Лидия Алексеевна Чарская
Дикарь

Часть I

ГЛАВА I
Лесная встреча

Весна была в разгаре. Казалось, Великий Хозяин раскинул над пробужденной после суровой зимы землею бирюзовый полог, весь затканный золотыми блестками солнца и белыми пушистыми гроздями облаков. Милым весенним звоном звенел пушистый, принаряженный старик-лес. Чист и ароматен был майский воздух. И синее огромное, как море, с едва уловимыми на горизонте берегами, озеро казалось вторым небом, только опрокинутым, разостланным по земле, только более темным, более хмурым и строгим. В лесу пахло свежею смолою, неуловимо пряным запахом обновленной земли и несло откуда-то тонкою душистою струею первых ландышей. Нудно и однозвучно кричала кукушка. Пела малиновка на ивовой ветке. Стучал клювом настойчивый дятел. И вот неожиданно все эти шумы и шорохи, песни и звоны смело и громко покрыл резкий, пронзительный свист.

Рыжая белка в испуге метнулась с ветки старой сосны, уронив с дерева сухую прошлогоднюю шишку, и исчезла в зелени свежей изумрудной хвои. А свист все не прекращался. Зашуршали кусты вербы, и, с трудом пробираясь сквозь чащу, на узенькую тропинку вылезла небольшая человеческая Фигура. То был мальчик-подросток, лет четырнадцати, в старом, во многих местах порванном, во многих местах заплатанном матросском костюме. Смуглый, загорелый, обветренный со светло-серыми прямо смотрящими глазами, он был худ, строен и достаточно высок для своего возраста. Целая копна темно-русых волос, упрямо завивающихся крупными кольцами, беспорядочно выбивалась у него из-под матросской фуражки. Серые глаза его внимательно оглядывали местность, пока он не переставал свистать при помощи не совсем чистых пальцев, приложенных ко рту. Еще упала одна шишка из-под лапок насмерть перепуганной белки, и даже кукушка приостановила свою однообразную музыку, а мальчик все еще продолжал свистеть.

– Го-го-го-го-го! – вдруг неожиданно пронеслось по лесу.

Тут черные брови мальчика высоко приподнялись и губы раздвинулись в улыбку. Эта милая, простодушная улыбка сразу смягчила суровое, смуглое лицо мальчика, казавшегося диким, и нелюдимым, и оно неожиданно сразу похорошело, просветлело.

Он поднял голову и устремил глаза в сторону, куда убегала по направлению к небольшому фабричному городку тропинка.

– Как ныне сбирается вещий Олег, отмстить неразумным хазарам… – запел он.

– Их села и нивы за буйный набег обрек он мечам и пожарам… – послышалось где-то неподалеку, и почти одновременно со звуками подхваченной песни из самой гущи кустов выскочило еще двое: рыжий, веснушчатый мальчик с бойкими, бегающими, как у пойманного дикого зверька, глазами, одного возраста с подростком в матроске, и девочка смуглая, как цыганка, с тоненькой косицей, странно торчавшей за ушами, на год или на два моложе своего спутника. Оба подростка были одеты в нищенские лохмотья, и по их изнуренным лицам было видно, что оба они прошли тяжелую и мучительную школу нужды.

– Здорово, Дима! – крикнул рыжий мальчуган и протянул приятелю грязную, черную руку.

Сероглазый подросток без тени брезгливости принял и пожал ее. Потом, кивнув головой девочке, сказал:

– Как вы долго нынче… Я тут весь изсвистался, пока пришли.

– Нельзя было, – проговорила деловитым тоном последняя, – дядька долго не уходил и нас не отпускал.

– Ну, ладно, чего там! Нечего рассусоливать, – оборвал ее рыжий. И, живо обернувшись к тому, кого назвал Димой, лаконически бросил:

– А ты принес?

– Принес.

– Все принес?

– Все.

– А папирос?

– Нет, Сергей, папирос я тебе не принес. Нет их у меня. И денег нет, чтобы купить, – серьезно ответил Дима.

– Вот те на! Зачем покупать? Ведь отчим-то небось курит?

– Курит… Ну, так что?

– Так неужто же ты у него не сумел пару папирос взять?

– Что-о-о?..

Дима выпрямился, поднял голову. Взор его загорелся.

– Раз и навсегда запомни, Сергей: взять без ведома, это значит – украсть, а я, Вадим Стоградский, на то не пойду. Понял?

Оборванец что-то буркнул себе под нос. Диме послышалось весьма обидное словцо.

– Что такое? Что ты сказал? Повтори – тяжело переводя дух и глядя на рыжего в упор, глухо отчеканил он, и сжал руки в кулаки.

Тогда смуглая девочка в лохмотьях и с босыми ногами в ссадинах и царапинах, неожиданно выступила вперед и схватила рыжего за рукав.

– Да будет вам браниться… Ей Богу, какие! лучше есть примемся. Со вчерашнего дня маковой росинки во рту не было. И дядька ругался… Да и как еще! Боже ты мой! Прибить грозился за то, что который день ничего не настреляли[1]. А где стрелять-то? А на работу берут тех, которые постарше. На нас и глядеть не хотят. Страсть как проголодалась. Дядька грозится и вовсе не кормить, покуда полтинника в день приносить не станем, а где уж тут – полтинник в день!

– Ну, заскулила! Слушать тошно. Молчи! – огрызнулся на свою спутницу рыжий.

– Не смей обижать Машу, слышишь? А не то ничего не получишь от меня, – неожиданно повысил голос Дима.

Сережка прикусил язык. Он знал, что Дима не любитель тратить слов по-пустому, и волей-неволей смирился. Между тем, Дима не спеша пошел в кусты и через минуту вернулся оттуда с большим свертком в руках.

– Вот все, что мог принести, принес! – коротко сказал он, бросая узелок в ловко подставленные руки рыжего.

Тот проворно развязал узел. В нем лежала старая, заплатанная матроска, старые же сапоги, большой кусок хлеба и несколько ломтей жареного мяса. Последней мальчик достал изящную батистовую блузку.

– Это от сестры. Она мне раньше еще подарила. Это тебе, Маша, – мягко произнес Вадим, обдавая смуглую девочку ласковым взглядом.

– Мне? – почти захлебнувшись, прошептала та.

– Ну да, тебе. Какая смешная! Не бойся, не краденая… И мясо, и хлеб тоже не краденые. Это моя порция от обеда. Я не ем за столом. Говорю, нет аппетита. Прошу отложить мне на вечер и вот, ношу сюда.

– А сам голодный сидишь? – широко раскрыла глаза девочка.

– О, нет… Ведь у нас не одно мясо дают к обеду; и рыбу, и суп, и сладкое… Сыт бываю до отвала.

– Ишь ты – и рыба, и сладкое! – уписывая за обе щеки хлеб с мясом, протянул Сережа. А нам иной раз и хлебушка не перепадет.

Маша в это время любовно перебирала дрожащими пальцами складки и кружево блузки. Вероятно, ей и во сне не снилось надеть когда-либо на свои плечи подобную, на её взгляд, роскошь.

Сережка, в свою очередь, не спускал глаз со старой матроски и сапог.

– Совсем почти что крепкие. Ишь ты, как важно! – радовался он, напялив спустя несколько минут матроску и сапоги, и отправился любоваться на себя в ручей, который должен был послужить ему зеркалом.

Когда Маша и Вадим остались одни, мальчик схватил смуглую, худую ручонку своей приятельницы и зашептал ей с такою тоскою, с таким безысходным выражением горя на лице, что девочка, слушая его, вся замерла от жалости.

– А ей опять хуже, Маша… Опять хуже… Вчера послали телеграмму в город к известному профессору. И еще к двум другим докторам. Их приглашают на консилиум… Ты не знаешь, что такое консилиум, конечно… Это совещание врачей. Они обсуждают состояние больного… Ах, я не знаю, что делать, Маша… Так мне тяжело… Она теперь так редко приходит в себя… И все бредит и бредит… И какая она стала маленькая и худенькая, если бы ты знала! Меньше тебя… А ведь ей уже шестнадцать, она на три года тебя старше, Маша… И какая кроткая, милая, прекрасная… Как мне хочется ее порадовать, но чем, чем? Ума не приложу… Положительно не знаю. Все у нее есть: даже драгоценности. Ее любит наш отчим и дарит ей к именинам и рождению разные хорошенькие вещицы. Вот разве ей цветов принести, как ты думаешь, Маша?

Но Маша не успела ничего ответить. Снова появился Сережка, очень довольный своим новым видом.

– Куртка знатная, и штиблеты тоже. И теперича я как бы барин. Только бы дядька не отнял в недобрый час.

– Ну, прощай, Вадим Григорьевич, счастливо тебе оставаться, – тряс он минутою позже грязной загорелой рукой руку Вадима, – до завтра. А что, может, и завтра нам от обеда мясца да хлебца?..

– Будь покоен, – произнес сурово Вадим и только при прощании с Марией его суровые стальные глаза приняли снова мягкое выражение, так необычно красившее это угрюмое юное лицо.

ГЛАВА II
Всеволодские и Стоградские

Давно уже затихли звуки шагов удалявшихся Сережки и Маши. Давно уже пестрые лохмотья смуглой девочки перестали мелькать между деревьями, а Дима Стоградский все еще стоял на месте и смотрел им вслед.

Около года назад он с матерью, её мужем, старшей сестрою и двумя братьями переехал в небольшое имение отчима, расположенное на берегу одного из крупнейших русских озер, в шестидесяти верстах от столицы и недалеко от небольшого уездного городка.

Из города сюда долетали фабричные гудки и звон церковных колоколов, а с озера и каналов – пароходные свистки да рев сирены, заглушавший временами меланхолический рокот редко тихих, часто совсем по-морскому бурливых волн.

Имение Петра Николаевича Всеволодского, отчима Димы, находясь в трех верстах от города, примыкало к лесу, наполовину сосновому, наполовину лиственному, раз и навсегда пленившему воображение мальчика.

Он рос с детства каким-то особенным ребенком. Молчаливый, упорно таящий в себе свои горести и печали, Дима Стоградский умел чувствовать и переживать события жизни не по-детски серьезно и глубоко. Угрюмый по виду, суровый, неласковый, мальчик отталкивал от себя окружающих своею кажущеюся холодностью и черствостью. Он никогда ни к кому не ласкался, ничего не просил, не высказывал никаких желаний. Смотрел всегда исподлобья, волчонком. И только в летнее время, когда семья Стоградских переезжала из имения на дачу и Дима мог исчезать на долгие часы из дома, с утра до позднего вечера находиться на лоне природы, которую любил каким-то исключительным восторженным чувством, он весь преображался. В ранние часы мог он подолгу любоваться дикими полевыми цветами, глядеть в небо, на плывущие по нему облака, а нежными летними вечерами – молча упиваться тихим мерцанием звезд и соловьиными трелями. Он любил до безумия грозы и бури и часто носился под проливным дождем навстречу порывам ветра по лесу, наблюдая восхищенными глазами бег золотых молний в небе и ловя напряженным слухом громовые раскаты.

– Димка наш настоящим моряком будет, – часто говорил жене капитан Стоградский, глядя, как ловко Дима, тогда еще девятилетний ребенок, несмотря на волнение в заливе, справляется с лодочкой или яликом в бухте, близ которой они снимали дачу на летнее время.

Заветною мечтою капитана было определить всех своих трех сыновей на морскую службу, которой он отдал себя, как его отец, дед и прадед. И, умирая, четыре года тому назад, на смертном ложе он повторил на ухо жене это свое желание.

Юлия Алексеевна твердо решила исполнить волю покойного, и все трое мальчиков готовились теперь к поступлению в морской корпус.

Два года тому назад Стоградская вышла вторично замуж за своего дальнего родственника, Петра Николаевича Всеволодского.

Это был довольно богатый человек, посвятивший себя ведению хозяйства в своем имении «Озерное».

Юлия Алексеевна, выйдя за него замуж, поселилась там же.

В соседнем с усадьбой уездном городке, славившемся своим историческим прошлым, а также целою ордою нищих, бродяг, занимающихся выгрузкою и нагрузкою на пристанях товаров, или, попросту, собиранием милостыни, – имелся и частный пансион для мальчиков, где их готовили в морской корпус.

С прошлой осени, когда Всеволодские и Стоградские приехали в «Озерное», Вадим буквально ахнул от восторга. Ему, больше чем всем остальным, пришлись по вкусу и огромное, безбрежное на вид, похожее на море, озеро, с маяками и гигантскими судами, и таинственно-темный лес по соседству и, наконец, не менее таинственно-темные люди, которые попадались тут на каждом шагу.

Как-то, гуляя в лесу, он встретил Сережку и Машу. Они [были голодны. При нем же случайно находились тартинки, которыми он и поделился с детьми. Тут-то и началось их знакомство. С тех пор почти ежедневно виделись они или здесь же, в лесу, или в городе, куда, пользуясь своей широкой свободой, частенько заглядывал Вадим. Он постоянно приносил им что-нибудь из дома и все свои карманные деньги тратил на них. В тайну знакомства с маленькими босяками он посвятил только старшую сестру Инну, или Ни, как ее звали домашние. И Ни помогала им, как могла, дарила при посредстве брата свои блузки и башмаки Маше.

Но вот Ни заболела. Она только этой весной приехала в «Озерное». В шестнадцать лет окончив гимназию, девушка навсегда водворилась под гостеприимной кровлей отчима, который заботился о ней и её братьях, как о родных детях. Но тут, в новом, непривычном для неё климате, с постоянными северными ветрами, дувшими с озера, Ни, и без того хрупкая здоровьем, схватила сильнейшую простуду, перешедшую скоро в жестокий плеврит, и теперь находилась на волосок от смерти.

Это несчастье с сестрою страшно мучило Диму. Он нежно и глубоко любил Ни, которая всегда защищала его перед старшими в трудные минуты. Но он не умел да и не хотел обнаруживать этой любви перед окружающими. И Ни так и не знала до сих пор всей силы чувства, питаемого к ней братом.

ГЛАВА III
Ландыши. Страшный поединок

Вадим стоял на лесной тропинке и думал, чем бы порадовать Ни, бедную, больную Ни, которая лежит в жару и бреду уже вторую неделю.

Если бы он знал, где находится медвежья берлога, то, не задумываясь, отправился бы туда, вооруженный одной лишь дубинкой и, убив старую медведицу, принес бы маленького медвежонка Ни, в сущности еще ребенку, несмотря на её шестнадцать лет и свидетельство об окончании семи классов гимназии. Или поймал бы соловья… Или…

Но тут мысли Димы оборвались. Чуть заметный ветерок подул из чащи леса и принес с собою душистую, медвяную струю ландышного аромата.

«Ландыши! – радостно мелькнуло у него в голове. – Ландыши…» Конечно, ничто сильнее не обрадовало бы Ни… Только надо их не сорвать, а выкопать с корнями и пересадить в корзину… Пусть цветут в её комнате. Ну, да, это будет великолепно! Лучшего и желать нельзя.

И, нащупав большой, складной перочинный ножик в кармане, Дима стрелою помчался в чащу, откуда белые цветы настойчиво и нежно посылали ему свой душистый привет. Вот они…

С каким-то невольным благоговением опускается на колени Дима и, осторожно обведя ножом землю вокруг небольшой группы белых ландышей, извлекает их с корнями из рыхлой почвы. Затем он переходит к остальным. Он работает так около десяти минут, пока пред ним не образовывается целая груда нежных, белых цветов, взятых вместе с корнями. Еще один кустик, и он сможет уйти домой, где мучается бедная Ни.

Внезапно тонкий слух мальчика ловит чуть слышное шуршанье в траве. Серые глаза Димы внимательно оглядывают окружающий низкорослый кустарник. Вдруг он весь вздрагивает. Прямо ему в глаза уставилась пара маленьких, нестерпимо блестящих, изумрудных глазок. И не то свист, не то шипенье вылетает из крохотной, гладкой, как бы сплющенной головки. В ту же секунду маленькая, сплющенная головка вытягивается и встает вертикально над серым, с крапинками, тонким телом.

«Гадюка!» – мелькнуло в голове у Димы.

Шипенье, раздавшееся вполне отчетливо и громко, подтверждает его слова. Серовато-черное кольцо свивается и развертывается снова и вдруг неожиданно-быстрым движением делает прыжок вперед.

Вся кровь отливает от лица Вадима. Он выпрямляется, как будто сразу делается твердым, как железо. Сейчас напряжены все его мускулы… Смуглая рука протягивается вперед, и, прежде чем гадюка успевает укусить его, Вадим с молниеносной быстротой схватывает крепко рукою гладкую, скользкую, холодную шею пресмыкающегося. Его пальцы, крепкие как клещи, изо всей силы сжимают змеиное горло.

Враг, по-видимому, не ожидал такого быстрого, такого стремительного и ловкого нападения. Как-то сразу померкли горящие, изумрудные, змеиные глазки, и вся она беспомощно поникла, постепенно вытягиваясь вздрагивающим телом в сильных руках мальчика. Все тяжелее и тяжелее становилось оно теперь… И вот горящие изумруды совсем померкли… Шипение давно уже не вырывалось из стиснутого горла змеи. Последний свист – и все смолкло.

Дима разжал пальцы, и пресмыкающееся тяжело упало к его ногам.

ГЛАВА IV
Бова-королевич и Сандрильона

– Дима! Димушка!

Дима быстро оборачивается на тихий оклик, раздавшийся так неожиданно за его спиной.

– Ты, Маша? Что случилось? Почему ты вернулась сюда?

Смуглое как у цыганки личико все залито слезами, и черные глаза сквозь слезы блестят огоньком восторга.

– Я все видела… Я в кустах стояла. Видела, как ты схватил ее… И не струсил… И не убежал… Только весь белый стал, ровно бумага… Вот-то теперь, чай, хвастаться станешь… Еще бы! Один на один гадюку убил… Небось, какой почет тебе ото всех будет. Пойду, всем нашим скажу… Небось, не каждый так сможет… Побоялись бы. Сережка первый бы лататы задал… А ты вон какой храбрый, ты… Бова-королевич ты, вот ты кто!

Дима только плечами пожал да усмехнулся в ответ на этот восторженный лепет. Он сам недавно рассказал Маше, большой любительнице сказок, про Бову-королевича и теперь невольно улыбнулся тому, что она приравняла его, Диму Стоградского, к легендарному герою.

– А почему ты вернулась? Зачем опять пришла сюда? – после минутного молчания, не без тревоги, повторил он свой вопрос.

Вдруг все оживление, вся недавняя радость исчезли в черных сверкающих глазах, и Маша снова залилась горькими слезами.

– Он… Он… отнял ее у меня… Понимаешь, отнял… Злодей он, изверг!.. Я отдавать не хотела, а он силой-то… Как рванет из рук… Я выть начала… А он: «Все едино, говорит, чем дядьке Савлу, лучше мне, брату твоему»…

И девочка еще горше залилась слезами.

– Что отнял? Говори толком, ничего не понимаю! – сурово прикрикнул на нее Дима.

– Коф-то-о-оч-ку! Ба-ары-шни-ну… Коф-то-о-оч-ку! – едва нашла в себе силы выговорить Маша.

Серые глаза Димы стали совсем прозрачными от гнева. А небольшие, но сильные, не по возрасту, руки сжались в кулаки.

– Опять обидел тебя, значит этот бездельник?

– Опять…

– И подарок отнял у тебя?

– Отнял… Господи! Господи! Когда это кончится только, каторга эта… Сколько лет так терпеть… Кабы не ты, с голоду сдохла бы… А… а… Господи… При мамкиной жизни все же много лучше было… Жили ничего, как и все прочие люди, которые милостыней живут… И с Сережкой ладили… А как померла мамка в больнице, мы вскорости тут к дядьке Савлу попали… Ну, а тут разве жизнь?.. Только и радости, когда с тобой…

Уж который раз она поверяла Диме свою несложную повесть. Но никогда еще мальчику не было жаль ее так, как сейчас. И гнев и глухая злоба против обидевшего ее Сергея закипали все сильнее и сильнее в его душе.

– Ну, вот что! Ты успокойся прежде всего… Перестань плакать, Маша… Что хорошего в слезах-то? Ими, ведь, горю не поможешь, только глаза зря испортишь. А портить жалко: они у тебя красивые какие! Да и вся ты славная такая. Точь-в-точь сказочная Сандрильона…

– Кто такой? Я что-то не пойму, – подняла она на Диму изумленный, все еще подернутый слезами, взор.

– А помнишь, сказку тебе про Золушку рассказывал?

– Это – которая башмачок свой потеряла у королевича на балу?

– Эта самая. И нашел её башмачок тот королевич. И пошел с ним по всему своему королевству примерять туфельку Сандрильоны всем первым красавицам. И только одной девушке пришелся впору хрустальный башмачок. И стала Золушка Сандрильона женою королевича, а потом королевой, потому что принц её вступил на престол и стал королем. Вот и ты похожа на такую Золушку-Сандрильону. Сама в рубищах, босая, бедная, а лицо как у принцессы.

Вадим говорил правду. По странной игре судьбы, маленькая нищенка была лицом похожа на девочку из самой родовитой, самой знатной семьи.

Маша вся просияла от похвалы своего друга, которым восхищалась и гордилась как каким-то сверхчеловеческим существом.

Мало-помалу её слезы высохли, и черные глаза снова засверкали как звезды.

– Ты не беспокойся, Сережка будет наказан. И новую блузку я тебе добуду, только не горюй. Сказочная Сандрильона никогда не плакала и стойко переносила все невзгоды, все нападки злой мачехи и её сварливых, злых дочерей, – говорил Вадим.

– И за это-то она полюбилась принцу?

– За приветливость и доброту.

– И за красоту? Она была красива?

– Она была не лучше тебя, Маша, – серьезно ответил мальчик.

Девочка просияла снова. На алых губках заиграла улыбка. Слабо зарумянились бледные, худенькие щеки. Ей живо-живо представилось сейчас, что она именно и есть маленькая Сандрильона. Что злая мачеха-судьба гонит и бьет ее, заставляя нищенствовать на пристанях и дорогах…

Она так задумалась, что уже не слышала слов Димы, и он принужден был повторить их, дотронувшись до её плеча.

– Ну, прощай, до завтра, Маша. Завтра я расправлюсь с Сережкой, а тебе принесу что-нибудь не хуже отнятой у тебя кофточки. А теперь ступай, ступай домой, маленькая Сандрильона!

Она улыбнулась, блеснув глазами и кивнув черной головкой, исчезла за деревьями.

А Дима, лишь только она скрылась в чаще, нагнулся, подобрал в носовой платок свои ландыши и, подняв с земли бездыханное тело змеи, пере кинул его себе, как боа, через шею.

«Трофей победы!» – мелькнуло в голове мальчика, и он, насвистывая свою любимую песню, служившую паролем ему и его приятелям-оборванцам, твердой мелкой походкой направился к дому.

«Как ныне сбирается вещий Олег»… – раздалось над синим озером, и стоголосое эхо повторило в чаще стройных, как колонны, деревьев:

– Лег… Лег… Лег…

ГЛАВА V
Бессердечный

– Сегодня в одиннадцать назначен консилиум, – произнес Петр Николаевич, – и мы узнаем, каких перемен можно ожидать в здоровье Нии. Я думаю, мальчики, вы не уйдете из дому, пока доктора не произнесут своего приговора над вашей бедной сестренкой.

– Конечно, папа, – ответили отчиму Никс и Левушка.

– А где же Дима?

– Я его не видел с утра. Он или ушел в лес или уплыл на маяк к старому Капитонычу, – высказал свое предположение Никс.

– Или отправился в город, – добавил, вторя старшему брату, Левушка.

– Удивляюсь, как это Вадим не интересуется Ни, которой вчера было особенно плохо, – строго взглянув поверх золотого пенсне, снова обратился Петр Николаевич Всеволодский к обоим мальчикам.

На это не мог ничего ответить ни изящный пятнадцатилетний Никс, своим хрупким изнеженным и надменным видом напоминавший юного лорда, ни двенадцатилетний Левушка, добродушнейшее создание, нимало не похожий на своего изящного брата. Но несмотря на свою неуклюжую, мешковатую фигурку, на нос, похожий на картофелину, и на расплывчато-круглое лицо, Левушка Стоградский, тем не менее, обладал чем-то таким, что делало его много лучше и обаятельнее красавчика Никса. Это необъяснимое обаяние мальчика так и сквозило в его ясных, голубых глазах и в его добродушной улыбке, милой и светлой, как у маленького ребенка. Сейчас, однако эти ясные голубые глаза выражали смущение поступком брата. Ему безгранично хотелось как-нибудь оправдать Диму. Он, было начал лепетать что-то, но отчим сразу оборвал его.

– Полно тебе великодушничать, Лева, Божье ты дитятко. От твоего заступничества нимало не переменится мое мнение о Вадиме. И не трать попусту, красноречия, Лева… Каким бы…

Но Петру Николаевичу не пришлось докончить начатой фразы.

Из комнаты на террасу, где он находился сейчас с обоими мальчиками, вышла молодая еще женщина в легком батистовом пеньюаре. Её усталое лицо хранило на себе отпечаток многих бессонных ночей, а глаза, окруженные синими кольцами, были подернуты невыразимой печалью.

– О, Пьер – проговорила она, – если с Ни случится что-либо ужасное, я не вынесу, не переживу. Ты знаешь, мой друг, что значит для меня потерять эту девочку!

– Бог милостив, Юлия. Успокойся, дорогая. Рано еще приходить в отчаяние. Подождем, что скажут доктора. Остается уже не долго ждать их приезда.

Белокурая с пышными волосами голова Юлии Алексеевны Всеволодской отделилась от плеча её мужа, и залитые слезами глаза обратились в сторону притихших мальчиков.

– Никс, Лева… молитесь, дети за нашу Ни, за нашу страдалицу, – прошептала она, протягивая обоим сыновьям руки.

Одну из этих бледных, выхоленных рук с длинными, нежными, унизанными кольцами пальцами толстенький Левушка в тот же миг покрыл слезами и поцелуями. Другую, изысканным, точно заученным движением, хрупкий и изящный Никс поднес к своим губам.

– Но где же Дима? Я не вижу Димы… – неожиданно заволновалась Юлия Алексеевна, окидывая прищуренными, близорукими глазами террасу.

– Его опять нет. И что же удивительного в этом? Пора, кажется, привыкнуть к хроническим исчезновениям нашего Вадима, – сказал, пожав плечами, Петр Николаевич.

– Да, но не теперь… Не сегодня, когда Ни в опасности, когда жизнь её висит на волоске…

– Боже мой, неужели же ты думаешь, что наш Вадим действительно любит кого-нибудь, кого-нибудь жалеет? Неужели ты еще надеялась встретить хоть каплю сердечности у этого мальчишки? Ты постоянно находила в нем какие-то несуществующие достоинства, какие-то рыцарские наклонности, а, между тем, я убеждаюсь с каждым днем, что этот мальчик положительно бессердечен.

Юлия Алексеевна хотела возразить мужу, хотела защитить в его глазах, оправдать хоть немного этого безалаберного Димушку. Но ей не пришлось сказать ни слова в защиту Димы.

За дверью террасы послышались мерные удары копыт по вымощенному двору усадьбы и, мягко шурша резиновыми шинами, к крыльцу дома подкатила коляска, высланная час тому назад на пароходную пристань за приехавшими из Петрограда докторами. Всеволодские поспешили им навстречу.

ГЛАВА VI
Опять провинился

Спустя полчаса к заднему кухонному крыльцу с узелком в руке и с телом убитой змеи, перекинутой через плечо, подходил Вадим.

Еще там, в лесу, Дима вспомнил, что сегодня к двенадцати доктора должны быть у Ни, и чтобы скорее узнать об их приговоре, чтобы скорее добраться до дому, он выбрал самый короткий путь через колючий шиповник, целые заросли которого находились между лесом и «Озерным».

Такое путешествие не могло пройти бесследно. Колючий терновник разодрал синюю матроску и исцарапал лицо и руки Вадима. И он очень мало походил теперь на благовоспитанного юношу из дворянской семьи.

Горничная Паша, выскочившая на крыльцо навстречу этой подвигавшейся к дому истерзанной фигуре, вдруг остановилась, как вкопанная. Яркий румянец, пылавший у неё на щеках до этого момента, неожиданно сменился смертельной бледностью.

– Змея! – пронзительно и громко на весь двор завизжала испуганная девушка и бросились вон в сторону.

Из кухни выбежали кухарка, прачка и судомойка и с перекошенными от страха лицами заголосили на разные голоса:

– Змея! Батюшки светы! Никола Милостивец! Змея! Мать святая Богородица! О, Господи! Господи! Господи!

Напрасно Вадим, стараясь успокоить всех четырех обезумевших от страха женщин, кричал во все горло, что змея уже мертва и потому не представляет никакой опасности. Никто не слушал его. Шум, крик и вопли продолжались до тех пор, пока Петр Николаевич, а за ним Никс и Левушка не выбежали на крыльцо. Это случилось как раз в то время, когда Дима, желая доказать полную безвредность змеи, изо всей силы швырнул мертвую гадину на пол к ногам Паши, которая в ответ на это разразилась новым отчаянным визгом.

Но этот визг был немедленно заглушен строгим голосом Петра Николаевича:

– Это что еще за новости! Что за дикие шутки? Откуда ты добыл эту падаль, и для чего? Чтобы пугать мертвой гадиной кухарок и горничных? Ты с ума сошел! Шутить так глупо, да еще в такое время, когда твоя сестра борется со смертью, когда каждый шум, каждое громко произнесенное слово может ухудшить её положение…

Тут Всеволодский шагнул к Диме, глядевшему на него взглядом затравленного зверька и не попытавшемуся даже оправдаться во всем случившемся. Дима молчал. Молчал и тогда, когда Петр Николаевич схватил его за плечо и, с силой тряхнув, потащил на крыльцо, а оттуда в сени.

