. В. Гете


«Дочка,

Если ты это читаешь, значит, меня больше нет в живых. Как это смешно и глупо писать такие письма. Не думал, что мне придется писать такое.

Ольга, я не знаю, как я умер: в чести или без нее, но мне хочется верить, что ты все еще можешь без стыда для себя называть меня своим отцом. Я никогда не хотел предать тебя. Ты выросла человеком намного лучше и сильнее своего папы. Я горжусь тем, что ты моя дочь, горжусь всеми своими детьми. Я старался быть хорошим отцом, и в этом была моя большая ошибка – я подвел вас. В том, что произошло с тобой, есть моя вина, большая часть.

Я знаю, что скоро умру. Смертью пахнут мои руки, и пиджак, и совесть. Почему мы никогда не задумываемся, как близко она ходит рядом с нами? Она дышит нам в спину, ее ледяное дыхание пронзает мир, забирает кого-то, а кого-то оставляет, но ненадолго, она все равно придет. Почему она забирает кого-то сейчас, а кому-то дает жить? По какому принципу она выбирает людей? Всегда ли остаются сильнейшие? Всегда ли уходят худшие? Почему?

Я не знаю, к какой категории отношусь: сильный или слабый, лучший или худший. Да и какая, в сущности, разница, мне в затылок дышит адский пес, хотя я служил свету. Или только думал, что служу ему? Я не желаю сейчас разбираться по праву ли жил я, я хочу только знать, что вырастил достойных наследников, которые станут искать ответы тогда, когда от них это потребуется, которые не посрамят честь семьи и, в первую очередь, свою. Я знаю, что вырастил таких детей, за которыми стоит будущее. Прости меня, дочка»

Кабинет был сер и пуст без Петра Алексеевича. Темно-зеленые шторы болотными занавесками свисали с потолка до пола, не пуская солнечный свет в кабинет хозяина. Кожаное кресло забилось в угол, на него сверху щурилась лампочка, но, кажется , никак не могла разглядеть – он совсем слился со стеной. На столе томились бумаги, сложенные в неаккуратную стопку. Пустая трубка лежала без чехла в сердце стола. В шкафах книги стояли ровно, по алфавиту, без пыли, без изменений, как всегда, они, наверное, даже не догадывались ни о чем. На маленьком столике около окна разложена вечная партия шахмат. Белых оставалось совсем немного, только два коня, пешка, слон и Король, зато ряды черных стояли твердым строем, они прошли войну с минимальными потерями. Ольга задержала свой взгляд на шахматной доске, села на пол около столика, легонько поправив шлейф плаща. Осторожно сняв перчатку, она протянула руку к пешке и поставила ее на клетку, стоящую рядом с Королем Черных.

–Шах и мат! – король был в западне, белые одержали победу, – Партия окончена, господа! – и как только Ольга произнесла это, слезы прыснули из ее глаз.

Она сидела, уткнувшись головой в колени, сжимала в руке письмо отца. Серебряная кровь, светясь, бежала по венам, ее мерцание бегало по кабинету солнечными зайчиками, которые освещали то трубку, то кресло, то шторку, то книжку.

Рыдания молодой наследницы слышал весь Кацелиум. Все служители вышли в большой коридор в знак уважения и выражения великой потери во время скорби. Они сели на колени, сняли перчатки и положили руки на колени ладонями вверх. Их руки выпускали вертикальные потоки света – это называлось Северное сияние, так по традиции провожали великих правителей, так провожали Иоана, Моисея, так провожали деда Петра Трубецкого и теперь так провожали его самого.

Этот день вся семья Трубецких и Дейли провели на кладбище. Сначала были похороны Тома. Его отец стоял над красным небольшим гробиком и силился сказать что-то. Все молчали и терпеливо ждали, утирая слезы.

– Вот, мой мальчик, – прерывисто заговорил Макс, гладя крышку, – здесь твой путь закончен. Я все ждал удобного момента, чтобы объясниться, извиниться перед тобой. А удобнее всего оказалось лишь, когда опускаю твой гроб в землю. Не вышел из меня толковый родитель. Прости меня. Не таким мама твоя хотела видеть нас. А ты был сильным за себя и за меня. Нет… нет, не заслужил я такого сына, а ты не заслужил лежать здесь. Если бы я мог поменяться с тобой местами. Но может быть, – он выдохнул, потянул носом и, слизнув с губ слезу, прошептал с надеждой, – может быть, ты сейчас там, где лучше, вместе с мамой. За все твои старания, твою храбрость пусть небеса вознаградят тебя счастьем, которого я лишил тебя на земле.

Редкие порывы ветра заставляли шуршать листья роз, тихо лежавших на надгробье юного мужчины. По высеченным на сером камне буквам его имени медленно стекали одинокие капли летнего и холодного дождя. Маленькая Марина всем телом прижималась в груди отца и неустанного вытирала льющиеся слезы со своего лица и лица Макса. Она слезла с рук, подошла к брату и положила рядом с ним листочек с его любимыми стихами:

"Вся наша жизнь – лифт, сто этажей вверх....

С первого по седьмой слышится детский смех,

Аисты у окон радость несут на свет,

Полная чаша-дом, до нескончанья лет.

Выше летят года, школьники с рюкзаком,

Новые города в новую жизнь примяком.

Выпуск, экзамены, вуз, дом и работа, свой быт

До 25 вплоть, каждому мир открыт.

Выше уже – семья, муж и жена, уют.

Угол, в котором тебя все понимают и ждут.

Кто-то заводит детей, кто-то живет за так.

Снова пройдут года, кто-то опять холостяк.

Пятидесятый этаж, слышен звонок в дверь.

"Бабушка, мы пришли"– так называют теперь.

Жизнь живем ради себя, все поднимаясь ввысь.

"Господи, мне пора?" Время, остановись!

В комнатах тишина, пусто в душе опять.

"Мама, но я не успел столько тебе сказать"

Мы добрались до конца, дальше – на крышу путь.

Нас за такую жизнь некому упрекнуть.

У жизни конца стоишь, делая шаг за карниз.

Вся наша жизнь – лифт, сто этажей вниз.

С. Байкова"

Заправив за ухо растревоженный ветром локон волос, Ольга присела, чтобы оставить охапку белых ромашек рядом с розами, и пошла по тропинке, ведущей к другой могиле.

Широкая надгробная плита, сделанная из черного гранита, закругленная вверху и с силуэтом крыльев в центре, была заставлена цветами настолько, что нельзя было прочесть имени, которое было там написано. Деревьев в этом кладбище росло предостаточно, своей раскидистой и пышной кроной они закрывали кресты, так что незнающий человек мог решить, что попал в парк. Ветки дуба свисали над надгробьем Петра Алексеевича.

– Отец, я прощаю тебя, – ее твердый голос дрожал и сбивался из-за глубоких вздохов, так что грудная клетка часто высоко поднималась и опускалась, – Папа, прошу тебя, не оставляй меня.

Тяжелый шаг и стук мужских каблуков по асфальту заставил Ольгу замолчать. Не поворачивая головы, она ждала, когда звуки утихнут, вместо этого они становились еще четче и ближе.

–Я здесь, – выдохнул Дэн, остановившись за спиной Ольги.

– Я устала, я даже не могу плакать, – глотая соленые слезы и холодный воздух, шептала она, – Кажется, что слезы просто закончились и теперь они где-то внутри горят. Я больше не могу, забери их. Я не могу больше.

– Все уже закончилось, – тихо сказал военный, прижимая к груди рыдающую девочку.

Мы стояли у могилы моего лучшего друга, стараясь смириться с тем, что его больше нет. Но смирение приходит медленно, пока внутри идут проливные дожди с раскатными грозами и шаровыми молниями. Смирение рука об руку идет со спокойствием, и путь их неблизкий. Смерть – это трансформация. Немного серьезнее, чем переходный возраст, но ничего такого, из-за чего стоило бы расстраиваться. Смерть вовсе не печальна. Печально то, что многие люди вовсе не живут.

Через три дня после пожара в крепости, долгих споров Верховного Правительства, переполоха среди всех существ и беспрерывных сплетен о семьях Дейли и Трубецких, Кацелиум покорно принял произошедшее и признал Ольгины права на наследство действительными. Она заняла место отца до достижения Василием двадцати пяти летнего возраста. В отчёте патологоанатома по делу Эдмунда было сказано:"суицид". Томас был посмертно осужден за убийство Петра Трубецкого на пожизненное заключение. Спасшимся семьям из деревни на острове оказана материальная, психологическая поддержка, детям, оставшимся без родителей построен отдельный детский дом. Ольга с головой ушла в работу, подняла все незакрытые дела и сделки, стала проверять сомнительные, на ее взгляд, договоры, в общем, всячески вставляла палки в колёса старой системе, чем невероятно раздражала почетных хранителей, других председателей, но заслужила уважение и доверие остальных "простых" существ.


Часть вторая. Законы Вселенной.


Пролог.


Вещи находятся и теряются. Люди теряются и находятся. Паутина, связывающая прошлое, настоящее, будущее, связывающая людей сквозь время и пространство, имеет начало, которого мы никогда не найдем, и конец, который мы никогда не узнаем. Каждый считает, что смысл его существования найти свое сокровище в таких паутинах, но самое главное – не пропасть в этих бесконечных лабиринтах.

Некто в черном плаще, таком же черном, как и его душа, опустил в бегущую по острым, серым камням синюю воду конверт, предназначавшийся никому иному, как Трубецкому Петру Алексеевичу. Письмо это было чрезвычайно важным, от него зависела судьба многих людей и даже миров. Медвежья лапа, затянутая в черную перчатку, поправила капюшон бесформенного плаща, закрыв угловатое уродливое лицо. Агат, продетый в перстень на безымянном пальце, в свете луны ярче заблестел – луна почернела и отвернулась. Скоро черная фигура скрылась в глубине леса, навсегда покинула эти края. Она ушла наблюдать издалека за тем, к чему приведет великую вселенную то письмо, что было отправлено вместо утонувшего, лживое письмо, заставившее несчастных людей навсегда забыть покой. Ухмыльнувшись, фигура в бесформенном плаще с нависавшим на лицо капюшоном покидало эту планету с уверенностью, в том, что все Они никогда не забудут этого письма, также как и никогда не узнают его автора. А между тем, конверт, отправленный в воду, плавно погружался на дно полноводной реки. Бумага размокла, буквы стерлись, скоро от него останутся лишь мелкие ошметки, неустанно кружащиеся среди рыб, водорослей и песка.


Глава 1

Законы природы одинаковы

во всех системах координат,

движущихся прямолинейно и равномерно

друг относительно друга.

Постулат 1 (принцип относительности Эйнштейна).

Режущий звон в ушах, пронзающий голову острой иглой от одного виска до другого, разбудил Ольгу. Она плотно прижала уши руками, и, когда попыталась открыть глаза, лившийся отовсюду белый свет ослепил ее. Она лежала животом вниз на чем-то твердом и холодном. Резкий звук стал понемногу затихать и вскоре исчез совсем, и на его место пришла полная страшная тишина. Привыкнув к свету, Ольга открыла глаза и попыталась встать с пола, держась за стену. Слабые ноги подняли ее избитое тело, виски гудели, а голова раскалывалась на тысячи осколков. Белая комната без окон и дверей открылась ее взору. Она попыталась крикнуть, позвать кого-то на помощь, но звуки выходили очень тихими, как бы ни старалась. Ольга не могла вспомнить никаких недавних событий, она силилась понять, каким образом могла сюда попасть, но разум ее был мутным и закрытым, как комната, в которой она оказалась. Сияющие, как снег в солнечный день, белые стены быстро начали сводить с ума. Она ходила вдоль них снова и снова, надеясь найти какой-то выход, что-то похожее на дверь, но любые попытки заканчивались неудачей. Ее ватные ноги совсем не слушались указаний мозга, а руки онемели, и кололо в пальцах острой иголкой. Все происходящее не поддавалось никакому логическому объяснению и, в конце концов, довело Трубецкую до истерики. Чувство безысходности охватило ее, страх окончательно подчинил разум, и, не в силах больше сопротивляться, она упала на колени и зарыдала. Солёные слезы заполнили глаза, поделись по бледным щекам. Она размазывала их по рукам и всхлипывала ещё сильнее и громче. Единственное, о чем она просила саму себя, – потерять сознание, чтобы не видеть четыре белые стены, но этого не происходило. Она закрыла лицо мокрыми от слез руками и вдохнула поглубже, пытаясь успокоить дыхание, как вдруг услышала знакомый голос, вкрадчиво говоривший:

– Уже все собрались, мы можем начинать.

Ольга открыла глаза и онемела в недоумении: ещё секунду назад она была заперта (если так можно сказать о помещении, в котором нет дверей) в комнате, а сейчас сидит в кабинете отца вместе с братом и Дэниэлом. Дверь в кабинет открылась, и в него вошли Павел, держа в руках свою вечную тетрадь с нелепым розовым бантиком, Роковский Иван Иванович, хранитель в шестидесятом поколении, начальник департамента внутренней политики. Последний положил на стол стопку бумаг и сказал:

– Наша разведка принесла утром письма, отправленные за последние недели разными хранителями высшего происхождения друг другу.

Лица всех присутствующих отражали напряженную задумчивость. Дэниэл стоял за спиной Ольги по правую сторону, скрестив руки на груди и раздумывая над путями проведения военной реформы. Сама же Ольга, отложив на время совещания работу над обновлением законодательства, внимательно посмотрела на Роковского.

– Читать чужие письма не хорошо, – буркнул, сидевший в кресле, Василий.

Дэниэл грозно посмотрел в сторону младшего Трубецкого, тот ответил серьезным взглядом, но ничего не сказал.

– Не хорошо отправлять их не всем участникам Совета и готовить за спиной сговор, – сказал он и добавил, – Читайте.

Роковский взял принесенные им бумаги и начал читать вслух:

«Незаконно занявшая место отца Ольга Трубецкая призывает нас объединиться с ордой вампиров, утверждая, что есть какая-то другая угроза нам и человечеству. А я, как законный наследник и представитель хранителей Австралии, призываю вас не дать этой девчонке заморочить вам голову. Необходимо созвать Совет и переизбрать председателя, который будет в состоянии нести такую ответственную должность. Почту за честь быть избранным вами. Хранитель австралийских земель, первооткрыватель бездонной пустыни, слуга великого народа Айтек Кон»

«В свете последних событий я поддерживаю действия нового председателя Совета. Предотвратив повторение кровопролитной войны прошлых столетий и объединив силы хранителей и других сверхъестественных жителей этой планеты, Трубецкая доказала свою способность быть не только храбрым лидером, готовым отдать свою жизнь ради нас, но способность к мирным переговорам и стратегическому мышлению…»

(Далее он читать избирательно, одними лишь словосочетаниям)

«Поддерживаю Трубецкую»

«Не буду идти за той, кого учил разговаривать»

«Продалась врагу»

«Сильнейшая персона столетия»

– Достаточно, – сказал Дэниэл, сделав при этом характерное движение рукой, – Ольга, все хорошо?

Ольга на протяжении всего чтения находилась словно в двух мирах, мысли о белой комнате не отпускали ее, а только сильнее терзали душу. Печать грусти на ее лице вовсе не была обусловлена переписками хранителей.

– Да, – тихо отозвалась Ольга.

– Большинство хранителей, представляющих интересы своих стран, поддерживают вас, – говорил Роковский, протягивая письма Дэниэлу.

Трубецкая гордо отвела взгляд от переданной стопки бумаг и начала мерно постукивать по крышке стола. Она плавно отодвинула кресло и подошла к закрытому шторой окну, ее благородные черты лица собрались в одном решительном порыве. Здесь, в этом кабинете, застыв гордой статуей, она еще больше напоминала отца, чем обычно.

Все присутствующие молчали в ожидании слова от председателя.

– Нет ничего удивительного в поведении тех, кто против моей политики, – начала Ольга, возвращаясь к столу, – Сейчас все семьи хранителей, ангелы всех рангов чувствуют себя в безопасности под моей защитой. Если мой народ придет ко мне и скажет, что я подвела их, что они находят мои действия незначительными, решения – ошибочными, а мысли – эгоистичными, тогда я изменю свою политику или покину Кацелиум навсегда, до тех пор мне нет дела до интриг, которые за моей спиной плетут вожделеющие власти, избалованные сыны некогда золотой элиты.

Закончив тираду, Ольга плавно села в кресло, свободно откинулась на спину, сложив одну ногу на другую, аккуратно поправила плащ и гордым взглядом окинула кабинет и присутствующих. Василий, ни на секунду не изменившийся в лице на протяжении монолога сестры, спокойно и вдумчиво читал переданные ему Дэном письма. В речи Ольги он не находил ничего удивительного или безрассудного, в его представлении именно так и он бы ответил, окажись в подобном положении. Дэниэл внешне был спокоен, но внутри его терзали предчувствия, которым за свою службу, длинною в несколько столетий, он привык доверять. Рассуждения и предположения свои он решил придержать до личного разговора с Трубецкой, а сейчас, сложив руки за спиной и вытянувшись, как струна, занял свое место позади Ольги по правую сторону. Павел имел вид отрешенный и безучастный ко всему происходящему, что ни капли не удивляло окружающих. По своему обыкновению, он что-то записывал в тетрадь и прищелкивал языком, когда написанное нравилось ему. Переминался с ноги на ногу в нервном расстройстве один лишь министр внутренних дел, в должности начальника который пребывал сравнительно недавно. Хотя он был чист (то есть был человеком с безупречной родословной) и честен, имел в качествах характера и некоторую трусость, он с детства побаивался беспорядков, а прочитанные им письма могли привести к гражданско войне. Роковскому виделось в действиях председателя мало решительности, по его представлениям, любого, кто посягнет на крупную политическую фигуру, необходимо было срочно публично наказать. Забегая вперед, мой читатель, хочу вам сообщить, что Ольга своей политикой полностью переменила его взгляды.

– Но, председатель, – робко начал беспокойный Роковский,– на это кресло такое большое количество претендентов, что довольно будет пары ярких журнальных статей, несколько гадких, как вы сказали, интриг, и у вашего народа появятся все причины высказывать свое недовольство.

Ольга ответила министру суровым взглядом и сказала громко и четко:

– Я в состоянии развенчать любые мифы и нести ответственность за принятые решения. Я не боюсь говорить о результатах работы Кацелиума нашему народу. Отчетность – это честь, а не участь. И потом, Роковский, – продолжила Ольга, глядя прямо в глаза министру,– между правителем и народом необходим некоторый слой доверия, в противном случае, лучше освободить это кресло добровольно.

Роковский, проглотив весь свой пыл, отступил назад.

– Как скажете, председатель.

В кабинете повисла разочаровывающая тишина, какая бывает, когда ожидания людей не оправдываются, и они не знаю, как вести себя дальше. Василий подал Ольге едва заметный знак рукой в сторону поникшего Роковского, и Дэниэл согласно кивнул, одобряя идею младшего Трубецкого.

– Но я ценю ваши переживания и вашу заботу обо мне, – сказала Ольга, а затем добавила, снова вставая из-за стола, уже более властным голосом, – На сегодня все.

Как только дверь за Роковским и Павлом с грохотом захлопнулась, Ольга повернулась к сидящему в углу кабинета брату и, глубоко вздохнув, грустно сказала:

– Мне жаль, что тебе приходится это слушать.

– Я уже достаточно вырос,– ответил Василий, откладывая письма в сторону,– кроме того, через два года мне нужно будет сменить тебя. Я не могу сидеть на уроках, когда ты здесь одна решаешь проблемы всей нашей семьи. Это и мой долг тоже, даже в большей степени, чем твой. Мои преподаватели согласились выпустить меня экстерном, так что через два года я смогу заявить свои права на это кресло.

Ольга отрицательно покачала головой.

– Это вновь вызовет волну недовольства, вы нарушили все правила, когда-либо созданные в этих стенах.

– Ты не можешь председательствовать 10 лет, – возразила Дэниэл и добавил, снова повернувшись к Василию, – Ты очень повзрослел. Отец бы гордился тобой.

Василий кивнул и едва заметно улыбнулся.

– Он бы гордился всеми нами.

Дверь кабинета снова открылась, из-за двери показался Павел с серьезной физиономией, тогда трое прекратили разговор в ожидании нерадостных новостей, потому как только плохие новости Павел озвучивал, надевая эту гримасу.

– Рерис Фиц- Флаад уже ожидает вас в зале, председатель, – учтиво сообщил Павел и скривил физиономию ещё хуже прежней.

– Идёмте.

Дэниэл подал руку Ольге, помогая ей встать с кресла, Василий открыл дверь, и все направились к залу. По дороге видя следующий непринужденный разговор, затеянный Дэниэлом ради женщины, радость которой была залогом его радости:

– Напомни мне занести в свой блокнот придумать другое наименование для ангелов и хранителей.

Дэниэл подмигнул Ольге, и она рассмеялась

– Например, херувимы?

– Скудная фантазия. У них ведь даже крыльев нет.

– Откуда ты знаешь? – возмутился Василий, – Может, они их прячут.

Дэниэл нахмурил брови и буркнул:

– Я их не видел, значит, их нет.

– А я не видел твоих клыков, – ухмыльнулся младший Трубецкой.

Дэниэл и Ольга засмеялись в голос, и сквозь слёзы от смеха Дэниэл прошипел:

– Что ж, может, у меня их нет.

Путь от кабинета Трубецкого до центрального зала неблизкий, пожалуй, за это время я бы смог поделиться с читателями своими размышлениями о новой ответственности, которую пришлось взять на себя детям моего погибшего друга.

Существует ли идеальный правитель? Какой он и знает ли его всемирная история? Наверное, вы согласитесь со мной, если я скажу, что правитель должен быть справедлив, честен, благороден, обязан быть человеком, обладающим лучшим набором нравственных ценностей и сильным характером. Но также надо помнить, что все в мире относительно. Обратимся к истории, Александр второй в 1861 году, подтверждая отмену крепостного права, действовал справедливо? По отношения к крепостным, да, но дворянство такого мнения не придерживалось. Конечно, в наших реалиях кажется очевидным естественное право человека на личную свободу, однако в те времена уклад жизни был иным, соответственно, представления о жизни были тоже иными. Владимир, именуемый в учебниках Красным Солнышком, действовал справедливо, принуждая креститься всему славянскому народу? История не помнит правителя, который угодил бы всем – и гражданам, и историкам, и времени. Человечество ещё не осознало, что из себя представляет человек, не изучило себя до конца ни как анатомический объект, ни как психологический, не говоря уже о возможных взаимосвязях. Мы лишь начинаем осознавать, кто мы есть, а потому возникает непомерное количество противоречий. Мы хотим мира, но при этом позволяем себе превозносить одну страну над другой, мы жаждем справедливости, но не возвращаем забытый на лавочке кошелёк владельцу, мы ищем любви, но не можем простить незакрытый тюбик зубной пасты, мы ждём честности, но опаздывая на работу, придумываем трагичную историю о плохом самочувствии. В процессе познания себя невероятно сложно выбрать идеального правителя, ведь каждый человек стоит на своей ступени развития. Все относительно, и, как говорит народ, каждый судит в меру своей распущенности. Но в одном я убеждён глубоко – люди получают такого правителя, которого заслуживают.

Возможно, за столько лет мы и забыли, что правитель был призван помочь народу, облегчить и улучшить его быт. Правитель существует для народа, а не наоборот, история жёсткого наказывает тех, кто забывает об этом.

Вернёмся же к моим добрым друзьям, которые успели пройти коридор, войти в зал и застыть, увидев перед собой чрезвычайно странный объект. Этим объектом являлся никто иной как названный Павлом рерис Фиц-Флаад, инопланетянин с могущественной планеты, которого Петр Алексеевич ждал с самого начала своего председательствования. Строением тела рерис был почти во всем похож на человека за исключением нескольких деталей – рост его составлял более двух метров, лицо цвета спелого апельсина. Внешность кому-то могла бы показаться смешной, но все же он виделся привлекательным, очаровательным мужчиной. Возраст определить точно было трудно, возможно, около сорока.

Дэниэл поприветствовал регистрации кивком головы и хотел было что-то сказать Ольге и ее брату, но рерис уже начал говорить, пожимая руки младшим Трубецким.

– Примите мои соболезнования. Нам не хватает вашего отца также сильно, как и вам его. Он был отличным председателем. Он бы гордился вами. Хотя он и так вами всегда гордился. Всеми вами.

– Спасибо, рерис Фиц-Флаад, – сказал Василий, и тут же почувствовал тяжёлую руку Дэниэла на своём плече, желающую отодвинуть его.

–Это не Фиц -Флаад, – негромко сообщил Дэниэл.

– Я его сын, Флаад-Ганс, – отчеканил рерис, ничуть не обиженный совершенной ошибкой, – Фиц-Флаад после долгого пути еще не отправился и послал меня вместо себя.

– Простите, рерис Флаад-Ганс, – сказала Ольга, протягивая руку для приветствия.

