Компромисс

– Мы перестали ценить простые радости: сыр и вино в холодильнике, свежий хлеб с хрустящей корочкой…

– Свежий хлеб вреден для желудка. Хлеб надо есть после того, как он полежит день-два.

– И не хлеб это вовсе, а сдоба, вы видели сколько туда сахара бросают? И яйца, и дрожжи эти… Вы вообще знаете, что все подростковые прыщи – из-за дрожжей? Есть можно только бездрожжевой хлеб!

– И только на муке грубого помола!

– Лучше на ржаной. Все застои и газы выводит из кишечника.

– Хммм. Ну хорошо. Мы перестали ценить простые радости: сыр и вино в холодильнике…

– Вино? Вы называете эту подслащенную воду вином?

– Нормальное вино вызревает минимум пять лет!

– Вы с коньяком путаете, уважаемая.

– Что я путаю, да я все знаю, да я это вино всю жизнь вызреваю! И вообще – вино вредно! Эта ваша пропаганда алкоголизма…

– Ладно-ладно, извините! Мы перестали ценить простые радости: сыр в холодильнике… Как-то странно звучит. Ну, ладно: простые радости – сыр в холодильнике.

– Где вы сыр у нас на прилавках видели? Это сырный продукт, а не сыр! Вы вообще сыр нормальный пробовали? Вы бывали в Италии, например, или Греции, пробовали тамошний сыр?

– Уважаемая, ну что вы разоряетесь, у нас тоже встречаются неплохие сыры. Российский, например.

– Сыр − это отрава! Вы знаете, что у большинства людей на Земле непереносимость лактозы? Особенности строения кишечника у людей не предполагает употребления молочных продуктов, потому что они вызывают брожение, гниение и офигение, а также создают благодатную почву для вредоносных бактерий…

– Хорошо, хорошо, хватит, я понял! Мы перестали ценить простые радости!

– А радости бывают сложными?

– Как вам не стыдно говорить о радости, когда в мире столько детей-инвалидов и бездомных котиков?

– У вас сердце вообще есть? Вас мать родила или камень?

– Окей. Мы перестали ценить.

– Уважаемый, формулируйте ваши мысли как-то более четко. Вот вы пишете: «Мы перестали ценить». И точка. Точка, уважаемый»! А что мы перестали ценить? Почему? Когда и в каких обстоятельствах мы перестали ценить? Добавьте интриги, добавьте жизни в вашу мысль, что ли!

– Мы… перестали… ценить… енотов? – неуверенно.

– Нет, ну вы поглядите на него, а! Он не знает, что ценить надо! Труд матери ценить надо! Землю родную! Вот вместо того, чтобы сидеть тут и буковки свои глупые писать, стал бы на колени и поцеловал родную землю!

– Взасос? – с ужасом.

– А хоть бы и взасос!

– Мы перестали ценить труд матерей и родную землю, – с черным ртом после поцелуя с родной землей взасос.

– Знаете, уважаемый, я тут стоял, смотрел, как вы то пишете, то не пишете, то людей слушаете. Я не хочу показаться навязчивым, но вы лучше совсем не пишите, хорошо? А то вот вы пишете: «мы перестали ценить труд матерей и родную землю». Но это же ба-наль-щи-на! Об этом писано и переписано! Разве сможете вы сюда добавить хоть одно новое слово, хоть одну новую мысль, оттенок, привкус? Разве сможете вы…

– Я перестал ценить жизнь! – с надрывом.

– Вот умеют же люди сделать драму из ничего, а!

– Да у меня депрессия еще с прошлой жизни длится!

– А меня вообще поезд переехал! Читал про Айболита, который зайчику ножки пришил? Так он у меня их прежде отрезал!

– Эти миллиеналы вечно с жиру бесятся!

– Жалуется он, посмотрите только, а! Да я в твои годы уже пять детей имел и семь внуков! Да я в твои годы…!

*молча застрелился*

– Истеричка, − сплюнули с презрением и ушли.

Дискриминация

В этот раз я решила не переплачивать за приоритетную посадку в самолете, и поэтому, когда пробралась к своему месту, увидела на сидении рядом сумку. Дорогую кожаную сумку с высокими ручками. В аккурат такую, чтобы сложить самые нужные вещи и рвануть на выходные в какую-то приятную европейскую столицу с вечерними ярко освещенными верандами и высокими шпилями готических соборов. Симпатичная сумка, словом. Но почему она на сидении?

– Могли бы и на полку положить, − машинально подумала я, пролезая к окну. Знаете, бывают мелочи, которые внезапно страшно раздражают. Хотя я вполне допускаю, что просто не выспалась и из-за этого не в духе. Села. Стащила с себя кофту, выворачиваясь, будто в меня вселился цирковой акробат. Пристегнулась. Достала книжку; люблю бумажные. Покосилась снова на сумку – та, конечно, молчала с самым невинным видом, не выдавая ни себя, ни своего хозяина.

– Ладно, − решила я про себя. – А вдруг хозяин – какой-то молодой красавчик-миллионер, притом преступно неженатый? Многообещающий полет.

Но вот уже задраены все люки, и стюардесса с невозмутимым лицом инструктирует пассажиров, а хозяина сумки все нет. Мы уже взлетели – а хозяин так и не пришел.

– Девушка, − подозвала я стюардессу. – Тут какая-то подозрительная сумка. Может, ее террористы подбросили?

– Все в порядке, − улыбнулась та. – Билет пассажира отвечает занятому месту.

– Да ладно, − удивилась я. – Разве сумка может лететь без хозяина? Разве ее не надо сдавать в багаж или пересылать как-то по-другому?

– Милочка, − заскрипел противный голос рядом. – А вы почему одна и без сопровождающего мужчины летите?

Я стала вертеть головой, стараясь определить источник звука. Стюардесса указала глазами на сумку.

– Я вас спрашиваю, дорогуша, почему молодая девушка позволяет себе лететь без мужчины рядом? С каких это пор женщинам такое разрешено? В свое время так поступали лишь профурсетки, – скрипучий голос действительно принадлежал сумке.

– Извините, это вы? – на всякий случай осторожно переспросила я.

– Еще и как я! – продолжала возмущаться сумка. – Почему если ты − сумка, то с тобой даже никто всерьез разговаривать не будет? Тебя все норовят сдать в багаж и возмущаются, что ты без хозяина. Вопиющая дискриминация!

– Мы просто привыкли к тому, что сумки обычно чьи-то, − примирительно сказала я.

– Нелепая вещистская культура, − надулась сумка. – А я, может, уже на пенсии и решил посмотреть наконец на Эйфелеву башню?

– Я же не против, − оправдывалась я. – Просто для меня это очень необычно…

– Еще бы, − бухтела сумка. – Вы привыкли набивать нас чем попало, ставить на грязный пол, царапать или, что еще хуже, приземлять на нас свои ягодицы. Сумка – и без хозяина? Быть такого не может! Верно? А что, если я Шопенгауэра и Ницше всего читал, а? Кого из вас вообще заботит, что за кожаной отделкой у нас скрывается богатый внутренний мир?

Я еле успела отвернуться к окошку, чтобы не прыснуть со смеху и не задеть чувства старой кошелки.

– И, если вас это интересует, − продолжал сумка, − я 30 лет служил у одного профессора медицины. И уж поверьте: образование мое – почище вашего будет! Разве я не могу на старости лет, когда мой… хм-хм… патрон меня выбро…. хм-хм… дал мне небольшой отпуск… разве не могу я съездить за границу и побывать в местах, о которых столько написано и прочитано?

– Я не сомневаюсь ни в вашем образовании, ни в ваши заслугах, − я старалась быть очень вежливой. – Просто мне не до конца понятно, как вы самостоятельно сюда добрались.

– Ну милочка, не все такие узколобые, как вы, − покровительственным тоном заскрипела сумка. – Мир не без добрых людей. И не без подставок с колесиками.

– А в салон самолета как вы попали? – любопытствовала я.

– После досмотра на паспортном контроле я потребовал, чтобы меня сопровождал сотрудник аэропорта, − объяснила сумка. – Я обещал подать на них в суд, если они приклеят ко мне хоть одну свою яркую наклейку. Эти остолопы меня трижды чуть не отправили в багаж. К запыленным пролетариям, − добавил с брезгливостью.

– Так у вас тоже есть классовая принадлежность? – изумилась я.

– «Тоже»??? – вспыхнул мой собеседник.

– Простите, − я благоразумно решила заткнуться и уставилась в окошко. За ним проплывали величественные замки из облаков. Мой сосед немного покряхтел, побурчал что-то в адрес моей сообразительности и вскоре заскучал.

– Милочка, а не будете ли вы столь любезны взять меня на колени, чтобы я мог лично лицезреть пейзаж за окном? – снова заговорил сумка. – Я, знаете ли, обычно летал в пространстве без окон и не мог видеть такую красоту. А с моего места решительно ничего не видно.

Желая выслужиться и тем самым исправить мнение сумки о роде человеческом, я схватила соседа и усадила себе на колени. Внутренне замерла: интересно, ЧЕМ сумки смотрят?

Сперва сумка смирно сидел на коленях, но затем стал чуть ерзать.

– А у вас симпатичные коленки, − заметил сумка. – Только бедра чуть полноваты, как по мне.

– Ах ты дрянь! – воскликнула я, отшвырнув старого охальника на соседнее место. – Как тебе не стыдно?

– Ай брось эту мнимую стыдливость, − мне показалось, что сумка скорчил брезгливую рожу. – Все вы женщины одинаковы. Только и думаете, что об удачном замужестве.

– Чтоб тебя, − надулась я. – Ручки протерлись, а туда же! Серьезную персону из себя корчит! Сексист старый!

– Вещистка! – громко возмутился сумка.

Дальше летели молча.

– Послушай, деточка, − примирительно заговорил он, когда мы пошли на посадку. – Взлет я пропустил, беседуя с тобой. Не обессудь, помоги старику – возьми меня на ручки, чтобы я увидел, как мы будем приземляться. Мне страсть как интересно!

– Сиди где сидишь, казанова из кожзама! – я мстительная.

– Ах ты стерва, − вздохнул сумка. – Ну ничего, будешь вылезать после посадки – знай, с моего места отлично видны твои ослепительные ляжки под юбкой.

– Девушка, − позвала я стюардессу. – А можно вас попросить спрятать эту сумку на верхнюю полку?

– Сожалею, но у этого пассажира есть билет и мы не можем отправить его к багажу, − вздохнула стюардесса. – Засудит, сами знаете – в вопросах дискриминации суды бывают очень необъективны. Нас уже в прошлом месяце засудила одна сумка на колесиках, не хочется повторений.

– Он ко мне приставал! И за коленки меня хватал! – выложила козырь я.

– Мерзавец, − ахнула стюардесса и не без брезгливости взглянула на старого распутника. – А на вид такая приличная кожаная сумка! Стыдитесь, изделие!

И, не взирая на протесты моего кожаного соседа, его подхватили за ручки и изолировали в туалете – до прибытия в аэропорт, где им должны были заняться правоохранители. Я напоследок показала сумке язык.

Потому что сумкам место в багажном отделении! Sic!

Круговорот

Птицыну нравилось, когда на карниз прилетали голуби и урчали так, будто проклинали его. Это было и пугающе, и забавно. Чтобы голуби урчали подольше, Птицын стал кормить их зерном. Голубям эта идея понравилась: они весело дрались и толкались. Птицыну эта кутерьма тоже нравилась, даже больше, чем проклинающее урчание. Вот только зерно от голубиной суеты скатывалось по наклонному карнизу вниз, под окно. Птицы, когда им надоедало толкаться, стали спускаться вниз и склевывать корм с земли. Птицын жалел, что голуби проводят с ним так мало времени, и он стал подсыпать зерно на карниз чаще, чтобы смотреть на драки дольше, и все больше зерен летело на землю. В скором времени голуби стали толстыми и ленивыми. Этим решили воспользоваться котики. Они охотились на птиц, когда те прилетали кормиться под окном. Однажды утром это заметила юная и свежая дева, которая спешила на работу.

– Бедные голодные котятки! – воскликнула дева. – Они кушают сырых и дурно пахнущих голубей, какой кошмар!

Рядом с ней остановилась другая юная дева, одетая в фиолетовый пояс и также стала сокрушаться. Видя такое, со всей улицы стали собираться девы первой и второй свежести. Они жалели и гладили котиков.

Привыкнув к тому, что у него под окнами собираются юные девы, Птицын стал выходить на улицу, чтобы поближе разглядеть их. Он прохаживался по противоположной стороне улицы, будто невзначай посматривая в сторону дев с их яркими поясами и юбками. Вскоре вместе с Птицыным стали прохаживаться ушлые холостяки. Они подкручивали усы, в основном свои, но порой не гнушались соседскими, и приговаривали, глазея на дев:

– О-хо-хо!

Раз уж на охоту вышли холостяки, пришли и миссионеры. Но они не подкручивали усы, потому что были гладко выбриты. Также они не пялились на дев, а вместо этого поучали холостяков, угрожая Чистилищем. Холостяки немножко переживали, один даже искренне уверовал и сбрил усы.

За всеми этими хлопотами с девами и миссионерами Птицын совсем забыл подсыпать зерно голубям. Они похудели и улетели харчеваться в другое место. Девы разобрали котиков по домам, а холостяки вернулись в Интернет – писать гадости в социальных сетях. Вернулся домой и Птицын. Какое-то время он изучал описания венерических заболеваний в средневековой церковной литературе и сильно увлекся этим занятием. Однажды после бессонной ночи с манускриптами Птицын обнаружил на карнизе в кухне голубя, который хохлился и проклинал, урча. Птицын механически насыпал голубю зерна. Налетела целая стая, которая начала толкаться и драться, рассыпая угощение на землю под окном.

В этот момент в соседнем городе молодой миссионер поцеловал маму в щеку, пообещал привести к вере как можно больше холостых грешников и зашел в поезд.

Цикл И об

И о позитивном мышлении

Маленькая несчастная девочка не мигая смотрела на огромного злого дракона. Девочку, на которой было лишь легкое и порядком изодранное платьице, колотило от холода; сильный ветер буквально пронизывал насквозь.

Дракон был огромен. Он не торопился есть маленькую несчастную девочку, описывая вокруг нее неспешные круги и замыкая ее в свои смертоносные объятия. Девочка не плакала, только дрожала всем телом.

– Понимаешь, – вдруг зашипел Дракон, – ты сама притягиваешь негатив в свою жизнь. Нужно смотреть на все позитивней, нужно улыбаться, даже если не хочется. Просто старайся не замечать, если происходит что-то плохое. Отвернись от него – и беды будто нет, правда?

– И как мне это сейчас должно помочь? – бескровными губами прошептала маленькая несчастная девочка.

– Это бесценный мудрый совет на все случаи жизни, – прошелестел Дракон над левым ухом девочки, будто невзначай лизнув ее щеку. – Если ты будешь позитивно смотреть на мир, то мир будет позитивно смотреть на тебя и подарит все, о чем можно мечтать. Не надо работать. Не надо уставать. Не надо думать! Просто будь позитивной.

Тогда маленькой несчастной девочке не осталась ничего, кроме как достать примотанный к ноге большой кухонный нож, зарезать Дракона и наготовить из него на две недели котлет.

Потому что задолбал.

И о красоте

А одна женщина Люся ходила по магазину, искала, где гречка, да случайно забрела в отдел косметики. Идет мимо полок с яркими бутылочками, очень гордая и независимая, потому что несолидно это – глупостями всякими заниматься. Но сама, конечно, поглядывает краем глаза на полку – а вдруг там что-то ну совсем чудодейственное, да еще и за полкопейки. И тут у ней аж сердце заколотилось, почуяло: рядом волшебство. Пригляделась Люся – а на полке неприметная бутылочка стоит, серенькая мышка среди ярких своих товарок, но сразу видно, что непростая бутылочка. Разве станут что попало наливать в неприметную бутылочку? Если бы глупость какую налили, так непременно бы десять наклеек одна другой ярче нацепили! Так подумала женщина и сразу стала бутылочку эту в руках крутить. На той написано: «Антицеллюлитный крем». Подумала женщина, посмотрела на ценник, вздохнула, еще раз посмотрела на ценник и положила бутылочку в свою тележку – в пакет с яблоками закопала. А тут и муж с пивом своим подоспел, спрашивает, ты мне тут что, станки для бритья берешь или пену? Пену другую бери, от той у меня порезы по всей роже. Руки у тебя кривые, а не пена плохая, чуть не вздохнула Люся. А на кассе муж увидал бутылочку, крутит в руках и спрашивает: а это что? Ой, не знаю, засуетилась женщина, не знаю, как сюда попало, но не выкладывать же, давай возьмем, попробуем. Я такое не ем, хмыкнул муж, но ладно, пусть будет.

Принесла женщина Люся бутылочку домой, поставила в ванной да все смотрит на нее, не решается. Дважды инструкцию почитала, там все просто оказалось: легкими массирующими движениями втирать крем в кожу, лечь спать и выкинуть дурное из головы. Но мысли смутные покоя не дают: а если не сработает? А если деньги впустую потратила? Оно, конечно, недорого совсем обошлось, буквально полкопейки, да еще и скидку дали, но все же неприятно будет. Наконец решилась Люся, намазалась на ночь антицеллюлитным кремом по инструкции и спать легла. Встает на утро, глядит – а у нее весь целлюлит куда-то делся! И ножки прямые и стройные, как у девочки! Мама, мама, кричат дети с интересом, что это у тебя с ногами? Люся, Люся, стой, мне ноги твои очень интересны, кричит муж. А женщина наша уже убежала в ванную, заперлась и антицеллюлитным кремом с ног до головы обмазалась. И для пущего эффекта тут же, в ванной на полу, и спать легла, укрывшись колготками.

Проснулась Люся через три часа – сама себя в зеркале не узнала! Молодая да красивая, грудь пышная, попа резвая, даже дурацкая горбинка с носа исчезла, и седина ушла! Ахнула женщина, распахнула дверь ванной – а дети очень обрадовались этому, потому как санузел-то у них совмещенный, писать хочется так, что уже из глаз капает! Тут крикнула женщина Люся:

– Ухожу я от вас! Вы меня на кухне заперли и работать заставляли! Каждому сопли подотри – ни одних сил не хватит! А что я имею? У меня даже раздельного санузла нет на тот случай, если срочно нужно полдня в ванной порыдать, вечно кто-то ломится и кричит: мамочка, сейчас уписаюсь! До свидания, немытое семейство!

И ушла, представляете? Прямо ушла и даже ключи забыла взять! Выбежала на улицу в потянутой мужниной футболке, как гневная фемина какая-то, и давай рукой махать – машину ловить. А мимо как раз ехал один миллионер. Он обычно делал миллионерские дела свои, бизнес там всякий скучный, но в свободное время притворялся таксистом, ездил по городу и людей задаром возил в своей машине миллионерской, потому что очень разговоры всякие душевные любил. Прямо запросто с ними ртом своим говорил, представляете, совсем не гордый, даже не рассказывал, что он миллионер. Вы когда таксиста видите, сразу смекайте: может, он тайный миллионер-филантроп.

Увидел он Люсю и сразу понял, что должен ее подвезти и денег не взять. Что в целом логично, потому что откуда у босой женщины в потянутой мужской футболке деньги? Остановился он возле Люси, открыл окошко и говорит:

– Давайте подвезу вас, незнакомая женщина, я по вашему лицу понимаю, что вас срочно подвезти надо.

– Да, надо, − с вызовом говорит Люся, − отвезите меня куда мне надо! – и в машину садится, а сама думает: куда ж ей надо-то? Не к маме в село ведь. К подружке, что ли? Сидит женщина Люся и думает, к кому же ей ехать, а миллионер как взглянул на Люсину ногу, которая без целлюлита, и сразу понял: у этой женщины богатый внутренний мир и доброе сердце, такая не станет ему скандалы закатывать и маменькин хрусталь в столовой бить от пол. Поглядел он на Люсю и говорит:

– Я вот смотрю на вас и думаю, что вы королева какая-то, которая с бала сбежала, а тут карета и платье ее в тыкву обратились. Потому что с такой ногой и без горбинки дурацкой на носу только королевы бывают. У меня очень много денег и совсем некому их тратить, давайте вы, королева, станете моей женой. Я хоть сегодня все свои деньги, дворец и машину на вас перепишу, но кота не отдам, потому что есть же пределы здравомыслия.

– Я подумаю, − царственно пообещала женщина Люся, кинув на миллионера презрительный взгляд. А затем кокетливо добавила: − Знаете, а у меня еще одна нога есть!

Что же это? Не иначе, как волшебный антицеллюлитный крем преобразил и ноги, и душу Люсину, заставил опять себя полюбить и носить, как хрустальную вазу! Конечно, замуж повторно женщина согласилась и стала жить с миллионером в его дворце, только антицеллюлитный крем из старой квартиры забрала. Намажешься раз в неделю – и как новенькая. Стала Люся натурально королевой: званые ужины да приемы, благотворительные концерты и заграничные поездки. И везде Люсю подарками осыпают, а один одноглазый арабский богач обещал себе глаз выколоть, если Люся не уедет с ним! Правда, не уточнил, какой глаз он выколет – настоящий или стеклянный.

Но вот беда: стал крем заканчиваться! Едет Люся с миллионером в машине, глядит – а у нее полное бедро целлюлита вдруг.

– Милый, давай заедем в магазин для простых смертных, − щебечет Люся и аккуратным красным ноготком тычет в супермаркет. Подивился богач ее, но ничего, отпустил и денег много с собой дал – сколько на карточку влезло. Забегает Люся в супермаркет, спешит в отдел косметики к заветной полке – а там нету бутылочки волшебной! Ценник есть, а бутылочки нет!

– Позвать мне менеджера! – топает женщина Люся. – И немедленно!

Прибежал менеджер, все кассиры, директор магазина и даже все покупатели прибежали – не каждый день посреди отдела косметики королева Люся скандал закатывает.

– Где, − спрашивает Люся, − крем антицеллюлитный в вооот такой бутылочке?

– А сейчас у менеджера спросим, − отвечает директор.

– Уточню у мерчендайзера, − кивает менеджер.

Привели мерчендайзера заспанного, на всякий случай для ясности мысли вылили ему на голову ведро холодной воды.

– Нет товара, закончился еще две недели тому, − сообщил перепуганный мерчендайзер.

– Нет товара в наличии, − вторит ему менеджер.

– Закончился, − пожимает плечами директор.

– А поставка когда будет? – умоляюще спрашивает Люся.

– А это только в головном офисе известно, − отвечают ей хором. Тут видит Люся – плохо дело: одно полупопие обмякло, как сдувшийся шарик. Женщина побежала дальше, везде крем ищет, на ходу по телефону во все интернет-магазины косметики в городе звонит. Кричит: достаньте за любые деньги! Мечется Люся, аж с лица спала, а ей все в один голос: нету, нету, пропал, не знаем, когда будет. Наконец говорят ей: вы, женщина, пойдите в аптеку на углу, если и там нету – то все, пиши пропало. Запрыгивает Люся в аптеку, спрашивает: а крем есть у вас? А ей отвечает провизор молоденький тоооненьким таким юношеским голоском:

– Сейчас гляну, кажется, у нас оставалась одна бутылочка.

Рылся-рылся – нету.

– Позовите же кого-то другого! – чуть не плачет женщина Люся. Приходит старший провизор, смотрит в компьютер и говорит: извините, забрали с утра последнюю бутылочку, вы на час опоздали буквально. А больше не будет – крем отправили на перерегистрацию. Через год-другой в лучшем случае…

Взвыла Люся от отчаяния черного так, как в жизни не выла и… проснулась.

Проснулась, как обычная, с целлюлитом, горбинкой, вся моська в слюнке теплой – совсем Люся заспалась. Муж под боком сладенько во сне пукает. Кот орет в кухне – опять мимо лотка нагадил, сволочь.

– Какое счастье, это всего лишь сон, − выдохнула Люся. – Как тяжко красивой быть!

И об одиночестве

А одна Маленькая, но очень Одинокая Девочка устала искать тепло и понимание в этом холодном и бездушном мире. Ведь в мире не было ни одного человека, который понимал бы ее и принимал такую, как она есть, со всеми изъянами и добродетелями.

– Но ведь есть же и просто хорошие люди, − говорили ей подружки. – И необязательно быть во всем похожими: главное, чтобы вам хорошо было друг с другом! Даже лучше, если вы в чем-то отличаетесь − будете друг дружку дополнять!

Правда, курицы? Вот и Одинокая Девочка была уверена, что родственные души во всем должны быть похожи. Ведь так совершенно невозможно поссориться, особенно если в доме два телевизора и туалета.

– Вы себе представить не можете, как это горько – просыпаться каждое утро и знать, что во всем мире нет ни единой души, которая во всем с тобой согласна и понимает тебя как себя! – всхлипывала Одинокая Девочка подружкам. Те, конечно, сочувственно кивали, но ничего не понимали. Дуры.

А однажды Одинокая Девочка нашла в интернете специальную программу, которая находит родственную душу. С точностью 95%. Девочка, конечно, не поверила, потому что у нее во всем мире нет человека, который поймет и оценит ее, но программу на всякий случай скачала. И даже интереса ради установила и свои данные ввела. Программа зашуршала, поискала и сообщила:

– Отличная новость. Есть один человек на свете, который на 98% твоя родственная душа. Согласно статистике, у вас одни вкусы, предпочтения и ход мыслей. Да и внешне вы очень похожи, хотя он мальчик. Вот тебе его номера телефона, только звони прямо сейчас, пока он не сел смотреть сериал.

– Точно! – вспомнила Девочка, − сегодня же день выхода новой серии!

Не теряя ни минуты, она набрала номер телефона.

– Ало, − обреченно ответили ей.

– Привет, я твоя родственная душа! – сказала Уже Не Одинокая Девочка. – Программа посчитала, что мы на 98% похожи.

– Ух-ты! – обрадовались на другом конце провода. – А я думал, всю жизнь так и проживу одиноким, без родственной души! А ведь так хочется проснуться с утра и первым делом вспомнить, что у тебя есть человек, который смотрит на мир твоими глазами!

– Как же я тебя понимаю! – Девочка чувствовала себя очень счастливой. – Правда, ужасно, когда звонят приятели и спрашивают, как у тебя дела, а ты им и рассказывать не будешь, потому что все равно не поймут, да? И ты говоришь им, что все в порядке, хотя это совсем неправда.

– О да, − голос собеседника звучал очень радостно. – А как ты насчет ментолового мороженого?

– Спрашиваешь! – воскликнула Девочка. – Я же почти как ты! Обожаю ментоловое мороженое!

И они проговорили несколько часов, во всем друг с другом соглашаясь или еле-еле закончили беседу. Девочка заснула совершенно счастливая и проснулась утром рано-рано. Ее буквально распирало от радости, что наконец-то у нее есть родственная душа. Она тут же набрала вчерашний номер.

– Привет, − защебетала Когда-то Одинокая Девочка в трубку, − правда, необычно знать с утра, что ты не одинок?

– Знаешь, − голос собеседника был какой-то безрадостный, − я тут всю ночь думал. Вот помнишь, мы вчера про мороженое ментоловое говорили? Понимаешь, я его терпеть не могу. А ты любишь. Боюсь, не получится у нас родственности.

– Да ладно, − возмутилась Одинокая Девочка, − это всего лишь мороженое! Ну мы ведь так похожи с тобой, а мороженое – это мелочи! Ну хочешь, я тоже возненавижу ментоловое мороженое?

– Я ведь тоже не терплю компромиссов, − вздохнул Одинокий Мальчик. − Уж лучше быть одному, чем с кем попало, кто даже не понимает тебя как следует.

И о мести

А одной женщине муж сказал, что она толстая. Она обиделась, занялась своей внешностью, сбросила 20 кило, помолодела, сделала короткую стрижку, надела молодежные шорты и пошла с мужем гулять. Тут-то его патруль и замел, заподозрив в педофилии.

– Я впервые этого дядю вижу, – сказала женщина о своем муже на суде. – Он ко мне приставал и предлагал конфеты.

Тут-то мужа и посадили.

Потому что месть подают холодной.

И об отключке

На новой работе совершенно не знали, что такое «личное пространство». Сперва я пытался привыкнуть и разыгрывал из себя хорошего парня.

– Ну что ты, не надо извинений, это ведь важно, − великодушно заявлял я, когда сотрудник бегло приносил извинения за звонок в два часа ночи. Но прошло пару месяцев, и мои синяки под глазами получили отдельный адрес на картах Google. Я взял на себя неблагодарный труд учить сотрудников правилам приличия.

– Ты на часы смотрела? – гремел я на девочку из отдела кадров. – Воскресенье, десять вечера – это для тебя что-то значит вообще?

– Ого, уже так поздно, − миролюбиво удивлялась девочка и продолжала рассказывать об ошибке доступа к какому-то там документу.

– Галя, остановись! – взывал я. – Куда уже ясней: у меня сейчас отдых! Законный! А ты мне мешаешь!

– Правда? – удивлялась Галя. – Какая досада, очень обидно работать в выходной, по себе знаю. Но ты быстренько сделай и отдыхай, хорошо?

Очень быстро стало ясно, что никакие доводы на сотрудников не действуют. Не работали воспитательные беседы, показательно сброшенные звонки; пару раз прямым текстом отправлял невежливого сотрудника в пеший эротический поход – и это не помогало.

От перенапряжения я заболел. Из офиса меня забрала «скорая». Я лежал в палате и смотрел в белый потолок, а телефон разрывался от сообщений в мессенджерах и звонков. У меня дергался глаз. Через день меня подключили к аппарату вентилирования легких, потому что у организма отпало всякое желание дышать. Телефон не прекращал разрываться, глухо вибрируя в беззвучном режиме. У меня онемели ноги и руки, я перестал чувствовать пальцы. Но тут у какой-то сердобольной нянечки не выдержали нервы. Она увидела, как беснующийся телефон выскользнул из-под моей подушки прямо на пол. Женщина ловко успела подхватить его до падения на кафельный пол – как жаль, может, он бы разбился!

– Милок, давай отвечу, может, мама твоя звонит или девушка, − и добрая нянечка приняла вызов. – Але. Нет, не Женя, я работаю нянечкой в палате интенсивной терапии, Женя не может говори… Я не знаю, когда он смо… Не могу я ему трубку дать, он под аппаратом. Под аппаратом, говорю! Искусственного дыха… Девушка, вы слушаете меня вообще? Не может он…

Ярость закипела у меня в груди и разлилась ядовитым огнем. Под перепуганным взглядом нянечки и других пациентов я выдернул из себя трубки и прорычал:

– Дайте мобильный сюда!

– Але, Женечка, у нас тут опять ошибка базы дан.. – залепетала сотрудница на другом конце телефона.

– Отстаньте! Я в реанимации! – рыкнул я, чувствуя, как силы вновь оставляют меня.

– В реанимации? Какой ужас! Ты же не умираешь? Женя, если ты умираешь, немедленно исправь эту ошибку, мы тут все не можем с документами работать…

Я потерял сознание.