Как во сне промелькнули перед Димой испуганные лица братьев, прижавшихся один к другому в кухонном коридоре, и еще чье-то лицо, взглянувшее на него печальными, заплаканными глазами.

– Тс… Тише, ради Бога, тише! – прозвучал чуть слышный тревожный шепот его матери, – они совещаются у тебя в кабинете, Пьер…

Но тот, казалось, в эти минуты позабыл о больной и о консилиуме.

– Полюбуйся на своего сына! Его дикие выходки переходят все границы. Это прямо невозможно, я должен его; примерно наказать… – стараясь говорить возможно сдержаннее, ронял сквозь зубы Петр Николаевич.

– Ради Бога, перестань, Пьер, мне больно слышать… – прозвучал снова замирающий шепот его жены.

Но на этот раз ни Всеволодский, взбешенный до последней степени поступком пасынка, ни сам Дима уж не слышали его. Открылась какая-то дверь, пахнуло затхлостью и пылью. И через минуту она снова захлопнулась за худой, высокой Фигурой отчима…

Дима очутился в крошечной каморке с оконцами во двор и с полками вдоль стен; на полках стояли какие-то ящики и корзины.

– Ага… меня заперли в кладовую… Заперли, как мальчишку! А за что? За что? За что? Разве я виновен, что они там кричали и своим криком могли напугать Инночку? Как несправедливо! Как ужасно несправедливо! И за что же?

Так рассуждал Дима, стоя перед закрытой дверью и пробуя прочность задвижки своими сильными, крепкими руками.

Дверь была слишком прочна, чтобы поддаться усилиям Димы. Но быть запертым, как мышь в мышеловке, совершенно не входило в намерения Димы. Во-первых, ему хотелось узнать, что скажут доктора о состоянии здоровья Ни. Во-вторых, необходимо было сбегать в город и проучить Сережку, чтобы раз навсегда отучить его обижать Машу. И, в-третьих, подобрать цветы, оставшиеся там у крыльца, и, приведя их в порядок, поставить в комнате больной Ни. А кстати, захватить и «трофей» – мертвую змею, валяющуюся, по всей вероятности, там у крыльца. А «он» – так называл Дима за глаза отчима, тогда как в глаза обращался к нему, называя по имени и отчеству, – а «он» помешал ему, сделать все это, лишив свободы. И Дима еще глубже возненавидел человека, который заменял ему отца.

Отец! При воспоминании о нем лицо Димы проясняется. И милое детское выражение сменяет недавнюю горькую усмешку этих суровых глаз. Сейчас мальчику, как живой, представляется покойный отец. Его крепко сколоченная мускулистая Фигура, львиная грива густых, курчавых волос совсем таких же, как волосы самого Димы. И это ласковое отношение ко всем детям вообще и в частности к нему, Диме, который считался любимцем капитана. Ни в чем не стеснял его добрый, милый папа. Он даже как будто поощрял в нем самостоятельность и жажду независимости и свободы… Дима даже больше нравился папе, чем шаркун Никс с его медленными, точно рассчитанными движениями, или чем безличный, хотя и добренький Левушка. Он, милый папа, надеялся на Диму и часто говаривал: – Этот поддержит наше славное морское прошлое, этот уже настоящий моряк.

Ах, как Дима бывал благодарен дорогому папе за эти слова! И хотя Дима и не умел выражать своих чувств, но в душе любил своего отца беспредельно. И когда молодая Юлия Алексеевна после смерти мужа избрала себе второго спутника жизни, Дима, единственный из всех детей Стоградских, не влюбил этого человека, тоже далеко не злого и часто даже нежного к своим пасынкам. Тут Дима совсем отдалился от родных и только с Ни, которая бесконечно любила своего никем не понятого брата, у него оставались добрые, дружеские отношения.

О ней он думал и сейчас, думал неразрывно с мыслью об отце. Теперь все желания Димы сводились к тому, чтобы узнать что-либо про сестру.

Он стал напряженно прислушиваться, но – увы! – ничего определенного до его слуха не доходило. Гремели ножами в столовой; прислуга хлопотливо бегала по коридору, куда выходила дверь кладовой, но слов не слышно было.

«Завтракают верно. Кончился консилиум», – соображал мальчик и снова замер в тоске и печали, поникнув курчавой головою.

Прошло не мало времени; до его ушей, наконец, долетели звуки лошадиных копыт и шум тронувшейся со двора коляски.

Вадим кинулся к маленькому оконцу и увидел уезжавших докторов. Почти одновременно с этим хорошо знакомые шаги ненавистного Диме человека прозвучали в коридоре. Щелкнула задвижка у двери, и на пороге появился Всеволодский.

– Вадим, – произнес он ледяным голосом, оправляя обычным жестом золотое пенсне, – ты очень провинился сегодня, но, в виду счастливого исхода, я прощаю тебе твой глупый мальчишеский поступок. Профессор сделал прокол в боку Ни и выпустил оттуда накопившийся гной. Теперь страшная опасность миновала, и девочка будет жить. Ступай к матери! Никс и Лева уже с него. Порадуйся вместе с ними.

«Будет жить… Ни будет жить… Ни выздоровеет, – словно запело на разные голоса в душе мальчика. Он даже не нашел, что сказать отчиму в ответ на принесенную им радостную весть.

А тот уже смотрел на него испытующим взглядом.

– Ты, кажется, совсем не рад счастливому известию, Вадим? – с усмешкой спросил отчим мальчика.

Тяжелый, хмурый взгляд был ответом на эту усмешку. И Дима, молча, следом за отчимом пошел на террасу.

Там он увидел в кресле свою мать, а по обе её стороны – Никса и Леву. Юлия Алексеевна тихо плакала, закрыв лицо платком. Это были слезы счастья, вызванные избавлением от смертельной опасности её девочки. Никс и Левушка успокаивали ее поцелуями и нежными, ласковыми словами. При появлении Димы она издали протянула ему руки и, глядя блестящими сквозь слезы глазами на сына, произнесла еще вздрагивающим от волнения голосом:

– Поди сюда, Дима!.. Ты слышал, какая у нас радость? Ни лучше… Наша Ни будет жить… Она уже дышит ровнее и свободнее после сделанной ей операции. Поцелуй же меня, мой мальчик!

Вадим выслушал от слова до слова все, что сказала мать, но не двигался с места. Ах, он совсем не привык к поцелуям и ласкам! Он не умеет ни целовать, ни ласкаться даже к тем, кого любит. Он только взглянул на мать блестящими глазами и снова потупил их. И тут только заметила Юлия Алексеевна рваную одежду, исцарапанные руки и бледное лицо сына.

– Боже мой, Дима, с кем ты подрался, кто привел тебя в такой вид?

Но Дима молчал по-прежнему. Только грудь его тяжело поднималась и глаза по-прежнему смотрели исподлобья, как у затравленного зверька.

И вдруг он увидел то, чего вовсе не ожидал видеть. Его ландыши, его дивные ландыши, принесенные им в подарок Ни, лежали в развязанном узелке, небрежно брошенном на стол террасы, и безжалостно сохли под горячими лучами полдневного солнца. Диме захотелось крикнуть от обиды за пропавшие цветы, которые он собирал для Ни с такой любовью. Но чтобы не показать присутствующим обуревавшего его недоброго чувства, он как-то боком рванулся к двери и в один миг исчез за нею.

– Но он совсем дикий! Что с ним такое?.. Он не радуется как будто выздоровлению нашей крошки… Как будто совсем чужой и далекий, – прошептала в смущении Юлия Алексеевна и печально, растерянно взглянула на мужа.

Но тут Никс поспешил загладить поступок брата. Обменявшись с отчимом неуловимым, но значительным взглядом, он принялся целовать руки матери и стал осторожно своим платком вытирать оставшиеся на её ресницах слезы.

Левушка поспешил подражать брату, и оба добились того, что успокоенная Юлия Алексеевна улыбнулась снова. К чему ей было огорчаться, когда её милая Ни будет жить, а эти два чудесные, славные мальчика так горячо привязаны к ней и с таким избытком вознаграждают ее за невнимание к ней со стороны дикого, грубого Димы.

ГЛАВА VII
Утренние часы

И вот, принц сказал старому королю:

– Отпусти меня, батюшка, странствовать по белу свету, людей посмотреть и себя показать. Поверь мне, батюшка, что ничего я не совершу дурного, не посрамлю твоего имени. Сам ты изволишь говорить мне, что от безделья, от праздной жизни всякие глупости на ум приходят человеку. Я еще говоришь: чтобы стать достойным слугою моего отечества, надо пережить многое, надо узнать и труд, и нужду, и лишения. Отпусти же меня побродить по белу свету, батюшка, отпусти изведать и труд, и нужду, и лишения. Ведь кроме праздной, бездеятельной жизни я до сих пор не видал ничего.

И согласился старый король… И отпустил от себя любимого сына побродить по свету, людей посмотреть и себя показать…»

– Ты не устала еще слушать, Ни?

Книга опускается. Смуглое лицо с озабоченным выражением склоняется над другим лицом, бледным, исхудалым, грустным. Милое, худенькое личико! Как оно изменилось за эти тяжелые недели страданий!

Дима с бесконечной любовью и жалостью глядит на сестру, покоящуюся среди белых подушек. Каждое утро, когда все еще спят, он тайком приходит к ней, пробуждающейся с зарею. И подолгу читает ей то, что разрешает читать доктор: сказки и стихи.

Все тихо в этот ранний час в доме. Все спят, спит еще и прислуга.

Вадим страстно любит эти часы, когда открытое настежь окно пропускает в комнату выздоравливающей Ни волны воздуха и света. Весело улыбается им голубое небо и ласково светит летнее солнышко, оживляя худенькое личико Ни, кажущейся сейчас чуть ли не двенадцатилетним ребенком.

Каждое утро Дима проводит в комнате сестры. Ему очень трудно вставать так рано, но когда он вспоминает о том, что в иное время постель Ни бывает окружена другими, он предпочитает сну эти часы с сестрою. О них никто не знает. Дима горячо просит Ни никому не говорить о них ни слова. И когда чтение надоедает выздоравливающей девушке, она просит брата рассказать ей о том, как он проводит время вне дома. И она внимательно слушает его рассказы. Но сегодня почему-то Дима не разговорчив.

Прочитанная сказка про королевского сына, надоевшего всем своими дикими выходками и отпущенного, наконец, отцом в длинное путешествие по чужим странам, западает в самую душу Димы. Сказка оставляет странное впечатление в этой сложной детской душе. И он задумывается над нею невольно, подперев обеими руками голову, и не мигающим пристальным взглядом смотрит в окно.

Странные мысли роятся в голове мальчика. Ему кажется, что надоедливый сын короля, это – он, Дима, а король, это – Петр Николаевич, и что если он, Дима, хорошенько попросит Петра Николаевича о том же, о чем просил старого короля королевич, Всеволодский, может быть, не станет противиться.

Разыгравшаяся фантазия идет все дальше и создает все новые узоры, один сложнее и прихотливее другого.

Неожиданно маленькая, исхудалая ручка ложится ему на плечо, пробуждает мальчика от задумчивости.

– Димушка, милый Димушка, – звенит над ухом Вадима слабый голосок Ни, – а как поживают наши друзья Сергей и Маша? Ты давно что-то не рассказывал о них.

Но в следующую же минуту Ни уже раскаивается в произнесенных ею словах.

Смуглое лицо Димы загорается как зарево. И глаза его светлеют от волнения. Как он мог забыть! Как он мог забыть данное Маше обещание? Все эти дни он не видел ни ее, ни Сережку. Сережка, чувствуя свою вину перед сестрою и боясь возмездия со стороны Димы, старается не попадаться ему на глаза. А сам Дима как будто и вовсе позабыл об этом возмездии. Но этого подлого поступка Сережки нельзя оставить без наказания. Как можно равнодушно отнестись к нему? И почему не видно Маши? Что с нею? Может быть, она считает его лгуном и пустым болтуном. Пообещал вместо отнятой кофточки принести другую, да так и ограничился одним обещанием. И вот, чтобы поправить свой поступок, он рассказывает все сестре. Ни слушает все внимательно. Её красивые серые глаза кажутся огромными на исхудалом лице.

– Да, да, – говорит она радостно, – отнеси ей от меня другой подарочек. У меня столько вещей, совершенно мне ненужных… Открой комод, Дима… Там, налево, есть блузка с розовыми букетиками… Ее и отнеси Маше.

– Как ты добра! О, как ты добра, Ни!..

– Добра, а сама-то не догадалась подарить, хороша тоже… – смеется девушка, обрадованная похвалой брата.

Диме хочется сейчас обнять сестру и от всего сердца поблагодарить ее. Но он не умеет этого сделать. Он только крепче сжимает худую руку Ни и снова опускает ее на кровать. Потом бежит к комоду, роется в нем несколько минут, вытаскивает из ящика указанную вещицу, сует ее подмышку и, кивнув головою Ни, опрометью бросается за дверь.

ГЛАВА VIII
Неравная борьба

Дима шел со своим свертком подмышкой пустынными еще по-утреннему улицами маленького уездного городка. Все было сонно и тихо. Попадались только aфабричные рабочие, торопившиеся на заводы, да сновали небольшими группами грузчики, тянувшиеся на пристань. Дима повернул на дорогу, ведущую к церкви. Он был уверен, что найдет здесь поблизости Машу, собирающую милостыню Дима не ошибся. Подле безобразной рябой старухи с всклокоченными космами, выползающими из-под головного платка, протягивавшей за милостынею худую, корявую руку, стояла Маша. Она заметила издали приближающегося Вадима и закивала ему головой. Он помахал ей своим свертком, и она, шепнув что-то старухе, почти бегом побежала ему навстречу. Дети не виделись все последнее время и теперь очень обрадовались друг другу.

– Вот, Ни тебе прислала, – проговорил Дима, протягивая нарядную кофточку маленькой нищенке.

Та вся так и загорелась искренним детским восторгом.

– Мне? Эту? Да неужто? Вправду мне? От барышни Инночки? Ах ты, Господи, радость-то какая! Лишь бы и эту не отнял Сережка!

При этом имени Дима нахмурил брови.

– А где он, Сережка? Мне еще кой-какие счеты с ним надо свести.

– Ой, не надо, Димушка, ой, не было бы худо, родимый! – вдруг заволновалась Маша. – Он и то побить тебя грозился, как узнал, что ты за меня; вступиться хотел. Стал с того часа ходить кучкой, человек в шесть, в восемь. Все тебя ищет, побить собирается. «Беспременно, говорит, ему мятку задам, ништо, говорит, что он барин». Я упредить тебя хотела, да прислуга ваша меня до тебя не допустила.

– А где он теперь?

Маша ничего не ответила. Её лицо как-то сразу осунулось и побледнело. А глаза, устремленные куда-то в сторону, расширились, округлились от испуга.

– Гляди, гляди, опять артелью идет, – шептала она, хватая за руку Диму и бросая беспомощные взгляды вокруг. Со стороны тихого, словно вымершего, берега реки шла небольшая группа подростков. Впереди важно выступал Сережка. Его веснушчатое лицо, окруженное огненными вихрами, казалось наглее и самоувереннее, чем когда-либо до сих нор. Он еще издали разглядел Диму и зло рассмеялся.

– Эй ты, Аника-воин, шагай сюды, коли душа в пятки не ушла! – кричал он, приближаясь к Диме и ухарским движением заламывая набекрень свою просаленную, с оторванным козырьком, фуражку…

– А почему бы ей уйти в пятки? – громко, но спокойно, по-видимому, откликнулся Дима.

– А вот увидишь! Возьми на час терпения, миленький. Вишь, ты бесстрашный рыцарь какой!

Сопровождавшие Сережку мальчишки засвистели и заулюлюкали по адресу Димы.

– Беги, Дима, беги, миленький, покудова не поздно, – прошептала Маша, дергая за рукав своего друга.

Но Дима только отмахнулся от неё, как от докучливой мухи, и сжав в кулаки руки, выступил вперед.

– Что же ты издали, из-за спин своих товарищей угрожаешь? Подходи ближе, если хочешь потягаться силами со мною! – крикнул он Сережке.

– Ишь ты какой прыткий? Не нравится, видно, ему целым и невредимым ходить! – захохотал молодой босяк и, прежде чем Дима успел опомниться, нагнулся, поднял камень и изо всей силы запустил им в Стоградского. Страшная боль в плече заставила Диму громко вскрикнуть. И в ту же минуту все пятёро босяков-подростков накинулись на него во главе с Сережкой.

Маша закричала жалобным протяжным криком и бросилась защитить Диму. Но что могла она сделать? Убедившись, очевидно, в серьезности Димина положения, девочка кинулась к казармам, где жили артелью босяки, и крикнула во все горло:

– Дяденька Савел! Дяденька Савел! Ратуйте! Барчонка убивают! Ратуйте! Дяденька Савел!

Но справиться с Димой было далеко не так легко, как это казалось Сережке и его товарищам. Недаром мальчик закалил себя. Сильными, ловкими руками он задерживал и отражал сыпавшиеся на него удары. Отбросив нападавшего на него долговязого Митьку-Певуна, любимого товарища Сережки, он схватился с самим рыжим, ни мало не обращая внимания на кулаки остальных. Уже Сережка лежал поверженный на земле, как неожиданно сделанная подножка другого босяка, Федьки-Косого, свалила и самого Диму. Он хотел тотчас же вскочить снова на ноги и отразить новое дружное нападение, но четыре оборванца уже навалились на него и молотили по нему изо всей силы кулаками.

Какие-то красные круги поплыли у Димы перед глазами. В голове зашумело и все помутилось на миг. Но страшным усилием воли Дима принудил себя удержать уходившее от него сознание и неожиданно для нападавших поднялся на ноги. Крепким ударом он отшвырнул от себя наседавшего на него Косого и уже схватился с плотным и ширококостным Семкой-Вихрастым, подростком едва ли не крупнее его самого. Вдруг громкий окрик, раздавшийся за его плечами, заставил Диму выпустить из рук Вихрастого.

– Вадим, что это значит?

Дима вздрогнул от неожиданности. В пылу и разгаре схватки он не заметил подскакавшей к ним пролетки, в которой сидел Всеволодский.

Петр Николаевич ехал мимо, возвращаясь с пристани, и, еще издали приметя странно топчущуюся на месте группу, заинтересовался ею.

Каково же было его изумление, когда он увидел в центре этой небольшой группы босяков-оборванцев своего пасынка Диму.

– Оставь их и сейчас же садись рядом со мною! – коротко и повелительно приказал он последнему и только тут увидел разодранную одежду и окровавленное плечо Вадима.

– Что такое? Ты ранен? Откуда кровь? – уже более встревоженным голосом спросил он мальчика.

Но тот не мог сейчас ответить ни слова. Весь бледный, с блуждающими глазами, тяжело переводя дыхание, Дима шагнул к отчиму, поднял уже ногу на подножку экипажа и неожиданно зашатался, хватая руками воздух.

Петр Николаевич едва успел подхватить его, посадить рядом с собою и сильными руками обнять стан мальчика.

Дима совсем ослаб и весь как-то поник, опустился. А из раненого камнем плеча не переставала сочиться алою струйкой кровь.

Всеволодский, встревоженный не на шутку, то и дело понукал кучера ехать скорее. Ему было сейчас бесконечно жаль мальчика, снова попавшего в беду, и в то же время новый прилив досады на Диму не мог не восстановить его против пасынка.

ГЛАВА IX
Три брата

Прошло не мало дней, пока зажило раненое плечо у Димы и исчезли синие и багровые пятна – следы ударов, нанесенных ему Сережкиной компанией. Но на душе мальчика было светло и спокойно все это время. Смутная гордость от того, что он не побоялся схватки с впятеро сильнейшим врагом, приятно баюкала сознание Димы.

Не желая тревожить Юлии Алексеевны, Всеволодский скрыл от неё схватку пасынка с босяками-подростками. Не знала о ней и Ни, уже находившаяся на пути к выздоровлению. Но от Никса и Левушки было трудно скрыть что-либо; ни тот, ни другой не поверили в то, что Дима упал с дерева и разбился до крови, как объяснил, по приезде домой с пострадавшим Димой, отчим.

Все трое братьев собрались в «детской», как до сих пор еще называли в доме спальню мальчиков. Дима, позабыв по своему обыкновению, умыться и причесаться на ночь, юркнул в постель, – а Никс и Лева пристали к нему с расспросами.

– Ну, Димушка, ну, миленький, ну, хороший ты мой, расскажи по совести, как это было? – начал Лева, успевший перескочить со своей кровати на кровать брата, в то время, как Никс, устроившись в качалке-кресле, с усердием, достойным лучшего дела, занялся чисткой ногтей.

Дима, презрительно выпятив нижнюю губу, следил за всеми движениями старшего брата. И, не отвечая на вопросы Левушки, буркнул по адресу Никса:

– И не надоест это тебе? Никс не замедлил ответом, продолжая свое дело:

– Каждый человек должен следить за собою. Мама сама советовала мне держать в порядке ногти и руки. А тем более теперь, почти накануне предстоящего семейного праздника. Я рекомендовал бы и другим заняться немножечко собою. Разве ты, Дима, забыл, что через неделю – день ангела мамы, в который решено отпраздновать заодно и выздоровление Ни? Будет парадный обед, приедет Лина…

– Лина? Вот уж не терплю этой кривляки! – непосредственно сорвалось у Димы.

– Ну, этому я, положим, не поверю, мой милый, – тонко улыбнулся Никс, – потому что Лина не может не нравиться. Она развитая и начитанная…

– А по-моему, напыщенная и пустая! – пробурчал в ответ Дима.

– Ну, конечно, иного ты и не можешь о ней говорить. Ведь она на тебя не обращает никакого внимания. И смеется над всем твоим глупым поведением.

– Смеется? – переспросил Дима.

– Димушка! Милый! Перестань. Ведь он так только, В шутку, – обняв брата, шепнул Левушка, не терпевший никаких ссор и недоразумений.

– Я не в шутку, нет! – продолжал Никс. – Действительно, Вадим достоин насмешек. Я только сегодня узнал, что он схватился с босяками, и не подоспей папа вовремя, они побили бы его, как последнего уличного мальчишку.

– Что-о?!

Никс не успел опомниться, как Дима выскочил из своей постели, перебежал комнату и, очутившись перед старшим братом, схватил его за плечи и стал трясти изо всех сил.

– Повтори, что ты сказал, повтори! – говорил он глухо и злобно.

Пятнадцатилетний Никс был много слабее младшего брата и никогда, к тому же, не отличался особенной храбростью.

– Ну да… ну да! – залепетал он, меняясь в лице от страха. – Я и не отрекаюсь… не отказываюсь от своих слов… Папа действительно говорил маме, что ты приносишь им много горя и забот, что он положительно не знает, что делать с тобою.

– Так он и говорил?

Дима словно прокалывает насквозь Никса своим слишком пристальным, колющим взглядом. Бессознательно сильно сжимает он хрупкие плачи Никса.

– Ай, больно!.. Да пусти же ты меня! Больно мне, говорю тебе толком! – морщась и стараясь выскользнуть из цепких рук брата, лепечет Никс.

Дима точно просыпается после этих слов. Он смотрит на брата так, как будто видит его в первый раз, и выпускает, наконец, его плечо.

Никс валится головою на спинку кресла, словно подкошенный тростник.

– Грубиян… дикарь… мужик… – роняет он презрительно и брезгливо.

Странная улыбка пробегает по лицу Димы. И через секунду он схватывает снова руки Никса и сжимает их так сильно, что Никс опять кричит:

– Пусти, что ты? С ума сошел ты опять!

– Я пущу тебя с условием, если ты мне скажешь, каким образом ты узнал про все это?.. Подслушал? Да? Говори! – кричит Дима, не спуская с лица брата загоревшегося взгляда.

Лицо Никса делается багровым от бессильного гнева.

– Какой вздорь!.. Что ты сказал? Подслушивал? Что это значит?

– Ты лучше меня знаешь, что это значит!

– Ну да, ну да, подслушал, если хочешь, подслушал! Проходил мимо кабинета папы и слышал, как он говорил маме: «Вадим – бич, горе, несчастье нашей семьи. С ним нет ни покоя, ни радости. Я не могу найти средства исправить его… и… и…».

– А мама? – хмуря темные брови, угрюмо спросил Дима.

– Она плакала…

– И все?

– Чего же тебе еще?

Лицо Димы слишком красноречиво говорит о переживаемой мальчиком душевной буре. Левушка это замечает, соскакивает с места и, перебежав комнату, с легким криком бросается ему на грудь:

– Димушка!

Но тот медленно отстраняет брата, наклоняется, поднимает свой брошенный на пол пиджак и начинает одеваться.

– Куда ты? – напугано спрашивает Левушка, в то время, как Никс с растерянным видом следит за каждым движением Димы.

– Ты, надеюсь, не выдашь меня? – совсем иным – робким, приниженным тоном роняет Никс, раскаявшийся в своих словах, когда Дима, уже одетый, направляется к порогу комнаты.

– Что ты наделал, Никс! Боже мой, что ты наделал, рванувшись к брату кричит Левушка. – Ах ты не знаешь Димы!.. Он такой гордый, такой…

Левушка не договаривает, кидается ничком на свою постель и долго тяжело вздыхает.

ГЛАВА X
Дима решается

Темные пятна играют на паркете и кажутся большими причудливыми цветами. Это ветки садовых деревьев бросают движущуюся тень на гладкий, вылощенный пол. Дима на мину ту заинтересовывается их игрою. Потом подходит к окну и смотрит: Белая ночь. Тишина. Вдали озеро, окаймленное кустарниками, резко выдающимися на фоне светлых ночных майских сумерек. Дальше огонек маяка, одинаково светящийся и в светлые и в темные ночи.

Туда, к маяку, Дима частенько пробирается в утлой лодчонке, в гости к старому Капитонычу, отставному матросу. А с противоположной стороны темнеет лес, старый лес, с его шумом, с его грозами, птичьим хором, который дороже всяких музыкальных концертов сердцу Димы. Ужели же оставить все это и уйти туда, где будет все чуждо и незнакомо?

Но он не долго задумывается над этим вопросом и решительно отходит от окна.

– К вам можно, Петр Николаевич? – стучит он в дверь кабинета отчима.

Всеволодский морщится, заслышав из-за двери это холодное обращение Димы.

Дима никогда не называет его отцом, как другие дети его жены, и это обстоятельство каждый раз коробит Всеволодского. К тому же он так занят сейчас. Часто сидит он теперь за полночь в своем кабинете над выкладками, счетами и другими деловыми бумагами. И в эти часы ночных занятий он не любит, что бы беспокоили его. Но голос Димы так настойчив и сам мальчик, перешагнувший порог кабинета, кажется такими необычайно странным сегодня, что Петр Николаевич поневоле решается выслушать его.

– Садись, гостем будешь, – пробует он пошутить, указывая пасынку глазами на кресло.

Но Дима ни мало не откликается на эту шутку. Усталым движением взрослого человека опускается он на стул и поднимает на отчима серьезные, внимательные глаза.

С минуту длится молчание, и Дима решается.

– Петр Николаевич, – раздается его энергичный голос, – я знаю: я дурной сын, я дурной брат и дурной пасынок. Но я не могу теперь быть иным. Вы понимаете меня, я не могу перемениться, даже если бы и пожелал. Сам знаю, сколько забот и горя причиняю… И… и… вот, что я придумал: отпустите меня из дома. На год… На один только год. И, вы увидите, я вернусь другим, более желанным, более полезным вам всем. Вы знаете, конечно, сказку про странствующего королевича. Нет, не знаете? Ну, все равно. Дело в том, что пока королевич не порыскал по белу свету, он приносил только одни заботы и неприятности своему отцу-королю. А потом, узнав нужду, труд, лишения, он сделался совсем другим, он точно преобразился. Так и я хочу. Я уйду только на год и потом вернусь для того, чтобы усиленно заниматься и приготовиться в мореходные классы, как этого желал мой покойный папа.

Что-то необъяснимо-грустное и трогательное засветилось при последних словах в глазах Димы и передалось сердцу отчима.

Всеволодский взглянул на мальчика и не узнал его. Грубый, резкий сорванец-мальчишка как будто исчез сейчас бесследно, а вместо него перед озадаченным отчимом был другой Дима, новый, ясный, подкупающий своей энергией и искренностью. И этот новый Дима как будто стучался в душу к Всеволодскому.

Уравновешенный, всегда спокойный и умеющий владеть собою, Петр Николаевич смутился как ребенок, так неожиданно и ново было то, что просил у него этот мальчик.

Он долго молчал, играя костяным ножом-разрезалкой. Молчал и Дима. И только тикавший на камине маятник часов нарушал наступившую жуткую тишину.

Наконец, отчим заговорил:

– Насколько я понял тебя, Вадим, ты недоволен своей жизнью в моем доме. Ты жаждешь самостоятельной жизни, между тем ты еще ребенок, нуждающийся в руководстве и опеке!

Дима быстро поднял курчавую голову.

– У меня останется другая опека…

– Какая, смею я спросить?

– Опека ума и совести…

Как значительно и просто были сказаны эти слова! Отчим взглянул на пасынка, и опять ему показалось, что он не узнает Димы.

– И ты, кажется, – после недолгого молчания начал он снова, – исключаешь свою мать и меня из числа имеющих право заботиться о тебе в этот год отсутствия?

– Но тогда я не достигну результатов, Петр Николаевич. Ведь если я уйду, как тот сказочный королевич, странствовать по белу свету, то я хочу, должен пережить все, что пережил он. Мне никто не должен помогать, ни вы, ни мама. Я хочу испытать все… и труд, и лишения, и нужду за этот год.

– Так ты решительно отказываешься от моей помощи, Дима?

– Решительно. Да.

– И от маминой тоже?..

– О да, конечно!

– Но как же ты будешь жить?

– Своим трудом. Я здоров и силен, и Бог поможет мне.

– Ну, а если… если я и твоя мама не согласимся на твою просьбу?..

– Тогда?.. – Что-то ярко загорелось в серых глазах Дамы. – Тогда?.. Нет, лучше не доводите меня до этого!..