Рерис смутился и замешкался, физиономия его скривилась в смешную гримасу удивления, но когда удивление упорхнуло с его лица, он схватил протянутую ему женщиной руку, поцеловал и посмотрел на Дэниэла, ища одобрения. Дэниэл кивнул, и тогда рерис снова заговорил, слова из его рта вылетали, как пули из автомата:

– Можно просто Ганс, так ведь принято у вас, землян сокращать. Мне чрезвычайно нравится эта ваша манера.

– Верно, – учтиво сказала Ольга, – Это мой брат Василий и Дэниэл Дэйли, начальник вневедомственной охраны.

Мужчины обменялись рукопожатиями и сдержанными улыбками.

– Вы хорошо говорите по-русски, Ганс,– продолжила Ольга, жестом приглашая всех сесть за стол переговоров, – но если вам будет удобней, мы можем говорить на латыни.

Рерис отрицательно замотал головой.

– Нет, что вы. Мне нравится ваш язык, я настаиваю на том, чтобы мы продолжили ведение дел, говоря по-русски.

– Итак, к моему сожалению, отец не успел сообщить мне, с какой целью вы нанесете визит нашей планете. Но я не сомневаюсь, что дело имеет неотлагательный характер, раз столь высокопоставленные персоны прибыли лично. Приношу мои извинения, Ганс, я прошу вас посвятить меня в тонкости этого важного дела.

Рерис в одно мгновения весь переменился: добрая улыбка покинула его лицо, на смену ей пришла серьезность, граничащая с суровостью, глаза сузились, брови сдвинулись, цвет кожи приобрел красноватый оттенок. Так он стал чем-то напоминать Дэниэла. Расправив могучие плечи, Ганс начал говорить, голос его наполнил комнату тяжёлым басом:

– Смерть вашего отца и нас застала врасплох. Я постараюсь кратко ввести вас в курс дела. На Эдэльне несколько лет назад было замечена в вашей Солнечной системе магнитная активность, в разы превышающая вашу норму. Мы обозначили их как террористов, и раз они базировались на вашей планете, так как Земля – единственная планета с населением в вашей системе, расследование вели на Эдэльне.

Он сделал небольшую паузу, чтобы посмотреть внимательно, все ли понимают его собеседники, и удовлетворившись результатом, вернулся к рассказу на моменте, где остановился.

– Наши службы выяснили, что большой взрыв запланирован на 2018 год, мы немедленно вылетели, чтобы прибыть до назначенного срока на Землю. Вашему отцу должны были присылать отчеты о проведенном расследовании с Эдэльны. С тех пор как мы вылетели с нашей планеты, на вашей планете прошло около ста лет, террористы процветают, а значит вся вселенная под угрозой, – рерис вздохнул, как будто ощутил на своей груди всю тяжесть мира, – Если в течение месяца не будут найдены виновные, нам придется уничтожить всю Солнечную систему, все 2746 планеты высшего ранга подписали соглашение.

– Что? – в негодовании закричала Ольга, не смотря на свою хорошо выработанную привычку терпеливо слушать, когда говорят то, с чем она в корне не согласна,– Мы не подписывали! Я знаю, что никаких писем отцу не приходило.

Василий толкнул сестру под локоть и сам вступил в беседу, будучи в более спокойном состоянии. Ольга же гневно откинулась на кресле назад, борясь с желанием совсем прекратить переговоры, в то время, как Дэниэл сидел совершенно спокойно, казалось, что ни одна мышца на его теле не дрогнула от слов рериса Флаад-Ганса.

– Как отец должен был получить эти письма? – спросил Василий, – Ваша планета в другой галактике, а вы летели на Землю сто лет.

– Эдэльна – самая развитая планета во вселенском сообществе, – учтиво говорил рерис, – Межпланетная и межгалактическая связь была разработана еще двести лет назад, аппарат принятия сообщений привезен на планету Земля в 1861 году.

Ольга в удивлении подняла одну бровь.

– Павел, может быть я не знаю, отцу приходили какие-либо сообщения с повышенной секретностью за то время, пока ты занимаешь эту должность?

Павел, все это время тихонечко стоявший в углу зала ( а во время важных переговоров он всегда как мышь стоит в углу зала, даже если его присутствие не требуется), сделал три шага вперёд так, чтобы его стало всем видно, и с твердой уверенностью, будто он репетировал несколько раз, ответил, что не Пётр Алексеевич не получал никаких писем, хотя ждал их и всегда о них спрашивал.

– Спасибо, Павел, – довольно сказала Ольга, а затем обратилась к рерису, – Видите? – она хмыкнула и в удовольствии вновь откинулась на спинку кресла, скрестив руки на груди, как будто бы она что-то выиграла, задав этот вопрос.

Рерис опешил. Василий, понимая, что патовую ситуацию видят все, кроме Ольги, решил перехватить управление разговором. Дэниэл был все также спокоен, хотя и его губы затронула улыбка, вызванная поведением Трубецкой.

– Почему ради предотвращения этого теракта вы готовы вычеркнуть целую систему? – спросил Василий и внимательно посмотрел на инопланетянина, – Разве это не принесет больше вреда, чем террористы?

Рерис, положив обе руки на стол и тем сама став ближе к собеседнику, наговорил в несколько раз тише, чем прежде, и вместе с тем в несколько раз чётче:

–Что ты делаешь, когда начинаешь заболевать?

– Отдыхаю больше, пью таблетки, – также тихо отвечал Василий, немного испуганный внезапно сменившийся атмосфере разговора.

Рерис продолжал, не меняя положения и силы звука голоса:

– Ты делаешь все, чтобы выздороветь. Каждая клетка в твоем организме запрограммирована на то, чтобы вылечить тебя. Что произойдет, если ты не станешь бороться с болезнью? Вирус заразил одну клетку. Этих клеток триллионы в нашем организме. Для того чтобы организм работал, клетки работают сообща, они все связаны и благополучие одной зависит от благополучия другой. Они служат для выработки энергии организму, воспроизводят новые клетки, осуществляют связь с другими клетками организма. Ты не помогаешь зараженной клетке восстановиться, тогда запускается цепная реакция – и вот эта клетка становится причиной разрушения другой клетки и так далее. Сначала это легкий недуг, и ты думаешь, все само пройдет. Затем она осложняется, поражая рядом находящиеся органы. Она постепенно будет становиться все тяжелее и тяжелее, распространиться по всему организму, разрушит все твое тело, и ты, в конце концов, умрешь. Речь идет не о нас с вами, не о моей или вашей планете, речь идет о вселенной. Вселенная – это большой организм, мы всего лишь маленькие клетки, а они – это болезнь. И если эта болезнь поразит организм вселенной, и вам, и мне, и всем, кто нам дорог, и вселенной придет конец. Мы же выступаем в роли иммунитета, нам необходимо уничтожить вирус любой ценой, предотвратив повсеместное распространения.

– Больше похоже на химиотерапию, – возмутилась Ольга.

– Быть может, – согласился рерис, – Итак, председатель, перед следующей встречей с самим рерисом Фиц-Флаадом, я советую вам как следует подготовиться и собрать всю возможную информацию о любых преступных и подозрительных лицах на вашей земле. Мы же восстановим связь с Эдэльной и проясним ситуацию с отчетами и сообщениями.

Рано или поздно мы все задумываемся о том, кто мы есть и откуда мы взялись на этой планете. Обезьяны ли это были и эволюция или высшие силы создали Адама и Евы, а мы их дети. Мы думаем об этом, думаем, и мысль летит дальше, цепляя иную больную тему, есть ли жизнь на других планетах, в других галактиках. Сможем ли мы когда-то создать такой транспорт, чтобы путешествие по космосу стало таким же простым, как путешествие на поезде? Мы думаем ещё и ещё, пока не приходит чувство страха и ничтожности перед бесконечной вселенной. Что стоит судьба одного маленького человечка на одной маленькой планете в маленькой Солнечной системе, когда границы Вселенной не известны, и возможно, их вовсе нет. Признаться, одна лишь мысль о величии вселенной, в которой мы живём, будоражит мое сознание. Я преклоняюсь перед могуществом природы и трепещу от страха перед неизвестностью.

Оставшись наедине в темном кабинете Трубецкого, новоявленные правители погрузились в долгое унылое молчание, означающее обычно невинную неловкость между двумя людьми. Оба были озадачены произошедшим и переживали, но каждый своеобразно, в соответствии со складом ума – один сдержанно, другая эмоционально, и оба старались скрыть это за тишиной. Дэниэл стоял по обычаю около белого длинного окна, обрамленного зелёными пышными шторами, из которого шёл бы ослепляющие свет, если бы не тонирование. Он стоял, по армейские выправив спину и сложив руки на груди, и смотрел на пушистые облака, проходящие мимо, ни о чем не заботящиеся, не переживающие, спокойные и холодные. Они напоминали ему его самого до знакомства с Трубецкими, он раздумывал о том, как много волнений, тревог и переживаний привнесла в его размеренное, немного праздное житье любовь к этой, сидящей в кресле строгой, нежной женщине, и какой бы пустой вдруг оказалась его жизнь, если из нее вычеркнуть Ольгу. Ощущение полноценности рядом с ней давало ему силы и уверенность в том, что жизнь его сейчас стала значительнее и больше, чем была прежде. Он отвернулся от окна и поглядел ласково на Ольгу. Ее лицо закрывали выбившиеся из косы шоколадные локоны так, что выделено было только загорелую впалую щеку, верхушку круглого носика и розовые сомкнутые печалью губы. Она поправила волосы, отложила на край лакированного стола незаканчивающуюся стопку документов, открыла нижний ящик, тот скрипнув подался, и внутри показалась деревянная в черную и желтовато белую клетку шахматная доска. Ольга вынула ее и стала медленно расставлять шахматы. Она думала об отце и о том, что давно не была на его могиле, так что решено было поехать к нему в ближайшие два дня. Потянув носом и смахнув слёзы, она тихо спросила Дэниэла:

– Ты белыми или чёрными?

Дэйли пожал плечами, оставляя выбор за Ольгой, затем переставил кресло из угла кабинета к столу, приступил к игре. Срубив три белые пешки у соперницы, он решился начать разговор об утреннем происшествии, но только он хотел сказать что-то, как Ольга, срубив коня на Е 6, и, схмурив густые брови, спросила:

–Ты не чувствуешь ничего странного?

Ее не покидало чувство нереальности происходящего, и она совсем запуталась в попытках угадать причину своего состояния: то ли оно возникло от того, что ей снился странный сон о белой комнате без дверей и окон, или то того, что утром она встретилась в жителем другой планеты, или была ещё какая-то причина, но она ее никак не могла вспомнить.

– Что, например? – удивлённо спросил Дэниэл.

– Просто мне показалось, что я была… Ладно, не бери в голову, – подумав, сказала Ольга, и отложив в сторону слона, ходящего по черным диагоналям, задала вопрос, который ещё больше поразил Дэниэла, – Так что тебе сказал рерис, когда ты его встречал?

– Ничего важного, – уклончиво ответил Дэниэл, закончил партию победой и взял со стола папку, желая перевести тему.

Отступать никогда не входило в список принципов, которым Ольга следовала, так что она пронзила Дэниэла суровым взглядом, выразив таким образом свое любопытство и негодование, забрала из его рук папку и сказала:

– Я вижу, когда ты врешь.

Дэниэл вздохнул и сухо произнес:

– Он предлагал мне возглавить армию на их планете.

На секунду Ольгу привел в ступор такой ответ, она думала, что предугадала все возможные варианты, но упустила самый страшный для нее. Мысль, что он может оставить ее, приводила ее в крайнюю степень уныния, но Ольга, как и любая женщина ее характера, не хотела признавать свои эмоции, и поэтому все они переводились в непреодолимый гнев.

– Хм… Это перспективно, ответственно. Это большая честь. Как раз то, о чем ты мечтал.

Дэниэл, почувствовав хрупкое положение гармонии в этом кабинете, поспешил успокоить вспыльчивую возлюбленную:

– Я мечтал не о том, что переезжать в другую галактику.

– Почему нет?

Дэниэл сжал кулаки и проскрежетал зубами.

– Что сегодня с тобой происходит? Я знаю, что по вашим законам я не могу занять твоё место, но я могу помочь, могу взять на себя большую половину ответственности. Но ты всегда меня отталкиваешь, а теперь и вовсе отправляешь меня за 1000 временных лет от себя. Ты специально меня проверяешь? Проверяешь, насколько я могу быть спокойным? Так вот запомни, я спокоен, пока ты не пытаешься доказать, что способна справиться без меня. А когда ты себя так ведёшь, я не представляю зачем я здесь нахожусь.

Ольга опустила голову и молча пододвинула к себе несколько папок с документами, листы послушно , заполняя нависшую тяжёлую тишину лёгким отвлекающим шумом. Дэниэл сел на диван, что-то внутри него тряслось от нахлынувшей ярости, но пока он проживал чувства, лицо его оставалось каменным.

Ольга быстро перебирала тоненькими пальчиками бумаги и не и сразу заметила, что упала картинка с изображением прапрадеда Трубецкого. Ольга наклонилась поднять ее и собиралась что-то сказать Дэниэлу, как вдруг в сердце будто что-то кольнуло. От острой боли Ольга зажмурилась и сжала руки кулак и ждала, когда приступ кончится, но когда боль прошла и Ольга открыла глаза, вокруг нее не было никого, она снова оказалась в белой комнате. Все ее тело онемело от испуга, а в груди начались острые короткие покалывания. Ольга прислонилась к стене, чтобы удержаться на ногах, и увидела едва заметную волну, бегущую по стене, как перед землетрясением. Только она успела подумать об этом, как вся комната заходила ходуном, по потолку и полу поползли черные трещины, и они росли с каждым ударом все быстрее и быстрее. Вдруг раздался оглушающий удар откуда-то снизу, словно что-то огромное взорвалось, в ту же секунду Ольгу отбросило на три метра к другой стене, от удара она потеряла сознание.


Глава 2.

Все тела притягиваются друг к другу с силой,

прямо пропорциональной произведению масс

этих тел и обратно пропорциональной

квадрату расстояния между ними.

Закон тяготения Ньютона


После смерти Петра Алексеевича и событий, о которых я вам, мой читатель, рассказал, в доме Трубецких все изменилось, нельзя определить точно в лучшую или худшую сторону, потому как давать оценку событиям имеет смысл только спустя достаточное количество времени, скажем, просто изменилось. Дом был полон людей, самых близких, но света в нем было меньше, а звуки тише, каждый скрывал любую радость, боясь ее отпугнуть, и не показывал свою грусть, не желая всех ею заразить. Теперь весь Лос-Анджелеский дом почти переехал в Москву, число обитателей дома дошло до девяти: все братья Дэйли жили здесь, а также специально приглашенная Женей Мария Ерешова.

Мария стала одной из самых близких подруг Александры Михайловны ещё со студенческих лет, когда они обе давали клятву Гиппократа. Так обычно и появляются крепкие дружеские узы – сидя на лекциях, строя фантастические планы на будущее. После окончания университета, недолго проработав врачом в России, Мария отправилась волонтером в ветхую больницу в Индии и через три года вернулась совершенно другим человеком, еще более любимым для Александры Михайловны. Мария занималась духовными практиками, стала разбираться в чакрах и их влиянии на здоровье и душевное состояние. Практика ее оказалась эффективной, и множество людей, пришедших к ней, как они утверждали, с черной дырой в душе, как по волшебству, уходили с ответами, воодушевленными и целыми. Женя пригласила ее в надежде помочь матери справиться с потерей, и, конечно, рассчитывала на советы для важнейшего, по ее представлениям, дня в ее жизни. Не смотря на недавнюю большую трагедию, Александра Михайловна запретила Джеку медлить с предложением руки и сердца Жене. Свадьба была назначена на ближайшие сроки, и невеста спешила подготовить праздник, привлекая, где необходимо, родных и жениха.

Альберт повез Юлию в Париж на несколько дней, чтобы та смогла отвлечься от смерти отца, потому как она больше всех остальных не могла совладать со своими эмоциями, и каждый день приходила на могилу, по несколько часов подряд плача лежа рядом с плитой на земле.

Итак, Дэниэл, Василий и Ольга вели дела Кацелиума, Джек и Женя готовились к свадьбе, Юлия и Альберт были в Париже, Александра Михайловна и Мария занимались духовными практиками, так теперь был устроен порядок в семейных делах дома Трубецких. По обыкновению днем все были заняты своим делами, а вечером собирались в гостиной за ужином, с любовью приготовленным Александрой Михайловной.

Сияющий солнечный луч, пробравшись сквозь неплотно закрытые массивные шторы цвета алмаза, пробежал по углу гостиной, перескочил через кресла, стол и коснулся бледной руки Ольги. Она вздрогнула, обнаружив себя дома, а не в белой комнате, сидящую рядом страшную сестру, и разложенное перед ними на журнальном столе буйство каких-то буклетов. Мария бегала из кухни в гостиную и обратно несколько раз, видимо, накрывала на стол. Из коридора доносились звуки голосов Джека и Василия, горячо спорящие на политическую тему, а Дэниэл сидел на противоположном диване с книгой в руках. Ольга начала всерьёз задумываться о том, чтобы рассказать кому-то о комнате, как вдруг почувствовал, что ее кто-то дёргает за волосы.

– Оля, ты что уснула? – Женя нетерпеливо ткнула ручкой в ногу задумавшейся сестре, – Мы выбираем цвет розочек на главном торте, как ты могла уснуть на таком важном моменте? Ты не считаешь это важным? Думаешь, я тут шутки шучу?

– Прости, родная, – вздохнула Ольга, расторопно собирая пестрые картинки кондитерских изделий, – Все это очень важно для тебя, для меня, для нас, – мысль ее понеслась дальше, и Ольга помолчала немного, а потом рассеянно добавила, – Я что-то в последнее время плохо себя чувствую.

Женя подпрыгнула на месте, быстро подбирая по себя ноги, садясь ближе к сестре, и трогательно лепетала что-то о свадьбе извинилась за свою требовательность и невнимательность, говорила, что она стала «совсем сумасшедшая с этой свадьбой». Она лепетала – лепетала, и думала только о списке гостей, в котором состояло уже не много, ни мало триста три человека, а как их рассадить она ума не могла приложить. Она хотела посадить дядю из Северодвинска с друзьями Джека из академии, но Джек сказал, что друзья приедут с женами, тогда холостого дядю Борю с ними не посадишь. Потому думала посадить его рядом с тетей Аней, троюродной полной женщиной сорока лет, бывшей маминой коллегой, но вспомнила, что дядя Боря хотя и любит знакомится, но не любит, чтобы все замечали его старания закрутить очередной роман. Потом она посетовала на дядю Борю, на его странные повадки, плавно переводя гнев и на всех неженатых мужчин, которым только волю дай, все на своём пути сметут. Затем удивилась присутствию тети Ани в списке гостей, она не была им особенно близка, однако, приглашение уже отослано, нужно было куда-то посадить её. Так прошло некоторое молчаливое время, и когда Женя вспомнила о свободном месте за столиком для одного человека у рояля, где дядя Боря смог бы удобно расположиться (кроме того, стоящий рядом рояль придал бы его амплуа мужественного романтизма), она повернулась к сестре.

– Ты совсем замоталась с этими председательством. Может, нужна моя помощь?

Ольга поспешно отказалась.

– Ты помогаешь мне тем, что не имеешь отношения ко всему, что происходит наверху.

– Тогда привлеки Васю, – предложила Женя, прибавив разочарованно, – я все равно никогда не дождусь от него списка рассадки гостей.

Ольга развела руками.

– Он и так со мной целыми днями, – она тяжело вздохнула и, приободрившись, сказала, – Давай свои розочки. Синие определенно лучше.

– Синие розы? Может, вот этот нежно-розовый?

Ольга прыснула от смеха.

– Ты ненавидишь розовый. За тебя говорят два килограмма торта.

Кусочек шоколадного торта, испеченного по секретному французскому рецепту, который в этот момент жевала Женя, встал поперек горла, так что невеста чуть не задохнулась. Откашлявшись и опомнившись, она откусила от другого двухэтажного торта, покрытого белым марципаном, посещающего на себе пафосную фигурку жениха и невесты из белого и темного шоколада, и с набитым ртом заявила:

– Кстати, мы так и не выбрали вкус.

– Да сделай ты все бисквиты разного вкуса.

– А если они не сочетаются между собой? – возмущённо спросила Женя, откладывая торты и нагружаясь новой порцией свадебных журналов.

– На свадьбе даже свечку съедят, если ее сливками залить.

– Как-то все у тебя просто…

Ольга грустно повела плечами и, закрыв глаза, откинулась на мягкую спинку дивана.

– Мне хватает сложностей на работе, – вновь тяжело вздохнув, сказала она, и поднимаясь, спросила, – Давно путешественники звонили?

– Вчера, из полицейского участка, – радостно сообщила старшая Трубецкая, – Залезли на крышу Лавру.

– Как? – ошарашенно вскрикнула Ольга.

– Полиция, видимо, это же хотела спросить, когда полчаса гонялась за ними по Парижу на мопеде.

– Мне бы их приключения!

На этих словах они обе залились детским смехом, рождающимся глубоко в душе, обладающим непревзойденной силой делать миг лучше. Они вспомнили, как в детстве отец возил их в Париж и как они убегали от него в поисках приключений, и от этих воспоминаний стало теплее, чем от солнца в жаркий день в Крыму.

Часы пробили двенадцать, и , вылетая из старинных деревянных часов, миниатюрная резная кукушка старательно чеканила каждый звук, собирая обитателей дома к обеденному столу. Когда Александра Михайловна степенным шагом направилась сервировать стол, в дверь позвонили, и на пороге появилась мужская фигура. Это был Артур. Он скромно стоял на пороге, оперившись на правую ногу и сжимая в ухоженных больших руках белые перчатки. Он не появлялся в доме Трубецких с момента гибели Петра Алексеевича, поэтому его внезапный визит удивил жителей дома. Темно-каштановые до блеска наглаженные хлопковые брюки до колена закрывались полами не по сезону теплого бежевого пальто. Накрахмаленный воротник шелковой рубашки молочного цвета смирно стоял, обернувшись вокруг смуглой шеи. Щегольской наряд был постоянным спутником Артура, его основное преимущество состояло в том, что за франтовским одеянием маскировались всякие переживания и чувства, так что никто не мог прочитать Артура как открытую книгу.

На этот раз все было иначе, и смятение и растерянность перемешанные с беспокойством и тревогой едва ли могли скрыться за одеждой. Увидев Артура, Александра Михайловна застыла на месте.

– Здравствуйте, Александра Михайловна! Я не вовремя?

Опомнившись и смахнув с себя все предрассудки, Александра Михайловна нарядилась в вежливость и теплоту, предложила незваному гостю пройти в дом и присоединиться к ним за обедом. Ровно год назад Артур бы принял такое предложение без особого энтузиазма, воспринимая его больше как одолжение для хозяев принимать такого гостя, но сейчас в его не быстрых, а расторопных движениях, в его вопрошающем взгляде виделось что-то, чего не знала его натура раньше.

В светлой и чисто убранной гостиной за столом уже сидели все члены семьи, оставив два свободных места для Александры Михайловны и гостя. Артур вошел, кивком головы и сдержанной улыбкой поприветствовал сидящих и, посадив вперед себя хозяйку дома, сел сам.

–Что тебя привело к нам? – спросила Женя.

Прежде чем отвечать на вопрос Артур счел нужным извиниться за долгое отсутствие, чтобы не показаться совсем эгоистичным и вульгарным человеком.

– Мне жаль, – медленно и грустно говорил он – что я не заходил раньше, чтобы поболтать…

В этот момент Артур уже подумал, что зря он пришел, нужно было бы самому справиться с проблемой, однако в то же время он осознавал – одному ему не справиться. Недавнее близкое взаимодействие с семьей Трубецких оставило зияющие открытые порезы на его сложившемся мировоззрении. Еще никогда не позволял себе чувствовать так много, что не возможно было отделить одну эмоцию от другой и привести ум в порядок. Все его нутро говорило ему, что здесь его место, что это его настоящие родственные души, что здесь умеют любить,а это то, чего ему не хватает. Испугавшись себя самого, Артур выбрал сбежать и два месяца не появлялся в доме Трубецких, но судьба вернула его по причине непреодолимых обстоятельств, и сейчас ему казалось, что все пути ведут к ним, от жизни бегать бесполезно.

В его размышления вдруг раздался громогласный звук голоса Дэниэла.

– Нам некогда болтать, – сурово ответил Дэниэл.

Он единственный был черен как туча перед бурей и со скептицизмом слушал гостя, не спеша доверять каждому его слову. Однако он никак не мог понять, что именно заставляет его сомневаться в правдивости речей – остатки ревности или профессиональное чутье. Он решил во что бы то ни было выяснить причину, чтобы оградить родных от возможной опасности.

