«Дважды обрезанный» (1 сезон, 1 серия)

Когда фары встречной машины просветили «девятку» насквозь, всё стало понятно:

«Ну да, щенки безбашенные, кто бы еще так понтовался на этой развалюхе…»

Старенькая лада «Самара» не могла держать скоростной режим с битком забитым салоном, но молодежь и не собиралась сдвигаться в правый ряд, чтобы пропустить движение. Водитель девятки шел неровно, болтаясь и вихляя из стороны в сторону, не то чтобы сильно, но на нервы действовал, козел. Я помигал ему дальним светом раз, другой, третий… Сигналить клаксоном смысла не было – всё он прекрасно видел, просто наглый и тупой юнец. До перекрестка оставалось еще добрых двести метров, и я придавил педаль газа, чтобы обойти девятку у самой разделительной полосы. Места было достаточно, да и дорогу здесь расчистили от снега совсем недавно.

«Девятка» резко вильнула влево, и чтобы не терануться об нее дверью, я довернул руль еще немного, совсем чуть-чуть, и прибавил скорости… да там и шестидесяти не было – «жигуленок» еле полз на сорока километрах в час, но моего «корейца» повело. На спидометр я и не смотрел, но спиной чувствовал, как растет скорость. Так бывает, когда теряешь контроль над машиной – кажется, что она разгоняется сама по себе, даже если идет уже боком поперек дороги.

Это потом следствие выяснило, что на том участке остался нерасчищенный кусок дорожного полотна – метров двадцать сантиметрового слоя льда, гладкого, как ледяная арена в «Крылатском». Я был там несколько лет назад, попал как раз на свежезалитый и отполированный лёд, – я такого больше никогда не видел: голубое зеркало, гладкое, влажное и такое… свежее, как утреннее небо. Но всё это потом – следствие, вопросы, ответы, показания, отчеты гибэдэдэшников, а тогда я почувствовал ужас и бессилие: машина не слушалась руля, педаль тормоза провалилась в пол, дорога стала поворачиваться вокруг меня, перед лобовым стеклом возник капот той самой «девятки», которую я обходил, потом и он уплыл назад и вправо. Из темноты выплыл киоск печати и понесся прямо на меня. Там тротуар, люди – я разглядел женщину, которая с ужасом смотрела на несущуюся к ней машину, мою машину. Я продолжал выворачивать руль, и он вдруг снова обрел способность влиять на движение автомобиля, видимо, участок с гололедом закончился. До тротуара с людьми оставались считанные метры, и я нажал на газ, чтобы компенсировать инерцию и проскочить мимо киоска и людей рядом с ним. Машина дернулась и меня вынесло на середину дороги… на пешеходный переход. Я только успел заметить, что он пуст, и уже вздох облегчения собирался вырваться с хрипом из моего горла, как глухой звук удара, а затем, как эхо, второй вернул меня к ощущению нереальности происходящего. Треснувшее лобовое стекло на секунду (две? три?) накрыла тень, потом тень медленно сползла и машину (уже остановившуюся и притихшую) качнуло. Только что с моего капота сполз сбитый мной человек.

Я вышел из машины, не закрыв за собой дверь. Меня качало, сухость во рту мешала двигать губами. Какая-то часть меня еще пыталась рефлексировать, смотреть на ситуацию и оценивать ее, но и у этой части с реалистическим мышлением было слабовато – на мгновенье мне показалось, что я в компьютерной игре: вот я вышел из автомобиля и должен совершить несколько правильных действий, а потом этот сюжет закончится, и всё пойдет своим чередом, я сяду в машину… Я подошел к человеку, упавшему с капота, он уже поднимался на ноги. Кажется, он кряхтел… или стонал.

– Давайте я вам помогу, – произнес мой персонаж и потянул руки к мужчине, который уже стоял, придерживаясь за мой капот.

Но мужчина отверг мою помощь, махнул рукой и, пошатываясь шагнул в темноту. Я тут же переключил внимание с него на окружающее пространство – чтобы обрести чувство реальности, мне требовалось больше информации: ударов было как минимум два.