– Уйдешь, значит, без разрешения?.. Правда? – спросил отчим, без малейшего гнева взглянув на мальчика.

– Я никогда не лгал и не лгу. Лгут одни только трусы.

– Это очень похвально, мой друг, что ты так искренен со мною. Я, верь мне, очень и очень это ценю. Во всяком случае переговорю с твоей матерью обо всем. А теперь, пока что, спокойной ночи. Завтра мне удастся, по всей вероятности, дать тебе ответ.

Дима поднялся со своего стула и неуклюже протянул руку отчиму. И тот крепко и дружественно сжал эти полудетские пальцы.

Душа этого мальчика – бездонный колодец, в глубину которого проникнуть далеко не легкая задача, – подумал Петр Николаевич, когда гибкая, стройная фигура Димы скрылась за порогом кабинета.

ГЛАВА XI
В кабинете и в «детской»

– Пьер…

Зашевелилась тяжелая портьера, открылась дверь из спальни смежной с кабинетом, и на пороге появилась Юлия Алексеевна. Лицо у неё было бледное, точно испуганное. Опустившись в придвинутое ей мужем кресло, она заговорила в большом волнении:

– Я не спала и все слышала от слова до слова, Пьёр, и поражена новой выходкой моего мальчика. И… И прости меня, даже возмущена немного твоим поступком. Как ты мог потакать его дикой фантазии? Если сам Дима молод и наивен, то мы должны помешать ему, пресечь его дикие выходки.

Рука Всеволодского осторожно легла на руку жены. Та оборвала свою речь и вопросительно взглянула на мужа.

– Успокойся, милая. Да, он немного дикарь, необуздан, но у него твердая воля, честная, прямая натура и глубокая правдивость. Этот маленький человек знает, чего он хочет.

– Но он никого из нас не любит… Он бежит из родного дома… – и, не договорив, Юлия Алексеевна закрыла лицо руками.

Всеволодский дал утихнуть порыву материнской обиды и скорби. Потом он обнял жену и привлек ее к себе.

– Послушай, моя голубка, – начал он тихо, почти шепотом, – до сих пор твой Дима казался мне действительно сухим, эгоистичным, бессердечным… Но после сегодняшнего разговора с ним, я, точно, ближе разглядел душу этого мальчика…

– Так что же ты хочешь, однако?.. Чтобы он все-таки ушел от нас Бог знает куда, Бог знает зачем?..

– Я хочу только пойти навстречу решению этого мальчика. Я знаю и верю, и более всего жажду сейчас и тебе внушить уверенность, что такие, как Дима, не пропадают…

– Но он не хочет даже принять денежной помощи от нас… Как он будет жить без неё, непривычный к труду и лишениям!

– Он не пропадет. Я уже придумал выход. Но, положительно, его гордость нравится мне. Успокойся, Юлия, я сделаю все от меня зависящее, чтобы обстоятельства выручали мальчика в трудные для него минуты. Ты не имеешь, надеюсь, оснований не верить мне.

– Конечно. Но мне не безынтересно, как матери, узнать в чем дело, что ждет моего сына.

– Я предвидел этот вопрос. В таком случае, вот, смотри… Взгляни хорошенько на это лицо. Внушает ли оно тебе доверие? – и говоря это, Всеволодский отпер ключом ящик письменного стола, вынул оттуда небольшого формата фотографическую карточку и передал ее жене.

Юлия Алексеевна внимательно взглянула на фотографию.

– О, какое милое лицо! – вырвалось у неё помимо воли.

Она была совершенно права. Что-то необъяснимо влекущее, выражение правды, силы и простоты отражали чуть насмешливые глаза изображенного на карточке господина. Трудно было решить сразу: молод или стар этот человек.

Заметя впечатление, произведенное на жену этим лицом, Всеволодский спросил:

– Ну, что же? Могла бы ты доверить этому человеку нашего Вадима?

– О, вполне!..

– Ну, вот, и прекрасно. Так предоставь же мне привести в исполнение мой план. А пока, в двух словах, я поделюсь им с тобою. Но помни, все, что ты услышишь сейчас от меня, должно оставаться в тайне, ради пользы Вадима.

И Петр Николаевич, нагнувшись над креслом, в котором сидела превратившаяся вся в слух и внимание жена, стал ей объяснять свои планы.

Было уже далеко за полночь, когда, выслушав мужа, Юлия Алексеевна, совершенно успокоенная, вышла из кабинета. Теперь, когда она дала согласие на годовую отлучку из дома сына, ее нестерпимо потянуло увидеть Диму, покидающего родной дом, и она, чуть слышно ступая, прошла в «детскую».

Уже начинало рассветать. На востоке ярко намечалась розовая полоса утренней зари. В саду трепыхались проснувшиеся птицы и хлопотливо чирикали, готовясь к встрече наступавшего утра.

В спальне мальчиков было светло: белая ночь глядела в окно.

Мать приблизилась к постели старшего сына.

Никс, даже во сне сохранял свое обычное спокойное и немного равнодушное, немного насмешливое выражение лица. Руки его были закинуты за голову.

Юлия Алексеевна несколько минут любовалась красавцем мальчиком. Потом осторожно наклонилась над ним, перекрестила и поцеловала его в лоб. То же самое проделала она и у постели Левушки, спавшего крепким и сладким сном золотого детства. Поцеловав раскрасневшуюся горячую щеку младшего сына, она отошла от его кровати и очутилась перед Димой.

Мальчик спал тревожным, по-видимому, сном, обуреваемый тяжелыми сновидениями. Разметав по подушке смуглые руки, он порою шевелил губами. Казалось даже, что он, моментами, что-то бормочет во сне. Его брови были нахмурены, пухлая нижняя губа оттопырена, что придавало его лицу выражение обиды. И это выражение почему-то заставило сжаться глубоким чувством жалости сердце матери. Легко и бесшумно опустилась она на колени перед постелью сына и, приблизив свое лицо к смуглому, с энергичными, как у покойного капитана, чертами и строгими бровями, лицу сына, прошептала:

– Димушка мой! Милый мой! Зачем ты уходишь, куда ты уходишь?!.

Тихо, чуть слышно звучит грустный шепот Юлии Алексеевны. С тревогой и неясностью глядят её большие, близорукие глаза на сына. Ей хотелось обнять сильные, гибкие плечи мальчика, поцеловать смуглые, с густым, здоровым румянцем щеки, высокий, смелый лоб…

Юлия Алексеевна склоняется все ниже и ниже над лицом сына.

– Димушка! Милый Димушка!

И вот, точно в ответ на не услышанные слова, преображаются сонные черты сына, и лицо его освещает милая, нежная, детская улыбка.

В тот же миг отделяются от подушки смуглые руки мальчика и случайно, но как бы намеренно, нежно обвивают шею матери.

– Мамочка! Мамочка! – окончательно изумив Юлию Алексеевну, раздается чуть слышный сонный лепет. И снова обессиленные руки спящего падают на подушку.

Сердце Юлии Алексеевны затрепетало сейчас, как птица в клетке… Глаза стали влажными от слез счастья.

– Будь благословен, Димушка! Милый ты мой! Многое тебе простится за эту бессознательную ласку.

И, шепнув это, она также беззвучно как и появилась, вышла из «детской».

ГЛАВА XII
Новое решение

Лес полон обычного звона, шорохов и пенья. Полдневное солнце, сквозящее своими лучами через густую зелень, кажется ярким, гигантским чудо бриллиантом.

Диму, сидящего на пне срубленного дуба, не узнать сегодня. На нем белый фланелевый костюм, какой обыкновенно одевают для игры в теннис юные спортсмены. Лицо у него не такое, как всегда, глаза горят радостно и ярко. Вблизи раздается шорох. Это уже не обычный шорох ветвей, птиц. Явственно слышны шаги.

– Маша! – весело кричит Дима навстречу приближающейся из-за кустов знакомой фигурке. Это, конечно, она, но все же не похожая что-то на себя. На ней легкая, белая кисейная кофточка, затканная розовыми букетиками, старенькая, поношенная, но опрятная юбка, желтые, с чуть сбитыми каблуками, сандали-туфельки. А в черную, смешную, стоящую торчком косичку вплетена розовая яркая ленточка.

– Маша, милая, да какая ты хорошенькая нынче! – радостно вырвалось у Димы, при виде своей маленькой нарядной приятельницы.

– Уж и не говори! Страсть боялась, чтобы Серега опять все не отнял. Под камнем в лесу хоронила все время, здесь и переодевалась даже, в кустах.

– Да откуда же у тебя все эго, Маша?

– Ха! Ха! Ха! Вот чудной ты, Димушка! Запамятовал разве? Все барышня Инночка подарила; с тобою же присылала. Помнишь?

– Да… конечно, помню.

– То-то, а то ведь ты мог и обещание свое забыть – свести меня к вам на праздник…

– Нет, нет, Маша, как можно забыть! Я все свои обещания помню. Как сказал, так и будет. Посажу тебя в беседке у забора. Оттуда все увидеть можно…

– Ну-ну… А я уж испугалась. Думала, напрасно я, Машка, вырядилась…

– Не напрасно. Не только на праздник, а и за Капитонычем на маяк поедем вместе. Мама с Петром Николаевичем позволили мне пригласить нынче к обеду нашего старину.

– Димушка, миленький, золотенький, радостный мой!.. Неужели меня на маяк возьмешь?

– Возьму, Маша.

– Ой! – Девочка завизжала от восторга.

Как она была благодарна ему за те радости, которые он вносил в её жизнь, убогую впечатлениями, гнетущую, полную лишений и нужды!

Дима казался маленькой нищенке ярким солнышком, озаряющим эту темную, беспросветную жизнь.

Задыхаясь от радости, она ухватилась за его руку, и побежала с ним к берегу озера. Там, привязанная к небольшим мосткам пристани, мерно покачивалась маленькая лодка, купленная Петром Николаевичем специально для мальчиков Стоградских. Дима проворно отвязал ее, прыгнул в нее сам и помог перебраться Маше.

Синее озеро ласково встретило детей. Безоблачное небо улыбалось кроткой мягкой улыбкой. Тихие всплески играющих рыб, радостно-теплые лучи полдневного не знойного солнца, мерные взмахи весел, которыми мастерски управлялся Дима, – все это волновало какую-то праздничную радость в сердцах обоих. И вдруг эта радость пропала мгновенно, сразу… Сразу потемнело лицо Маши. Дрогнули и побелели губы девочки, а огромные черные глаза зажглись тоскою.

– А когда, Димушка, когда? – неожиданно прошептала она, взглянув на своего друга.

Молодой Стоградский понял, что означает её вопрос, и ответил также тихо:

– Завтра, Маша. Мы уже решили. Мама дала свое согласие.

– Завтра?

– Да, милая. Не горюй. Через год я вернусь, даст Бог, и снова увижусь с тобою!

– Через год… – как эхо повторила девочка и внезапно сорвалась со своего места. От этого порывистого движения лодка сильно накренилась на бок. Дима едва успел придать равновесие легкому суденышку, схватившись руками за борт.

– Маша, сумасшедшая этакая! – и вырвалось у него.

Но девочка точно и не слышала этих слов. Она стояла уже на коленях перед Димой на дне лодки, обнимала своими худенькими ручонками его колени и лепетала в полном отчаянии:

– Миленький… Димушка, родименький мой… золотенький, пригоженький, хороший. Не оставляй ты меня одну с Серегой… Ведь только и сладу с ним, что тебя он боится. До смерти изобьет он меня, как узнает, что ты ушел. Намедни и то грозился: погоди, говорит, уедет твой рыцарь, посчитаю я тебе ребра…

Дима сурово нахмурился и резко остановил Машу:

– Перестань… Молчи… Не реви! Дай опомниться, авось и придумаем что-либо…

– Димушка!..

– Молчи…

Но она не могла молчать. Не отдавая себе отчета в том, чего просит, она умоляла его взять ее с собою в путешествие… Ей казалось, что это так же просто, как поехать в лодке на маяк, что это не сопряжено ни с какими затруднениями.

Дима, выслушав просьбу девочки, понял, что значит эта просьба, какой обузой будет для него такая спутница, как Маша. Но оставить Машу тут – ему было жаль. Его мозг усиленно работал. Одна мысль сменялась другой. Он сдвинул назад шапку, потер лоб ладонью и вдруг ясно, светло улыбнулся, своей детской, простодушной улыбкой.

– Ладно… хорошо… уйдем вместе!

– Ах! – как-то судорожно вздохнула девочка, и благодарный поцелуй коснулся смуглой щеки Димы.

Но Диме это выражение благодарности не понравилось, и он строго крикнул своей спутнице:

– Не зевай, правь хорошенько рулем! Здесь глубокое место… Смотри!

* * *

Обратно уже плыли втроем. На руле сидел старик Капитоныч с трубкой во рту. Он добродушно подшучивал над Димой, только что сообщившим ему о своем предстоящем путешествии.

– Ишь, прыткий какой, скажи на милость! В кругосветное путешествие выпросился… Какой выдумщик! Линьками в былое-то время за это поучивали. А таперича не то…

Старый Капитоныч оседлал своего любимого конька – бранил теперешние порядки, своеволие нового поколения и похваливал, по своему обыкновению, старину.

Это был старый морской волк, бывший боцман, сослуживец покойного капитана Стоградского, не раз облагодетельствованный им, и теперь перенесший всю свою любовь на его сына, Вадима. С Димой старик виделся почти каждый день. Целые часы проводил на маяке Дима, собственноручно зажигал маячные огни и вместе с Капитонычем нередко слушал бурю, аккомпанировавшую рассказам Капитоныча о его морском прошлом, о старой службе и героях русского Флота.

Сейчас Дима вез старика на праздник в «Озерное».

Петр Николаевич, желая порадовать Диму в последний день пребывания его дома, пригласил на обед и старого Капитоныча. Старик был очень польщен этим приглашением. Он надел свой лучший костюм, расчесал тщательнее обыкновенного клочковатую бороду и привесил себе на грудь многочисленные, полученные им за сорокалетнюю беспорочную службу, медали и другие знаки отличия.

– Ну, ну, старайся, миляга, а я буду нынче вроде барина, – поощрял он гребшего изо всех сил Диму.

Но вот лодка подошла к пристани, и старик и дети вышли на берег.

– Проходи прямо к беседке… И жди меня там, принесу тебе чего-нибудь сладкого, – успел шепнуть Маше Дима и, взяв под руку Капитоныча, провел его в дом, откуда уже слышались голоса и смех съехавшихся гостей.

ГЛАВА XIII
Праздник начинается

В огромной гостиной Всеволодских собралось нарядное общество. Легкие, летние туалеты дам и барышень сверкали белизной. Было много военных, гражданских чиновников и штатских.

Юлия Алексеевна просто сияла… Ни чувствовала себя прекрасно и порхала, как птичка, посреди целого букета молоденьких барышень-подростков. Никс, с видом взрослого молодого человека, помогал сестре занимать юных подруг. Толстенький, неуклюжий увалень Левушка старался не отставать от своего старшего брата. И только продолжительное отсутствие Димы несколько волновало хозяйку: «Неужели он и сегодня опоздает к обеду?» И при мысли о Диме, о его скором отъезде, Юлия Алексеевна как-то мгновенно вся тускнела и блекла. И тут же старалась утешить себя тем, что эта разлука промелькнет быстро, что Димушка вернется изменившимся к лучшему. И на фоне этой уверенности расцветали, как цветы, новые надежды в сердце матери. Она снова выслушивала со счастливой усмешкой комплименты гостей по поводу красоты и изящества Ни и Никса и добродушие Левушки.

– Вы счастливая мать… – наперерыв льстили ей старые и молодые гости и гостьи. – Ваши дети, кроме того, и талантливы, ваш Никс прелестно играет на рояле, а Ни поет…

– Да, немножко… но это такие пустяки, в сущности, о которых и говорить не стоит…

– А все-таки было бы приятно послушать их…

– А Левушка, говорят, лепит недурно, он будущий скульптор… это правда?

Юлия Алексеевна вся так и сияла гордым материнским счастьем. Ей так приятно было слышать все эти похвалы, расточаемые её милым детям. «Но где же, однако, Дима? Почему его нет?..»

– А где же Вадим? Его нет дома? – как бы отвечая на тревожные мысли хозяйки, спрашивает хорошенькая, лет шестнадцати, барышня, кокетливо причесанная и очень изящно одетая. Эту барышню звали Линой Соболевой. Она была богатая сирота и жила у своего дяди, здешнего мирового судьи. Подле неё вертелись две дочери судьи, Зозо и Даля Стремнины, – два «попугайчика», как их называли в городе, очень похожие одна на другую, обладавшие совершенно одинаковыми голосами, одинаковыми лицами, прическами и манерами. С ними приехал брат, кадет Николаша – высокий, плотный, румяный и очень застенчивый юноша, несмотря на свои семнадцать лет.

Тут же находилась веселая, поминутно хохочущая, по малейшему поводу или без всякого повода, дочь доктора Молницына – Любинька и два брата Футуровы, Володя и Базиль, сыновья уездного предводителя дворянства: один студент, другой юнкер кавалерийского училища – лихой танцор и весельчак, и их молчаливая, всегда серьезная, сестра Соня; шестнадцатилетний барон Герман фон Таг, питомец немецкой школы в столице, приехавший провести лето в усадьбе своего отца, находившейся по соседству с Озерным, и его младшая сестра тринадцатилетняя Тони.

Все окружили Никса, прося его сыграть что-нибудь.

Никс немножко ломался, отговариваясь тем, что он не в настроении сегодня.

– Пустяки, пустяки!.. Вы всегда играете прелестно! – закричал Базиль Футуров и, подхватив под руку Никса, увлек его к роялю. Никс опустился на табурет, изящным движением поднял руки и мягко опустил их на клавиши. Он играл довольно бойко и стройно под одобрительные замечания слушателей.

И вот, в ту минуту, когда он с большим для его лет мастерством преодолевал весьма трудное место, в наполненную нарядным обществом залу вошли старик и юноша и незаметно примостились у крайнего окна.

– А, Вадим, наконец-то! – весело крикнул на всю залу Петр Николаевич. – Ба! Да с ним и Капитоныч! Здорово, старина! Как вы хорошо сделали, что пожаловали к нам на праздник, Капитоныч! – дружелюбно похлопывая одною рукою по плечу старого матроса, а другою крепко пожимая его руку, благодушно приветствовал гостя хлебосольный хозяин.

– Здравия желаем, сударь! – вытягиваясь в струнку, по-солдатски, отчеканил моряк.

– Какой он страшный! Какой он смешной!.. И ваш папа, должно быть, его очень любит! Он поздоровался с ним за руку, – обратилась юная баронесса Тони фон Таг к Ни и Левушке, находившимся подле неё.

– Мы все его любим; он был верным слугою и другом покойного папы, – поспешил объяснить ей Левушка.

В это время Лина Соболева поднесла к глазам изящный черепаховый лорнет, с которым она не расставалась, уверяя всех в своей близорукости, и, лорнируя издали Диму, говорила с улыбкой подоспевшему к ней только что кончившему играть Никсу:

– Ага, он тоже пришел, ваш дикарь-брат! Наконец-то мы удостоились его лицезреть… Надеюсь он не скроется от нас так быстро, как в прошлые разы? Приведите его, пожалуйста, Никс! Я хочу поговорить с этим замечательным Димой… Обожаю быть в обществе дикарей!

– Вы, кажется, в самом деле воображаете встретить краснокожего, который пляшет вокруг костра и живет в вигваме? – насмешливо улыбнулся старший из братьев Футуровых, студент, обращаясь к Соболевой.

Лина кокетливо поджала губки и ответила:

– Не совсем так, но в этом роде.

«Вот-то ломается! Вот-то ломается! Словечка в простоте не скажет!» – словами крыловской мартышки подумал Левушка, не особенно милостиво поглядывая на барышню и на вертевшегося подле неё Никса. Ему стало досадно, что Никс не заступился за Диму. И простодушный Левушка брякнул:

– Вы раньше поговорите с Димой, может быть, он далеко не окажется таким дикарем, каким кажется вам сейчас.

– Какой вы чудесный адвокат, Левушка! Настоящий защитник. Браво! Браво! – точно запела Лина.

Между тем, Никс направился к Диме и, подхватив его под руку, увлек к группе молодежи.

– Куда! Не хочу… не пойду! – вырываясь из рук брата, пятился от него Дима. Но Никс был неумолим… Прежде чем мог опомниться и прийти в себя Дима, он уже стоял посреди окружившей его молодежи и был центром всеобщего внимания.

Братья Футуровы жали ему пальцы; застенчивый кадет Николаша, сам не зная почему, энергично тряс ему руку; оба «попугайчика» поздоровались, опустив глаза, точно совершили какую-то неловкость; Любинька Молницына спросила, почему его прозвали дикарем и, не дождавшись его ответа, залилась серебристым смехом.

– Это ужасно смешно – дикарь!.. Ха-ха-ха-ха! Дикарь – и вы… Что общего между вами?!

А Соня Футурова только взглянула на него своими серьезными, строгими глазами и ничего не сказала.

Юный барон и баронесса надменно кивнули Диме головами, а Лина тотчас же затрещала:

– Ах, как я рада вас видеть! Как бесконечно рада вас видеть, Вадим! Я жаждала говорить с вами, узнать правду о вас… Узнать, насколько верны те слухи, которые ходят про вас в городе… Но вы до сих пор были неуловимы. Ха-ха-ха!..

Дима взглянул исподлобья на блестящую, нарядно-одетую барышню, потом обвел глазами весь кружок теснившейся вокруг него молодежи, как бы ища выхода и, не найдя его, снова потупился.

Лина схватила его за руку и заболтала снова.

– Правда, что говорят, будто вы отразили нападение десяти босяков?

– Неужели только десяти? А я слышал, что целой сотни, – насмешливо поглядывая на ломавшуюся барышню, вставил Базиль Футуров.

– И, что все они обратились в бегство, лишь только вы расправились с первым из них, – не унималась Лина.

– И убили ядовитую змею в лесу? – проговорили «попугайчики» в один голос.

– И дружны с какой-то Машей, нищенкой? – задала свой вопрос юная баронесса.

– О, как это великодушно и достойно подражания! – пошутил ее брат, но шутка его вышла такой сухой и бледной, что никого не рассмешила.

– Фи, с нищенкой? Не может быть! – опять раздался голос Лины.

– Нет, почему же, – вмешалась в разговор Ни, – раз эта девочка хорошая…

– Ах, вы не знаете этого народа! – с жестом презрения произнесла баронесса Тоня, – у них не может быть хороших, да кроме этого, что может быть общего между Вадимом и босячкой…

– Совершенно верно, – подтвердил Никс, старавшийся согласовать свои мнения с мнениями баронессы.

– Или, может быть, в этом доме вообще не принято делать различия? Ведь явился же вместе со всеми нами этот, как его… Капитон… которого мы, вероятно, должны будем занимать за столом…

– Как? Этого бородатого неуклюжего старика посадят за один стол? – почти испуганно прошептала баронесса Тони.

Братья Футуровы незаметно переглянулись между собою, и в глазах обоих зажглись насмешливые искорки.

– Я воображаю, баронесса, как вам хочется иметь подле себя за столом такого интересного, видавшего не мало видов на своем веку, кавалера, – не мог отказать себе в удовольствии поддразнить девушку Базиль.

– Нет, нет, баронесса обещала уже быть моей дамой! – поспешил ей на выручку Никс.

– Не бойся, Тони, я сяду подле тебя с другой стороны! – неизвестно почему покраснев, промямлил Герман, взглянув на Лину и стараясь уловить, какое впечатление произвел на нее его «рыцарский» жест.

Но Лина не обратила внимания на барона; она все еще не отставала от Вадима.

– Вы, надеюсь, не откажетесь быть моим кавалером, господин Дикарь?.. – смеясь, говорила она ему. – Не обижайтесь на это прозвище. Под этим прозвищем подразумевается непосредственность, красота, искренность. А я обожаю все это, – продолжала она напевать, играя лорнетом.

Дима попробовал было прекратить разговор, но Лина схватила его за руку.

– Нет, нет, теперь вы мой пленник, и я не выпущу вас ни за что! – засмеялась она, игриво ударяя его по руке лорнетом.

– И мы не выпустим, и мы не выпустим ни за что! – затрещали в один голос сестрички «попугайчики».

– Ни за что, ха-ха-ха! – вторила им Любинька.

И вот постепенно образовался кружок вокруг Димы. Лина, Любинька, Зозо и Даля, барон Герман и юная баронесса Тони схватились за руки и медленно закружились вокруг мальчика, очутившегося в центре этого круга.

– Милый Дикарь, очаровательный Дикарь, мы не выпустим вас! – продолжала напевать Лина.

Но тут случилось нечто совсем непредвиденное.

Дима рванулся в одну сторону. Его не пустили. Живая цепь тонких девичьих рук оказалась достаточно надежной преградой. Тогда, глянув угрюмо исподлобья, он рванулся в противоположную сторону…

– Ни за что, ни за что! – грянуло тут в ответ на его попытку уйти.

Смуглое лицо Димы заметно побледнело от гнева. И, прежде чем кто-либо из молодежи мог догадаться о том, что произойдет, он высоко подпрыгнул, схватившись обеими руками за плечо Германа фон Тага, и легко и ловко перепрыгнув через руки последнего и его сестрицы, выскочил из круга.

Юный барон едва устоял на ногах.

– Фи, как грубо! – процедил он сквозь зубы, посмотрев на Никса, – ваш брат, по-видимому, совсем не понимает шуток…

Никс, сконфуженный за брата, бросился к Диме и произнес чуть слышно:

– Совсем осрамился… Дикарем был, дикарем и останешься!..

– Прошу дорогих гостей к столу! – прозвучал в эту минуту голос хозяйки.

И вмиг все засуетилось, заволновалось в гостиной.

– Кавалеры, приглашайте своих дам! – вторил голосу хозяйки звучный и громкий голос хозяина.

Желая скрыться от слишком навязчивой дамы Лины, Дима поспешно юркнул за драпировку и примостился в глубокой нише окна. Отсюда ему хорошо было видно, как становились в пары гости, как кавалеры предлагали руки дамам, и как все, наконец, медленно двинулись в столовую.

ГЛАВА XIV
Праздник продолжается…

– Вы не откажетесь быть моим кавалером, Дима? Я здесь, как в лесу. Никого почти не знаю. И приглашена сюда только, благодаря сестре, постоянной посетительнице этого дома, – услышал Дима нежный, мелодичный голос.

Перед ним была высокая рыжеволосая незнакомка, с неправильным, несколько усталым лицом и с кроткими, добрыми карими глазами.

– О, не смотрите на меня так сурово! – всплеснув тонкими ручками, шепнула незнакомка при виде действительно нахмуренных бровей и сердитых взглядов Димы. – Право же, я сама не в лучшем положении, нежели вы!..

Это последнее восклицание дышало такой искренностью, что Дима сразу преисполнился доверия к ней.

– Пожалуйста, пожалуйста… – буркнул он, выступая, наконец, из своего убежища – Я… я…

Он не договорил, потому что рыженькая незнакомка протянула ему руку и повлекла его за собою в столовую, куда уже вошли последние пары…

И в эту самую минуту Дима вспомнил про Капитоныча.

– Виноват, – обратился он вдруг к своей «даме». – Должен предупредить вас, что рядом с нами будет сидеть… старик… Капитоныч… отставной матрос… если вам неудобно то…

Но рыжеволосая особа только весело рассмеялась в ответ.

– Кто вам сказал, что я не хочу быть в обществе вашего друга? Чудной вы мальчик! Ведь Капитоныч, если не ошибаюсь, тот бравый старик в матросской куртке с медалями и крестами на груди, который вон там стоит в нерешительности у дверей. Но ведь можно только гордиться таким почтенным, заслуженным соседом!

И новая собеседница Димы неожиданно побежала к порогу столовой, у которого, действительно, топтался в нерешительности старик, и проговорила глубоким нежным голосом:

– Вы позволите взять вас под руку и вести вас к столу?

Это было так неожиданно, что старик совсем растерялся в первую минуту. Но, взглянув в открытое ясное лицо незнакомки, в её приветливо светящие глаза, невольно покорился ей, принял её руку и позволил ей провести себя в столовую.

Дима шел за ними, довольный благоприятно складывающимися обстоятельствами.

– Ну-с, мы устроимся на «детском» конце стола, – командовала незнакомка, усаживая подле себя с одной стороны Диму, а с другой Капитоныча.

– Ей Богу же, я не надеялась уже заручиться столь симпатичной компанией! – весело, как птичка, щебетала она. – Только кого бы еще посадить с нами?

– Кого хотите, только не этих… – шепнул Дима, указывая глазами на барона Германа, его сестрицу и Лину.

– Мой милый кавалер, воздержитесь! – весело рассмеялась рыженькая незнакомка. – Лучше взгляните на меня и скажите, не находите ли вы сходства между мной и Линой?

– Сходства у вас с этой… Но почему у вас должно быть сходство с нею?

– Да хотя бы потому, что она моя родная сестра!

Ложка с супом, которую готовился уже поднести к своему рту Дима, со звоном упала обратно в тарелку. Весь красный, испуганно-смущенными глазами смотрел он в светящееся лицо своей соседки.

– Сестра-а? – протянул он растерянным голосом, не желая верить собственным ушам.

– Ну да, сестра… родная сестра… конечно. Она – Магдалина Соболева, я – Зоя или Зося, как меня называет мой муж.

«Муж? – мысленно удивился Дима, – неужели она, такая молоденькая на вид, уже замужем».

Та заметила впечатление, произведенное ею на юного соседа, и продолжала:

– Ну да, разумеется. Я уже семь лет замужем, и у меня есть славный такой мальчуганчик… Мы его зовем Кроликом… Я живу зиму в провинциальном городке, а лето в имении мужа, в Царстве Польском, а сюда приехала навестить сестру и дядю Стремнинова с кузинами. И вот, как раз попала на ваш праздник вместе с сестрою.