– Мой отец пропал, – взволнованно объявил Артур и замолчал в ожидании бурной реакции.

Все в тревожном изумлении переглянулись между собой, и слышно было, как мысли побежали в допытливых умах. Восхитительнее всего была реакция Марии – она сидела в совершенном спокойствии и от нее веяло умиротворением и благостью, одного короткого взгляда на нее хватило бы, чтобы успокоить бушующий океан. Ей как будто уже поведал кто-то, к чему ведет это событие, и она в принятии ждала свершения его и последствий.

– Ты сообщал в полицию? – сочувственно спросила Александра Михайловна.

– Вы знаете, что он ученый, он часто жил неделями в нашем дома у озера в Подмосковье, где он оборудовал себе частную лабораторию, натаскал дорогущего хлама. Когда я в последний раз уезжал на соревнование, он отправлялся туда. Через месяц я вернулся, но отца не нашел нигде. Я оставил ему сообщения, он не ответил. Сегодня уже два месяца как его нет.

– Почему ты пришел к нам? – хмуря брови, спросила Ольга.

– Полиция не смогла помочь?! – воскликнула Женя

Переживания буквально вырывались из нее, как бы она ни старалась их сдерживать. Глаза намокли, а руки то крепко сжимали руку жениха, то возмущенно и удивленно взлетами вверх.

– Они разослали ориентировки, провели какое-то скудное расследование и сказали мне ждать и надеяться.

– Молиться не предлагали? – фыркнула Ольга.

– Все, что у меня есть – это запароленный ноутбук отца.

– Взломать, – небрежно подсказала Ольга.

Артур развел руками.

– Мне это не удалось. И никому из моих знакомых. Пароль необходимо ввести правильный. В противном случае сработает взрывчатка, которую мой параноидальный отец установил еще три года назад.

– Я немедленно позвоню Альберту, – горячо переживая, сказала Женя, – Он придумает что-нибудь. Он найдет выход.

– Не переживай, мы найдем твоего отца, – ободряюще произнесла Александра Михайловна и прижала его к себе, словно трехлетнего сына.

Ольга была в смешанных чувствах – с одной стороны ей не верилось в минутное исправление почти тридцатилетнего эгоиста, с другой стороны – что-то, называющееся интуицией, шептало ей о сочувствии и желании помочь. Ее привычное одеяние в скалистую неприступность и бесчувственную физиономию с двумя щепотками надменности спряталось вместе с ниспроверженными жизнью принципами и представлениями, и перед выбором она стояла голая и настоящая. Она вдруг почувствовала необходимость в ком-то сильном, кто смог бы ее защитить от несправедливости мира, и сама не успела себя остановить прежде чем поцеловала в щеку сидящего рядом Дэниэла. Опешили все, в первую очередь сам Дэниэл. Ольга опомнилась и поспешила встать из-за стола, чтобы проводить Артура.

Они вышли на крыльцо дома, день стоял солнечный, но холодный ветер разгонял теплоту.

– Спасибо, что согласилась помочь, – поблагодарил Артур.

– Теперь это моя прямая обязанность, – ответила Ольга, растирая руками замерзшие плечи.

Артур хотел было обнять ее, но остановился и сочувственно посмотрев, сказал:

– Мне жаль Петра Алексеевича.

Ольга раздраженно замотала головой.

– Не надо. Он в лучшем месте и пусть ему там будет хорошо и спокойно. А твоего отца мы найдем, я обещаю.

– Спасибо, – произнес Артур и, колеблясь, добавил, – Я обещал больше не беспокоить тебя, но…

– Все в порядке. Многое изменилось, многие обещания аннулированы.

Они постояли еще в тишине, провожая глазами проезжающий мимо автомобиль.

– Женя и Джек женятся? А как у вас с Дэниэлом?

Ольга одарила Артура неодобрительным взглядом и, фыркнув, пробормотала:

– К чему ты это спрашиваешь? У нас все нормально.

Тишина прервалась ревом мотора соседских машин, а когда все вновь затихло, Артур, повернувшись к Трубецкой, сообщил:

– Мне, наверное, пора идти.

– Иди, – равнодушно отозвалась Ольга.

– Если будет настроение поговорить, звони, – предложил Артур и, смущенный поведением подруги, пошел в сторону припаркованного автомобиля.

Ольга вернулась в дом, закрыла дверь, гадая, куда и зачем отправился дядя Давид (а именно так звали отца Артура), какие события предшествовали его пропаже и какими полезными в поисках пропавшего человека средствами она располагает.

После решено было возвращать парижан домой в срочном порядке. Тревожный звонок матери вырвал Юлю и Альберта из уже привычного из размеренного ритма. Самочувствие Трубецкой и правда заметно улучшилось, дрожь в руках и истерики в слезах по ночам прекратились, но печаль осталась. Альберт в свою очередь был привычен к смертям – он много видел ее в детстве и , кроме того, он был учёный. Как и любой другой ученый, в глубине души своего сердца Альберт был суховат. Он с любопытством изучал то, что не заставило бы его мир перевернуться с ног на голову, и с великим скептицизмом отвергал все, что не вписывалось в его представления о мире. И в отличие от его возрастных названных братьев его юношеский пыл и максимализм скорее получил второе дыхание, чем сошел на нет от опыта пережитого. Свежие для него взгляды Юлии и ее восхищение от всего, что он уже давно принимал со спокойствием, приводили его в восторг, заставляя открывать все больше и больше нового для Трубецкой. Когда они оба сидели наверху Эйфелевой башни и смотрели, как погасали ночные огни, и утреннее солнце медленно поднималось вверх, расстелив свои лучи на крышах Парижа, Юле в голову приходила одна тревожно настойчивая мысль: "А что если все это скоро кончится?".

– Что кончится? – тепло спрашивал Альберт

– Наши дни.

– Тогда давай будем еще больше ими наслаждаться.

В то время, как молодая пара паковала вещи и покупала билеты на самолет, Ольга обдумывала дальнейший план действий. Мигрень, мучившая ее с самого утра, разошлась во всю силу, так что перед глазами у Ольга стало двоиться. Она с трудом подошла к столу, где лежал телефон и собралась звонить Дэниэлу, но ее руки вдруг отяжелели, стали ватными и непослушными, а в ушах раздался оглушающий звук, как будто что-то взорвалось. Она упала без сознания на пол, а проснувшись, снова оказалась в белой комнате. Трубецкая провела в ней шесть часов, прежде чем обессиленная и напуганная, уснула, свернувшись в клубок на холодном полу.


Глава 3.

На тело, погруженное в жидкость или газ,

действует выталкивающая сила,

направленная вертикально вверх,

численно равная весу жидкости

или газа, вытесненного телом,

и приложенная в центре тяжести

погруженной части тела.

Закон Архимеда


Рассвет на Москве-реке этим холодным ноябрьским утром был совершенно особенным. Восходящее солнце посыпало золотистой мерцающей крошкой крыши двухэтажных домой, выстроившихся в ряд вдоль красной кирпичной дороги. Просыпаясь от лёгкого дуновения ветра, тихо шуршали оставшиеся на ветках полуголых серых деревьев желтоватые листья. Почти все птицы уже успели переселиться на долгую морозную зиму в тёплые края, и никто не пел звонкие радостные песни, только одинокий крошка- воробей изредка едва слышно чирикал, прыгая по земле поджимая тоненькие ножки, пока искал что-нибудь на завтрак. Мелкие рыбки, как и птицы, спасались от приближающейся зимы, они уплыли поглубже в воду и там спокойно спали, но еще не замёрзшая река не спала этим утром. Водная гладь неспокойно и неестественно колыхалась, в то время как ветер мирно спал. Река все больше вела себя как море, готовящейся к шторму, она вдруг начала темнеть, бурлить, воды становилось все больше и больше, пока ее не стало так много, что берега уже не могли ее вместить и тогда она стала разливаться по холодной земле, покрыла мелкую траву, добралась до кирпичной красной дорожки и подступила к заборам домов. Маленький воробей, почуяв неладное в природе, немедленно встрепенулся, вспорхнул и скрылся из виду. А река тем временем наполнялась с необыкновенной скоростью, и наводнение стало очевидно опасным, что скоро поняли сторожевые собаки, спящие до этого в своих тёплых конурах. Псы на цепях хором залаяли, пробуждая своих хозяев от крепкого сна в мягких постелях.

Когда Ольга очнулась и обнаружила себя в своей постели, а не в белой комнате, странный уличный шум заставил ее подойти к окну – уровень воды поднялся до второй ступеньки, ведущей в дом. Утреннее наводнение застало жителей пригорода врасплох, на улице творился хаос: дети пытались спасти оставленные на улице игрушки, которые уносило бурным потоком, женщины в криках забирали детей от сумасшедшей воды, мужчины собирали все, что подворачивалось им под руки, в том числе кричащих жену и детей. Собаки, привязанные к будке, неистово лаяли, пытаясь привлечь к себе внимание и остаться в живых. Уносящееся вдаль по некогда асфальтированной улице имущество жителей пригорода убивало стоящие на пути старые деревья и новые саженцы, одно из таких деревьев упало на линию электропередач. И, когда жители остались без своих вещей, света, воды, отрезанными от внешнего мира, а река немного перестала буйствовать, в пригород гордо вплыли спасатели. Прошло несколько долгих часов тяжёлой работы по спасению уплывших вещей, записи необходимых ремонтных работ прежде чем Трубецкие и Дэйли собрались в главном зале Кацелиума.

Просторный, ослепляющий своим светом и великолепием зал пустовал с момента переизбрания председателя. На круглом прозрачном столе остались еще не разобранные бумаги Петра Алексеевича и еще одна коробка с шахматами, которую он не успел открыть. Ольга не решалась убирать их и никому другому не позволяла. Василий, Дэниэл и Ольга заняли места вокруг стола, и тут же в зал незаметно юркнула фигура человека и образовалась прямо перед действующим председателем.

– Павел, – властно спросил Василий, – что говорит отдел по экологическому регулированию об этом наводнении?

Павел сморщил нос от недовольства и небрежно ответил:

– Я не знаю, Василий Петрович.

Василий бросил на личного помощника сердитый взгляд, тот фыркнул, но повиновался.

– Позови Валентина Егоровича, срочно, пожалуйста, – сказала Ольга.

Павел выпрыгнул из зала, послышался звук быстрых шагов, отражающийся от стенок коридора. Все слушали шум за дверью, ожидая прихода начальника департамента внутренних дел.

Наконец, раздался шум надвигающихся шагов, дверь отворилась и в зал вошёл справный седовласый мужчина лет пятидесяти в черной мантии, которая делала его фигуру ещё более шарообразной. Несмотря на внешнюю тяжесть,, движения его были довольно резвы, а взгляд живой и ищущий.

– Добрый день, Валентин Егорович, – первым поздоровался Дэниэл и пригласил его сесть за стол рядом с Ольга и Василием.

– Здравствуйте, – не мешкая отвечал начальник департамента, усаживаясь в кресло.

– Валентин Егорович, – протяжно начала Женя, но ее перебил сам Валентин Егорович.

Он достал прикрытую мантией папку и положил ее настолько, подвигая ближе к Василию.

– В этой папке все документы о проведенном моим отделом расследовании относительно сегодняшнего происшествия, из-за которого вы и вызвали меня, я уверен. Наши метеорологи подтвердили, что наводнение произошло в результате механического вмешательства. С природными составляющими все было в полном порядке.

Василий открыл папку, выборочно просмотрел некоторые страницы и отдал Дэниэлу для более серьезного рассмотрения.

– Значит, наводнение вызвали специально люди? – изумилась Женя.

Валентин Егорович славился скрупулёзным характером работы, а потому всегда отвечал на вопросы чётко и не терпел некомпетентных работников или начальников. С серьёзным видом поправил раскинувшуюся на полу мантию и сообщал следующее, обращаясь скорее к Ольге, чем к Жене:

– Наводнение было построено выбросом нескольких кубометров воды с воздушного транспорта в устье реки. Кто и когда произвел выброс, нами выяснено еще не было.

– Зачем было устраивать наводнение? – удивлённо развела руками Женя.

Ольга свела свои черные брови вместе, так что на лбу у нее обрадовалась вертикальная складка сосредоточенности.

– Подтвердите мои сведения о том, что наводнение обошлось без жертв, – сказала она.

– Да, Ольга Петровна, – живо отвечал начальник департамента, – Но жители понесли огромный ущерб.

Джек, державшийся до этого момента немного отстранено, вдруг вступил в разговор с пылкостью в глазах:

– Президент уже выделил бюджет и отдал деньги жителям?

– Такими вопросами занимается другой отдел, – расстроенно произнёс Валентин Егорович, огорченный тем, что не нашел ответа на вопрос, – Но я скажу вам наверняка, денег народ не увидит.

– Я разберусь с этим, – твердо отметила Ольга и спросила как бы вдогонку, уже завершая разговор, – Что-то еще?

– Ольга Петровна, – поджимая пухловатые губы, заговорил Валентин Егорович, – я поддерживаю вас в ваших политических стремлениях, прошу вас, будьте аккуратнее и внимательнее. Люди еще не владеют такими технологиями, какие были использованы при создании наводнения. А если принять во внимание тот факт, что ваш дом находится в центре самой затопленной зоны, становится очевидно – наводнение устроили для вас.

– Спасибо, Валентин Егорович, – поблагодарил Дэниэл.

Когда начальник департамента покинул зал, Ольга позвала Павла и строго наказала:

– Пожалуйста, доложи в отдел контроля правительства, что всем пострадавшим семьям сегодня же должна быть выплачена компенсация. Я проверю лично в конце дня.

Павел коротко кивнул, что-то записала в своём блокноте и снова испарился. Оставшиеся в зале погрузились в общую думу и у каждого эта дума отражалась своеобразным образом: Евгения нервно накручивала светлую прядь волос на указательный палец, Джек сидел, опустил плечи вниз и скрестив руки на груди, Василий, с завидной ритмичностью постукивая костяшками пальцев по крышке стола, принялся скрупулёзно читать принесённые Валентином Егоровичем документы, Ольга устремила тяжёлый взгляд темных глаз в одну точку на потолке и замерла в движении, Дэниэл с по -армейски выпрямленной спиной стоял около окна, поглядывая то вдаль, то на зал, лицо его выражало большее понимание происходящего, чем у всех остальных, а потому он выглядел спокойнее и увереннее.

– Как Москва-река могла выйти из берегов? – всплеснула руками Женя.

– Похоже ситуация намного хуже, чем мы с тобой себе представляли, – покачал головой Джек,– Если террористы настолько продвинулись в достижении цели.

– Какая у них цель?

– При первой встрече с рерисом я спрошу, – съязвила внезапно ожившая Ольга, – Я не представляю с чего начинать расследование.

– Зато ты знаешь, с чего начать другое расследование, – настойчиво произнёс Дэниэл и вернулся за стол, сев между Ольгой и братом.

Ольга непонимающе уставилась на Дэниэла и, уловив его немую мысль, вздохнула:

– Артур… Да, знаю.

– Все – таки почему он пришел именно сейчас, когда прошло уже три месяца? – интересовался Джек.

– Вот вы это вместе с Юлей и Альбертом и расскажете нам, – сообразила Ольга, а потом добавила, обращаясь к Дэниэлу и брату, – мне кажется, у нас есть вопросы, требующие нашего внимания больше, чем этот. Я думаю, что четыре головы придумают способ найти увлеченного экспериментами дядюшку в уже почтенном возрасте.

– Я не доверяю Артуру, – буркнул Дэниэл.

– И это для меня не новость. Послушай, он, конечно, натворил дел, но он старается быть лучше.

– И пусть старается, – грозно говорил Дэниэл, – Как можно дальше от этого дома отлетит и пусть старается сколько душе угодно.

Ольга снова впала в задумчивость, размышляя над причиной такого недоверия к Артуру.

– Хотя, правда, зачем нужно было ждать три месяца? – подхватила Женя.

После восклицания сестры Ольга окончательно сдалась:

– Скажу Павлу, чтобы собрал информацию о Давиде Цхавребове.


Вернувшись домой, Ольга попросила оставить ее одну и, закрывшись в своей комнате, принялась перечитывать "Скотный двор".


Дэниэл в это время сидел, погруженный в думу, в гостиной, и поскольку сидел он неподвижно, совершенно беззвучно, он стал невольным свидетелем следующего стихийного разговора между взвинченной Женей и невозмутимым Джеком.

– Ты, кажется, не хочешь участвовать в подготовке свадьбы. Как будто ты вообще не хочешь праздника! – возмущенно крикнула Женя.

– Любовь моя, – убаюкивающим голосом говорил Джек, обнимая взбешенную девушку, – мне видится, что ты не совсем верно понимаешь мои намерения. Праздника я не хочу, – при этих словах глаза Жени округлились, и рот уже открылся, чтобы выпалить новые возмущения, но Джек не дал ей сказать ни слова и продолжал, – Я женюсь на тебе не потому что хочу печати в паспорте, не потому что хочу роскошного пиршества в свою честь, где все будут расхваливать меня, вступившего в законный брак. Я слишком стар и уже хорошо знаю, что брак – не место для наслаждений. Я и без церемонии бракосочетания беру на себя ответственность за тебя и всегда буду ее нести. Я женюсь на тебе, потому что это сделает тебя счастливой. А делать счастливой свою любимую – и есть смысл брака, это настоящее счастье для любого мужчины. Ты хочешь, чтобы весь мир увидел, что ты избрана? Он это увидит. Хочешь, чтобы я при всех поклялся, что буду любить тебя вечно? Я это сделаю. И, уверяю тебя, буду безмерно счастлив, что смог осуществить твою мечту.

– Правда? – всхлипнула Женя, вытирая нахлынувшие слезы.

– Правда, – кивнул Джек, – но вот с этими салфетками, – он ткнул на груду лежащих на кровати разноцветных, расшитых кружевом полотенец, – ты ко мне не ходи.

Смеясь, они собрались идти наверх, но Дэниэл остановил брата и кивком головы попросил его проследовать за ним. Джек поцеловал Женю, велел ждать его возвращения и без него не выбирать цвета платьев подружкам невесты. Она послушно поднялась в спальню, а Джек и Дэниэл вышли во двор и сели на пороге дома. Поздняя осень уже вступила в свои права, со скрюченных серых деревьев на остывшую черную землю падали последние желтые жесткие листья. Небо висело светлое, прозрачно- голубое с глухим сероватым оттенком, а по нему летели гонимые ветром хлопковые облака и спешащие на юг птицы. Холодный воздух леденил открытые пальцы рук и мог даже добраться до закутанных в носки пальцев ног. Джек слегка поежился и хотел было идти домой, но поведение брата его остановило – Дэниэл сидел и стучал пальцами правой руки о пальцы левой руки, а это означало, что у него созрел серьезный разговор с братом, который он даже если бы хотел, не мог отложить. Джек тяжело вздохнул и сказал:

– Давай, говори. Что случилось?

– Джек, ты не думаешь, что это перебор?

– Что именно? – изумился Джек, и его пальцы непроизвольно стали повторять движения за пальцами Дэниэла.

Дэниэл, устремив взор куда-то вдаль, как будто смотрел сквозь пространство и время, говорил с братом своим обыкновенным спокойным тоном, со стороны можно было подумать, что обсуждаемая тема совсем его не заботит.

– Вы так активно готовитесь к свадьбе, в то время как Ольга в одиночку справляется со всеми обязанностями председателя?

– Дэниэл, – вкрадчиво начал Джек, – она может в любую минуту отказаться от этой роли.

Дэниэл одарил Джека суровым смиряющим взглядом и продолжил разговор в прежнем характере:

– Если ты понимаешь ее характер хотя бы на малую долю, то знаешь, она не откажется.

Джек потерял надежду не только на то, чтобы переубедить брата, но и на то, чтобы найти себе какое-то оправдание. Он встал, несколько раз измерил шагами длину крыльца, наконец, остановившись, сказал будто бы с гордостью:

– И потом, – недолгая пауза,– нее есть ты.

Дэниэл встал рядом в братом и, глядя в упор на него, говорил быстро, но все ещё сдержанно:

– Сейчас не лучший период, и я не могу заменить ей сестер, которые так увлечены построением отношений, что теперь уже и не считают нужным проявить какой-либо интерес к деятельности Кацелиума.

Джек сел на холодное бетонное крыльцо и разводя большими руками, спросил тихо и смиренно:

– По- твоему, это все моя вина?

Бровь Дэниэла от удивления подпрыгнула на месте. Он обдумывал стратегию продолжения разговора и решил остаться стоять, нависая над братом, как черная туча над городом.

– Джек, я не узнаю тебя, – вздохнул Дэниэл, – Ты знаешь, во что она ввязалась, ты в курсе ее планов и политических представлений, но все еще считаешь, что она справится одна, думаешь, это безопасно?

– Нет, я знаю, что это очень опасно. Смертельно опасно.

На этих его словах на крыльцо выбежала разъярённая Ольга, которая , по всей видимости, слышала если не весь разговор, то его часть. Она уже раскрыла рот, чтобы защищать свою способность быть во главе и исполнять обязанности председателя, как внезапное онемение правой ноги отвлекло ее, она сжала рукой пострадавшую ногу, и не успев ничего сказать, рухнула на землю, потому что и левая нога онемела. Ольга зажмурилась от болезненных ощущений, со всей силы растирая ноги, а когда она открыла глаза, резкий белый свет ослепил ее – она снова оказалась в белой комнате без дверей.

– Нет! – закричала Ольга, если бы кто-то был рядом, он непременное бы оглох от такого звука, но, к счастью или несчастью, в комнате было пусто, как в пустыне.

К своему ужасу, открыв глаза, Ольга поняла, что опять очутилась в той белой комнате. Она глубоко вдохнула и посчитала до десяти, как этому учат психологи, чтобы справиться с панической атакой. Она хотела посмотреть в карманах телефон и позвонить Жене, но она не только не смогла найти его, она обнаружила, что не может даже увидеть какую-либо часть своего тела, кроме рук, когда она опускала глаза, все было размыто, словно во сне. Решив, что это и есть сон, Ольга начала щупать себя на руки, но это не помогало, тогда она ударила себя по лицу, но и это не сработало. Страх снова стал завладевать ее телом, хотя она изо всех сил старалась оставаться в здравом уме. Она посмотрела по углам комнаты, надеясь найти какую-нибудь щель. Когда она подошла к одной из стен, то увидела крохотную струю воды, которая лилась с потолка. Ольга подняла голову – весь потолок был мокрым, и он вот- вот обрушится под тяжестью воды. Она накрыла голову руками, и в тот же миг ее обдало ледяной водой. Ольга вскрикнула, убрала руки от головы и увидела, что она больше не в комнате, а около дома, стоит под проливным дождем.

– Ольга, скорее вернись в дом!

Ольга повернулась на крик и увидела стоящую в дверях дома мать с махровым полотенцем в руках. Ольга послушно прибежала в объятия матери.

– Ты вся дрожишь, – растирая замёрзшую дочь, шептала Александра Михайловна.

– Что это было, мам? – дрожащим голосом спросила Ольга.

Александра Михайловна ничего не ответила, потому как не знала, что отвечать, ведь ничего, кроме дождя она не видела. Она обняла покрепче дочь, закрыла дверь и повела ее в гостиную греться.

Ольга была в растерянности, единственное объяснение белой комнате и ее постоянному появлению в ней была шизофрения или диагноз ещё похуже. От страха или от глупости она решила ничего не рассказывать родным до тех пор, пока белая комната снова не появится.

Теплота и запах ароматических свеч, которые так любила зажигать Александра Михайловна, растопили переживания Ольги, и, лежа на коленях у матери, как в детстве, она медленно погружалась в полусон, сквозь который ещё могла слышать разговоры сестёр, Марии и мамы. Это был настоящий девичник.

Мария сидела на мягком ковре из длинной шерсти и отвечала бесконечно сыпавшиеся на нее вопросы. Она излучала спокойствие и радость, и потому выглядела моложе своих лет. Свежесть лица, розовые щеки, как у юной леди, особенно вводили в заблуждение окружающих, которые даже приблизительно не могли опередить ее возраст. Она была небольшого роста, всегда носила платья или юбки длинной до пола и заплетала вьющиеся каштановые волосы в разного вида забавные, сложные косы. Внешность ее многие сочли бы ничем не примечательной, однако в сочетании с внутренней одухотворённостью она виделась всем красавицей.

– Мужчине хочется быть рядом с мудрой женщиной, – медленно говорила она,– той, которая примет его таким, какой есть, поддержит, попросит помощи, проявит слабость, позволит о себе заботиться, не станет навязывать свое мнение. Никому не хочется быть мужем «умной», той, которая замучает советами, лишит возможности принимать решения и брать ответственность, для которой собственная правота важнее отношений с другими людьми.

– Дорогая моя, чем же умная женщина отличается от мудрой? – улыбаясь, спросила Александра Михайловна у младшей дочери.