Метрах в трех лежало тело. Чуть поодаль еще одно. Оба мужчины. Я шагнул к первому – ноги меня держали плохо, помню, как подогнулась левая нога, когда я перенес на нее всю тяжесть, чтобы поднять правую. Первый мужчина был в сознании, но голова и лицо в крови. Я приподнял его за плечи и поставил на ноги, он послушно встал. Мы подошли к машине, и я его посадил на заднее сиденье – ему нужно было в больницу. Я направился ко второму и тут только увидел, что вокруг собрались люди и услышал, как они говорят и даже кричат:

– Ты что наделал, гад!

– Да он пьяный, смотрите – на ногах не стоит!

Я подошел к лежащему на спине мужчине, он не шевелился, крови на нем не было, казалось он спит. Я наклонился, чтобы приподнять его. Я хотел отвезти его в больницу. Мне хотелось поскорее уехать отсюда, от этих людей, которых собиралось всё больше, они гудели, галдели. Передо мной всплыло усатое лицо мужика в очках:

– Не трогайте его. Я врач. Сейчас приедет скорая.

Я встал и тупо стоял, не в силах сообразить, что я сейчас должен сделать. Потом повернулся и пошел к своей машине. Подошли двое милиционеров, один представился, другой перегородил собой путь к машине. Начались вопросы…

Первый раз обрезание мне сделали, когда мне было 38. Фимоз штука малоприятная, особенно во время секса. С детства не люблю ходить по врачам, а тут решился. Кстати, о детстве и обрезании. Еврейским мальчикам делают обрезание на восьмой день после рождения. Понятно, что их об этом не спрашивают, но почему на восьмой день? Мне рассказывали, что есть разные версии. Больше всего мне понравилась одна: в неделе семь дней, и если ребенок проживет восемь, он по-любому проживет и субботу – шаббат, – приобщится к ее святости, а затем будет готов и приобщиться к святости обрезания. Красивая версия. Но обрезание можно делать в любом возрасте, если так случилось, что тебе его не сделали на восьмой день твоей жизни. Это ведь символ договора между Богом и сынами Израиля, заповедь, ради которой евреи шли на самопожертвование, то есть не шутка, всё серьезно. Я это понимаю так: если ты серьезно относишься к договору с Богом – докажи, отрежь себе крайнюю плоть и выброси ее, вот тогда тебя можно считать настоящим евреем. А я еще и сразу двух зайцев решил убить таким образом – избавиться от фимоза и всем, что с ним связано, а также стать настоящим евреем. Это я тогда так думал, что всё так просто. После той аварии я много размышлял о том, о сем, о судьбе и случае, о договоре с Богом и еще о многих и многих вещах. Нет, я, конечно, не стал иудейским мудрецом, но кое-что мне открылось. Как сказал еврейский философ Мордехай Бубер, если ты когда-нибудь содрогнешься от того, что мир устрашил тебя, то посмотри вокруг, на себя и снова по сторонам; ты увидишь, что ты – часть этого мира и отдельно от него ты не существуешь; а значит, мир не может сделать тебе ничего плохого. Это я прочитал в тюрьме, где сокамерники звали меня дядя Моше. Но обо всем по порядку.

Первое мое обрезание было неправильным. Я решил его сделать в больнице – все-таки фимоз, сужение крайней плоти, и профессиональные врачи… Я пришел в обычную больницу и мне предложили сделать обрезание за 200 баксов. Доктор осмотрел мой пенис, покивал головой и сказал, что да, есть показания для обрезания, все нормально.

– Вам как сделать – полностью или частично?

– То есть? – таких тонкостей я не знал, я думал, что это стандартная процедура.

– Ну, ведь вам 38 лет… В этом возрасте, когда у вас головка полностью откроется и огрубеет, ее чувствительность снизится, и ваши ощущения во время полового акта будут, конечно же, не такими, как раньше. Но если вас это не беспокоит…

– Как это не беспокоит? – перебил я его. – Конечно, беспокоит!