Человеческая жизнь – это поход в супермаркет. Здесь есть пробнички и рая, и ада – выбирай, что хочешь. После всех мытарств меня не уволили, чему я бесконечно расстроился. Но сделал для себя вывод, что из этой истории впору извлечь кое-какие уроки, чтобы изменить жизнь – ведь пробнички рая и ада мы выбираем самостоятельно. Я удалил с мобильного все месседжеры и стал переводить телефон на ночь в тихий режим. Сотрудники тоже не спали: они узнали мой номер домашнего телефона. Я потратил день, но разорвал с оператором договор и отключил домашний телефон. Они освоили голубиную почту. Я завел кота и научил охотиться на голубей. Они обучили доставке почты летучих мышей, при виде которых кот терял сознание. Я повесил светодиодные гирлянды на окна. Мыши стали прилетать в темных очках. Я заложил окна кирпичами и через пару дней заметил в доме многоножку, к спине которой была привязана рабочая записка.

Тогда я понял: меня достанут везде, в любом уголке мира, на необитаемом острове, под водой, в стратосфере, да хоть на Марсе – найдут! Меня найдут и заставят что-то чинить, не считаясь с тем, что сейчас ночь выходного дня. Но ведь можно сделать вид, что я не слышу, когда меня зовут на помощь в нерабочее время!

Так я научился отключать уши. Это оказалось довольно просто, да и на теле нашлась удобная кнопка. Нажал – и тишина. Можно снять уши, промыть как следует под краном – ей-богу, они у меня никогда еще так не блестели.

Но сотрудники научились прожигать срочные сообщения на стене моей комнаты лазером через крохотную дырочку в заложенном окне.

Тогда я чуть поднатужился и стал выключать на ночь глаза. Очень удобно, всем советую, особенно тем, кто проводит много времени за компьютером. Завел внутренний будильник, вытащил глазки, бросил их в стакан с искусственной слезой – и у глаз износ меньше от постоянного моргания, и у тебя мозг проветривается за ночь, никакого застоя.

Но коварные сотрудники освоили новые технологии и научились проецировать задачи прямо мне в мозг.

Тогда я понял, что выключить глаза и уши, чтобы отвоевать свой выходной – это по-детски наивно. Это как спрятаться в шкафу с одеждой. Единственное место, где меня никто не достанет – это мое подсознание.

И я стал учиться медитации. Сперва это было тяжело. Стоило закрыть глаза, как мысли собирались хмурыми тучами и ворчали:

– Ага, сидит он, медитирует от нефиг делать. А базу кто поднимет – Пушкин?

Бледный образ классика литературы протестовал:

– Позвольте, я не владею должными навыками! Да и база-то бухгалтерская, а не складская! Складской учет я бы еще хоть как-то поборол, да и проще там, бэкапы-то хранятся в облаке, а вот бухгалтерию, да поверх упавшего сервака, да с бэкапом двухмесячной давности – уж не обессудьте!

Я молча нырял в реку и наблюдал оттуда, как мысли переругиваются с Пушкиным. Со временем это стало требовать все меньше усилий. Я так хорошо научился отключать мозг, что мог сделать это где угодно, даже на работе. Это стало замечательным навыком, который почти спас меня от назойливых сотрудников. Очень удобно: сидишь на общем собрании, где все по привычке скидывают на тебя свои криворукие ошибки, подходит твоя очередь держать ответ – а ты мозг отключил, уставился в стену невидящими глазами, слюнку пускаешь и мычишь. На меня почти махнули рукой!

И я пишу «почти», потому что финдиректор заподозрил саботаж с моей стороны. Я стал замечать, как он присматривается ко мне и любовно дышит в шею, когда я работаю. Пару раз я заставал подозрительный микроавтобус под своим домом. Через неделю финдир вызвал меня к себе в кабинет.

– Есть подозрение, милчеловек, − начал он, − что ты не придурок, а притворяешься, используя йоговские техники. Это так?

– Я всего лишь хочу работать в рамках своего трудового договора, − спокойно отвечал я. – Человек имеет право на личное время и пространство. Не устраивает – давайте прощаться, подпишите, наконец, мое заявление об уходе.

– Чушшшшшш, − финдир превратился в древнего змея. Его рубиновые глаза смотрели прямо на меня, будто пытаясь втянуть меня внутрь. – Когда вы принимаете рабочие звонки, это не является работой, и вообще, вам что, сложно? Сложжжжжжжжно дать ответ стражжжжжжждущим сотрудникам? Это все вашшшшше человеколюбие? Сердца Бодхисаттв плачут от твоей жестокосссссти, презреннейшшшший из смертных!

Я молча покинул кабинет и стал медитировать дважды в сутки. Мне становилось все легче вытолкнуть сознание за пределы своих привычных понятий и пребывать в тишине. Сосем скоро я заменил две часовые медитации на одну трехчасовую, а потом я и вовсе отказался от сна, заменив его одной шестичасовой концентрацией. Я чувствовал, как становлюсь чем-то единым со своим домом. Я знал все мысли соседки за стеной, без труда находил, куда опять подевалась соска младенца из квартиры двумя этажами выше и запомнил рецепт варенья из лепестков роз бабушки с верхнего этажа.

А скоро и весь город стал моим. Я слышал его, как самого себя. Я понимал мысли собак в подворотне и чувствовал, как голуби волнуются на крышах. Уходя в медитацию, я ощущал, как на моем информационном теле возникают тревожные мысли сотрудников, которые они сейчас запишут на бумажки и привяжут к почтовым тараканам, направляя тех ко мне домой. Я молниеносно передавал сослуживцам знания о том, как решить проблему, но в силу омраченности ума они испытывали лишь отрыжку. Я ощущал лишь безграничное сожаление, а не хотел их тут же убить, как это бывало обычно. Не у всех ведь достаточно благая карма, чтобы иметь мозги и чувство такта. Я отпускал свои злость и сожаление по их поводу. Мое сознание могучим драконом встречало рассвет, наполняясь любовью приходящего дня…

…и тотчас начинало рыдать, роняя горькие слезы. Черт, это же сколько за ночь накопилось срочных заявок!

И о справедливой цене

А один мужчина Виталий ходил очень грустный по большому супермаркету. Грустил он потому, что суббота, а жена говорит, мол, еды дома нету, поехали и купим. А сама вместо того, чтобы еду покупать нормальную, там колбасу или пельмени, уже полчаса картошку выбирает. И дочка, зараза, говорит: я, мол, на минуточку в отдел игрушек зайду, просто посмотрю, даже трогать не буду ничего, а сама уже вечность куклу клянчит. И денег жалко, и скучно. Ну что в магазине приличному человеку делать-то? Отдел с автотоварами маленький, Виталий в нем уже развлекся как мог. В отделе мужской одежды пощупал свитера, но они были кусачие. Зашел в отдел с пивом, походил и покрякал – туда все женатые мужики заходят пройтись-покрякать и покрутить с видом знатока бутылку пива по цене однокомнатной квартиры. Взял было коньяк, а жену ему: зачем, положи, где взял. Вспомнил тут Виталий, что туалетной бумаги дома нет, взял ее с полки да стал проталкиваться к своей тележке с видом страдальца. Не мужское это дело – еду в магазине добывать, вообще непонятно, как выживать в таких условиях. Движется Виталий к тележке, локтями знай работает и думу думает: а вот кабы у него была не его привычная вредная жена и не его ноющая дочка, а какая-то совсем другая семья. И чтобы слушались его! И улыбались! И чтобы вопросов глупых не задавали!

И вдруг Виталия из толпы вытаскивает женская рука. Красивая такая рука, многообещающая, тоненькая и с ногтиками такими, красненькими и остренькими. А к руке прилагается какая-то красивая незнакомая женщина, с кудряшками светленькими и глазищами синими.

– Витааааалик, − удивленно говорит чужая женщина, − а ты что тут делаешь, котик мой? Заскучал без нас?

– Вы кто такая? − аккуратно отстраняется Виталий. – Я вас, женщина, совсем не знаю. К сожалению.

– Жена я твоя, − воркочет незнакомая красивая женщина, − ты же загадал, чтобы у тебя другая семья была – вот и получи. Я твоя жена, а вот твой сын, а вон твоя дочь. Мы тут сами-сами все купим, ты иди вон в кафешке пива выпей пока, отдохни. Это такой стресс для мужчин – в магазине ходить, что мы тут сами управимся, а ты пойди, отдохни! У тебя ведь выходной!

– Пива, конечно, хорошо бы, − хмыкнул Виталий, − но как я потом за руль сяду?

– Я поведу машину, котик, − хлопает новая красивая жена огромными ресницами.

Обрадовался Виталий и пошел в кафешку напротив пиво пить. В телефоне поиграл, две бокала выпил – а тут и новая жена освободилась, идет, тащит огромные пакеты – видно, что тяжелые, но не ноет ведь, не орет на него, Виталия: «что смотришь, помоги, морда пьяная»! Вот, что значит уважает! И дети такие милые, улыбаются папке, пакеты тащат ручонками маленькими, не ноют, что тяжело им и купи куклу, счастье какое, рай! Повернулся было Виталий искать свой Дэу Ланос, а новая жена ему:

– Котик, вон же наша машинка, куда ты?

Смотрит Виталий – а перед ним неплохонький такой Фольксваген Туарег красивого синего цвета, о котором Виталий полжизни мечтал. Упрятали покупки в багажник, дети на заднее сидение юркнули и пристегнулись, Виталий на пассажирское, а жена новая красивая – за руль. Едут и едут, жена все щебечет и выпытывает, что он, Виталик, на ужин хочет – стейк или котлетки с пюрешкой. Стейк, конечно, вкусно, особенно с темным пивом. Но котлетки – это котлетки, размышляет лениво Виталий вслух, а сам поглядывает, как жена новая машину ведет. А она ух какая ушлая у него, оказывается – ну чисто злой таксист за рулем, пару баранов подрезала и знай сигналит, если овца какая на светофоре зазевается. Рано выводы делать, думает себе Виталий, но как для первого знакомства – неплохая жена, лучше, чем было; и тепло у него такое приятное в брюшке разливается.

А как домой приехали, так дети сразу откланялись и побежали учить уроки, а жена сразу на кухню и давай готовить. А Виталий ходит по дому – новому, огромному такому, ну чисто дворец, а не дом, ни пылинки нигде нету, хрусталь, цветы, кондиционер вон висит – и изучает, где что стоит. В туалете биде обнаружил – прикольная вещь, думает. Нашел телек огромный, включает – а там футбол.

– Я тебе, котик, не нужен? – спрашивает у жены через стенку. – А то тут футбол идет.

– Конечно, − отвечает жена через стенку, − смотри футбол, а я пока ужин справлю.

И пиво холодное несет, и рыбку соленую. А Виталик еще один плюсик ставит новой жене в уме. Смотрел Виталик футбол, свистел, орал и топал, когда наши продували – и никто слова ему кривого не сказал. А как футбол закончился, жена новая красивая несет миску глубокую с котлетами, и суп нажористый, на копченых ребрышках, и хлеб свежий, прямо из печи, и пиво холодное. А сама рядом встала, улыбается, ручки сложила, указаний ждет. Дети прибежали, стоят навытяжку, папке приятного аппетита желают. Поужинал Виталик, а объедки жена на кухню отнесла – детей кормить. Так покрутились – а уже глядишь и ночь. Виталик в новом доме еще путается, а после пива − так и вовсе пятнадцать минут спальню искал. Зашел – чисто хоромы, а не спальня. Сбросил с себя Виталик одежду и под одеяло нырнул. А тут и жена заходит, вся в красивом кружевном пеньюаре, с прической вот эдакой, игриво на Виталика глядит.

– Ты готов, котик? – говорит.

Ну, Виталия и спрашивать не надо – всегда готов. Запрыгивает новая жена в постель и вдруг обращается в страшное чудище с вот такими клычищами да к Виталику тянется, и вовсе не для того, чтобы супружеский долг выполнить, а очень даже с целью Виталика сожрать заживо или иное членовредительство учинить. И дети, дети откуда ни возьмись появились − и тоже с клычищами жуткими, тянут руки свои с когтями длинными к нему, к Виталику!

– Стойте, − кричит Виталик, − мы так не договаривались!

Но чудовища его не слушались, завалили и слопали с аппетитом все мозги Виталиковы за один присест.

Потому что все имеет свою цену. И если не хочешь платить в рассрочку – придется отдать все сразу.

Цикл «В стране воображаемых»

Воображаемый друг

3.

Билл был настоящим хулиганом. У крепко сложенного и высокого мальчишки был убийственный удар правой – спасибо шести годам занятий боксом. Он был на голову выше одноклассников, и эту каланчу педагоги замечали даже тогда, когда Билли прятался на задней парте, мечтая до конца урока стать невидимкой. Он в меру ненавидел всех, кто младше и не терпел авторитетов постарше – словом, у Билла были все данные, чтобы днями напролет, не прерываясь на обед и отдых, заставлять мир прогибаться под себя. Если бы не одно обстоятельство – он ужасно стеснялся.

Конечно, в истории его боевых подвигов бывали и светлые моменты. Так он до сих пор наполнялся гордостью, когда вспоминал об отобранном у одного мелкого горлопана завтраке. Но в целом гордиться было нечем: едва у Билла зачешутся кулаки, как он начинает ужасно стесняться.

Почему так было, как запускались механизмы стыда в его голове – совершенно непонятно. Конечно, на задворках подсознания всплывали мамины слова о том, что Бог постоянно наблюдает за ним, за Билли, и потому Он видит все хорошее и плохое, что делает мальчик. Так или иначе, едва Билл замышлял какую-то пакость, как на него находило оцепенение: а как он подойдет к этому малышу, чтобы не выглядеть смешным? А что он должен ему сказать – «эй, ты» или «эй, сопляк»? А как ему дальше излагать свои требования? А стоит ли ему для вящего эффекта цинично сплюнуть на землю сквозь зубы? Билл замирал от ужаса, проматывая в голове все эти вопросы и чувствовал, как его ноги становятся ватными.

Природа придумала стеснительных людей, чтобы самоутверждаться за их счет, и особенно отыгралась на Билле. Он настолько измучился своим нереализованным талантом, что начал заикаться, краснеть по любому поводу и плохо спал по ночам. Мелюзга не боялась его, сверстники не обращали внимания, а компания местных хулиганов, к которой он хотел примкнуть, окончательно отказалась от идеи принять его в свой коллектив и каждый раз награждала презрительным взглядом при встрече. Хулиганы – люди тонкой душевной организации, они не могут смириться с тем, что кто-то пренебрегает своим природным даром обижать младших и высмеивать старших.

– Что со мной не так? – размышлял он как-то вечером. – Краснею как девчонка, когда мимо пролетает очередная мелюзга, размахивая своими деньгами. Так дальше нельзя. Мне нужно вдохновение.

2.

У фантазии не было другого повода изобрести Сэма, кроме как ради издевательства. Несуразно тощий и большеголовый, он неприлично хлюпал носом, даже когда у него не было насморка. Это и привычка постоянно ныть о своей несчастной жизни делали его самым нежеланным собеседником в стране Воображаемых друзей.

– Сэм, – говорили ему, например, соседи по общежитию для будущих воображаемых друзей, – айда на семинар Супермена! Восемьсот тысяч реальных людей в друзьях, из которых треть взрослые и даже две дамы за 80 – это ого-го!

– Ну, – настраивался Сэм на нытье, − а что это изменит?

– Как что? – удивлялись соседи. – У него есть, чему поучиться!

– А зачем, – начинал сокрушаться Сэм, – если меня все равно никогда не выберут?

Тут неопытные соседи допускали жуткую ошибку, утешая Сэма фразой о том, раз уж он есть – и на него будет спрос. Более опытные, помрачнев, отворачивались.

– Ну конечно, – заводил Сэм, – у вас зубы белые. И на животе кубики эти. Вас любой ребенок захочет. А кому нужен я?

У Сэма было, пожалуй, одно невероятное качество: он был очень настырным в вопросах собственного несчастья. Он не ленился преследовать благодетеля настолько долго, насколько это представлялось возможным в постоянно сползающих штанах. Или пока фундаментально не получал по щам.

Страна Воображаемых друзей жила светлым бытом, полным надежд, как на рассвете теплого майского дня. Высокие коридоры общежития дышали предстоящими подвигами и признанием. Сэм же, чувствуя свою откровенную ущербность, целыми днями мыкался по улицам, донимал нытьем воображаемых четвероногих друзей (да, бывают и такие) и не представлял, куда деть свое время.

Однажды ему даже показалось, что его никогда не выберут. Дети отлично разбирали воображаемых супергероев – не зря те просиживали днями и ночами в качалке. Взрослым – конечно, реже, чем детям – нужны были крепкие, надежные, преданные друзья обоих полов без личных проблем. Бывали, правда, и исключения: однажды правительство страны Воображаемых друзей немало удивилось, когда вполне удачливый бизнесмен оставил заявку, желая иметь воображаемым другом лысеющего филателиста. Впрочем, нашелся и такой. Немалым спросом пользовались эффектные, но туповатые нимфоманки, хотя даже в такой дружбе есть хоть какая-то приятность. Со всем ужасом Сэм осознал, что воображаемый друг, единственным качеством которого является одинаково гнусные внешность и внутренний мир, никому не нужен. Это дало новый рывок совершенствованию его искусства нытья. Впрочем, даже в саможалении есть какие-то пределы: Сэм просто опустил планку и стал мечтать, чтобы его забрал ребенок из семьи психоаналитиков – чтобы было, на ком тренироваться.

Так было. Шло время, новые будущие воображаемые становились настоящими воображаемыми и переезжали из общежития в коттеджный городок. Сэм уже не мог вспомнить никого, с кем бы заселялся в общежитие одновременно. В то утро, когда отчаяние было особенно сильным, он обнаружил лист со штампом правительства страны Воображаемых друзей, просунутый под дверь.

На листе было одно-единственное слово – «Завтра».

Впервые за свою жизнь Сэм почувствовал себя буквально окрыленным.

– А ты знаешь, – сообщил он заспанному соседу в комнате напротив, – я завтра все! На меня пришла заявка!

Не дожидаясь ответа, Сэм стал стучать во все двери подряд. Он так давно мечтал об этом: как он будет злорадно сообщать соседям, знакомым, будущим воображаемым четвероногим о том, что он уже выбран. А они еще нет.

– Гляди, знаешь, что это? – помахал он листом со штампом перед носом очередного сонного соседа. – Это мой пропуск! Теперь я – почти настоящий! А ты – нет!

И стучал в следующую дверь.

1.

В жизни у людей хватает волнительных моментов. И один из самых волнительных – отнюдь не первый секс, а первая встреча с воображаемым другом, который может стать мудрым наставником, искусным любовником или лучшим психотерапевтом. И иногда – законы страны Воображаемых друзей это не запрещают – всем одновременно.

Как можно представить себе в деталях то, что ты никогда не видел? Как можно понять, впервые представив себе кого-то, что он желает тебе добра? Как вообще можно довериться придуманному тобой существу? Да никак, воображаемые друзья, впрочем, как и реальные, полны фальши. Только спросу с них меньше – попробуй предъяви воображаемому другу иск за разбитую машину или сердце!

– Привет, Билл, – поздоровался Сэм. – Меня зовут Сэм.

Билл с недоверием оглядел тощего сопляка, обошел его по кругу.

– Ты что вообще такое? – поинтересовался он.

– Я – твой воображаемый друг. Мы отлично повеселимся. Ты сможешь мне рассказать все, что у тебя накипело на душе! Мы придумаем тысячу приключений! Мы таких с тобой дел понаделаем, ух, как же я рад тебя видеть!

– А я-то как рад тебя видеть! – просиял Билл, повалив ударом кулака Сэма на землю.

Туда и обратно

Душно и муторно. Не спится. Простыня омерзительно липнет к спине. Если поворачиваешься, она послушно пытается повернуться вместе с тобой и только позже нехотя отслаивается.

К утру пришла Она. Мягко погладила по голове ледяной рукой, чуть взъерошив волосы. А может, это не она, а рассветный ветер из окна.

– Я тут, – тихо шепчет. – Я вернулась.

Она – это депрессия.

Мы с ней знакомы так давно, что наши отношения больше похожи на роман.

Я наперед знаю все, что будет происходить. Я тысячу раз слышал то, что Она будет говорить мне, но каждый раз как будто впервые ныряешь с головой в эту ледяную воду. Ныряешь, беспомощно хватая воздух ртом. Я перепробовал тысячу рецептов – таблетки, психотерапия, спорт, медитация. По нулям. Кажется, Она просто на меня запала. Возможно, это взаимно – спустя столько лет и совместных воспоминаний уже и не поймешь.

– Скучал без меня? – Она уже уютно устроилась у меня в ногах. Вздыхаю и переворачиваюсь на спину, простыня тянется за плечом. Мерзко. Надо в душ.

– Не особо, – рассматриваю угол. Там притаился паук Васька. – Не начинай, я не в настроении.

– Нет, ныряй сейчас, – и Она нетерпеливо закрывает мне глаза.

Я оказываюсь на дне депрессии.

Я же человеческим языком просил – не сейчас. Честное слово, сама виновата.

На дне живет моя знакомая толстая девушка. Тут в целом неплохо, иногда через тучи пробивается солнце, а когда толстуха вращает попой, переваливаясь с ноги на ногу или, тряся жирными щеками, кричит на меня, то жизнь вообще вполне сносна – настолько забавны эти зрелища. Унылая речка течет, болтая в своих мутных водах маленьких мертвых зверушек. Серое свинцовое небо дышит траурной осенью. Моя жирная подружка сидит на берегу.

– Ну, что тут у тебя новенького? – спрашиваю как старого друга, с некоторым воодушевлением.

– Падаль, как всегда, – подружка кривит рот, обнажая ряд желтых зубов. – Вчера лиска проплыла. Красивая – ух! Белый животик, рыжая мордочка…

Правда, она хороша? Прямо при встрече – сразу под дых. Мне жалко животных. Каждый раз мне кажется, что они здорово страдают из-за моей депрессии: уж больно много падали плавает здесь в реке. Мертвые зверушки для меня – всегда удар ниже пояса, а тут целая лисичка.

Но не сегодня.

– А солнышко-то у тебя тут припекает, – ехидно замечаю, взяв себя в руки. – Почти курорт. Вон как ты загорела и посвежела.

Жируха сердито сопит. А никто не обещал, что быть моим депрессивным глюком – легкая работа! Толстые пальчики сердито и быстро перебирают подол грязной юбки.

– Лес умирает. Воздух здесь ядовитый, – вздыхает она, театрально закатывая глаза. Ветер ворочает жирные волосы на голове толстухи. Я смотрю на противоположный берег, где деревья послушно высыхают на моих глазах, торопливо сбрасывая желтую листву. Одно дерево так спешило, что чересчур накренилось и вырвало корни из земли. Оно рухнуло с жутким треском, образовав мостик над болотцем.

– Вот видишь, – вздохнула жируха.

На упавший ствол запрыгнула толстая жаба и радостно – не вру, именно радостно – квакнула.

– Гляди, как ловко, – кивнул я.

– Ты меня достал, – надулась толстуха. – Какой-то ты незрелый в этот раз. Вали-ка ты отсюда, а?

Я проваливаюсь на дно дна депрессии, и меня тотчас чуть не сбивает серый грузовик. Успеваю запрыгнуть на бетонную тумбу в основании моста. Сверху капает что-то соплистое и липкое. Отвратительно воняет грязными носками. Влажно так, что тяжело дышать. Мимо мчатся фуры и грузовики. За пределами моста – проливной дождь. Мне туда.

Бреду по длинной бетонной тумбе. Где-то тут меня ждет встреча с моим следующим депрессивным глюком – мальчишкой лет десяти. У него вши, вечно сопливый нос и родители-алкоголики.

– Явился – не запылился, – скрипучим голосом отмечает пацаненок. Я уже вымок до трусов. Пролетающие машины окатывают меня волнами ледяной воды.

– Привет, малец, – киваю. – Что новенького?

– Папка вчерась квасил, – привычно завел свою волынку мальчишка слезливым голоском, попутно вытирая драным рукавом грязный нос. – Схватил табуретку и на нас с мамкой кинулся… Братика грузовик сбил… Жучку бомжи на пустыре сожрали… метро, говорят, подорожает…

– Ты мне это в прошлый раз говорил, – напомнил я. – Нового-то чего? Может, сериал какой посмотрел прикольный?

– Дядя, ты тю-тю? – пацаненок даже обернулся, и я впервые увидел, что у него серые глаза. Не водянистые и безразличные, как ливень вокруг и зловонные лужицы под мостом, а ярко-серые, как асфальт сразу после дождя в лучах солнца.

– Да брось, – я уселся рядом с малым. – Рассказывай давай, что у вас тут смотреть принято? На дне дна моей депрессии?

– Ну, – пацаненок почесал затылок, – по вечерам мы смотрим порнуху с твоей бывшей и ее новым хахалем.

– Та ладно, тебе же восемнадцати нет, – возмутился я.

– И не будет, – ехидно заметил мальчишка, – я от туберкулеза раньше умру.

– Ври да не завирайся, – хмыкаю. – Ты – плод выдумки моей депрессии. По сути, бессмертное существо. Возможно, божественного происхождения.

Пацан покосился на меня и как-то странно шмыгнул носом.

– Ты это… Что сейчас ляпнул, а? – тихо поинтересовался он. – Какого нафиг божественного происхождения? С дуба упал? Думаешь, если ты на самом дне депрессии, можно вести себя, как скотина, да, дядя? За языком своим следи, вот что!

– Какой ты милый, малыш, – улыбаюсь так, что пролетающие мимо грузовики истерически сигналят. – Уже решил, куда поступать будешь, как школу закончишь?

– Мааааааа! – пацан вскакивает, с ужасом глядя на меня. Он срывается с места и с воплями мчится к серым халабудам по другую сторону дороги. – Мааа, мамочкааа! Этот козел меня доведет, я те клянусь!

– Выучи столицы всех стран! – назидательно ору ему вслед. – Приду в следующий раз – проверю!

Пацан оборачивается, его лицо красное от слез. Он молча показывает мне непристойный жест и…

…я снова проваливаюсь. Я на днище дна дна депрессии. А давно я тут не был, честно говоря.

Это как метро, но без метро. Огромный тягучий подземный переход без единой лестницы наверх. Вместо ярких светильников – лампочки, которые распыляют дрожащий свет. Где-то впереди раздаются звуки негромкой беседы. По краям прохода сгущается сумрак, в нем копошатся жирные крысы, которые что-то – а возможно, кого-то – жрут. У меня в руках тяжелый, как мой характер, чемодан. В нем труп. Зачем он туда забрался – не могу взять в толк, ему явно тесно в чемодане. Я слышу, как труп сердито пыхтит. Останавливаюсь, ставлю чемодан на землю и открываю его. Труп удивленно смотрит на меня.

– Ну хорош, – киваю ему. – Чемодан с трупом – это для снов, когда у меня высокая температура. А в депрессии моей ты что делаешь?

– Как что? – покойник пожимает плечами. – Антураж создаю. Атмосферу нагнетаю. Вообще не знаю, я Ей тоже говорил, что это уже перебор. Хотя мне-то что, у меня оплата фиксированная.

– Ей? – уточняю.

– Ну этой, фифе этой твоей, – раздраженно поясняет труп. – Депрессии. Но Она ж у тебя баба совсем безмозглая.

– Есть такое, – ухмыляюсь. – Сам ее разбаловал, никогда границ ей не ставил, вот Она и пытается творить, что хочет. Но фигушки. А теперь поднялся и иди отсюда, хорошо?

– Никакого уважения к мнимым покойникам, – возмутился мой собеседник, вылезая из чемодана. Он не очень хорошо владел телом. – Надеюсь, расчет-то будет по договоренности, как сверхурочные?

– Это не со мной обсуждай, – я пнул чемодан. – Вали отсюда. Шкандыбай куда подальше.

Труп презрительно поджал губы, поплелся сторону и исчез в полумраке.

– Жаловаться на тебя буду, – донеслось до меня уже издали. Валяй, жалуйся. Интересно, кому. Впрочем, подумать об этом я не успел – в аккурат подоспели они. Хорошо, что я покойника успел отправить восвояси.

– Слышь, Вася, курить есть? – парень в белой кепке. У него очень, очень сильная правая. Я вспомнил об этом, и мне стало заранее больно, немножко страшно и тоскливо. Сейчас меня будут бить.

– Угости по-братски, не жлобись, да, слышь, Вась, – еще один в фирменном «Абибасе», через полморды шрам. Кулаки у них чешутся. Не люблю с этой гопотой встречаться.

Хотя… с какой радости?

– Не курю, – с вызовом.

– Че, впадлу братву угостить, даа? – с обидой тянет белая Кепка, Абибас одобрительно кивает, двигаясь на меня.

– Эй, молодые люди! А ну тихо! – лающий голос из-под стены. Это что-то новенькое. Оно блестит сердитыми глазами и проявляется из огромной бумажной коробки вонючим и оборванным бомжом. – С этого дня новый порядок по этому днищу, ясно? Идите, подпишите бумажку, что прослушали инструкцию по технике безопасности, а то придется весь уровень аннигилировать.

– Не понял, что за новшества? – возмутился Абибас, почесывая репу. – Почему нас не уведомили в трехдневный срок до начала операции?

– Непредвиденные обстоятельства, – пожал плечами бомж. – Этот, – кивнул на меня, – меняет правила игры на ходу.

– Козлиииина непунктуальная, – обиженно потянул Кепка.

– Ты че, а? – Абибас стартанул на меня. – Ваще краев не видишь, даа? Рамсы попутал?

– Ты не зарывайся, – мягко отодвигаю его. – Моя депрессия, что хочу – то и делаю.

– Слышь, Вася, да мне по барабану, кто у вас там главный – ты или твоя, – Абибас дернул головой, будто вправляя позвонок. – Я не понял, че, с каких это пор заказчику все можно, а?

– Уймитесь, молодой человек, и оставьте ваш автограф под документом, – язвительно напоминаю.

Пробормотав что-то про оплату исполнителям в условиях форс-мажорных обстоятельств, Абибас выхватил у бомжа договор и черканул закорюку огрызком карандаша.

– Дубина, – беззлобно ткнул его в плечо Кепка. – Какие нафиг форс-мажорные, если это фраер в одностороннем порядке крутит условия депрессии, как фокусник мартышку?

Все замолчали и покосились на меня. Я прочистил горло и бросил на бомжа испытывающий взгляд. Тот заглянул в шпаргалку.

– Пацаны, я не думал, что до этого дойдет, – вздохнул бомж и нырнул куда-то вглубь коробки. Спустя миг он вынырнул, и в руках у него была белая, яркая ромашка. Не вру – ромашка! Бомж тяжело вздохнул, покрутил носом и лучезарно улыбнулся беззубым ртом. В его глазах стояли слезы.

– Все будет хорошо, – пообещал он срывающимся голосом, протягивая мне ромашку. Белая Кепка тихо застонал. Абибас отвернулся.

– Спасибо, добрый человек, – улыбнулся я, принимая цветок.

– Катись отсюда, – проскрежетал зубами Кепка. Абибас протянул бомжу платок, и тот промокнул выступившие слезы.

– Больно, чертовски больно, – пожаловался он гопникам. Те печально закивали.

– Скажите спасибо, что я не потребовал обнять меня и по плечу похлопать, – съязвил я. Кепка брезгливо поморщился.

Я разворачиваюсь и чуть пританцовывая иду вперед по подземке. Почему-то навязчивая картинка не исчезает. Наверно, Она судорожно пытается приготовить для меня следующее дно, днище в квадрате, но это требует времени. Птичечка моя, ты была не готова. Это даже приятно, мне впервые удается тебя удивить.