Пока она говорила, Дима успел придти в себя от изумления. Сделанная им неловкость рассеялась понемногу, и он уже совершенно свободно слушал Зою Федоровну Ганзевскую, как отрекомендовала себя молодая женщина своему юному соседу. Видя, что она не сердится на него нисколько за пренебрежительное отношение к её сестре, Дима совсем успокоился. Теперь оба они, и Зоя Ганзевская и Дима, прилагали совместно все старания к тому, чтобы старик Капитоныч чувствовал себя вполне свободно за столом. Они наперерыв угощали его, подкладывали ему лучшие куски на тарелку, подливали вина в рюмку. Дима менее всего обращал внимания на косые взгляды, бросаемые на него «аристократическою» частью молодого общества, к которой он причислял Германа, Тони, Лину, своего брата Никса. Остальная молодежь, особенно Ни, Левушка, братья Футуровы, Любинька и Соня, тоже всячески ухаживали за Капитонычем. Они подавали ему кушанья, хлеб, вино.

Старик был польщен этим вниманием к нему молодежи. И даже косые взгляды Германа и Тони не портили его настроения.

Между тем молодой барон, занимавший, как и Никс, разговорами Лину, довольно громко выражал свое недоумение по поводу присутствия за столом наравне с самыми почетными гостями какого-то простого матроса?

– Я удивляюсь фантазии вашего папа, – говорил он таким громким шепотом, что сидевшие напротив него Капитоныч и Дима могли прекрасно, от слова до слова, слышать его. – Я удивляюсь его фантазии – приглашать за стол человека, лазившего по корабельным реям и смолившего канаты.

– И исполнявшего черную работу на корабле, – вторила ему, презрительно щурясь, Тони.

– Да, это очень стра-анно… Но я люблю все та-акое!.. – пела Лина, и вдруг, заметя направленный на нее через стол строгий взгляд старшей сестры, сконфузилась и замолчала.

– Ах, – пищала между тем юная баронесса, – если бы я знала, что придется очутиться в матросском обществе, то, то…

Слова барона долетели до ушей старого Капитоныча, несмотря на гул голосов, царивший в столовой. Старик густо покраснел и, дрогнувшей рукой поставив на стол недопитую рюмку, произнес, обращаясь к Диме:

– А что, Димушка, и впрямь мне того бы… Угостился, значит, премного благодарны за хлеб, за соль, да и на сторону… Молодые господа, вишь, обижаются. И то правда. Залетела ворона не в свои хоромы…

– Ни за что! – вырвалось горячо и порывисто у Димы. – Если вы уйдете, Капитоныч, так и я уйду. Слышали? Так из-за стола и выпрыгну…

– Милый ты мой! Кабы слыхал папенька покойный слова такие! – прошептал чуть не до слез растроганный старик.

– Господа! Прошу на минуту молчания! Я хочу произнести тост за гостя, который оказал мне большую честь своим посещением сегодня, – стуча ножом о стекло граненого бокала, наполненного шампанским, и повышая свой и без того звучный голос, вдруг провозгласил на весь стол Петр Николаевич.

И вмиг затихли, замерли голоса и смех сидевших за столом гостей.

– Господа, – продолжал после небольшой паузы Всеволодский. – Господа! Я предлагаю выпить за одного из лучших друзей этого дома, которому семья Стоградских обязана до гробовой доски. Как заботливо он оберегал своего начальника! И однажды, во время кругосветного плавания, спас даже ему жизнь, рискуя собственной. И никогда этот человек, о котором идет речь, не гордился своими подвигами, никогда не ждал и не принимал никаких наград за все свои прекрасные поступки, объясняя их долгом службы и приказанием совести. Я рад случаю, господа, позволяющему наконец, публично, среди блестящего избранного общества, среди хороших благородных людей, выразить этому человеку мое глубокое почтение и искреннее уважение и поднять мой бокал за здоровье и долголетие старого отставного боцмана Ильи Капитоновича, ура!

– Ура! – подхватили гости и с полными до верха бокалами шумно поднялись из-за стола и направились к старому матросу. Они чокались со стариком, пожимали ему руку и пили за его здоровье.

Старик был польщен и сконфужен, и смущенно благодарил «господ» за оказанное ему внимание.

Но еще больше Капитоныча был польщен Дима этим вниманием к его приятелю. Мальчик весь преобразился, глаза его горели, детски отливая улыбка не сходила у него с лица.

– Как хорошо! Как ужасно хорошо! – лепетал он, улыбаясь все тою же своей сознательно-радостной и счастливой улыбкой.

– Что это с вашим братом? Можно думать, что похвалы, расточаемые этому старику, касаются гораздо больше самого Вадима, – презрительно оттопыривая губки, обратилась к Никсу его соседка, баронесса Тони.

– Скажите, пожалуйста, что особенного сделал этот матрос, что его надо так чествовать? – вторил ей её братец, щуря на Капитоныча маленькие глазки.

– Уж не говорите! Папа иногда любит оригинальничать, – небрежно проронил Никс, пожимая плечами.

– Я не пойду чокаться ни за что… с солдатом, – пролепетала Тони.

– Я тоже, – отозвался её брат.

– И напрасно, – послышался взволнованный голос Левушки. – Неужели и ты, Никс, не пойдешь? Ведь ты-то знаешь, что сделал Капитоныч! Ты же знаешь, что, когда папа вел судно во время бури и «Аспазия» начала тонуть, он приказал спустить шлюпки и разместиться в них всей команде. Сам же решил погибнуть вместе с кораблем. А Капитоныч остался с ним и спас папу, когда он был уже на краю гибели…

Но ни Герман, ни Тони, ни Лина не слышали ничего из этой горячей речи.

– Смотрите, смотрите, что он делает, ваш дикарь?.. – прошептала Лина, прикладывая одною рукой к глазам лорнетку, а другою дергая за рукав Никса.

– И ваша очаровательная сестрица помогает ему, кажется? – насмешливо вставил Герман.

Лина вспыхнула.

– Моя очаровательная сестрица отвыкла от хорошего общества в своем медвежьем углу. Эта провинция страшно дурно влияет на людей, – произнесла она надменно.

Базиль Футуров едва удержался от смеха, а Любинька не выдержала и Фыркнула по свойственной ей смешливости. И снова все внимание молодежи сосредоточилось теперь на Диме и его соседке. Действительно, там происходило нечто достойное внимания.

Зоя Федоровна Ганзевская, Дима и Капитоныч с оживленными и сосредоточенными лицами что-то суетливо делали под прикрытием стола. Но как ни старались они произвести задуманную ими операцию незаметно, Никс, Лина и братец с сестрицей фон Таг не могли не заметить, как с тарелки Димы исчезла сначала добрая часть рыбы, а затем с тарелки Зои Федоровны – прекрасная порция цыпленка. Наконец Зоя Федоровна протянула руку к вазе и, взяв оттуда сочное, спелое и красивое яблоко и два ренглота, передала их Диме, в то время как Капитоныч тщательно заворачивал что-то в бумагу, которую Дима достал из кармана.

– Ба! Да это пахнет тайной, даю голову на отсечение! – протянул Герман, и его маленькие глазки загорелись любопытством.

Между тем обед подходил к концу. После мороженого и десерта снова шумно задвигались стулья и гости направились из столовой: мужчины курить и пить кофе в кабинет хозяина, а дамы – в гостиную хозяйки.

Петр Николаевич подхватил под руку Капитоныча и увлек его за собою в кабинет.

Юлия Алексеевна слегка обняла за плечо Зою Федоровну и увела ее к другим дамам, разместившимся в кружок, на мягких диванах и креслах в гостиной. Уходя, Ганзевская успела шепнуть Диме:

– Как жаль, что мне не удастся посмотреть на вашу маленькую подругу, о которой мы проболтали весь обед.

– Ничего. Я постараюсь познакомить вас с Машей, когда немного стемнеет, и все займутся танцами, – также тихо ответил он своей новой знакомой, с которой чувствовал себя совсем свободно и хорошо, так же хорошо и свободно, как и со старым Капитонычем.

Ганзевская кивнула своей рыжей головкой и присоединилась к остальному обществу.

Дима же с набитыми карманами незаметно выскользнул из комнаты и бросился в сад по направлению к беседке. Если бы ему пришло в голову оглянуться назад, он бы мог увидеть, как небольшая группа молодежи, очевидно, заранее сговорившись, последовала за ним в некотором отдалении по садовой аллее.

Впереди всех, под руку с Линой торжественно выступал барон. За этой парой шел Никс с баронессой Тони.

Шли они не молча и темой их разговора была нищенка, подруга Димы.

– Тсс… – шепотом удержал своих спутников Никс. – Тсс… мы уже у цели. Вот и беседка. Очевидно, девчонка уже там, потому что наш милейший Вадим скрылся в дверях. Теперь надо притаиться, а то…

И Никс первый бросился за куст шиповника, почти у самой беседки.

ГЛАВА XV
Праздник кончается…

– Ты здесь, Маша?

– Димушка!

– Ты проголодалась, должно быть, бедняжка? Ну, кушай скорее… Вот я тебе принес… – И Дима спешно стал опорожнять свои карманы и раскладывать на грубо сколоченном столе беседки захваченные для маленькой подруги яства.

Маша, сверкая загоревшимися от удовольствия глазенками, уничтожала столь редкостные для неё вещи.

– Вкусно, ах, как вкусно! – причмокивая языком проговорила она, лукаво поглядывая на Диму. – Спасибо тебе…

Она не договорила. Перед нею в дверях беседки показалась высокая, худая фигура барона. Из-за его спины выглядывали: Никс, Лина и Тони.

Дима тоже сразу заметил непрошенных гостей и весь затрясся от гнева.

– Подсматривали?.. Подсматривали? Ах, как это благородно! – глухо проронил он.

– Ай, он драться хочет! – взвизгнула не своим голосом Тони, заметив энергичное движение Димы вперед, и первая попятилась к выходу.

– Милый Вадим, не надо сердиться… – пела Лина. – Уверяю вас, мы не намерены были подсматривать или подслушивать. Мы просто вышли в сад и случайно очутились тут…

Но Дима ее и не слушал даже. Стиснув кулаки, он шагнул по направлению к барону.

– Стыдно подслушивать… Стыдно… – процедил он сквозь зубы, блеснув на него недобрым взглядом исподлобья.

Фон Таг струсил не на шутку и стал пятиться к двери.

– Драться с вами не стану, Вадим, я не из тех босяков…

Он не договорил. Приближаясь к выходу, барон поскользнулся у порога и грохнулся об пол.

Это случилось так неожиданно, что в первую минуту все застыли на месте. Но вот Маша опомнилась первая и громко и весело расхохоталась.

– Ха-ха-ха! Чудной какой!

– Дура! – сердито буркнул на нее, поднимаясь с пола, Герман.

В ту же минуту к нему подскочил Дима.

– Не смей! – крикнул он повелительно, – слышишь? Не смей! Не смей называть ее дурой… Сам…

– Дима, опомнись, что ты говоришь? – выступил державшийся позади барышень Никс.

– Не твое дело! Молчи! – резко оборвал его Дима.

– Дикарь, мужлан! От такого всего можно ожидать! – говорил Никс, когда обе пары, возмущенные и негодующие, снова углубились в аллею, по направлению к дому.

В эту минуту тихие, нежные, ласкающие звуки вальса послышались из раскрытых окон дома.

– Танцевать, mesdames et messieurs! Танцевать! Кавалеры, приглашайте своих дам! – кричит дирижер Базиль Футуров, спеша с террасы на площадку сада. Эта площадка заранее была, по приказанию Петра Николаевича, приспособлена к танцам. Был устроен довольно прочный настил из досок, кругом мигала разноцветными огоньками гирлянда фонариков, навешанных на проволоку, а по бокам были поставлены легкие садовые диваны и кресла.

А из открытых окон залы, где сидел за роялем приглашенный из столицы тапер, неслась нежная и красивая мелодия вальса… Эта нежная, красивая мелодия долетела и до слуха Димы и Маши, находившихся в беседке.

– Там плясать начали… Ступай, Димушка! – проговорила Маша, грустно взглянув на своего приятеля.

Этот грустный взгляд насквозь пронизал Вадима. Он ясно понял, как страстно хотелось сейчас его маленькому другу попасть туда, на садовую площадку и близко полюбоваться танцами.

Самого Диму нисколько не привлекали к себе ни иллюминация, ни танцы; напротив, общество Германа, Лины и Тони, с которыми ему неизбежно пришлось бы столкнуться там, заставляли Диму предпочесть тихий приют беседки, рядом с его маленькою приятельницею. Но, видя, как яркая обстановка праздника влечет к себе девочку, Дима не рискнул лишить ее этого скромного удовольствия.

– Знаешь, что? Пойдем… Я отведу тебя туда, где танцуют, и вызову Ни. Она попросит разрешения у Петра Николаевича и у мамы побыть тебе на вечере… Ведь нынче мой последний день дома, и они не захотят огорчить меня и не откажут в этом.

И сказав это, Дима решительно взял за руку Машу и двинулся с нею к выходу из беседки.

Не успели они подойти к площадке, посреди которой кружились танцующие пары, как Ни, вся сияющая, выбежала к ним навстречу.

– Как хорошо ты сделала, что пришла, Маша! Вот умница! Вот молодец! – и, прежде нежели девочка успела опомниться, Ни подхватила ее за талию и бешено-быстро закружилась с нею, смешавшись с другими танцующими.

Дима не умел танцевать и следил издали за танцующими парами. До его ушей долетали обрывки разговоров.

– Он с ума сошел, иначе не притащил бы сюда эту оборванку! – негодовала Тони.

– Ах, она в самом деле очень мила… – тянула у уха Германа танцующая с ним Лина.

– Какая очаровательная девочка! M-elle Ни, откуда вы взяли такую прелесть? – воскликнула, окончив вальс, Ганзевская, веселившаяся не менее молодежи на этом полудетском вечере, и поймала Машу за руку, – Да ты не приятельница ли Димы, красоточка моя?

Маша смущенно и радостно закивала головою. Её щеки и глаза разгорелись, пурпуровые губы улыбались, белые зубы сверкали, как жемчужины.

– Ну, пойдем, моя прелесть, танцевать со мною! – весело улыбаясь, продолжала Зоя Федоровна и увлекла Машу на середину площадки.

Бедная девочка была сегодня счастлива, как никогда. Ей казалось сейчас, что она спит и видит сон, упоительный и прекрасный. Куда-то далеко, далеко уплыло все настоящее: брань и побои Сережки, плетка дяди Савела, голод и грязь. На смену им – огни иллюминации, музыка, веселые танцы.

Но сон этот мгновенно рассеялся.

– Положительно, это бестактно со стороны милейшего Всеволодского – допускать в наше общество какую-то побирушку. Ты, как желаешь, а я слуга покорный. Минуточки больше не останусь здесь, – буркнул барон фон Таг, подойдя вплотную к сестре.

– И я… я тоже… – рванулась за братом Тони.

– Это они про меня… Это они про меня! – едва удерживаясь от слез, прошептала Маша, судорожно хватаясь за руку Ганзевской. – Господи, да что же это такое! Пустите уж меня… Уж лучше я уйду, чем гостям таким уезжать…

Зоя Федоровна, видя волнение девочки, вывела ее из круга и почти бегом побежала с нею в сторону от освещенной фонариками площадки. Здесь, в стороне, в березовой аллее, стояла скамейка. Ганзевская села на нее и усадила подле себя Машу.

– Расскажи мне, девочка, как попала ты туда?.. – спросила она, сочувственно поглядывая в черные глаза Маши.

– Куда попала? – не поняла Маша.

– Да в эту артель… нищих… – произнесла Зоя Федоровна.

Маша подняла на нее свои большие, черные глаза.

– Как попала? Да так уж случилось… При маменьке покойной мы в углу с нею да с Серегой жили. По папертям церковным Христа ради сбирали. А там маменька померла, нас и забрали, бесприютных, и привезли сюда…

– А до этого? До этого, Маша?

– А до этого портняжили маменька, а тятя наш сторожем у казенных складов был. Да скоро помер тятя-то, я еще крошкой была. А там у маменьки болезнь приключилась, работать уж не могла она, И стали мы побираться Христовым именем.

– Тяжело тебе это, Маша? Вероятно, много сочувствия и ласки прочла девочка в кротких и ласковых глазах своей собеседницы, потому что вся вспыхнула, потупилась и залилась слезами.

Сбивчиво и нескладно, между всхлипываниями и плачем, полился горячий рассказ Маши: про Савела, и про Серегу, и про Федьку Косого, и про Семку Вихрастого. Вся боль, вся обида на них, на их грубое с нею обращение, вылились в этом бесхитростном рассказе.

Зоя Федоровна внимательно слушала ее.

В доброй, отзывчивой душе молодой женщины уже шевелилось желание помочь этой девочке.

– Послушай, Маша, а что, если я возьму тебя и увезу к себе? Ты бы согласилась поселиться у меня в доме, помогать в мелкой работе? Я бы и жалованье тебе платила… Ну, что, Маша? – спросила она, обнимая девочку и глядя ей в глаза.

С минуту та не могла произнести от волнения ни слова… Таким горячим светом, таким счастьем брызнули ей в душу эти слова. Огромная радость заполнила сердце девочки. Ей неудержимо захотелось упасть на колени перед доброй барыней и целовать её руки и обливать их слезами благодарности.

Но вдруг внезапная мысль сверкнула в голове Маши: «А Дима? Димушка? Мой благодетель и друг, столько раз выручавший меня из беды? Как же оставить его теперь? Он так добр, согласился взять меня с собою, а я… Нет, никогда, ни за что!..»

И, подняв глаза на свою собеседницу, Маша ответила ей твердым спокойным тоном:

– Спасибо вам, добрая барынька… Господь вам помоги за вашу ласку, а только я… я не могу никуда уйти отсюда…

– Но почему же? Почему? Молчание было ответом на этот вопрос, Ганзевской.

Зоя Федоровна хотела порасспросить девочку, вывести ее на откровенность, но в этот миг вблизи раздались веселые, молодые голоса, и одновременно появились перед скамейкой Ни, Любинька, братья Футуровы и Лева.

– Вот вы куда запропастились! А мы-то вас ищем, ищем повсюду. Вас нам положительно не хватает, вы с этой цыганочкой вносили столько оживления в танцы! – смеясь, кричал Базиль Футуров и, на правах бального дирижера, подхватил под руку Зою Федоровну и повлек ее обратно на площадку.

Его старший брат Володя взял Машу за одну руку, за другую смуглую руку девочку подхватила Ни, и в сопровождении галопировавшего позади них Левушки, все они бросились по направлению садовой площадки.

– Если тебе когда-нибудь понадобится моя помощь, вот адрес. Смотри, не потеряй бумажку! – успела шепнуть Ганзевская и, ловко вынув свободной рукой из своего кармана какую-то бумажку, сунула ее в карман Маши, так быстро, что никто из спутников ничего не заметил.

– Приглашайте ваших дам, кавалеры! – раздался опять громкий голос Базиля, уже успевшего очутиться снова на танцевальной площадке.

И снова умчалась куда-то тусклая действительность из души Маши, и снова зацвела и засверкала в ней радужная, пестрая, прекрасная сказка.

Веселый мотив кадрили рвался из окон дома, заменив собою грустные нежные звуки вальса.

Володя Футуров, не умевший танцевать, передал Машу Николаю Стремнину. И теперь сама Маша, никогда в жизни не видевшая, как танцуют бальные танцы, потешно путала фигуры к немалой забаве своего кавалера.

Ни, танцевавшая с Базилем, тем не менее всячески подбадривала веселившуюся от души девочку.

– Молодец, Машута, не смущайся, все очень хорошо! – то и дело похваливала ее милая девушка.

Дима, наблюдавший в стороне, был искренно счастлив за своего друга. При виде оживленного, разгоревшегося личика Маши, ему самому становилось как-то светлее и радостнее на душе.

«Пусть резвится… пусть всем будет хорошо и весело, – думал он. – Я унесу завтра, счастливое, радостное воспоминание из дома»…

Завтра? Что-то принесет ему самому это завтра? Он об этом вовсе и не думает пока.

Сейчас он весь погрузился в созерцание танцующих и в обрывки разговоров, долетающих до него.

Вот вертится Николаша с Машей.

– У нас в роте кадет есть, который на пари двадцать котлет в один присест съедает, – занимает разговором свою «даму» разошедшийся в конце концов застенчивый Николаша, нимало не смущающийся её более чем скромным костюмом.

– Ай, батюшки, да неужто ж правду? Все, как есть, так и слопает? – широко раскрывает Маша свои и без того огромные глаза.

– Все! – от души расхохотался её искреннему недоумению Николаша.

– Фуй! Что за выражение! – стараясь брезгливо отдернуть руку из руки случайно и без всякого, видимо, повода схватившей ее Маши, оказавшейся его соседкой, вскричал Герман фон Таг.

И так как девочка, забыв, что случилось минут двадцать назад, и не замечая его отношения к ней, все еще пыталась удержать тонкую, баронскую руку, он окинул беглым взглядом окружающих и изо всех сил оттолкнул от себя девочку.

Его сестра, Тони, презрительным смешком по адресу Маши одобрила этот поступок брата.

Толчок был настолько силен, что девочка потеряла равновесие и, если бы не Николай Стремнин, успевший поддержать ее, она упала бы на землю к большому удовольствию злорадствующего барона.

Как ни в чем не бывало, Герман и Тони понеслись было по гладкому настилу площадки, оставив девочку одну среди круга. Но едва только юный Герман фон Таг сделал несколько па, как чья-то рука тяжело опустилась на его плечо.

Он живо обернулся и увидел пред собою искаженное гневом лицо Димы. В то же время сильным движением другой руки Стоградский вывел Германа, прежде чем тот успел опомниться и произнести хоть одно слово, из круга танцующих, и не глядя на растерянную Тони, оставшуюся без кавалера, повлек его из освещенного места в темную аллею сада.

Высокий, худой, менее сильный, нежели Дима, Герман совсем струсил.

– Но… это насилие… Это, Бог знает, что такое… Это… это… – бормотал он, изо всех сил стараясь вырваться из его рук.

Но Дима не проронил ни слова в ответ на протест и только, когда они очутились совсем вдали, в тени старой, широкой, густолиственной березы, он выпустил из своей руки руку юноши и проговорил, резко отчеканивая каждое слово:

– Если ты когда-нибудь еще осмелишься обидеть кого-нибудь, кто слабее тебя, знай, что ты будешь иметь дело со мною. А чтобы ты был уверен в том, что это не пустая угроза с моей стороны, вот тебе доказательство.

И прежде, чем ошалевший Герман фон Таг мог опомниться, Дима повернул его лицом к освещенному кругу и дал ему легкого пинка в спину. От этого пинка юный барон сделал несколько неестественно быстрых скачков по аллее и, чтобы сохранить равновесие, схватился за ствол ближайшего к нему дерева.

Тут он передохнул… Взглянувши вперед и видя приближающиеся к нему фигуры, Герман набрался вдруг храбрости. Сжав в кулак свою худощавую руку, он поднял ее над головою и погрозил этим кулаком Диме.

– Ну, берегись, дикарь… мужлан… грубое животное… Я тебе за это отомщу…

Но Дима только расхохотался в ответ на эти угрозы.

ГЛАВА XVI
Когда взошло солнце…

Далеко за полночь разъехались гости…

При удаляющемся стуке последней коляски, Юлия Алексеевна Всеволодская, как подкошенная, с ослабевшими внезапно ногами, опустилась в кресло. Ей предстояло всего несколько часов провести с Димой, уезжавшим с первым пароходом. Она старалась сдерживаться весь вечер, всячески заботясь о своих гостях. Теперь, с отъездом последнего из них, она совсем потеряла силы.

Дима, её сын, уезжает нынче! Правда, следом за ним должен пуститься в дорогу и тот добрый «ангел-хранитель», который поклялся ей оберегать его издали, подоспевать к нему в трудные минуты жизни.

Несколько дней тому назад Юлия Алексеевна ездила в столицу познакомиться с ним, с будущим «телохранителем» Димы, как шутя называл своего старого приятеля по университету Петр Николаевич, и она осталась вполне довольна Александром Александровичем Бравиным, хотя чудаком и оригиналом, но безусловно доброжелательным и готовым на всякие жертвы человеком.

Дима обещал писать из каждого города. Дима пошел даже дальше и, отменив свое первоначальное решение, принял на дорогу довольно порядочную сумму денег, которая давала возможность мальчику существовать без малейших лишений в первые месяцы его отлучки из дома.

И накануне дня отъезда «телохранителю» в столицу была послана, тайно от Димы, лаконическая телеграмма:

«Выезжает завтра первым пароходом. Не пропусти на пристани. Петр».

А все-таки у Юлии Алексеевны болело и ныло сердце. Все-таки изнывала в страхе её душа. Как-то будет житься ему одинокому, замкнутому, такому дикому и такому милому в одно и то же время? О, бесконечно милому её материнскому сердцу! Теперь, как никогда еще, она чувствовала это.

И пока Дима провожал Машу, ушедшую одной из последних с праздника, Юлия Алексеевна собрала всю свою семью на террасе, желая провести последние часы с Димой.

– Но я не вижу причины такой торжественности, – шепнул Инне Никс, усталый после вечера и жаждавший возможно скорей улечься в постель. – Диме взбрела в голову нелепая фантазия рыскать по белу свету, а мы из-за этого томись и не спи ночи…

Ни пристально взглянула на брата.

– А я, представь себе, тоже не вижу чего-то, не вижу ни тени братской привязанности у тебя в сердце, Никс! – произнесла она несвойственным ей ледяным тоном.

В это время сам Дима прощался с Машей по дороге в город.

– Ну, так помни… Ложись скорее и отдохни немного. Утром с первыми лучами солнышка собери свои вещи в узелок и выходи.

– А ежели тебя до пристани провожать будут, Димушка? – осведомилась она…

– Никто провожать не будет! Я уже просил об этом. Только ты-то сама помни: как можно осторожнее! А то Сережка дознается и не пустит. Донесет еще дядьке Савелу. Еще тебя вернут и прибьют, не приведи Бог!

– Все, все сделаю, лишь бы на волю, Димушка миленький! – прошептала девочка.

Потом они расстались, крепко пожав друг другу руки.

Маша побежала по направлению казарм.

Дима быстрыми шагами направился к «Озерному».

Июньская ночь уже близилась к рассвету.

Уже засвежело по утреннему на террасе и рельефнее стали бледные от ночного бодрствования лица. Скоро загорелось алой полосой небо. И тут как-то сразу порозовело кругом и дом, и кусты, и белые стройные стволы березок.

Юлия Алексеевна, обняв сильные, худощавые плечи сына, все еще говорила последние напутствия.

Дима стоял молча, с нахмуренными бровями, нелюдимый, и смущенный как всегда, глядел по обыкновению исподлобья.

– Будь мужествен и тверд… – говорила сыну Всеволодская. – Будь честен и прямодушен, как и до сих пор… Береги себя… Помни, что если случится с тобою что-либо, я места себе не найду от угрызения совести, что поддалась твоему дикому желанию и отпустила тебя. И нас не забывай. Ради Бога, не забывай, Дима! Пиши из каждого города. Пиши… Когда понадобится что либо… напиши тот час же… Ведь тебя здесь… тебя здесь…

Юлия Алексеевна не договорила и заплакала. Сначала тихо, потом громко. Слезы перешли в рыдания, рыдания в стоны. И вдруг белокурая голова молодой женщины упала на спинку кресла. Всеволодская затихла.

– Маме дурно! Воды… капель скорее! – испуганно вскрикнула Ни и бросилась в комнаты. Её отчим и братья тоже поспешили, кто за водой, кто за лекарством.

И вот Дима остался с глазу на глаз с бесчувственной матерью. Он оглянулся кругом. Никого не было. Тогда, быстро опустившись на колени перед креслом, мальчик обнял колени матери и на миг прижался к ним курчавой головой. Потом схватил её руки и, с неизьяснимым выражением любви и нежности, поднес их к губам. Но, заслышав приближающиеся шаги, быстро вскочил на ноги и снова с суровым, недоверчивым видом, потупился в землю.

В этот миг брызнуло миллиардом огненных лучей солнце. И все утонуло в их золотом потоке.

Ни, Левушка, Никс и Петр Николаевич хлопотали вокруг Юлии Алексеевны с особенными встревоженными лицами. Дима, словно закаменевший, стоял на месте, все с тем же суровым бесстрастным лицом.

– Дима! – позвала его пришедшая, наконец, в себя Всеволодская и протянула руку.

Голос матери проник в самую глубину сердца мальчика. Что-то ударило в него, что-то заныло и сразу опалило его душу. Крик муки, отчаянной нежности и любви готов был вырваться из груди Димы. Но зубы сами собой стиснулись и тихий, чуть слышный стон замер на губах. Ноги сразу отяжелели, и Дима не тронулся с места.

Мать крестила его дрожащею рукою, целовала его холодные, бледные щеки и покрытый испариной лоб. Левушка, плача, как девочка, повис у него на шее. Тонкие руки Ни обвили его плечи, и нежный голос сестры шепнул ему на ухо:

– Не забывай нас, Димушка, мы так любим тебя!

Даже Никс, порядочный эгоист, никогда не питавший особенно нежных чувств к брату, и тот со смягченным взглядом и мягкою улыбкою жал ему руки.

А отчим впервые в жизни обнял Диму и на минуту прижал к груди.

– Помни, Вадим, у тебя остаются здесь мать, отец и братья… – начал он и, не договорив, махнул рукою.

– Дима! – послышался слабый, как стон, голос Юлии Алексеевны, п снова широко открылись объятия матери.

Точно острый нож вошел в сердце Димы, и весь он задрожал с головы до ног.

– Мама! – воплем вырвалось прямо из недр этого сердца, и он рванулся к её креслу и замер на миг в её объятиях.