– Ну, тогда я могу вам немножечко оставить, чтобы крайняя плоть всё-таки частично закрывала головку. Фимоза у вас уже не будет, болезненные ощущения пропадут, а чувствительность все-таки останется.

Этот вариант мне нравился куда больше. Я дал добро, и доктор приступил к делу. Все прошло быстро и легко, под местным наркозом. С перевязанным достоинством я довольный вышел из клиники и сразу же достал из кармана телефон, чтобы сделать несколько звонков, похвастаться приятелям: всё, блин, я настоящий еврей, мне сделали обрезание!

И такое ощущение было, что жизнь налаживается. И супруга радовалась – отношения как-то освежились: ощущения никуда не делись, а наоборот – даже какие-то новые краски появились. Прямо как по писаному – крайнюю плоть долой, договор с Богом и всё такое. Но всё не так просто, как оказалось. И с обрезанием, и с этим «жизнь налаживается».

«Мир не может сделать тебе ничего плохого», – прочитал я у философа Бубера, но ведь сколько всего плохого происходит в мире с людьми каждую минуту, каждую секунду. Так что это сложный вопрос философский. И я думаю, что Бубер не соврал и не ошибся, а просто смотрел с другой стороны, не с той, что смотрят люди, когда с ними случится что-то плохое, а они типа и не ждали подвоха, а с той, с какой смотрит человек, готовый ко всему, и готовый принять всё, что с ним случилось. Принять и достойно пережить.

Я надеялся на условный срок, и мой адвокат тоже говорил, что больше двушки условно мне ничего не светит. Несмотря на то, что один из пострадавших скончался в больнице. Ведь я виноват не был – скорость не превысил, даже на обгоне, это экспертиза подтвердила. Все тесты на содержание алкоголя в крови я тоже прошел успешно. С этим, кстати, интересно получилось: я ехал с деловой встречи, но в моем бизнесе люди все творческие и свободные, у нас не считается из ряда вон выходящим на переговорах пропустить по бокалу-другому коньяку или хотя бы вина, наоборот – это, скорее, норма. А я в тот вечер даже не пригубил. Даже не помню, почему, просто не хотелось. Не хотелось «менять волну», что ли. Или можно сказать, что меня будто остановил кто-то. Просто посидел за столиком, поговорил с людьми, выпил чашечку кофе и уехал.

Стечение обстоятельств. Случай. А может, испытание, часть плана. Об этом нет смысла особо много думать, потому что все равно ничего не придумаешь. Но можно понять, что тебе дало это испытание, каким ты был до него, каким стал после. До суда я мог передвигаться по городу свободно. И я решил посетить синагогу на Большой Бронной. Поговорю с раввином, думал я, может, спокойней станет. Меня принял Ицхак Абрамович Коган, известный подвижник иудаизма в России, тот самый раввин, который со своим сыном в январе 2006 задержал и обезвредил напавшего с ножом на прихожан синагоги молодого скинхеда. При этом раввин тоже получил ранения, тогда пострадали девять человек.

Я рассказал рабби Когану про аварию, про то, что хоть и нет моей вины, человек погиб и будет суд. Сказал, что адвокат ожидает условный приговор, что я тоже надеюсь, но гарантии нет, а мрачные предчувствия меня терзают. Рабби слушал внимательно, не перебивал, не пытался на меня как-то надавить, просто сидел напротив, смотрел мне в глаза и слушал. Когда я замолчал, он кивнул и сказал:

– Знаешь что, неважно как это закончится. На всё воля божья. Будь самим собой и ничего не бойся. Это испытание, и ты его с честью выдержишь, я в этом уверен, глядя на тебя.

Я поблагодарил раввина, но он не отпустил меня, стал задавать вопросы, спрашивал, почему я здесь. Я сказал, что пришел за поддержкой, что мне нужна психологическая поддержка.