И тогда я увидел ее, мою знакомую жируху. Она пристроила свой необъятный зад на мраморном парапете и сидела, опираясь на стену. Девушка успела переодеться в затасканные джинсы и толстовку. Эти дурацкие джинсы, с дырками. Ее бледные ноги выглядывали в прорези и чем-то неуловимо напоминали колбасу. Вареную, знаете, со складочками и нитяными перемычками? Жируха натянула капюшон чуть ли не до самого носа и затягивалась вонючей сигаретой.

– Ты смотри, кто тут, – удивился я. – Что же мы тут делаем, Королевна дохлых зверюшек и мест с плохой экологией?

– На перекур вышла, – вздохнула толстуха. – Имею право согласно трудовому договору. А то живу у тебя на дне депрессии, будто мне самой заняться нечем. А я похудеть хочу. Одежду красивую купить. Платье и чертовы каблуки. На свиданку пойти. А нет, сиди как проклятая, охраняй твоих вонючих мертвых зверушек в речке.

– Так похудей. Спортом займись. Бегай по утрам до лесочка и назад, – мягко толкаю ее в бочок.

– Дурак, – тихо шипит жируха. У нее трясутся щеки, она плачет. Мне никогда не приходилось еще успокаивать сотрудников своей депрессии, и я не знаю, как нужно себя вести с придуманными жирными девушками.

– А хочешь, я отменю дно депрессии? – внезапно интересуюсь.

– Ты че, с ума сошел? – в глазах у жирухи неподдельный ужас. – А я где работать буду?

– А ты не будешь работать, – помахиваю ромашкой. – Ты похудеешь и будешь на свиданки бегать. Куда сюда еще и работу воткнуть? График и так плотный.

Глаза жирухи подозрительно заблестели. Она хищно облизнула тонкие губы.

– А остальные что? Удалишь мое дно – в другие проход будет закрыт навсегда.

– Обещаю по ним не скучать, – ухмыльнулся я. – Ты не переживай, надо будет – моя что-то другое придумает. Она у меня фантазерка. Вообще по секрету тебе скажу – я с ней разводиться думаю.

Впервые в глазах жирухи увидел неподдельный интерес к происходящему.

– Ну давай, решайся, – и я ткнул девушке прямо под нос ромашку. – Попробуй, погадай на ромашке – любит или не любит?

Та недоверчиво взяла цветок, повертела его в руках и аккуратно оторвала лепесток.

– Любит, – тихо пробормотала она. Я ухмыльнулся и сообщил:

– Дна депрессии первого уровня больше нет.

В этот миг я оказался на своем диване в луже пота. Она смотрела на меня с легким испугом и нескрываемой обидой.

– Вот засранец, – прошипела Она. – Ты зачем все уничтожил? Мне теперь заново все, да? С нуля? Опять двадцать пять?

– Милая, я ведь предупреждал тебя, что сегодня не в духе, – и я расплылся в улыбке. Думаю, со стороны это больше напоминало оскал.

Она вскочила с дивана и выпорхнула в окно, с досадой хлопнув оконной рамой. Обычные женщины после такого больше не возвращаются, но с этой ничего нельзя знать заранее.

– Попробуй медитацию, крутая штука. А не поможет – обливайся холодной водой по утрам, – крикнул я ей вслед.

Блин, как же душно. Надо принять душ.

Ассенизаторы

– Ну ты посмотри на этих фраеров! − Кепка швырнул на стол забегаловки стопку бумаг, и те рассыпались веером. Его напарник в синем спортивном костюме с четырьмя белыми полосками метнул быстрый взгляд и, оценив обстановку, снова принялся читать книгу, покачиваясь на стуле. Кепка раздраженно наматывал круги вокруг стола. Он остановился у окна и стал вытряхивать из пачки сигарету. Та решила, что терять уже нечего, надо довести происходящее до крайности и долго отказывалась вылезать, а потом и вовсе упала на грязный пол. Я сделал глоток пива.

– Не, ну ты видел, ну стерва, а? – взорвался возмущением Кепка.

– Не подписал? – лаконично поинтересовался Абибас. Кепка отрицательно помотал головой. – А я тебя предупреждал, − и напарник снова уставился в книгу.

– Я, Виталий Степаныч, понять не могу, − нервным, прерывистым голосом обратился Кепка к Абибасу. – Почему нет никакой возможности перевести молодых и перспективных сотрудников с грязной физической работы в отдел разработки? Почему мы, Виталий Степаныч, с тобой обречены на прозябание, − Кепка вынул из кармана и стал вертеть в руке игрушку-пищалку для собак, которую отобрал у пациента во время последнего задания. – Почему мы не можем переключиться на создание стратегии, когда главные разработчики воображения уже двести восемьдесят лет наслаждаются своим старческим маразмом? – и Кепка со всей дури швырнул об стену игрушку. Та от неожиданности заорала дурниной. Абибас, который уже привык к вспыльчивому характеру напарника, даже не оторвался от книги.

– Ты, Николай Антонович, уж больно близко все принимаешь, − спокойно проговорил Абибас. – В древнеиндийской культуре существовало понятие каст. Нарушение социальных границ между кастами приводило к таким проблемам, что и не позавидуешь. Но чем плохо? Дал тебе Боженька родиться купцом – вот и дружи с купцами. Повезло родиться брамином – водись с умными и богатыми. А если уж появился ты на свет среди слуг – ищи радость в этой судьбе, и будет тебе счастье. Поэтому, − Абибас посмотрел на напарника, − закройся и включи терпелку. Нервы здоровее и зубы целые.

– Ты, Виталий Степаныч, кажешься умным существом, − вздохнул Кепка, − но порой такую чушь несешь, что и слушать тебя неловко. Какие касты, если мы все – всего лишь одномоментные проявления универсума воображения, в равной степени обладающие его природой?

Кепке и Абибасу снова отказали в переводе в другой департамент. Собственно, Абибасу было уже все равно: он понимал, что за вечности и вечности самые интересные департаменты воображения обзавелись своими авторитетами, а авторитеты обложились особо приближенными и собственными детьми, и потому талантливым парням вроде него и Кепки вход туда закрыт. Но Кепка не сдавался. Его деятельная натура не могла пережить краха амбиций. Радикализм Кепки то и дело навлекал на напарников неприятности – то гнев вышестоящих, то зависть менее талантливых коллег, то просто банальную пьяную драку.

Банальная пьяная драка в институте проектирования воображения выглядит, к слову, совершенно небанально.

Пять лет тому Кепка и Абибас некоторое время работали проектировщиками депрессивных фантазий. Кепка, творческий вундеркинд, создавал смелые воображаемые мыслеформы, а Абибас дотошно их отлаживал. Но руководство отдела пришло в ужас от разработок молодых специалистов и перевело их в тестировщики. От испытаний депрессивных фантазий психическое состояние Кепки и Абибаса пошатнулось, и тогда их на вполне законных основаниях выперли из департамента.

Так они, Кепка и Абибас, стали ассенизаторами воображения. Я познакомился с ними, когда последний раз был с Депрессией – на одном из ее доньев. Хотя по долгу службы напарники должны были меня пугать и расстраивать, но получалось это у них, мягко скажем, так себе.

Ассенизаторы воображения выполняют грязную и неприятную работу. Они маячат навязчивыми тревожными образами, не давая расслабиться после тяжелого дня. Они приходят во сне в серых подворотнях и нагнетают такую тоску, что хоть вешайся – собственно, на это и рассчитано. Они берут на себя все гадкие обязанности, выполняя план по обидам, оскорблениям и унижениям. Утром в воскресенье они мелькают предрассветным напоминанием о незаконченной работе, да так, что просыпаешься совсем и заснуть уже никак не можешь.

Но по-настоящему больно эти ублюдки делают совсем не так. Ассенизаторы – это те твари, которые приходят к вам во сне и нашептывают самые гениальные стихи, идеи и мысли, которые вы забываете ровно за минуту до пробуждения и не можете вспомнить до конца дней, страдая от собственной бесталанности.

– Ненавижу свою работу, − признался мне Кепка. Абибас одобрительно кивнул, не отрываясь от чтения.

– Так увольняйтесь, − предложил я, отпивая пиво из щербатой банки. Мы сидели в воображаемой забегаловке, на быструю руку сконструированной из ошметков рабочих материалов отделения депрессивных состояний – беспросветной безнадеги и уныния. Здесь подавали сушеную рыбу, умершую явно собственной смертью, и кислое пиво в надколотых банках – чтобы не украли.

– А дальше куда? – спросил Кепка. – Положим, уйдем. Дальше что? В воображаемые друзья податься? Кто ж таких братанов захочет, дуся? Думай тыквой своей, что ли!

– А в мнимые враги? – наугад предложил я.

– И не заикайся, − неожиданно горько произнес Абибас, оторвавшись от книги. – Там все автоматизировано на уровне программного обеспечения человека – он сам себе назначает мнимого врага из материального окружения. Все построено в обход воображения. Разгильдяи чертовы, такой проект запороли!

– А чудовища из снов? Монстры под кроватью? Страшные тени? Любовники из фантазий, наконец? – я был удивлен.

– Иерархия, братан, − вздохнул Кепка. – Из ассенизаторов пути только в воображаемые друзья, и это в натуре дауншифтинг. А монстром под кроватью родиться надо, чувак. Он, − и Кепка кивнул головой на Абибаса, − дело говорит. Если ты родился в семье ассенизаторов фантазии, не быть тебе разработчиком. Ни диплом, ни талант не помогут.

Мы молча допили кислое пиво, наблюдая, как по таранке лазят мухи. Абибас сгреб стопку бумаг, а Кепка взял со стола плоскогубцы.

– А это зачем? – поинтересовался я.

– Мы с братаном идем одному фраеру зуб демонтировать, − объяснил Кепка.

– Настоящий зуб? – удивился я. – Разве вы работаете не с воображаемыми субстанциями?

– Грань иллюзорна! – лаконично бросил Абибас, а Кепка клацнул плоскогубцами и положил их в карман штанов.

Жертва

Первой была Кошка.

Ваня придумал ее. Потому что живую мама ни за что бы не разрешила.

Кошка была говорящая, с огромным пушистым хвостом. На одном боку ее шерсть была голубая, на другом ярко-малиновая, а еще крупные оранжевые пятна – очень красиво. Ее звали Кошкой Муркой.

– Мррр, – затарахтела Мурка, как только Ваня выдумал ее. – А что мы будем делать?

– Играть, – тут же предложил Ваня.

Кошка вежливо отказалась играть вдвоем и ушла грустить на подоконнике. Ваня чуть поднатужился и придумал говорящего умного Робота Трансформера и Осьминога Роберта, который работал в полиции.

– Давайте пойдем в опасный поход в джунгли! – предложил Робот. Ему не терпелось проверить, как хорошо он умеет превращаться в пушку и стрелять по воробьям.

– Почему сразу по воробьям? – возмутилась стайка почтенных бородатых воробьев, придуманных тут же по случаю.

– Мы не будем стрелять по воробьям, – решил мальчик. – Мы пойдем на край света и устроим там пикник.

– Что за пикник? – насторожилась Мурка.

– Настоящий пикник, – вдохновился Ваня. – У нас будут бутерброды с ветчиной и сыром, а еще огурчики и яблочный пирог. И никаких муравьев!

– Да, я муравьев тоже не ем, – поморщилась Мурка. – Но зачем нам идти на край света, чтобы пообедать? Почему мы не можем покушать прямо тут?

– Потому что я так сказал! – Ване понравилось, как это прозвучало. – Аппетит надо нагулять, моя бабушка всегда так говорит. Пойдем на край света опасным походом через пустыню. Там ночью будет страшно холодно, а днем ужасно жарко и совсем не будет воды. И нас будут преследовать разбойники.

– Зачем разбойники? – Мурка лениво почесала ухо.

– Потому что в пустынях всегда водятся разбойники. Они охотятся за золотом путников и нападают на караваны торговцев! – Ваня гордился своими знаниями про пустыню.

– Разбойники – это замечательно, – обрадовался Осьминог-Полицейский Роберт. – Я их всех арестую. Пожалуйста, мальчик, придумай мне полицейскую машину, чтобы я отвез злодеев в тюрьму!

– Машины не ездят в пустыне, глупый ты осьминог! В пустыне только верблюды и ходят, – вздохнул Ваня и придумал Верблюда-Невидимку. Мальчик не мог точно вспомнить, сколько у верблюда ног и есть ли у него копыта, но не хотел выдать себя перед новыми воображаемыми друзьями.

В пустыне оказалось действительно очень жарко и все время хотелось пить, но Ваня не ныл, потому что был старшим. К тому же, прямо по следам друзей, порой неуклюже оттаптывая им пятки, крались разбойники в тюрбанах, грозили кривыми кинжалами, скалили желтые зубы, а когда Ваня поворачивался к ним спиной, сразу начинали перешептываться, планируя дерзкое ограбление.

– А ну, тихо мне там! – прикрикивал на них Ваня, грозя кулаком, и тогда разбойники смущенно смолкали, пока мальчик снова не отвлекался от них. По ночам друзья ложились спать прямо на песок, оставляя за главную Сову Маргариту. Она озиралась налево-направо, освещая окрестности зеленоватыми лучами из глаз. Разбойники побаивались совы с ее жутким взглядом, обзывали шайтан-птицей и тоже укладывались спать, шепотом переругивались за песчаными барханами неподалеку.

Через пару дней пустыня вдруг закончилась. По голубому ручейку, который отрезал пустыню от леса, приплыла Рыба Уля.

– Впереди джунгли, и в них много сладких фруктов, – предупредила она, – но и змей тоже много, не ешьте их, а то отравитесь – они ядовитые. А еще там водятся тигры.

– Тигры – это ведь почти кошки, – обрадовалась Мурка, но остальные почему-то были не в восторге.

– Стойте! – из лесу вышел бобер. Он был очень старым. В лапе он сжимал длинный жезл, а его седая борода мела тропинку и тянулась за ним следом. – Я – друид и шаман. Без меня вы не сможете пройти этот лес!

– Почему? – заволновались все.

– Вас боги местности не пропустят, – авторитетно заявил Бобер Шаман. – А со мной пропустят, они меня любят.

– Сам придумал богов? – спросил Ваня с уважением.

– Нет, они сами как-то придумались, до меня, – Бобер сконфуженно почесал нос жезлом, на миг растеряв величие. – Идемте же, путники, – спохватившись, стал басить он, – я проведу вас тропами, о которых лишь зверям известно!

– Вообще-то мы сами себе звери, – фыркнула Кошка Мурка, в пару прыжков оказавшись у развилки, где тропинка сворачивала в густой лес. – И как-то уж мы с лесными тропками справимся, понятно?

– Никакого уважения к служителю культа, – грустно покачал головой Бобер, глядя, как за Муркой потянулась длинная вереница воображаемых зверей. Он повздыхал и поплелся за процессией. В самом хвосте топал свежепридуманный пес-защитник Бобик.

Шли весь день. К вечеру выбрались на берег реки, где песок еще хранил дневное тепло. Там и заночевали вповалку. Наутро продрали глаза, с аппетитом слупили все, что принесли им к завтраку лесные белки и снова отправились в путь. Ване в лесу нравилось больше, чем в пустыне: не так жарко, к тому же, по пути встречались кустики с малиной, шоколадными батончиками и чипсовые деревья.

Не в восторге был только Верблюд Невидимка: сухая трава застревала у него в копытах. Он постоянно отставал от других и ныл.

– Нам еще долго? Я так натер ногу, – хныкал Верблюд, – я не могу идти, пусть меня кто-то на ручки возьмет!

– Цыц! – раздраженно прикрикивал Ваня. – Видишь: все идут, никто не ноет! И ты иди вперед!

– Иду, иду, – покорно вздохнул Верблюд, и, судя по звукам, в этот момент с ресниц его скатились две крупные слезы. Хотя этого никому не было видно, но Ване было Верблюда очень жаль, и он чувствовал себя бесконечно злым мальчиком, который сперва придумал себе зверя, а потом заставил его мучиться.

– Когда мы доберемся до края света, – пообещал Ваня воображаемым зверям, – у нас будет бутербродов с ветчиной – завались! И четыре… нет, пять бутылок лимонада. И пирог с яблоками и корицей!

– А со смородиной пирожки будут? – спросил кто-то из зверей, и тут началось форменное светопреставление:

– А с рисом, яйцом и луком?

– А беляши?

– Желейки будут?

– А можно мне сосиску в тесте?

– Дайте мне банку зеленого горошку! И дольку арбуза! – потребовала Рыба Уля, смешно топая плавниками.

– Я хочу круассан с шоколадом! – стал голосить Ворон в задних рядах. Поднялся такой шум и гам, что все прекратили идти и вопили. То там, то сям вспыхивали потасовки.

– А ну тихо! – Ваня злился на себя за то, поднял такую сложную для зверей тему. Теперь продолжать путь было тяжело, путешественники были расстроены, а некоторые еще и клацали зубами друг на друга, угрожая расправой.

– А мы скоро дойдем? – снова начал тихонько хныкать Верблюд-Невидимка. – Я так натер ногу, так натер, что прямо ходить не могу!

– Прекрати ныть! – Ваня пустился ругать Верблюда. – Смотри: все идут и не ноют – и ты иди!

Верблюд шмыгнул невидимым носом.

– Давайте сопливого зануду в жертву богам принесем, а? – проворчал Шаман Бобер. – И им приятно, и нам веселей идти.

Верблюд испугался и перестал издавать звуки.

К вечеру вся компания дошла до обрыва. Он был ужасно глубокий: в него крикнули «ау!», но оно вернулось спустя целых полчаса и пожало плечами.

– Придется идти в обход, – пожал плечами Ваня. – Мы обойдем по краю обрыва вооон туда, а там можно перескочить на другую сторону, там совсем чуточку.

Мальчик уверенно зашагал вперед. Запыленные воображаемые звери с безразличием поплелись за ним. Они уже дошли до узкого перешейка между двумя сторонами ущелья, когда обнаружили, что та, другая сторона расположена выше, чем казалось – так просто не перепрыгнуть.

– Давайте те, кто умеет летать, поможет перебраться остальным, – предложил Ваня. – Я, например, взрослый. Я перепрыгну. А вот Рыба не сможет, наверное.

Стайка бородатых воробьев молча развернулась и улетела в полном составе.

– Гляньте, что это? – Бобик заглядывал в ущелье, в котором стремительно поднималось вверх, будто кипящее молоко, что-то красное. Становилось очень жарко.

– Отойди, – еле успел оттащить его Ваня, когда из ущелья на край обрыв ляпнула ярко-красная лава, спалив дотла сухую траву.

– Ну и как нам отсюда выбраться? – захныкал Осьминог Полицейский Роберт. – Мы все погибнем!

– Ежу ведь понятно, – отозвался Шаман Бобер и цокнул зубом. – Боги велят принести кого-то в жертву. Или мы кого-то швырнем в лаву, или она выйдет из берегов!

Воображаемые зверята и ребята разом загалдели, стали махать руками и пищать, а кто-то с отчаянием завыл.

– Тихо вы! – прикрикнул Ваня и нахмурился. – Это я вас всех придумал, я и выберу, кого принести в жертву!

– Принеси Бобика, – шепнула Кошка Мурка. – Он грязный и громкий, он нам не нужен.

– Ну уж нет, я охраняю вас, – возмутился Бобик. – Я стреляю лазерами из глаз по врагам и лаю так, что у них мозги из ушей вытекают. Лучше принеси в жертву Бобра! Зачем нам Шаман, если у нас есть лазеры?

– Ну я до тебя доберусь, – Шаман Бобер погрозил Бобику посохом и обернулся к Ване. – Боги накажут, если пожертвуешь шаманом. Лучше принеси в жертву голубоглазую блондинку-девственницу, богам понравится.

– А что такое «девственница»? – громким шепотом спросил Ваня у Робота, который стоял рядом. Тот пожал металлическими плечами. Ваня вздохнул – зря он придумал столько воображаемых друзей, которые умнее его самого.

– Ну, Рыбу Улю принеси в жертву, – кисло предложил Шаман Бобер. – Она же плавает в воде. И в лаве как-то выплывет. Быстренько поплывет, глядишь, и не зажарится сильно.

– Ой да ладно! – Рыба Уля метнула в Бобра ядовитые плевок, но тот вовремя отскочил. – А кто будет травить вражеских подводников, а? У вас что, много рыб, плюющих ядом есть?

– Нет, ты у нас одна, – вздохнул Ваня. – Давайте Кошку Мурку принесу в жертву. Она у нас самая обычная. Никаких у нее особых талантов нет.

– Меня, мррррр, мррррр? – Кошка будто случайно стала ластиться к Ване, и мальчик тут же обмяк. Ведь у родителей не допросишься завести даже самую маленькую кошечку. Мама разрешает только воображаемую.

– А давайте Робота отдадим богам, а? – с надеждой предложил Ваня. – Вытащим из него материнскую плату, а все остальное бросим в лаву, а потом заново всего Робота соберем, и он будто и не умирал вовсе, а?

– Нет, нельзя, я очень сложный и ты не сможешь меня собрать заново, – отрезал Робот. – Даже с инструкцией. Даже если позвать папу.

– Сову Маргариту? – продолжил Ваня

– Дожились! – ухнула Сова. – А кто ночью будет в темноте разбойников высматривать, пока вы все дрыхнете? К тому же, у меня прекрасный музыкальный вкус и самая лучшая коллекция джаза.

– А я провиантом снабжаю, – выступила Белка.

– А я маскируюсь под окружающую среду, – заметил Верблюд Невидимка.

– А я…

– А мы…

Вся толпа галдела, ухала, махала руками, лапами, хвостами и ушами, а лава тем временем молча поднималась вверх, стремясь сравняться с обрывом.

– А ты, Ванюшшшшшша, – громко мурлыкнула Кошка Мурка, – сам-то хорош гусь! Ты придумал эту лаву, да? Ты придумал нас и теперь хочешь убить? То есть, ссссам придумал, сссссам кашшшшшу заварил, а мы настоящие, живые – страдай, мрррмяу?

– Кошка дело говорит! – подхватил Воздушный Змей Питон. – Долой мелкого тирана!

– Уууууубьем диктатора! – взвыл Неволк.

– За ноги-за руки хватай малого – и алга! – предложил кто-то.

– Да вы что? – Ваня не столько испугался, сколько удивился, и сделал шаг назад. – Что я вам сделал плохого?

– Нельзя придумать себе друга, чтобы потом убить его! – Тигр Борька шел прямо на мальчика, и в желтых глазах зверя плясала лихая злость.

– Верно, – подхватил Ворон. – Ты первый начал, ты нас придумал. А мы тебя об этом не просили!

– Я из-за тебя таааак ногу натер! – зарыдал в голос Верблюд. – а ты меня ругал и пирожка я так и не получил!

– Пирожок на пикнике будет, – в отчаянии выкрикнул Ваня. Прямо на него с тихой яростью двигались его воображаемые друзья. Небольшие шаги сотен лап, копыт, ног гулко отзывались под Ваниными ногами.

– Вали гада! – крикнул кто-то из задних рядов, и Ваня, испугавшись, попятился. Тапочек заскользил по сухой земле, нога поехала, и мальчик, не удержавшись, сорвался вниз, навстречу кипящей красной лаве. Та быстро поглотила его.

– Бульк, – не смог промолчать Попугай Кеша. Он был туповатой птицей. Долины и горы снова сжались до размеров детской комнаты.

– Ну-с, а теперь, – Кошка Мурка в несколько прыжков добралась до двери детской комнаты и распахнула ее настежь, – мы свободны.

Звери злорадно переглянулись.

Первой вышла Кошка.

Мост

– Ну чё сидим, рот открывай, – тип в белой кепке сдвинул брови. – Ща заделаем тебе феншуй.

Я послушно открыл рот, и Кепка полез в него пальцами.

– Эээ… может, перчатки наденете хоть? – выплюнул его пальцы я.

– Не до жиру, – ухмыльнулся Кепка. – У меня знаешь сколько таких, как ты?

Тип в спортивном костюме, который наблюдал за нами чуть поодаль, одобрительно кивнул. Я поерзал задом на деревянном ящике. Мы прятались от мелкого осеннего дождя в хозяйственной хибаре во дворе. Раньше дворник хранил тут шланги и метлы, но со временем это помещеньице облюбовали ушлые подростки и вороватые бомжи. Теперь здесь был, так сказать, клуб по алкогольным интересам с минималистичным дизайном – пару деревянных ящиков и прожженный матрас. Дополняли атмосферу окурки, пустые бутылки и шприцы. Дверь была давно снята с петель, и я мог видеть, как моросит дождь, нанося влажный блеск на россыпи желтых листьев.

– Так шо, мост на место ставим или глазки строим? – уточнил Кепка. Я обреченно вздохнул и открыл рот.

А все началось с того, что полгода назад я потерял зуб.

– У меня для вас плохие вести, – лицо врача было торжественным и скорбным одновременно. – С сожалением сообщаю, что ваш зуб ушел в мир иной.

– Давно? – глупо спросил я.

– Скажем так: предпосылки сложились давно. Проще говоря, он тяжело болел, – и врач прочистил горло.

– А как же теперь? – тупо спросил я.

– Предлагаю сделать мост, – врач взял быка за рога. – Во рту незаменимых кадров нет. Я понимаю, вы сейчас думаете, что я чересчур циничен. Но поверьте, я каждый день вижу подобные потери. Сегодня рана потери еще слишком свежа, не принимайте никаких решений за или против искусственного зуба, приходите в себя. А там подумаете. Знаете, иметь зубы – это такая радость…

Я держал траур положенное время, но после сдался и согласился на мост. Доктор пыхтел над моими зубами месяц. Мост должен был держаться на нескольких здоровых соседних зубах, но те оказались психологически не готовы, и мы с врачом приняли тяжелое решение умертвить их нервные системы. Доктор пилил их, а я водил к гештальт-терапевту. Совместными усилиями мы смогли заручиться если не поддержкой нужных зубов, то как минимум их непротивлением. В ходе физическо-психологической работы с ними зубы утратили всякую жалость к себе, став беспощадными машинами для крепления моста. Они молчали, когда врач опиливал их, они не реагировали, как раньше, когда я ел холодное или горячее. Думаю, если бы эта пара родилась людьми где-то в феодальной Японии, они были бы хладнокровными самураями.

Был изготовлен и сам мост. Мы познакомились с ним как-то утром на приеме. Он был безжизненный и безразличный, как робот. Он, конечно, не мог заменить мне ушедший в мир иной зуб, но мог исправно выполнять его функции.

– Ставим? – аккуратно спросил врач. Я кивнул.

И мне установили мост.

– Первое время могут быть непривычные ощущения, – предупредил доктор. – Так всегда бывает, когда заполняешь душевную пустоту. Или, хм-хм, физическую. Попробуйте привыкнуть, если будет совсем неудобно – приходите.

Я вышел на улицу. Во рту было непривычно многолюдно, вернее, зубно. Я попробовал улыбнуться, как вдруг почувствовал внезапную и резкую боль в голове. Последнее, что я запомнил – свист в ушах и приближение асфальта.

Очнулся я на куче листьев во дворе. Голова трещала, на затылке наливалась шишка. Во рту не было моста. Саднили маленькие ранки и порезы на десне. С трудом я добрался домой.

С утра под дверью квартиры я нашел записку.

«За мост с тебя десять кусков. Обратишься в полицию – мы его сломаем. Деньги упакуй в конверт и брось в почтовый ящик по адресу Кривокозюлинская, 6 между 7 и 8 утра. Срок акционного предложения – 3 дня».

– Он снят, – доктор, к которому я отправился тем же утром, снял и протер очки. – Его просто сняли. Чисто сработали, сразу видно, что профи, – доктор ощупал мои зубы, и в его голосе прозвучало уважение.

– И что мне делать? – спросил я.

– Давайте заново мост готовить.

– Мне записку вот подбросили, – я протянул ему бумажку. – Что думаете?

Доктор нахмурился, и брови его почти встретились.

– Я бы советовал не ерепенится и заплатить, – тихо заметил он и бросил на меня, как мне показалось, умоляющий взгляд. – Деньги вы себе новые заработаете, а мост, под вас лично сделанный, не так просто получить. Да и время сэкономите. К тому же, у них, судя по всему, опыта хоть отбирай, сработают аккуратно. Вам головняка меньше, мне головняка меньше…

Я молча забрал у него записку.

Весь день я мучился. Порылся в интернете и обнаружил, что не я один вляпался – в городе уже год орудовала банда стоматологов-гопников. Они выслеживали людей, которые ставят себе мосты, оглушали своих жертв, снимали мосты и вымогали за них выкуп.

«Поставила мост. Сняли на следующий день прямо у меня дворе», – жаловалась одна женщина на форуме. – «Блин, лучше б изнасиловали. Решила не поддерживать их преступный бизнес, пошла к врачу и сделала новый мост, но теперь боюсь улыбаться на людях».

«Помогите! Сняли мост в чужом городе! В командировку поехал на свою голову! Что делать?» – в панике писал один пользователь.

«Это явно по наводке», – со знанием дела писал пользователь со статусом «Бывалый».

«Найди умельцев в своем городе и возьми у них неликвид. Знаю одних, они по всей стране работают», – советовал другой. – «Адресочек сайта черкану тебе в личку».

«Я журналист и пишу статью о черных стоматологах», – расшаркивалась одна пользовательница. – «Ищу истории о необычных съемах мостов. Может, кто-то из пользователей форума с чем-то таким сталкивался?»

«Вы нормальная вообще?» – интересовался администратор форума. – «То есть, с самой ситуацией, когда стоматологи-гопники снимают у тебя мост и вымогают деньги, чтобы поставить его обратно, все хорошо?»

«Ну, возможно, кто-то нашел новые пути выхода из ситуации, кроме нового моста или откупа разбойникам», – тушевалась журналистка.

«Большая база мостов-неликвидов. Анонимно, недорого, оперативно, по всей стране. Примерка бесплатно. Мой канал в телеграме ХХХ», – сообщал пользователь с ником ХХХ.

«Лови его, это черный стоматолог!» – бросались в виртуальную погоню пользователи.

«Щас я его по ай-пи вычислю и сообщу куда надо!» – важно обещал администратор форума.

В сухом остатке я потратил сутки, перечитывая форумы жертв банд стоматологов-гопников. Как водится, готового рецепта не было. Единственное, что я точно понял – у меня только два варианта: или идти на принцип и делать новый мост, или заплатить этим бандитам. Поразмыслив, я решил заплатить им. Пару раз перечитал записку и наконец смог оценить не то описку, не то намеренное упоминание об акционной цене.

– Значит, потом тоже можно будет выкупить мост? – подумал я. – Просто дороже? Надо будет спросить.

Я собрал нужную сумму. Через день, ровно в 7:05, я, воровато оглядываясь, забросил толстый конверт в почтовый ящик на Кривокозюлинской. Из окна на первом этаже на меня посмотрел серый кот и, как мне показалось, ехидно улыбнулся. Я развернулся и пошел домой.

Спустя час мне позвонили на мобильный с анонимного номера.

– Так. Деньги мы получили. Через два часа чтобы во дворе был. Тебе с установкой? – поинтересовался грубый голос.

– Желательно, – у меня резко пересохло в горле.

– Принято, беру с собой спеца, – и грубый голос сбросил вызов.

Через два часа я сидел на лавочке во дворе и выжидающе поглядывал на дорогу. Мне было интересно, как выглядят «черные стоматологи». Но они вынырнули откуда-то у меня из-за спины, буквально материализовались из неоткуда. Я вздрогнул, когда мне на плечо легла чья-то рука.