– Не знаю, наверное, мудрость приходит с годами, – задумчиво хлопая своими пушистыми чёрными ресницами, ответила Юля.

Мария и Александра Михайловна весело переглянулись, как это могут делать только мамы, когда их дети делают ещё неуклюжие первые шаги. Мария мягко продолжала отвечать на вопросы:

– Отнюдь, бывает женщина и под конец своих лет так ничему и не научилась, а бывает женщина еще юна, но уже мудра. Мудрость не зависит от возраста.

Александра Михайловна в согласии покачала головой, а потом задала ещё один вопрос:

– Например, как ведет себя мудрая женщина, когда муж совершает одну и ту же ошибку уже несколько раз подряд?

– Напомнит, что она его об этом предупреждала, – сквозь сон пробормотала Ольга.

– Так сделает умная, а мудрая женщина – поддержит, приободрит, иногда сделает вид, что ничего не заметила. В кризисной ситуации мудрая женщина очень тонко покажет ему направление и поможет в пути, и не будет хватать бразды правления и учить мужа жить правильно.

– Жить так, как ты считаешь нужным, – это любовь к себе, но указывать другим , как им жить, – эгоизм. Прав тот, что счастлив, а счастье каждый может толковать по своему. Пытаться все контролировать – задача не наша, не надо выполнять функции Бога. Когда ты начнёшь меняться сама, ты заметишь, что вокруг все тоже стали меняться.

Вечер уже спустился на землю, из приоткрытого окна повеяло прохладой и свежестью, которая заполнила все пространство дома. Горящая свеча, оставленная на деревянном резном столе, оставляла следы тёплого золотого цвета на стенах и диванах гостиной, на которых, прерываясь, танцевали тени. В дверях полутемной комнаты появился Дэниэл, он вошёл дом осторожно и тихо пробрался в гостиную, чтобы забрать Ольгу и отнести ее спящую в спальню. Александра Михайловна передала дочь в надёжные руки и отправилась поставить ещё чаю. Когда чайник запел свою арию, Дэниэл уже поправлял подушки под головой возлюбленной. Ольга открыла глаза и невольно расплылась в улыбке, увидев перед собой хлопочущего о ее удобстве и комфорте Дэниэла. Он поцеловал ее в лоб и хотел идти, но она остановилась его взглядом. Подвинув поближе к высокой белой кровати мягкое кресло, накрытое кремовым пледом, Дэйли зажёг тусклый свет прикроватной лампы и сел.

– Это интересно, – тихо сказала Ольга, приподнимаясь и подминая под спину подушки.

– Интересно что?

– То, о чем рассказывает Мария. Если бы я могла, и у меня было достаточно времени, я бы посвятила много времени изучению психологии с ее слов. Мария очаровывает меня своей женственностью и умением объяснять любые поступки людей.

– Если бы было время, – многозначительно протянул Дэниэл, – Разве твоя мама не такая?

Ольга подала плечами, сказав:

– Такая, кажется, но она никогда не преподавала мне науку быть настоящей женщиной.

На лице Дэниэла растянулась улыбка.

– Ты самая настоящая женщина.

– Занимающаяся отнюдь не женскими делами, – продолжила Ольга, с раскаянием покачивая головой.

– Женщины бывают разными. Ты очень похожа на мою мать, быть может, даже больше, чем на собственную.

– Ты хорошо ее помнишь?

В глазах Дэниэла блеснула слеза, он посмотрел куда-то в левый верхний угол комнаты – как всегда делает человек, вспоминающий что-то.

– За триста лет из памяти не исчезло ни одной ее черты, – задумчиво сказал он.

– Какой она была?

– Высокой, темноволосой, зеленоглазой, с длинным носом- иголкой и пухлыми губами цвета спелой малины. Она пахла маслом лаванды, носила странное ожерелье из драгоценных камней разных пород, чередующихся между собой: один размером с грецкий орех, а другой со спичечную головку, и у каждого был свой цвет.

– Красивая…

Дэниэл встал с кресла и подошёл к окну, стараясь скрыть своё лицо от глаз Ольги.

– Ты бы ей понравилась, – вздохнул Дэйли.

– Чем же я на нее похожа? – поспешно спросила Ольга, – Разве только цветом волос и ростом.

– Нет, – сделав небольшую паузу и внимательно рассмотрев сидящую на кровати Ольгу, сказал Дэниэл, – еще характером, привычками и голосом. Моя мама очень красиво пела.

Ольга улыбнулась, на душе у нее стало тепло от приятного сравнения и высокой похвалы в свой адрес от человека, чье мнение было значимым.

– Она была актрисой?

Дэниэл отрицательно повертел головой.

– Нет, моя мама была мамой, – ответил он, особенно нежно произнося последнее слово.

Ольга вскинула бровь и удивлённо спросила:

– Что это еще значит?

– Папа из знатного рода и по статусу ему положено было иметь жену из такого же богатого семейства. Мама дворянка, ее родители родом из Восточной Европы. Она умела делать все на свете- петь, танцевать, готовить, воспитывать детей, лечить, учить, играть на музыкальных инструментах.

Слова Дэниэла были пропитаны трепетом и чистой любовью, какую испытывает только маленький ребенок по отношению к своей маме, не смотря на свете ее поступки. Дэниэл все ещё стоял у окна в темноте, так что Ольга не могла видеть его лица. Она вспомнила, как ещё недавно он стоял в ее комнате также у окна и собирался похитить ее из отцовских рук.

– Она тебя всему научила?

– Она дала мне то, что может дать женщина в воспитании мужчины.

Ольга замерла с застывшим вопросом на губах.

– Любовь, – тихо ответил Дэйли, – Любовь и уважение. Она принимала с уважением любое мое решение, даже если была с ним не согласна. Восхищалась моими успехами, а мне хотелось делать все больше и больше для той, которую я так люблю и которая любит меня.

Ольгу охватило желание немедленно обнять Дэниэла, но она сочла это слишком импульсивным поступком ей не свойственным, и ограничилась лишь словами:

– Ты скучаешь по ней. Это естественно, тебе не нужно скрывать от меня свои эмоции, только статуи не чувствуют боли.

Дэниэл развел руками.

– Я и есть статуя, не живу и не умираю.

– Что стало с мамой и папой , ты знаешь?

– Папа умер в 71 год, видимо от старости, он ничем не болел, а мама через год после него от тоски.

– От тоски? – воскликнула Ольга, – А где же ты был?

– Когда меня ранили, мне было 26 лет. Мне пришлось создать миф о том, что я погиб. Как я мог появиться перед родителями в таком состоянии?

– Они считали тебя умершим? – разочаровано произнесла Трубецкая.

– Больше я не такой идеальный в твоих глазах? Я заставил пройти своих родителей через ад на земле, оставил их в одиночестве. Я приходил к маме в течение ее последнего года под видом ученика отца, каждый день я боролся с желанием сказать, что это я, ее сын, я здесь, что она не одинока. Но если бы я так сделал, она все равно не поверила бы, решила, что сходит с ума или на самом деле сошла бы с ума.

Сердце у Ольги сжалось в один маленький комочек, она встала с кровати, подошла к Дэниэла и обняла его, сожалея, что не решилась на это раньше. Он обнял ее в ответ.

– Дэниэл, твоей вины нет в том, что родители умирают, – сказала Ольга, и по щеке у нее пробежала горькая слеза.

– Моя вина в том, что они умерли в одиночестве.

– Мне жаль.

– Мне тоже.

Ольга смахивала с горящих щек непрерывно текущие слёзы и прижималась сильнее к Дэниэлу. Она не знала, хочется ему плакать или нет,но чувствовала, что единственное, что она может для него сделать сейчас – это обнять. Трубецкая встала с кровати, подошла к Дэйли, протянула руки, собираясь его обнять, но руки прошли сквозь него. Она в ужасе обернулась и поняла, что вся комната и предметы в ней стали растворяться, стираться, оставляя после себя только белый фон, только белую комнату.


Глава 4.

Столбцы матрицы , входящие в базисный минор,

образуют линейно независимую систему.

Любой столбец матрицы линейно

выражается через остальные столбцы

из базисного минора.


Теорема о базисном миноре

Игры, в которые с нами играет наш ум, кажутся нам безобидными только до тех пор, пока мы думаем, что знаем правила. Частые провалы в памяти Ольга осознавала лишь когда вновь оказывалась в злополучной комнате, и сейчас, стоя посреди нее, она твердо была намерена выяснить, что с ней происходит. Но у ума были другие планы – она вдруг обнаружила себя на пассажирском сидении в такси, и все, что она помнила, – это то, что она едет на кладбище к отцу.

Дни давно стали короче ночей, и к тому моменту, как Ольга добралась до кладбища, темноту уже сгустилась над городом. Черно-синее небо, смотря в которое можно было утонуть, торжественно представляло в своем обрамлении белые светящиеся звезды и желтоватую полную, круглую луну. Свет луны, смешавшийся со светом неба, осветил черные предметы на земле голубым цветом. Ветра не было, словно на это место кто-то сверху опустил прозрачный невидимый колпак, и ничто теперь не шевелилось, никто не двигался – сама жизнь здесь замерла. Один только холод, идущий от самой земли и пробирающий до костей, сновал из стороны в сторону, будто бы тоже искал выход отсюда.

Ольга шла по каменной дорожке к могиле отца, и сама собой ее память рисовала картины детства, когда отец возвращался домой и при встрече хватал ее, подбрасывал к потолку, ловил и обещал больше никуда не уходить и никогда ее не отпускать. Какая великая бесконечность пережитых драгоценных моментов покоится на кладбищах. Однако, еще большее количество зарыто не пережитых моментов, не исполненных планов, которые так и остались мечтами. Отпускать всегда тяжело, привязанность – страшная сила. Говорят, что есть две вещи, которые люди не в силах выбрать сами, – дата рождения и дата смерти. Прибывая в иллюзии контроля своей жизни, мы отнекиваемся, высмеивая подобные факты. Но здесь, около могильных плит и резкого запаха сырой земли, исчезает любая иллюзия, остается лишь горечь несбывшихся надежд. Здесь ты понимаешь, что ничто не принадлежит тебе: мир не принадлежит тебе, жизнь не принадлежит тебе. У тебя нет ничего, кроме сейчас. Так думала Трубецкая, стоя около могилы отца, и на душе у нее было невыносимо тяжело.

Она стояла около могилы отца, когда заметила, что к ней тяжёлой поступью направлялся высокий полноватый пожилой мужчина в черном пальто с поднятым воротником, препятствующим холодным каплям дождя заливаться под рубашку. Когда он приблизился настолько, чтобы она смогла рассмотреть глубокие морщины у лба, нависающего над длинным острым носом, сухие бледно-оранжевые губы, она без труда узнала рериса Фиц -Флаада, хотя он и не был таким апельсиновым, как сын, а скорее бледным, как снег, но рост выдавал в нем эдэлийца. Рерис степенно шел по воде, бегущей по каменной плитке, устремив свой орлиный взор прямо на  Ольгу. Издалека он действительно походил на орла, гордого, горного, возвышенного, холодного,  но когда подошёл к ней, то расплылся в блаженной улыбке, которая обнажила его ровные белые зубы. Ей вдруг подумалось, что если бы Дэниэл жил 2000 лет, то стал был таким же как рерис.

– Здравствуйте, рерис Фиц-Флаад! Рада с вами познакомиться, – Ольга протянула руку.

Рерис хитро посмотрел на председателя и пожал ее руку, выражая при этом все своё одобрение и восхищение. Он посмотрел на могильную плиту, на которой чёрными изящными буквами было выгравировано имя и годы жизни Петра Алексеевича, затем вернул взгляд на поникшую Ольгу, тяжело выдохнул и начал свой монолог:

– Мой путь на вашу планету занял 100 лет. К тому моменту, как мы с сыном сели в корабль, твой отец только искал свою жену. Он был молод, амбициозен, подавал большие надежды. Откровенно говоря, я всегда считал его удачей для вашей планеты, не только для вас, хранителей. Он справился со своей задачей, вы существенно продвинулись вперед в своем развитии, но совершить революцию предстоит его детям, то есть тебе и, конечно, твоим очаровательным сестрам. Евгения и Юлия не могут сидеть в стороне, как бы ты ни желала их отгородить от всего, что происходит в Совете. Это и их судьба тоже, для этого они пришли в этот мир, для этого родились, нельзя избегать своего предназначения, нельзя получить знания, не выучив урок.

– Очень знакомые речи. Вы говорите как моя мама, – улыбаясь, заметила Ольга, а помолчав добавило тихо, – и ее подруга.

Рерис стряхнул с головы капли дождя, обошел могилу вокруг, словно искал что-то, и обратился с Ольге, с хитрой, но доброй улыбкой:

– Разумеется, ты можешь позволить помочь тебе справиться с делами, например, сильного и надежного парня, который любит тебя искренне.

Трубецкая вздрогнула и спрятала свое удивление чрезмерной осведомленности рериса об их жизни. Кроме того, ее нисколько это не задевало, она даже испытывала крайнюю нужду в разговоре с человеком, который походил на ее отца.

– Вы сделали ему хорошее предложение, я думаю, он его примет в скором времени. А я не могу оставить свое наследие.

– Наследие, – протянул рерис, раскрывая зонт над головой девушки, – Это ли жизнь в вечном долгу перед всем светом? Или это ценность жизни и ее наполнение, которое приносит радость и покой? Принимать предложение будет можно сразу после того, как мы разрешим вопрос с этой группировкой, как вы их называете здесь? Террористы. Да, именно с ними.

Его манера говорить имела свойства колыбельной матери, речь была распевной, плавной, слегка монотонной, каждое слово подавалось увесисто, с нарочитой значимостью. Взгляд его болотных орлиных глаз был цепкий и благодушный, от него исходило спокойствие, он весь был пропитан умиротворением и теплотой, так что место рядом с рерисом Фиц- Флаадом казалось самым безопасным местом на земле.

Ольга встала ближе к рерису и заговорила быстро, рассеянно:

– Это представляется мне очень сложной задачей. Я не представляю, что делать. Так много зависит…

– О, вижу, – вздохнул рерис, обнимая Трубецкую, – мой сын напугал тебя своим рассказом. Он ведь уже сказал тебе, почему мы прилетели к твоему отцу.

– Да, и мне страшно от осознания того, что скрывается за звездами.

– Не надо бояться. Мы обязательно поговорим с тобой об этом, но не под проливным дождем, – с этими словами рерис повернул замерзшую девушку в сторону ждущего ее такси.

– Может быть, вы присоединитесь к нам за ужином сегодня? – поставив одну ногу в машину, спросила Ольга, – Будет вся семья.

– И братья Дэйли? – уточнил рерис, улыбаясь.

– Вся семья, – кивнула она.

– С удовольствием, госпожа председатель. Увидимся вечером, – попрощался рерис и закрыл дверь автомобиля.

Такси мчалось по улицам города, разбрызгивая текущую по асфальту воду на прохожих и проезжающих мимо машин. Крупные капли дождя ударялись о стекла и сбегали вниз одним стройным прозрачным потоком.

Ольга вернулась домой, когда ливень уже закончился, остался только приятный запах свежести и окутывающий в свои холодные одеяла легкий осенний морозец. На пороге дома ее ждал Цхавребов, он стоял с тремя пышными розовыми розами в руках и шептал какие-то слова. Он подошел к ней, стеснительный и смущенный, словно мальчишка на первом свидании, протянул цветы и сказал:

– Мне показалось, что я вел себя неправильно в нашу предыдущую встречу.

Ольга расплылась в улыбке, но быстро ее скрыла и забрала цветы. Видеть вечно беспечную и равнодушную натуру Артура столь заинтересованной и несколько ранимой было одновременно приятно и странно. На его лице отражались чувства, которые раньше ему были неизвестны, боль потери и страх перед будущим – то, что их сейчас объединяло. Предчувствую долгий и откровенный разговор, Ольга позвала Артура в беседку, построенную Петром Алексеевичем для летних семейных ужинов.

– Ты с детства знаешь, – утверждал Артур, – что такое любовь в семье, видела пример долгих и счастливых отношений между мужчиной и женщиной, а я не знал, что такое существует. Я знал, что любовь приносит разочарование, и не получал взаимности даже от матери, чего я мог ожидать от других женщин? Отец работал и одаривал мать золотом, так он научил меня тому, что женщины легко продаются, а денег у меня в наследстве было предостаточно.

– А где твоя мать? Ты никогда не говорил о ней раньше, – грустно заметила Ольга.

– Как только мне исполнилось восемнадцать, – перебирая в памяти события, безучастно рассказывал Артур, – она сбежала с каким-то бедным актёром. Могла бы и не ждать моего совершеннолетия. Я не знал любви до нее… Но и эта любовь причинила мне только страдания, а такому сильному парню, как я, не к лицу сентиментальность.

– Она умерла? – обомлела Ольга.

– Она умерла, – печально протянул Артур.

Ольга подумала о том, что за последнее время ей слишком часто приходится сталкиваться со смертью. Она хотела разглагольствовать о чем-то, но проронила лишь три слова:

– Мне очень жаль.

– Не стоит жалеть о смерти, – смело и смиренно заявил Артур, – Я не смог оправиться от потери и решил отказаться от любви, жизнь без нее кажется намного проще – ни сожалений, ни терзаний, ни тоски. И я вернулся в своё перманентное состояние эгоцентризма. Я скажу тебе честно, что совсем не помню, почувствовал ли я что-то, когда увидел тебя, но я почувствовал что-то, когда потерял тебя.

Это было искренне раскаяние и признание, которые так долго Ольга ждала от него, но получила лишь тогда, когда это перестало быть жизненно важным. Она отвечала откровенностью на откровенность:

– Ты был моей первой любовью, и как это обычно бывает с первой любовью, оказался больше вымыслом, чем реальность. Я дорисовала тебя в своём воображении идеальным, мужчиной мечты, наделила тебя всеми качествами принца и влюбилась, что было сил. Хорошо, что ты разбил все эти мечты о суровый реализм своего чёрствого сердца.

– Мне не хватает твоего внимания и твоего восхищенного взгляда, – робко признался Артур, хотя робость не была ему свойственна, – Увы, понял я это слишком поздно.

– Ты больше не мой герой, – смахнув грусть прошлых надежд, прошептала Ольга, – но ты всё ещё можешь быть моим другом. Только не совершай глупых ошибок, – строго наказала она, – и не принимай решений, ответственность за которые ты не можешь нести.

Трубецкая пригласила друга в дом, где его уже ждали Альберт и Юля, готовые взломать ноутбук пропавшего отца Цхавребова. Ольга указала ему на кухню, а сама поднялась в Кацелиум.

Артур прошел на светлую кухню, заполненную ароматом свежесваренного кофе и запекающейся шарлотки. Юля подала ему чашку горячего напитка и отрезала кусочек пирога. Альберт был мрачен и раздражен, и при входе Артур интуитивно почувствовал напряжение, растущее между ними.

– Как зовут твоего папу? – несколько небрежно спросил Альберт.

– Давид, – с той же небрежностью отвечал Артур.

– Значит, Дэвид, посмотрим, – сказал Альберт, быстро перебирая пальцами по клавиатуре ноутбука.

– Нет, – гневно прошипел Артур, и его глаза сузились, как у орла во время охоты, – моего отца зовут Давид. Через "а", ударение на второй слог.

– Понял, – не обращая внимания на реакцию Артура, сказал Альберт и снова неправильно произнёс имя, – Дэвид. Почему у вас русских такие дурацкие имена?

– Еще одно слово и ты, – разъяренно пригрозил Артур, уже занося руку над головой.

– И что я? – распетушился Альберт, и на лбу у него выступила испарина, он оставил ноутбук в стороне и говорил, глядя в красные обозленные глаза Артура, – Мы, может быть, и простили тебе твое прошлое поведение, но я все еще помню, что ты воткнул шпагу с ядом в мою девушку.

Юля вмешалась в разговор, предполагая ,что скоро дело дойдет до драки.

– Воу воу! Остыньте оба, – она встала между ними и замахали руками как в боксе, – На мне даже шрама не осталось. Сделаем вот как – мы с Артуром поедем в дом на озеро и еще раз осмотрим место. А ты, Энштейн, договорись с этой железякой, попроси ее все нам рассказать, – она поцеловала Альберта в щёку, а потом обратилась к Альберту, – Чего смотришь? Руки в ноги и бежим!

Артур посадил Юлю на пассажирское сидение своего автомобиля, и они отправились в путь. Дорогой они молчали, слушая музыку и рассматривая пейзаж, летящий за окном. Острые иголки вечно-зеленого хвойного леса сменяли голые изогнутые, сплетенные между собой ветки лиственного леса. Осень уже отцвела и теперь лежала серым полотном, ожидая первого снега. По небу хлопьями разбросались хмурые плотные облака, ватными слоями закрывавшие друг друга, они так крепко сомкнули свои ряды, что слабым лучам солнца невозможно было пробиться, и только по краям неба тонкой ниточкой сочился чистый свет небесной голубизны.

Поселок, где находился дом Цхавребовых, был построен еще в середине прошлого века, а потому не все постройки, стоящие в нем, блестели новизной и богатством. На краю поселка пылились ветхие избушки, с покосившейся на бок, обросшей мхом крышей и облезшей зеленой покраской на наспех пристроенной веранде из подручных материалов. В центре поселка красовались добротные двухэтажные дома, выложенные из красного кирпича или отделанные плиткой. Они стояли, огороженные высокими железными заборами, ворота которых крепились с двум кирпичным колоннам с пикой наверху. Окна блестели чистотой, а через приоткрывшуюся штору между растущих в керамических горшочках гераней можно увидеть мелькающие фигуры домочадцев.

Артур проехал вперед по главной заасфальтированной дороге, проехал поворот на летний пляж и поехал по прилегающей справа дороге, снизив скорость, чтобы не испортить машину на неприлично большом количестве ямок. Как только они остановились у двухэтажного деревянного дома, Юля набрала номер сестры.

– Зачем ты поехала? – разволновалась Ольга.

– Напомнить тебе, кто лучше всех находил и вскрывал мамин сундук с драгоценностями и шкаф с платьями?

– Наверное, тот единственный, кому было интересно надеть все, что имелось в этих сундуках и бегать по дому с палкой в руках, пытаясь превратить тыкву в карету, чтобы уехать на бал.

– Ожидала получить менее развернутый ответ на вопрос, – смеясь в телефонную трубку, говорила Юля.

– И мама никогда не старалась спрятать его от тебя.

– Кажется, дядя Давид тоже ничего не старался спрятать, – задумчиво произнесла Юля, когда отворила дверь в дом и переступила порог.

– Что там такое? – тревожно вскрикнула Ольга.

– Бардак. Полдома перевернуто.

– Я ставлю на громкую связь. Дэниэл скажет, что делать.

Дэниэл подошёл ближе к телефону.

– Что ты видишь?

– Разбросанные бумаги по полу, – медленно отвечала Юля, осматривая комнаты, – неубранная кровать, разорванная подушка, вещи скиданы в чемодан.

– Есть следы борьбы?

– Как же я это пойму, Дэниэл, – возмутилась Юля, – Я сейчас спущусь в лабораторию.

– Она заперта, – потирая подбородок, сказала Ольга, – Где Артур? Он говорил, что без особого ключа ее не откроешь.

Юля фыркнула и спустилась вниз к лаборатории.

– Вот видишь! – торжественно объявила она, когда замок поддался ее шпильке, – Вуаля. Готово. Шесть огромных мусорных пакетов с жидким серебром очень бросаются в глаза.

– Постарайся посмотреть в каждый ящик, осмотри все приборы, – приказал Дэниэл.

– Что мне искать?

– Что-то, чего не должно быть с обычной лаборатории.

Юля долго ходила по лаборатории, повторяя «ничего, ничего», как вдруг радостно вскрикнула:

– Черная корона с красными камнями.

– Что? – хором в удивлении переспросили Дэниэл и Ольга.

– На конверте эмблема такая, красивая, – пояснила Юля и уже собиралась искать дальше что-то важное.

– Я так и думал! – всплеснул руками Дэниэл, – Артур рядом?

– Нет, – непонимающим тоном ответила Юля.

– Этот знак на конверте значит, что Давид получил письмо от Эдмунда. Черная корона – это печать, которой подписывался Эдмунд.

– Спрячь, – скомандовала Ольга, – сделай вид что ты ничего не нашла и сейчас же возвращайтесь домой.

В ту самую минуту, как конверт исчез в кармане пиджака Юлии, в лабораторию вошёл растерянный Артур.

– Юля, ты что-то нашла?

Она убрала телефон и постаралась как можно непринужденнее вести себя.

– Нет, нет. Предлагаю вернуться в город, у ребят есть какие-то новости.

– Ладно, идем, – разочарованно сказал Артур и направился к машине.

Артур довез младшую Трубецкую до дома, где ее встречал все еще хмурый Альберт, а Ольга и Дэниэл решили отложить разбирательства и спокойно принять рериса и его сына этим вечером за ужином.