– Да, но почему ты пришел в синагогу? Почему не отправился к психологу?

Я честно ответил, что не знаю, просто почувствовал, что так надо. Рабби снова кивнул:

– Так, а ты обрезан?

– Да, – ответил я уверенно. – Мне сделали обрезание десять лет назад.

– И у тебя есть еврейское имя?

– Нет. Мне просто сделали обрезание в клинике.

Раввин кивнул.

– Понимаю. Но нужно, чтобы всё было по правилам. Тебе нужно будет прийти к моэлю и совершить обряд. Он возьмет у тебя каплю крови, произнесет молитву, и ты выберешь себе еврейское имя. Тогда, может быть, с Божьей помощью ты обретешь спокойствие и уверенность. Ступай.

На следующий же день я поехал в синагогу на улицу Образцова. Ко мне вышли два человека. Я им деловито объяснил, что меня прислал рабби Коган, что мне надо только сдать каплю крови и выбрать еврейское имя. Меня попросили показать мое обрезание. Мы прошли в пустую комнату, я спустил штаны и продемонстрировал доказательства. Молодой служитель внимательно осмотрел мой пенис, он даже наклонился, чтобы всё увидеть. Потом покачал головой и сказал:

– Но у вас нет обрезания.

– Как это нет?! Я уже десять лет, как обрезан! Вы что, не видите? – для убедительности я помахал членом перед служителями синагоги.

Мой жест, по всей видимости, их не удивил и не расстроил. Они даже не улыбнулись. Старший из них сказал с невозмутимым видом:

– У вас должна быть полностью удалена крайняя плоть. А это… Это просто медицинская процедура, ее нельзя назвать обрезанием. Оно у вас… частичное.

– И что мне делать? – надевая штаны, спросил я. Мне было не по себе: десять лет я ходил в уверенности, что у меня всё нормально с обрезанием и таким образом с принадлежностью, так сказать, к сынам Израилевым, а тут…

– Вам нужно сделать полное обрезание, по всем правилам. И не нужно так волноваться. Пройдите вон в ту комнату, сейчас мы всё сделаем и вы таки будете в порядке.

– Что, прямо сейчас?! – я было собрался попробовать увильнуть, протянуть время… Мне надо было собраться духом, по крайней мере. Но тут же я вспомнил, что у меня через десять дней суд, и сдался. – Хорошо, – говорю. – Давайте сделаем обрезание, как надо. Сюда проходить?

Меня попросили выбрать себе еврейское имя для обряда.

Я знал, что у настоящего, обрезанного еврея должно быть настоящее еврейское имя, даже если его при рождении назвали Иваном или Джоном, но вдруг растерялся и тупо переспросил:

– Имя? Вы мне предложите или я могу выбрать сам?

– Можете выбрать имена родственников, можете сами выбрать любое еврейское имя. Ну, как зовут вашего папу или как звали дедушку?

– Папу звали Давид, дедушку Авраам… Но я хотел бы взять другое имя. Моэль с раввином переглянулись:

– Какое?

– Моше. Можно мне взять имя Моше?

Раввин и моэль снова переглянулись, и раввин спросил меня, переходя на «ты»:

– А почему ты хочешь имя Моше? Оно что-то для тебя значит?

– Да… Или нет… Просто мне кажется, что мне нужно взять именно это имя… Мне с ним будет хорошо. А почему вы спрашиваете? Может быть, мне нельзя выбрать себе это имя?

Раввин улыбнулся и покачал головой.

– Нет, что ты, конечно, можно. Я расскажу тебе, почему мы были так удивлены твоим выбором именно этого еврейского имени. Сегодня непростой день – день рождения пророка Моше! И ты именно сегодня выбрал себе его имя, не зная об этом. Это удивительно. Да продлятся твои дни, Моше.