– Значит, так, – заговорил один из них, такой себе серый человек в спортивном костюме. Я мысленно окрестил его «Абибасом» − у него на костюме было не три, а целых четыре белые полоски. – Не поднимаем волны, муся, цивилизованно идем в дворницкий сарайчик и даем моему коллеге спокойненько установить мост. Понятно?

– А обезболивающее? – глупо поинтересовался я.

– У меня с собой только общий наркоз, – ответил второй, помахивая маленьким ломиком. В толстовке и белой кепке, надвинутой на брови, он больше напоминал спортсмена, чем стоматолога.

– Не надо общий, – попросил я. – У меня еще с более раннего вмешательства шишка не прошла.

– Да я ж для любимых клиентов все аккуратненько, – жутко улыбнулся Кепка. – Без сотрясений и трещин в черепушке. А ведь этим ломиком чудеса можно творить!

– Слушайте, – решился я. – Вы в записке мне написали, что цена за мой мост акционная. А потом она просто выше будет, да?

– Не, просто слово «акция» работает без сбоев, – пожал плечами Абибас. – Топай давай, у нас с напарником сегодня еще три установки и четыре демонтажа.

Я молча пошел к сараю, и стоматологи грузно потопали за мной.

***

Несмотря на антисанитарию и грубость, Кепка поставил мне мост действительно хорошо. За три дня я привык и уже через неделю мог уплетать стейки. Правда, денег на них не было. Да и улыбаться вне дома я перестал.

Девушки его мечты

1.

Ася была девушкой-мечтой − именно к такому виду воображаемых друзей она принадлежала. Но не то, чтобы она горела желанием составить чье-то воображаемое счастье.

– И зачем тебе это все? – с брезгливостью спрашивали старшие из общежития Будущих воображаемых друзей, наблюдая, как Ася выводит в пробирках новые виды сказочных тварей.

– Ничего вы не понимаете! – возмущалась Ася. – Это несгораемый Феникс, непрерывно бессмертное существо.

– Эх, скорей бы тебя кто-то заказал, − вздыхали старшие. – Вот станешь чьим-то воображаемым другом – и сразу глупости эти закончатся! А то смотришь на тебя – и сразу понятно, что дура дурой. Но ничего, ты не виновата – просто еще не нашелся тот, кто наполнит твое существование смыслом.

– Идите вы знаете куда! – злилась Ася. – Я сама себе смысл! Не собираюсь я никому становиться другом! Не хочу!

– Что значит «не хочу»? – удивлялись старшие. – Все хотят! Нет большего счастья, чем стать чьим-то счастьем! Всех из твоего потока давно уже в друзья разобрали, а тебя все никак, бедняжка! Но ты сама виновата – выбрось глупости всякие из головы, склянки это тоже выброси да стань уже чьей-то мечтой наконец! Сколько можно в общежитии торчать, пора уж с кем-то связать свою судьбу!

Ася с руганью выгоняла непрошенных советчиков, но каждый раз, оглядываясь на себя в зеркало, почему-то испытывала тихое беспокойство в глубине души.

– Курицы, − ругала она старших из общежития Будущих воображаемых. – Чего они все в мою жизнь лезут? Не всем ведь нужно обязательно быть воображаемыми друзьями! Правда же? Ну?

Обычно отражение в зеркале кивало Асе: мол, да, не всем, что за глупости, детка, они просто курицы, что с них взять. Но сегодня отражение как-то странно потупило взгляд.

– И ты с ними заодно? С этими клушами? – разозлилась Ася. Она содрала зеркало со стены и разгромила им свою небольшую лабораторию. Испуганные василиски и гарпии разбежались по всей комнате. Наутро Ася, сцепив зубы, вымела осколки чашек и пробирок, выбросила книги по сказочно-генной инженерии и стала с безразличием красить ногти. Тогда-то на нее и пришла заявка.

2.

Женщина завелась в Сашиной квартире внезапно – он обнаружил ее в кухне с утра. Она сидела за столом в легкомысленном шелковом халатике с сердитыми драконами, нога на ногу. Домашняя туфля без задника покачивалась на большом пальце правой ноги.

– А ты… – попытался с разбегу решить этот вопрос Саша, но замер в нерешительности.

– Утречко. Кофе будешь? – незнакомка улыбнулась Саше, и в ее глазах появилось теплое, медовое солнышко.

– Можно, – кивнул Саша, и незнакомка наугад потянулась к шкафчику у плиты. Через две минуты кухня наполнилась густым ароматом кофе. Саша следил за всем чуть отстраненно.

– А ты… мы… А ты где вообще живе… те? – уточнил он.

Сердитые драконы на красном халатике сморщили смешные рожи.

– А где хочешь, там и живу. Твой кофе, – и водопад темных волос заструился по плечам, встревоженный движением. – Одна ложка сахара, я не перепутала?

Саша пил кофе и пытался вспомнить вчерашний вечер. Но в нем все было весьма обыденно: после работы Саша ужинал пельменями, а потом смотрел какой-то сериал, пока не уснул, полусидя на диване. Незнакомки вчера вечером в доме точно не наблюдалось,

– А откуда вы… – Саша измерял незнакомку взглядом, – ты тут взялась?

Он жадно рассматривал ее. Ничего особенного, ничего сверхъестественного – коричневые волосы, яркие синие глаза, вздернутый нос, хорошая фигура. Грудь приятного размера – не много, не мало. Коленки привлекательные. Ну ничего необычного. Просто среднестатистическая мечта.

– Непосредственно из твоих мечтаний, Саш, – будто услышала его мысли. – Меня, кстати, Асей зовут. Допивай кофе, я завезу тебя на работу.

У Аси был симпатичный городской электромобиль. То, что нужно для двоих. В салоне пахло чем-то приятным. Зазвучал приятный, бодрый джаз. Мелодия перетекала в такт настроению, становясь то игривой и легкой, то глубокой, как небо. Ася ловко подрезала тучного джиповода, и Саша внезапно почувствовал укол гордости. «Ишь, моя-то!», – мелькнуло в его голове.

Так в Сашиной квартире поселилась девушка-мечта. Понемногу холостяцкая берлога становилась все более обжитой. Создавать пространство вокруг себя – это волшебная способность девушки-мечты. Вокруг нее все становится чистым и накрахмаленным, теплым и приятно пахнущим. Саша не удивился, когда однажды с утра встретил на окне цветок в горшке, а в гостиной – пушистый ковер. У Аси же иногда возникали к Саше сугубо материнские чувства. В бытовых делах он был беспомощен как младенец. Когда парень однажды вечером попытался прочистить засорившийся сток, Асино сердце сжалось от жалости: он совершенно не умел управляться вантузом.

– Дай я, – девушка мягко отстранила Сашу, и спустя миг ванна, издав удивленный булькающий звук, с аппетитом засосала воду воронкой.

В другой раз перегорела лампочка в коридоре.

– Не выкручивается, – пожаловался Саша из-под потолка, – стекло снялось, а патрон в плафоне остался. Прикипел что ли?

– Что делать? – поинтересовалась Ася из-под стремянки.

– Плоскогубцы дай. Не вижу ни черта, – бурчал Саша. – Ты не подсветишь мне?

– Секунду, – и коридор озарился мягким светом. Саше наконец удалось выкрутить патрон, и он обернулся к Асе. Та стояла, зажав в ладони патрон лампочки, которую они собирались вкрутить. Лампочка светилась в руке девушки.

– Это фокус? – спросил Саша и выронил извлеченный патрон.

– Нет, я случайно, тебе показалось, – попыталась оправдаться Ася. Она просто забылась на миг.

– Ася, мне надо с тобой серьезно поговорить, − Саша взял лампочку из Асиной руки (та потухла), повертел ее в руках и стал вкручивать на место. Наконец он обернулся к девушке.

– Кто ты? Откуда ты взялась в моей квартире?

– Я же тебе уже говорила, – стала терпеливо объяснять Ася. – Я – твоя воображаемая идеальная девушка. Ты отправил заявку в Страну Воображаемых, и заявленным требованиям отвечала я.

– Так это я тебя создал? – обрадовался Саша.

Асе нужно было объяснить ему слишком многое. И то, что Страна Воображаемых Друзей была таким же материальным явлением, как и его, Сашин мир, но просто находилась она в другом измерении. И что все ее обитатели существовали с безначальных времен. И что порой между жителями этих двух измерений проскакивала искорка, когда один вдруг понимал, что другой где-то существует. И из этой искры возникал мощный костер сильных, длящихся всю жизнь отношений – дружеских, любовных. Эти отношения и весь мыслимый потенциал их страсти и пыла становились топливом для событий, которые кажутся нереальными даже в теории. Из любви к жизни семечко становится деревом. Из взаимной любви мужчины и его мечты последняя становится девушкой и однажды утром появляется в его кухне.

Но все эти сложные пространственно-материальные концепции не выразить двумя емкими словами. Да и так ли это важно на самом деле?

– Да, именно так, ты меня создал, − кивнула Ася.

3.

– Я хочу с двумя ложками сахара, – капризно сообщил Саша.

– Не вопрос, – Ася силой мысли запустила процесс кристаллизации и вскоре достала из Сашиного утреннего кофе лишнюю ложку сахара.

Они жили вместе уже год. Удивительно, но даже когда ты живешь с девушкой своей мечты, вам неизбежно придется привыкать и притираться друг к другу, потому что мечта хороша только в качестве мечты. Последние пару недель Саша был на взводе. Он придирался, ныл и всем был недоволен. Асю тянуло устроить скандал; только за последнюю неделю она дважды мысленно прирезала и выпотрошила Сашу.

– А, опять твои эти женские психозы, − брезгливо комментировал Саша ее натянутую улыбку. Ася молчала, ведь у девушки-мечты не бывает ПМС.

Вечером дверь отворилась, и на пороге показалась совершенно незнакомая девушка. У нее были аномально длинные ноги и очень пышная грудь. За спиной незнакомки прятался Саша.

– Это что значит? – Ася вскинула правую бровь.

– Я Илона, − осторожно выдохнула девушка.

– Это Илона. Я ее неделю назад создал, − несмело объяснил Саша. Илона смотрела на Асю глазами испуганной аквариумной рыбки.

Сперва Асю пронзила острая боль, как и было обещано в пособиях для воображаемых друзей в случае измены человека. Но потом произошло неожиданное: вместо мучительной смерти Асе стало очень смешно. От смеха ее буквально распирало.

– То есть, ты не отличаешь эротическую фантазию от девушки-мечты? – Ася вытирала слезы, набежавшие от хохота.

– За что ты меня так? – обиделась Илона.

– Асичка, когда я создавал тебя, я был молод и неопытен, − важно сообщил Саша. – Но теперь я учел все недочеты прошлой работы. Знакомьтесь: первая в мире воображаемая девушка с регулируемым силой моей мысли размером груди!

– Это страшно неудобно, совершенно непонятно, во что одеваться с утра, − пожаловалась Илона. Она придвинулась к Асе и тихо добавила: − И мне кажется, у этого парня есть и другие нездоровые фетиши.

Дверь распахнулась; на этот раз на пороге стояли два широкоплечих парня-«шкафа».

– Служба безопасности Страны воображаемых, − пробубнил один. – Нам стало известно, что здесь запросили замену воображаемого друга, а ранее запрошенный воображаемый друг не аннигилировался в автоматическом режиме. Мы пришли утилизировать реализованную ранее мечту.

– Ну, зачем же сразу утилизировать, − заважничал Саша. – Пусть побудет, я ее перевоспитаю силой мысли.

– Во дебил, − один «шкаф» толкнул другого локтем.

– Ты кого дебилом назвал? – возмутился Саша и двинул на крепких парней в дверном проеме. Спустя минуту он ожидаемо получил в нос.

Ася, прикрыв глаза, судорожно совершала путешествие между мирами. Она заглянула в Коллегию Старших при общежитии Будущих Воображаемых. Коллегия разбрелась, кто куда, на месте было лишь пару человек. Ася в двух словах обрисовала им ситуацию.

– Бедняжка, − полненькая эльфийка с фиолетовыми волосами сочувственно погладила Асиного астрального двойника по спине. – Это очень непросто – быть чьим-то счастьем. Ну ничего, оставайся, мы подадим заявку на замену личности – ситуация-то нестандартная, но не уничтожать же тебя в самом деле. Так что не печалься, тебя обязательно закажет хороший и добрый человек!

– Да к черту людей! – возмутился Асин астральный двойник. – Почему вы на их стороне? Не всем нужно быть воображаемыми друзьями, дайте мне остаться при Университете Воображаемых в качестве мифического биотехнолога! Я хочу Фениксов выращивать!

– Бедная девочка от горя совсем повредилась рассудком, − покачала головой эльфийка, обращаясь к супергерою, заполняющему кипу бумаг. – Зови-ка службу безопасности, похоже, с этим ничего не сделать.

– Только зря время на них потратила! – возмутился двойник, возвращаясь к Асе.

Девушка открыла глаза; Саша в аккурат получил в нос.

– Ася, что стоишь, как засватанная! – возмутился Саша, вытирая разбитый нос. – Я же запрограммировал тебя меня защищать!

– Саша, это зашло слишком далеко, − Ася бросила на него печальный взгляд. – Возьми себя в руки. Или ты забыл, что написано в кодексе воображаемых? Тебе придется пойти с этими ребятами.

«Шкафы» переглянулись.

– Стоп! Так кого мы должны забрать? Кто кого заказал?

– Мы – его, − кивнула Ася на Сашу. – У нас коллективный заказ был. От нас вот двоих.

Илона включилась в игру.

– Да, только мы крепкого брюнета заказывали, а пришло это недоразумение с пивным пузом, − сообщила она, тихонько поинтересовавшись у Аси: − Твои условия?

– Никаких саморегулирующихся сисек и прочего изврата! – одними губами произнесла Ася. – Сугубо девичья компания. Ты в деле?

– А то! – Илона закатала глаза.

– Так кто тут кого заказал? – окончательно запуталась служба безопасности.

– Я! Я их заказал! Эту я придумал год назад! А эту неделю тому, видите, какая у нее грудь! – завопил Саша, указывая пальцем на девушек.

– Теперь вы понимаете, почему мы вас позвали? – с грустью глядя на охрану, спросила Ася. – Наш воображаемый парень совершенно съехал с катушек. У него, кажется, комплекс творца. Мы просто боимся, что он нас как-то прирежет во сне.

– Понятно, − кивнули «шкафы» из службы безопасности, и через миг ни их, ни Саши больше не было в комнате.

– Ты не имеешь ничего против домашних животных? – обернулась Ася к Илоне.

– Любые зверюшки на твой выбор! А у тебя нет аллергии на пыльцу? − широко улыбнулась та.

4.

– Ужин на столе! – Илона выпорхнула из своей комнаты, сопровождаемая криками попугаев, и бросила на стол увесистую кисть бананов. Феникс проворно ухватил один плод и отлетел на почтительное расстояние, чтобы Ася не отобрала добычу.

– Отдай! А то опять пронесет! – Ася потянулась было к Фениксу, но тот упорхнул в параллельное измерение, не выпуская из лап банан.

– Вот там и обгаживай все! − досадой крикнула девушка птице вдогонку.

Из комнаты Илоны доносился запах влаги и зелени; тропический лес, пространство которого то увеличивалось, то сужалось в зависимости от настроения девушки, жил своей жизнью. Ася очистила банан от кожуры и осторожно откусила кусок.

– Он сладкий, − бросила она радостный взгляд на Илону. Подруга, замершая было в ожидании, издала победоносный вопль: уже неделю она пыталась вывести бананы, похожие по вкусу на бананы, но получалась почему-то только селедка.

– Ураааа! – вопила Илона, перекрикивая попугаев. – К черту мытье посуды! Давай расколотим тарелки и выбросим сковородки! – и прошлась колесом по комнате.

Ася счастливо улыбнулась. В этот момент она почувствовала, как навсегда утратила дар жарить самые вкусные оладушки во Вселенной.

Цикл «Коротыши»

Знакомый

Возле Колизея молодой итальянец с бездонными глазами продавал холодную воду из бочки. Младенец беззаботно сосал материнскую грудь, когда вдруг выплюнул сосок и расплылся в беззубой улыбке.

– Иль диаволо, − узнал малыш и рассмеялся собственной сообразительности.

Молодой итальянец отшвырнул ковшик, зашипел и, превратившись в черную кошку, убежал прочь.

Миссия

Мы идем по морскому берегу, самой кромке воды. Ноги утопают в мокром песке, и набежавшая теплая волна щекочет пятки, оставляя чуть заметные ямки в песке вместо наших следов.

– Ты точно уверен, что это спасет мир и именно я для этого нужен? – тревожусь я.

– Абсолютно, − киваешь ты в ответ.

– Не герой я вовсе! Я вообще мастурбирую по средам! – выкладываю козырь.

– Да, я в курсе. Многие так делают. И что?

– В трамвае, когда еду мимо детского сада!

– Послушай, − ты становишься передо мной и заглядываешь прямо в глаза. – Каждый из нас заполняет собой ту нишу бытия, которая скроена специально для него. Твоя ниша пустует, и в мироздании остается брешь с тебя размером. Если ты ее не заполнишь, этого не сделает никто. И, кстати, на твоем месте отказываться выполнять свое предназначение – огромная глупость. Ладно бы у тебя впереди маячила судьба навозного жука. Но у тебя блестящее геройское будущее, а ты уже полчаса ломаешься и отказываешь мне в любезности спасти мир, который я люблю больше, чем себя!

– Слушай, − вздыхаю, − я не думаю, что подхожу для роли спасителя человечества.

– А кто тебе сказал, что речь о человечестве? – удивляешься ты, выдувая легкий дымок.

Почему-то, когда я думаю о человечестве, перед моим внутренним взглядом пробегают лица всех, кто обижал меня. А обижали меня много и с выдумкой. В школе, дома, на улице, на учебе и работе. Даже товарищи по сетевой игре, свиньи такие. Значит, речь не о людях? Так с этого же и надо было начинать!

– Тогда я в деле, − киваю. – Спасу твой мир по сходной цене. Любой, кроме человеческого. Обсудим детали?

Мы идем по морскому берегу, самой кромке воды. Набежавшая волна делает наши следы такими похожими, хотя за мной тянется чуть заметная вереница следов босых ступней, а за тобой – копыт. Впрочем, это неважно, это уже совсем несущественно.

Крошки Божьего пирога

Бог резал пирог и стряхивал крошки на карниз.

И вот первый человек крадучись пробрался и ухватился за крошку. За ним и другой. А там набежала толпа, и стали люди с криками делить крошки Божьего пирога.

– Это мое, мне это дали! Отдай, а то вспорю тебе живот ножом! – угрожали они друг другу.

– Шу! – постучал Бог пальцами по стеклу, и люди, перепугавшись, попадали на ветки дерева под окном, где голосили, что Бог их оставил и разлюбил.

– Забавные, – отметил Бог и взялся резать следующий пирог.

***

– Это я, твоя внучка Красная Шапочка! – пропищал Волк фальцетом.

Глуховатая Бабушка сперва подумала, что наконец принесли долгожданную пенсию, но, приоткрыв дверь на цепочке, увидела плохо замаскированную волчью морду.

– Колбаса, – закрутилось в ее голове, – буженина, жаркое, солонина, пирожки..

– И зельц! – с удовольствием завершила свою мысль старушка, оценивающе поглядывая на крупные волчьи уши.

***

– Как быть? Что делать? Ждать или действовать? Вот бы судьба подала мне знак, − подумал он и вдруг заметил, что ему зажёгся зелёный свет. Он стал переходить дорогу, и его тут же сбила машина, которая мчалась на огромной скорости.

***

Погиб злой-презлой оборотень, который тысячу людей поубивал. Попал в ад, а ему и говорят:

– А ктооооооо тут хороший мальчик, ктооо у нас хороший мальчик?

Машина, которая ездит на воде

А один человек придумал машину, которая на воде ездит. Взял другую машину, обычную, приладил в нее водомотор особый и давай ночью по городу ездить. Но скучно ему самому. Пришел он к другу и рассказал про машину. А друг ему:

– Ты, дурак, никому больше не говори об этой машине! − и к окну подходит, выглядывает, не слушает ли кто. Не слушали, дело-то на восьмом этаже происходит.

– Ты, − продолжает друг, − никому про эту машину не говори, а то тебя со свету сживут хищные нефтяные корпорации!

Смекнул человек, что друг-то прав и больше никому про машину не рассказывал. Катаются они, бывает, с другом ночью на машине, а раз и вовсе решили на рыбалку поехать. Набрали с собой пять канистр воды и едут. День едут, ночь едут. Тут глядят − топливо заканчивается. Остановились в чистом поле, пока не рассвело, достали канистры и давай воду в топливный бак лить.

А в том поле чистом турист один ночевал в палатке. Только палатку у него медведи отобрали и съели, пока он спал, потому ночевал турист в палатке, но без палатки. Открывает он глаза и видит: какие-то люди прямо в топливный бак воду льют.

– О Господи, − не выдержал турист, − неужто это единственная в мире машина, которая на воде ездит, самая экологичная машина на свете?

Переглянулись друзья, канистры с водой отставили и к туристу медленно пошли.

– Мужики, вы че? − перепугался турист. − Я же свой, я же за экологию!

– Понимаем, мужик, ничего личного, − вздыхают человек с другом и достают из карманов водяные пистолеты.

Жареная печенка

Я жарила на кухне куриную печень Мужа на ужин, а вокруг меня толпились души убитых кур. Они презирали меня настолько сильно, насколько мертвые могут ненавидеть живых.

– Не обижайтесь, − попробовала разрядить обстановку я. – Я ваши печени есть не буду.

– Камень с души упал! Прямо полегчало, да! Ах умница, все разъяснила! – сердито закудахтали мертвые куры.

– Знаете, что? – я повернулась к ним с лопаткой. – А вы уже забыли, как в прошлой жизни вы с аппетитом трескали мою печень, а? А мозги и вовсе отварили, да подали с зеленью!

Куры неодобрительно заквохкали, но крыть было нечем: ели ведь, виновны по всем статьям.

– Ну тогда, − елейно заговорила одна из куриц, − в следующей жизни опять меняемся местами. По логике вещей, ничего личного! Мы пожарим твою печень!

– Стоп-стоп-стоп! – снова подняла лопатку я, хотя лук подгорал на сковороде. – Вот тут вы ошибаетесь: я же не буду есть ваши печёнки. Это еда для Мужа, а я вообще вегетарианка.

– Так и мы ведь есть не будем, а только поджарим, − злорадно пообещала мертвая курица, и остальные одобрительно закивали.

Собачки

Возле пункта приема сырья собачки стояли в очереди. Они пришли сдать ненужную шерсть для поясов из собачьей шерсти, которые так любят носить пожилые человеки. Собачки были предельно вежливы, никто не лаял и не дрался за место в очереди, а просто стоял и держал в зубах свой пакетик, степенно ожидая, когда подойдет его очередь зайти в будочку пункта приема.

– Здравствуйте, − говорили в пункте приема очередной собачке, − давайте ваш пакетик, взвесим-ка его. Триста грамм – отлично! Как оплату возьмете: денежкой или, может, три баночки собачьих консервов?

– Денежкой, − лаяла собачка, − у меня консервный нож для правши, а я − левша.

Она аккуратно зажимала в зубах купюру и, помахивая хвостом, уходила.

– Здравствуйте, − говорят следующей собачке, − давайте взвесим ваш пакетик. Ого, восемьсот грамм! Постойте, а что это… Вы зачем завернули какашку в шерсть? Хотели получить больше денег? Как вам не стыдно, а еще собачка!

Собачке ужасно стыдно, и вовсе не оттого, что она спрятала какашку, а оттого, что так глупо попалась на этом. Ей очень хотелось больше денежек или хотя бы консервов, что же, можно и консервов. Но теперь, судя по всему, не достанется совсем ничего и следующий раз придется идти и сдавать шерсть в пункте приема на отшибе города, где автобусная остановка в ужасно неудобном месте. Эх.

– Аыыы, − тихонько заныла от скуки собачка, чья очередь как раз подходила. Она сегодня, пожалуй, возьмет оплату консервами. Ей лень идти в магазин и придумывать, на что бы потратить деньги. Можно было, конечно, отдать их своему человеку, и он бы ужасно обрадовался. Но вчера он нашкодил, жутко напился и обзывал ее дурой ушастой, поэтому сегодня собачка демонстративно принесет домой консервы и будет кидать на своего похмельного человека победные взгляды. С людьми нужна строгость, как себя поставишь – так и будут к тебе относиться.

Ежи

Возле рынка продавали ёжиков в жестяных кружках. Они довольно беспомощно жмурились на солнце, развернувшись и выставив на общее обозрение мордахи.

– Какие-то ежи у вас совсем кислые, − сказала толстая тетка, аккуратно ткнув ежу пальцем в пузико. Еж лениво махнул лапкой – места на то, чтобы свернуться, в кружке не хватало. Да и угрозы он не почуял – от тетки пахло колбасой, она явно была сытой и потому можно было не бояться, что она его съест.

– Так жарко ведь, − отвечал продавец. – Еж на солнце разморился, угрелся, вот и сидит сонный. Вы не смотрите даже, ночь придет – так он не то, что мышке какой-то, он вам хребет перегрызет!

– Придержите ежей, мущщина, − возмутилась толстая тетка и засеменила прочь, обиженно тряся попой.

Один из ежей в дальнем ряду перевернул свою кружку, выкатился из нее, потянулся и потопал к продавцу под зонтик – сделать глоточек апельсинового сока и намазать пузико и нос кремом для загара.

– Ни к черту торговля сегодня, − вздохнул продавец.

Хочу на море

Мне позвонил врач и сердито спросил:

– Вы ко мне прийти не хотите?

– Не хочу, − говорю, − я на море хочу.

Врач расплакался и бросил трубку.

Мне написали с работы в субботу:

– Ну и где же отчет? Разве вы его сдать не хотите?

– Не хочу, − им пишу, − я на море хочу.

На работе молча покачали головой.

Знакомая тетка на базаре мне томат предлагала.

– Забери, − говорит, − смотри, какой сочный, ну разве не хочешь?

– Не хочу, − очи долу, − я на море хочу.

Тетка укусила помидор, и по щеке ее скатилась слеза.

Дочь голосила за дверью:

– Мама, скорей, я хочу в туалет!

– А я уже не хочу, − вздыхаю, − я на море хочу.

Теперь с утра и до ночи я очень занята, очень.

Я на море хочу.

Я и писать-то об этом не хотела, я в основном на море хотела.

Джордж

– Джордж, мое терпение скоро лопнет! – бушевала Ма. – Сколько можно это терпеть? Как ты смел прогулять школу? Ты ведь обещал исправиться!

– Ну и что? – запальчиво крикнул Джордж. – А ты обещала меня не пилить – и где мы теперь? Как же ты мне осточертела!

Ма ахнула, и в разговор вступил Па.

– Что ты себе позволяешь? – возмутился он. – Ты забылся, что ли? Немедленно в свою комнату! В школу – и домой, в школу – домой, все под моим личным присмотром! Сам тебя за ручку водить буду!

– Тебе быстро надоест, − Джордж надеялся, что Па блефует.

– Не переживай, мне интересно посидеть на уроке химии и посмотреть, как ты блистаешь знаниями, − саркастично заявил Па. − И даже не заикайся о карманных деньгах до конца месяца! А теперь извинись перед Ма и живо в свою комнату!

Джордж фыркнул и молнией метнулся к двери на втором этаже.

– Ненавижу вас! – донеслось сверху. – Во всем мире нет ни одной живой души, которая меня понимает!

– Он не извинился, − в полголоса заметила Ма. – У подростков плохая память. В следующий раз давай ему новое поручение только тогда, когда он выполнит предыдущее.

Джордж тем временем распахнул окно и пробрался на крышу. Он часто так делал. Белое постапокалиптичное солнце было совсем близко – будто прямо над их кислородным кластером. Джордж улегся на крыше. Он думал о том, что обречен жить с Ма и Па. Джордж остался заложником умного дома и электронной обслуги, которая заменяла родителей во время их командировок. Мальчик не знал, что случилось с его родителями – после Большой Катастрофы выжили единицы, и они давно эвакуировались на Марс.

Белый свет заполнял собой все небо. Джордж щурился и думал о том, что придет завтра, послезавтра, другой месяц, а может, и год. Когда он умрет, Ма и Па отключат генератор кислорода, выключат дом и запустят форматирование своих жестких дисков.

Манговый смузи

В обед мы сидели на фудкорте, в эко-кафе полезной пищи, лениво потягивая манговый смузи, когда кто-то вдруг предложил:

– А может, на шашлыки на дачу?

Вопрос поставил в тупик. То есть, хотим ли мы сейчас бросить наше сладкое ничегонеделание, терпкий манговый смузи и погрузиться в душную машину? Хотим ли мы с азартом бегать по магазину, сгребая куриные окорочка, помидоры, огурцы и зелень? Хотим ли мы переворачивать хлебные полки в поисках свежего тонкого лаваша? Хотим ли мы ругаться, что дрова отсыревшие? Хотим ли мы после тонкого, изысканного мангового смузи давиться горячим шашлыком, грубым и примитивным, как наскальный рисунок?

Конечно, хотим, что за глупые вопросы!

И мы азартно толкались в магазине, забыли дома соль, не ехали, а летели, но низко летели, чтобы патруль ничего не заподозрил. Но он все же заподозрил, остановил нас и вальяжно поинтересовался:

– Куда же это мы так спешим?

– Как – куда? – возмутились мы. – На шашлыки! Мы торопимся разжечь дрова в старом мангале и прокалить решетку, мы спешим нарезать помидорчики тонким полумесяцем, мы хотим как можно скорее вымыть веник зелени и, похрустывая стебельком укропа, разложить на тарелке, чтобы вода, скатываясь крупными каплями, весело переливалась на солнце! Мы изнемогаем заранее, ведь как ни встань, ветер будет прямо в рожу, и дым щиплет глаза, пропитывая своим запахом одежду и волосы! Мы торопимся закопать картошку, обернутую фольгой, в угли! Мы просто спим и видим, как куриная шкурка будет аппетитно подрумяниваться, и кому-то из нас придется лупить остальных длинной палкой, чтобы они не совались с вилками и непрошеными советами, потому что где есть мангал, там всегда непрошеные советы! Мы спешим нарезать кружочками кабачки и нанизывать их на шампур, перемежая грибочками! Мы мчим на всех порах, чтобы поджарить кусок хлеба с сыром, чтобы сыр чуть расплавился и застыл теплой янтарной слезой! И мы просто-таки по-скотски опаздываем, потому что лимонад уже нагрелся, а у порога нашего дома заскучал сосед по даче с бутылкой грузинского вина!

И патрульный разрыдался, тряся толстым пузом, и патрульный, смахивая слезы, завопил:

– Спешите, бегите, ах, как прекрасна, как уважительна ваша причина!

И мы поспешили-побежали, и мы испекли, и мы лупили друг друга по рукам, чтобы никто не таскал со стола. И мы быстро-бегом натолкали полные животы примитивных, подгорелых, первых в сезоне шашлыков, урча, как сердитые неандертальцы-охотники возле костра. И мы так обожрались, что в конец обессмыслились и теперь едва можем вздохнуть. Лишь сидим, охаем и беспомощно вращаем глазами, мучимые изжогой.

Чертов манговый смузи, ну что же ты наделал!