Приготовления к этому событию заняли весь оставшийся день: Александра Михайловна чистила до блеска серебро, Женя готовила блюда разных кухонь мира, Юля и Мария наглаживали шторы и освежали комнаты. По всему дому распространился сладкий запас запечённых овощей, жаренных блинов и фруктовых нарезок, громко играла музыка разных эпох, под которую женщины пели и танцевали – атмосфера волшебная.

Наконец, когда все уже было готово, стол накрыт, вопросы заготовлены, раздался звонок в дверь. Александра Михайловна и Дэниэл встретили гостей и проводили их в гостиную. Конечно, не обошлось без долгих целований и объятий, рерис поразил всех своим жизнелюбием и прямотой. Рерис Флаад -Ганс был с первого взгляда очарован Марией и не стал скрывать это, он щедро одаривал ее комплиментами и уделял ей все своё внимание. Мария была польщена, но держалась естественно и обычно, спокойно улыбаясь и радуясь. Рерис засыпал ее вопросами обо всем, и беседа их перетекала из бытового в философское русло и обратно быстрее скорости света. Особенно же Ганса интересовал род деятельности прекрасной дамы.

– Когда люди слышат, – отвечала на очередной вопрос Мария, – что поблизости есть представитель профессии в области психологии, они морщат нос, словно учуяли запах мокрого пса, и бегут в противоположную сторону от ученого объекта. Они бегут и думают, что нужно бы спастись от противных наставлений, от мерзких указаний грехов в его жизни, от приторно заумной физиономии психолога. На самом деле психолог и не собирался его трогать, он, может, вообще за хлебом в магазин шёл, а тут нарисовался такой беглец. Так отчего же беглец решил ,что за ним гоняться? Отчего мы вообще часто думаем, что внимание всех окружающих приковано исключительно к нам? Представьте, вы надели что-то очень красивое, вот вы идете и думаете: "все непременно мне завидуют, я неотразимо выгляжу". Или вы надели что-то эпатажное, тогда вы думаете: " мне вообще все равно, что они думают, я прекрасно выгляжу". Или вы надели что-то скромное, даже бедное, тогда в голове вы прокручиваете: "они все думают, что я ужасный человек, и смеются надо мной". Все эти ситуации – три крайности одной проблемы. Проблемы деления себя на чёрную и белую сторону, когда человек не принимает половину себя, потому что кто-то когда ему сказал, что если он будет так громко кричать – его выгонят; если он будет так плакать – его не будут любить. И ещё много чего сказали, так что он научился отрицать себя в гневе, в грусти, в незнании, в одиночестве, и от него осталось только половина. Вторую его половину заменяет предположительное или реальное мнение общественности, и он всегда от нее зависит. Однако эта покинутая половина, лежащая где-то в глубине подсознания всегда стремится к нему вернуться. Вернёмся в нашему беглецу. При любом упоминании о тех, кто может начать учить жизни, он бежит, потому что внутри понимает: "меня надо бы научить жизни, но я не могу признать, что я чего-то не знаю". И вторая его отвергнутая половина остаётся в тени. Любого, кто смог бы повернуть его две половины лицом к лицу, он будет избегать из-за страха перед жизнью. Страх жить – самый ужасающий страх, сильнее страха смерти.

– Вы восхитительна! Я бы непременно женился на вас, – восклицал без устали поражённый рерис.

Вспомнив что-то важное, рерис Фиц – Флаад степенно встал, отошёл в прихожую и вернулся оттуда с объемной подарочной коробкой, перевязанной лиловым бантом. Он привлек внимание всех и торжественно говорил:

– Мы с сыном благодарим вас за тёплый приём и хотим преподнести вам этот скромный подарок, – он передал коробку Ольге, – это Экальдо, на вашем языке это будет звучать как «записыватель мыслей».

На глазах у изумлённой публики Ольга и рерис распаковали подарок, который представлял из себя устройство, внешне похожее на планшет, а также множество маленьких пакетиков с каким-то порошком. Рерис Флаад-Ганс вскрыл один пакетик и высыпал его себе в рот, затем нажал кнопку включения на устройстве, и на синем экране высветилось: «Эта Мария просто очаровательна».

– Нанороботы в этом порошке в течение часа усиливают ваше силовое поле, устройство ловит энергетические волны, которые идут от вашего мозга, и преобразует из в слова. Это если упрощённо объяснить.

Восхищенная Ольга поблагодарила рериса за столь ценный подарок и, убрав его в сторону, пригласила пить чай.

– Почему вы берёте только Дэниэла и Ольгу на свою планету? – с детским недоумением и некоторой наглостью, но без тени зависти спросила Юля, – Почему не Альберта? Он отличный учёный, разве вам там такие не нужны?

– Такие – нет, – твердо отрезал рерис, – Я рад учёным, но только тем, кто всегда готов погрузиться в новую реальность, кто открывает новое. Альберт до сих пор идёт лишь старой тропой, подтверждая проверенное.

Альберт поежился, успокаивая уязвленное эго, и сухо пробурчал:

– Я придерживаюсь консервативных взглядов в науке.

– Ваша воля называть это как угодно.

– Почему не Юлю, Женю или Джека? – спросила Александра Михайловна и налила рерису ещё чашку чая.

Рерис отхлебнул немного кипятка и, посмаковав во рту вкус молочного зеленого чая, деловито отвечал:

– Насколько я понял, Евгения и Джек решили обосноваться на этой планете. Не зря же в ее комнате висит свадебное платье.

Женщины удивлённо переглянулись, а Женя наигранно прикрыла рукой глаза.

– Ты купила платье без нас? – воскликнула Юля и ударила сестру по руке.

– Тише, потом объясню, – защебетала Женя, стараясь перевести тему.

– А для Юлии и эта планета в новинку, – ласково усмехнулся Ганс.

Юля уже собиралась задать ещё один вопрос, но рерис остановил ее:

– На земле ещё 7 миллиардов человек, не уж-то вы хотите, чтобы я объяснил, почему я не выбрал каждого из них? Я выбрал этих двух людей и сделал бы это ещё раз. На моей планете технологии на порядок выше, чем на Земле. Деньги и власть уже давно не критерий счастливой жизни. Нам доступен другой уровень знаний, знаний обо всем- о вселенной, о жизни, о самих нас. Разумеется, мировоззрение иное. Наша планета не идеальна, но из всех известных нам планет на ней самый высокий уровень жизни.

– Рерис Фиц-Флаад, – нараспев заговорила Александра Михайловна, – скажите, пожалуйста, жизнь на вашей планете длится вечно?

– Мы не живем вечно, – решительно отрезал рерис, – Долго – да, но не вечно. Это противоестественно, а естественный порядок вещей – это закон вселенной.

– Почему бы вам не поделиться своими достижениями в разных областях науки с людьми? Это бы помогло им встать на новую ступень развития.

– Нет, – запротестовал Ганс, – новые знания нашего уровня скорее бы способствовали разгоранию войны между странами. Видишь ли, не всякий ум еще на этой планете сумеет совладать с темной стороной себя. Никогда не стоит прививать нечто хорошее извне, оно все равно не приживется. Люди просто не будут знать, что делать с этой информацией.

– Проще говоря, мы еще слишком глупы для достижений Эдэльны, – сердито выкрикнул Альберт.

Юля незаметно для всех пнула его ногой, пытаясь утихомирить его бушующую натуру.

– Не все, – мягко пояснил рерис, – Ваш отец это очень хорошо понимал. Понимал, что он и сам к чему-то не готов, хотя его душа на порядок чище остальных.

– А Дэниэл готов, раз вы его зовете с собой?

– Я думаю, да. Думаю, что и ты готова.

– Я?

– Конечно, я предлагаю вам вдвоем лететь с нами. Дэниэл будет обучать военному искусству, а ты станешь… Допустим, моей правой рукой, заместителем, скажем так.

– Лорд, это большая честь, но мне нужно хорошо обдумать это решение. Я не могу дать мгновенного ответа.

– Ответила точно, как мистер Дэйли. Время есть, пока мы здесь ищем преступников.

Ольга не могла думать ни о чем другом, кроме как о деле, ради которого рерис прибыл на Землю. Она решила поторопить разговор и обратилась к гостю:

– Рерис, нам очень хотелось бы услышать, что вы думаете о террористах и их планах.

Всеобщий взгляд мгновенно приковался к мирно сидящему с чашкой чая рерису Фиц – Флааду. Рерис пошамкал сухими губами, смакуя чай, и, отложив чашку, заговорил пафосно, с ноткой блаженной торжественности:

– Что ж, вы, наверное, хотя бы раз задавали себе вопрос, лежа темной ночью в постели и смотря в окно на звездное небо, "как устроена Вселенная? Откуда мы приходим и куда уходим после смерти?". Это и есть главная цель преступников – нарушить связь, прервать контакт Вселенной с ее планетами. Они полагают, что без этой связи смогут сами управлять планетой, вершить судьбы живых и неживых существ.

– Разве это возможно? – удивилась Юля.

– Нарушить связь? Возможно. Иначе бы их попытки не вызвали нашего внимания и волнения. А вот управлять планетой никак не выйдет. Если выкрутить из одного колеса машины один маленький болтик, через очень короткий промежуток времени машина разлетится на полном ходу и погибнут все, кто был в ней.

– Почему этого не понимают террористы? – разочарованно спросил Джек.

– Кто знает, – мелодично произнёс Ганс.

– Но теперь совершенно очевидно, что вся эта история с возобновлением дела Эрры была создана в качестве отвлекающего маневра, – сообщил рерис Фиц-Флаад.

– Что вы хотите сказать? – насторожился Василий.

– Вы полагаете, – Ольга продолжила мысль брата, – что смерть Тома, нашего отца, весь это ужас, через который мы прошли, просто…

– Спектакль, который вы смотрели, пока готовился основной состав театра. Сейчас они готовят настоящее представление, – громогласно объявил рерис.

– Эдмунд убил отца намеренно? – вскрикнула Женя, едва усидев в кресле, – Это не было случайной вспышкой гнева?

Рерис отрицательно замотал седой головой.

– Нет, я думаю, что и самоубийство Эдмунда было частью их плана. Дорогой Джек, знаешь ли ты откуда родом твой названный дядя Эдмунд Томас?

– Кажется, из Англии, – с усилием вспоминал старший Дэйли.

– Уже небезызвестные вам Эрик и Кира на самом деле любили друг друга,и любовь их была сильна. Кира обратилась к одному из живших тогда магов с просьбой сделать ее беременность возможной. Магу удалось создать отвар, благодаря которому у Киры и Эрика через 9 месяцев родился ребенок. Кира отдала его знакомой семье, жившей на юге Америки, надеясь забрать как только они справятся с Сеймом, но судьба распорядилась иначе. Ребенок рос как родной сын в той семье ровно до тех пор, пока не стал проявлять странные способности, приемные родители испугались его дара, отправили его в детдом. Он кочевал из одной семьи в другую, из одного приюта в другой. Отсутствие любви ломает молодую душу, его научили жестокости и ненависти, он обозлился на весь мир. Когда повзрослел, нашел своих первых приемных родителей, а он в свою очередь рассказали ему о настоящем его происхождении. Тогда весь мир для него перевернулся, все в одновременно и потеряло и обрело смысл. С тяжким трудом он нашел вампира и заставил его обратить его. После он сменил своё имя на имя известного убийцы того времени Эдмунда Томаса.

– Откуда вам это известно? – тревожно спросила Ольга.

– Ещё до истории Эрры в 1647 году по вашему времяисчислению наши учёные заметили не естественные перемены погоды на некоторых планетах, на вашей планете подтвердилось внешнее вмешательство. Это угрожало существованию жизни на Земле, а может и планете в целом. Мы отправили дэку, прибор, с помощью которого мы могли бы связаться в реальном времени на несколько минут, а также некоторые важные документы, сводки для Совета в Кацелиум. К сожалению, в то время наши скорости были не такие высокие, и дэка прилетела только через 250 лет в 1897 году. Тогда ситуация у вас заметно ухудшилась, что стало влиять на другие планеты вашей Солнечной системы, нужны были срочные действия. Мы связались с вашим молодым отцом, определили шаги, начали совместное расследование, поиски террористов, как назвал их Петр Алексеевич. И через месяц, когда в расследовании совершился прорыв, мы с сыном вылетели на вашу планету. Все дополнительные сведения мы просили присылать сразу на Землю, так как определить наши координаты невозможно во время движения. Но вы не получили ни одного письма с Эдельны за это время.

– Верно, – подтвердил Дэниэл, – Прорывом вы называете историю Эдмунда?

– Не совсем, хотя это тоже существенно, его можно вычеркнуть из списка кандидатов на роль главного злодея. Он слишком молод и был лишь исполнителем. А как мы заключили, террористы начали свою работу ещё до Эрры.

– Рерис, если бы отец успел посвятить нас во всех дела Кацелиума, мы бы достигли каких-то успехов в расследовании. Сейчас мы делаем все возможное, чтобы решить этот вопрос, – заверил Василий, когда рерис и его сын уже покидали дом моих друзей.

– Я верю в вас, мой юный друг, – сказал рерис и пожал руку будущему председателю.


Глава 5

Взаимодействия двух токов, текущих в проводниках,

расположенных на небольшом расстоянии друг от друга гласит:

параллельные проводники с токами одного направления

притягиваются, а с токами противоположного направления отталкиваются.


Закон взаимодействия токов


В десятом часу вечера рерис Фиц-Флаад и его сын Флаад-Ганс, плавно покачиваясь и потирая животы, вышли из дома Трубецких и отправились в снятый для них Дэниэлом отель в центре города. Ольга без отлагательств собрала всех в гостиной и вызвала Артура, получив новую информацию, они была вне себя от ярости и желала скорее избавиться от гнева, переполнявшего ее. Артур появился на пороге, и Ольга резко бросила ему в лицо:

– Ты сделал все возможное, чтобы я тебя выставила за порог своего дома раз и навсегда!

– Что это? – недоумевал Артур.

– Ты не узнаёшь? – гневно выговаривала она, – Ещё недавно ты работал вместе с этим чудовищем, а теперь нас спрашиваешь, что это?

– Это письмо с именной печатью Эдмунда Томаса, которое мы нашли у в кабинете твоего отца, – пояснил Дэниэл.

– Как ты мог прийти к нам за помощью, если знал, что Дэвид работает на Эдмунда? – пораженно кричала Женя, буравя его глазами.

Артур долго мусолить какие-то слова, а затем выдал:

– Эдмунд сам пришел к нам, но я думал, что у него есть деловое предложение только ко мне.

– Деловое предложение? – взбесилась Женя.

Артур , взяв все эмоции под контролем, спокойно излагал:

– Он как будто прочитал мои мысли и пришел с предложением вернуть Ольгу в мою жизнь. Слушайте, я вам это уже рассказывал.

– Да, только забыл упомянуть, что Эдмунд завербовал и твоего отца, – резал Альберт.

– Самого талантливого учёного- инженера, кстати, – вставил Джек, -. Очень полезное знакомство для нашего дядюшки, учитывая его связь с террористами.

– Зачем ты пришел к нам, – твердила Юля, – зачем, зачем, зачем? Человек, которому помогал Дэвид убил моего отца.

Артур содрогнулся.

– Возможно, он убил и моего отца тоже. Послушайте, да я догадывался, что отец как-то связан с Томасом, и идея прийти к вам была единственно верной. Что бы ни задумывал Эдмунд, все это было для вас, вы всегда оказывались в центре его внимания.

Когда буря эмоций улеглась и наступило очищающее всеобщее молчание, Дэниэл пригласил Артура за общий стол, сказав:

– Разберёмся с тобой позже. Если Дэвид инженер, он мог создать для них бомбу?

– Да – пробасил Артур, – думаю, именно этим он и занимался в своей подпольной лаборатории.

Дэниэл, схватив телефон, излагал свежий план действий:

– Вы с Юлей вернитесь туда и попробуйте понять, какую именно бомбу он готовил и завершил ли свой проект. Мне придется вернуться в Лос-Анджелес, осмотреть дом Томаса и спросить его друзей про планы.

– Ты уедешь? – взволнованно спросила Ольга.

– Нет, – деловито хлопнув себя по коленям, возразила Женя, – мы поедем.

– Но у вас свадьба совсем скоро, – взбунтовалась Ольга.

– Какой толк готовить свадьбу, если жить нам не придется? Это и мой долг тоже, Ольга, в большей степени чем твой.

Джек поддержал невесту:

– Женя права. Мы полетим сейчас, я позвоню Лоуренсу, он поможет с информацией.

– Спасибо, – прошептала Ольга, обнимая сестёр и брата.

Дэниэл, проводив брата, побрел в выделенную для него гостевую спальню на первом этаже. Ольга пошла след за ним и обнаружила его, стоящего у окна, заложившего обе руки в карманы, созерцающего уснувшую природу. Она присела на край кровати, расправила замявшееся розовое платье и стала ждать, когда терзаемый неизвестной ей дилеммой Дэйли скажет хотя бы одно слово.

Дэниэл постоял молча около десяти минут, подошел к столу, вынул из лежащего на нем кожаного потертого портфеля свернутый в несколько раз альбомный лист и рассказал Ольге про фронтового друга, с которым они вместе служили и который тоже обрел бессмертие. С первого дн знакомства их дружба была окрашена в цвет крови и имела запах железа, всякий раз при их встрече трагедии суждено было свершиться. При последней встрече, случившейся пять лет назад где-то на побережье Японского моря, они договорились не тревожить друг друга, пока не наступит крайняя нужда.

– Нужда настала, – твердо заявил Дэниэл и набрал номер, написанный на листе.

Через день на пороге дома объявился худощавый невысокий мужчина лет тридцати трех. Одет он был просто,в руке зажал маленькую черную сумку с самыми необходимыми вещами. Создавалось впечатление, что долго задерживаться он не станет.

Человека, пришедшего с войны, видно с первого взгляда. Его выдает наклон головы, шея, гнущаяся под тяжестью памяти, резкие движения и сильные руки, готовые в любую минуту спрятать вас от опасности, а сильнее всего человека с войны выдают глаза. Они не наполнены добротой, романтикой и безмятежностью даже когда смеются, они смотрят на вас беспощадно и в то же время милосердно. В этих глазах вы видите смирение, настоящее смирение, которое не равно безволию, а то, что с благодарностью принимает жизнь такой, какая она дана. Вы не увидите в них гордыни, но посмотрев в них, вы почувствуете гордость. Война проверяет характер человека, обнажает внутреннюю силу или слабость, а дружба, родившаяся в битве, прошедшая проверку смертью, никогда не прекратится. Война срывает с людей маски. Кровавая и жестокая, она не допускает изворотливости, лицемерия и лжи. Труса на поле боя видно за версту. Христиан Понд не был трусом. Он был вторым человеком, у кого Ольга увидела такие глаза, и с первого взгляда она ощутила щемящую тоску в груди от прошлых потерь и грядущих утрат.

Она протянула ему руку, галантный и простой Христиан, следуя этикету привычного ему времени, не стал пожимать хрупкую ручку Ольги, а поцеловал ее, и, вытянувшись как струна, отдал честь Дэниэлу, тот, в свою очередь, проделал тоже самое.

Трубецкая велела Дэниэлу помочь разместиться на новом месте гостю, а сама собралась вернуться на кухню, где уже час готовила жульен. Однако, как только она переступила порог кухни, ее ослепил яркий белый свет – Трубецкая снова оказалась в комнате без окон и дверей.

Оставим, мой дорогой читатель, несчастную девушку одну и отправимся вслед за ее родными, так как происходящее там представляет для моего рассказа большой интерес.

Итак, розовый рассвет жадно доедал остатки серой холодной ночи, когда самолёт, летящий из Москвы, приземлился в Лос Анджелесе. Накрапывал мелкий дождь, размывающий ощущение перемещения из одной половины Земли в другую. Те же люди, спешащие по своим делам, те же магазины, заставленные яркими стендами, те же здания, уходящие под небо.

Джек и Женя не медля отправились на место, предложенное другом.

– Он работает в министерстве, – сообщил будто между прочим Джек.

– А Эдмунд тоже работал в министерстве? Как оно у вас называется? – спросила Женя.

Джек удивлённо посмотрел на невесту и смущённо ответил:

– Так же как и у всей Америки.

Женя опешила:

– Подожди, так это не специальное министерство для таких как ты?

– Что?– воскликнул Джек и от возмущения выронил телефон из рук, – Нет! Они работают на государство. Что значит для таких как я? – переспросил он, подозрительно озираясь вокруг.

Женя разочарованно развела руками и вздохнула:

– Выходит у вас нет никакой системы управления. Как вы живёте, когда все так не устроено.

– Зачем нам правила? – изумился Джек, – Бегай по городу и ешь всех, кого встретишь. Красота!

Женю бросило в пот от зловещего смеха жениха.

– Ты ведь шутишь? – робко шепнула она, как будто бы старалась скрыть ото всех их разговор.

Джек пожал плечами. В эту минуту в кафе зашёл его друг, Женя узнала его по выглаженному костюму, который носят только работники государства.

– Здорова! – пробасил зашедший и громко хлопнул Джек по плечу.

– Здорова! – крепко пожимая руку другу, сказал Дэйли.

– Здравствуйте, – приторно произнёс друг, целуя руку Жене, – Меня зовут Грегори Полсен. Это заносчивый мужчина рядом с вами, конечно, никогда не станет нас знакомить. Скажите мне, что вы не его невеста.

Женя раскраснелась:

– Его невеста.

Джек довольно хмыкнул, а Грегори, томно посмотрев на Женю, сказал:

– Соболезнования. Как тебе только удалась влюбить в себя такую красотку? – добавил он, обращаясь к Джеку.

– Приятное место, – произнесла Женя, разглядывая картины на стенах,– Почему мы с тобой здесь ни разу не были?

– Здесь почти все такие как я, как ты говоришь, – ответил Джек.

Женя испуганно обернулась и поняла, что у всех посетителей кожа немного белее обычной.

– Что вы хотели знать? – деловито спросил Грегори.

– Все, чем занимался мой дорогой покойный дядя.

Грегори цокнул языком и заявил:

– Томас работал в штатном режиме, ни с кем особенно разговоров не вел.

– А твой волшебный ноутбук что-нибудь знает? – настойчиво произнёс Джек.

– Все настолько серьезно? – вздрогнул Полсен, открывая ноутбук, – Так, посмотрим. За последний год часто появлялся по вот этим четырём адресам. Первый- его загородный дом, второй – работа, третий – развлекательный комплекс, и чаще всего вот здесь, это частный дом Эндрю Хилла.

– Кто это? – изумилась Женя.

– Сантехник, без жены и детей, ему сейчас 75 лет, – прочитал Грегори.

– Он не вампир? Зачем Эдмунду друг-человек?

– Может, он использовал его, как и Артура, – предположил Джек.

– Чем тебе был бы полезен старый сантехник? – всплеснула руками Женя.

– Вот именно, – рассуждал Джек, – старый. Я могу рассказать ему все, и ему никто не поверит, почти как мёртвому рассказать.

Женя, воодушевившись, схватила ручку и приказала:

– Давай адрес.

– Он переехал несколько месяцев назад, – пробубнил Грегори, изучая информацию, – Его новый дом – психбольница.

– Какой детектив без таинственного друга главного злодея, обитающего в сумасшедшем доме? – ликовала Женя, возбуждённая поворотом событий и ощущением скорой развязки затянувшейся истории.

– Похоже, бедный Эндрю не справился с ролью психолога мистера Томаса, – подумал Грегори, – Теперь твоя теория звучит ещё убедительней.

Безотлагательно Джек и Женя отправились в психбольницу. Там они рассчитывали выведать какую-то информацию у найденного человека. Однако, их надежды почти рухнули, когда медсестра сообщила им, что мистер Хилл уже давно признан невменяемым и единственное, что он спрашивает несколько лет подряд это «какой сегодня день?». Женя настояла на встрече с ним, и благодаря двум пороками конфет и нескольким купюрам их пустили в его палату.

На кровати в белом халате лежало сморщенное едва живое тело. Как только оно увидело пришедших, испугалось, но не сдвинулось с места, только округлилось глаза.

– Эндрю Хилл? – Джек подошел близко к больному и заговорил громко, – Здравствуйте! Меня зовут Джек, я знакомый Эдмунд Томаса. Вам это имя о чем-нибудь говорит?

Больной начал хрипеть, стараясь что-то сказать и рукой отталкивать нависшего над ним Дэйли.

– Джек, ты напугал его, – обеспокоено сказала Женя, оттолкнула жениха подальше и присела около кровати мистера Хилла, – Успокойтесь. Мы не причин и вам вреда. Эдмунд больше не придет к вам, он мертв, мертв. Вы в безопасности.

– Какой сегодня день? – прохрипел старик.

Женя вздохнула и покачала головой.