Раввин прочел молитву, моэль сделал мне укол прямо в член, потом ловко орудуя каким-то блестящим инструментом, скальпелем, наверное, – я не смотрел туда, мне было не по себе, – он сделал свое дело, обсыпал мне там всё каким-то белым порошком, забинтовал… Вот всё! Теперь я дважды обрезанный еврей, а так как второй раз по-настоящему, по всем правилам, то еврей я теперь настоящий и правильный. На душе у меня стало значительно спокойней. Нет, я не перестал волноваться по поводу суда, меня не оставили совсем воспоминания того рокового вечера, когда я сбил троих человек, я даже не забыл этот ужасный глухой стук человеческих тел об мою машину… Но между мной и миром появилось… Нет, не стена, но какое-то пространство, может быть, просто воздух, теплый чистый воздух. Это было похоже на обещание, что чего бы со мной не случилось, я не задохнусь от боли и ужаса, от страха и беспомощности, что у меня всегда будет вот этот глоток воздуха, который вокруг меня. Это ощущение возникло не сразу после обрезания, не сразу после того, как я вышел из синагоги, оно росло во мне, как росток – сначала маленький и неприметный, потом всё больше и крепче… Я даже не помню, когда заметил его – в этот же день или на следующий. Но я и сейчас чувствую вокруг себя этот слой чистого теплого воздуха. Не знаю, понятно ли я говорю. Может быть, меня смогут понять только те, кто испытал что-то подобное?

Через десять дней состоялся суд. Я надел свой лучший костюм, вообще-то для суда не очень подходящий – слишком красивый и стильный. Просто я решил надеяться на лучшее и планировал пойти вечером после заседания суда на день рождения друга. Со мной была моя жена, она тоже была одета достаточно строго, но и чуть празднично. Что ж, как там говорят? Хочешь рассмешить создателя, расскажи ему о своих планах. Мне-то было не до смеха, но вот планы на вечер я построил несбыточные. Адвокат чувствовал себя вполне уверенно – ведь даже прокурор запросил условный срок, но судья решил иначе. Защитник выступил с пламенной речью – привел данные следствия, что серьезных нарушений правил дорожного движения не было, а было стечение непреодолимых обстоятельств – гололед на небольшом участке дороги; что водитель (то есть я) был трезв и после ДТП сразу принялся оказывать помощь потерпевшим; что, в конце концов, у обвиняемого (у меня!) несовершеннолетний ребенок (двое несовершеннолетних детей, одному только 1 год). «Мы видим, что перед нами не преступник, а законопослушный гражданин, оказавшийся и сам жертвой обстоятельств…» Но судья имел свое мнение, и это мнение было закрыть меня за решетку. Судья опирался на проблемы (или пробелы), на которые указывало следствие: «девятку» с разнузданной молодежью никто не видел, и выходило так, что это я выдумал каких-то безбашенных юнцов на расхлябанных «жигулях», что я на самом деле обгонял кого-то на скользкой зимней дороге и не учел близости перекрестка с пешеходным переходом, что и повлекло за собой трагические последствия… В общем, как оказалось, судье было за что зацепиться в этом деле, которое, как говорил адвокат, выеденного яйца не стоит.

Два года лишения свободы. Меня взяли под стражу в зале суда и надели наручники. Я посмотрел на жену. Слёз не было, только шок и злость в глазах, удивленное лицо прокурора, просившего условный срок, круглые глаза адвоката… Меня, честно говоря, немного оглушило – реально придавило наступившей на несколько секунд тишиной после слов судьи, но – удивительно – ни на минуту меня не покинуло спокойствие, то самое, которое проросло во мне после посещения рабби Когана, синагоги на Образцова и обрезания. Может быть, потому, что такой вариант развития событий уже сидел у меня в голове. Ведь я на самом деле предполагал, что независимо от предложения прокурора дать условный срок (после которого редко судья дает срок реальный), независимо от аргументов адвоката, несмотря на то, что я надел праздничный костюм и собрался вечером на день рождения друга, – всё так просто может не закончится. Так и произошло.  А может быть, причиной моего спокойствия было что-то другое – то обновление, которое произошло после обряда посвящения в иудейскую веру. Знаю только, что в глубине души я был очень рад, что мне успели сделать настоящее обрезание. Я даже успел об этом подумать, правда, в каком-то бытовом смысле, что вот, хорошо хоть обрезание успел сделать по уму. Единственная проблема была в том, что состояние моего здоровья было ещё недостаточно хорошим, чтобы вообще куда-то перемещаться, мне бы еще дома отлежаться, а тут тюрьма… Что ж, это настоящее испытание. И морально я к нему был готов.