А несколькими минутами позднее, когда большой дом и сад «Озерного» купались в солнечном зареве, Дима, одетый по дорожному, в скромный, темный костюм, с небольшим чемоданчиком в руках, уже шагал к воротам усадьбы.

Золотое солнце встретило радостной улыбкой Диму. Птицы приветствовали его звонким концертом. Он остановился на минуту, обернулся назад. Его близкие стояли на крыльце дома и смотрели ему вслед. Мать, Ни и Левушка махали платками. Дима снял с головы Фуражку и ответно помахал ею. Потом бодро и спокойно переступил через черту «Озерного». И огромная радость исполнившегося заветного желания расцвела, как пышный цветок, в одинокой и замкнутой душе мальчика.

ГЛАВА XVII
Новый спутник

Солнце брызнуло в окна большой мрачной казармы и разбудило Машу. Точно что-то подтолкнуло девочку и заставило сразу подняться и сесть на деревянных нарах, служивших ей постелью.

«Нынче на волю… О, Господи! Дождалась, наконец», – подумала она.

Вокруг неё копошились люди, те люди, с которыми прошли эти два последние года её жизни. Брань, колотушки, пинки… Вот все, что она видела от них, и даже от самого близкого из них, от брата Сергея… И вот наступил конец всему этому. Как добрый сказочный волшебник, придет за нею Дима и уведет отсюда. Увезет на честную, хорошую трудовую жизнь… Туда, где она будет работать, а не попрошайничать, куда не полетят за нею позорные прозвища: «золоторотка», «босячка», «нищая», «побирушка». О, Дима не даст ее в обиду. Он её заступник и покровитель. Он уже, наверное, ждет ее на условленном месте. Скорее же, скорее на волю! И Маша быстро сползла с нар и, захватив под полу кофты небольшой узелок, собранный ею еще ночью, по возвращении с праздника, в последний раз оглядела казарму.

Вот она эта «тюрьма», где она видела столько горя. Ей не жаль оставить здесь никого, никого из этих людей. Какие злые, грубые у них, у всех, лица. А если б они узнали сейчас о том, что она уходит от них, с каким зверством они набросились бы на нее и избили ее… Она в последний раз оглядывает деревянные нары казармы, служащие кроватью всем этим людям. И вдыхает в себя ужасный, удушливый воздух, к которому она уже привыкла настолько, что не чувствует его зловония. И быстро-быстро направляется к двери.

Слава Богу, Сереги уже здесь нет.

Пошел, по-видимому, на паперть. И дядьки Савела тоже…

«Господи, пронеси!» – шепчут похолодевшие от волнения губы девочки, и она, затаив дыхание, бросается за порог.

Пустырь, посреди которого стоит казарма, весь завален бревнами и кучами камней для построек. За одной из таких каменных куч ее должен ждать Дима. Маша крестится дрожащею рукою и почти бегом кидается к куче.

– Стой! Куда собралась спозаранку? – внезапно выскакивая из-за груды сваленных бревен и хватая ее за руку, кричит кто-то знакомым, хриплым, словно от постоянной простуды, голосом.

И бледная от испуга и неожиданности, Маша видит перед собой Сережку.

– Ишь, что вздумала, без меня убечь! Да нешто это полагается, миленькая? Да нешто не брат я тебе родный? Да на кого же ты меня покинуть собралась?.. Да нешто я?.. – внезапно переходя из грозного тона в слезливый и шмыгая носом, тянул Сережка, выдавливая из своих пронырливых мышиных глазок нечто похожее на слезу.

Что-то дрогнуло в сердце Маши. Этот жалобный тон, эти слезы совсем сбили ее с толку. Она ждала колотушек, брани… Ждала того, что он схватит ее за волосы и потащит назад в казарму и отколотит ее на глазах всей артели.

Совсем уничтоженная, она не знала, что сказать, что сделать. И только когда из груды камней появилась знакомая фигура Димы, Маша обрела, наконец, дар слова и, рванувшись вперед, крикнула: – Пусти меня, пусти!

Но тут произошло то, чего не могли ожидать ни она, ни Дима.

При виде Стоградского, Сережка выпустил из рук платье сестры, в которое было вцепился и, рванувшись навстречу Диме, бухнулся ему в ноги и заголосил тоненьким бабьим голосом:

– Барин миленький… касатик… золотой… Много я тебе зла сделал, казни меня, как хошь за это, бей, толкай ногами, как пса последнего. Только не разлучай ты нас с Машенькой… С сестричкой единственной моею. Ведь родная она мне, кровная… Вадим Григорьевич, родненький… Не могу я боле здеся бродяжничать, попрошайничать. Не могу боле здеся оставаться… Прости ты меня, но возьми с собою… Возьми с собою туда же, куда вы идете с Машей… Я трудиться буду… Вот тебе Христос. Святая Матерь Божие… Господом Богом заклинаю, возьми!.. Я… я… я… – тут Сережка, натиравший себе до красноты глаза, завыл уже в голос.

Дима был смущен невольно этим порывом. Он не видел ни фальши, ни подделки в словах и слезах Сережки и искренно посочувствовал ему, забыв про то, что недавно устроил ему этот босяк.

– Ну, что же, – после недолгого раздумья произнес Дима, – если ты, Маша, ничего не имеешь против, возьмем и твоего брата с собою.

Девочка испуганно взглянула на своего покровителя, с её дрожащих губ готово было сорваться решительное «нет», но, встретившись глазами с полным угрозы и ненависти взглядом брата, она шепнула чуть слышно: – возьмем…

– Ну, вот и славно… Вот и расчудесно! – забыв про свои недавние слезы, чуть ли не в голос крикнул Сережка, вскочив на ноги и засуетившись вокруг Димы и сестры.

– А уж я разодолжу тебя за это, Вадим Григорьевич… Я ведь на все руки от скуки. Сам увидишь со временем. И, Господи, счастье какое, что подслушал я, – не гневайся, Димушка, – ваш разговор об убеге Машки ночью. Вот и упредил. Теперича и меня захватите, так-то лучше, втроем куда ладнее! Да и шкипер у меня знакомый будет, пропустит нас зайцами с Машкой, никто и не приметит в багажном трюме.

Свисток парохода, донесшийся с пристани, прервал излияния Сережки.

– Пора, – сказал Дима и, взглянув на черные никелевые часы-браслет, данные ему в дорогу Ни, озабоченно добавил: – скорее на пароход… Пять минут осталось…

И все трое зашагали к пристани.

Часть II

ГЛАВА I
Муравьи и трутень

– Баста! На сегодня довольно! – закрывая Футляром пишущую машинку, произнес про себя Дима. Щелкнул ключик в замке, зашуршали бумаги, с шумом отодвинулся стул, и Дима очутился посреди комнаты, залитой лучами палящего солнца. Комната была сплошь уставлена столами, шкапами и увешана большими плакатами с объявлениями по стенам. А над дверью белым по черному фону значилось: «Канцелярия».

Два огромных окна выходили в сад. Красивый, таинственно-тенистый, немного запущенный, с густыми зарослями малинника, с морем крапивы и лопуха, с большой площадкой, среди которой высился столб для гигантских шагов, гимнастика с трапециями и качели, этот сад напоминал немного мальчику далекий сад Озерного.

Когда Дима, между делом, в короткие мгновенья отдыха, высовывался за подоконник и устремлял глаза в зеленую чащу, мальчику казалось, что вот-вот там на изумрудном фоне кустов и деревьев мелькнет белое платье Ни, или батистовый пеньюар матери, или нескладная фигура Левушки. И сердце Димы сжималось. Никогда еще те, родные и далекие, не казались такими желанными и милыми его душе, как теперь.

Только три недели, как он приехал сюда. А сколько воды утекло с тех пор! Дима никогда не забудет того раннего утра, когда вместе с Машей и Сережкой входил по трапу парохода, который должен был увезти всех троих в Петроград.

После трехчасового пути они очутились в столице. Все трое отправились на один из вокзалов, рассуждая по дороге, куда им двинуться прежде всего.

Дима останавливался почему-то на городах Привислинского края. Зоя Федоровна Ганзевская успела за короткие часы их знакомства столько хорошего рассказать мальчику о своей второй родине – Польше, что Диму невольно потянуло туда.

И вот он и его спутники очутились в большом уездном городе. Здесь с первого же часа детей ждало тяжелое разочарование. Ни одна из гостиниц не рискнула принять маленькую компанию, двое членов которой не могли предъявить никаких документов, удостоверяющих их личность. Тогда было решено поискать другого приюта, где-нибудь вне города.

После долгих скитаний по окрестностям, решили поселиться в хате кузнеца, жившего в двух верстах от города, на перекрестке двух дорог.

Кузнец, заручившись, что юнцы будут ему аккуратно платить, не предъявил к ним никаких требовании и впустил их к себе жить.

Дети принялись за приведение в порядок грязной и полуразвалившейся избы вдового кузнеца, сделали новое убежище более или менее сносным для жилья, приобрели в городе кое-что для хозяйства. Покончив с вопросом о жилище, надо было позаботиться и о месте, или, по крайней мере, о работе для всех троих. Дима пустился в поиски. Ему посчастливилось сразу. В местной газете он вычитал о том, что во вновь учреждающуюся в городе артель требуются работники-рассыльные.

Решив не брезговать никаким трудом, мальчик отправился по указанному в объявлении адресу. Нужно было внести залог, и Дима внес старшине артели те деньги, которыми его снабдили дома.

Надев красную фуражку рассыльного, Дима стоял теперь на углу у перекрестка улиц, рядом с разносчиком газет. Симпатичная ли внешность юного рассыльного, энергичное ли и умное его лицо или просто его молодость оказывали свое действие, но публика почему-то охотнее обращалась с поручениями к мальчику, нежели к его старшим сослуживцам по артели и Дима всегда имел работу. Он выходил из дому в девять утра и освобождался лишь к девяти вечера. Целый день кружил Дима по городу, не жалея ног и, чуть живой от усталости, возвращался с наступлением сумерек домой за две версты от города, в приютивший их старый домишко кузнеца.

Тут он с жадностью накидывался на ужин, приготовлявшийся на керосинке Машей, которой было поручено вести их несложное хозяйство до поры до времени, потому что и Маша решила тоже приискать себе заработок.

Один только Сережка не заботился ни о чем, ни о заработке, ни о месте. Пока юный Стоградский в поте лица добывал себе кусок хлеба, а Маша хлопотала «по хозяйству», стряпая, стирая и штопая белье и платье Димы и Сережки, последний лодырничал. Он валялся целыми днями с утра до вечера под тенью деревьев, курил и читал газеты, которые доставал на Димины деньги, выпрашивая, то у него, то у Маши из хозяйственных «сумм». О том, что ему необходимо служить или работать, он и не думал вовсе, благо и обед, и кров, и даже чтение книг – все это доставалось даром.

И когда Маша робко заикалась брату о том, что и ему пора последовать по стопам Димушки, Сережка краснел от злости, топал ногами и выходил из себя:

– Что он мне за указ, твой Димка! Сделай милость, рассуждения какие! Странная ты, если не понимаешь, что сунься я на место проситься, сейчас документы, паспорт потребуют; тут мне и крышка! – и Сережка, гордо закидывая ногу на ногу, забрасывал под голову руки и пускал колечком дым из папироски, которой он теперь, кстати сказать, не выпускал изо рта.

Маша молчала, убежденная его доводами, и снова принималась варить, чинить, чистить и стирать.

А Дима Стоградский в это самое время носился из одного конца города в другой, исполняя чужие поручения..

За этой работой он в одну неделю исхудал до неузнаваемости.

Один из его постоянных клиентов, назвавший себя Неминым и всегда участливо относившийся к мальчику, обратил внимание на такую нежелательную перемену.

– Вы, должно быть, очень устаете, юноша! – сказал он как-то, внимательно всматриваясь в заметно уставшее лицо Димы. – И ноги у вас болят от такой беготни, конечно?

– Болят, немножко, – смущенно признался Дима и доверчиво улыбнулся своему новому знакомому.

Немин положительно нравился мальчику с той их первой встречи, когда он подошел к Диме и передал какое-то письмо с поручением отнести по адресу. Часто потом, совершая ежедневные свои экскурсии по городу, Дима имел своим спутником Немина и болтал с ним, насколько мог и умел непринужденно болтать всегда замкнутый и серьезный от природы Дима.

– Да, трудно… Ноги болят нестерпимо, и мучительно устаешь, бегая по солнцу, по этим душным, раскаленным городским улицам, – искренне доверчиво сорвалось у Димы во время одной из таких бесед.

После этого Немин поспешил отыскать мальчику более подходящее место. В канцелярию частного мужского пансиона Верта требовался переписчик на пишущей машине. Немин знал Верта и рекомендовал ему Диму. Последний не сумел бы напечатать ни строчки, но и тут добрый волшебник Немин вызвался научить мальчика писать на машинке.

В летние месяцы школьных вакаций в канцелярии пансиона Верта дела было немного, и Дима, потихоньку приучаясь к своей новой работе, чувствовал себя на седьмом небе. В просторной комнате, выходившей окнами в сад, было хорошо, светло и не душно. Работа на пишущей машинке, не представляя из себя никакого особенного труда, являлась сама по себе уже много легче труда рассыльного, снующего по городу во всякую погоду. В четыре часа дня Дима уже освобождался от работы, и если не спешил домой, то отправлялся в пансионский сад, где его ждали шесть оставшихся на лето пансионеров; или же на набережную, где встречался с Неминым, всегда сидевшим в этот час на одной и той же лавочке за чтением газеты.

Иногда он провожал Диму до опушки леса. Впрочем последний всячески старался уклониться от таких проводов. Дима был осторожен. Он не хотел кому бы то ни было открывать своего убежища, где жили его беспаспортные друзья. Открывать свое место жительства значило бы выдать их с головою чужому, мало знакомому человеку. И Дима предпочел не посвящать своего нового знакомого приятеля в тайну существования на свете Сергея и Маши.

ГЛАВА II
Пансионеры Верта. – Близкие громы

– Господа! Новость! Читайте! Война! Германия объявила войну России! – и высокий, широкоплечий юноша, лет семнадцати, один из старших пансионеров, не пользовавшихся школьными отпусками и круглый год остававшихся в пансионе, быстро и ловко прыгнул на скамью, а с неё на парту и очутился над головами остальных пятерых.

Этого высокого сильного юношу звали Марком Каменевым. Товарищи же прозвали его в шутку «Марком Великолепным» за его видный рост и красивую голову, с густой золотистой шевелюрой, всегда растрепанной, всегда кудлатой. Стоя на парте, он читал газетную статью, в которой излагались все причины войны и которая заканчивалась бодрыми строками о том, что России бояться нечего, что на её стороне правда и сильные союзники, а потому она должна победить.

– С нами Бог! – дочитал Каменев при полной тишине, нарушаемой лишь затаенным дыханием юных слушателей.

– Урррра! – послышался громкий восторженный крик, вырвавшийся из груди Володи Рокотова или Малыша, прозванного так за его маленький рост, не мешавший ему, однако, обладать огромной для его возраста силой. Подвижной, юркий, с коротенькими ножками и с крупной наголо остриженной головою, Володя, сын одного из здешних чиновников, умершего года два тому назад, был помещен на лето в пансион матерью, слабой, болезненной женщиной, уехавшей лечиться на Кавказ.

– Уррра! – еще раз неистово заорал Малыш и, сорвав с головы шапку, высоко подбросил ее в воздух.

Веня (Вениамин) Зефт, еврейский мальчик, с восточными задумчиво-грустными глазами, хрупкого, нежного сложения, похожий скорее на девочку, тоже подхватил несмелым, тоненьким голоском это «ура».

Братья Стовровские, – племянники городского ксендза, отданные им на полный пансион к Верту, за невозможностью самому присматривать за двумя сиротами-сорванцами, братья Стовровские, Стась и Кодя, мальчики четырнадцати и пятнадцати лет, подхватили это «ура» с каким-то бешеным восторгом.

Леонид Клеонов, высокий худощавый блондин, с бледным рассеянным лицом и таким же рассеянным взглядом, баловень и любимец своей старой бабушки, оставшийся по собственному своему желанию в пансионе на лето, поднял брови кверху и произнес не без некоторой доли торжественности:

– Подождите уракать. Прежде всего надо спеть гимн.

И высоким, звонким тенорком Володя начал:

– Боже, ца-ря-я-я хра-а-а-ни.

– Сильный, державный, царствуй на славу, на славу, на… – подхватили дружным хором остальные пятеро пансионеров…

Низкий, красивый голос «Марка Великолепного» сливался с тонким тенором Малыша и ломкими, еще не установившимися голосами Стася и Коди. И над всем этим соловьиной трелью разливался прекрасный, и мягкий, как бархат, голос хрупкого Вени Зефта.

Все это случилось как раз в ту минуту, когда послышались тяжелые гааги и сам Август Карлович, хозяин пансиона, появился в классной комнате, где собралась теперь молодежь.

Неизвестно, зачем пожаловал сюда Верт, пришел ли он объявить своим пансионерам важную новость о войне, или посмотреть, как встретили они эту новость, сами прочитав сегодняшнюю газету. Причина его прихода, конечно, разъяснилась бы сама собой, если бы этому не помешал Малыш.

Выскочив из-за парты и вплотную приблизившись к Верту, мальчик уставился в него загоревшимися глазами.

– Август Карлович, – раздался тут же энергичный, настойчивый голосок, – скажите, пожалуйста, кем вы себя считаете – русским или германцем? И любите вы Россию и желаете ли ей успеха? Если…

Но Малышу не удалось окончить фразу.

Старик побледнел, поднял дрожащие руки и положил их на плечи мальчика.

– Как, неужели вы сомневались в том, что я люблю Россию и желаю ей всякого добра? Пусть Август Верт плохо говорит по-русски, но он русский душой и предан стране, в которой родился, вырос и в которой живет шестой десяток лет…

Он не договорил.

Володя не дал ему договорить. Не помня себя, мальчик подскочил и, забыв все условия обращения ученика с директором, с диким неистовым воплем повис у него на шее.

– Урра! Август Карлович! Ура! Ура! Ура!

Остальные не остались молчаливыми свидетелями происшедшего. Пять сильных рук протянулись к Верту и крепко по очереди сжимали его пальцы. И молодые, просветленные глаза улыбались ему радостно и дружески мягко.

А сверху Амалия Ивановна, жена Верта, уже звала мальчиков обедать.

– Земляника нынче на третье, земляника со сливками! – пробовала она прервать, соблазняя напоминанием о любимом блюде пансионеров, эти слишком бурные проявления восторга.

Но на этот раз ничто не помогло. Суп стыл на столе, там, в столовой, а пансионеры, окружив своего директора, всячески спешили выразить ему свою радость по поводу произнесенных им слов.

ГЛАВА III
Ночное совещание

Темная августовская ночь… Окна пансионного дортуара раскрыты настежь. Мягко и ласково льет серебряный месяц потоки своих нежных лучей. Назревающие в саду груши, сливы и яблоки распространяют нежный аромат, властно врывающийся в окна дома.

Положив на подоконник свою большую, с кудлатой шевелюрой голову и глядя в озаренные месяцем и звездами серебряные дали, сидит, глубоко задумавшись, Марк. Невеселые думы.

Отовсюду идут грозные известия. Дымятся пожарища, пылают города, кровью своих доблестных сынов заливаются поля Бельгии, Франции, Сербии, России.

В пансионе Августа Карловича Верта все эти события находят самый живой отклик. И, несмотря на август, пансионеры еще не съезжаются, занятия еще не начинаются, благодаря чему шесть оставшихся на лето пансионеров могут посвящать теперь все свое время толкам о войне. Особенно горячо относится к ней Марк Каменев.

«Мне семнадцать лет, – думает с мучительным упорством Марк, – и я могу уже считаться почти взрослым. А взрослому сильному человеку стыдно сидеть без „дела“ в такое исключительное время, когда наши храбрецы – солдаты и офицеры – проливают кровь за честь своей родины».

Сегодняшнею ночью эти мысли положительно не давали Марку покоя. Он не мог сомкнуть глаз и сидел у окна, погруженный в раздумье.

Серебряный месяц скрылся на минуту за облако и чуть темнее стало в дортуаре пансиона. И вдруг белая небольшая фигура выросла перед Марком.

– Малыш?

Да, это он, Малыш.

– Ты тоже не спишь, Володя? Отчего? – тихим шепотом срывается у Марка.

– Я думаю!.. – звучит в ответ приглушенный, обычно звонкий голос.

– О чем?

– О них, конечно… О наших героях. Послушай, Марк, война кипит, люди гибнут за родину. Идут не только те, кто обязан идти, а добровольцы-юноши, даже мальчишки… Ну, а мы – ты, я, Стовровские, Клеонов, ничего не делаем, хотя сильны, молоды, полны жизни!

– Ты ошибаешься. Малыш, сильных и молодых нас только трое: я, Стась и Клеонов, а вы все еще дети.

– Но ты забываешь, что в Германии, Англии и Франции такие же дети служат бойскаутами, разведчиками, и матери благословляют их идти в армию, – гордо выпрямляя свою маленькую фигуру, произнес Володя.

Марк взглянул на него, перевел взгляд на выплывший из-за туч месяц, и лицо его осветилось задумчивой улыбкой.

– Я понимаю тебя, Малыш. Ведь я думаю о том же. Сейчас ты, словно, открыл мне глаза, Володька! Дай мне пожать твою руку. Умная у тебя голова, братец. Да, да, конечно! Бежать отсюда тайком, – это я считаю гадким и недостойным. Бежать, чтобы вернули с первой же станции, это бесполезно и глупо. Мы поступим иначе… Вот что: разбуди их всех, разбуди, Малыш, и приведи сюда. Мы сговоримся. Я буду ждать, Малыш. Не теряй времени, слышишь, Володя?

Месяц по-прежнему то скрывался, то снова появлялся из-за облака, озаряя своим нежным светом группу подростков, собравшуюся у окна.

Марк, Володя Рокотов, Леонид Клеонов, братья Стовровские и Веня Зефт разместились на подоконнике, и горячо беседовали между собой. Сейчас говорил Марк, и все его слушали жадно, стараясь не проронить ни слова.

– Господа, в нашем плане не должно быть ничего дурного, преступного, – говорил Марк, – и, стало быть, нам нечего действовать тайком, исподтишка. Август Карлович и наши близкие должны одобрить наш план и пойти нам навстречу. Наше дело правое и светлое: мы хотим принести посильную помощь нашей родине, мы хотим отдать и свою жизнь, если это понадобиться… Мы соединимся, образуем тесную маленькую дружину и будем стараться проникать всюду, где только есть неприятель. Будем стараться определять его численность, отмечать его расположение и доносить начальству ближайших русских частей. Мы на свой счет обмундируем себя, запасемся оружием, патронами и съестными припасами. И когда все будет готово, начнем нести нашу разведочную службу. Не знаю, хорошо ли я придумал, господа? – закончил вопросом свою речь Марк.

– Молодчинище, Марк! Так, именно так! Все верно, все прекрасно. Ты достоин носить столь благородное имя, как Марк Великолепный! – забывая всякую осторожность, завопил Малыш и повис на шее своего старшего и любимого товарища.

Стась и Кодя Стовровские подвинулись к Марку. Старший, шестнадцатилетний Стась первый протянул ему руку:

– Я – первый член твоей дружины…

– А я должен сказать тебе, Марк, – начал Леонид Клеонов, – что твоя идея нашла горячий отклик в моем сердце.

– Господа! – вдруг прозвучал голос Вени Зефта. – Дайте и мне сказать свое слово. Я всей душой присоединяюсь к вам, всей душой, всем сердцем. Многие думают почему-то, что мы, евреи, трусливы… Но мне кажется, что ошибаются те, которые такого мнения о моем народе. Однако не об нем я сейчас говорю, а о себе. Я люблю нашу общую родину, мой отец научил меня любить ее с детства, и я более чем уверен, что он, узнав о нашем решении, отпустит меня служить в нашей будущей бойскаутской дружине. Я еще молод, господа, и не очень силен здоровьем. Однако, никто не скажет, что у меня нет меткого глаза, нет проворства, ловкости. Не правда ли, господа?

– Правда, Вениамин, правда!

Маленький евреи словно задохнулся от радости, и лицо его загорелось ярким румянцем.

– Я буду рад… счастлив, если… если… – начал он смущенно и не докончил.

– Довольно, однако, разводить сантиментальности! К делу, братцы, к делу! – энергично, прерывая этот лепет, поднял голос Малыш. – Прежде всего необходимо придумать название нашей дружины, выработать правила и наметить полный и подробный план действий. Но до поры до времени следует все это держать в глубочайшей тайне, пока мы не соберем достаточно денег и не запасемся всем необходимым. Так ли я говорю, господа?

– Так, так, разумеется! Ты, Малыш, у нас молодец, что и говорить! – зазвучали громкие, оживленные голоса вокруг Володи.

– Тише, господа, тише! – остановил, разбушевавшуюся молодежь Марк, самый благоразумный из них всех.

Но это было слишком позднее предупреждение.

Скрипнула дверь дортуара, и на пороге показалась шарообразная Фигура Августа Карловича.

– Это еще что такое? Правда, время необычайное, но вам, мальчишкам надо спать. Да, спать! Shlafen, sofort schlafen!

При первых же звуках голоса Верта, пансионеры устремились к своим постелям.

Один Малыш вместо того, чтобы направиться к своей постели, бесстрашно шагнул навстречу старику.

– А с вас штраф, Август Карлович, – смело произнес Володя. – Разве забыли? Теперь строго-настрого запрещается говорить по-немецки. С вас штраф.

– Ну, тут-то ты прав, плутишка, – добродушно рассмеялся Верт. – Ja, ja, du bist…

– Опять штраф! Опять! – весело закричали остальные мальчики.

Верт совсем сбился с толку и продолжал:

– Aber…

– И еще и еще! Ха-ха-ха!

Совсем сконфуженный за свою опрометчивость, почтенный директор пансиона махнул рукой и поспешно скрылся за дверью, чтобы не повторять своей оплошности.

Постепенно все стихло в большом пансионном дортуаре. Все заснули. Дружный храп возвестил об этом все еще не задремавшего Марка.

Юноша лежал, облокотившись на подушку и, любуясь месяцем, улыбавшимся ему с неба, придумывал название для будущей дружины.

Наконец, оно было найдено.

«Она будет называться „Зоркою Дружиною“, – перебрав целый ряд других названий, решил Марк. – Ведь её служба и обязанность будет заключаться главным образом в выслеживании врага, а в этом деле зоркость глаз должна играть роль, далеко не последнюю».

И порешив на этом, юноша плотнее завернулся в одеяло и, повернувшись на другой бок, скоро присоединился к спящим своим товарищам. Ликующие, светлые, радостные сны снились в эту ночь Марку.

ГЛАВА IV
Союзник

Дима Стоградский сидел на своем обычном месте у окна за пишущей машинкой и выстукивал на ней коротенькими, отрывистыми стуками программу занятий предстоящего учебного года для старшего отделения пансиона. Было сумрачно и дождливо. Моросило с утра, и в саду стояли огромные лужи.

Дима печатал строчку за строчкою, а в голове его шла невеселая работа. Он думал о том, о чем думала теперь вся Россия – о войне.

Сегодня до службы Дима зашел на почту и взял там адресованное на его имя до востребования письмо. Его домашние писали ему раз в неделю, отвечая на его подробные письма. В сегодняшнем письме Юлия Алексеевна извещала Диму о новостях, происшедших у них в связи с войною в городе вообще и в «Озерном» в частности.

«Димушка, – писала ему мать, – ты не можешь себе представить, какой подъем у нас здесь и в столице, как охотно и радостно идут все воевать. Представь себе, Ни поступила на курсы сестер милосердия, открывшиеся у нас в городе. Она метает окончить их поскорее, чтобы начать работать в каком-нибудь из открывающихся лазаретов. Ты, как видно из твоего последнего письма, жаждешь примкнуть к нашим серым удальцам-героям и пойти сражаться с врагами России. Но, дитя мое, мой дорогой мальчик, я решительно против этого. Ты еще слишком молод, тебе нет еще пятнадцати лет. Если бы я знала, что война неизбежна, я бы не отпустила тебя так далеко от себя и так близко к театру военных действий. Теперь же я прошу тебя вернуться домой; подумай об этом и напиши мне скорее. Наконец, сообщаю новость, которая тебя наверное заинтересует. Помнишь юного барона Фон Тага? Он, как и вся их семья, был германским подданным, и их выслали в глубь России. Но, представь себе, Дима, молодому барону удалось скрыться. Говорят, что он бежал в Германию, чтобы поступить в ряды ополчившейся на нас неприятельской армии…»

Дима несколько раз перечитал письмо, которое разрушило все его планы. Над этим письмом он думал и сейчас, сидя у машинки. Вдруг что-то влетело в открытое окошко и упало у его ног.

Он наклонился и поднял. Это был круглый камешек, завернутый в лоскуток бумаги. Мальчик развернул бумажку и прочел:

«Когда вы кончите вашу работу, закрывайте канцелярию и спускайтесь к нам. У нас к вам большое дело. Члены „Зоркой Дружины“».

«Глупая шутка», – подумал Дима и высунулся в окно, чтобы посмотреть, кто шутники.

Шесть хорошо знакомых ему фигур стояли, сбившись в кучу, под дождем и делали ему отчаянные знаки. Он неопределенно мотнул в ответ головой и снова вернулся к своей машинке.

Тем не менее после занятий Дима стоял в саду и выслушивал внимательно то, что говорил ему, усиленно жестикулируя, Марк.

– Нам без вашей помощи не обойтись, милый Стоградский. Нас Август Карлович держит здесь, как пленников. Ни в магазины, ни на прогулки не пускает одних. Вот мы и решили просить вас закупить нам кой-какие вещи для нашей вновь организованной «Зоркой Дружины» и спрятать их у себя до поры до времени на квартире. Ведь у вас есть квартира или комната в городе, где можно устроить маленький склад? Но, прежде чем решиться помогать нам, вы должны узнать, конечно, что такое «Зоркая Дружина». Малыш, объясни… – повелительным тоном бросил Марк Володе Рокотову.