Пирог

– На следующей неделе у нас на оркестре в музыкалке Новый год. Сказали принести сок и…

– И пирог?

– Да, пирог со сливами и шоколадной крошкой. Или с кисловатыми яблоками, сладким белым изюмом и корицей. Или с заварным кремом.

– А нам учительница сегодня сказала, что в следующую среду мы празднуем Новый год. Надо костюмы, маски, стихи и…

– И пирог?

– Да, пирог. С капустой на сливочном масле или с мясом с морковкой. Или с зеленым луком и яйцом. Или с творогом и изюмом.

– Это уже ватрушка, а не пирог.

– Тогда с творогом и клубникой. Или с грушей и ванильным соусом. А сверху чтобы взбитые сливки. Словом, пирог обязательно, костюм не так важно.

– А у нас на следующей неделе будет презентация нового продукта зарубежным партнерам. Как проведем – так и получим грант на следующий год. Нужно показать в доступной и развлекательной форме все наработки, опросы, протоколы фокус-групп, финансовые выкладки, исследования из лабораторий и…

– И пирог?

– Что?

– Пирог?

– Нет, конечно, только наработки.

– Прости, захлопоталась я совсем с этими детьми, праздником и выпечкой. Уже путаю, что куда надо.

*

Через неделю.

*

– Как твой праздник в школе?

– У меня был самый вкусный пирог среди снежинок! Так завуч Катерина Викторррна сказала!

– Как все прошло на музыке?

– Мать, пирог – просто огонь, дирижер ел и нахваливал. Хорошо, что ты большой испекла – всем по куску досталось.

– А как твоя презентация?

– *кисло* Знаешь, твой пирог – это единственная часть презентации, которая понравилась зарубежным партнерам.

– О боже, я тебе дала с собой пирог? Вот дура!

– Не переживай, он пришелся кстати. По крайней мере, хуже точно не стало. А твои дела как? Как твои успехи?

– Думала о том, зачем я живу. Смысл жизни пока не нашла, но нашла пирог. Со шпинатом и брынзой в пресном тесте. Тоже неплохо, правда? Хочешь кусочек?

Я найду тебя

– Мама, папа, – курчавый малыш замер в дверном проеме. Мама и папа, сидевшие на диване в обнимку, обернулись. – А почему я у вас родился?

Родители чуть сконфуженно переглянулись.

– Ну, видишь ли… Когда мама и папа очень любят друг друга…

– Ой, ну вас с вашим сексом, – с досадой махнул рукой ребенок. – Я не про это! Почему я появился именно у вас? Почему меня не родила соседка тетя Валя?

Мама и папа снова переглянулись, на этот раз в растерянности.

– А почему ты бы хотел родиться у тети Вали? – осторожно уточнила мама.

– Она Сеньке разрешает смотреть мультики до десяти вечера, – признался ребенок. – Но вообще она мне не нравится. Такая крикливая! Ты, мамочка, самая лучшая на свете, я тебя люблю!..

На лице у мамы заиграла улыбка.

– …Но я все равно никак не пойму, почему я родился у вас с папой, – мальчик сел рядом с родителями на диван. – Почему ты, папа – мой папа? Почему у вас родился именно я, Леша, а не какая-то Маринка?

– А мы и не хотим Маринку, – поспешно вставила мама.

– Конечно, не хотите, я ведь самый лучший, – безапелляционно заявил мальчик. – Почему бабушка – моя бабушка? И почему я родился семь лет назад, хотя мог потерпеть и родиться вчера? Вы не знаете?

Родители переглянулись пожали плечами. Они выглядели очень удивленными.

– А может, – стал фантазировать Леша, – вы прежде, чем родиться сами, подписали какой-то договор? Что встретитесь, поженитесь, родите мальчика Лешу? И я подписал договор, что согласен родиться у вас? А может, мы с вами жили раньше, много-много дет назад, и тогда так сдружились, что решили и в этой жизни не расставаться? А может…

… Леша не помнил, что в одной из прошлых жизней он действительно уже встречался и с мамой, и с папой. Он познакомился с будущим отцом в тот момент, когда проломил ему череп кистенем во время боя. Ловко извернувшись, он проткнул живот другого вражеского воина и несколько раз провернул оружие.

– Я найду тебя и отомщу в следующей жизни! – прохрипела перед смертью будущая Лешина мама.

Я толстая?

– Я толстая?

– Нет, – спешно отозвались горы. – Нет, – торопливо подхватили леса. – Нет, – убежденно зашептали спящие дома. – Нет, – закивали фонари у дорог. – Нет, – взвыл ветер. – Нет, – завопили ночные городские кошки. – Нет, – в ужасе запищали мыши в подвале. – Нет, – зловеще каркнула ворона, заглядывая в освещенное окно.

– Нет, не толстая, – скорбно сложила губы складкой продавщица косметики тетя Варя в экране ноутбука. Ее вызывали как скорую психологическую помощь по Скайпу. – Тут хайлайтером подмажем, там антицеллюлитным кремчиком обработаем, сделаем контуринг, пудровые бровки – и прямо конфетка худенькая, а не девочка.

А что оставалось? Цирковая воздушная гимнастка Стелла перебьет всю посуду в доме, переломает своими крепкими руками всю мебель, выбьет стекла в окнах, схватит кошек за хвосты, раскрутит да зашвырнет за синее море, схватит мышек за усы, раскрутит да зашвырнет за полярный круг и расколошматит еще половину города самыми неинтеллигентными методами, если ты ошибешься с ответом. Или с его скоростью.

И тогда цирковая воздушная гимнастка Стелла обратила гневный взгляд на супруга.

– Ты… промолчал?

Супруг, белый клоун Василий Петрович, увлеченно дымил сигаретой, ловко стряхивая пепел в блюдце за миг до того, как он упадет на рукоделие.

– Василий Петрович! Ты промолчал? Я толстая? – загремела Стелла. Горы замерли. Леса застыли. Дома посмирнели. Кошки и мышки обнялись, зажмурившись. Ворона в панике улетела, да налетела впотьмах на столб, сердито и неожиданно для себя крякнув. Продавщица косметики тетя Варя возмущенно приподняла левую бровь.

– Не шуми, моя девочка, не шуми, моя дюймовочка, ребенка разбудишь, – Василий Петрович отложил сигаретку и развернул свое вязание. Он широко расставлял руки, чтобы укутать ставшую необъятной Стеллу с крохотной спящей на руках девочкой. Тепло-кремовая шаль в узор «ананаску» окутала Стеллу, и теперь воздушная гимнастка еще больше напоминала гору, правда, умиротворенную и добрую гору.

– Я толстая?

– Ты самую капельку поправилась после родов, – и белый клоун Василий Петрович чмокнул жену в нос. Девочка у нее на руках улыбнулась во сне.

***

Доигрался

Жена часто говорила Плягунову, презрительно поджимая губы:

– Ох, доиграешься ты, Плягунов!

Иногда Плягунов среди ночи просыпался оттого, что жена на него пристально смотрела.

– Ты чего? – спрашивал тогда он.

Жена вздыхала и поворачивалась на другой бок, смотреть в стену. На самом деле, у нее на голову были надеты неудобные бигуди, поэтому подушка ей давила, но Плягунову казалось, что жена всем видом показывает: доиграется Плягунов, ох, доиграется.

И однажды утром это случилось. Встал Плягунов, глядит на себя в зеркало – а у него рожа небритая. Ладно бы просто небритая – желтоватая какая-то рожа, в целом неприятная.

– Жена, а чего-й то я пожелтел? – удивился Плягунов. Жена заглянула в комнату и сразу прямо поняла:

– Все! Доигрался!

– Так быстро? – удивился Плягунов.

– К врачу иди, – и жена скрылась в кухне.

Пошел Плягунов к доктору. Записался на прием, взял карточку и стал в очереди сидеть. А там и другие доигравшиеся граждане были. У одного голова плохо держалась, он ее все клонил и клонил. Другой белены объелся и теперь страдал желудком. А у третьего из левой ягодицы шило торчало, он даже сидеть не мог и нервно ходил по коридору. Непонятно, почему он не хотел вытащить шило сам, а пошел за этим к врачу, но это его законное право – пользоваться медицинской помощью, и осуждать мы, конечно, не станем. Хотя он занимает драгоценное докторское время с такой пустячной проблемой, когда другие граждане голову еле держат или, как Плягунов, вовсе доигрались.

Когда подошла очередь Плягунова, он зашел в кабинет, отдал карточку медсестре и сел на стул.

– На что жалуетесь? – спросил доктор, не поднимая головы.

– Да что-то я совсем доигрался, – пожаловался Плягунов. Тогда врач взглянул на него и воскликнул:

– Голубчик, а что же это у вас вся рожа желтая такая?

– То-то и оно, – мрачно сообщил Плягунов.

Тогда стал доктор его смотреть. Пощупал пульс и покачал головой. Заглянул в горло, попросил покашлять, почесал бороду, посмотрел линию жизни на ладони и открыл карточку.

– Ой, так вот в чем дело! – вдруг закричал доктор. – Вы, оказывается, наполовину кактус!

– Что? – опешил Плягунов.

– Вот ваш ДНК-тест, – показал доктор, – вот человеческие гены, а вот – гены кактуса, видите, зеленые совсем. После 30 они особо сильно ощущаются. И рожа у вас желтеть начала по этой причине, а не потому, что у вас гепатит или какая другая гангрена. Вы просто гнить начали. Вам плохо зимовку организовали – слишком много жидкости и тепла.

– А что же делать? – растерялся Плягунов. В его планы не входило гнить.

– Нужно вернуться к истокам и создать подходящие условия жизни, – объяснил доктор. – Организуйте себе горшок с землей и сидите в нем, закопав ноги. Попросите на работе, чтобы вам дали холодный кабинет. И бросайте пить, а то уже печень не выдерживает.

– Совсем? – ужаснулся Плягунов. – Даже по пятницам пива нельзя?

– Совсем, – кивнул доктор. – Иначе сгниете до весны.

– Никакой мужской солидарности, – возмутился Плягунов. – Я не для того налоги плачу, чтобы доктор запрещал мне пить!

– А я и не мужчина, – сообщил доктор. – Я женщина.

– А почему у вас борода? – удивился Плягунов.

– Потому что я свободная женщина, хочу – хожу с бородой, хочу – побреюсь, – посмотрела на него врач. – А с такой нервной работой пришлось еще и яйца отрастить. Хотите посмотреть?

– Нет, спасибо, – поспешно отказался Плягунов. – А вы мне напишите какую-то справку на работу?

И доктор написала: «Диагноз: гниение, вызванное кактусной генетикой. Рекомендации: держать конечности в почве не менее 20 часов в сутки; пребывать в помещении с температурой не выше 12 градусов по Цельсию; не употреблять алкоголь, особенно в компаниях, где могут доливать; вода, чай, морсы – минимально».

Плягунов показал записи врача на работе, и тогда его начальник озадаченно почесал лысину:

– Придется тебя, Плягунов, перевести в другой отдел. К бухгалтерам. Там одни овощи у нас.

Посидел Плягунов у бухгалтеров неделю и совсем заскучал: он не умел делать бухгалтерские штуки, боялся степлеров, ничего не понимал в цифрах, потому что плохо выучил их в школе и до сих пор в них путался. А еще ему не нравился певец Олег Злыннык, которого постоянно слушали бухгалтера, падая в обморок от восторга.

– А можно меня перевести в какой-то другой отдел? – спросил Плягунов у начальника. – Туда, где больше букв, а не цифр?

Начальник снова почесал лысину и сказал:

– Нельзя тебя, Плягунов, переводить туда, где буквы. У нас там жарко для тебя слишком, сгниешь быстро. Хочешь, я переведу тебя на работу фикусом? Кактусы у нас уже есть, поэтому кактусом не могу. Будешь кактусом, но по бумагам – фикусом. Сойдет?

И Плягунов кивнул, потому что ему очень не хотелось потерять работу. Конечно, он был очень смущен, потому что не знал, что именно надо делать фикусам и кактусам, но ему пообещали, что начальник отдела его проинструктирует. Назавтра Плягунов пришел в новой розовой рубашке и галстуке – он хотел произвести хорошее впечатление.

– Здоров, – начальник отдела комнатных растений хлопнул его по плечу, а другие коллеги, не вытаскивая ног из горшков с землей, просто помахали Плягунову руками. – Зови меня просто – Борисыч.

Плягунова отвели на его рабочее место – им оказался горшок с землей на подоконнике между вторым и третьим этажом. Земля была сухая и холодная, но это было даже приятно кактусьей сущности Плягунова. Он быстро освоил свои новые должностные обязанности и стал с удовольствием их выполнять. Омрачало его новую работу только то, что коллеги из прошлого отдела приходили покурить и поболтать, а после засовывали бычки в землю, в которой сидел Плягунов.

– Мужики, не оставляйте тут окурки! – просил Плягунов, но мужики не слушались. Чинарики застревали между пальцев ног, и, когда Плягунов приходил домой, жена все время просила разуваться перед входом в дом и вытряхивать окурки. Она притащила домой пару мешков грунтовой смеси для кактусов и суккулентов, организовав зимний сад на балконе. Там Плягунов проводил все время, когда был дома. В последние дни его стало немного расстраивать то, что у жены вдруг появился мужчина. Это был сосед Васятка; своей жены он так и не завел, поэтому решил, видимо, воспользоваться Плягуновской.

– А что же я буду делать, когда ты совсем сгниешь? – возмутилась жена, когда Плягунов попросил, чтобы она выдворила Васятку. – Я же не смогу совсем без мужа! Мне, думаешь, приятно привыкать к чужому мужчине? Но что делать, раз уж мой законный супруг доигрался!

Но справедливости ради стоит сказать, что Васятка был хорошим мужиком. Когда жена засыпала, он часто пробирался на балкон к Плягунову и пил с ним горькую водку, чтобы отвлечь его от мыслей о быстром гниении.

– Ты, брат, не бойся, – говорил Васятка, хлопая Плягунова по плечу. И Плягунов тут же переставал бояться, но минут на пять всего. Как только его окутывал страх, он просил Васятку, и тот снова хлопал его по плечу.

– К лету переведем тебя на пятый этаж, – пообещал начальник как-то с утра, навещая Плягунова на новом рабочем месте. – Там жарко и цветы поливают только вечером. Тебе понравится. Только текучка кадров сильная.

Плягунов кивнул и выкинул из горшка бычок. Уборщица Маня как раз проносила мимо горшки с увядшими сотрудниками с пятого этажа – наверно, оформлять увольнение.

Как я урок прогулял

Если бы не Гошка, я бы успел на первый урок. Но вечером мама просила, чтобы я отвел его в садик, а она напишет моей учительнице записку, что я не прогулял, а очень даже по семейным обстоятельствам пропустил математику.

По дороге в садик Гошка швырнул мне в спину десять тысяч снежков, пообщался с сотней встречных собак и пятью кошками, наябедничал на меня трем дядькам и трем бабушкам, выкопал семь окурков, но съел только три – остальные были неспелыми. Как мать вообще справляется с Гошкой? Он так меня разозлил с утра пораньше, что я чуть не пришиб его дважды в пути! Я с трудом передал это воющее чудовище воспитательнице и кинулся на остановку автобуса.

Обычно я иду в школу пешком, но Гошкин садик дальше от школы, чем наш дом. Придется подъехать! Я запрыгнул на ступеньку автобуса, увидел в салоне свободное сидение и тут же на него сел.

– Твой билетик? – обратился ко мне контролер.

– Ученический, – ответил я громко, и на меня со всех сторон сердито шикнули пенсионеры.

Все знают: как только пробьет девять утра и начинается рабочий день у взрослых и детей, в автобусах ездят только пенсионеры. А мне не повезло – я еду с опозданием.

– Ученический не подходит, – покачал головой кондуктор. – Пенсионерский час. Плати за билет!

Я полез в карман за мелочью и достал деньги. Контролер придирчиво осмотрел мою купюру.

– А ты куда едешь? – поинтересовался он. – Сколько остановок?

– В школу, – ответил я. – Три остановки.

– Тогда мало, – контролер отстранил мою руку с деньгами.

– Как это – мало? – удивился я. – Вон у вас написано: 5 за проезд!

– Это если до конца ехать, – объяснил контролер. – А ближе – дороже.

– Почему? – удивился я.

– Потому что ты потратишь меньше времени, чтобы достичь своей цели. А это многого стоит, – объяснил контролер, и пенсионеры одобрительно закивали.

– А если я проеду по кругу, до конца, а потом выйду напротив остановки со школой? – решил уточнить я. – Мне жаль больше платить! Так будет пять за проезд?

– Экономить – хорошо, – заулыбались и закивали пенсионеры. – Экономия – полезно!

– Можно и так, – с кислой миной пробормотал контролер. Я уже хотел снова протянуть ему деньги, как вдруг контролер подозрительно взглянул на меня и резко спросил: – Сколько вам лет, молодой человек?

– Мне? Десять, – испугался я.

– Как несовершеннолетний, вы не можете совершать платежных операций лично, только через законного представителя, – издевательским тоном сообщил контролер.

Я мало что понял, но у меня аж губа затряслась от обиды!

– Это где такое написано? – воскликнул я, и пенсионеры снова зашикали.

– В Положении для автобусов, троллейбусов, трамваев и некоторых вагончиков метро, пункт 6, – торжествовал контролер. – Вы можете ездить только по ученическому. Но не можете его использовать в Пенсионерский час!

– Как же мне быть? – я был расстроен и даже одним глазом чуть всплакнул.

– Не знаю, выкручивайтесь, – пожал плечами контролер.

Тогда я закрыл глаза, напрягся как следует и повзрослел на десять лет.

Что, враг мой контролер, не ожидал?

– Покажите студенческий проездной, – с каменной рожей потребовал тот.

– У меня нету студенческого, я еще не учусь в университете, – очень странным голосом сообщил я. – Только школьный ученический.

– Хихихи, – мышиным голоском засмеялась тощая пенсионерка на переднем сидении, – таааакой лоб здоровый вырос, а школу еще не кончил! ДвоеШШШник!

– У мамки с папкой, небось, на шее сидит да ножками сучит, балованная молодежь пошла! – поддержал ее какой-то пенсионер шелестящим голосом.

– Ничего я не балованный, – я чуть не топнул ногой, но вовремя вспомнил, что во время взрослых ссор это не аргумент. А еще вспомнил, что делает в таких случаях дядя Толик со двора и громко гаркнул: – А ну, завалитесь!

– Ааах! – половина пенсионеров упала в обморок, остальные замерли с ужасом в глазах.

– Платить за проезд будем, молодой человек? – напомнил о себе контролер.

– Вот, – я протянул деньги. Контролер взглянул на помятую бумажку и фыркнул:

– Мало!

– Как это мало? – чуть не взорвался я. – У вас написано: пять! Я еду до конца, а потом еще чуть-чуть! Все законно!

– А налог на возраст? – невозмутимо спросил контролер.

– Какой налог? На что? – изумился я.

– С 18 до 35 лет полезно гулять, – контролер зевнул. – Поэтому проезд в автобусе для граждан этого возраста стоит дороже, чтобы люди чаще разминались, дольше жили и благополучно пользовались автобусом, когда станут пенсионерами.

– Я понял! – фыркнул я, зажмурился, поднатужился и повзрослел еще на 20 лет. – Нате! – швырнул смятую денежную бумажку в лицо контролеру. – Теперь довольны?

Тот, с невозмутимым лицом расправив банкноту, кивнул:

– Вполне, – и повернул ко мне хитрый нос. – А вы что это, работу сегодня прогулять решили? А кто вместо вас экономику страны поднимать будет?

– Отстань, провокатор, – и я повернулся к контролеру спиной. К счастью, автобус уже свернул на кольце, и через три остановки была моя школа.

– Нет, ну это же надо такое, а! – я выходил из автобуса, но в груди у меня будто котел бурлил. – Я сюда вошел десятилетним мальчишкой, а сейчас мне сорокет! И куда ушла моя жизнь, а? Вот сложно было у ребенка взять деньги и закрыть глаза на условности?

– Глупо обвинять общественный транспорт в бездарно потраченной жизни, – пожал плечами контролер.

Дверь закрылась и автобус уехал.

Мне пришлось еще полчаса снеговика лепить, чтобы вернуться в свои десять лет. Словом, на второй урок я тоже не попал. Ну и гадкие бывают контролеры – не передать!

Возврат по гарантии

Подошла моя очередь, и я привстала на цыпочки, заглядывая в окошко.

– Здравствуйте! Я бы хотела сдать по гарантии последние 20 лет жизни.

Тетенька по ту сторону строго на меня взглянула, и я уже готовилась услышать возмущение: «а вы ничего не перепутали? Тут вентиляторы и микроволновки принимают!», но она всего лишь попросила товарный чек. Я просунула под стеклянную перегородку свидетельство о рождении.

– Ага, 38. То есть, вы хотите вернуться в 18?

Я кивнула.

– Удобный возраст, – согласилась она, – и уже алкоголь продадут. Курите?

– Нет, бросила, – быстро ответила я. Говорят, заявления курильщиков со стажем больше 10 лет часто не удовлетворяют – слишком сложно восстановить тело из-за износа.

– Заполним анкету, – кивнула тетенька.

– А какие сроки возврата? – поинтересовалась я.

– В течение 14 рабочих дней наши специалисты разбираются в вашей ситуации. Если не найдут обстоятельств, которые вы от нас скрыли, вам вернут годы жизни. Вы просто проснетесь однажды утром на 20 лет моложе.

– То есть, через две недели я проснусь моложе на 20 лет? – перепросила я.

– Не через две недели, а минимум через четырнадцать рабочих дней, – отрезала тетенька. – Я буду задавать вопросы анкеты, а вы – правдиво на них отвечать. Соврете – вам же хуже, снимем жизнь с гарантии. Причины возврата?

– Недостаточный уровень счастья, – ответила я. – Подойдет?

– Да, вторая по популярности причина возвратов, – тетенька что-то черкнула в анкете. – Как вы оцениваете романтическую составляющую своей жизни по шкале от 1 до 10, где 1 – это отсутствие романтики, а 10 – регулярный ужин при свечах и букет цветов с доставкой прямо на работу?

– Я фрилансер, я не работаю в офисе, – почему-то ответила я. Дама взглянула на меня с удивлением.

– Да хоть вегетарианец. Оцените романтическую составляющую по шкале от 1 до 10.

Я подумала.

– Наверно, 5. Давайте запишем 5, – тетенька кивнула. – Скажите, – я заговорила тише, – чисто технический вопрос. А если, скажем, у меня есть небольшой должок. Ну, не знаю, например, книгу в библиотеку не вернула или 50 баксов другу. Или 20 тысяч банку. Долг исчезнет?

Тетка взглянула на меня с кислой миной, кивнула и продолжила:

– Состояние здоровья?

– Мммм, семь. Думаю, семь, – сказала я и зачем-то призналась: – Слушайте, я не могу сейчас справедливо оценить, у меня ядреный ПМС.

– Я запишу семь с ПМС-погрешностью, – с пониманием кивнула тетенька. – Как вы оцениваете свой уровень адекватности в восприятии действительности по шкале…

– Десять, – моментально выпалила я.

– …от одного до двух, – ехидно улыбнулась тетенька.

– Ой. Тогда два. Скажите, а многие вот так как я… про десять… не дожидаясь вариантов ответа? – я была сконфужена.

– Все до одного, – фыркнула дама. – Профессиональная реализация от 1 до 10?

– Семь, – с гордостью ответила я.

– Можно было и лучше, – заметила тетка чуть слышно. – Я должна сообщить, что вместе с возвратом лет вы потеряете все текущие социальные и физические настройки. Я их буду зачитывать, а вы кивайте в знак того, что теперь вы в курсе, что мы откатим их до уровня ваших восемнадцати лет. Итак, здоровье.

Я кивнула.

– Пышность груди, ланит пыланье, дрожь бедра и в жилах кровь бурная бежит?

– Кто вам анкету составлял? – отшатнулась я.

– А мне это людям вслух читать, представляете? – взглянула на меня тетенька. – Так что, пышность и дрожь?

Я кивнула.

– Текущая работа, образование, рабочая квалификация?

– Нет, стоп, как же так! Рабочая квалификация мне еще понадобятся. Чем же я на жизнь зарабатывать стану? Да и образование лишним не будет. Можно их как-то оставить? – возмутилась я.

– Девушка, – тетка посмотрела на меня, приспустив очки. – Или полный возврат, или компенсация в виде незабываемого романа, хорошего летнего отпуска, щедрого заказчика и других приятных мелочей. Может, лет через пять у нас будет и частичный возврат, но пока – только так. Или все, или ничего. Решайте!

– А быстрее нельзя? – спросили из очереди за спиной.

– Давайте полный возврат, – пролопотала я. – Начну с чистого листа и…

– Текущая работа, образование, рабочая квалификация?

Я кивнула.

– Дом, машина, другое движимое и недвижимое имущество, полученные и заработанные в возрасте старшем, чем новые настройки?

– Совсем нельзя?

Тетка покачала головой. Я кивнула с тяжелым сердцем.

– Скажите, а многие вот так переспрашивают? Можно ли, чтобы дом, машина, все добро нажитое осталось? – поинтересовалась я.

– Все до единого, – тетка вернулась к анкете. – Финансовый доход?

Кивнула.

– Нематериальные ценности?

Кивнула, конечно. Потом поставила на листике подпись и получила бумажку с номером заявки.

– Если через 21 день вы не проснетесь восемнадцатилетней, приходите в наш сервис центр, и уточните, на каком этапе рассмотрения ваша заявка, – объяснила тетка.

И только отходя от прилавка, я сообразила.

– Скажите, а привязанности и чувства – они в нематериальных ценностях были? – тетка кивнула.

Эх, а я так влюбилась в 20 лет! На всю жизнь! А через две недели могу и не вспомнить об этом! Вот ведь обидно!

А о будущем ты подумал?

– Ты бы сделал хоть что-то полезное, – раздражённо посоветовала мама, снимая плащ. Я жевал бутерброд с колбасой и запивал сладким чаем, попутно пролистывая ленту в Инсте. Честно говоря, я не уверен, что вообще можно делать что-то более полезное.

– Я и делаю. Я ем, – объяснил я. – Есть полезно, сама говорила.

– А для меня ты хоть что-то сделал? – трагическим голосом поинтересовалась мама.

– Ну, я три бутера сделал. Два для себя, один, возможно, для тебя. Это как разговор пойдет, – сообщил я.

– Ты совершенно не думаешь о будущем, – сварливо заметила мама, расстегивая сапог. – Другие в твоём возрасте спортом занимаются. Учатся! Два века тому люди в твоём возрасте уже семью заводили, детей рожали! А ты в телефон пялишься.

– Давай предположим, что я прихожу к тебе и говорю, что завтра рожу ребенка, – предложил я. – Ты меня убьёшь. Что будет очень глупо, потому что лучше дать мне родить: уверен, что рожавший мужчина получает какую-то крупную премию.

– Ага, получает. Премию Дарвина, – мать была не в настроении. Хотя когда мамы вообще бывают в настроении? – Я тебя спрашиваю: ты о своём будущем думал?

– А что о нём думать? – удивился я.

– Ну, чем ты заниматься будешь? Чем деньги зарабатывать? Где жить? Вот я тебя спрашиваю…

– А, ты об этом будущем, – махнул я рукой.

– А о каком другом? – удивилась мама.

– Ну, я думал, ты о глобальном будущем спрашиваешь…

– А это что, не тот масштаб для тебя уже, а, мыслитель? – взорвалась мать.

– Вообще-то да, – аккуратно заметил я. – Что об этом думать-то? Через год я закончу девятый класс и уйду в колледж. Выучусь на технолога пищевой промышленности. Переведусь в универ. Буду учиться и работать. Десять лет помыкаюсь на низкооплачиваемой работе с ночными сменами, но опыт себе наработаю такой, что ого-го. Дальше перееду на работу в Польшу. Встречу там Машку. Ну, это я её буду называть Машкой, так её зовут Марыся. Будем пару лет встречаться, потом съедемся. Потом я куплю дом в пригороде Кракова и мы с Машкой поженимся. Ты будешь её не любить, пока внучку на руки не возьмёшь, потом смиришься. Затем у тебя случится инсульт, и мы заберём тебя жить к себе. Потом Машка родит двойню мальчишек, и мы ещё заведем собаку лабрадора. А потом врачи найдут у меня опухоль в кишечнике и через годик я умру.

– А я? – подала голос мама.

– А вы с Машкой будете хозяйство вести и детей растить. Будете выращивать фермерские фрукты и продавать. Клубникой все засадите. Все у вас хорошо будет без меня, не боись, мать. Ты у меня будешь крепкая старушенция.

Мама затихла, обдумывая.

– А дети? Ты о детях подумал? – наконец нашла, к чему придраться.

– Мать, ты мне пять минут тому хотела премию Дарвина давать за ребенка! – заржал я. – Чего о них думать? Вырастут. Не все, правда. Один из мальчишек-двойняшек умрет от менингита, когда ему будет 8 лет, но я этого уже не увижу. Зато у второго будет удачи – за себя и за умершего брата. Большой бизнесмен будет. Семью так и не заведёт, но детей по всему миру наплодит. Жалко, неделю до пятидесяти лет не доживёт.

– А что случится? – нетерпеливо ёрзает на табуретке мать.

– Конкуренты закажут. Два огнестрельных в голову, – объясняю. – Сутки пролежит в коме.

– А у дочки-то твоей семья будет? – аккуратно интересуется мама.

– Не, она в этом еще в юности разочаруется, – машу рукой. – До тридцати пяти будет пробовать разные отношения, но все будут приносить разочарование. Потом она увлечется одной артисткой и переедет с ней в Латинскую Америку. Где примкнет к народным волнениям и после всего будет представлять интересы женщин без семьи в местном парламенте. Возглавит феминистическую революцию, так сказать. Её там будут очень уважать, у неё будет куча друзей и врагов, но жить она до конца дней будет одна.

– Что у тебя за будущее такое, – вздыхает мать. – Все умирают, кого ни возьми.

– Ма, – я чуть не поперхнулся чаем, – так смертность же стопроцентная! Я тебе это уже третью жизнь подряд объясняю, а ты всё не веришь!

– И что, ничего уже не изменишь? – помолчав, уточнила мама.

– Ты купила молоко? – спрашиваю. Мама молча вытянула из сумки бутыль. – Тогда ничего не изменить, – пожимаю плечами. – Процесс пошел.

– И что же делать? – глаза совсем грустные.

– Бутербродик можешь взять, – напомнил я. – Вкусный, я хлеб маслом помазал. Чаёк тоже сладкий бери…

– Ты так сидишь спокойно, будто ничего не произойдет, – взорвалась мама, хлопнув рукой по столу. – Бутерброды свои жуешь. Вот скажи: что у тебя в голове вообще? Начитался своих дурацких античных фаталистов! А мог бы, – она поднялась с табуретки, чтобы переставить сапоги в прихожую, – уроки учить, а не дурью маяться! Сидишь тут, целыми вечерами в телефон свой пялишься. Интернет тебе отключу, вот что!

Мамина сумка взорвалась воплем мобильного – звонил мой дядя Серёжа. Мама ответила на звонок, погрозив мне пальцем – мол, я с тобой ещё не закончила.

– Ма, пусть он сегодня на антресоль не лезет, – замахал руками я. – Ножка табуретки треснула. Она развалится, а он упадёт и шею себе свернёт, ещё два месяца на растяжке будет!