– Нам необходимо знать, о чем вам говорил Эдмунд, зачем он к вам приходил?

– Нельзя, нельзя, нельзя, – забормотал старик и хотел встать с постели, но едва не упал.

– Эндрю, послушайте, – взмолилась Женя, – Я понимаю, что Эдмунд стал причиной вашего нынешнего состояния и все, что вы сейчас делаете направлено на то, чтобы навсегда забыть о нем и его разговорах. Я прошу вас, рассказать все, что вы помните, мне, вы можете спасти много людей. В вашей голове хранятся знания, которые спасут им жизнь. Я знаю, что вам никто не помог в своё время, вас никто не спас от Эдмунда. Но то, что он сделал с вами будет лишь одной сотой того, что он собирается сделать со всеми. Неужели ваша жертва была напрасной? Пожалуйста…

Старик долго и пристально смотрел своими потускневшими глазами в ясные глаза Трубецкой, затем подал знак, что хотел встать. Джек моментально поставил его на ноги. Шаркая, старик дошел до тумбочки, открыл нижний ящик и достал оттуда тетрадь. Он протянул ее Жене, а затем сел, спиной к ним.

– Спасибо, Эндрю! – прошептала Женя, и оба они удалились.

Получив то, за чем приехали, двое влюбленных поспешили в аэропорт и, взяв билеты на ближайший рейс, стали говорить о угнетающем отпечатке, оставшимся после посещения психбольницы. Считаю важным отметить, что через несколько дней фонд Дэйли выкупил у города эту лечебницу, Джек с Женей и Александрой Михайловной лично занялись ее переустройством.

Вернемся же к запертой неизвестно где Ольге, мой друг. На сей раз пробыла она в комнате недолго – непонятно откуда на полу появилась открытка, словно выпавшая из рук самой Ольги. На ней красной гелиевой пастой ровным каллиграфическим почерком поверх роз было написано «Тебя ждет сюрприз». Трубецкая без труда отгадала автора послания и вспомнила, как Дэниэл обещал ей свидание совсем недавно. Стоило ей подумать о мистере Дэйли, как она уже стояла рядом с ним в вечернем длинном светло-голубом платье. Дэниэл вручил любимой охапку белых лилий и, завязав ей глаза, повел вперед.

Как и прежде, разум сыграл с Ольгой злую шутку – она уже не помнила ничего про белую комнату и свои переживания в ней. Ее реальность содержалась в том, что любимый человек за три часа перевез ее на свидание в другую страну, и она даже не знала в какую именно.

– Прежде чем ты развяжешь мне глаза, я хочу, чтобы ты знал – это лучший день за последние два месяца. Прости, что была так холодна с тобой. Мне казалось, что мои плечи сравняются с полом под тяжестью обязанностей, которые мне достались. Казалось, что я совсем одна, а завтра конец света и, отбиваясь от стаи голодных волков, я должна придумать план спасения. Теперь я наконец вижу, что я не одна и никогда не была одна.

Ольга услышала, как улыбка нежно коснулась его губ, затем сделала пару осторожных крадущихся шагов вперед, повинуясь держащему ее за плечи управляющему, и остановилась.

– Открывай глаза, – разрешил Дэниэл.

Прозрачный воздух струился вниз, задевая ветви деревьев, своими мягкими руками – волнами он собирал с черной земли прохладу и подбрасывал ее вверх к небу, а она плавно опускалась обратно, как осенью опускается с дерева желтый лист. Большие листья дубов перешептывались между собой, шурша зелеными ртами, сидя в низкой, мокрой от дождя траве маленькие сверчки вторили их шепоту на свой лад, и только одна старая сердитая сова, сторожила леса, разгневанная шумной ночью, где-то вдали мерно угукала, перелетая с одной ветки на другую, будто говорила: "Тихо, тихо". Издалека за дубовой рощей виднеется водная гладь, и слышался такой шум, словно в большой высоты сбрасывали воду литр за литром, и та с грохотом сталкивалась с другой водой, врезаясь в камни и разбиваясь. От этих выбросов непременно пошли бы волнения по всей поверхности водоема, однако глубокая вода оставалась степенна и спокойна. Нужно было сделать несколько шагов вперед по узкой тропинке, и как только широкая крона дубов осталась позади, показался бы высокий, каменистый водопад. Мощный поток прозрачно чистой воды лился с такой большой высоты, что казалось, это само синее звездное небо выливало воду на землю. В белом лунном свете на мокрых темно-серых камнях серебряные брызги воды устроили театр теней. Резвясь, разлетаясь в стороны, холодные капли показывали то бегущую рысью дикую и свободную лошадь, ее грива развевалась на ветру, и сама она стройная, неприступная, словно крепость, то маленького круглощекого ребенка, который смотрел на мир своими большими глазами и слушал гимн природы. Вода падала ниже уровня озера, оставляя на нем лишь немного брызг. Внизу, под построенным резервуаром озера, спрятался целый океанариум. Каменные, покрытые с боков темно-зеленым илом ступеньки, выложенные винтовой лестницей прямо у стены водопада, уходили под озеро. Спускаться нужно осторожно и медленно, чтобы не поскользнуться на иле и чтобы не пропустить ни одного движения воды, которая в миллиметре от ступенек, забрызгивая все и всех вокруг себя. Дно озера, которое можно увидеть во время спуска, застеклено и, как в океанариуме, там плавали самые разные представители морской фауны – около кораллового рифа вились стайки рыб, большая черепаха, спрятавшись в панцирь, спала около огромного краба, который непрерывно щелкал своими клешнями. Темная ночь дышала прохладой и свежестью, кутая в пуховое одеяло тёплого ветра.

– Здесь волшебно, как в сказке, – восхищённо прошептала Ольга.

– Я не волшебник, я только учусь, – посмеялся Дэниэл.

– У тебя уже хорошо получается, – похвалила она, – Что у тебя на сегодня по плану?

– У нас сегодня по плану отдыхать и не думать ни о чем, кроме настоящего момента.

Дэниэл сел на траву и пригласил Ольгу сесть рядом.

– Это совсем не сложно, когда ты здесь, – улыбнулась Ольга.

– Это что фраза из "Звездных войн"? – обнимая любимую, спросил Дэниэл.

– Нет, мой юный подаван, просто моя фраза.

– Я не подаван, – нахмурил брови Дэниэл и пробасил, – зови меня от ныне Энакен Скайвокер, а ты Падме Амидала.

Ольга звонко рассмеялась и положила голову на колени Дэйли.

– Не думала, что в 300 лет ты будешь смотреть фильмы.

– Ты даже не представляешь, какой я киноман, – игриво протянул Дэниэл.

– Да? – удивилась Ольга, – Скоро мы будем ходить с тобой на все премьеры всех фильмов, каких ты захочешь, будем хрустеть поп-корном на последних рядах и комментировать происходящее на экране.

– Только не это, – взмолился Дэниэл, – я люблю смотреть фильмы в тишине.

– Но я так не умею! – воскликнула Ольга.

– Значит, мне придется чем-то закрыть тебе рот.

– Попробуй.

Он притянул ее к себе и поцеловал.

– Идем, – прошептал он и, схватив ее за руку, потащил вперед.

Они прошли мимо океанариума, прошли по вымощенной красным камнями дорожке и вышли на полянку, устланную мелкой мягкой травой и редкими крупными бардовыми цветами. По центру полянки стоял пирамидовидный шелковый шатер, настолько вместительный, что можно было бы поместить в нем камерный оркестр. Ольга сняла бархатные туфли и прошла босиком по влажной от вечернего тумана траве, которая щекотала ее нежные ножки, к шатру. Внутри тепло мигали лампадки, расставленные по углам, предавая всем предметам желтовато-оранжевый оттенок. По правую руку стояли два деревянных мольберта, на них расположились белые холсты, и еще несколько запасных лежали внизу высокой белой стопкой. Тут же поместился открытый расписной резной ящик, доверху наполненный масляными красками, и другой расписной ящик поменьше, наполненный пышными и тонкими кисточками. По левую руку стоял роскошный до блеска натертый черный рояль, улыбающийся во все свои черно-белые зубы. Дэниэл подошел к нему, открыл крышку, оперев ее на подставку, поставил на пюпитр партитуру и начал играть вторую партию вальса. Ольга подбежала, села рядом и положив руки на клавиатуру, вступила с главной мелодией. Они сыграли вальс, полонез, мазурку и после еще двух вальсов перешли к рисованию.

– Ольга, – набравшись смелости, начал Дэниэл.

– Да, – отозвалась она, набирая новые цвета на палитру.

– Я не полечу вместе с лордом.

Ольга отложила краски и повернулась к мужчине.

– А если бы мы полетели вместе?

– Признайся честно, ты не полетишь в другую галактику. Улететь значит оставить Землю навсегда, значит оставить семью, оставить всех. Ты ни за что в жизни не бросишь своих родных. А я брошу.

– Что ты имеешь в виду? Ты же сказал, что не полетишь с лордом.

– Это мои последние 70 лет.

– Нет, почему?

– Ты не можешь жить вечно. Вечно жить противоестественно. Меня ждет чудесная жизнь с тобой, а это все, о чем я просил.

– Ты можешь полететь с ним, после меня…

– Когда мамы не стало, я почувствовал себя таким одиноким, каждый день ждал своей смерти, я звал ее, заманивал, а она все не шла, как будто хотела причинить мне еще больше боли. И я чувствовал эту боль все время на протяжении двух сотен лет, пока не увидел тебя. Тогда боль стала уходить, постепенно совсем исчезла, потому что без любви мы чахнем.

– И ты хочешь в ней сгореть?

– Лучше в ней сгореть, чем без нее засохнуть.

– Я согласна. Но я умру первой.

– Ладно, – согласился Дэниэл, – пора домой.

Ольга поцеловала любимого, поблагодарила за вечер, и он отвез ее домой.

Утро едва коснулось своей розовой щекой до земли, а в доме Трубецких жизнь уже кипела. Артур, вызванный Юлей, прибыл еще в четыре часа утра и сидел в мягком кресле, боролся со сном с помощью крепкого кофе и перебиранием отцовских записей. Христиан, вернувшийся с утренней пробежки, вытирал махровым полотенцем вспотевшее раскрасневшееся лицо и слушал рассказ Джека о их поездке в Лос-Анджелес. Дэниэл и Василий между делом решали текущие дела Кацелиума и подписывали договоры. Юля и Альберт читали привезенный дневник сумасшедшего мужчины преклонного возраста. Ольга стояла в стороне и по телефону разговаривала с рерисом, посвящая его в открывшиеся факты.

– В дневнике мистера Хилла за последние десять лет нет ни одной записи, не составленной в загадку, – возмущенно пробормотал Альберт, закрывая привезенную братом тетрадь.

– Центр шарад на заказ. За последний год я слишком часто строю из себя героя передачи "Следствие ведут колобки", – сказал Артур, почесывая подбородок.

Дэниэл и Джек недоуменно переглянулись, но ничего не стали спрашивать.

– Колобок, – обратилась Юля к Артуру, – тебя не слишком забавляет происходящее?

Артур отвел взгляд, сосредотачиваясь.

– Не больше, чем меня, – азартно воскликнул Альберт, – Во всяком случае я не сидел с угрюмым лицом, бессмысленно пялясь в пол. А обратил внимание на повторяющийся знак на каждой седьмой странице.

Он развернул тетрадь и ткнул на знак.

– Это птица, – сказал Джек, поднося тетрадь ближе к глазам, – Орел какой-то.

– Не просто орел, это египетский иероглиф, – сообщил Дэниэл.

– Я уже видела этот знак, – растеряно прошептала Юля, затем вдруг убежала и скоро вернулась с конвертом в руках, – Это конверт, который я нашла в доме на озере у твоего отца, – она посмотрела на Артура.

– Почему ты молчала? – недовольно вскрикнул Альберт.

– Я думала, что самое важное здесь – это зловещий символ Эдмунда.

– А ты обратил внимание, – спросил Дэниэл, крутя в руках тетрадь мистера Хилла, – что дневнику уже десять лет, но даже десять лет назад, он ставил ноябрь этого года?

– Везде ноябрь 2018.

– Единственное, что спрашивает Эндрю у врачей – какой сегодня день, – вспомнила Женя.

– А что это такое? – Ольга указала на край страницы, где было написано 25*41*32*38.

Джек закатил глаза, вспоминая что-то.

– Это координаты, – утвердительно сказал Дэниэл.

– Это Луксор! – воскликнул Джек, – хотел подарить тебе медовый месяц там.

Женя улыбнулась и поцеловала жениха в щеку.

– Прости, что испортил сюрприз.

– Похоже, вам не придется туда ехать, – поспешил разочаровать Альберт, – давайте соберем все воедино. Итак, ноябрь 2018 года, седьмая страница – очевидно, седьмое число.

– Что произойдет 7 ноября в Луксоре? – развела руками Женя.

– Они взорвут бомбу в Луксоре, – заявила Ольга.

На этих словах в комнату вошла Александра Михайловна, и все замолчали, стараясь не тревожить хозяйку плохими новостями. Александра Михайловна, сидевшая до этого на кухне вместе с Марией, зашла, чтобы предложить завтрак гостям, и почувствовав неладное, позвала к себе сына и вместе с ним прошла обратно на кухню. Александра Михайловна предпочитала не вмешиваться в дела мужа, но теперь, когда его не стало, она чувствовала себя обязанной защитить своих детей от опасностей, только не могла придумать способ.

– Солнце, – проворковала Александра Михайловна, гладя сына по голове, – я краем уха услышала, что вы собираетесь лететь куда-то, – и она пытливо посмотрела на Василия, он кивнул, – тебе не кажется, что вам было бы безопаснее остаться дома, и поручить это дело кому-то другому.

– Было бы, мам, – подтвердил Василий, – а еще это было бы очень подло и трусливо. Я знаю, что ты переживаешь, но я не могу допустить такой трагедии. Тетя Маша, я знаю все религии, я знаю, что вы хотите мне сказать. Я принимаю это и не ставлю под сомнение учения, но любые попытки отговорить меня – пустая трата времени.

– Ты и твоя сестра, – улыбаясь, говорила Мария, – бунтари. Двигатели прогресса. Такие люди нужны земле как воздух. Если на Эдэльну приходят души знающие, то на нашей планете скорее души ищущие. Твои дети настоящие искатели, открыватели чудесной правды. Твой долг как матери благословить их на самостоятельный путь и верить в их победу.

– Я благословляю всех вас.

Ольга, подслушавшая разговор, хотела что-то сказать брату, но тут в глазах у нее потемнело и, выронив из рук чашку, она упала, но никто не бросился ее ловить, как будто бы ничего не произошло. Она ударилась головой об пол и потерялась в пространстве, а когда очнулась, обнаружила себя на полу в комнате, залитой белым светом.


Глава 6

Материальная точка находится в состоянии

прямолинейного и равномерного движения или покоя,

если на нее не действуют другие тела

или действие этих тел скомпенсировано.

Первый закон Ньютона (закон инерции)

Какие-то голоса слышались за стенами, и Ольга старалась расслышать то, что они говорят или закричать так громко, чтобы ее услышали, но все было тщетно: в ушах стоял гул, а крик казался таким тихим, что даже мышь бы не двинулась с места.

Она стояла по центру своей тюрьмы уже без страха, за последнее время она даже привыкла в ней внезапно оказываться. Она подумала о необходимости посетить психиатра, когда снова выберется из комнаты. В момент, когда она уже почти придумала способ обмануть реальность, в кармане ее пиджака зазвонил телефон.

– Откуда у меня телефон?

Она достала его из кармана, подняла трубку и слова сами полились из ее рта.

– Артур, нам нужно поговорить. Приезжай срочно.

Она отключила звонок и посмотрела по сторонам – теперь она стояла в своём доме, рядом сидел Дэниэл, из кухни доносились голоса сестер и мамы. Она задумалась и потеряла, видимо, счёт времени, так как в следующую секунду позади нее образовался Артур с привычным нахальным выражением лица.

– Итак, я здесь, – сказал он, – И судя по вашим лицам, вы не креветками решили поделиться.

Ольга оглянулась, чтобы увидеть как ведут себя ее родные – все стояли озабоченные и грустные. Она ощутила внезапную жалость к Артуру, и слова снова начали появляться сами собой:

– Артур, Василий нашел твоего отца.

Артур сжал зубы так, что проступили все жилки на его лице.

– Он мертв?

Ольга замотала головой:

– Нет, нет, он жив. Но он…

– Он в больнице, состояние тяжёлое, врачи говорят, что нашли на его шеи следы, кто-то пытался его задушить, – закончил Дэниэл, решив , что Ольга сама не сможет сообщить эту новость.

– Где именно?

– В Петербурге, – чуть слышно проронила Ольга.

– Мы делаем все возможное, чтобы найти тех, кто это с ним сделал, – заверил Дэниэл и похлопал по плечу Артура.

Артур благодарно кивнул и сказал:

– Он сам это с собой сделал. Вы уже помогли. Дальше я сам. Мне пора.

– Артур, – позвала Ольга.

– Что?

– Я поеду с тобой, ты ведь собираешься лететь за отцом.

Дэниэл и Артур удивлённо переглянулись. Ольга в упор посмотрела сначала на Дэйли, затем на друга.

– Ты полетишь, чтобы поддержать меня? Ты мне там не нужна, – сурово отрезал Артур.

Ольга тяжело и виновато вздохнула, опустив взгляд в пол. Ей двигало желание, за которое теперь было стыдно перед другом.

– Спасибо, не надо, – закричал Артур, – Я справлюсь сам.

Ольга подняла глаза и посмотрела на Цхавребова, который вел диалог с кем-то, но с кем было не ясно, так как из гостиной все ушли.

– Артур, я же ничего не сказала, – оправдывалась Ольга, – Куда ты смотришь?

Артур повернулся к ней спиной и размахивал руками, как будто пытался прогнать кого-то со своего пути.

– Я разберусь сам, куда и как мне лететь, – продолжал спорить он.

Ольга попыталась дотронуться до его руки, чтобы повернуть к себе, но у нее ничего не выходило – она словно промахивалась при каждой попытке.

– Артур, я же здесь стою, с кем ты говоришь?

– Послушай, Ольга, – сев на диван, произнёс Артур, – ты, может быть, не поняла, но мой отец чуть не умер из-за всей этой кутерьмы с вашими «сверхлюдьми». Если он умрет, я не знаю, как я буду дальше жить.

Он поднялся и прошел к двери, пройдя прямо сквозь ошеломлённую Ольгу.

– о Боже, я умерла! – воскликнула она, и слёзы мгновенно заполнили ее глаза, – Нет, нет, нет… Как это могло случится? Если я умерла, то почему я здесь, это похож на сон. Я сплю? Я в коме. Мне нужно в белую комнату… как мне попасть в белую комнату?

Она села на ковер и стала пальцем рисовать на нем узоры, стараясь успокоиться. В ушах у нее заиграла музыка моря, и как будто бы бриз подхватил ее лёгкие волосы и закружил. Вдруг по ногами у нее оказался песок, и холодная волна почти лизнула ее пальцы. Ольга посмотрела вокруг и заметила вдалеке сидящего Дэниэла. Радостная, она подошла к нему, села рядом, облокотившись на его плечо, и прошептала:

– Привет!

– Привет! – мягко и нежно произнес он и поцеловал ее в лоб.

– Это очередное воспоминание или сон… Это правда ты?

– Зависит от того, что такое правда, – уклончиво ответил он.

– О Боже! Я так соскучилась, – крепче сжимая его руку, простонала Ольга.

– Как ты здесь оказалась? Где мы? – вытирая слезы с щек Ольга, спросил Дэниэл.

– Я думаю, мы в моей голове или твоей. Я застряла в своих воспоминаниях, вижу и проживаю все, что происходило за последние несколько месяцев. Я не могу отсюда выбраться.

Дэниэл кивнул головой:

– Ты…

– Я в коме, – перебила Ольга, – Я поняла это. Сначала я думала, что умерла. А потом поняла, что к чему-то все еще привязана там. Давно меня нет?

– Две недели, – шепотом ответил Дэниэл.

Ольга открыла рот в ужасе.

– О Боже… Что у вас происходит? Как вы? Как Артур?

– Ты не помнишь, как попала в кому? – нахмурив брови, удивился он.

– Нет, – растерянно произнесла Трубецкая, – не было такого воспоминания… Что говорят врачи? Почему так долго?

Дэниэл глубоко вдохнул и заговорил:

– Они говорят… Знаешь, мы все равно собираемся везти тебя в Германию, там лучшие специалисты, оборудование.

– Все плохо, да? – Ольга ласково провела рукой по лицу Дэниэла, – Ничего страшного, все в порядке.

– Нет, ничего не в порядке! Ты умираешь, – с трудом сдерживая слёзы, выпалил Дэйли.

Ольга взяла сжала его руки в кулаки и заверила:

– Все будет хорошо. Я справлюсь. Я вернусь к вам, к тебе.

Дэниэл прижал её к себе посильнее.

– Я так сильно люблю тебя.

– И я тебя.

Он стал доставать что-то из кармана брюк, затем поднялся на ноги и помог Ольге встать. Она послушно поднялась, пытаясь понять, что он готовится сделать. Дэниэл встал на одно колено и с плохо скрываемым волнением начал:

– Я собирался сделать кое-что. Я уже давно должен был.

– Что? О, Дэниэл, – округлив глаза, воскликнула Ольга.

Ее восторг придал ему уверенности, он открыл красную коробку, и на подушечке показалось сияющее обручальное кольцо.

– Ты выйдешь за меня?

Ольга опустилась на колени так , чтобы их глаза были друг напротив друга.

– Прежде чем я отвечу, ты должен пообещать мне, что если я не проснусь, ты будешь жить дальше. Своей жизнью, найдешь свое счастье, полетишь вместе с лордом на ту планету. Я не первая любовь в твоей жизни.

Дэниэл отрицательно замотал головой, не дав ей договорить.

– Но единственная. Послушай, когда нам сообщили, что ваш самолет взорвался…

– Наш самолет? – медленно повторила Ольга, и уже остальные слова Дэниэла не были ей слышны – она встала и заметила на своих ногах кроссовки, которые никогда не покупала, и нога ее казалась меньше, чем обычно.

Заподозрив очередной обман сознания, она постаралась снять их с ноги, но как только она потянулась к ним, они отдалились, вокруг стало шумно и откуда-то набежала толпа людей. Ольга оглянулась – она находилась в аэропорту, Голубые кроссовки с нелепым зеленым принтом на девочке-подростке приковали ее взгляд.

– Ольга, ты меня слушаешь? – громко сказал Артур, размахивая рукой перед носом подруги, – Выключи холодильник, мы вообще-то серьезные вещи обсуждаем.

– Какой холодильник?– рассеянно переспросила Ольга и огляделась.

Квадратное табло с расписанием рейсов прибытия и убытия самолетов висело под потолком аэропорта Шереметьево-2. От резкой смены событий у нее закружилась голова и бросили в жар, она потеряла руками глаза и как только убедилась, что эта иллюзия не исчезнет через две секунды, сказала сидящему рядом Артуру:

– Прости, задумалась.

– Я говорю, что отец должен был лететь в Санкт- Петербург, в лавку к своему старому другу, где он всегда закупал редкие детали и вещества для своих экспериментов. Его зовут Сергей, когда мне было пять лет, я приезжал к нему на лето частенько. У него была маленькая квартира на Невском. Больше моему отцу незачем и не к кому было лететь туда.

В одну секунду Ольга забыла предыдущее ведение, и ее сознание воспринимало все по – настоящему.

– Да, я закажу такси сразу, без промедлений отправимся на Невский. Точный адрес помнишь?

– Нет, помню, как дойти от Казанского Собора. Пусть довезут до него, а там разберемся.

Женский голос объявил посадку на из самолёт, и, когда почти все пассажиры заняли свои места в салоне воздушного судна, рядом с Артуром и Ольгой нарисовался престранный персонаж мужского пола, одетый в лохмотья. Он плюхнулся в кресло и ,щелкая языком, небрежно заговорил:

– Привет! Я тут посижу. Надеюсь, вы не против. Я так боюсь летать. Пришлось даже немного выпить. Хотя вру, много выпить. А я вас не знаю? Ваши лица выглядят знакомо. Хотя да, откуда я могу знать вас. Откуда я могу знать дочь председателя Совета, Петра Алексеевича, и сына нашего главного инженера. Вы наверное хотите спросить, случайно ли я тут оказался в одном самолете с вами, летящими за ответами на вопросы и загадки, которые мы вам оставили для развлечения. Не двигайся!

Проходимец пригрозил истощенным желтым пальцем, приказывая молчать, и отодвинул край своего разодранного болотного пальто, за которым показались провода и мигающий светодиод. Ольга и Артур в испуге переглянулись и посмотрели по сторонам, подсчитывая количество людей, сидящих в самолете.