Тот быстро и толково объяснил Диме цель затеи пансионеров Верта.

И по мере того, как Володя говорил, лицо Димы, до того хмурое и сумрачное, постепенно прояснялось.

Это было именно то, к чему стремилась, рвалась и его собственная душа. Не все ли равно, в какой форме помогать дорогой родине… Ах, против этого, он был уверен, его мать и близкие не имели бы ничего!

Дима стоял молча, не двигаясь с места, и тяжело дышал. Вдруг он поднял голову и произнес:

– Конечно… конечно, я сделаю все, что в моих силах… И на мое жилище прошу смотреть, как на ваше собственное… И… и… очень, очень прошу вас, господа, принять и меня в вашу «Зоркую Дружину».

Едва только он успел проговорить эти слова, как все шестеро рванулись к нему и стали крепко по очереди трясти ему руку.

– Вы славный малый, Стоградский, и я рад, что встретился с вами! – произнес Марк, и его красивое лицо стало еще более прекрасным под влиянием удачи завербования Стоградского.

Счастливый и радостный вышел Дима на улицу, и первый, кто встретился у ворот, был его приятель Немин. Но нынче Дима не сразу узнал его. Он был в военной Форме защитного цвета.

– Не узнаете? – ласково обратился он к Диме. – И я призван, как запасный офицер нашей армии. Должен нынче же выехать к месту назначения. Ну, а вы как поживаете, Стоградский?

– Служу по-прежнему, благодаря вашей протекции. И, кажется, Август Карлович мною доволен.

– Значит, я могу быть спокоен за вас, не правда ли, мой молодой друг?

– О, вполне! – горячо вырвалось у Димы.

Неуловимое выражение прошло по бритому энергичному лицу, полускрытому широким козырьком офицерской фуражки.

– Ну, я доволен. Август Карлович обещал мне заботиться о вас. А я должен выехать нынче в столицу. Дайте мне пожать вашу руку, Дима, и обещайте не быть одним из тех взбалмошных юнцов, которые бегут на театр военных действий, где являются только обузой для тех частей, к которым пристают. Обещаете?

– О, да! Я так не поступлю. Обузой не буду…

Дима хотел еще что-то сказать, но Немин, вполне удовлетворившись ответом, стал прощаться, как-то благодарственно пожимая мальчику руку.

– Вы разрешите проводить вас? – нерешительно спросил Дима.

– Нет, мой дорогой. Мне еще предстоит не мало хлопот перед отъездом. Ну, прощайте, мой друг. Я успел полюбить вас за это время…

При этих словах Немин быстро нагнулся и поцеловал Диму в лоб.

Затем они расстались.

Дима направился за город, к избе кузнеца, где его давно ждала с обедом Маша, а тот, кто называл себя Неминым, повернул в сторону шумной городской улицы. Здесь он вошел в ближайшее кафе и потребовал перо и бумаги. А через несколько минут, он уже сидел и, низко склонившись над столиком, быстро строчил:

«Дорогой Петр! Я исполнял возложенную на меня миссию до тех пор, пока мог. Исполнял во имя нашей старой, долголетней дружбы. Но теперь я не волен больше распоряжаться собою. Долг и обязанности перед родиной призывают меня встать под наши знамена. Нынче уезжаю в полк. Не беспокойся за твоего пасынка. Передай глубокоуважаемой Юлии Алексеевне, что она может гордиться своим сыном. Красота души этого юноши оставит в моей памяти неизгладимый след. Я исполнил твое желание и, назвавшись чужим именем, следил за вашим мальчиком с самого его отъезда из Петербурга, ныне уже Петрограда. И благословляю мою судьбу, мою независимую жизнь за то, что они дали мне возможность отдавать вашему милому сыну все это время. Из моих предыдущих писем ты и жена твоя знаете все, вплоть до мельчайших подробностей, из жизни и времяпрепровождения Вадима. Он сам не подозревал, конечно, о том, кто я. Сегодня я выезжаю отсюда. Но еще раз повторяю: будьте спокойны за него. Он честен, умен, благороден и великодушен. Не беспокойтесь и за совместную жизнь Димы с этими двумя бродяжками, про которых я вам уже писал. Девочку-подростка Машу вы уже видели и знаете. Это хороший, честный ребенок, преданный Диме какою-то исключительною преданностью. Что же касается до мальчишки, то он целиком обязан Диме, который его кормит и поит, следовательно, ему и в голову не придет обидеть вашего мальчугана. Насчет зимы я уже говорил Августу Карловичу. Он возьмет их всех троих к себе в дом. Дима, как служащий у него в канцелярии, получит даровую комнату. Деньги у Димы тоже еще есть. Жму твою руку, Петр, и приветствую Юлию Алексеевну, Ни и мальчиков. Даст Бог, меня пощадят немецкие и австрийские пули, и я еще свижусь со всеми вами. До свиданья. Твой Александр Бравин».

ГЛАВА V
Они идут!

Был ненастный вечер конца августа. Дождь лил весь день, как из ведра. К вечеру погода несколько приутихла, но мелкий дождь не переставал сеять. Ветер злобно дул с севера, и холодная сырость стояла в осеннем воздухе.

В этот день позже обыкновенного окончив работу, Дима возвращался к себе. Невеселые думы роились в голове мальчика. Прошло больше двух недель, а дело «Зоркой Дружины» не подвинулось ни на шаг. Правда, устав был составлен, отпечатан на пишущей машинке и роздан членам её. Были приобретены некоторые вещи: высокие сапоги и кожаные куртки, жестянки с консервами, сухари. Раздобыли и кой-какое оружие. Все это тщательно хранилось у Димы под бдительным надзором Маши и Сергея.

Но главного члены «Зоркой Дружины» так и не добились, то есть разрешения Августа Карловича отпустить их из пансиона. Верт и слышать об этом не хотел.

– Без ваших родителей или родных не имею никакого права вас отпустить, – упорно отвечал он на доводы Марка Каменева, отличавшегося своим красноречием и выступившего в качестве депутата «Зоркой Дружины».

– Ну, ладно, добром не хочешь отпустить, уйдем тихонько. Тогда и пеняй на самого себя! – нередко грозил кулаком перед директорскими окнами Малыш.

– Не хотелось бы мне этого. Хорошее дело не следовало бы начинать с обмана, – заикнулся было Марк, но тотчас же его голос утонул в общем хоре других.

– Раз он артачится, что прикажешь делать? – возмущались остальные члены «Зоркой Дружины».

Ремонт в пансионе затянулся, и занятия в классах, а вместе с тем и возвращение с каникул пансионеров были отложены до первого сентября. Накануне этого съезда и было решено шестью мальчиками так или иначе ускользнуть из вертовского дома. Первым пристанищем была выбрана квартира Димы. Последний должен был отказаться от службы у Августа Карловича за неделю до «события». Все, казалось, было распределено и размечено по плану, все улыбалось впереди, а между тем Дима далеко не был спокоен.

Несмотря на то, что горячая мечта его о принесении наравне с другими пользы дорогому отечеству теперь осуществлялась, мальчика донимала большая тревога. Это было беспокойство о судьбе Маши. Ведь когда он уйдет отсюда с «Зоркой Дружиной», она останется совсем одна. На Сергея мало надежды. Лентяй и лежебок, не покидавший все эти месяцы избы кузнеца, Сережка, сейчас словно преобразился. Он исчезает чуть ли не с восходом солнца и возвращается поздним вечером. Дима знает, что Сергей бродит по окрестным поселкам, и побирается там милостыней. Что же делать теперь? Кому поручить Машу?

Смутный, далекий образ милой, обаятельной женщины с кроткими ласковыми глазами мгновенно встал, как в тумане, в воспоминаниях Димы.

«Зоя Федоровна Ганзевская – вот кому бы можно было поручить Машу, – мелькнула быстрая мысль в мозгу мальчика и за нею следом другая. – Необходимо найти ее, эту милую Ганзевскую. Ведь она где-то неподалеку отсюда живет. Она говорила тогда, что живет недалеко от города N, а город N от здешнего города верстах в пятнадцати не более. Ах, как досадно, что нет более подробного адреса!»

С этими мыслями Дима дошел до убежища и прежде, нежели войти в избу, заглянул в крошечное оконце.

Небольшая, сложенная из кирпичей, печурка ярко горела, потрескивая пылающим в ней хворостом. На печурке стоял котелок с варевом. Возле сидела Маша и, низко склонившись головой, чинила белье Димы.

– Добрый вечер, Машута! – бодрым и веселым голосом бросил Дима, появляясь в дверях их общего жилища.

Маша, вскрикнув от неожиданности, выронила из рук работу.

– Наконец-то! А уж я ждала, ждала, – и её смуглое личико просияло при этих словах и зарделось от счастья.

– А что, Сергея нет еще?

– Не приходил еще, Димушка. Боюсь, не случилось ли с ним чего.

– За него будь спокойна. Он ловкий и проведет кого хочешь. А вот я к тебе с новостью, милая. Разговор буду иметь с тобой.

– Ой, Димушка, страшное что-нибудь? Уж коли страшное, так погоди, поужинай раньше. Нынче свиную котлету с картошкой и с луком тебе зажарила. Кушай на здоровье, Димушка!

И сказав это, девочка захлопотала у печки. Потом перебежала к срубу, заменяющему стол, накрыла его грубой, но чистой скатертью и, быстро вынув из старого ящика, заменяющего им посудный шкап, тарелки, ножи, вилки и большой каравай хлеба, расставила все перед Димой.

Маша была права. Котлета удалась на славу, и Дима отдал честь искусной стряпне юной хозяйки. Когда ужин был окончен, и котелок с порцией Сережки снова водворен на «плиту», Маша подсела к окошку и, подняв на своего друга большиее, немного испуганные глаза, коротко сказала:

– Ну, говори, что хотел. Я слушаю…

Тогда Дима стал делится с ней своими опасениями. Здесь ей на зиму оставаться нельзя: и холодно, и сыро, и страшно. Сергей братскою заботливостью не отличается, не будет возиться с нею…

– Как, а разве ты не возьмешь меня с собою? – испуганно чуть ли не крикнула Маша.

– Да ведь нельзя тебе… В дружине разведчиков девочка – разве это мыслимо?

Но вместо того, чтобы проникнуться этими вескими доводами, Маша всплеснула руками и залилась слезами.

– Нет, нет, я не оставлю тебя. Я постараюсь не мешать вам, дружине вашей… Я стирать, чинить вашу одежду буду… обед вам готовить. Ах, Димушка, возьми ты меня с собою! Уговори ты товарищей своих, пусть меня захватят тоже. Ах, ты Господи! Не хочу я без тебя.

Она снова закрыла лицо руками, готовая разрыдаться.

– Маша, перестань! Да перестань же!.. Послушай, хотел я тебя к Ганзевским отправить, адреса только не знаю. Там бы тебе хорошо было, Машук.

Знаю я адрес… – прерывает Маша. – Сама дала адрес-то… И посейчас храню при себе бумажку. Да что пользы-то, никуда я не пойду от тебя да от дружины вашей.

– Как, и адрес есть у тебя Зои Федоровны? – обрадовался Дима.

– Есть, говорю тебе, да что пользы в этом?

Тут Маша упрямо поджала губы и подняла на Диму заплаканные глаза. Она была так трогательно мила и забавна в эту минуту, что у Димы не хватало духу огорчать ее.

– Хорошо, Машута, пусть будет по-твоему. Завтра же переговорю с товарищами, и, если они согласятся тебя принять, то я…

Дима не успел договорить начатое.

Дверь распахнулась настежь, и вместе с порывом ветра и мелким, словно из сита сеющего дождем, в избу ворвался Сергей. Он был весь мокрый до нитки. Рыжие волосы прилипли ко лбу и вискам. Глаза блестели непривычным для него оживлением. Одежда висела лохмотьями на его загорелом, смуглом теле, обнажая мускулистые руки и грудь. И не успев снять шапки, он закричал взволнованным, срывающимся голосом:

– Они идут! Они уже недалеко! Говорят, обошли нас оттуда, откуда их и не ждали совсем… Видимо их невидимо! Лавиной цельною так и валят, так и валят. Я был в деревню ушедши. Так там, как проведали, что они идут, так, Господи помилуй, что там сделалось! Бабы ревут, дети криком кричат, мужики телеги сейчас запрягать кинулись. А кто убежать не может, так весь свой скарб зарывать в землю стал…

Тут Сережка остановился, чтобы перевести дух, и Дима воспользовался этим:

– Да кто идет? Кто идет-то? Говори толком…

– Германцы! Германцы! Сережка не договорил. Он задыхался. Глаза у него точно прыгали, точно горели.

– Как бежал-то я! Господи помилуй, как бежал, – по лесу, да по болоту, – подхватил он через секунду снова. – Чуть не увяз, а глянь-ка на одежу: о сучья впотьмах вся изорвалась. Едва глаз не выколол. Тьма, вишь, какая, зги не видать…

– А я только что из города. Там и не слышно про неприятеля. Никто ничего не знает, – взволнованно вставил Дима.

– Завтра услышат, погоди, дай срок. Слыхал я, что больше к городу-то они и норовят подойти, – охрипшим голосом снова бросил Сережка.

И вдруг, прежде чем Дима успел сообразить что-либо, Сережка слезливо залепетал, готовый чуть ли не кинуться на колени:

– Димушка… Будь отец родной… Уж доверши свое добро. Возьми ты и меня в дружину. Ей-ей не покаешься… Я этих германцев во как выслеживать буду… Устрой ты меня, голубчик!

Стоградский совсем смутился.

– Постой, погоди!.. Дай опомниться… Германцы идут, говоришь? Сюда? Ничего не понимаю! Завтра, чуть свет, пойду в город. Все разузнаю хорошенько, выведаю… Тогда и о тебе поговорю с нашими дружинниками… И я уверен, что они согласятся… Сказал сделаю, ну и ладно! А теперь ужинай скорее и живо спать. Утро вечера мудренее, и если все это не пустые слухи, а правда, что тебе удалось узнать, тогда «Зоркой Дружине» придется приняться за дело сейчас же, не медля…

– И я с вами? – опять вырвалось из груди Сергея.

И он еще долго распространялся о том, как он будет работать, пока ел свой ужин и укладывался спать. Только далеко за полночь прекратилась восторженная болтовня Сережки, и неприветливое жилище трех подростков погрузилось во мрак и тишину.

ГЛАВА VI
Восемь и одна

Дима проснулся, когда солнце уже ярко глядело в крошечное оконце избы. Маша хлопотала уже по хозяйству, подогревая на керосиновой машинке утренний чай. Сергея не было. Со двора слышались бодрые, оживленные, молодые голоса.

Недоумевающий и смущенный тем, что проспал, Дима вскочил на ноги.

– А к тебе пришли, на дворе дожидаются, – ласково улыбнувшись и кивнув головою, сказала Маша.

– Кто дожидается? – едва успел спросить Дима и тотчас же отступил назад.

Широко распахнулась дверь, и на пороге появился Марк Каменев. Подле него, сверкая маленькими глазками, стоял широко улыбающийся Малыш. Из-за плеч их выглядывали братья Ставровские и Веня. И, наконец, позади их всех торчала белокурая голова Лео. Сережка юлил и суетился вокруг них.

– Чайку горяченького! Сестреночка, распорядись. Каких нам гостей Бог принес!

– Однако, нельзя сказать, чтобы вы очень обрадовались нам, Стоградский, – усмехаясь, произнес Марк, выступая вперед и протягивая руку все еще растерянно смотревшему Диме.

Дима только улыбнулся в ответ, и Марк, Ставровские и Веня стали наперерыв объяснять ему неожиданность своего появления.

– Немцы идут! Они уже в 30-ти верстах. Не сегодня-завтра в наш город нагрянут. Вчера вечером об этом узнали в пансионе. Август Карлович чуть ума не решился. Созвал нас всех, выдал наши бумаги и деньги, которые хранились у него, и приказал завтра же разъехаться по домам. Пансион он на время войны закрывает, а сам едет в Варшаву к своему брату, и увозит с собою больную мать. И вот мы, вместо того, чтобы направиться по домам, очутились все здесь, на сборном пункте. Но, конечно, мы написали домой о нашем решении.

– Свобода, брат Стоградский, неожиданная свобода! – вдруг подхватил Малыш. – Ур-р-ра!..

– Ур-р-ра! – вторили ему остальные мальчики, кроме Каменева.

Марк дал товарищам накричаться, потом обратился к Диме: – А у вас все готово, Стоградский?

– Да, взгляните, – ответил Дима и повел Каменева в тот угол, где были тщательно сложены все заготовленные для «Зоркой Дружины» вещи.

Мальчики громко восторгались удачными покупками Димы.

В это время Дима тихонько отвел Марка в сторону.

– Послушайте, у меня к вам дело, Каменев, – нерешительно произнес он. – Я не могу оставить здесь тех двух подростков, которые делили со мной мое одиночество в этом лесном убежище. Но не знаю, захотите ли вы принять их…

– Но девочка эта еще почти ребенок?

– Да, да… и это осложняет задачу. Но она вынослива, сильна духом и телом, привыкла к невзгодам и лишениям и походная жизнь, думается мне, будет ей вполне под силу.

– А её брат?.. Полагаетесь ли вы на него?

– Я не хочу от вас скрывать ничего, Марк, не хочу и не смею. Прежде этот юноша не внушал мне никакого доверия, Я знаю, что он не прочь присвоить себе чужое и напасть из-за угла и на все такое… Я был дурного мнения о нем раньше, до… до вчерашнего дня.

– А вчера?..

– Вчера он меня привел в неописуемый восторг своей готовностью принести хотя бы маленькую помощь родине.

– Ну и отлично. Раз вы так полагаете, то мы охотно примем его в нашу дружину. Его и девочку. Будь по-вашему, Стоградский, вы славный, честный товарищ. Я могу решать за всех остальных, потому что мои товарищи единогласно выбрали меня старшиною нашей «Зоркой Дружины». Ну, а теперь идем к ним и порадуйте вашего приятеля и его сестру их поступлением в члены «Дружины».

Тотчас же Марк и просиявший от удовольствия Дима присоединились к остальным.

– Братья дружинники! – обратился Каменев к своим товарищам – я хочу вам сказать, что наша «Дружина» увеличивается еще двумя членами, из них один девочка. Ничего не имеете против?.. Согласны?..

Минута молчания и вслед за нею дружный, радостный крик:

– Да, да!.. Очень рады!..

– А теперь, господа, советую обсудить ближайший план действий, – предложил опять Марк.

– А поесть чего не изволите? – робко спросила вдруг Маша. – Должно, пришли сюда натощак?..

– Это не помешало бы. Верно, девочка, что пришли мы сюда натощак – раздалось в ответ несколько голосов.

Едва они успели произнести это, как Маша, Сережка и Дима бросились хлопотать с ранним завтраком.

Запылал хворост под самодельной плитою и быстро закипела вчерашняя похлебка в кастрюле.

Через полчаса вся компания, одетая в кожаные куртки и высокие сапоги, а Маша в своем темно-синем платьице, в ватной кофте и капоре, вышли из избы кузнеца.

«Зоркая Дружина» быстро зашагала по тому направлению, где, по указанию Сережки, должны были находиться русские позиции.

Маша задержалась на пороге случайного жилища, в котором ей пришлось провести едва ли не лучшие месяцы своей еще юной жизни. Она окинула в последний раз грустным взором стены избы и тихо зашептала:

– Господи, спаси и помилуй нас всех….

Потом проворно сорвалась с порога и бросилась догонять компанию.

ГЛАВА VII
Первый подвиг

Осень. Сырое, холодное утро. Низко нависшие над землею тучи обещают разразиться частым бесконечным дождем.

В крошечной польской деревушке, состоящей из двух десятков халуп, окруженной с трех сторон леском, а болотом с четвертой стороны, укрывается маленький передовой казачий отряд, наблюдающий за передвижением передовых частей неприятеля. Уже несколько дней стоят они здесь, дожидаясь приказания начальства двинуться вперед, но приказание почему-то замедляется.

Крестьяне, обыватели здешней деревушки, поговаривают о том, что местность кишмя-кишит германскими разведчиками и что маленький казачий отряд отрезан от своей части.

Сотнику Мануиленко уже несколько раз доносили об этом, но он бессилен предпринять что-либо до получения приказания от своего начальства. Посылать же за ним кого-либо из своих казаков он не решался. Все люди были наперечет. Да и послать кого-либо значило бы обречь человека на верную гибель. Но и ждать больше невозможно. Не говоря уже о том, что на исходе съестные припасы для людей – и фураж тоже кончается. Весь овес давно вышел, а сена остается только на день. Крестьяне рады бы помочь казакам, да сами ничего не имеют.

Казаки совсем приуныли. А Влас, Данилыч Мануиленко, еще не старый, с чуть седеющими усами и орлиным носом офицер, курил трубку за трубкой, шагая по крошечной халупе, которую занимал.

С другой половине халупы ютилась сами хозяева вместе с единственным их достоянием – поросенком, которого ежедневно собирались зарезать для отряда. Этот беспокойный жилец, предчувствовавший, очевидно, свой близкий конец, наполнял все углы маленького помещения своим хрюканьем и визгом. Ему вторил крик новорожденного ребенка в люльке, жалобные причитания молодицы, только что проводившей на войну своего Яся, да бормотанье старого деда-свекра, день и ночь ругательски ругавшего германцев – виновников войны.

Такая обстановка, в связи с гнетущими обстоятельствами, не могла содействовать хорошему расположению духа сотника Мануиленко.

А за окнами непрерывно шел дождь; низко свешивались свинцовые тучи и зловеще насвистывал ветер.

В халупе, несмотря на раннее утреннее время, зажгли огонь. Но от него не радостнее стало на душе сотника. Здесь, оторванный от всего мира, он не знал, что делается на русских позициях.

Неожиданно голоса за дверью привлекли его внимание.

– Проводи меня к сотнику, а там уже столкуемся, – убеждали незнакомцы.

– Что там такое? Впусти, Охрименко! – крикнул Влас Данилыч, открывая дверь. И тут же отступил назад, пропуская в горницу двух юношей. Оба они были в кожаных куртках, в высоких сапогах и в солдатских фуражках, хотя без кокард. Небольшая сумка болталась за спиною у каждого.

Сотник Мануиленко окинул взором обоих юношей.

– Кто вы и зачем пришли? – обратился он к ним.

Марк Великолепный шагнул вперед, в то время, как Дима остался у порога, продолжая своим взглядом исподлобья оглядывать сотника.

– Мы члены «Зоркой Дружины», попросту, русские юные разведчики и пришли вам сказать, господин сотник, что немцы уже близко, всего в четырех верстах отсюда… Вам необходимо выехать с вашей сотней из этой деревеньки, так как втрое, а может быть и более многочисленный враг явится сюда завтра с рассветом и окружит селение.

Влас Данилыч нахмурился и усиленно затянулся трубкой.

– Откуда вы все это знаете?

– Мы пробрались к самым неприятельским позициям, и нам удалось услышать, как один немецкий улан говорил другому о том, что им приказано завтра с рассветом занять эту деревню.

– Благодарю за сообщение. Впрочем, я не знаю, что такое «Зоркая Дружина». С чьего разрешения она существует? Но пусть это нечто хорошее, полезное; однако, вы говорите о целой дружине, а я вижу – вас только двое. Где же остальные?

– Они на дворе, вот… – указал Марк рукой на маленькое оконце.

Офицер взглянул по указанному направлению и проворчал:

– Кто вас там знает! Много нынче вас, юнцов-охотников, развелось. Но я вам верю, да… вполне…

– Господин офицер, – горячо заговорил в ответ на это молчавший до сих пор Дима. – Мы не первый день стараемся приносить пользу русской армии. Мы являлись в штаб дивизии и получили вот эту бумажку…

Говоря это, Дима достал из-за голенища сапога четвертушку бумаги – удостоверение начальника штаба дивизии, рекомендующего всем начальствующим лицам деятельность «Зоркой Дружины».

– Это другое дело, – повеселев, буркнул сотник, – теперь смотрю на вас иначе. А то, думал… И так, уходим отсюда.

Охрименко, урядник, услышав решение начальника, видимо, страшно обрадовался:

– Может, по дороге овса достанем, а то измаялись кони, третий день без овса.

Этого замечания было достаточно для тоге, чтобы Дима выступил вперед:

– Мы снабдим вас овсом и другими припасами… из соседнего фольварка, занятого вчера германцами.

Сотник улыбнулся:

– Вы увлекаетесь… Как можно из занятого немцами фольварка привезти что-либо?

– Позвольте доказать вам, что мы не увлекаемся.

– Пожалуйста, желаю вам успеха!

ГЛАВА VIII
Мнимые цыгане

С наступлением сумерек из деревушки выехала телега. Ею правил худощавый цыганенок в лохмотьях, вооруженный короткой плеткой. В телеге сидела девочка-цыганка, а рядом с нею худой, нескладный, совсем юный цыган.

Никто бы не узнал в последнем добросовестно преображенного Лео Клеонова. Он первый вызвался сыграть роль юноши-цыгана и послушно взгромоздился на телегу между Машей и Венею Зефтом, правившим лошадью.

Телега подвигается по лесной дороге. Но членам «Зоркой Дружины» уже знакомы эти места. Еще несколько десятков минут и – немецкие аванпосты.

– Надо бы спеть песню. Пусть сразу поймут, что мы не скрываемся… – шепнул своим спутникам Клеонов.

– По цыгански-то? – испугалась Маша. – А кто их знает, цыганские песни?

– Они поют так… Ой или, или, или, шалмаверства, шалмаверства… – неожиданно запел своим тонким голоском Веня.

– Ой или, или, или! – затянул за Веней Лео, которому тотчас же завторила Маша.

– Стой! Кто здесь? – почти одновременно с этим послышались немецкие слова.

В тот же миг луч прожектора осветил местность, и перед несказанно изумленным патрулем предстала телега с цыганским скарбом и тремя цыганятами.

Веня уже собрался было сказать что-то в ответ по-немецки, как раздалась команда:

– Взять их к командиру!

– Помните, никто из нас не знает по-немецки ни слова, – успел шепнуть Лео своим спутникам, пока их вели по направлению слабо освещенного помещичьего дома, над дверьми которого было выведено углем по-немецки: «Штаб».

– Что, шпионов привели? – посмотрел на старшего конвойного один из офицеров, наполнявших большую комнату. – Черт возьми! Цыгане, и все дети!

– Вы откуда? – обратился тот же офицер к дрожавшим от волнения Лео, Вене и Маше.

Но те, вместо ответа, только выпучили глаза.

– Не понимаем, не понимаем!.. – прошептал, наконец, Веня по-польски. – Мы живем в здешних местах и знаем только по-польски.

Тогда, к удивлению членов «Зоркой Дружины», германский офицер вдруг перешел на польский язык.

– Откуда вы? Где ваши старшие? Где русские? Вы должны были встретить их!

– О, пан! – внезапно падая в ноги германцу, завопил Лео. – О, пан! Мы шли целым табором… были и лошади и корм. И вдруг они появилась.

– Кто? Русские?

– Да, да, они, они, пан! Они забрали все, а старших угнали с собой. Мы только были впереди и успели скрыться.

К счастью членов «Зоркой Дружины», в комнате было не настолько светло, чтобы можно было разглядеть их хорошенько и открыть в них переодетых, преображенных цыган. К тому же то обстоятельство, что «цыганята» сами явились, давало немцам полное основание предполагать, что они забрели сюда, скрываясь от русских.

– Ну, а теперь объясните, куда направились русские? – после нескольких минут молчания, обратился снова офицер к своим странным гостям.

Тут Лео стал толково и обстоятельно докладывать ему, но какому направлению, по его мнению, должен был уйти встретившийся цыганам отряд. И указания Лео, разумеется, нисколько не соответствовали истине.

– Так… так… – одобрительно проворчал офицер. – Ну, а теперь проваливайте ко всем чертям!

Эти слова как будто нисколько не обрадовали юных цыган.

– Дорогой пан! – опять завопил Лео. – Будь, пан, столь ласков и прикажи дать нам немного сена и овса на дорогу. Ведь русские все отняли…

Просьба эта была столь трогательно выражена, что офицер немедленно согласился и отдал соответствующее приказание одному из толпившихся у дверей солдат.

ГЛАВА IX
Обещание исполнено

Караул, стоявший на дворе и у ворот фольварка, был очень удивлен тем, что «цыганят» отпускают на все четыре стороны.

Солдатам они с самого начала показались весьма подозрительными, и они были уверены, что случайные гости, если не подвергнутся казни за шпионство, то во всяком случае будут задержаны до выяснения всех обстоятельств, приведших их в фольварк.

Однако, распоряжение начальства коренным образом повлияло на мнение солдат. Раз начальство отпустило «цыганят» и даже приказало снабдить их припасами, следовательно, это – настоящие «цыганята», притом, видно, взявшиеся оказать германцам какую-либо услугу. В таком случае они заслуживают дружелюбного внимания к себе.

И солдаты, бывшие на дворе, принялись всячески ухаживать за «цыганятами». О надзоре за ними и речи уже не могло быть. Сами солдаты потащили на телегу мешок с овсом и добрую охапку сена, но этим не удовольствовались «цыганята».

Маша, пользуясь предоставленной свободой, схватила из сарая чуть ли не двухпудовый мешок с овсом, который скоро оказался в телеге. То же сделали по нескольку раз Лео и его товарищи.

Германцы это замечали, но, добродушно настроенные к «цыганятам», не мешали.

– На то они и цыгане, чтобы воровать и брать больше, чем нужно, – хохоча сказал один из солдат своим товарищам.

Те с ним согласились и не думали препятствовать «цыганам» предаваться их «природной привычке».

Члены «Зоркой Дружины», конечно, делали вид, что ничего не понимают и нагрузили, наконец, телегу так, что лошадь еле двинула ее с места.