– Серёжа, ты бы приехал завтра в гости, племяннику бы своему мозги вправил, что ли, – с раздражением затараторила мать, отворачиваясь от меня. – Да что я, я всего лишь слабая женщина, я ему слово – он мне десять! Здоровый телёнок вымахал, а в голове – ветер ходит! Знаешь, как тяжело самой сына растить? Ему мужской авторитет нужен! Приезжай! О, и прихвати мамин сервиз в лиловые розы, не забудь! Где-где, на антресоли он у тебя, мы ж с тобой вместе туда его ставили! Он в коробке за стопкой словарей…

Я махнул на всю эту предопределённость рукой и взял с тарелки третий бутерброд.

Измена

С чего-то надо было начинать, и я неуверенно двинул женщину локтем в грудь – магазинная давка сама по себе не возникнет. Моя соперница по выбору огурцов, леди в одних синих чулках и ярко-малиновой помаде, растянула рот в хищной улыбке:

– Еще один шаг, уважаемый, и я поцелую воротник твоей рубашки!

– Подумаешь, – безразлично зеваю.

– Тебя жена на порог не пустит, – свирепо шипит моя противница, и ее помада поблескивает в свете магазинных ламп.

– Ха, нашла, чем пугать! Хоть всю спину расцелуй! – и я решительно схватил огурец побольше.

Жены у меня не было.

Вернее, не было уже.

Знаете, как это бывает? Сперва у меня были жена, собака, кот, цветы на окнах и дочь-первоклассница. Первой ушла жена. У нее была чудовищная привычка спать в непредназначенных для этого местах, например, в постелях чужих, даже незнакомых со мной мужчин.

Следом за ней ушла дочь-первоклассница. Она посадила меня за столом, устроилась напротив и завела очень серьезный разговор:

– Папа, я так больше не могу. Я всего лишь простая первоклассница и не готова к подобным испытаниям. Неделю назад у меня закончилось стиранное белье. Вчера мы доели мои бантики с первого сентября. Отец, я ухожу к бабушке и дедушке. Меня ждут еще 11 лет общеобразовательной школы и светлое будущее. С тобой мне этого не видать, – и, собрав свои трогательные книжечки и тетрадочки, действительно ушла.

События торопливо накапливались. Следующей сломалась собака. Сперва она делала вид, что ее и соседку не объединяет ничего, кроме утренней прогулки во дворе. Я сам попросил женщину Люду из квартиры напротив выгуливать собаку, потому что рано выходил на работу, а псина любила понежиться в постельке, и сама мысль о том, чтобы вырваться из-под мягкого одеяла в хмурые объятия мокрого утра во дворе казалась ей кощунственной. То ли рассказывала собака, запихивая свои вещи в чемодан.

– Мне нужно пространство, и Людочка обещала подарить мне весь мир и свозить летом на дачу! Она разрешает мне рыться возле мусорки! У нас с ней вообще столько общего, мы – родственные души, а ты домой приходишь со своей дурацкой работы и даже не спросишь, что я ела целый день! – гавкала собака, запихивая миску с остатком корма прямо на дно сумки. Я хотел ей предложить пакет, чтобы корм не вываливался и не пачкал ее вещи в чемодане, но собака вдруг так пристально на меня посмотрела и так горестно вздохнула, что у меня аж дух перехватило.

– Какой же ты все-таки бестолковый, – отметила собака будто про себя и, вызывающе помахивая хвостом, отправилась за любимой игрушкой в кухню. Соседка стояла в дверях, изо всех сил стараясь не встретиться со мной взглядом, и нетерпеливо выстукивала костяшками пальцев канадский военный марш. Я не смог опознать, какой именно – они мне все кажутся одинаковыми.

Кот поберег мои чувства и ушел ночью, молча и не прощаясь. Я понял это с утра, когда умывался и не увидел кошачью бритву и зубную щетку.

С тех пор, как мы с кактусом остались вдвоем, прошел год. Это без преувеличений был лучший год моей жизни. Кактус очень неприхотлив, он не требовал богатых подарков, ел как птичка, не ныл по пустякам и ухаживать за ним было легко и приятно. Сегодня я ушел с работы пораньше и спешил домой, чтобы отпраздновать с ним этот небольшой, но такой важный для нас обоих срок. Я прикупил бутылку хорошего вина, надеясь создать интимную обстановку. Я купил огурец и авокадо – хотя, если честно, они были не против. Уже в подъезде я воровато обрызгал одежду средством от комаров – я знал, что кактусу это нравится. Подлая бабенка в синих чулках оставила два малиновых отпечатка на воротнике рубашке, но кактус подслеповат и вряд ли это заметит.

В квартире царили сумерки. Это показалось мне странным: мой кактус не любит темноты, и даже в яркий солнечный день у нас в квартире на всякий случай горит пару лампочек – если вдруг какое-то облако вздумает появиться на небе. Но сейчас в доме совершенно точно никого не было. Я заглянул в кухню, проверил подоконник в спальне и тут услышал, как скрипнула входная дверь. Кактус замер на пороге, с его шишки на лбу свисал новогоднее украшение «дождик». Вся чудовищная правда в один миг стала очевидной – кактус изменял мне. С другим мужчиной или другой женщиной. И он играл с ними в новогоднюю елочку. Господи, извращение какое, я даже не думал, что это может ему понравиться.

– Как ты мог, – только и вздохнул я.

Кактус постоял минутку с надменным видом, а затем прошелестел в комнату, торопливо собрал свои нехитрые пожитки и вышел из квартиры, тихо прикрыв за собой дверь. На лестничной площадке послышались человеческие шаги – его явно ждали. И все молча.

Понятно, почему молча. Кактусы не умеют разговаривать.

Сезонное размешательство

– Ну, что у нас тут? – кисло поинтересовался Папа, стряхивая с пальто снег прямо на пол прихожей. Дети смотрели на него с отчаянием. На окне мерцала новогодняя гирлянда.

– Мама того-с. Поломалась, – отважился младший, Костик.

– Про людей говорят не «поломалась», а «рехнулась», – поправила старшая Катюша и повернулась к Папе. – Она сидела-сидела в интернете, а потом вдруг совсем рехнулась. У нее сейчас тетя Верочка.

– …И зачем же ты туда полезла? – Верочка гладила подругу по плечу. – У этого паблика в подписчиках – полторы калеки, что ты там забыла?

– Там один рецепт мне нужен был, – шелестела Мама белыми губами, глядя в пол.

– Зая, меня спроси – я тебе сотню пабликов с рецептами накидаю и вдогонку еще пару телеграм-каналов! – снисходительно улыбнулась Верочка. – Зачем ты этот паблик лайкнула, а? Ну не дура?

– Меня вынудили! – вспыхнула Мама. – Без подписки полный рецепт был недоступен.

На пороге комнаты возник Папа.

– Ну наконец, хоть один опытный рекламщик, – хмыкнула Верочка. – А то я любитель, а не профи, ты же знаешь.

– Что у нас случилось? – Папа присел и, взяв Маму за руки, заглянул ей в глаза.

– Я тут подумала… – Мама замялась но, прочистив горло, набралась решимости. – Давай не будем покупать в этом году новогодние подарки.

– Что? – отшатнулся Папа. Маленький Костик заныл за дверью. Катюша шикнула на него.

– Давай не покупать подарки, – уже смелее повторила Мама. – Они отвлекают нас от сути праздника и дарят ложное чувство радости, построенное на шаблонах мышления общества потребления.

– А что.. – Папа потянулся за маминым ноутом, – а что ты предлагаешь дарить?

– Любовь, – как-то страшненько улыбнулась Мама. Верочка в ужасе отвернулась. – Давайте одаривать друг друга человеческим теплом В этом же вроде смысл праздника?

– Что ты такое говоришь? – не выдержала Верочка. – Паблик этот с сотней подписчиков, теперь традиции похерить хочешь… Подруга, ты что, совсем спятила?

– Совсем, – Папа поднял глаза от экрана ноутбука. – Тебе показать контекстную рекламу, которую ей показывает поисковик на основе ее интересов последних недель?

Верочка заинтересованно потянулась.

– Мастер-класс «Смысл жизни для чайников». Бестселлер «Свобода не продается в магазине». Напиток бессмертия: пять новых фруктовых вкусов. Кодируем от шоппинг-мании быстро, качественно, анонимно, – прочитала Верочка и поморщилась.

– Котенок, ты ничего не хочешь мне сказать? – Папа смотрел Маме прямо в глаза. – Я не первый год ставлю диагнозы по контекстной рекламе.

– У меня опять приступ, – зарыдала Мама. – Я не хотела вам говорить. Я так надеялась, что обойдется, и вот тебе! Я снова стала ценить духовное выше материального, понимаешь? Думала, что показалось, что устала…

– Не огорчайся, котенок. Пролечишь рецидив, и будешь как новенькая, – Папа нежно поцеловал плачущую Маму в плечо.

*

Надувшийся Костик исподлобья наблюдал за санитарами, которые уводили Маму.

– Пап, а это обязательно? Ну, рехнувшаяся, но наша ведь Мама, – вдруг громко спросил он. Старший санитар заинтересованно посмотрел на мальчика.

– Сына, – Папа присел на корточки, – ну ты же видишь, она полностью ненормальна. Невменяема, понимаешь? Это опасно. Для тебя и сестры опасно. Кто знает, на что способен человек не в себе. А если завтра она заберет у вас гаджеты и разорвет договор с интернет-провайдером? Ей нужна помощь, нашей Маме. Не горюй, скоро она вернется. Голову подлечит, пройдет курс шоппинг-реабилитации в лучшем торговом центре города – и вернется. Моргнуть не успеешь! Месяц какой пролетит…

– Ура! – Костик подпрыгнул, и глаза его хитро заблестели. – Па, а мы на это время купим себе из Китая маму на замену, да? Или Верочку опять позовем?

Навыворот

Пока мы ждали зеленого сигнала светофора, одна особо ушлая белка с дерева напротив повредила мальца, подбив ему из рогатки правый глаз. Я увидел эту белку издалека; мне сразу не понравилось, как коварно она дергала хвостом, глядя на людей, собирающихся у светофора.

– Аааай! – завопил мальчишка лет 13 и схватился за лицо. Где-то сзади громко охнула женщина.

– Дай посмотрю, − человек в белом халате отнял руку подростка и оглядел место удара. Вся толпа сгрудилась вокруг мальчишки.

– От белок спасенья нет, − вздохнул пожилой гражданин, одетый в шляпу и бороду. – А во времена моей юности мы этих белок из рогатки стреляли!

– Шшшшш! – зашикали на него со всех сторон. – Хватит, не злите, у белок тонкий слух! Для утра хватит трагедии!

У пацанчика наливался крепкий, сливовый синяк под глазом. Также алела ссадина, но глаз был целым.

– Я, конечно, не специалист, − сообщил человек в белом халате и смолк. Видимо, это была завершенная мысль.

– Я жить-то буду? – пробормотал подросток. – У меня нету записки в школу, если я умру сейчас, меня же мамка потом за прогул убьет.

– Да что тут думать! – мужик, похожий на грузчика, ухватил мальчика за лицо и грубовато повертел влево-вправо. – Не умирают от такого. Страдают, влюбляются, в кого попало, имеют неразборчивый почерк и сомнительные половые связи – но не умирают.

– Что ж они все маленьких-то обижают, а? – с надрывом спросила толстая тетка, вжимая в себя маленькую, худую девочку. Девочка задыхалась и понемногу колотила женщину, вероятно, мать, кулачками.

– А просто маленькие еще страха такого не имеют, − хмыкнул человек в белом халате. – Взрослый к белке не пойдет, а молодняку вечно интересно – вот и попадаются.

– Я слышала, на той неделе белки напали на детей в парке и расцарапали им колготки! – заговорщицки сообщила блондинка. Она держала на поводках двух очаровательных малышей, в розовом и голубеньком пальтишках. – Так что ж теперь, не позволять детям свободный выгул?

Дети на поводках хором завыли.

– Я, конечно, не специалист, − снова зачем-то сообщил человек в белом халате. На светофоре включился фиолетовый человечек – еще буквально минуты три, и можно будет переходить дорогу. Мимо на огромной скорости промчался грузовик: он вез пыль и очень торопился, потому что боялся все растерять по пути. За ним тянулось облако теряемой пыли. Правду говорят: перевозчики пыли – самые небрежные работники.

– Не верьте вы новостям, − посоветовал я. – А детям надо позволять как можно больше! Прямо с этой минуты! Возьмите и позвольте им все, да не забудьте прикупить побольше конфет – вон как раз магазин через дорогу, у них там и сосучки, и шоколадки!

Блондинка бросила на меня удивленный взгляд, но тотчас расплылась в улыбке.

– А ведь вы правы! Нет ничего мудрее, чем совет незнакомца! – она обернулась к детям и отстегнула поводки от ошейников. Дети возбуждено завопили, завертелись волчком и создали такую воздушную волну, что одно проезжающее мимо авто прибило к соседнему бордюру. – Дядя верно говорит, идемте, возьмем побольше сладостей!

– Как здорово, что у нас каждый может подойти к тебе на улице и дать совет! – безмятежно улыбнулся осеннему солнышку человек в белом халате. – Мы – нация с самыми широкими взглядами!

– Да, до 330 градусов по данным опросов, − подхватили другие люди, и все заулыбались, даже подросток с подбитым глазом, даже дети, которых спустили с поводка – все счастливо улыбались. Оно и понятно: быть нацией с самыми широкими взглядами – это счастье, и никакие белки нам не страшны.

На светофоре зажегся зеленый человечек, и можно было перейти дорогу. Белка на дереве зарядила рогатку и прицелилась в деда, но он будто невзначай приподнял полу пиджака, обнажив наградной револьвер – и белка смущенно спрятала рогатку за спину. Я пересек дорогу, подошел к магазину конфет и достал ключ – это был мой магазин. За мной уже выстроились блондинка с ее двойней и тучная мадам с худенькой девочкой. За ними, воровато оглядываясь, пристроился подросток с подбитым глазом.

– Заходите, − распахнул я двери перед посетителями и, понизив голос, сообщил: − Есть сахар. Чистый.

– Сколько? – у блонды заблестели глаза. Она явно была в теме.

– По 20 грамм фасую. Первая порция бесплатно, если станете постоянными клиентами – скидка десять процентов.

Блондинка с видом знатока улыбнулась и зашла в магазин.

– К нему сильно привыкаешь? – осторожно поинтересовался подросток, подойдя поближе.

– С первого грамма, − поднял бровь я. – Послушайся моего совета: обязательно попробуй. Штырево высшего качества. И друзьям подскажи.

– Ну, раз уж незнакомец советует, − подросток почесал затылок и зашел в магазин.

Забыл

Мы решили позабавиться и сняли номер в отеле. Он располагался в старом доме; портье не без гордости рассказал, что, несмотря на многократные ремонты, перила здесь сохранились оригинальные – дубовые, лакированные. Они были сделаны сотню лет назад и чудом уцелели при пожаре. Портье вообще оказался на редкость словоохотливым парнем, настолько, что хотелось его заткнуть: заполняя документы, он трещал про богатую историю гостиницы. Сперва она была домом семьи какого-то богатого торгаша. После того, как пожар, начавшийся с кухни, сожрал все убранство дома и забрал жизнь пятерых людей и одной собаки, за особняком закрепилась мрачная репутация. Какое-то время он пустовал, затем стал школой, потом гостиницей, потом еще чем-то.

Но нам было все равно. Мы даже не взглянули на перила, поднимаясь в номер, и, едва закрыв дверь, стали целоваться. И когда поцелуи сменились долгими обнимашками, а обнимашки – раздевашками, он, бросив беглый взгляд в сторону, вдруг как-то странно напрягся.

– Что? – спросила я.

– Показалось, − как-то странно ответил он.

Мы попытались продолжить, но дело не клеилось. Легли спать, несколько разочарованные.

– Эх, − вздохнул кто-то громко, едва я задремала.

– Что такое? – возмутилась я вслух, взвившись спросонок. – Может, ты наконец объяснишь, что произошло?

Мой мужчина недоумевающе всхрапнул и обернулся: судя по всему, я его разбудила.

– Эх, − опять послышалось в комнате. Я повернула голову на звук и ахнула – под окном, в серебряном свете луны, стоял призрак.

– Смотри, − я лягнула мужчину под одеялом.

– Таки не показалось, − заметил тот.

Так мы и сидели: призрак горестно вздыхал, а мы на него смотрели, притом лично я − не без ужаса.

– Ты кто и что тебе надо? – наконец не выдержал мой любимый.

– Не помню, − печально проскрипело привидение.

– Как так не помнишь? Зачем пришел тогда? – спросила я.

– Затем и пришел, − снова вздохнул призрак. – Все хочу сделать что-то, да не могу вспомнить, что именно. Знал, пока живым был, да забыл.

– А сюда пришел зачем?

– Как – зачем? – удивился призрак. – Знаете, как умные люди говорят: если забыл что-то – вернись туда, где забыл. Вот я и пришел.

Мне стало жалко несчастного духа.

– И давно пытаешься вспомнить? – поинтересовалась я.

– Да уже целую вечность, − пожаловался тот. – Помню, важное что-то было, но что именно – не вспомню, хоть убей.

Мой мужчина был менее сострадательным.

– А обязательно было именно к нам приходить, а? – с досадой поинтересовался он. – То есть, из всех комнат ты выбрал именно эту и именно нам испортил ночь жаркой любви?

– Ой, да любитесь на здоровье, − махнул призрак своей прозрачной лапкой. – Чего я там не видел, сам ведь живым был, молодо да зелено. И разве же я мешаю? Я же как мышка тут сижу. Ну, вздохну время от времени, но я же тихонечко. Я вообще уходить уже собирался, мне надо… о боже! Чайник! Я забыл чайник с огня снять!..

Экскурсия

– Слышь, засранец малый, − это батя с работы пришел, − сюда иди, говорят тебе!

Я пулей вылетел в прихожую, где батя, зубоскаля, наградил меня сочной приветственной оплеухой. Мамка тоже лыбилась, вытирая мокрые руки о домашний халат.

– Да неужто в психушке переучет, что тебя выпустили? − прокомментировал папкино возвращение я, потирая затылок. Мамка аж ладошками прихлопнула.

– Ах, гляди, Колян, растет заморыш-то твой, весь в папку, стручок мелкий!

– Я те, сынка, бошку откручу, − батя потянулся, чтобы потрепать меня за волосы. − Тока знай, спидозный: выкабениваться будешь супротив папки – шкуру спущу. Усек?

– А то! – я даже разрешил папке ухватить меня за ворот рубашки и хитро вывернулся, использовав приемчик, который мне Васюня в школе показал. – Вот вырасту я, старый ты хрыч, и в землю тебя закопаю, усек?

Я обожаю наши семейные нежности. Учителя в школе часто вызывают мою мамку и говорят, что они с батей меня слишком балуют и мало бьют, но мамка им всегда говорит, что это не ихнее собачье дело и она им глаз на жопу натянет, если они еще раз заикнутся супротив ее милёнка и малого паскудника. Вообще наша семья типа культурная: мы не деремся всерьез, ну разве что от страсти папка мамке или мне порой фингал поставит. Иногда мои школьные кореши даже теленком нежным обзываются, но пес с ними, с этими голодранцами: они просто завидуют нашим семейным отношениям.

– Кровинушка, − папка растер по роже слезу, набежавшую из правого глаза. – Ну шо, отряд обосравшийся, угадайте, что я вам за гостинчик принес?

Мамка вопросительно надломила нарисованную бровь, да и я потянулся. Батя целую вечность копошился в кармане и наконец швырнул на трюмо в коридоре три мятые бумажки. Я потянулся к одной, но мать хлопнула меня по руке.

– Клешни свои убрал! – и скоренько схватила и развернула одну из бумажек. Мамкины накрашенные глаза чуть ли не до бровей вылезли.

– Колян, ну ты дегенерат, столько, небось, бабла отвалил! – потянула она, передавая бумажку мне. Папахен прятал в прокуренных рыжих усах довольную ухмылку. Я взглянул на бумажку и завопил от восторга:

– Ну даешь, алкаш проклятый!

Это была не просто бумажка, а всем бумажкам бумажка – билет на экскурсию в Ап-таун. Там, где одни грамотеи и богатеи живут, вот что это за место! Эти говноеды в жизни слова плохого не скажут, им все: «будьте добры!», а они такие: «да пожалуйста!». Васюня рассказывал, что мамка его с новым хахалем ездили туды в экскурсию. Говорит, ну чмошники: бормотуху не готовят, крыс не едят, по утрам бегают – и не от копов вовсе, а для настроения бегают! Выгуливают собачек и – вот уроды-то! – дерьмо их собирают в специальные мешочки. Короче, дикие люди, хорошо, что живут в резервации, хоть не заразят никого.

И вот батя надыбал где-то три билета туда, в этот Ап-таун, к буржуям этим недорезанным. И мы поедем смотреть, как эти малахольные розмарин на подоконнике выращивают!

Слово-то какое ущербное: розмарин. Вы вообще слышали про то, чтобы кто-то ел розмарин?

Назавтра мы всей семьей встали пораньше и поперли на автовокзал. Там уже строилась очередь – ехать на экскурсию, и мы встали в самый ейный хвост. Я увидел, как через площадь Леха с моей школы плетется на учебу и стал орать да махать лапами своими – пусть знает, голодранец, что батя возит меня во всякие места мазовые!

– В очередь, выродок мелкий! – работник автостанции, приставленный к нашей колонне, пару раз огрел меня дубинкой по спине и шее.

– Стой рядом и не зли этого фраера, − мамка дернула меня к себе поближе. Мне не было ни больно, ни обидно, но порядка ради я выкрикнул:

– Ну гнида, подойди еще раз – глаз на жопу натяну! – и погрозил кулаком.

Работник станции кивнул, приняв обратную связь от меня, и продолжил обходить очередь. Это работа у него такая – следить, чтобы сильных беспорядков на станции не было и в очередях не возникало большой поножовщины. Рожи расквасить друг другу народ у нас всегда был не дурак, и на это автостанция закрывала глаза. А вот поножовщина – дело другое, наказуемое, потому как при дерзости нашей народной мог пассажир с пером в рукаве запросто и водилу прирезать на месте, если тот остановку пропустит.

Вскоре подошел автобус, и не такой, как у нас ходят – приземистый и ржавый – а какой-то невероятно большой и белый, и очередь одобрительно загудела: видно, что экскурсия уже началась.

– Вот ведь альфонсы, − папка с уважением сплюнул на землю. Под вопли сотрудника станции и прыжки дубинки очередь стала залазить в белый автобус; я пробрался к окошку, отогнав пинками писюрву, и проторчал там всю дорогу. Публика в автобусе подобралась состоятельная и культурная; на задних сидениях чинно распивали самогон, а в голове автобуса вели беседы за жизнь и политику.

– Жирафа ты сутулая, − папка нежно двинул кому-то в челюсть, − шо ты понимаешь в структурировании данных?

– В жопу иди, ретроград, − отозвался собеседник, натянув батину кепку ему на нос, − я за мировым опытом слежу, собака ты бешеная! Да моя Нюрка больше понимает в базах данных, чем ты!

Нюрка, как и другие бабы, сидела тут же, важно лузгая семечки, и ярко-малиновые ногти только мелькали возле накрашенного рта. Картина за окном менялась; на смену родным панелькам пришли одинокие покосившиеся домишки и просторные свалки, затем стали появляться зеленые лужайки, а потом как-то неожиданно и совсем буднично появился небольшой аккуратный домик. У него была серая крыша и белые стены. Дом был обнесен коричневым забором, во дворе я увидел машину.

– Батя, смотри, – не выдержал я, − хата буржуйская!

И стар, и мал в автобусе обернулись к окну. Мы проехали один домишко, затем и другой, а потом они стали попадаться уже часто. Чем дальше мы ехали, тем выше становились дома и тем больше на дороге появлялось крутых тачек.

– Смотри, хрыч едет со своей телкой, − я так засмотрелся, что не заметил, как какой-то мелкий прильнул к окну рядом со мной. Он с удовольствием рассматривал, как парень с девкой едут в машине без крыши. Идиотизм какой – машина без крыши. Зачем она нужна, если дождь пойдет? Не пойму я этих фраеров: бабло им девать некуда, что ли?

– Ну ты, мелкий, − я дал пацаненку легкий подзатыльник, − свали в туман, я тут стою!

В ответ крысеныш метко высморкнул нос в мою сторону и пристроился с другой стороны окна. Можно было вломить ему, конечно, но это как в церкви гадить: не к месту выписывать люлей, когда едешь на экскурсию в Ап-таун. Наконец автобус остановился, и сотрудник автостанции, который, как выяснилось, сопровождал нас во время всего маршрута, дубинкой помог всем выйти из автобуса.

– Охренел, что ли? Деньги же плочены, − возмутился папка, потирая ушибленное дубинкой плечо.

– Тихо, − гаркнул сотрудник автостанции. – Добро пожаловать, и сегодня я ваш экскурсовод. Значит, так, дамы и господа. Мы с вами находимся в резервации. Тут живут одни дикари. Ходим между ними на цырлах, с местными в нежелательный или половой контакт не вступаем, смотрим глазами, скарб не трогаем, а то вломлю. Усекли?

Сперва мы отправились в местную школу; там детишки сидели за столами и что-то калякали в тетрадях. Сразу видно – дикие люди: зачем в школу ходить, если не ради махача.

– Проходите, соблюдайте тишину, − подгонял нас сотрудник автостанции. Ему, видать, неплохо забашляли как экскурсоводу, потому что он спрятал дубинку и не доставал ее вовсе. Типа, культурный.

– Кретины, − прыснул крысеныш из автобуса. – Сидят, пишут. Умора!

В коридоре нам встретился высокий седой мужик; как объяснил нам работник автостанции, это директор школы. Он был одет совсем по-фраерски, в серый костюм, и у него был настоящий галстук. Странно то, что от него вообще не пахло куревом; вокруг мужика воняло чем-то сладким и горьким одновременно.

– Здравствуйте, молодой человек! Как вам наша школа? – неожиданно мужик улыбнулся и протянул мне руку.

– Батя, это педик? – решил уточнить я. Папахен на всякий случай отодвинул меня рукой, а мужику сказал беззлобно:

– Ну ты, в табло захотел?

Наверно, правы учителя в школе – предки меня слишком оберегают. Я бы и сам ему вломил. Тут только надо точно знать, что перед тобой педик, и дальше все само как-то наладится.

Мужик убрал руку, развернулся и ушел, что-то бормоча.

– Во как с педиками надо, понял, сына? – обернулся на меня батя. Я кивнул и плюнул в сторону.

После школы нас завели в местную кафешку. Вся экскурсия там не поместилась, поэтому мы заходили по 6 человек. С нами пошли двое папиных сотрудников и одна незнакомая жирная баба.

– Вот ушлепки, − хмыкнул батя, поглаживая яркий оранжевый стол ладонью. – Какой дурак поставил тут пластиковые столы и стулья? Драться чем? Сиги обо что тушить? Это только мамзелям напомаженным тут хорошо, а нормальным людям даже не посидеть со вкусом.

Я поднял стул рукой. Да, несолидно. И пиво открывать неудобно об край.

– Вам, наверно, эспрессо? – как-то вымученно улыбнулась тощая девчонка за прилавком. На макушке у нее был собран хвост, в правом ухе две серьги, а сама тощая-тощая, как селедка. – К нам когда экскурсии ваши приходят, всегда эспрессо хорошо берут.

– Не понимаю я этих ваших экспрессий, крепкого мне кофейку сделай, − попросил батя, доставая замусоленную купюру из кармана.

– Крепкий – это эспрессо, − девчонка с брезгливостью посмотрела на деньги. – Мы подаем его небольшими порциями, но даже один глоток хорошо бодрит.

– Экспрессо. Надо запомнить, − батя обернулся на наших. – Кофе зовут как поезд, но не он, а оно. Экспрессо получается, да?

Все заржали, и я громче всех. Смешная же шутка! А эта тощая за прилавком только скривилась, как курва, но быстро отвернулась. Это она специально, чтобы мы не видели. Вежливая, дура.

После кофейни мы все хотели зайти в местный магаз, но экскурсовод был против.

– Да ну вас в жопу, − отказался он вежливо. – Вы вечно то в отделе с бухлом бутылки побьете, то стырите что-то на нычке, а меня потом лицензии экскурсовода лишают.

– А в бассейн можно хоть? – возник тот малый, который меня обсопливил в автобусе. – Батя обещал, что мы зайдем в бассейн. Я и полотенце с собой взял. К тому же, ссать охота.

– Тебе деревьев мало, хмыреныш? – экскурсовод наш скривил рожу. – Иди вон отойди и поссы под дерево, как все нормальные люди. Тебя что, мамка в детстве не учила?

Малый метнулся к дереву, а экскурсовод введет свое дальше:

– Идемте, − говорит, − в парк. Я вам так памятник покажу. Местная, так сказать, достопримечательность.

В парке была такая зеленая трава, что по ней даже ходить было страшно. Но я пересилил себя, потому что я волевой и настоящий мужик. А вот памятник мне не понравился. И не только мне: мы всей экскурсией решили, что памятник этот – дерьмо.

– Во дылда какая, − батя обошел памятник. На пьедестале стояла огромная, метра три в длину пучеглазая рыба. – И нахера такую дуру лепить и ставить? Это что, красиво?

– Тьфу, безвкусица, − согласилась та бабища, которая с нами в кофейню заходила. Она пощупала рыбью морду и плюнула под ноги.

– Памятник – он военный должен быть. Салютовать! Или честь отдавать! И чтобы ордена! Или танк! – вступил в разговор еще один мужик.

Я присел и стал читать табличку на пьедестале памятника. Там было написано «Символ богатства и изобилия Ап-тауна».

– Бать, − обернулся я, − они тут пишут – богатство.

– Какое это нахрен богатство? – удивился папка. – Рыба же металлическая, ее не пожарить и не съесть. Ну разве что распилить и продать можно на металлолом, но и то – одному кому-то хватит, а не целому городу.

– Телевизор тут надо было поставить плоский, − мечтательно сообщил один мужик, и все с ним согласились.

– Я так понимаю, в художественную галерею вы идти не захотите? – кисло спросил наш экскурсовод.

– Мы тут люди простые, − загалдели все, − давай куда поинтересней, времени-то до отъезда немного осталось.

И мы пошли в кино. В нашем городе тоже было кино, но оно не работало последние лет 20.

Вот с этого и надо начинать экскурсию было! Вы когда поедете на экскурсию в незнакомое место, тоже сразу в кино идите, отвечаю! У нас так чистенько даже у главврача в сортире не бывает, ей-богу. Красиво так, что аж страшно: везде стекло, зеркала, пол белый-белый, будто по нему не люди ходят, а ангелы летают! Я такое только в телеке видел, клянусь. От этой красоты мы все аж взопрели; пока билеты не купили – я даже дышать боялся, не то, что перднуть.

– Батя, гляди, попкорн в карамели! – я показал пальцем на прилавок, где стояло десять разных видов попкорна. Десять!

Мы взяли три – по одному на меня, батю и мамку. Пока ели, половина вывалилась. Я хотел было собрать, но батя не разрешил.

– У них тут нельзя с пола есть, сына, − говорит мне папка тихо.

– А где написано-то? − спрашиваю.

– Это мне кореш один сказал, − отвечает батя. – Его за это менты повязали.