Однако, в антисанитарных условиях подвального помещения, куда меня временно поместили в одиночную камеру, с незажившим членом (а мне еще швы не сняли), я почувствовал себя нехорошо: а вдруг от сырости и без должного ухода у меня там всё воспалится и загниет?.. Меня начало потряхивать в ознобе, я чувствовал то жар, то ледяной холод. Поздно ночью за мной приехал автозак, меня повезли в Бутырскую тюрьму, одну из старейших и известнейших тюрем России, о своей жизни в которой я расскажу позднее. А сейчас я хочу закончить рассказ, который начал. Когда меня в Бутырке оформили как следует и определили в камеру, где уже содержались больше 25 человек, мне стало еще хуже. Я чувствовал, что поднимается температура, надо было что-то срочно предпринимать. Тогда я постучал в железную дверь камеры и попросил отвести меня к доктору. Охранник потребовал объяснить, по какому вопросу мне нужно к врачу. Я объяснил. Просьбу удовлетворили только на следующий день. Меня отвели в медчасть. Молодой военврач с погонами сержанта медслужбы оказался мусульманином. Я выдохнул с облегчением – этот должен знать, что к чему, сам ведь обрезанный. Тот посмотрел на меня и, убедившись, что действительно недавно сделано обрезание, сказал, что швы снимать сейчас здесь некому, но он обязательно доложит своему начальству.

Не знаю, кому он и чего доложил, но швы мне снимать не стали, даже к врачу больше не водили, несмотря на мои ежедневные требования. Так что на десятый день моего пребывания в Бутырке мне пришлось самому снимать себе швы. Ножницы – маленькие, маникюрные с тонкими острыми концами – я взял у сокамерника и стал выковыривать из члена нитки. С трудом ухватываясь за короткие, скользкие обрывки, я выдергивал из их своей чувствительной плоти. Непередаваемые ощущения!

Но сказал же рабби Коган, что всё будет у меня хорошо, и я сам сделал, что нужно, и всё прекрасно зажило. Я вспоминаю эти первые дни заключения не с радостью, не с теплом и, разумеется, не с ностальгией, но – удивительное дело – не с ужасом и отвращением. Я думаю о них, как о налетевшей буре, и о том, как в ее эпицентре мне удалось найти островок относительного спокойствия, скалу, на которой можно было вполне сносно сидеть и размышлять о себе и о жизни, о превратностях судьбы и о том, что переносить их нужно по возможности с достоинством. Я не знал, придется ли мне провести в тюрьме все два года или апелляции моего адвоката дадут ход и после пересмотра дела меня выпустят. Я надеялся на лучшее и готовился к худшему. Меня ждал нелегкий путь, и первый шаг на этом пути я уже сделал: буквально – сделал себе второе обрезание и сам вырвал нитки словно бы связывавшие меня с моим «необрезанным» прошлым.

Я огляделся – на стены, которые меня окружали, на лица людей, с которыми мне предстояло провести Бог знает сколько времени, – и понял, что жизнь продолжается, нужно здесь как-то обживаться…

– Тебя как звать-то? – спросил суровый человек в помятом спортивном костюме и со сломанным, чуть набекрень носом.

– Моше, – сам не знаю почему, ответил я. Может быть, потому, что только минуту назад думал о своем посвящении в синагоге на улице Образцова.

– Ни хрена се! Это чё за имя такое?

– Да, долгая история, – махнул я рукой.

– А мы сегодня и не торопимся никуда, – протянул парень, и все в камере заржали…