– Дело сделано, урр… – начал было Лео, когда они уже были довольно далеко от фольварка, но в тот же миг рука Маши легла на его губы.

– Молчи! Они могут еще услышать…

– Тссс! – вмешался также Веня. – Заворачивай налево! Здесь уже наши должны быть!..

– Какое там! – недоверчиво пожал плечами Лео. – Ведь мы отъехали не больше версты от фольварка.

Но в эту минуту раздалось еле слышное ржание лошадей. Маша даже уловила два русских слова.

– Наши, никак наши! – не могла уже удержаться от радостного восклицания Маша.

Члены «Зоркой Дружины» не ошиблись. После того, как они уехали с целью добыть фураж для казаков, Мануиленко раскаялся в том, что отпустил детей на верную гибель. Своими мыслями он поделился с урядником, от которого узнали казаки.

Те были готовы отправиться немедленно на выручку смельчаков, но Мануиленко, разумеется, не разрешил. Он только отрядил пять человек, дав им поручение узнать, что сталось с юными храбрецами.

С этими-то пятью казаками, старавшимся набрести на след юнцов, и столкнулись теперь члены «Зоркой Дружины».

Если до сих пор они все еще боялись погони, то сейчас у них пропал всякий страх.

«С нами казаки, и ничто уже не страшно», – думал Веня, повеселев и принявшись болтать с Машей.

Если раньше дружинники плелись пешком, чтобы не увеличить груза, который и так был не по силам крестьянской лошаденке, то теперь они все трое – Маша, Веня и Лео пристроились в телеге на мешках с овсом и на сене и изо всех сил погнали лошадку.

Задолго до рассвета вернулись юные разведчики вместе с казаками в деревушку.

Мануиленко не спал и ждал их у дверей занимаемой им халупы.

– Здорово, молодцы! – радостным бодрым голосом приветствовал он возвращающуюся с нагруженной телегой молодежь и казаков.

– Здравия желаем, ваше благородие! – отвечали заодно с удальцами и юные бойскауты.

– Доложу непременно корпусному командиру о вашей заслуге, – сияющий от радости, несколько раз повторил офицер.

– Благодарю вас, господин сотник, от имени всех моих товарищей, – ответил Марк, как старший в «Зоркой Дружине».

Телега была немедленно разгружена, и изголодавшиеся казацкие лошади основательно подкрепились.

– А это для вас, господин офицер, – достала со дна телеги какой-то сверток Маша и протянула сотнику. – Утащила из-под носа у германцев.

В свертке оказались – пирог, жареная курица и еще что-то.

Мануиленко невольно улыбнулся и погладил по голове девочку. Он предложил закусить всем вместе, и на это предложение члены «Зоркой Дружины» не могли не согласиться. Здоровые, молодые желудки, остававшиеся впроголодь за полутора суток скитаний по лесам и болотам в поисках за неприятелем, властно заявляли о себе, и молодежь с завидным аппетитом вместе с Мануиленко мигом уничтожили захваченные припасы. А когда сырая осенняя ночь вывела не менее сырое и дождливое утро, – сотня Мануиленко и «Зоркая Дружина» были уже далеко от польской деревушки, куда с часа на час неминуемо должны были вступить враги.

ГЛАВА X
«Зоркая Дружина» действует

– Еще с полчаса ходьбы и мы у места.

– Мне, кажется, что мы не туда идем.

– Не может быть… В этом направлении ясно слышна была пальба.

– Как странно, а зарево с востока.

– Это горит какой-нибудь фольварк.

– Ты устала, Маша? Может быть сделать привал?

– Нет, нет! Я могу идти, не надо останавливаться из-за меня…

Черные глаза девочки с мольбою обводят взглядом окружающих.

Уже около двух месяцев скромно и тихо действует «Зоркая Дружина» и уже не мало пользы принесла русским передовым отрядам. Ловко крадучись по местности, кишащей неприятелем, она выслеживала расположение и направление врага, разузнавала его намерения, донося обо всем ближайшим нашим частям. Молодые добровольцы, однако, не довольствовались разведочной службой. Они несли также и санитарные обязанности: разыскивая раненых, оказывали им первую помощь и помогали добираться до перевязочных пунктов.

Маша не отставала от своих друзей. Она научилась перевязывать раны, накладывать бинты и повязки, но для этого у неё оставалось немного времени, так как на её обязанности лежало продовольствование «Дружины» – приготовление чая, завтрака, обеда, ужина и прочего. Пользуясь коротким привалом где-нибудь в оставленных окопах или покинутой халупе, девочка, пока спали её друзья, стирала их белье или чинила им одежду. Выносливая и сильная, она не доставляла никому хлопот и пользовалась общей любовью.

С трогательной заботливостью относились к ней члены «Дружины». Они отдавали ей лучшие куски, несли ее на руках, когда она уставала; уступали ей удобный уголок на привалах. Особенно проявляли свои заботы к ней Веня Зефт и Лео. Не было у «Зоркой Дружины» основания жалеть и о том, что приняли в свою среду Сережку. Он проявлял какую-то отчаянную смелость; не задумываясь, подползал к самым позициям неприятеля и, высмотрев и вычислив его силы, доносил куда следует. Не раз даже Марк и остальные удерживали Сережку от его безумных похождений.

– С ума ты сошел! Или не знаешь, что германцы особенно жестоко расправляются с разведчиками?

– А, вздор! Семи смертям не бывать, а одной не миновать! – отвечал в таком случае Сережка.

Былого бродягу, воришку и отчаянного забияку положительно нельзя было узнать: он весь горел желанием принести как можно больше пользы своим товарищам и общему делу. Впрочем, у него было с кого брать настоящий пример.

Теперь они пробирались туда, где с самого рассвета слышался гром пушек и высоко над вершинами леса стлались облака густого дыма. Там, как они слышали от беженцев, встреченных по дороге, уже находились германцы, происходил бой, значит есть раненые. А где есть раненые, там далеко не лишними окажутся девять пар рук. Кстати юные дружинники, может быть, сумеют проведать что либо о дальнейших намерениях неприятеля и донести в штаб.

– Вперед же, вперед! – командовал Марк и, окрыленные его бодрым голосом, члены маленькой, храброй дружины шагали вперед, чем дальше, тем быстрее.

ГЛАВА XI
Несчастье

Пани Зося Ганзевская с маленьким сынишкой Кроликом и сестрой Линой, приехавшей к ней из Петрограда погостить, не находила себе покоя.

Германцы с рассветом вошли в город и так внезапно, что Зоя Федоровна или, как ее тут называли, пани Зося не успела выехать с сестрою и маленьким Колею – он же Кролик – в фольварк её мужа, чудесно укрытый в ложбине между двумя лесами и находящийся верстах в 30-ти отсюда. В фольварке пока было бы вполне безопасно.

Но неприятель вошел с такой стремительностью в город, что ни о каком бегстве не могло быть и речи.

Инженер Ян Павлович Ганзевский был потребован вместе с другими влиятельными жителями города в магистрат, где уже заседал германский штаб, и все утро не возвращался оттуда.

Зоя Федоровна была в отчаянии. Лина ныла и плакала все утро, Кролик неустанно звал папу.

По городу разъезжали германские патрули. Здесь и там слышались короткие револьверные и ружейные выстрелы.

При каждом таком выстреле, Зоя Федоровна вздрагивала и прижимала к себе Кролика, а Лина, заламывая руки, стонала на всю квартиру.

– Опять… Боже мой, опять! О, если бы я знала! Если бы я знала, что все так будет, разве бы я приехала сюда! Разве бы я поехала в этот ужас, в этот Содом? И что меня понесло сюда…

Зоя Федоровна подняла свои грустные глаза на сестру.

– Перестань, Лина… И без тебя тяжело. Я не знаю, что с Яном, и мучаюсь этой неизвестностью, а ты еще усугубляешь мои мученья своим нытьем. Хотя бы взяла пример с ребенка… Ты видишь, он держит себя молодцом. Поцелуй меня за это, Кролик, радость моя, – закончила она, протягивая руки к мальчику.

Кролик, у которого в его темно-карих, таких же красивых глазах, как и у Зои Федоровны, стояли слезы, поспешил исполнить желание матери и, крепко обняв её шею маленькими ручонками, прильнул к её груди.

– Но ведь папочка вернется, неправда ли, мамуля? – шепнул он ей на ухо.

– Да, да, вернется, моя радость. Господь будет милостив к нам, – прошептала молодая мать, сжимая в своих объятьях ребенка и утешая его, но сама, однако, плохо веря в свои утешения.

Тяжелый день стал, наконец, клониться к вечеру. Ранние ноябрьские сумерки окутывали землю.

Служанка принесла обед и в уютной, хорошенькой квартирке Ганзевских засветилось электричество. А Яна Павловича все еще не было.

– Обедайте без меня, я подожду Яна, – обращаясь к сестре произнесла, взволнованная до последней степени отсутствием мужа, Зоя Федоровна и стала завязывать салфетку вокруг шейки сынишки.

Вдруг страшный удар потряс стены дома, где находилась квартира Ганзевских… За ним второй, третий… Миска с супом выпала из рук подававшей обед служанки и разбилась вдребезги. В тот же миг отчаянные крики и вопли, раздавшиеся на улице, долетели до слуха испуганного маленького семейства.

– Боже мой! Боже мой! Мы пропали! – простонала, ломая руки, Лина.

Но её старшая сестра не потеряла присутствия духа.

– Гануся, – проговорила Она, обращаясь к служанке, – сбегай поскорее узнать, в чем дело.

– Ах, что там узнавать! И без того видно, что они разрушают дома… Верно, что-то случилось…

Лина истерически зарыдала. Кролик, по примеру тетки, тоже ударился в слезы.

Зоя Федоровна не знала, что делать. Слезы сестры и сына приводили ее в отчаяние. Участь мужа не давала покоя. Где он? Что с ним? Не покончили ли с ним?

Пальба все не прекращалась. Ружейные выстрелы чередовались с пушечными. Где-то поблизости со свистом и грохотом разорвался снаряд.

Вбежала бледная, как смерть, Гануся и, захлебываясь от волнения, проговорила:

– Германцы хотят уничтожить город, если им не выдадут тех, кто стрелял утром по ихним войскам… А кто стрелял? Никто не стрелял, о Господи! Выдумали только… А о барине ничего не слыхала… Словно и след простыл… Пани Зоя!.. Золотце мое, голубочка!.. Берите вы паныча с паненкой да ступайте в погреб… Все соседи попрятались в погребах… Дождемся там пана Яна, приведет Господь…

– Да, да, скорее, Гануся, милая, и Бери Лину и Кролика, а я побегу… ненадолго…

– Куда, пани дорогая? Куда?

– К магистрату побегу… На завод… Узнать, где муж, куда они его девали?

– Ай, пани, не ходите! Гляньте, страсти какие на улице!.. – в ужасе простонала верная служанка и, схватив за руку Зою Федоровну, подтащила ее к окну.

То, что увидела за окном Ганзевская, заставило ее вздрогнуть от ужаса.

Вся улица перед их домом была запружена войсками. А между ними, как стадо животных, стиснутая со всех сторон, медленно двигалась толпа арестованных обывателей.

Неожиданно громкий, резкий стук в двери заставил Зою Федоровну рвануться от окна и схватить на руки Кролика. Кто стучит: враг или друг, она, конечно, не знала.

Стук через минуту повторился.

– Боже мой, не отворяй! Это германцы, Зоя! – испуганно хватаясь за руку сестры, прошептала Лина.

И, как бы в подтверждение её слов, громкие голоса зазвучали на лестнице.

– Откройте, или мы сломаем дверь! – разобрали перепуганные насмерть женщины немецкий окрик.

– В погреб, пани, в погреб! – прошептала побелевшими губами Гануся.

Но было уже поздно предпринимать что-либо.

С треском, под тяжестью налегших на нее многих людей, соскочила с петель дверь. Дюжина пруссаков под предводительством совсем еще молоденького поручика, почти мальчика, ворвалась через прихожую в столовую.

– Так-то вы исполняете приказание коменданта? Или вы не знаете, что каждый обыватель обязан брать известное число наших доблестных воинов в свою квартиру? – грозно нахмурив белесоватые брови, произнес молоденький поручик.

При первом же взгляде на этого офицерика весь недавний ужас Зои Федоровны внезапно пропал. Чувство страха сменилось изумлением. Она положительно где-то видела эту высокую, жидкую фигуру, затянутую сейчас в узкий мундир, и эту белобрысую голову с маленькими глазками, осененными совершенно бесцветными ресницами, под такими же бровями. Да и весь надменно-напыщенный вид этого юного франта в уланской форме напоминал ей знакомую, где-то однажды виденную фигуру.

– Зоя! Да ведь это барон! Молодой барон Герман фон Таг! – радостно вырвалось в тот же миг из груди Лины.

И она, схватив болтавшийся у неё на груди лорнет, поднесла его к глазам и минуту спустя, не без кокетства, проговорила, обращаясь к поручику:

– О, как я рада вам, барон! Я вас сразу узнала, несмотря на военную форму, которая, кстати сказать, вам очень к лицу. И вы меня тоже узнали срази, не правда ли? Помните, мы обедали и танцевали прошлой весной в «Озерном» – имении Всеволодских? О, как я счастлива, сама судьба посылает вас сюда! Какой счастливый случай, барон, что именно вы, наш старый знакомый, а не кто-нибудь другой попали на постой в нашу квартиру.

Все это Лина выговорила залпом, не переставая кокетливо улыбаться и заглядывать в глаза молодому прусскому офицеру.

Но эта взволнованно-радостная речь не вызвала на мало выразительном лице барона ни тени улыбки.

– Какой я вам старый знакомый, фрейлейн? – резко прозвучал деревянный голос Германа фон Тага. – У меня не может быть, да и не желаю я иметь знакомых среди вас, русских, злейших врагов моего императора и моей страны. Я германский подданный и офицер прусской службы, фрейлейн, и ничего общего у меня с вами нет. Мы, бароны фон Таг, мой отец и я сам, с матерью и сестрою уехали из вашей страны, и с этим отъездом у нас порвалась последняя связь с Россией. Перед вами прусский офицер, который именем своего кайзера, требует всего необходимого для себя и своих подчиненных… – Но…

Зоя Федоровна не дала произнести что-либо младшей сестре. С пылающим от волнения лицом и прыгающими губами выступила она вперед. Её кроткие глаза преобразились. Огнем гнева и негодования горели они сейчас.

– Я удивляюсь вам, господин офицер, – произнесла она резко, смеривая взглядом с головы до ног всю несуразную фигуру франта-улана. – Вместо того, чтобы быть благодарным приютившей вас, вашего отца, и всю вашу семью так гостеприимной России, вы позволяете себе бранить ее, называть ее варварской страной, укорять в том, в чем она не виновата. Ведь никто иной, как ваш кайзер начал эту войну…

– Довольно! – неожиданно стукнув палашом об пол, крикнул визгливо Герман. – Довольно! Замолчите, сударыня, или я сумею заставить вас замолчать. И если вы не желаете быть расстрелянной, извольте выдать тотчас же всю провизию, что имеется в доме и приготовить обед, а также отвести комнаты для меня и моих солдат.

И грубо толкнув хозяйку дома, он совсем дерзко заключил:

– Эй, пошевеливайтесь! Если не хотите, чтобы с вами было худо, извольте повиноваться тотчас же, шутки с нами коротки! Не то – суд и расстрел!

ГЛАВА XII
Ночной посетитель

Пальба по городу давно умолкла… Воцарилась сравнительная тишина. И в маленькой квартирке Ганзевских настала также ночная тишина, нарушаемая только храпом германцев, расположившихся в четырех комнатах, как у себя дома. Постели хозяев, диваны и сдвинутые кресла служили им ложем.

В распоряжении хозяев оставлена была одна прихожая, и здесь они кое-как устроились на ночь. Кролик спал на сложенном несколько раз шерстяном платке, разостланном на полу; вместо одеяла, он был прикрыт осенним пальто матери. Бедный мальчик поминутно вздрагивал и вскрикивал во сне.

Лина лежала на четырех стульях, сдвинутых вместе, с каким-то свертком, вместо подушек, в головах. Непривычное ложе не помешало ей заснуть крепким сном: пережитые волнения оказали свое действие. Спала и Гануся, протянувшись на полу, возле маленького паныча. Не могла только заснуть сама Зоя Федоровна.

Зоя Федоровна глубоко задумалась, сидя в кресле, в котором решила провести эту ночь. Где Янек? Что будет завтра с нею самой, с Кроликом, Линой и с верной Ганусей, – только знает один Бог…

Тихий, чуть слышный шорох на лестнице привлек внимание Ганзевской.

Как ни была потрясена и взволнована молодая женщина, она не могла не различить раздавшихся и, словно, крадущихся за дверью шагов. Эта дверь была не закрыта на задвижку и лишь притворена по приказанию грозных постояльцев. И глаза Зои Федоровны с испугом и надеждой устремились на дверь.

«Это Янек! Это возвращается он, дорогой, милый! – промелькнула в голове быстрая мысль. – Кто же, как не он, будет красться так ночью?»

Она рванулась вперед, вся дрожа от волнения и радости.

Дверь медленно и тихо отворилась…

С легким криком испуга Ганзевская отступила назад.

Порог прихожей переступил небольшого роста германский солдат, закутанный в шинель, и в каске, низко надвинутой на лоб.

В два прыжка молодая женщина отскочила в угол, где спали Кролик, Лина и Гануся, и закрыла их всех собственной Фигурой.

– Я не знаю… зачем вы пришли… но лучше убейте меня и не трогайте их, ни в чем неповинных, – прошептала она по-немецки, умоляюще складывая на груди руки.

– Успокойтесь, ради Бога… Или вы не узнаете меня? – услышала Зоя Федоровна молодой, придушенный голос, показавшийся ей до странности знакомым даже в этот миг волнения и тревог.

Рука незнакомца поднялась к каске… Скользнула на пол серая шинель, и Ганзевская увидела курчавую, черную голову и совсем юное, до странности знакомое, лицо…

Минута напряжения памяти – и она вспомнила.

– Дикарь! Дима! Откуда вы? – радостным шепотом, протягивая обе руки навстречу юноше, прошептала изумленная Зоя Федоровна.

– Объясню вам все потом… Сейчас нет времени, сейчас каждый миг дорог. Мы, я и мои товарищи пробрались к вашему городу… Необходимо произвести кой-какие разведки здесь и в окрестностях. Я и еще двое моих товарищей добыли военную прусскую форму. Маша – вы помните маленькую Машу, к которой вы так сердечно отнеслись когда-то в «Озерном»? – дала мне ваш адрес, по которому мне и удалось добраться до вас…

– Как, и Маша здесь?

– Да, и она тоже с нами, не здесь, конечно, всем нам здесь было бы опасно. Она скрывается вместе с остальными членами «Зоркой Дружины» в надежном месте. А я хотел вас просить именно о ней. Пока я и мои товарищи будут орудовать здесь, в окрестностях, не можете ли вы приютить у себя Машу? Мы были бы так благодарны за это. Хотя девочка и не отстает от нас и проявляет чудеса выносливости и мужества, но мы не можем рисковать больше ею.

– Да, да, конечно… Но, Боже мой! Каким образом вы очутились здесь? Лина болтала мне что-то о странном уходе вашем из дома, о котором говорил весь ваш город. Но, как вы попали сюда?

– Не надо, не надо, дорогая Зоя Федоровна! Я вам все объясню, потом, позднее, когда вы будете в безопасности и на пути в ваш фольварк…

– Но я не тронусь отсюда, пока мой муж не вернется к нам… Я не могу уехать без него! – произнесла в отчаянии Зоя Федоровна.

– А по-моему вы должны уехать. Ваш муж вне опасности. Он и прочие видные граждане города взяты в заложники до уплаты контрибуции. Но эта уплата состоится завтра, может быть, даже и раньше, насколько я успел узнать, и будет внесена коменданту города. Следовательно, ваш муж вместе с другими будет освобожден и присоединится к вам. Вам же здесь оставаться не следует. Позвольте мне вывести вас с ребенком. Я вернусь сюда снова, чтобы исполнить еще кое-что задолго до наступления рассвета; дождусь вашего мужа и укажу ему, где вы с семьей. Собирайтесь же в путь скорее. Мы проведем вас за городскую черту, выведем до ближайшего селения, а там вы найдете телегу и доедете до фольварка… Где ваш мальчик? Это он спит здесь? О, какой милый!

Зоя Федоровна слушала своего юного избавителя и ей казалось, что она видит все это во сне. Так неожиданно, так сказочно-внезапно было появление этого славного юноши в её разоренной квартире. И несмотря на всю необычайность и внезапность этой встречи, она не могла не заметить, как изменился этот мальчик, каким мужественным и смелым стало его лицо. Да, такому, несмотря на молодость, можно довериться вполне.

– Хорошо… Я сейчас подниму и соберу своих… Моя сестра здесь тоже… Вы помните Лину?.. Она несколько легкомысленна, и я боюсь ей рассказать про нашу встречу. Боюсь, что она испортит все дело. Вы же выйдите на лестницу и подождите нас там. Мы сейчас будем готовы.

И, сказав это, Зоя Федоровна подошла к Кролику и стала осторожно будить его, а Дима, снова накинув на себя серую шинель и каску, спешно вышел из прихожей квартиры Ганзевских.

ГЛАВА XIII
Кто идет?

– Кролик, мой мальчик, – наклоняясь над спящим ребенком, шептала, будя сына, Ганзевская. – Проснись…

Но мальчик спал тем крепким сном, которым способны во всякое время и при всяких обстоятельствах спать одни только дети.

Зато Лина поднялась на локоть и широко раскрыла испуганные глаза:

– Что такое? Ян вернулся? Господи!

– Нет, нет, но мы сами имеем возможность вырваться отсюда. А завтра присоединится к нам Ян.

И, сказав это, Зоя Федоровна быстро надела верхнее платье, помогла одеться Лине, разбудила Ганусю, и все трое принялись снаряжать спящего Кролика в дорогу. Затем молодая женщина с сыном на руках, а за нею Лина и Гануся вышли в сени.

– Опять они! – прошептала вдруг, едва устояв на ногах от испуга, Лина, лишь только они переступили порог квартиры.

Действительно, статный, белокурый и сероглазый германский офицер, а за ним и невысокого роста солдат шагнули навстречу женщинам. Другой солдатик, еще поменьше, вынырнул из темного угла сеней и, к немалому изумлению Ланы и Гануси, шепнул по-русски:

– Ради Бога, не пугайтесь… Это свои… друзья…

И тотчас же обернувшись к «офицеру», произнес по-немецки приложив руку к каске:

– Как прикажете поступить, господин лейтенант?

Тот, кого назвали «лейтенантом», нахмурил темные брови, многозначительно кашлянул и проговорил по-немецки нарочно настолько громко, чтобы его мог услышать проходивший в эту минуту мимо дома небольшой германский патруль.

– Господин майор приказал немедленно доставить пленных по назначению!

В полутьме, слегка озаренной заревом еще дымившегося пожарища, Зоя Федоровна разглядела странную улыбку, мелькнувшую на безусом лице юного лейтенанта. Затем невысокий тоненький солдат в форме баварского пехотинца, вместе с Димой, одетым в такую же форму, выстроились с другой стороны её и дрожащей от страха Лины.

– Марш! – скомандовал лейтенант и небольшая группа двинулась вверх по темной улице.

Страшное зрелище представлял теперь полуразрушенный немцами город. Многие дома были наполовину разрушены снарядами, в других все оконные и дверные окна разбиты… Разломанная, исковерканная мебель, вернее, разрозненные части её валялись здесь и там. Кой-где еще дымились спаленные дома.

– Кто идет? – то и дело раздавался грозный окрик немецких патрулей, попадавшихся им навстречу.

И всякий раз молоденький лейтенант отвечал одной и той же, словно заученной, фразой:

– По приказанию господина коменданта веду пленных на место назначения.

Удовлетворяясь таким ответом, патрули освобождали дорогу и пропускали вперед путников.

Таким образом «пленные» и их «конвой» миновали площадь магистрата и другие улицы, поровнялись с громадным зданием завода и подошли к городской заставе. Тут двое часовых, с ружьями наперевес, внезапно преградили им дорогу.

– Кто идет?

Много раз уже повторенная фраза опять уверенно и плавно раздалась в ответ.

Но часовые по-прежнему не спускали ружей.

– Пароль и пропуск – прозвучал снова голос одного из вих.

Минутное молчание… Недолгая пауза, показавшаяся целой вечностью для исстрадавшейся Ганзевской и ничего не понимавших и плачущих от страха Лины и Гануси.

И вдруг их молодой спутник, с погонами лейтенанта, внезапно затопал ногами и закричал сердито, наступая на солдат:

– Пропуск? Какой вам пропуск, когда мы поймали шпионов и по приказанию господина коменданта ведем их куда следует. – Дорогу нам, черт возьми!

Никогда еще, до этого случая, не был так доволен Марк Каменев своим совершенным знанием немецкого языка. Богатый мальчик, он с самого раннего детства был окружен иностранными гувернерами и превосходно говорил по-французски, по-английски и по-немецки. Теперь один из этих языков так неожиданно и кстати пригодился ему!

Столь властный начальнический тон повлиял невольно на часовых; они повиновались и, козыряя офицеру, пропустили его и его спутников за городскую черту. Здесь стояла артиллерия и не вошедшая в город пехота. Мимо неё, пользуясь сравнительною темнотою, маленький отряд пробирался дальше по направлению к лесу. Кавалерийский разъезд встретился им в полуверсте от заставы. Но он уже не был страшен Марку и его спутникам. Впереди, в нескольких сотнях шагах, грозно темнели гиганты-деревья глухого многоверстного леса.

– Ну, вот, теперь вы в безопасности, – после часовой ходьбы вступая под своды лесной опушки, с живостью оборачиваясь к усталым, измученным женщинам, произнес Марк. – Я не знаю, удастся ли нашим раздобыть вам телегу, которая доставит вас куда вы пожелаете. Я приказал членам «Зоркой Дружины» разыскать ее для вас, но их еще нет. Не угодно ли пока отдохнуть в нашем временном убежище, над устройством которого мы довольно поработали.

При этих словах Марк вынул из кармана маленький электрический фонарик и осветил им окружающую местность.

Зоя Федоровна, руки которой ныли от усталости под тяжестью шестилетнего крупного мальчика, с восторгом приняла предложение об отдыхе. И Лина, все продолжавшая находиться в полном недоумении, тоже мечтала о нем.

Слабый, чуть заметный огонек, ответно засиял в чаще.

– Там наша землянка, – произнес Марк, – временная стоянка «Зоркой Дружины». Там вы перекусите и отдохнете.

– И там же увидите еще одну старую знакомую, – добавил Дима с легкой улыбкой.

ГЛАВА ХIV
В землянке

Едва только Зоя Федоровна вступила в крошечное, наспех вырытое в чаще леса помещение, скорее похожее на логовище дикого зверя, нежели на людское жилище, как две смуглые, тонкие ручонки обвились вокруг её шеи.

– Барынька, миленькая!.. Уж как я рада вас видеть… Уж как счастлива, что Димушке с Марком и Стасем привелось вас найти в городе вашем…

В эту минуту в землянку вступила сестра Зои Федоровны. Маша ее сейчас же узнала, вспомнив, при какой обстановке обе они встретились в первый раз.

В сердце девочки, однако, не поднялось, не воскресло то чувство горечи и обиды, которое оставила в Маше эта первая встреча. И Маша, чуть завидев Лину, немедленно повернулась к ней и, со свойственной ей искренностью и восторженностью, заговорила:

– Здравствуйте, барышня! Не ожидали увидеть меня? Не ожидала и я вас вновь повстречать, и сказав это, Маша нерешительно протянула руку Лине.

Молодая девушка с самого пробуждения продолжала находиться, как во сне. Молодые «германцы» в касках, внезапное ночное путешествие, приход в лес и землянку и совсем уже неожиданная встреча с Димой и Машей, – все это так поразило, ошеломило Лину, что она не могла разобраться во всем случившемся.

Послышался едва уловимый звук из чащи и вдруг, при свете маленького костра, разложенного на дне землянки, хозяева и гости увидели в отверстие входа очертания приближающейся телеги.

– Вот и готово! Можете ехать туда, куда вам надо, – произнес Марк, обращаясь к Ганзевской.

– А ведь я хорошо сделал, не правда ли, послав наших на всякий случай разыскивать лошадь?

– Я не знаю, как благодарить вас, господа? – начала растерянная до слез Ганзевская. – Я не знаю ни целей, ни деятельности вашей, но судя уже по одному смелому и благородному поступку, который вы совершили сейчас, я могу сказать, что…

Проснувшийся в эту минуту Кролик помешал матери договорить.

– Мама, где мы? – широко раскрывая изумленные глазки, произнес ребенок. Ему наскоро и кратко объяснили в чем дело.

– Мосье Дима, я до сих пор не могу опомниться от неожиданности нашей встречи, – начала Лина, приходя в себя от своего недавнего испуга и снова принимая свой обычный кокетливый тон.

Но Диме было не до неё. Он стоял около Маши, держал руку девочки и говорил:

– Вот видишь, как все складывается отлично. Добрая Зоя Федоровна берет тебя с собою… Ты пробудешь у неё все время, пока мы не исполним того, что задумали, а потом снова присоединишься к нам…

– Но, Димушка! – послышался робкий, приглушенный слезами голосок.

– Мы так решили, Маша. Сейчас ты бы положительно стеснила нас… А у Зои Федоровны тебе будет отлично.

– О, в этом вы можете быть совершенно спокойны. О вашей маленькой Маше я буду заботиться не меньше, как о моем Кролике! – горячо вмешалась Ганзевская в беседу.

– Ну, а пока в путь-дорогу! Терять время не стоит. Завтра, надо надеяться, ваш супруг уже будет с вами… – сказал вдруг Марк, и жестом пригласил из землянки женщин и Кролика, которого он подхватил на руки и первым посадил в телегу.