Все места пассажирского авиалайнера были заняты, на последних рядах сидели мамы, уговаривающие своих деток быть потише, сующие им в руки сладости или телефоны с мультфильмами. По правую сторону двенадцать мест занимала группа старшеклассников – футболистов, отправляющихся на матч со своим тренером и несколькими девочками – черлидерами.

Подрывник, растянул ехидную улыбку, открывшую его почерневшие редкие зубы, из его рта пахнуло лекарствами и спиртным. Он облизал сухие потрескавшиеся губы и продолжил свою речь шепотом:

– Стоит начать с того, кто я такой. Так ведь поступают в приличном обществе? Но откуда мне знать, я рос в детдоме, а это, как известно, не самое хорошее место для воспитания детей. Дело в том, что на моих родителей напал зверь, когда они возвращались домой. Они поехали через лес, чтобы сократить путь, ведь дома с няней они оставили трехмесячного малютку, меня, но по неизвестной причине машину занесло, она въехала в дерево, удар не был смертельным. Смертельным для них оказалось животное, которое впилось им в шею и осушило их вены, выпило кровь до последней капли. Только это был не зверь, нет… И меня отправили в детдом, где я вырос таким, каким я вырос. О мамочка, наверное, так разочарована во мне. Что же я могу поделать? Не надо было умирать там в лесу от рук твоего друга. Удивлена? Джек Дэйли мой самый злейший враг. Когда мне было 15 ко мне подошел человек, весь в белом. Он покорил меня ужасом, который вселял своим видом в окружающих, и властностью. Он рассказал, что на самом деле случилось с моими бедными родителями. И предложил мне единственное, в чем я вижу теперь смысл жизни, месть. Вы, конечно, уже догадались, кто это был. О милая- милая Ольга, неужели ты думала, что Эдмунд уйдет просто так. Ничего не выходило из- под контроля, никогда. В тот момент, когда он спустил курок, ты облегченно вздохнула. А надо было испугаться сильнее прежнего. Этот знак говорил нам, что игра переходит на новый уровень. Артур, твой старик создал для нас не просто бомбу. Наша цель – это обычные люди. Нет… Такие, как Джек- это наша цель.

– В этом нет смысла, Эдмунд сам был вампиром. Зачем ему помогать вам?

Сжав рукой рот, подрывник закашлялся, на рукаве пальто и по краям губ остались багровые капли крови. Размазав их по лицу, мужчина возобновил разговор с гримасой боли – каждый его вдох сопровождался тяжелыми хрипами в легких, которые были слышны окружающим.

– Он не просто нам помогал, он возглавлял нас. Он создал нас. И вот в чем штука, твой старик, Артур, соорудил не просто бомбу, какая у меня с собой, – он похлопал себя по груди и, откашлявшись, прошипел, – Та бомба взорвется и унесет с собой всех кровососов. Обычная бомба не может, но эта бомба с изюминкой. Передавай привет папе.

Подрывник вскочил со своего места, встал между двумя рядами сидений, и, огрызаясь, крикнул что-то невнятное. Артур метнулся следом за ним, схватил его за воротник, а другой рукой быстро открыл аварийную дверь. Самолет потрясло, пронесся визг, на пассажиров упали кислородные маски. Артур дернул подрывника и постарался выкинуть его за борт, когда раздался оглушающий взрыв и Ольга потеряла сознание.


Глава 7

Вероятность суммы двух несовместимых событий

равна сумме вероятностей этих событий


Теорема о сложении вероятностей


Артура удалось вытолкнуть подрывника из самолета до того, как он нажал на кнопку, так что взрыв произошел вне самолета. Однако Артура выпал вместе с преступником и упал в реку, едва живого его нашли на берегу через три часа. Самолет потерпел крушение, несколько человек в тяжелом состоянии, несколько человек в коме, их спасло только то, что авиалайнер не успел набрать высоту, и пилотам удалось посадить судно с горящим крылом.

В центральной больнице города в отделении интенсивной терапии на третьем этаже в отдельной палате уже две недели после крушения самолета в коме лежала Ольга Трубецкая. Врачи охарактеризовали ее состояние как стабильно тяжелое с надеждой на положительную динамику. Родные по очереди дежурили около постели девушки, не оставляя ее ни на минуту одну.

Юля поменяла опустившие голову ромашки на свежие ароматные красные тюльпаны и, поцеловав сестру в лоб, села в синее кресло, тут же помявшееся под весом ее тела. Она поднесла к розовым губам фарфоровую чашку с кипятком, обдула, сделала глоток и, вздрогнув, поставила на стеклянный стол с медикаментами.

– Представляешь, снега до сих пор нет, – вздохнула Юля, разглядывая через окно грязные декабрьские дороги.

Ольга еле слышно что-то прохрипела осипшим голосом. Юля, увидев, что сестра приходит в себя, подпрыгнула на месте и завизжала от радости:

–Оля! Слава богу! Ты жива! Доктор! Женя!

– Не надо, – прошептала Ольга, – все в порядке.

– В порядке? – всплеснула дрожащими руками Юля, – Ты была в коме две недели.

От удивления глаза Ольга округлились:

– Две недели? Какое сегодня число? Что сейчас происходит?

Юля осуждающе покачала головой, но все таки принялась рассказывать о том, как обстоят дела:

– Дэниэл и Василий возглавили Совет, пока ты была в коме. Сейчас они должны лететь в Африку, он разработал хороший план, у них все получится. Не беспокойся.

– Какой еще план? – побледнев и сравнявшись таким образом окончательно в цвете со стеной, спросила Трубецкая.

– Мы создали устройство, с помощью которого можно будет отследить местоположение бомбы в Луксоре. Не понимаю до сих пор как, хотя мне и объясняли тысячу раз. Альберт рассчитал, что со скоростью в 650 миль в час Дэниэл сможет пробежать по воде, бросить бомбу на дно реки, где ее взрыв не принесет большого вреда. Хоть какая-то польза от их способностей!

Услышав это, Ольга забилась с истерике:

– Нет, нет, нет! Нельзя, нельзя! Артур, где Артур?

– Успокойся только. Дыши. Он еще не пришел в себя. Его собрали почти по кусочкам.

– Им нельзя лететь туда, – твердила Ольга.

Юля не понимала, чем вызвана внезапная перемена настроения, и списывая все на болезнь, успокаивала сестру:

– Ты еще в бреду, дыши.

– Нет, ты не понимаешь, – хрипела Ольга, – Там бомба.

– Ольга, мы это знаем. Тише, дыши. Доктор, Женя! – звала она, но никто не спешил на помощь, – Где же они… Дыши.

Ольга крепко схватила Юлю за руку и, подтянув ее ближе к себе, тихо и отрывисто говорила:

– Им нельзя туда. Бомба для них. Эдмунд все предугадал.

Юля обомлела и уже не услышала, как в палату вбежала Женя, придерживая руками накинутый на плечи белый врачебный халат.

– Что она говорит? – задыхаясь, выпалила ещё на бегу старшая сестра.

– Подрывник в самолете рассказал нам, – продолжала Ольга, – Эта бомба с ионами серебра, вот зачем им нужно было столько серебра. Она не убьет обычных людей. Бомба создана специально для них.

Женя стала отмахиваться и в сопротивлении вертеть головой.

– Что ты говоришь такое? Не может быть. Этого не может быть.

– Юля, скажи, чтобы они не улетали, скорее, – приказала Ольга, когда в ее глазах ещё теплился огонь надежды.

– Я не могу, – растерянно прошептала Юля, – Они вылетели четыре часа назад.

Женя всхлипывая сползла по стене и застонала:

– У нас свадьба через два дня… Он не может умереть. Нет, нет…

Она уговаривала и обнимала себя, размазывая слёзы по щекам и шее, а сестры молча страдали, вторя ее боли.

За дверью палаты послышались мужские голоса и противный крик медсестры «В таком виде нельзя!». Юля встрепенулась и ахнула, увидев перед собой Дэниэла. Он стоял, вполне живой, во всяком случае, не мертвее обычного, встревоженный, даже напуганный.

– Ты жива! – облегчено воскликнул он и бросился обнимать Ольгу.

В то же время в палату забежали Джек и Альберт, которым бдительная медсестра успела всунуть бахилы и одеть халаты.

– Джек! – подпрыгнула Женя и повисла на шее у жениха.

– Что случилось? Ты решила устроить потоп? – смеясь , поинтересовался Джек.

– Ненавижу тебя, – пробубнила Женя, вытирая мокрое от слез лицо об рубашку Джека.

– Это пробная прическа? – удивился он, тыкая на высокоуложенные волосы невесты, – Ты прекрасна.

– Молчи! – шикнула Женя, ткнув его указательным пальцем в бочину.

– Как? Почему вы здесь? Где Вася? – затараторила Ольга.

– Мне приснился разговор с тобой, – пояснил Дэниэл, – Он был так похож на реальность. А потом ты пропала, не договорив. Я подумал, что ты умерла. Я развернул самолет.

– Кто тогда перенес бомбу? – насторожилась Ольга.

– Христиан, – сказал Альберт, доставая телефон, – Мы поддерживали с ними связь, но сейчас какие-то неполадки.

– Все хорошо, – утверждал Дэниэл, поглаживая руки Ольги, – Мирные жители не пострадали. Ты жива. Теперь расскажи мне, что же вы так рыдали?

Девочки переглянулись, и Ольга дала понять, что расскажет сама.

– Дэниэл, все не хорошо, – серьёзно сообщила Ольга, – Христиан не выйдет на связь.

И она рассказала ему и всем присутствующим, что происходило в ее голове, пока она лежала в коме и обстоятельства, при которых на самом деле произошло крушение авиалайнера, на котором они с Артуром летели в Санкт-Петербург. Дэниэл слушал вдумчиво и с каждым Ольгиным словом лицо его все больше превращалось в камень. Его взгляд стал суров и холоден, как никогда раньше, ледяные губы сомкнулись в одну тонкую линию, зубы сжались, брови надвинулись на нос, образовав две морщины на лбу. Он отошел к окну, прошипел, сжимая кулаки:

– Я должен был быть там. Я должен был выбросить бомбу. Я должен был…

– Умереть? – возмущённо воскликнула Ольга, – Нельзя обещать мне счастливую жизнь вдвоем, а потом бросаться на амбразуру. Это большая потеря для всех нас, но если я чему и научилась у лорда, так это тому, что все происходит правильно – это закон вселенной. Она никогда не вредит нам, так она навредила бы самой себе. Она делает все во благо.

– Какое благо в том, что мой друг погиб за меня?

Ольга прижалась к широкой могучей Дэниэла.

Через несколько часов по особой просьбе Ольгу выписали из больницы при условии посещения врача три раза в день. В то время, когда Дэниэл и Джек забирали Трубецкую, в ее доме Александра Михайловна с дочерьми встречала Василия, рериса и его сына.

– Она всегда знает правильный ответ, как будто в ней заложены верные поступки в днк. Почему у меня нет таких настроек?

– Родная, нет чего-то правильного или неправильного. Есть поступки и их последствия, а негативные они или позитивные – вопрос принципов отдельного человека. Не обесценивай свои действия только потому, что у Ольги были другие.

– Всю жизнь я была обижена на отца, что он уделял ей больше внимания, чем мне, чем всем нам. А теперь я понимаю, что

Разговор прервал звонок в дверь, услышав который, Александра Михайловна побежала открывать. Ольга переступила порог дома и, глубоко вдыхая запах ванильных духов матери, обняла ее теплые плечи.

– Все ждут тебя, – прошептала Александра Михайловна и, улыбкой поблагодарив Дэниэла и Джека, повела дочь в гостиную, где встревоженный рерис предвкушал встречу с председателем. Увидев Ольгу, он рассыпался в комплиментах и уже совсем не скрывал своих переживаний о судьбе полюбившейся ему семьи.


– Их действия могут быть непредсказуемыми, – пробормотал Ганс, переворачивая песочные часы.

Рерис Фиц-Флаад одарил сына хмурым взглядом и изрёк, по старчески грозя указательным пальцем:

– Я всю жизнь учу тебя одному правилу – нет непредсказуемых существ. Любой ход, любой шаг, особенно человека – это один из нескольких вариантов. В процентом соотношении у какого-то из вариантов больше значение, у какого-то меньше, но всех их можно просчитать.

Альберт, произведя мысленно расчёты, с уверенностью заявил:

– Время на просчет возможных вариантов уйдет намного больше, чем время, которым мы располагаем. Примерно четыре с половиной года, если работать без отдыха и сна.

Рерис хмыкнул и принял серьёзный вид.

– У вас в языке есть такое слово интересное, обозначающее человека со скудными аналитическими способностями. Что-то, с деревом связанное, – он стал щеклать пальцами, припоминая.

– Дубина, – моментально сказал Дэниэл, не представляя надобности в нём.

– Верно, – обрадовался рерис и, посмотрев на Альберта, повторил,– дубина.

– Я дубина? – заголосил Альберт, и его большие зелёные глаза вытаращились в возмущении.

– Да, именно дубина, – подтвердил рерис.

– Очень добрый день! С чего бы?

Рерис с родительской любовью посмотрел на присутствующих, излагая:

– Не нужно просчитывать все варианты, нужно просчитать только те, которые нас интересуют.

– То есть все, – пробухтел Альберт.

Рерис разочарованно вздохнул и обратился в Дэниэлу:

– Есть слово, обозначающее уровень развития интеллекта еще ниже, чем у дубины?

Дэниэл и остальные растерянно захлопали глазами.

– Снова запамятовал… – рерис снова стал прищелкивать пальцами и мычать, – есть у вас детектив, умнейший человек и отменный наблюдатель. Мопс, Хопс, Шопс…

– Холмс, – подсказал Джек, – Шерлок Холмс. Но это вымышленный персонаж, частный сыщик, знаменит умелым использованием метода дедукции и чрезвычайной наблюдательностью.

– Мы воспользуемся дедукцией и легко выясним, какие действия предпримут теперь террористы.

– Отец, у вас есть наблюдения, которыми вы с нами ещё не поделились?

В этот момент в комнату плавно вошла Мария, в руках у неё был серебряный поднос с керамическим чайником и чашками. Она поставила перед каждым чашку, налила чаю, а затем, улыбаясь, медленно опустилась в кресло рядом с Гансом.

– По психологическому портрету станет намного легче выяснить интересующую вас личность, – сказала она, оглядывая вокруг.

Ганс заметно оживился, его спина выпрямилась, и глаза забегали.

– Тогда, может быть, прекрасная дама и объяснит психологию нашего лидера-злоумышленника? – попросил он.

– Как мы мило теперь называем этого психопата, – вставил Василий.

– Я могу сделать предложение, – мягко говорила Мария,– но я человек и мне свойственно ошибаться.

– Я весь превратился в большое ухо, – расплываясь в улыбке, утвердил Ганс.

– Большие нездоровые амбиции, – вещала Мария, – могут говорить только о непомерно раздутом эго. Ложное эго – система мировоззрения, в котором человек мнит себя самым могущественным созданием на земле.

Помыслив, Василий возразил:

– Но наш экземпляр мнит себя могущественнее всех во Вселенной. Как обычный человек может стать настолько … Как это помягче сказать? Погруженным в ложное эго?

– Очевидно, – спокойно излагала Мария, – он не просто человек, он обладает сверхзнаниями, которые скорее всего и приготовили почву для ростка эго.

Внезапно Ганс подскочил, ликуя, словно его ударила молния.

– Вы умница! Я готов жениться на вас! – закричал он.

– Я замужем, рерис!

– Это и правда очевидно! Мы никогда не рассматривали членов Совета и их семей как подозреваемых.

– Если допустить, что это кто-то из своих, кто первый вызывает подозрения? – размышляла Ольга.

– Ты ошибаешься, сын, – покачал головой рерис.

– Всех, кто вызывал подозрения, – вступил в разговор Дэниэл, – мы проверили в первую очередь. Никто из противников политики Ольги не был связан с Эдмундом, никаким образом.

Василий вдруг уловил мысль Марии и Ганса и в том же восторге воскликнул:

– Нет, мы всегда искали человека, которого можно заметить. Но спрятаться можно только уменьшившись.

– Нам нужно понять, на кого вы бы никогда не подумали, – заключил рерис.

– Глава террористов никогда не действовал на прямую, у него много лиц и много посредников, которые даже не подозревали, что являлись пешкой в его игре, – рассуждала Ольга.

– Нам нужен тот, кто со всеми общается, но никогда не остаётся замеченным, – говорил Джек.

– Тот, кто ближе всего к председателю уже много лет подряд, – добавила Женя.

– Павел, – ляпнула Юля первое, что пришло ей в голову.

– Конечно! – заголосил Василий, – Разве вам не показалось, что расследование, которое топталось на одном месте уже несколько сотен лет, вдруг начало нарастать. Большое количество событий, этот спектакль, чтобы отвлечь наше внимание не закончился. Нам подбрасывают факты, как палки псу, чтобы мы бежали в нужном направлении. Как только мы узнали о Луксоре, я нашел нашли Дэвида, кто вывел Ольгу из комы мы тоже не знаем до сих пор.

Ольга взволнованно ходила по залу.

– Скорее всего Павел уже знает, что мы подозреваем его. А это значит, надо поступить так, как он от нас не ожидает.

– Сложно, он знает нас с самого рождения, – сказала Женя.

– Зато нас он видит впервые, – хитро и даже зловеще заулыбался Ганс, озарённый прекрасной идеей.


Как только план был разработан все отправились в Кацелиум, предупредив вневедомственную охрану вызвать Павла и задержать до их прибытия.

У Ольги словно спала пелена в глаз, она корила себя за непростительную невнимательность. Все улики сходились, у нее не осталось сомнений в виновности Павла, и как она могла не заметить змею на груди, кормящуюся из ее ложки.

Павла посадили в отдельный тёмный кабинет, так как в Кацелиуме никогда не было комнаты для допросов. Первым к нему вошёл Дэниэл и учтиво предложил стакан воды. Павел выхватил стакан из его рук и жадно выпил все до последней капли. Дэниэл убрал стакан и приготовил ещё один стул. В эту минуту дверь в душную комнату открылась и в комнату влетела Ольга. Она без отлагательств налетела на него с той скоростью, с которой коршун бросается с неба, выбрав добычу:

– Ты убил моего отца, убил столько детей, своих друзей, ты все это время был около меня, давал советы, знал каждый мой шаг! Как ты мог? Как же я тебя ненавижу! Ты предал, предал моего отца, предал всю эту планету.

На лице Павла отразилась высокомерное притворное возмущение, которое вскоре сменилось надменностью и брезгливостью. Он поморщился и фыркнул:

– Какая же ты неуравновешенная. Я всегда знал, что место председателя должен занять кто- угодно, но только не ты. Со мной были согласны многие, только не твой отец. Он был ослеплен любовью к вам. Чтобы вы ни делали, как бы вы не вредили его репутации и всему Кацелиуму, вам все сходило с рук. Он любил вас, и умер он из-за тебя. Я никогда не отдавал приказа убить Петра Трубецкого, но я отдавал приказ убить всех детей Трубецкого.

Дэниэл раздул ноздри и шумно дышал, поочередно сжимая и разжимая кулаки. Ольга спиной почувствовала его намерение оставить на лице Павла памятный след и остановила его:

– Дэниэл, не стоит, – и уже более спокойно обратилась к Павлу, – За что ты нас так ненавидишь? Отец дал тебе все: имя, статус, знания, место, любовь. Чего тебе не хватило?

Павел скривил премерзкую физиономию, сузив маленькие надрезы глаз и скомкав губы, таким образом он выдержал театральную паузу, а затем говорил, набрав полную грудь воздуха:

– Бедный гадкий утёнок! Мой отец никогда не любил меня так, как вас любил Трубецкой. Думаешь, я расскажу плаксивую историю, раскаюсь, поплачусь тебе в жилетку, и мы вместе пойдем домой, есть мороженное? Я превосходил вас во всем, я ни разу не подвел Трубецкого, но он отказался даже подумать над тем, что я могу занять место председателя совета. Тогда я решил не мыслить так мелко, а посмотреть масшатбнее. Три года работы… Хорошо получилось, правда. А вы с братьями Дэйли так хорошо вписались в мой план. Это было очень сложно надоумить Джека сдать свой дом студентке из России. К счастью для всех нас, у меня много связей.

– Тебя ждет суд, – яростно прохрипел Дэниэл.

– Нет, – с надменной уверенностью возразил обвиняемый,– кто поверит тебе? Простой помощник председателя великий злодей? В это даже я бы не поверил. А звучит хорошо великий злодей. Дело вот в чем, видишь, эти камеры? А вот эти жучки? А вот это зеркало? Я все это отключил, щелк щелк. Я могу включить и выключить Землю этой кнопкой. Я умнее любого на этой планете. Ой ой кажется, у вас проблемы.

Он растянул бледные губы в тонкую полоску от одноголосный уха до другого.

Ольга имела запоздалую реакцию на его слова: она только всплеснула руками и, прижав их к щекам, залепетала:

– Ты раскусил нас! Что делать? – дурачилась она, – Нет, у меня нет актерских данных. Хотя я и репетировала этот отрывок много раз перед зеркалом. Наверное, ты умнее любого на этой планете, поэтому мы взяли с собой это, – и она достала из сумки подарок рериса, и ткнула на стакан с водой, который ему преподнес Дэниэл, – И она работает, я ее включила.

Павел съёжился.

– Ты не сможешь использовать ее в нашем суде.

Дэниэл сел напротив Павла и заговорил медленно, смакуя каждую минуту победы:

– А кто тебе сказал, что тебя ждет наш суд? Для великого злодея великий суд на Эдэльне. Ты совершил преступление против Вселенной. Было бы очень красивое название, журналисты изошлись слюной. Увы! Славы тебе не увидеть. Мы уже сочинили достойную байку о произошедшем без твоего участия в роли великого злодея. Ты же не против?

Ольга вышла из комнаты, забрав прибор и оставив Павла одного.

В кабинете отца Альберт уже ждал ее, чтобы расшифровать записанное и собрать доказательную базу для следствия. Ольга передала ему устройство, села в кресло и нетерпеливо стала стучать пальцами по коленям.

Альберт, повозившись с Экальдо минут пять, в полном замешательстве, гневе и восторге воскликнул:

– Нет, это невозможно! Как он может быть все еще жив?

Он повернул к Ольге экран планшета, на котором были выведены зафиксированные мысли Павла.

«О , как же ты глупа! Какой Павел? Рад, что ты испытаешь чувство победы хотя бы один раз, внучка. К сожалению, это не надолго. Забавная роль выпала мне в последние пять лет».

Ольга вскочила на ноги и застыла, перечитывая снова и снова запись на планшете.

– Радует, что не все маги исчезли, – восторженно шепнул Альберт и добавил, когда в кабинет вошли Василий, Джек и Дэниэл, – я решил, нам не помешает помощь.

– Хорошие новости! Наш дедушка жив, – иронично воскликнул Василий.

– Самое время веселиться, – раздраженно буркнула Ольга.

– Может, он тоже вампир? – почесывая затылок, предположил Джек.

– Тогда Юля сегодня будет ужинать с Крисом Брауном, – радостно заявил Альберт, – хотя стой, – он закрыл глаза, сделал несколько странных кругообразных движений рукой и, пожав плечами, язвительно выплюнул: – Я не умею обращаться в других людей.

Джек сжал губы и погрозил брату кулаком. Василий, пропустивший перепалку между родственниками, упорно заставлял шевелиться извилины своего мозга.

– Значит, теория об изменении частоты вибрации Земли, из-за которой перестали рождаться маги, не верна. Тогда почему все маги пропали, если у дедушки Владимира все еще есть силы?

– Собираем во едино все, что теперь мы знаем, – бодро скомандовал Дэниэл, – На Эдэльне проблему обнаружили как раз в то время, когда Владимир был председателем.

– Тогда логично, что он придумал отвлечь всех делом Эрры, – подхватил Василий.

– Но почему ждал так долго?

– Раздувшееся эго! – воскликнул Василий, в его глазах светилось озарение, – Его главная цель – переделать всю вселенную под себя, уж не знаю подробностей. А Как это сделать, если на твоей планете даже нет космического корабля. А наш дед не лучший механик, хотя и сильный маг, но даже его магии не хватит на хороший космический транспорт. Он ждал приезда рерисов.

Пятеро человек, собравшихся в кабинете, отвлеклись на растущий гулкий шум в коридоре. Вдруг дверь кабинета отворилась и в проеме показалась кудрявая непокрытая светящаяся от лучей солнца серебряным светом голова. У головы были большие напуганные глаза и маленький узкий рот, выпускающий из себя спутанные слова:

– Петр Ольгович, то есть Ольга Петровна, там этот, – торопливо трепетала голова, – сбежал.

Ольга разочарованно закрыла рукой глаза и сказала:

– Успокой всех, не наводите панику. Мы лично этим занимаемся.

Голова скрылась, захлопнув за собой дверь.

– Альберт и Джек, вы идите домой и следите, чтобы девочки не встретили своего древнего родственника.