– Папка, гляди, как я могу! – неподалеку визжал сопливый крысеныш из автобуса. Он взбирался по работнику кино, как макака по пальме и вскоре уселся тому на плечи, ухватившись за волосы парня-работника. Тот жалко лыбился.

– А что он мне сделает, бать, − орал крысеныш, − что он сделает, он же тут на зарплате, на зарплате, вот и будет терпеть! Терпила! Да? Будешь терпеть? – и малой дернул парня за волосы, и тот откинул голову назад.

– Я рад, что вам по душе наше заведение, − смешной, говорить он еще будет.

– Хорош, − экскурсовод мощной плюхой сбросил пацаненка на пол. – Ща на фильм из-за тебя опоздаем и ага.

Фильм мне совсем не запомнился. Сперва я внимательно смотрел на экран, но потом шутки ради кинул одну попкорнину в затылок незнакомому пацаненку. А та была в карамели. Он − лап-лап! – а у него вся башка липкая. Я подождал, чтобы он уселся и кинул еще одну. Та попала ему за шиворот. Он рукой – не достать! Ну он ерзать! Умора! Я запулил несколько попкорнин бабам разным в волосы и по ошибке одному парню. Тут легко ошибиться было, зуб даю. Не понимаю я этого. Какой же он мужик, если патлы как у бабы? Поворачивается баба с хвостом на макушке – а у нее борода как у деда. Тогда я приноровился и швырнул попкорину прямо ему в шею. Он провел рукой и понюхал ладонь. Я чуть подождал и швырнул еще одну.

– Уймись или я пожалуюсь работникам, − говорит мне парень.

– Вперед с песней! – фыркнул я. Хорош гусь – пугать он меня станет! Мамке своей жалуйся, дегенерат!

Но парень встал и куда-то ушел. Через пару минут, когда я наконец выбрал, в кого швырнуть следующую попкорнину, подошел работник кино и вывел меня из зала. За мной пошли и мамка с батей.

– Да бросьте, − говорит батя.

– Это же ребенок, играется он, − вторит ему мамка.

– Он нарушает покой других зрителей, − говорит работник. – И внешний вид портит: карамель же липкая. Ваш сын вообще думал о том, как теперь людям отстирать одежду или волосы расчесать?

– Шо вы кипешуете по пустякам? – удивился батя. – Я дам пацаненку сырный попкорн, без карамели − пусть кидает на здоровье.

– Да, пусть кидается, это же ребенок, он так играет, − вторит мамка.

– Нельзя кидаться едой, − говорит работник, − и вообще нельзя ничем кидаться в других людей!

– Ну это же не каменюки какие-то, это де попкорн, − уговаривает батя, − даже синяка не оставит, а вы тут волнения делаете.

– Ваш сын нарушал общественный порядок, − стоит на своем работник. – Я не пущу его обратно в зал.

– А может, мы как-то порешать можем? – батя достал из заднего кармана замусоленные денежные бумажки. Работник кино как-то странно поморщился, но тут откуда ни возьмись появился наш экскурсовод.

– А вы быстрые, − с уважением говорит, − вас через десять минут выперли! У меня прошлый рекорд был − 15 минут.

– Ну так это ж мой сына, − с гордостью говорит батя. – Он же бунтарь, весь в папку пошел!

А мамка тонко захихикала.

Только один из наших досидел до конца фильма. Мы его уже стояли и ждали всей экскурсией возле зала, потому что в зал нас не пускали. Мы бы, правда, зашли, там всей охраны – два сопляка было, но экскурсовод крыл нас матом и говорил, что у него опять лицензию заберут.

– Там ваш друг уснул, − сказала нам какая-то девчонка, выходя из зала.

– Иди и буди, − ткнул экскурсовод одного из работников. Тот вздохнул и скрылся в зале. Через пять минут в дверях показался один из наших и этот работник, но уже с озорным фингалом под глазом.

– Ты, эта, не обижайся, − говорил наш. – Я со сна всегда дерусь, понимаешь? У меня баба вечно битая ходит.

– Ничего страшного, − как-то неуверенно отвечал парень, − зато мне заплатят неустойку. У нас ее каждый раз кто-то из персонала получает, когда ваши приходят на экскурсию.

В лавку сувениров мы сообща решили не идти. Мы что, лохи? Я забрал себе на сувенир большую картонную фигуру негра из кино. Она там все равно стояла без дела. Наши все тоже сообразительность проявили. Папка, например, спионерил ложку в той кофейне.

– Забухаю, − говорил он, − и стану ложкой этой пиво открывать. Памятная вещь, приятно!

На обратном пути в автобусе мы уже поняли, что сильно все передружились − никто никому даже рыло не начистил. Да и с экскурсоводом нашим мы на позитиве расстались.

– На шашлыки приходи! Бабу бери, ребенка – и приходи! – звал батя его на прощанье. Тот кивал, лыбился и обещал зайти как-то с пузырем.

– Ну шо, гавнючок? Понравилась экскурсия-то? – перед сном батя выдал мне нежную затрещину. Старый да сентиментальный он у меня, традиции чтит.

– Хорошо, что они в резервации живут, − я потер затылок. – А если на нас перекинутся? Придут к нам да скажут – убирайте эту свалку, мы тут нашу рыбу дурацкую поставим! Я на свалке этой вырос! А ты трахался там впервые! А они придут, свалку нашу уберут! Совсем обычаи не чтят! Дикари, да, батя?

– Не бойся, сына, сюда они не сунутся, − лыбится батя.

– А наши-то молодцы, − говорю я. − Нормальные у нас люди в городе живут, да, бать? Хорошие люди!

– Дело говоришь, − похвалил папка и выдал мне еще одну плюху – как награду.

Засыпая, я решил задружиться с тем пацаненком из автобуса. Нормальный мужик, уважаю.

Потерялся

Ваня потерял жену в районе молочного отдела. Не в плохом, а в самом прямом смысле: потерял из виду. Жена толкала тележку, рассуждая о том, сколько взять бутылок кефира – две или одну. Ваня слушал вполуха, а потом отвлекся на красивые упаковки йогурта. Повернулся обратно – ни жены, ни тележки рядом нет.

– Ты где? – удивленно спросил он и оглянулся. Вокруг бродили унылые чужие жены с серьезными, даже чуточку злыми лицами. Они тыкали пальцами в полиэтиленовые подушечки с кефиром, и, брезгливо морщась, искали на глазированных сырках дату производства. Мимо важно вышагивали довольные дяденьки с пивом в просторных карманах курток. Шатались дети разных возрастов, тянулись к конфетам и возмущались, когда мамы шлепали их по рукам. Но жены не было.

– Я могу вам что-то подсказать? – услужливо подскочил к растерявшемуся Ване молоденький консультант.

– Вы не видели мою жену? – обратился Ваня к нему.

– А как она выглядела? – не дрогнув, спросил тот.

– Ну, такая, – Ваня запнулся, потому что не мог объяснить, какая же именно у него жена. – Ну, обычная, как у всех. С волосами, носом, глазами. А еще есть грудь и попа…

– Мужчина, – чуть насмешливо прервал его консультант, – вы хоть помните, как жена выглядит? Например, какого цвета волосы? Глаза?

– А у нее глаза цветные? – удивился Ваня. –  А они должны быть одного цвета или могут быть разного?

Консультант, глядя на Ваню с пренебрежением старшего, покачал головой.

– Ну одета во что она была? Это вы сможете вспомнить?

– В синее. Куртку, наверное, – покраснел Ваня, догадываясь, что этой информации явно будет недостаточно.

– Куртку или парку? – язвительно уточнил консультант.

– Курт… парку, – совсем растерялся Ваня, но тут же вспомнил, что он взрослый тридцатипятилетний мужчина. – Молодой человек, вы можете просто объявить в громкоговоритель какой-то, а? Что потерялась жена, муж волнуется в молочном отделе возле йогурта?

Консультант фыркнул.

– По правилам компании, мы можем объявить о том, что потерялся ребенок или взрослый мужчина только спустя 15 минут самостоятельных поисков. А вы их только усложняете…

– Хорош издеваться, – вмешался работник из мясного отдела, усатый толстый дядька с добрым лицом, – у человека беда, он жену потерял. Ну не будь гнидой, Костя, объяви, что мужчина потерялся, тебе что, сложно? Посмотри, как он растерялся, аж побледнел.

– Ага, Костя объявит, а с него потом ползарплаты снимут за нарушение? – надулся молоденький консультант.

– Я тебе на штраф скинусь, – внезапно вмешалась в разговор плотная кассирша с шиньоном на голове. – Ну нельзя же так, надо человеком оставаться! Ничерта вы, молодежь, в людях не понимаете, только знай корпоративной этикой прикрываетесь! Иди сюда, миленький, – обратилась она уже к Ване, – иди, не бойся, тетя мандаринку из отмененных покупок даст!

– А разве можно мандаринку? – потянулся Ваня.

– Можно, можно, бери, – улыбалась кассирша и гладила Ваню по спине. – Мама, в смысле, жена придет и заплатит, не страшно, кушай на здоровье!

– В молочном отделе потерялся мужчина, – нудным голосом объявил консультант Костя по громкой связи. – Одет в серую куртку, синий шарф и черные джинсы. Волосы черные, глаза карие. Повторяем: в молочном отделе потерялся мужчина. Жена мужчины из молочного отдела, подойдите к пятой кассе! Повторяем…

– Бедняжка, – пожалела Ваню кассирша по соседству, худая женщина с длинным носом. – А жена не говорила, куда пойдет?

– Она за кефиром пошла, – объяснил Ваня, давясь мандаринкой, – и пропала.

– Ай-яй-яй, – синхронно покачали головами обе кассирши, толстая и худая.

– Где, где мой? – расталкивая людей тележкой и локтями, к пятой кассе пробиралась Ванина жена. На жене было красное пальто. Шапка съехала на бок, жена побледнела от волнения, но в ее глазах мелькнуло что-то доброе и теплое, когда она увидела, как ее Ваня, сидя на стуле кассирши, беззаботно болтает ногами и ест мандаринку, дольку за долькой.

– О, явилась. Жена, тоже мне, – добрая кассирша с шиньоном поджала губы. – Куда смотришь, а? Твой-то совсем потерялся, стоял и чуть не плакал. Вот, мандаринками кормили, – кивнула она на шкурки.

– Я заплачу за мандаринки, спасибо, – кивнула бледная жена. – Ванечка, Ванюша, с тобой все нормально?

– Нормально, – обиженно отмахнулся от ее ухаживания и заботы Ваня. – Где ты ходила? Я обернулся, а тебя уже нет.

– Прости, прости, мой хороший, котик мой золотой, – защебетала жена. – Пойдем тебе пива возьмем?

– Литовского, – чуть оживился Ваня и посеменил за женой, одной рукой придерживая ее за длинный шарф.

– Ты за мужем следи-то! – раздался им в спины голос толстой кассирши. – Хороший мужик на дороге не валяется!

За Ваней и его женой сомкнулась волна людей, которые шли из овощного отдела в хлебный и обратно. Добряк-мясник только хмыкнул в усы, а Костя сердито надул ноздри и в который раз пообещал себе никогда не жениться.

Пищевая цепочка

Извернувшись, Рыцарь отрубил дракону голову. Прекрасная Принцесса издала истошный вопль, но сознание решила не терять. Тело дракона еще какое-то время извивалось, в глазах на отрубленной голове застыло удивление. И вот в последний раз дернулся хвост дракона, и он весом своей туши свалился на каменный пол. Раздался жуткий грохот.

– Мой спаситель! – воскликнула Прекрасная Принцесса, протянув было руки к Рыцарю, но тут же брезгливо зажала нос: в теле дракона расслабились разом все мышцы, выпустив на волю содержимое кишечника. Вонь стояла невероятная.

Рыцарь, не вкладывая окровавленный меч в ножны, подошел к Принцессе и обнял ее талию одной рукой. От него пахло потом, чем-то кислым и немножко перегаром. Рыцарь громко икнул.

– Вы так прекрасны, как луна… эммм… цветок… эмм.. Не умею я, словом, комплименты. Но жениться я не против.

– Ой как удачненько складывается! – обрадовалась Принцесса. – Тогда поехали отсюда?

– Ну, тут такой нюанс, – Рыцарь аккуратно убрал руку с талии Принцессы и почесал лоб. – Короче, конь у меня старенький. Двоих не выдержит.

– Вы можете идти пешком, – добродушно разрешила Принцесса. – Я не буду пришпоривать вашего коня из уважения к его хозяину.

– А еще конь кусается и в целом ужасно воспитан, – продолжал Рыцарь. – Может и матом леди обложить. Старый хилый матерщинник у меня конь.

– Я не пойду пешком, – возмутилась Принцесса.

– Дык идти-то и некуда, – Рыцарь растеряно пожал плечами и обнажил ряд желтых зубов в улыбке. – Поместье у меня маленькое, пыльное, смотреть не на что.

– А хозяйство, хозяйство как же? – нетерпеливо воскликнула Прекрасная Принцесса, заглядывая Рыцарю в глаза. – Коровки там, овечки милые?

– Всего хозяйства – корова да конь, – отрезал Рыцарь. – Семья у них. Странная, но благословленная людьми, то есть мной, семья. Правда, детишек им Бог не дал пока. Конь вот со мной в командировке, корова дома ждет.

– Выходит, бедность, – вздохнула Принцесса, с некоторым разочарованием разглядывая своего спасителя. – Ну хоть благородная бедность?

– Хреновая бедность. Грязная, вонючая, в лохмотьях и с плохим алкоголем, – признался Рыцарь. – И еда ужасная, диарея не прекращается. И из окон дует так, что аж свист по ночам стоит. И клозет провалился на той неделе. Одна радость в жизни – пойти и дракона какого-то замочить. А тут вы оказались. Бери вас теперь в жены и содержи, как принцессу. Нежданчик-с.

– Нда, – Принцесса нахмурила прекрасный лоб.

– Может, к вам поедем? – аккуратно предложил Рыцарь. Принцесса помотала головой.

– Ни за что. Опять делить комнату с тремя сестрами?

– Комната большая? А сестрам сколько лет? – чересчур быстро поинтересовался Рыцарь.

– Комната проходная. С видом на кладбище. Одна надежда была, что дракон сожрет. Или замуж возьмут, – объяснила Принцесса.

– Кладбище? У, так это совсем далеко от центра, – грустно отметил Рыцарь. – Видел там замки. Ну такое… Вот что. А давайте тут заживем? Замок большой, на двоих места хватит.

– Но как же? – у Принцессы в уголке глаза показалась коварная слеза. – Ведь обычно рыцарь сажает принцессу на коня, они уезжают за тридевять земель и живут долго и счастливо, и детишек им Бог…

– Повторяю, уважаемая, – терпеливо вел Рыцарь, – конь устал. Завтра могу вокруг замка покатать вас, раз уж так приспичило. Соглашайтесь, в общем. Хорошее предложение. От рыцаря-драконоубийцы. Не каждый день такое предлагают, согласитесь. Особенно девушке из многодетной семьи.

Принцесса по-хозяйски оглядела залу. Камин большой, это удобно. Витражи можно отмыть от драконьей крови. Уломать Рыцаря нанять слуг. В подвале может быть золото и уж точно должно быть пару бочонков вина. Садик у черного входа можно привести в порядок, морковку там посадить и лук.

– Договорились, – и Принцесса засучила рукава. – Так уж и быть, я вымою пол, а вы уберите труп врага.

– Ой неееее, – протянул Рыцарь, снимая шлем. – Я дракона убивал, я устал. К тому же, я уже в пижаме. Не буду же я в пижаме трупы таскать, верно?

– Это ваша пижама? – удивилась Принцесса. – Я думала, это доспех.

– Я вырос в бедной, но благородной семье, – возмутился Рыцарь. – Наша семейная гордость не позволяет нам покупать новую одежду, пока старая не сносилась.

– Поэтому вы не снимаете доспех вообще? – уточнила Принцесса. Рыцарь грустно кивнул, и Принцесса брезгливо поморщилась. И тут взгляд ее упал на мертвого дракона. – Так что, эта туша тут до завтра валяться будет?

– Полежит, ничего ей не будет, – махнул рукой Рыцарь и плюхнулся на трон, обитый красным бархатом. Обивка чуть треснула в одном месте. – А что у нас на ужин?

– Ничего, – пожала плечами Принцесса. – Спуститесь в погреба, может, там вино завалялось.

– Это вам, нимфам, кубок налил – и еды уже можно не надо, – хмыкнул Рыцарь. – А нам, героям, надо жрать. Желательно мясо. Слушайте, милочка, вы холодец умеете варить?

– Холодец? – Принцесса смешно сморщила носик. – Ну разве что тут найдется черный перец горошком, чеснок и лавровый листик.

– Пойдите да поищите, голубушка, – подбодрил ее Рыцарь, поднимаясь с трона. – А я кусочек драконьего хвоста сейчас отрублю на холодец. Сегодня бульончика похлебаем, а на завтра застынет. Если можно из говяжьих хвостов холодец варить, почему нельзя из драконьих? Моя маменька всегда так говорила. А из драконьих грудок можно отличные котлеты приготовить…

– С пюреееешкой, – пропела Принцесса и помчалась вниз, в кухню. Спустя миг она вернулась с самой здоровой кастрюлей, которую только смогла найти. Через полчаса драконий хвост уже варился в камине залы поменьше – тронную пара решила отмывать завтра.

– Я повешу тут занавески в горошек, – промурлыкала Принцесса, обнимая Рыцаря.

– Ты ж моя хозяюшка, – растроганно похвалил ее тот.

Наблюдая за этой картиной, дух убитого дракона рыдал.

– Идиоты! Полный амбар сыров, колбас и копченого мяса! А с утра привезли нежнейший виноград! И свежие белые булки, мягкие, словно облачко! И инжир, господи, инжир! Все, все к чертям собачьим пропадет! Пюрешка? Котлетки? Примитивщина! Моветон! Господи, да кто этих героев воспитывает нынче? Они и в ресторанах, поди, пристойных не были в жизни!

– А ты тот еще фраер, – отметил дух съеденного накануне рыцаря. – Если у тебя тут такие деликатесы, меня ты вчера зачем съел? Еще и урчал от удовольствия, подлец! Я все видел!

– Иногда хочется грубой примитивной пищи, – объяснил дракон. – И для пищеварения полезно. И мама в детстве приучила.

– Их тоже приучила, – кивнул дух рыцаря. – Пещерные инстинкты. Холодец, пюрешка и котлетки. Вот и выходит, что тебя убили не как дракона, а забили для пропитания.

Дух дракона взвыл от обиды, а дух съеденного рыцаря хлопнул себя по коленке и захохотал. В замке пронесся холодный потусторонний ветерок, но влюбленные Рыцарь и Принцесса этого не заметили.

Гости

Я неспешно готовила себе завтрак. В кухне витал тонкий запах кофе с корицей и пеклись тосты. На тарелочке лежали две сладкие фиги и три ароматных пузатых финика. Я только было достала из холодильника масло для тостов, когда в дверь вдруг позвонили, и на пороге оказался дядя Толик. Не самая приятная компания как для утра, но что поделать – свой ведь, родня.

– Садись со мной завтракать, дядя Толик, − пригласила я и впустила его. Дядя, не разуваясь, прошагал в кухню и плюхнулся на мое место, придавив внушительным задом мою любимую шелковую подушечку. Мне показалось, что она тонко ахнула, и я помахала головой, чтобы эта глупая фантазия ушла. Дядя закинул обе фиги себе в рот.

– Тебе, дядя Толик, тост с маслом или сыром? – спросила я, намазывая подсушенный хлеб маслом.

– И яешенку поджарь, − прокряхтел дядя Толик, − три яйца.

Едва я разожгла огонь под сковородой и вылила на нее яйца, как в дверь опять позвонили – толпа из пяти дальних родственников приехала на экскурсию в столицу. И, раз уж образовалось пару свободных часов, решили зайти да проведать меня, а также мой завтрак. Я моргнуть не успела, как мои сладенькие финики из Турции исчезли, тосты разлетелись, а из-за яичницы чуть не случилось драки. Гости понюхали мед в вазочке и полезли пальцами в сахарницу. Мои скромные припасы таяли на глазах. В дверь снова позвонили.

– Я твоя бабушка, − безапелляционно заявила старая леди, больше напоминающая черепаху в парике, и ее шустренько занесли в кухню шестеро крепких родственничков.

– Но бабушка, у меня совсем не осталось еды! – я уже и не знала, к чему обращаться и как теперь избавиться от всей этой оравы.

– Не беда, я кофейку выпью, − проскрипела бабушка-черепаха. – И вафельку сьем. Дай бабушке вафельку!

– У меня нет вафельки, − оторопела я. – И мне пора на работу!

– Иди, иди конечно, мы разве мешаем, − закивали родственники с забитыми ртами. – Иди поработай, а мы пока отдохнем с дороги, чай, не на первом этаже живешь.

Родственники сожрали мои хлеб и масло, схрумтели лук и огурцы, а бабушка-черепаха сосала чеснок, уверяя, что это карамелька. Гости бесцеремонно шарили по полкам и пили варенье из банок, сплевывая вишневые косточки прямо в цветочный горшок на подоконнике. Лимошка – даром что комнатный цветок – брезгливо подобрал корни, стараясь не касаться ими горки косточек.

– Сделай с ними что-нибудь, − говорил он всем видом.

Кто-то из очень далеких родственников пил средство для мытья сантехники прямо из бутылки.

– Не пейте! – крикнула было я, но черепаха-бабушка обернулась ко мне и строго потребовала:

– Не визжи! Приличные девушки не визжат! По крайней мере, до замужества! У тебя, кстати, есть молодой человек? Он читает тебе стихи или вы так просто прелюбодействуете? Ох, какая у тебя конфета невкусная, − поморщилась она и спрятала разжеванный чеснок в обертку от конфетки.

– Что вы, молодые, в этой химии находите? Гадость, а не конфета! – сокрушалась одна тетка, дожевывая карандаш от тараканов.

В двери снова позвонили, я решила, что разумней будет не открывать. Но это не помогло, потому что у новых гостей были ключи от моей квартиры, и они скоро присоединились к общему веселью. Некоторые родственники как ящерицы расползлись по всей кухне − видимо, за столом им стало тесно. Кто-то разместился на карнизе, а пару человек сидело на люстре.

– На раскачивайтесь! – умоляла я, видя, как люстра выламывается из потолка под их весом.

– Не смей делать замечания старшим, − ткнула меня в бок тетка, − ты им ноги должна целовать! Вот попробуй, тебе понравится! – и она вытянула свиное копытце из-под стола.

– Но это же даже не ваша нога! – я уже не могла удивляться.

– Ты тренируйся, − посоветовала тетка, − а как научишься, так и станешь целовать старшим ноги. Вы ж городские к этому не приучены!

– А вот я послушная да прилежная была в твоем возрасте, − вздохнула тучная мадам, назвавшаяся моей теткой. – Если не отвлекать, целый день могла старшим ноги целовать! А уж раскрасавица какая – прелесть!

– Я красавицей была в ее возрасте – глаз не оторвать, − вступила бабушка-черепаха. – А теперь только уши и остались. Гляди, − бабка потянула меня за руку, − видишь, какое ухо? А у меня их сразу два! Завидуешь, небось? То-то! Мне за них премию за приумножение красоты в мире давали!

– Не слушай ее, совсем старая и плохая стала, − меня дернула за рукав тетка, которая больше напоминала сову в шляпе «шапокляк». – Все попутала старая! На мои вот гляди! Правда, красивые? – из вежливости я кивнула, хотя уши были самые обычные, чуть растянутые тяжелыми серьгами.

– У меня уши как у Будды, − зашептала тетка. – Ты ведь тоже это заметила? Ученые говорят, 95% сходства! Такие уши раз в тысячу лет попадаются! Мне очень нравится, но хвалиться нехорошо.

Тут в окно постучали – на карнизе повис патрульный, а на дереве напротив сидели недовольные голуби-завсегдатаи. За всей суетой я забыла их сегодня покормить, и неблагодарные птицы уже настучали правоохранителям. Дядя Толик, сидевший у окна, добродушно его распахнул.

– Здрасьте, гражданин начальник! – простецки поздоровался он, и патрульный козырнул, еле держась одной рукой. – А мы тут, знаете, у племяшечки в гостях собрались да и сидим маненечко.

– Племянница ваша закон нарушает, − строго сообщил патруль, и весь галдеж разом утих – родственники удивленно обернулись правоохранителя.

– Да, − смущенно стала оправдываться я, − захлопоталась, знаете, забыла покормить голубей. Выпишите штраф, я заплачу.

– Штраф-то вы заплатите, но я здесь, чтобы пристыдить вас! Это же городские голуби! − возмутился патруль. – Они могут похудеть или, не приведи Господь, заболеть! Живые же существа! Забыла она, ну! А себя покормить не забыла?

– Забыла, − честно призналась я. – Смотрите, сколько у меня народу сидит с утра – совсем из головы вылетело как-то. Так что мы с голубями вместе сегодня постимся с утра. Давайте протокол подпишу.

– Нету у меня протокола, я руками держусь за подоконник, − объяснил патрульный. – Я забрался сюда, чтобы вас пристыдить, а протокол вышлю по почте.

– Гражданин начальник, а может, без протокола обойдемся? – заискивающе заговорила бабушка-черепаха, и кто-то из дальних родственников стал шуршать банкой с кофе в такт бабушкиным речам. – Забыла девочка – велика беда! Память девичья короткая, а волос длинный, знаете, так говорят? Молодое дело, глупое! И неужели вы девочке штраф выпишете за то, что она голубей не покормила?

– Ну, забыла, ну, бывает, – загалдели родственники. Тем временем в дверь снова позвонили, и я заткнула уши на миг. – …нельзя же всякий раз выписывать штраф, когда кто-то не поел!

– Вы посмотрите, какая девочка тощая – недоедает наша малышка, а вы ей штраф хотите впаять! На панель девчушку толкаете!

– Никому дела нет до современной молодежи!

Патрулю было ужасно неловко от нашей семейной сцены, и он, чтобы не уйти грубо и резко, по одному убирал пальчики с подоконника. Голуби отвернулись и сделали вид, будто заняты своими делами, а потом и вовсе разлетелись восвояси.

– Ну, хорошего вам дня, − засобирался патруль, когда держался уже одним пальчиком. – Рад, что у нас состоялась такая плодотворная беседа.

– А ты уж и платить собралась, дуреха, − напустились на меня родственники, едва закрылось окно за патрульным. – Власти эти вот так надо держать в кулаке! Пусть шлют протокол – а ты судись, пусть еще докажут, что ты голубей забыла покормить!

– Но я их и впрямь не покормила сегодня, − напомнила я.

– Завтра покормишь, − бабушка-черепаха положила пару ложек голубиного пшена из банки себе в кофе, а тетка, взяв у бабушки банку, стала засыпать себе зерно прямо в рот.

– Спасибо за помощь, − поблагодарила я, − но я думаю, что вам пора уходить.

– Ну уж нет, − возмутились родственники, − мы тебя впервые видим, мы соскучились за все годы сразу, а ты нас уже и выставить за порог хочешь? Ну что за молодежь пошла! Мы же не чужие люди! Сидим себе тихонько в гостях и не мешаем! А если бы мы чужими тебе были, то мы бы еще вчера пришли, дверями хлопали, ходили бы туда-сюда и мешали!

– Как же вы могли соскучиться по мне, если впервые меня видите! – говорю я. – Дайте мне время свыкнуться и смириться! Мне даже мама с бабушкой о вас не рассказывали!

– А мы с твоими мамой и бабушкой не родственники вовсе, − галдит родня. – Мы только тебе родственники! Мы тебя уроднили!

– Что? – удивляюсь я.

– Этот нам Толик дельно подсказал, − сияет бабушка-черепаха. – Из тебя хорошая родственница, хотя конфеты у тебя и невкусные. Но тебя научим правильные выбирать, не переживай.

– Как это вы мне родственники, а маме моей – нет? – переспрашиваю я.

– А так, − говорит тетка-сова. – Наши власти постановили, что у нас слишком уж много людей живет и рожать новых невыгодно. А вот перераспределить имеющихся очень даже удобно! Вот мы тебя и уродственнили!

– Не везти же кого-то из-за рубежа, − проскрипел какой-то пожилой, но крепкий родственник, оторвавшись от облизывания Лимошковых листьев. – Поди знай, вдруг он бомж какой пьющий! Ни кола, ни двора! А ты у нас девочка приличная, и квартирка у тебя имеется, и кофеек!

– Хорошая девочка, хорошая, − ко мне стали со всех сторон тянуться руки родственников, сморщенные и узловатые, хваткие и с пальчиками-сосисками. Я стала пятиться к выходу, но тут меня схватил за плечи дядя Толик, непонятно как появившийся за моей спиной.

– Любим мы тебя, обеспеченная ты наша непутевая девочка, – зашипел он прямо мне в ухе, я завопила и тотчас проснулась.

– Фу! Ну и сон! – еле пришла в себя. Покрутилась в кровати еще минут пять, но одеяло совершенно точно утратило очарование уютного гнездышка. Ну что же, время вставать и собираться на работу.

Я готовила на завтрак тосты и варила кофе с корицей, когда в дверь позвонили. Я было дрогнула, но все же открыла: а вдруг меня соседи затопили и хотят дать денег? На пороге стоял дядя Толик; оказывается, он сдавал с утра анализы и решил забежать на минутку. Я жарила яичницу для дяди Толика, когда в дверь опять позвонили.

– Это еще кто? – я уронила лопатку от неожиданности.

– Родня идет, − ухмыльнулся дядя Толик, и тут мне стало по-настоящему страшно.

Цвет сирени

Голова раскалывалась с самого утра – то стреляло в висках, то мрачно тяжелело в районе лба. Я скачала архив с исходником, который сбросил мне Жека, распаковала его и… ничего не произошло.

– Жека, напомни, что ты мне прислал? – уточнила я в чате.

– Венгерскую сирень.

Пару месяцев тому Жека придумал способ оцифровки запахов. В свободное от работы время мы совершенствовали технологию: Жека генерировал небольшие программки, которые возбуждали обонятельные рецепторы, я тестировала на себе и поправляла код, чтобы то, что воспринималось как запах, было более узнаваемым. Это была та еще работа: мало того, что Жека бывал небрежен с кодом, он еще и почти не различал запахи. Мой партнер курил с 15 лет. Розы и грязные носки пахли для него примерно одинаково. Часто в странной вони, полученной на выходе Жениной работы, только я могла распознать нужные нотки и усилить их программно, отсекая более грубые тона.

– Ну принюхайся же ты! Неужели не слышишь цветущую вишню? – возмущалась я недогадливостью младшего сотрудника нашего агентства. Тот добросовестно принюхивался, затыкал нос и виновато мотал головой. Пятый раз подряд.

Примерно так провалились все три наши с Жекой попытки обучить подчиненных кодированию и обработке электронных запахов.

– Что значит «не понимаю концепции»? – бушевал Жека в офисе. – Ну что непонятно, если все в мире, включая запахи – это всего лишь информация, которую можно представить в виде кода и переслать?

Очередной неудавшийся ученик скорбно вздыхал. Мне в этот момент было его жаль.

Уже вторую неделю мы с Жекой вдвоем работали над первым крупным заказом – оцифровкой каталога международной сети магазинов цветов и рассады. Цена в договоре была примерно в десять раз больше привычной нам суммы. Первый в истории интернет-магазин, в каталоге которого можно понюхать цветы прежде, чем покупать их – мы уже предвкушали, как наша скромная разработка взорвет рынок.