Кучером взялся быть Сережка, который должен был довезти их до самого фольварка.

Маша, уезжавшая по желанию Димы и других членов «Зоркой Дружины», чуть ли не рыдала, расставаясь с ними, несмотря на все уверения Марка и Димы, что она вернется снова, лишь только они все уйдут подальше от занятого неприятелем города.

– Я приду навестить тебя в фольварк, как только можно будет! – успел крикнуть Дима своей маленькой приятельнице, когда телега двинулась под прикрытием деревьев.

– Тише, смотри, поезжай, Сережка! Чтобы шуму ни-ни… – строго приказал мальчику Марк. – А назад скорее, ты нам понадобишься… Ну, трогай! Айда, с Богом!..

И Марк махнул на прощанье своей германской каской.

ГЛАВА XV
Новая удача

Пока телега, под охраной Сережки, увозила Зою Федоровну с её семейством по направлению к фольварку, оставшиеся члены «Зоркой Дружины» разместились на полу землянки, вокруг Марка, и держали совет, что им опять предпринять.

– Вот, что я решил, – начал Марк. – Мы снова с Димой возвратимся в город, потолкаемся среди германцев, послушаем их разговоры, а затем один из нас незаметно проскользнет из города и возможно скорее и точнее доставит сюда вам все добытые нами сведения, а вы поспешите с ними к нашим ближайшим передовым разведочным отрядам. Благодаря этим постоянным непогодам, воздушная разведка сейчас не действует и, стало быть, будет не лишним, если мы приведем в известность количество и качество находящихся в городе германских войск.

– Мы заменим, значит, аэропланы, сыграем их роль! Это ведь восхитительно! – подхватил Лео.

– Да, да! – улыбнулся Марк. – Знание немецкого языка и добытые мундиры дадут нам вторичную возможность проникнуть в город и приобрести как можно больше необходимых сведений.

Мы с Димой пойдем туда, а вы же все по очереди дежурьте поблизости у заставы. А когда вернется Сергей, пусть распрягает лошадь, и ты, Малыш, верхом доставишь наши сведения на позиции. Ну, так мы идем. Помните, тот, кто нас будет поджидать у заставы, пусть наденет третий имеющийся у нас немецкий мундир.

– Я хочу быть этим третьим, Марк! – послышался звонкий и молящий голос Малыша.

– Нет, Владимир. Невозможно! Ты слишком мал ростом, никто не поверит в существование таких солдат. Утешься тем, что будешь доставлять на позиции добытые сведения. Это едва ли не самая важная из всех наших обязанностей.

При этих словах лицо Володи Рокотова просияло. Его роль оказалась далеко не из последних.

– Шутки в сторону, господа, – продолжал Марк. – Минута требует особенного напряжения. Когда вернется Сергей, – он и вы оба, Юзик и Веня, все трое заботьтесь о том, чтобы сведения Малыша доходили по назначению, то есть, иными словами, в случае возможного несчастья с ним – замените его. А для этого необходимо следовать за ним на расстоянии и непременно другой дорогой.

– Мы все сделаем, Марк! Мы на все готовы! – откликнулись двое самых младших членов «Зоркой Дружины», а чернокудрый Веня прибавил через минуту: – Мне только жаль, Марк, что за молодостью лет, я не могу нести более ответственного поручения.

– И мне тоже, – подхватил младший Ставровский.

– Ну, а теперь обнимемся, друзья мои! И если кому-либо из нас суждено погибнуть, пусть другие, так или иначе, отомстят нашим врагам.

– Да, Марк!.. Да, конечно!.. Все будет так, как ты решил!

Члены «Зоркой Дружины», пожав друг другу руки, не откладывая дела в долгий ящик, приступили тотчас же к осуществлению своего дерзкого предприятия.

* * *

Снова: «кто идет?» и часовые, преграждающие дорогу… И снова резкий повелительный голос лейтенанта.

– Разве не видишь? Свои.

Безукоризненное немецкое произношение и белокурая голова «лейтенанта» ввели в заблуждение и на этот раз неприятельский сторожевой пост.

Когда, не прибавляя шагу, спокойно, точно у себя дома, юноши переступили городскую черту, один из часовых бросил другому:

– Да вот, Ганс, служу я третий год, а таких молокососов, как этот офицер, еще не видал.

– И я тоже, Фриц. Я не думал, что нами будет командовать такая мелюзга! И рядовой подстать начальнику, тоже, видно, не далеко ушел от пеленок.

И солдаты неодобрительным взглядом проводили обоих юношей и снова принялись шагать вдоль заставы взад и вперед.

Полная тишина царила в городе. Немцы потушили пожары. На перекрестке улиц горел разложенный костер, вокруг которого грелись иззябшие патрули. К ним-то и направили свои шаги Марк и Дима.

– Кайзер и Фатерланд, – произнес подхваченный им на пути пароль Марк и, прикладывая руку к каске, обратился изысканно-вежливым тоном к начальнику патруля, молоденькому офицерику, оказавшемуся не старше самого Марка.

– Вы разрешите мне и моему денщику присоединиться к вам и погреться у костра?

– Прошу! Прошу! – ответил офицерик.

Солдаты, вскочившие было при появлении Марка и снова опустившиеся на землю по одному его жесту, потеснились давая место вновь прибывшим.

– Ба, да вы 275 принца Леопольда полка! Славного полка, от которого не осталось и трети! – неожиданно бросив взгляд на погоны Марка, вскричал немецкий офицерик.

– Увы! – с деланно-грустным видом отвечал Марк, сопровождая свои слова глубоким вздохом. – Увы! Наш славный полк полег почти поголовно.

– Но зачем же вы здесь? Ведь ваш корпус должен быть около…

– У меня есть поручение к командиру N-ского полка, – не моргнув глазом, поспешил ответить Марк. – Не знаете ли, где сейчас находится этот полк? – невинным тоном обратился он к своему собеседнику.

Тот подробно указал место позиции полка за пределом города.

Офицерик, начальник патруля, оказался очень откровенным. Марку и Диме, хмуро сидевшему поодаль, в кругу неприятельских солдат, удалось узнать, какие части и в каком количестве находятся в городе и в ближайшем соседстве с ним. Мало-помалу от численности и расположения городских войск перешли к обсуждению дальнейшего движения.

Марк и Дима насторожились. Словоохотливый, легкомысленный лейтенантик, очевидно, хвастаясь своей осведомленностью, подробно выкладывал Марку самые точные сведения о расположении германских корпусов.

И жадно глотая каждое его слово, юные члены «Зоркой Дружины» едва удерживались, чтобы не закричать от счастья.

Положительно, сама судьба посылала им на пути этого молоденького, неосмотрительного лейтенантика.

Пока Марк внимательно ловил каждое его слово, Дима, угрюмо насупившись, курил дешевую сигару, любезно предложенную ему одним из сидевших у костра солдат.

– Что вы так надулись, товарищ? – ударив его по плечу, спросил один из патруля.

– Когда только что попробуешь русского штыка, то тогда не до разговоров, – буркнул себе под нос Дима заранее выученную им у Марка Фразу и снова затянулся сигарою.

Его оставили в покое, изредка только осведомляясь, давно ли служит у лейтенанта и много ли русских отправил на тот свет.

На все вопросы Дима отвечал короткими, отрывистыми фразами.

Между тем Марк, добыл все нужные ему сведения, стал не торопясь прощаться с лейтенантом.

– Благодарю покорно! Теперь я отдохнул и мой Михель тоже, и мы можем отправиться дальше. Еще раз благодарю за указания.

И Марк, с чисто военной выправкой, щелкнул каблуками и пожал руку своему собеседнику. Потом сурово окликнул Диму:

– Ну, Михель, в путь!

И дрожа от охватившего их внутреннего смеха, оба юноши не спеша отошли от костра.

– А? Каково? Лучше чем мы думали! – потирая руки, бросил Марк, быстро шагая теперь бок о бок с Димой по опустевшим ночным улицам. – Теперь скоро уже рассвет. Но я еще успею дать до наступления его точные сведения нашим разведчикам. Стась уже ждет у заставы… Больше не придется, благодаря болтливости этого юнца, возвращаться сюда за ними. Мы узнали больше, чем надо, Вадим. Но завтра я буду здесь, чтобы помочь тебе выбраться отсюда. Завтра утром, да! И помни еще, Вадим, что тебе следует быть, как можно осторожнее и избегать встречи с тем молодцом, который случайно попал на постой к Ганзевским. Зоя Федоровна еще раз повторила это, уезжая.

– Пожалуй… потому что, признаться, у меня чешутся руки, когда подумаю о нем, – согласился с товарищем Дима.

– То-то же… Помни: проникни возможно осторожнее в квартиру Ганзевских и дождись где-нибудь в укромном уголке возвращения хозяина. Передашь ему все, что нужно, а там присоединись живо к нам.

– Понятно, не задержусь. До свидания, Марк!

– Желаю счастья, Дима!

Они крепко пожали друг другу руки и расстались.

Марк отправился снова к городской заставе; Дима зашагал по знакомой уже ему улице, где находилась квартира Ганзевских.

ГЛАВА ХVI
Опять удача

В то самое время, когда Дима готовился вступить в квартиру Ганзевских, из дверей вышла высокая фигура в теплом пальто и низко нахлобученной на лоб шапке. По бледному, растерянному лицу незнакомца, по выражению беспросветного отчаяния, которое сквозило в каждой черте этого измученного тревогою лица, юноша понял, кто был перед ним и проговорил, бросаясь к нему навстречу:

– Господин Ганзевский… не беспокойтесь за участь вашей жены и сына. Они вне опасности… Они скоро будут в вашем фольварке… Они получили возможность выехать туда… Не удивляйтесь моему костюму… Я русский… Старый знакомый Зои Федоровны и Лины. Я – Стоградский, Дима Стоградский… Может быть они говорили вам кое-что о нашей семье… Но сейчас не время распространяться… Уходите скорее… Зоя Федоровна ждет вас с сыном… Они находятся сейчас по дороге в ваш фольварк. Поспешите туда же…

Совершенно опешивший, Ганзевский не мог произнести ни слова. Но постепенно он пришел в себя и стал спешно расспрашивать обо всем юношу.

Быстро, волнуясь и фейерверком выбрасывая слова, Дима вкратце изложил все случившееся и вскользь упомянул о том, как они – юные разведчики, находясь по соседству с городом, узнали о нашествии и разгроме города и поспешили на выручку знакомой семье.

Ганзевский рассыпался в благодарностях, но Дима уже не слушал его.

– Спешите же уходить отсюда… Ведь у вас есть пропуск, да? – торопил он Ганзевокого.

– О, да, контрибуция внесена коменданту еще ночью задолго до назначенного часа и в виду такого рвения нас, заложников, выпустили из плена до утра, – горько улыбнулся пан Ян.

– Ну, вот, и слава Богу! Ступайте с Богом… Ведь дорогу в Фольварк вы знаете?

– Да… Разумеется… Но вы, мой смелый мальчик, вед вы последуете за мною?

Дима несколько смутился при этом вопросе.

Нет, Дима находил, что ему еще рано отсюда уходить. Он решил остаться здесь, продолжать выслушивать и высматривать то, что может принести хотя бы какую-нибудь пользу святому делу защиты родины. Да, он останется здесь. Шинель немецкого солдата и эта каска помогут ему проникать как можно глубже в кружки здешних солдат. Правда, он не владеет немецким языком в таком совершенстве, в каком владеет им Марк, но эта не помешает ему, Диме, назваться австрийским сопляком галичанином, случайно попавшим на прусскую службу. Теперь-то он уже может вполне избежать встречи с Германом фон Таг. Ему незачем больше идти в квартиру Ганзевских, и все это к лучшему.

Между тем сам хозяин этой квартиры, Ганзевский, все еще медлил уходить и звал с собой Диму.

– Я буду спокойнее, милый юноша, если вы уйдете вместе со мной, – уговаривал он Диму.

– Да, да, я пойду следом за вами, – произнес тот, краснея в темноте за свою вынужденную ложь и был несказанно счастлив тому, что пан Ян поверил ему наслово и, крепко пожав еще раз его руку, отошел от него и исчез в темноте.

Дима же направился туда, где горели костры немцев, разложенные их патрулями на площадях и перекрестках…

Минуя костер, у которого какой-нибудь час назад он грелся с Марком, Дима подошел к разъезду неприятельских драгун, окружавшему догоравшие головни поленниц посреди площади. Их лошади, привязанные к какой-то, тянувшейся тут же неподалеку изгороди, медленно жевали овес, подвязанный в мешках к мордам животных.

Драгуны сидели в самых непринужденных позах и говорили все зараз, не слушая друг друга.

– Доброй ночи, – произнес громко по-немецки Дима, выступая из темноты.

– Доброй ночи, коллега! Ба, да он еще совсем младенчик! – пробасил пожилой усач в узкой шинели, окинув презрительным взглядом пехотинца.

– Чтобы быть храбрым, не надо быть верзилой! – произнес Дима плохим немецким языком и гордо выпрямился.

– Да вы не пруссак, милейший, – протянул изумленно другой драгун.

– Кто вам сказал, что я называю себя пруссаком? – вопросом на вопрос ответил Дима. – Я австрийский славянин, из Галиции, но по некоторым обстоятельствам служу в вашей армии.

– О, наша армия! – гордо подхватил третий драгун, едва дослушав сказанное.

– О, да! – произнес Дима не без доли пафоса.

– Молодчинище! У самого ни намека на усы, а говорит, как истый солдат! – пришел в внезапный восторг один из драгун и потянулся целоваться с Димой.

Тот брезгливо подобрал губы.

– А говорят, будто сам победоносный кайзер будет скоро к нам сюда? – бросил он словно невзначай.

Тут солдаты, один перебивая другого, стали подтверждать слова юноши. За рассказом о скором приезде на этот фронт, в «завоеванные» русские города, германского императора, последовал рассказ о том, где находится сейчас кронпринц и другие важные германские военачальники. Потом Дима узнал о местопребывании главного штаба германской армии и о том, куда намерены враги направить цеппелины и где сбросить с них свои зловещие бомбы.

За этой беседой время не шло, а бежало вперед.

Счастливый сознанием не без пользы проведенной им среди врагов ночи и имея возможность к добытым сведениям Марка присовокупить еще новые сведения, с легким сердцем Дима распрощался с драгунами и двинулся к заставе.

ГЛАВА ХVII
Вновь фон Таг

Ночь уже минула. Серый, безжизненный рассвет прорезал мглу и напомнил об утре. Где-то прозвучал рожок горниста, затем другой, еще и еще. Этим, по-видимому, созывали солдат и офицеров, разместившихся в разных частях города, в разных зданиях и квартирах.

Путь Димы лежал мимо квартиры Ганзевских. Иной ближайшей дороги к заставе юноша не знал. Надвинув на нос каску и подняв воротник шинели, он быстро шагал по знакомой уже улице.

– Кто вы? – услышал позади себя громкий немецкий окрик Дима.

Он рванулся вперед, делая вид, что не принял на свой счет обращения, но в тот же миг тяжелая рука опустилась ему на плечо.

– Halt! Отвечайте, когда вас спрашивают!

Перед ним стоял седой, красноусый полковник, с орденом в петличке.

– Какого полка? – еще сердитее бросил он юноше.

– 275-го, герцога Леопольда! – прикладывая руку к козырьку, как по заученному, ответил Дима.

– Что? Что за ерунда? Такого полка сейчас нет в нашем корпусе… Он почти весь уничтожен, и остатки его отправлены в Пруссию. Каким образом вы очутились здесь?

Дима побледнел.

Полковник и почтительно стоявшие позади него два офицера буквально пронизывали его глазами.

– Ну, что же, дождусь я ответа или нет? – загремел снова полковник и топнул ногою.

В это самое время на звуки его гневного голоса из дверей соседнего дома выскочил молоденький улан. За ним еще несколько других. Все они почтительно вытянулись в струнку перед начальством, поедая его взглядами.

А полковник свирепел с каждой минутой все больше и больше.

– Да вы дезертир, что ли? Убежали из своей части? Отвечайте же, или я…

Полковник поднял руку и изо всей силы тряхнул за плечо Диму.

От этого движения каска, едва державшаяся на голове юноши, покачнулась и медленно поползла в бок. Еще немного, и она упала на землю, обнажив курчавую голову и лицо, ничего общего с немецким типом не имеющее.

В тот же миг стоявший у порога соседнего дома молодой уланский офицер вскрикнул от изумления и неожиданности.

Полковник обернулся на его крик.

– Что такое, барон фон Таг?.. Что случилось? – бросил он нетерпеливо по адресу юноши, который оказался его знакомым.

Герман, едва владея собою, выступил вперед. Улыбка нескрываемого злого торжества проползла по его лицу и засветилась зловещим блеском в его маленьких глазах.

– Господин полковник, я знаю этого юношу… В мою бытность в России я встречал его там… Он – русский и сейчас, очевидно, очутился у нас как шпион, господин полковник… – прозвучал с убийственной отчетливостью ответ молодого барона.

Дима вздрогнул и невольно поддался назад.

Но Герман и сопровождавшие его уланы словно предчувствовали его движение и в один миг окружили его.

Полковник пристальным зорким взглядом измерил всю фигуру Димы, потом перевел глаза на Германа, с тем же торжествующим лицом стоявшего перед ним.

– Барон Фон Таг, я не имею основания вам не верить. Поручаю вам этого мальчишку. Потрудитесь доставить его коменданту с моей запиской… – и, сказав это, полковник вырвал из своей записной книжки страничку и набросал на нее несколько строк. Потом он махнул рукой уланам и отошел со своими офицерами.

– Пожалуйте за мною, господин Стоградский! Вы видите, где нам пришлось встретиться? – зашипел Герман, лишь только он очутился один на один с Димой.

И так как тот все еще молчал, он подошел к нему почти вплотную и проговорил глухим, сдавленным от бешенства, голосом по-русски:

– Вот ты когда попалось, русское животное! Сама судьба бросает тебя в мои руки. Надеюсь, ты еще помнишь, что за мною остался должок?.. О, барон Фон Таг никогда не забывает обид, а тем более нанесенных ему оскорблений. Ты мне жизнью теперь ответишь за все. А сейчас марш вперед… Ты слышал, что приказал господин полковник?

И так как все еще не успевший придти в себя Дима продолжал стоять, не двигаясь, как вкопанный, улан изо всей силы толкнул его в спину кулаком.

– Это тебе за старое… За тот вечер, помнишь? О, это еще начало только… Готовься к самому худшему, мой дружок, будь уверен, тебе не дадут пощады, – шипел разъяренный Герман в то время, как его солдаты грубо трунили над пойманным шпионом.

Едва устоявший на ногах Дима, ничего не слыша и не понимая, между рядами солдат машинально двинулся вперед.

ГЛАВА XVIII
У порога вечности

Как в тумане происходило все дальнейшее… Как будто не его, Диму, а кого-то другого уланы, во главе с Германом фон Таг, привели в здание магистрата. Как будто не он, Дима, а тот же другой, предстал перед глазами генерала, один вид которого красноречиво говорил за то, что пощады от него ожидать нельзя.

Генерал, окруженный целой толпой офицеров, сидел за столом в богатой зале городского магистрата. Там же было собрано около десятка городских обывателей, бледные, взволнованные, ожидавших своей участи.

Приведшие Диму уланы, грубо толкнули юношу к группе этих несчастных.

– Еще один шпион, ваше превосходительство, – прикладывая руку к каске, проговорил, вытягиваясь в струнку перед генералом, Герман.

Тот смутно взглянул в сторону Димы.

– Совсем еще мальчишка, – процедил он сквозь зубы.

Потом подписал какую-то бумагу, почтительно поданную ему адъютантом и, подозвав к себе пальцем другого офицера, коротко, отрывисто бросил по-немецки, махнув в сторону пленных мужчин и женщин:

– Расстрелять!

Невыразимое отчаяние вызвало это слово в группе пленных. Кто-то громко вскрикнул. Кто-то тихо заплакал. Кто-то простонал: «Дети, мои дети! Что будет теперь с вами?»

В тот же миг подоспевшие солдаты окружили маленькую группу и, с саблями наголо, повели куда-то.

Дима шел вместе с другими, машинально передвигая ноги. О том, что ему грозила смерть, может быть всего через несколько минут, он и не думал даже.

Ночь давно уже минула и короткое ноябрьское утро окончательно вступило в свои права. Моросил дождь.

Пленники, окруженные теперь полуротой пехоты и теми же уланами во главе с Германом фон Таг, гарцевавшем на лошади рядом с пожилым офицером, назначенным для выполнения приговора, прошли несколько улиц и приблизились к городской заставе. Пленные поняли из этого, что ужасное событие произойдет за городской чертой.

Один Дима продолжал еще не понимать того, что должно было произойти через самое непродолжительное время.

Но вот отряд конвойных остановился, и пленные тоже остановились… Солдаты бросились к ним и стали выстраивать несчастных в шеренгу.

Герман Фон Таг близко подъехал к офицеру, остановившемуся в стороне, и шепнул ему что-то. Тот удивленно поднял брови, потом медленно кивнул головой.

Фон Таг дал шпоры коню и подлетел к группе пленных, с ужасом следивших за всеми приготовлениями.

Отыскав глазами Диму, он схватил его за руку и выдвинул вперед.

– Какая честь ждет тебя, мальчишка! В виду важности твоего преступления, господин офицер приказал расстрелять тебя первым, – произнес он с затаенным злорадством, глядя в спокойное лицо юноши.

И тут только Дима понял вполне ясно то, что его ожидало… И на мгновение острый прилив отчаяния охватил его. Но только на одно мгновенье…

«Господи, Ты видишь, что я тоже хотел быть полезным… нужным родине… хотел помочь… хотел… Не удалось, значит… По крайней мере, я искуплю смертью мою оплошность», – пронеслось в мыслях мальчика, и он стал спокойно следить за тем, что делали враги.

Солдаты выстроились в шеренгу как раз против группы пленных. Двое из них подошли к Диме, отделили его от прочих приговоренных. Один схватил его за руки, другой стал завязывать ему носовым платком глаза.

Внезапно вся кровь прилила к лицу юноши. И, сверкнув глазами, он рванул с глаз повязку и далеко отшвырнул ее от себя.

– Не надо… пустите… Я никогда не был трусом! – произнес чуть внятно Дима.

Затрещала дробь барабана… Поднялись стволы ружей, и дула их направились в грудь приговоренного, стоявшего впереди других.

– Все кончено… Боже, прости меня… Мама… Ни… Левушка… Маша… Прощайте… мои дорогие! Все прощайте! – вихрем пронеслось в голове Димы последняя мысль….

– Казаки! Казаки! – послышался вдруг отчаянный крик со стороны луга, прилегающего к лесу, и рука офицера, готовая была дать знак к залпу, безжизненно повисла плетью вдоль тела. Прямо на него бежал рыжий подросток с бледным перекошенным от страха лицом, за ним другой такой же бледный мальчик, и наконец третий, с трясущимися от волнения губами.

– Казаки в лесу! – крикнул рыжий, бросаясь к офицеру. – Они уже близко, они будут сейчас здесь!

Тот встрепенулся в седле, как ужаленный.

– Полурота, назад! В город! – крикнул во все горло пруссак и во весь опор ринулся к заставе. За ним стремительно побежала его полурота.

– Спасен! – промелькнуло с быстротой молнии в мозгу Димы. – Спа…

Он не договорил… Грянул короткий револьверный выстрел… Мелькнуло точно где-то в тумане далеко, далеко искаженное бешенством лицо Германа Фон Таг, что-то с силой ударило в грудь Димы, и он медленно пополз в отверзшуюся под его ногами черную пропасть.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Какая светлая, какая милая комната! Как чисто-чисто выбелены стены… А эти белоснежные койки с сетчатыми матрацами, на которых так удобно лежать…

Но почему-то несносно давит грудь? Словно камнем, и трудно пошевелить пальцами, а голову совсем не оторвать от подушки. Да и мысли такие отрывочные, туманные… Где же он, Дима? Порой над ним склоняются озабоченные лица.

Особенно рельефно и четко он видит два. Оба знакомые, оба дорогие.

Но кто они он не может разобрать, не может припомнить. Безостановочно слышится какое-то плесканье, не то журчанье невдалеке. Может быть это волны синего озера бьются о крутой берег? И опять открывается внезапно темная пропасть и опять Дима стремглав летит в нее…

– Он не будет жить, доктор? Он не выживет, мой бедный мальчик?

– Бог с вами, сударыня, не следует так рано приходить в отчаяние… Будем надеяться и бороться до последней возможности.

– Ради Бога, спасите его, доктор, ради всего святого!

– Все будет сделано, сударыня, и ваш юный герой останется с вами, чтобы еще долго вас радовать и утешать.

– Димушка! Милый Димушка!

– Не надо плакать, тише… Ты можешь его взволновать. Он каждую минуту может придти в себя.

– Ах, Петр… И подумать только, что мы так мало знали этого благородного ребенка!

– Успокойся, родная! Господь не для того вернул его нам, чтобы взять его снова от нас…

Петр Николаевич, как умеет, утешает жену.

Две недели тому назад они получили депешу от Ганзевских с извещением о том, что Дима тяжело ранен, находится у них в фольварке, и что они ждут только случая, доставить его в госпиталь, в Варшаву.

И Всеволодские, захватив детей, немедленно помчались туда же.

Зоя Федоровна с мужем с величайшими затруднениями доставили все еще не приходившего в себя Диму сначала в полевой лазарет, а оттуда в главный варшавский военный госпиталь.

А Дима все еще не приходил в себя. Последним впечатлением, последнею сознательною мыслью мальчика был крик: «Казаки, казаки!», появление на загородном лугу Сережки, Вени и младшего Ставровскаго и последовавшее вслед за тем отчаянное бегство полуроты германцев. И потом страшный удар в грудь… Искаженное лицо Германа и что-то темное, непонятное и непроницаемое, как мрак, что окутало его, Диму, и повлекло куда-то вниз, куда – неизвестно…

Не потеряй тогда Дима сознания, он узнал бы, что никаких казаков и не было поблизости, что Сережка, Веня Зефт и Коля, издали завидя страшные приготовления германцев, рискнули на отчаянный, смелый поступок.

Зная страх неприятеля перед одним словом «казаки», они рискнули обмануть германцев ради спасения жизни Димы и других приговоренных к расстрелу пленных. И их замысел увенчался успехом, германцы бежали, позабыв о казни.

Бежали и освобожденные так неожиданно пленные. Один только Дима остался на месте. Товарищи нашли его истекающим кровью, с простреленной грудью, и сначала отнесли в землянку, а потом доставили к Ганзевским в фольварк.

В ясный декабрьский день открыл впервые глаза Дима. Белые фигуры двух сестер милосердия одновременно склонились над постелью раненого. Но вот подошла третья и тихо шепнула:

– Надо приготовить его к встрече с вами… не следует волновать его… Он еще так слаб…

Но Дима успел уже бросить беглый взор на окружающих и разглядеть знакомые лица «сестриц».

Его исхудалое лицо озарилось светлой, бесконечно милой улыбкой:

– Мама… Ни… Родные, вы здесь?.. Как я счастлив!

И протянул к ним худенькие руки.

С заглушенным криком счастья мать и сестра обняли его…

А потом начался праздник… Праздник души недавнего дикаря. Никогда еще не думал Дима, что его так любят. Нежные ласки и заботы родной семьи окружали его теперь… Отчим, мать, Ни, оба брата наперерыв старались угодить медленно выздоравливающему юноше.

От потери крови и серьезной, сложной раны Дима был еще очень слаб.

Нечего было и думать снова возвращаться к прежней жизни бойскаута в полной превратностями, случайностями «Зоркой Дружине». Необходимо было ехать домой, отдохнуть, залечить рану, укрепиться духом и телом.

На этом настаивали родные, так решил и он сам, видя, что иначе поступить безрассудно. Перед отъездом из лазарета члены «Зоркой Дружины» навестили Диму.

С какой горячностью обнимались друг с другом юные братья-разведчики.

На груди Марка белел небольшой крестик – знак военного отличия. Такой же крестик был прислан и Диме, но из боязни слишком взволновать, только что начавшего поправляться юношу, его родные до поры до времени скрыли от него о лестной награде.

Наступил, наконец, день отъезда. Бледный, исхудалый до неузнаваемости, Дима, опираясь на руку отчима и Никса, вошел в вагон того поезда, который должен был умчать его с семьею домой, на север.

Юлия Алексеевна и Левушка следовали за ним, стараясь предугадать каждое движение больного. Бледное юное лицо Димы и почетный военный орден, уже висевший на его груди, обращали на него все взоры.

Ни, оставшаяся работать в качестве сестры милосердия в одном из варшавских госпиталей, Маша с семьей Ганзевских, у которых она осталась теперь на время, пришли проводить Диму.

И члены «Зоркой Дружины» были тут же все в сборе.

Юлия Алексеевна в благодарность Сережке за спасение сына обещала взять его на свое попечение по окончании войны.

До её же окончания Сережка решил продолжать свою разведочную службу среди других членов «Зоркой Дружины».

Собравшись тесной группой на дебаркадере вокзала, друзья Димы не сводили глаз с дорогого, успевшего заслужить всеобщее расположение, товарища.

А Юлия Алексеевна не могла достаточно налюбоваться своим юным сыном. Недавно угловатый, грубый и нелюдимый «дикарь», Дима оказался смелым, отважным героем.

А другие, такие же мужественные юные герои посылали ему с платформы вокзала свой последний прощальный привет.

Марк, братья Ставровские, Сережка, Веня и Малыш махали шапками, кричали добрыми, молодыми голосами: – Счастливого пути, Вадим! Поправляйся и возвращайся обратно! Члены «Зоркой Дружины» будут часто и подолгу вспоминать тебя.

И в ответ на это, бледное лицо раненого расцветало светлой улыбкой.

Примечания

1

Под словом «настрелять» нищие подразумевают – собрать милостыню.

Вернуться