Мужчины тут же выбежали из кабинета и пустились к лифту.

– Он позволил нам себя разоблачить, – всплеснула руками Василий, – А значит, его план почти завершен.

Ольга стала звонить рерису, чтобы предупредить его, но никто не поднял трубку.

– Где рерис? – с тревогой в голосе, спросила она, – Где его корабль? Мы когда-нибудь говорили о его нахождении при Павле, то есть при Владимире?

– Нет, кажется, – сомневаясь пробормотал Василий.

– Говорили, – отрезал Дэниэл, – Мы с рерисом хотели отвезти корабль в место получше.

– Нам нужно спешить. Если он сядет в корабль, мы его уже никогда не догоним.

Они бегом спустились по лифту в дом, где их уже ждали в машинах Юля, Альберт, Василий и Джек.

Главное правило, которое Дэниэл вынес из многолетней службы, – если хочешь что-то спрятать хорошо, спрячь это у всех на виду. Руководствуясь этим правилом, они перевезли космический корабль Эдэльны в музей инновационных технологий, представив его одним из экспонатов, где на него никто не обратил внимания. Они вбежали в здание, пройдя через уже взломанный код охранной системы, прошли три зала и оказались в длинной комнате с высокими потолками, посередине которой стоял в три метра высотой шарообразной формы приплюснутый с боков космический корабль с серебряным покрытием. Большое лобовое стекло, плотно закрытое изнутри черной тканью от посторонних взглядов, смотрело на правую стенку зала, а слева около опущенного трамплина, ведущего в корабль, скрестив руки на груди, с надменно поднятой головой стоял одетый бардовый плащ мужчина и, как коршун с высоты, озирался, выискивая свою добычу. Увидев вошедших, он встрепенулся, взъерошил короткие седые волосы бледными иссохшими морщинистыми руками и сделал шаг навстречу гостям, при этом на его лице от одного мясистого уха до другого растянулась ехидная улыбка.

– Ну здравствуйте, наследнички, – потирая руки, сказал Владимир.

– Сказала бы, что я мечтала об этой встрече всю жизнь, но папа говорил, что врать нехорошо, – язвила Женя.

– Хороший был папа? За шестьсот лет я уже забыл, какого это – иметь семью.

– Нам нужно тебя пожалеть? – вскинув брови, вопрошала Юля.

– Что за отвратительная привычка перебивать, – заметил прапрадед, – Кто только учил тебя манерам? Ну что, какой у вас план?

– Остановить тебя, – коротко изложил Василий.

– Остановить меня? – удивился старик, – А как же все те тысячи людей, которые на меня работают? Они вдохновлены идеей всевластия, кроме меня никто не может ими управлять.

– Я почти купился на это, – ухмыльнулся младший Трубецкой,– Только есть одна проблема – нет никакой тысячи людей. Был только Эдмунд и пара наемных рабочих, например, тот больной раком на 4 стадии актер, семье которого ты заплатил за маленький спектакль, унесший несколько сотен жизней.

Владимир пожал плечами.

– Лес рубят – щепки летят.

Василий продолжил свою речь, подходя постепенно все ближе и ближе к пульту управления транспортом:

– Тебе не нужна была команда, тебе нужен был транспорт, настолько быстрый, что ты мог бы в короткие сроки своими фокусами сотворить хаос во всей Вселенной. Ты просто больной на голову.

– Ты оказался не таким глупым, как я тебя считал, – признался прапрадед, – Но ты не так и умен. Я сам пустил этот слух о террористах, как вы их сейчас называете, в то время это не представляло особой сложности: два раза шепнул здесь, пару раз подкупил там. А потом так удачно попались эти странные дети, никто даже не подумал, что уже пятьсот лет они не приносят вреда. Но этим людям только дай повод, я только включил газ, они сами поднесли спичку.

– Теперь ты полетишь на Эдэльну и, притворившись рерисом, расскажешь всем, что человечество объявило войну? – спросила Ольга, отвлекая его взгляд от манипуляций брата.

– Почти угадали, – похвалил Владимир, – Вы не бойтесь, умирать не больно.

– И мы не сможем тебя остановить, ты ведь маг на самом быстром корабле во Вселенной, – заключил Джек.

Владимир поднял крючковатый нос вверх, от чего стал ещё более походить на коршуна.

– Я два поколения ждал, когда магические способности проявятся хоть у кого-то из моих потомков, но нет. Сначала я был убит горем, а затем подумал, что это не так уж и плохо – быть единственным в своем роде.

– Но магов было много! – воскликнула Юля.

–Ты меня не слушаешь? – раздражительно фыркнул прапрадед, – Я же сказал, единственным в своем роде.

– Ты их всех убил, – побледнев, сказала Женя.

– Отличный план, – сказал Василий, – Кажется, ты все продумал. Папа никак не мог понять, как пользоваться сенсорным телефоном, для него и кнопочный-то был загадкой. Я сто раз говорил ему, что блокировка телефона не происходит с помощью пристального сурового взгляда. Тогда я понял, что свободными информационными благами люди из прошлого пользоваться никогда не научаться. Ты знал, что маги вибрируют на другой частоте? Собственно, от этого они на нашей земле и обладают сверхспособностями – вибрации искажают законы физики. На Эдэльне нет ни одного мага, так как вибрации там соответствует твоей частоте. Если с логическим мышлением у тебя все хорошо, то ты уже догадался, что колдовать ты там не сможешь. Забыл! Ты и здесь не сможешь колдовать, корабль сохраняет вибрации родной планеты. Но откуда же ты мог это знать?

– Ты гений! – обезумевшие вскричал Владимир, – Хотелось бы оставить тебя в живых. Меня не поймать на хитростях, единственный способ остановить меня – убить.

И с этими словами он достал из-под мантии пистолет, направил на внука и спустил курок. Джек в мгновение ока оказался перед Василием, закрывая его собой. Дэниэл же схватил старика за шею и с громким хрустом свернул ее. Все это произошло так быстро, что едва ли кто-то, кроме двоих Дэйли, смог понять. .

– Вот от чего никто из магов не может сбежать, – наклонившись над умирающим, говорил Дэниэл, – Я воин, я всегда им буду. А воин делает то, что нужно, чтобы обезопасить мир.

В ужасе онемевшую публику Альберт увел, оставив братьев доделывать остальную работу.

Через два часа Дэйли и Трубецкие собрались в кабинете отца. Дэниэл был холоден и суров, стоял поодаль, не приближаясь к Ольге в течение всего разговора.

– Что скажем Совету? – спросил Василий.

– Они будут в ярости, когда узнают, что это наш предок главный злодей, – предсказала Юля.

– Можем ничего им не говорить, придумать что-то другое, – предложил Альберт.

– Или уйти с поста председателя, не раскрывая личность террориста, – рассуждала Женя.

– Я не знаю, это будет решать председатель, – заявил Василий и посмотрел на сестру.

Ольга собрала остатки сил в кулак и твердо излагал свое решение:

– Мы скажем Совету и всем хранителям правду, если они решат, что мы достойны остаться и продолжить руководство, мы останемся. Если они решат, что нам не место в Кацелиуме, так и будет.

Все согласно закивали тяжелыми гудевшими головами.


Глава 8

Согласно этому закону процесс,

единственным результатом которого

является передача энергии в форме теплоты

от более холодного тела к более нагретому,

невозможен без изменений

в самой системе и окружающей среде.

Закон передачи теплоты

Белое подвенечное платье, два золотых кольца и свадебный марш Мендельсона. Избитое клише, навязанное обществом? Прихоть милых дам, взятая со страниц романтических книг? Действительно ли свадьба и брак так важны в жизни человека, как это рисует реклама свадебного агентства? О, мой читатель, ты всегда можешь остаться при своем мнении, но до тех пор, пока в твоих руках эта книга, я могу делиться с тобой своими (нас же, рассказчиков, хлебом не корми, дай кого-нибудь поучить). Любить – значит делать так, чтобы избранник понимал, что его любят. Сколько бы ни было языков любви, мы обязаны говорить на всех. Говорят, любовь проходит, но разве хочется жить в мире, где все непостоянно и даже любовь? Мне видится, что в построении крепких отношений непременно должны быть особые правила, которые смогли бы обеспечить плодотворную почву для счастливого брака. Наверное, мужчине стоит долго и красиво ухаживать за возлюбленной, а женщине не стоит бросаться в объятия после первого свидания. Стоит говорить о будущем, строить планы, при этом не важно совпадают у вас интересы или нет, главное, чтобы внутри вас росло уважение к интересам возлюбленного. За один месяц невозможно узнать друг друга так, чтобы утверждать, что вы будете счастливы с этим человеком всю жизнь. Личность во всех гранях открывается только спустя время, торопиться с выбором – ошибка неуверенных, чего-то боящихся людей. Рассуждать, конечно, всегда легче, чем воплощать в жизнь. Но разве это не прекрасно – создавать счастливую семью? А утверждать, что любовь проходит – отрицать свою ответственность за сделанный выбор.

Вернемся же, мой читатель, к дому моих друзей, где свадьба уже дышала сладким запахом ванили и яблока. Решено было создать атмосферу летнего ясного дня, для чего была снята огромная утепленная площадь, находившаяся под стеклянным куполом, вблизи Ботанического сада. От маленького домика, где невесте делали последние поправки по макияжу, пролегала белая ведущая к алтарю дорожка, усыпанная розовыми лепестками. По бокам от дорожки на зелёном газоне стояли скамейки, на которых расположились гости: на первых рядах сидели близкие родственники, дальше друзья и коллеги. В белой беседке, убранной цветами и лентами мягких пастельных оттенков, стоял священник (свадьбу делали на американский манер) и жених, воротник его белоснежной рубашки кривовато торчал из- под черного пиджака, и галстук съехал вправо, но этого сам жених заметить не мог, потому что он нервничал, как это положено жениху, невеста, как это положено невесте, не виделась с женихом со вчерашнего вечера, а всем окружающим эти недостатки костюма казались частью притягательного образа.

Зазвучали скрипки, и в дверях миниатюрного домика появилась Евгения, она была ещё прекраснее обычного. Ее пышные светлые волосы были собраны в высокую прическу, на лицо спадали только две кудрявые пряди. Ослепительно белое платье с длинным шлейфом оставило золотые плечи открытыми, шитый бисером корсет стеснил талию и подчеркнул грудь. В руках она крепко сжимала букет из семи белых роз, окутанных в несколько слоев кружевной ткани. В сопровождении Дэниэла она прошла по красной бархатной дорожке к алтарю, и ее улыбку можно было видеть даже под фатой. Дэниэл отдал ее руку Джеку и отошёл к Ольге.

Регистратор начал говорить торжественно и долго, с придыханием, выделяя каждое слово.

– Я спрашиваю тебя, Джек Дэйли, согласен ли ты взять в жёны Евгению? Будешь ли ты любить, уважать и нежно заботиться о ней и обещаешь ли ты хранить брачные узы в святости и нерушимости, пока смерть не разлучит вас? Если это так, подтверди это перед Богом и свидетелями словами "Да, обещаю".

– Да, обещаю.

– Согласна ли , Евгения, взять в мужья Джека? Будешь ли ты любить, уважать и нежно заботиться о нём в Господе, и обещаешь ли ты хранить брачные узы в святости и нерушимости, пока смерть не разлучит вас? Если это так, подтверди это перед Богом и свидетелями словами "Да, обещаю".

– Да, обещаю.

Ольга поднесла обручальные кольца на синей как темное небо подушке. Джек бережно взял кольцо и, надевая его на безымянный палец Жени, говорил:

– Прими это обручальное кольцо как символ и обещание моей любви и верности.

Женя, взяв кольцо, дрожащими руками надела его на безымянный палец Джека и сказала еле слышно:

–Этим кольцом я обещаю хранить любовь и верность.

– Можете поцеловать невесту, – радостно объявил регистратор.

Джек аккуратно поднял фату, обнял невесту за талию, прижав к своей груди, и поцеловал.

Гости стали аплодировать стоя.

После торжества, как полагается начинаются танцы и поздравительные речи близких и друзей. Джек и Женя сидели во главе стола, который был накрыт на лужайке, под навесом на случай случайного дождя. Они смеялись, слушая тосты, и бесконечно целовались по просьбе гостей и без неё.

– Дэниэл сказал, что он будет толкать речь, – шепнул Джек сидящим по левую сторону от него жене и ее сестрам.

– В такой формулировке? – изумилась Ольга.

– Я изменил глагол на более сочный. Но смысл от этого не изменился.

– Тихо, – зашипела Женя, когда увидела в руках у Дэниэла микрофон.

Он стоял, сжимая микрофон двумя руками, покручивая правой ногой. Публика затихла, затаив дыхание, и обращённые пристальное ожидающие взгляды придали уверенности и стеснения его выступлению. Дэниэл набрал побольше воздуха в живот и начал:

– Как жаль, что в нашем языке только одно слово, обозначающее любовь. Будь я в силах, я бы добавил несколько значений, которые бы ограничили бы этот океанский термин и разделили его на моря. Первым было бы море любви первой, слепой, полной не нас, но наших ожиданий и сказок. Второе было бы море абсолютной созидающей материнской и отцовской любви, всепрощающей, спасающей. Третье – опьяняющее море страстной, безрассудной, жертвенной, требующей, порой алчной любви, разрушающей и бунтующей. Четвертое море принадлежало бы любви конечно всему живому вокруг, понимающей, принимающей, чистой и открытой, такой любви, которую Боги завещают давать каждому человеку. И пятое море предназначено для большой, зрелой, искренней любви между супругами, когда никто не пытается получить выгоду, перекрыть свои душевные дефициты, а воспринимает супруга как свою половину, которая делает его существование завершенным, а его самого совершенным. Такая любовь не чувство, которое может испариться или иссякнуть, она – обещание, клятва, постоянное состояние души, в котором заключается гармония нашего существования. Исцеляющая сила такой любви не имеет границ – она способна вылечить от недугов физически и нравственных, и поэтому она самая желанная любовь на планете. Такой я вижу вашу любовь и желаю вам пронести ее, не расплескав, до конца.

Закончив речь, Дэниэл по русской традиции кодовым словом «горько» заставил молодых целоваться.

Вдохновленный волнующей речью брата, Альберт, подпрыгивая, подбежал к Юле и, присев на свободный стул, стоящий около нее, затараторил:

– Смотрю на брата и думаю, что он совершил только одну ошибку. Мысль, что мы можем быть вместе вечно, заставляет меня трепетать. Я хотел…

Юля остановила его восторженную речь резким движением руки и вздохнув тяжело, произнесла:

– Я знаю, что ты хочешь мне предложить. Моя сестра не права во всем, кроме этого. Жить вечно – это не нормально, не естественно. Никто не должен жить вечно.

Альберт недоуменно хихикнул и, прищелкнув языком, стал нараспев говорить:

– Задумайся на минуту, представь, что мы можем посмотреть весь мир, побывать в каждом уголке планеты. Нет ничего противоестественного, это дар, нам дано больше времени, чем другим, этим не разбрасываются.

Юля завертела головой и, заглянув Альберту прямо в глаза, изрекла:

– Альберт, ты не понимаешь этого, потому что ещё слишком молод по сравнению с Джеком и Дэниэлом. Прими мой выбор, я в буквальном смысле ангел, я не могу стать дьяволом.

– А я, значит, дьявол, – заголосил он.

– Я не это хотела сказать, – возразила она, – И потом ты все равно не сможешь меня обратить.

– Но у вашего прадеда получилось жить так долго, – не унимался Альберт, в его висках что-то так сильно стучало, и казалось, что кровь закипает в жилах.

– Это магия, а ее нет на нашей планете уже много лет, – нервно выпалила Юля, разрывая бумажные салфетки.

– Я не верю в магию, но верю в науку, – неустанно твердил младший Дэйли.

– Ты собираешься создать для меня бессмертие? – спросила пораженная бойким настроем Трубецкая.

– Да, – не секунды не колеблясь, подтвердил он, – Скажи, что ты согласна, и мы проведем вместе вечность.

Разочарованно вздохнув, Юля помолчала минуту и тихо проронила:

– Нет, Альберт. Прости, я не могу.

– Если ты не хочешь быть со мной вечно, то не стоит быть со мной ни минуты больше, – и с этими словами Альберт встал, опрокинув стул и бросился к выходу.

– Альберт, – крикнула Юля и побежала за ним.

Он оттолкнул ее руку и бросил, ускоряя шаг:

– Когда-нибудь мы сможем быть друзьями.

– Куда ты собираешься идти?

– Вернусь в Лос- Анджелес, – буркнул он и в мгновение ока растворился в пестрой гудящей людской массе.

Худые плечи девушки устремились в пол, в глаза набежали слезы и, разрушив структуру туши, полились по щеке, оставляя за собой мокрый черный след. Юля поспешно уткнула нос в тарелку и, тихо всхлипывая, ковырялась вилкой в зеленом салате. В бесконечном потоке веселья не заметил печальную сцену никто, кроме исхудавшего Артура, невидимкой сидящего в углу стола. Цвет лица его был еще не здоровый – вместо привычного румянца на щеках красовались желтоватые пятна, взгляд карих глаз не светился манящим светом, а был мутным, замыленным, но добродушным. Он подошел к Трубецкой и, подав ей салфетку, шепнул на ушко глупую, свежепридуманную шутку. Юля хихикнула и, убрав с лица слезы, серьезным тоном спросила:

– Чего ты такой добрый?

– Добрый? – вскинув густую порезанную пополам бровь, переспросил Артур, – Вроде бы это обычная вежливость.

– Я ставила на то, что ты останешься эгоистом навсегда.

Артур поднял стул, опрокинутый Альбертом и присев, ухмыльнулся:

– Много проиграла?

– Лучше спроси, кто ставил против, – подсказала Юля и махнула головой в сторону танцующей с Дэниэлом Ольги.

Артур обернулся и сухо произнес, разводя руками:

– Зачем? Она счастлива с ним, он ее достоин. Значит, моя половина где-то ещё ходит.

– Я никогда не расплачусь с долгом, – промямлила Юля и, добавив силы в голос, спросила, – Кто ты и куда ты дел Артура? Мы тебя испортили окончательно.

– С первой встречи понял, что знакомство с этой семейкой до добра не доведет, – смеясь, подтвердил парень.

Юля с ласковой улыбкой посмотрела на Артура и, вдруг поняв, что ему удалось отвлечь ее от слез, обратилась к нему с неподдельным любопытством:

– На самом деле, как это получилось?

Артур еще раз посмотрел на вальсирующую пару и, выпив бокал с прозрачной бурлящей жидкостью, заявил:

– Я понял, что не вокруг меня кольца Сатурна крутятся. Делать что-то для кого-то намного приятнее, чем для себя одного. Всю жизнь я привык воспринимать людей как мебель в комнате, захотел – купил, захотел – выкинул. Я долго жил в такой парадигме, но счастья это не принесло. Я скорее иссушился, а вы стали оазисом в моей удушливой пустыне.

– Ты изменился ради нее.

Артур задумчиво поднял голову вверх и когда его взгляд уперся в стеклянным купол, отражающий плотное серое полотно неба, стал рассуждать так:

– Не думаю, что я изменился ради нее, не думаю, что вообще можно измениться ради кого-то. Это был мой выбор, я был готов его сделать тогда, когда был готов принять истину.

– Какую истину? – изумленно выпучив блестящие бусинки-глаза, спросила Юля.

– О том, что Эдэльна реальна.

Вдумчивое молчание зародилось между ними, и в этом молчании плавали новые мысли. В голове Артура становилось все яснее и яснее, как будто после долгой черной бури сквозь застланное пышными темными потемневшими от дождя облаками выбирается медленный тонкий луч, посланный солнцем, освещающий мрачную природу, заставляя все оживать и свежеть. Что-то тёплое и радостное, родившиеся в районе сердца, разливалось теперь по всему его телу, его буквально охватило состояние, которое до сегодняшнего момента ему было совсем не знакомо, состояние какого-то освобождения, хотя он ещё не понимал от чего он, наконец-то, смог избавиться. Этот момент показался ему настолько значительным, вдохновляющим и воодушевляющим, что у него возникла твердая необходимость поделиться с кем-то своим новым счастьем, чтобы и кто-то другой смог испытать эти возвышающие чувства. С этими мыслями он решился пригласить стоявшую рядом прекрасную Юлию на танец, она тепло улыбнулась, подала свою маленькую горячую руку, и они отправились медленно вальсировать. Артуру становилось все лучше и радостнее, когда он смотрел на свою партнёршу, на ее светлые кудри, спадающие по тонкой белой шее на круглые оголённые плечи, на опушенные черные ресницы, на овал розовых румяных щек. Глаза Артура светились благодарностью, как будто это она создала такое состояние в его душе, словно она была причиной его внезапного, но вполне закономерного просветления.

Тем временем Ольга и Дэниэл, закончив танец, возвращались за стол.

– Мне нужно сказать тебе кое-что очень важное, – прошептал Дэниэл на ухо Ольге и отвел ее в сторонку, – один маленький мальчик вернулся домой к сестре и отцу.

– Что? – взвизгнула Ольга и, закрыв рот рукой, извиняющимся взглядом одарила проходивших мимо гостей.

Дэниэл довольно улыбнулся.

– Вообще-то Том вернулся еще три недели назад, но ты была не в состоянии воспринимать любую информацию. Решил отложить до лучшего дня.

– Но как? Я сама видела как его разорвала собака.

– Положим, не разорвала, а укусила, все остальное додумало твое развитое воображение. Я предвидел, что нас найдут и заранее подготовил место, где можно будет спрятать детей. Я отнес туда Марину и вернулся за вами, но тебя уже утащили. А там пара секунд и нет собаки, схватил парнишку и бегом.

– Почему ты сразу не сказал? Зачем мы его похоронили?

– Цапнула псина его знатно, я не знал, выживет ли он. Не хотел давать вам ложную надежду. Отвез его к знакомым надежным хирургам, они его выходили. А его отцу это пошло на пользу.

Ольга восторженно смотрела на любимого и не могла поверить своим ушам.

– Можешь уже меня поцеловать в награду, – прищурив левый глаз, хитро сказал Дэниэл.

Ольга смутилась и легонько коснулась горячими губами его щетинистой щеки. Вдалеке послышался размеренный степенный шаг приближающейся молодой четы.

– Пора провожать внеземных гостей, – светясь от счастья, проворковала Женя и, взяв правой рукой сестру, а левой зажав край платья, побежала к стоящему лимузину.

Рерис Фиц-Флаад и Флаад-Ганс в черных смокингах с выглядывающими белоснежными воротниками, едва шевеля губами, вели мирную беседу на эдэлийском языке в тот момент, когда Женя ураганом пронеслась мимо гостей и притормозила около высоких оранжевых мужчин. Рерис Фиц-Флаад, словно старый кот, довольно заурчал при виде красоты девушек и ободряюще потрепал за плечи братьев Дэйли.

– Что ж, последний подарок от нас, миссис Дэйли, – торжественно объявил он и достал из кармана два пузырька с лиловой жидкостью, – оживляющая сыворотка, для вашего мужа и его брата. Сделает его человеком на один день. Я бы хотел посмотреть на ваших деток, – он добро подмигнул Джеку и, обняв на прощание девушек, сел в машину.

– Может быть, увидимся, – улыбнувшись, произнес рерис Флаад-Ганс и закрыл двери лимузина.

Женя стояла, словно пораженная молнией, в предвкушении великих изменений, которые теперь возможны в их жизнях, благодаря щедрому подарку рериса.


Эпилог

С изменой юности моей

Пора мне сделаться умней,

В делах и в слоге поправляться,

И эту пятую тетрадь

От отступлений очищать.

А.С. Пушкин «Евгений Онегин»

В нашу последнюю встречу мой друг сказал, что на самом деле нет чего-то злого и доброго, наши убеждения дают поступкам окраску. Все мы просто люди, которые совершают разные поступки. И об этом моя история. Не только о всепобеждающей силе любви, достоинстве и чести, не только о воспитании и мире, но о нас, о людях.

Уважаемый, любимый мой читатель! Надеюсь, я не утомил вас своим заурядным рассказом. Если вы когда-нибудь захотите что-то написать, прошу вас, пишите! Если душа рвется на части, в груди все колется, если вы засыпаете и просыпаетесь со строчками в голове, молю вас, берите немедленно ручку и бумагу и пишите. Но ради бога (фигурально выражаясь, ведь очень популярен сейчас атеизм), ради бога, не пишите то, чего никогда не испытывали. Пусть слова не будут ловко складываться в изящные предложения, пусть, пыхтя и рыдая, они раздражают переработанную древесину, не бойтесь этого. Вскоре слова, дивясь вашему упорству и старанию, податливо вскочат и будут неустанно маячить перед вами, куда бы вы ни шли, так что вам всегда придется иметь при себе одну-другую ручку и ни в коем случае не высовывать носа из дома без листа бумаги.