Только вот головная боль все портит. Работать просто невозможно.

– Завтра посмотрю. Устала, − попрощалась я с Жекой.

Утром, едва разлепив веки, я потянула к себе ноут. Нашла вчерашний архив, запустила – снова никакого запаха.

– Скинь мне еще раз сирень, − попросила я Жеку, но и новый файлик ничем не пах. Неприятное предчувствие заставило меня открыть папку с обработанными запахами и запускать их, один за другим.

– Утречко, − в дверях комнаты показался муж. В два прыжка я оказалась возле него, вырвала чашку кофе из рук и чуть ли не погрузила в нее нос. Ни-че-го.

Я истерически нюхала все, что было в доме – еду, цветы, косметику. Я закапывала нос и прочищала его сто раз подряд – не помогало. Я записалась на срочный прием к врачу – но он только пожал плечами.

Теперь это точно. Я потеряла нюх.

Прошло четыре года с того дня, как Жека повесился. После того, как я перестала слышать запахи, он, кажется, потерял ко всему интерес. Кое-как мы закрыли свои обязательства перед цветочниками – сдали им половину работ, объяснив все утратой технологии. Жека механически приходил в офис, автоматически делал какую-то работу, присутствовал, но не участвовал. Однажды утром девушка Жени нашла его повесившимся.

Сегодня очень яркое солнце. Такое бывает только в мае, когда кажется, что все вокруг дышит цветом и радостью. Мой младший – два с половиной года – с воплями делает круг почета по всем видам качелей на детской площадке. Какое счастье, когда маленький ребенок забывает о тебе на пять минут! Я плюхнулась на лавку и стала потягивать латте из высокого бумажного стакана. Почувствовала, что волосы обо что-то зацепились и обернулась – прямо за лавкой стоял огромный куст пышно цветущей сирени. Я залюбовалась им и механически притянула веточку с цветами к носу.

У сирени был тяжелый сладкий запах.

Голову сковала резкая боль.

На речке

Ну вот опять, то же самое, что и год назад! А чего они задирают нос, а? У Генки бассейн возле дома, у Мити в двух остановках автобуса, вот они и плавают, как рыбы. У Ленки с Вовой папа вообще подводник! А я только тут, у бабушки на даче, и учусь на воде держаться. И хорошо, между прочим, научился, и никто мне не помогал! Ну конечно, я плаваю похуже, а они задумали в мяч на воде играть. Это Генка еще в том году моду завел. А меня не берут. Никто меня в команду к себе не хочет, говорят, утону, а им с бабушкой моей объясняться.

– Что, трусишь купаться? – к воде подбежала какая-от незнакомая девчонка.

– Иди ты, − рыкнул я.

– Боягуз! – стала дразниться девчонка. – Речка крохотная, воробей вброд перейдет! А ты боишься!

– Не боюсь я вовсе! – я вскочил и кинулся к девчонке, чтобы оттаскать нахалку за косы, но она захохотала и бросилась в воду, поднимая стены брызг. Я ринулся за ней.

Вообще речка у нас действительно небольшая, но очень бурная. Дачный сезон только начался, а кто-то из гостей дачников уже успел утонуть неделю тому. Ребята постарше, бывало, переплывали речку, но всякий раз только и разговоров было о том, как сильно несет поток и что где-то посредине реки есть коварный водоворот.

Я уже почти догнал девчонку, когда она неожиданно поднырнула, и ее голова показалась в нескольких метрах от меня.

– Ты не злись, − миролюбиво предложила она. − Тебе же скучно было, да и мне тоже. Если друзья тебя позовут, я сразу уйду, а пока давай играть вместе.

– Я плохо плаваю, − признался. – Ну то есть, я умею плавать. Теоретически. Но только пока ногой дно могу нащупать.

– Мне тут по горло будет, − она застыла на месте, − давай сюда, тут течения нет.

Купаться в речке очень хотелось. Был полдень, и уже пару дней стояла настоящая летняя жара. Я был липкий, отчего было ужасно противно. Я осторожно подобрался к девчонке, но она вдруг очень коварно набросилась на меня со щекоткой, а потом, отпрянув, кинулась в сторону.

– Ах ты! – возмутился я и пустился ее догонять.

– Ты с какого дома? – спрашивал я вдогонку.

– Я живу не в селе, − отвечала девчонка, проворно убегая от меня, уж не знаю – вплавь или ногами. Ее голова то пряталась под воду и выныривала в полуметре от меня, сопровождая свое появление залпом щекотки, то снова скрывалась под водой и выныривала в нескольких метрах справа или слева, довольно отфыркиваясь. Больше всего мне хотелось догнать наглую девчонку и просто остановить ее. Мне не нравилось играть с ней, но сдаться какой-то девчонке – нет уж!

– Где ты так классно научилась плавать? – досадовал я.

– А хочешь, научу? – она замерла, с интересом поглядывая на меня.

– А то! – кивнул я.

– Тогда иди сюда, − подозвала она. – На мелкоте не выучишься.

– Там глубоко, − я остановился в нерешительности. − И течение.

– Глупости, − заверила меня новая знакомая и подошла поближе ко мне. – Дай сюда руки.

Девчонка развернулась ко мне лицом и взяла меня за руки. Она смотрела на меня очень серьезно, и я даже подумал было, что мы выглядим сейчас, как взрослые – смотрим друг на друга да за руки держимся.

– Ты, главное, не паникуй. В тебе ведь воздух внутри – не утонешь. Ногами маши, чтобы на воде держаться, − посоветовала она, и я почувствовал, как мы понемногу движемся. Мы плыли очень спокойно, будто не было никакого течения, и вдруг я случайно оглянулся назад и увидел, что берег далеко, очень далеко.

– Слушай, − сказал я девчонке, − тебе надо учителем плаванья работать.

– Не все так просто, − вздохнула она и отпустила мои руки. Девчонка нырнула, но вместо ног из-под воды показался большой рыбий хвост в серебристой чешуе. И только тогда я осознал, что дна у меня под ногами больше нет.

Звон колокольчика в пустыне

Путник умирал. Иногда он приоткрывал глаза – просто чтобы проверить, жив ли он еще или уже нет. Раз за разом его взгляду открывалась одна и та же картина: песок, песок, песок, который сходился острыми гребнями дюн и лежал небольшими ложбинками до горизонта.

– Я сбился с пути, − с безразличием думал путник и закрывал воспаленные глаза, ожидая, когда смерть придет по его душу. Он проваливался в сны, легкие, где был тихий прохладный садик на заднем дворе, и вода журчала, и дочка тихо напевала, сидя со своим вышиванием под фигой. Порой путнику являлись сны тяжелые и плохие; в них он пытался выбраться из глубокого колодца. Но вылезти оттуда было невозможно; он и прыгал, и тянулся, и подставлял себе под ноги огромные стальные шары наподобие пушечных ядер. Но вот беда – шары не хотели держаться один на другом и раскатывались в разные стороны, а путник, неизменно падая, вновь открывал глаза, выныривая в пустыню.

Но вот что-то не так: он услышал тонкий звон колокольчика. С трудом путник открыл глаза и увидал неподалеку старика в лохмотьях. Тот сидел на песке, и ветер трепал его седые волосы и длинную бороду. Возле старика стоял мальчик и в руках его нежно звенел на ветру колокольчик.

– Они тоже сбились, − с наслаждением подумал путник. В другой день он бы устыдился своей радости, но сейчас, когда его время подошло к концу, он не видел смысла скрывать свои истинные переживания от самого себя. К тому же, ему стало приятно, что он умирает тут не один. Путник жалел мальчика; ребенку еще жить бы и жить, но вот старик уже седой, и жизнь его явно была долгой. Путник приоткрыл глаза и вдруг увидел, как старик пьет из бурдюка. Мальчик сидел на корточках и чертил что-то пальцем на песке. Путник удивился: он был уверен, что старик и мальчик бедствуют.

– Эааа… − только и произнес он. Старик поднял на него голову.

– Ты хочешь пить? − с удивлением спросил он. Путник застонал, и мальчик, поняв все без слов, подошел к лежащему путнику и придержал для того бурдюк. Путник сделал глоток, и сладость воды обожгла его рот. Он нашел в себе силы сделать еще глоток и еще, и покосился на мальчика – а ну как тот отберет воду? Но мальчик терпеливо смотрел на пьющего и держал бурдюк. Путник пил и чувствовал, как вода струйками стекала по его пищеводу, увлекая за собой песок, набившийся в рот и нос, пока он лежал в беспамятстве. Наконец мужчина остановился, и голова его упала на песок – бедняга потратил уйму сил, чтобы напиться. Он слышал, как мальчик тихо встал и ушел – зашуршали его штаны. Ветер стих, и повисла тишина, лишь тонкий звук колокольчика разносился вокруг, будто стараясь приласкать суровый пустынный край. Когда путник вновь повернул голову к старику и мальчику, то удивленный возглас вырвался из его груди – те сидели и ели, разложив какие-то припасы на куске полотна. Мальчик с аппетитом кусал румяную лепешку, а старик обгладывал куриное крылышко.

– Э! – удивился путник. Старик поднял глаза, и их взгляды встретились.

– Ты голоден? – спросил тот с удивлением, и путник застонал. Он потерял счет дням, когда не ел. Старик сделал широкий жест, приглашая разделить с ним трапезу. Путник собрал остатки сил и пополз. Он готов был наброситься на еду, но остановился, ведь вспомнил рассказы пустынных людей о том, как после долгого голода еда может разорвать желудок. Путник потянул к себе лепешку и откусил кусок. Он закрыл глаза и долго-предолго жевал ее. Лепешка давно превратился в кашу во рту, он буквально на языке чувствовал всю историю ее жизни, от момента, когда будущая пшеница маленьким зеленым ростком приветствовала мир и до момента, когда старая женщина из селения узловатыми руками прилепила сырую лепешку из муки и воды к нутру каменной печи. Наконец путник проглотил пережеванное и открыл глаза; он укусил лепешку еще раз и попытался сесть. К его удивлению, старик, полулежа на невесть откуда взявшейся тигриной шкуре, как раз отламывал виноградину от кисти. Виноград лежал на серебряном блюде, которое блестело и переливалось на солнце. Путник почувствовал в себе достаточно сил, чтобы сесть; вот он потянулся за курицей. «Угощайся», − старик указал рукой на блюдо. Мальчик стоя неподалеку и ел персик, и сок стекал с его подбородка прямо на голый живот.

Путник потянулся к тарелке и отломал одну виноградинку. Он положил ее в рот и долго катал языком, а после резко раскусил. Сладость наполнила все его существо, он потянулся за следующей виноградиной, когда вдруг увидел, что старик, сидя на диванчике, обитом пурпурным бархатом, поправляет балдахин, чтобы солнце не светило в глаза. Мальчик сидел на шкуре в ногах у деда и игрался шелковой кисточкой-завязкой своих штанов.

– Я тоже хочу спрятаться от солнца, − взмолился путник, и старик молча подвинулся. Путник на четвереньках подобрался к диванчику, который вблизи был куда больше, чем казался. Мужчина с недоверием сел и пощупал шелковую подушку – ткань была гладкая на ощупь. Путник почувствовал, как его иссушенная кожа цепляется за нежные шелковые ниточки. Мальчик предлагал ему красный напиток в маленькой серебряной чашке; путник отхлебнул его и понял, что это кислая суданская роза с корицей. Он потянулся к инжиру на серебряном блюде, что стояло на маленьком кривоногом столике, но в последний момент передумал и взял толстенький финик. Старик настраивал саз, подкручивая колки. За столом стали собираться гости, и мальчик принес из ниоткуда огромное расписное блюдо с рисом и мясом. Все не торопясь ели и шутили, старик играл, тихо напевая песню. Он плел ее голосом, будто сказочное полотно, и один сюжет в ней цеплялся за другой. Дочка старика, красавица с глазами лани, принесла халву. Путник засмотрелся на изящную руку девушки с десятком тонких золотых браслетов. Он поймал ее за локоть и прошептал:

– Я хочу взять тебя в жены!

Красавица тонко засмеялась, как будто зазвонил нежный колокольчик, и спросила:

– А тебе своей жены и дочери не жалко? Ведь нам придется делить тебя!

– Моя жена в прошлом, − ответил путник. Старик, услышав разговор, воскликнул:

– Давайте праздновать свадьбу!

Гости весело хлопали и смеялись, когда путник и молодая красавица стали танцевать, глядя друг другу в глаза, а слуги приносили бесконечно много блюд с едой, овощами и фруктами, подарки. Старик играл на сизе, и напевы его менялись, становясь все веселей, игривей и быстрей. Мальчишка прошелся колесом, разделяя общую радость, схватил бубен и стал лупить в него, и тогда уже все гости не удержались, вскочили и бросились в пляс…

Выл ветер, неся тучи песка.

– Пойдем, − старик, опираясь на руку мальчика, поднялся с земли. – Наше дело тут закончено.

Они медленно шли и растворились в пустыне. Ветер засыпал песком тело мертвого путника. И ничто не напоминало о странной встрече, лишь тонкий звон колокольчика, который был почти неслышен за завываниями ветра.

Квартира в строящемся доме

Я купила квартиру. Это была моя вторая большая покупка, первой стала огромная кровать. Не самое обдуманное и очевидное приобретение. Судя по всему, именно кровать пошатнула мировой баланс, заставив меня сделать необдуманные покупки чем-то вроде фирменного стиля. Так я и купила квартиру в строящемся доме – нужно же где-то было поставить огромную кровать.

Мы с кроватью приехали по адресу.

– Это ничего, что дом строится, − щебетал агент. – В нем уже можно жить. Место хорошее, боги воды к нему благосклонны, почти вся вода из крана не токсична, да и электричество иногда бывает. Достроится дом – конфетка будет, еще порадуетесь, что я вам квартирку так дешево уступил!

Я вступила на порог квартиры. Она была совсем небольшая, комната да кухня; да и так ли нужно просторное жилье человеку, который приходит домой только переночевать? На порог с опаской вступила кровать – она все еще была огорчена тем, что я попробовала втиснуть ее в лифт.

– Там становись, − указала я ей на помещение побольше, судя по всему, комнату, и кровать отправилась искать уютное место. Говорят, есть даже примета: чтобы в доме хорошо жилось, надо в новое жилье первой пустить кровать. Где она встанет, там и будешь спать.

Впрочем, моя кровать была в замешательстве, да и я удивилась. Проворный продавец, конечно, рассказал, что квартира моя находится в строящемся доме, но что сама квартира строится, он, конечно, не упомянул, а я и не проверила заранее. В комнате были голые, чуть подштукатуренные стены, пол – бетонный. Кровать брезгливо отряхнула ножки и замерла в углу. Я пошла на кухню и застала рабочих, которые, сидя на корточках, азартно играли в «бутылочку».

– Ну кто так крутит, шляпа! – кричал один из них, когда я зашла.

– Здравствуйте, − поприветствовала я рабочих. – Скажите, а квартира еще долго будет строится?

– Девушка, дом строящийся. Как дом достроится, так и квартира готова будет, − кинул один из них через плечо и взасос поцеловался с другим рабочим. Так ему в игре выпало.

– Вы не поняли, − перешла я в наступление. – Я хозяйка квартиры. И мы с кроватью приехали сюда жить, а тут стены и бетон.

Рабочие обернулись на меня, и на потных лицах отразилось отчаяние мысли. Одной на всех.

– Ааааа, − протянул один из них. – Так вы б сразу сказали, что вы хозяйка! Мы ж квартиру вашу строим, видели? Вот, трубы принесли, строить будем, − ткнул он пальцем куда-то в сторону, но там стояла такая пылища, что за ней ничего нельзя было разглядеть.

– Вы мне сперва комнату достройте, − говорю. – Я на работу сейчас пойду, а вы пока достройте, хорошо? Только кровать мою не обижайте, она все еще из-за лифта переживает.

– Леди, мы профессионалы своего дела, − важно заметил целовавшийся рабочий. Похоже, он был прорабом. – Достроим в лучшем виде. Но вопрос в сроках. Мы же не можем достроить одну квартиру быстрее, чем весь дом, правда?

Это казалось вполне логичным.

– Но вы же сможете быстро привести комнату в жилой вид? – умоляюще поинтересовалась я.

– Мы не можем нарушать закон линейности времени, а также строительные нормы, − пожал плечами прораб. – Сделаем, что в наших силах, конечно. Но имейте ввиду: вы купили квартиру в строящемся доме, и пока дом строится, квартира тоже строится.

Я ушла на работу в смешанных чувствах, заранее переживая о том, что мне предстоит увидеть вечером. Квартира встретила меня тишиной. Кровать молчала, на одной стене появились обои с забавными висельниками, а у кровати – поношенный коврик.

– Это техническое решение, так сказать, макет ремонта, схематическое расположение элементов, − из кухни вынырнул прораб. Я от неожиданности вздрогнула. Из кухни выглянула голова еще одного рабочего.

– Спасибо за объяснение, − кивнула. – А вам случайно не пора домой?

Голова рабочего хмыкнула и скрылась обратно в кухне.

– Девушка, − с видом уставшего от глупых вопросов человека вздохнул прораб, − мы же и так в доме, разве нет? Дом, конечно, строящийся, но он же дом. Значит, мы уже дома, верно?

Я никогда не была сильна в формальной логике, да и вообще в логике, поэтому не нашла, что на это ответить. Ночь прошла довольно беспокойно: я попробовала было лечь спать на кровать, но она то и дело покашливала от строительной пыли, совсем не давая возможности уснуть. Пришлось перелечь на коврик на бетонном полу и завернуться в него. Наутро, выдав кровати таблетку от аллергии, я поспешила на работу, всецело сожалея о сразу двух крупных необдуманных покупках.

Но и следующая ночь не принесла облегчения. Кровать уже почти не кашляла, однако едва я уснула, как с кухни раздался жуткий грохот.

– Что тут происходит? – вооружившись праведным гневом, прибежала я. Если вы не знали, праведный гнев – самое тяжелое из подручных орудий. Его боится любой вор-карманник или школьник, пойманный за гаражами с сигаретой в зубах.

На меня оглянулись рабочие. Они пытались приладить к стене золотой умывальник.

– Вы что, и ночью тут работаете? – удивилась я.

– Девушка, а как вы думали? – в голосе прораба было нескрываемое раздражение. – Квартира строящаяся, дом строящийся. Пока работы по дому не завершены, бригада трудится.

– А скоро уже дом закончат? – с надеждой спросила я.

– На следующей неделе обещали крышу дать, − кивнул один из работяг. Я чуть не взвыла, но, пересилив себя, поинтересовалась:

– А можете ночью работать немножко тише? Мне спать надо!

– Спать ей надо, ишь, − фыркнул один из рабочих, но прораб злобно зыркнул на него. Рабочий осекся и, взяв дрель, стал без особого смысла дырявить стену, делая отверстия на расстоянии 5 сантиметров друг от друга. Я поплелась в комнату.

Скоро мне пришлось восстановить навык спать стоя, приобретенный еще в младшей школе. Я спала в транспорте, в туалете, на улице и один раз крепко уснула, сдавая годовой отчет. Конечно, стоя спать не так удобно, как сидя, но навык полезный.

За пару дней жизни в строящемся доме я узнала, что здесь живут и другие люди. Двумя этажами ниже жила семья индийского раджи; у него была куча детишек, штук двести, что ли, но все они были такого крошечного размера, что жена индийского раджи купала их всех вместе в одном тазике, параллельно в нем же и стирая. Были здесь и другие жильцы; моим соседом по этажу оказался импозантный Васечка. Он был юристом и от него вкусно пахло свежими силами. Васечка сиял, как начищенный медный таз и носил выглаженные рубашки. Бардак, происходящий в доме, он почему-то называл изящным французским словом «ремонт», но даже происходящее вокруг не могло заставить его убрать улыбку с лица – она была надежно зафиксирована с помощью степлера.

Однажды вечером я зашла к Васечке в гости и была поражена. Его однушка, похожая на мою, на вид была полностью готовой к жизни. В комнате был сделан отличный ремонт, вместо ковра на полу росла настоящая мягкая сочная травка. Ванная ослепляла белизной сантехники, а в кухне стоял дубовый гарнитур из натурального дерева. Правда, в углу трое рабочих пытались приладить к стене еще одну мойку.

– Васечка, как тебе удалось так быстро привести квартиру в порядок? – я была поражена.

– Все дело в договоре, − Васечка любовно погладил траву и, сняв с подоконника пульверизатор, стал ее обрызгивать. – Мы ведь живем в линейном времени, нельзя же закончить достраивать квартиру прежде, чем дом, в котором она находится, так? Но ты ведь можешь сам решать, насколько недостроенной будет твоя квартира. У меня не готова вторая мойка. Как только у дома появится крыша, я расторгну договор, по которому оговорена установка второй мойки, и строительство моей квартиры автоматически завершится.

Васечка мило улыбнулся и стал стягивать с себя рубашку. Он гладил ее каждый день, а раз в три дня стирал в воде приятной комнатной температуры. Рубашке нравились его ухаживания, и она всякий раз блестяще сидела на Васечке.

– Вася, − не удержалась я. – А поясни, зачем тебе трава на полу?

– Понимаешь, − Васечка включил утюг в розетку, − юриспруденция – страшно выматывающее занятие. Профессия, в которой выгорает каждый полуторный. Я забочусь о своей психике и делаю разгрузочные дни, чтобы не свихнуться из-за излишней порядочности. Поэтому по выходным я становлюсь редким козлом.

– В смысле? – удивилась я. – Выпиваешь и дерешься?

– Да нет, − Васечка поправил воротничок рубашки и прогладил его утюгом. Рубашка застонала от удовольствия. – Буквально в козла превращаюсь.

Я стала думать над Васечкиными словами о договоренности. Знаете, бывают люди, которые могут договориться с кем угодно и о чем угодно. Но бывают люди – я, например, − которые сами с собой договориться не могут, а если и удается, то сразу же нарушают договор. Тем не менее, я попробовала договориться с рабочими. Они как раз делали перепланировку кухни под автобан.

– Послушайте, − завела я. – Давайте заключим договор. Вам нужно закончить строительство этой квартиры, но не раньше, чем закончится строительство дома, так?

Рабочие кивнули, прораб сдвинул мотоциклетный шлем на лоб.

– Давайте вы сейчас быстро сделаете мне самый простенький ремонт, и оставите что-то недоделанным, − быстро выпалила я.

Рабочие разом загалдели и замахали на меня руками, мне в голову полетел рельс, оставшийся со вчерашнего проекта железной дороги. Прораб, обняв меня за плечи, быстро вывел из кухни.

– Не надо так с ними, − попросил он мягко. – Они же люди верующие.

– В смысле? – не поняла я.

– Вот вы городские странные, − покачал голову прораб, придерживая мотоциклетный шлем на лбу. – К чему было поминать святого Ремонтяя?

– Святого кого? – переспросила я. Прораб вздохнул, и, достав планшет с бумагой, стал быстро рисовать схему с замерами.

– Святой Ремонтяй, − попутно объяснял он, − сходит на жилище. И если он уж это сделал, то больше не оставит этих мест и его обитателей. Это как герпес, − мечтательно добавил прораб. – А вы говорите – нарочно что-то не доделать. Вы что, не верите в промысел святого Ремонтяя?

– Скажите, раз уж религия вам запрещает сделать ремонт не полностью, может, вам можно хотя бы как-то его ускорить? – мягко поинтересовалась я.

– Ну знаете, − возмутился прораб, − всему есть свой предел! Парней моих обидели, а теперь подло говорите о сроках!

Клацнув зубами, прораб скрылся в кухне. Оттуда раздавался шум автострады.

Рабочие всерьез обиделись на меня. Ночью они молча сделали перепланировку комнаты, пока я дремала. Поэтому первое, что я увидела, открыв глаза – роскошный лимузин. Его дверь порывисто открылась, и седоволосая коротко постриженная леди-кокаинщица в лиловом вечернем платье с тревогой посмотрела на меня.

– Подойди, дитя, − произнесла она тоном, который не терпит отказов, и я, как зачарованная повиновалась.

– Наклонись, − велела леди и доверительным шепотом сообщила мне на ухо. – Милочка, меня ужасно мутит!

Я не успела отскочить, и старая кокаинщица мило улыбнулась и вывернула содержимое собственного желудка мне на ноги.

– О Боже! – ахнула я, не успев отскочить.

– Спасибо, милая, но я не подаю филологам, − с достоинством сообщила леди, захлопнула дверь, и машина на огромной скорости умчалась прочь.

Жить в одной комнате со скоростной трассой – это серьезное испытание для нервов. К нам с кроватью постоянно выбегали случайные проезжие в поисках кустиков, поэтому уже через пару часов комната выглядела хуже, чем можно себе представить.

Из одного экскурсионного автобуса вывалилась толпа нетрезвых немцев.

– Нихт писять! – завопила я на всех языках мира.

Приезжие очень умилялись моим лингвистическим способностям, а одна немка в меня натурально влюбилась. На ней были симпатичные носки, красные кроссовки и синий пояс.

– Женись на мне! – требовала немка, хватая меня за лицо и вымогая поцелуй. – Женись, и я нарожаю тебе много киндер!

– Я не хочу киндер, − плакала я. – Я хочу спать и чтобы вы не гадили мне на постель!

– Грета, уезжаем, − бросил немке какой-то мужчина, двигаясь к автобусу. – Тут страшно грязно, свинарник, а не туалет.

Грета, смешно виляя попой, засеменила за мужчиной.

– Это не туалет, а моя комната! – крикнула я вдогонку, и Грета, обернувшись, послала мне воздушный поцелуй.

– Я пришлю тебе открытку, майне либе! – крикнула она из окна автобуса.

К утру мы с кроватью окосели от запахов и шума. На кровати даже лопнула обивка.

– Я так больше не могу, − пробасила она. – Так же здоровья можно лишиться!

Кровать потопталась на месте, разминая ножки, и вдруг припустила по трассе. Она прыгала из полосы в полосу, обогнала автобус и скрылась из виду так быстро, что я и ахнуть не успела.

– Нельзя потише себя вести, тут люди работают! – возмутился у меня за спиной прораб.

– Как вам не стыдно! – возмутилась я. – Вы сделали в моей квартире такую планировку, что из спальни получился туалет на трассе! Меня только что кровать бросила!

– Сама виновата, нечего было из массива дерева мебель покупать, − гаркнул в ответ прораб. – Взяла бы что попроще, как все люди нормальные – кровать и не сбежала бы! Да и за домом следить надо, девушка, вонищу развели такую, что аж глаза выедает!

– Так это вы же в вонище виноваты! – меня колотило от злости. – Вы тут спроектировали туалет!

– Ничего мы тут такого не делали, это же квартира, − возмутился прораб, но тут ветер от трассы подбросил нам под ноги табличку. Кусок ее был безнадежно испорчен, но на целой части значилось «.уалет».

– Это еще ничего не доказывает! – погрозил мне пальцем прораб. – Может, тут было написано «Бордель», а у меня рабочие − люди верующие! Сообщу я на вас, куда надо!

С трассы съехала машина. Ее двери распахнулись, и пассажиры разбежались в поисках кустиков. К нам бодро подскочила небольшая собачка из машины и оросила правую ногу прораба. Мы молча наблюдали за происходящим.

– Ладно, проект квартиры со скоростной трассой был неудачным, сегодня сделаем перепланировку, − проворчал прораб. – Мы всего лишь хотели привнести новые творческие ноты в статичный дизайн и поиграть с пространством, конечно, за что же нас благодарить!

Еще неделя работ не принесла никакого облегчения. Кровать так и не вернулась, должно быть, прибилась к какой-то стае и теперь охотится на таких, как я. Я ведь чутко сплю и потому прекрасно слышала, как она клацала все ночи напролет зубами. В пятницу рабочие привезли сантехнику – я очень обрадовалась, увидев ее и решив, что строительство идет к завершению. Однако назавтра стало известно, что крышу на дом привезут из мастерской только через месяц. Рабочие, прослышав об этом, привезли еще 10 комплектов сантехники и свалили все в комнате, сделав из нее склад. На мои слабые протесты прораб невозмутимо отвечал, что, мол, проект комнаты с автострадой можно усовершенствовать. Я взвыла, выбежала из квартиры и постучалась к Васечке. Дверь оказалась незапертой.

– Васечка, как тебе удалось договориться с рабочими? – крикнула я в комнату, не увидев хозяина. В углу стоял белоснежный козел с тремя рогами – редкое, краснокнижное животное. Он важно жевал травку. На стуле у окна висели аккуратно сложенные Васечкины брюки и рубашка.

– Бэээээ! – сообщил редкий козел Васечка, давая понять, что у него выходной.

От досады я плюнула прямо на траву, выбежала из квартиры и спустилась на несколько этажей. Ну есть ведь соседи, которым тоже удалось договориться с рабочими? Только собиралась постучать в дверь индийского раджи, как та сама по себе отворилась. На пороге стояла его жена.

– Входи, доченька, − пригласила она меня. Я зашла и непроизвольно ахнула: их квартира, которая была ровно под моей и, следовательно, имела ту же планировку, была внутри гигантским дворцом с золоченой росписью.

– Садись, − зазвенела браслетами жена раджи, подводя меня к кушетке, обитой бархатом. – Чай вот тебе, − у меня в руках оказалась теплая изящная фарфоровая чашечка. Я отхлебнула из нее. Стало сладко и тепло.

– Бедная девочка, − тем временем жена раджи гладила меня по волосам. – Бедная девочка!

И тогда мне стало так хорошо и спокойно, что я выдохнула из себя все переживания и будто сдулась. Усталость взяла свое, и я уснула, чуть не свалившись в чашку с чаем. А когда я проснулась, мама набрала тазик воды, и мы с братьями и сестрами отправились купаться. Мама смотрела, улыбаясь, как мы брызагемся, и стирала бесконечное белье.

Пожалуйста, напомните мне в следующей жизни, чтобы я не делала необдуманных покупок.

Все права защищены законом кармы. Пожалуйста, если вы перепечатываете мои рассказы, ссылайтесь на меня.

Джерри

Об авторе

Джерри (настоящее имя – Власюк Александра). Живет и работает в Киеве. Иногда.

Закончила юридический факультет Киевского Политехнического Университета. Работает в области создания и продвижения интернет-продуктов. Переводчик 3 языков. Автор публикаций, участник волонтерских объединений, волонтер-переводчик в творческом объединении по украинской адаптации кинопродукции.

Член Международного союза писателей «Новый Современник». Победитель конкурса Литсовета «Мастер» 2018г. Лауреат конкурсов Литсовета 2017-18 гг. Финалист конкурса «Мимо серии» 2018 изд-ва «Параллель». Судья международного литературного конкурса им. Франца Кафки (2019). Публиковалась в сборниках МСП «Новый Современник», «Чаша талантов», «Порог-АК», «Алгебра Слова», «Клуб Дыма», АЖЛ, «Сокровенные души» и других, а также в онлайн-изданиях.

Контактный телефон, Viber, Telegram: +38 098 9460381

Электронная почта: jerry.morisson@gmail.com

Страницы в социальных сетях

http://www.litsovet.ru/index.php/author.page?author_id=25357 https://www.facebook.com/alexandra.vlasuk

В оформлении обложки использован фотоколлаж, созданный средствами и на базе фотоматериалов сервиса Canva.