Название книги:

Взорви эти чертовы двери! И другие правила киноделов

Автор:
Майкл Кейн
Взорви эти чертовы двери! И другие правила киноделов

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Издано с разрешения Сэра Майкла Кейна, его агентов Peters, Fraser & Dunlop Ltd. и The Van Lear Agency.

Научный редактор Таисия Круговых

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав

© Майкл Кейн, 2018

All rights reserved. No part of this publication may be reproduced, stored in a retrieval system, or transmitted, in any form or by any means without the prior written permission of the publisher, nor be otherwise circulated in any form of binding or cover other than that in which it is published and without a similar condition being imposed on the subsequent purchaser.

This edition is published by arrangement with The Peters Fraser and Dunlop Group Ltd and The Van Lear Agency LLC.

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2021

Шакире, Ники, Наташе, Тэйлору, Аллегре, Майлзу – и вам


Введение

В свой первый приезд в США – случилось это сразу после съемок «Элфи»[1] – я сидел в лобби отеля «Беверли Хиллз» и вдруг услышал шум вертолета, приземляющегося в парке напротив. Портье сообщил мне, что посадка в парке строго запрещена. Мы подошли к дверям посмотреть на беспардонного нарушителя закона, думая, что это, может быть, президент Соединенных Штатов или как минимум владелец отеля «Беверли Хиллз». Но из густого облака пыли на противоположной стороне залитого солнцем бульвара Сансет показался не кто иной, как Джон Уэйн во всей своей красе и полном ковбойском облачении. Его почти двухметровую фигуру сложно было не узнать. Я стоял раскрыв рот. Он меня заметил и сменил траекторию движения, направившись прямиком ко мне.

– Тебя как звать, парень? – спросил он.

– Майкл Кейн, – ответил я.

– Ах, точно, – кивнул он, узнав меня. – Видел тебя в «Элфи».

– Так точно, это я, – ответил я. От моего обычного красноречия вдруг не осталось и следа.

– Ты станешь звездой, попомни мое слово, – промолвил Уэйн, по-свойски приобняв меня. – Но одно дело стать звездой, а другое – ею оставаться. Запомни: чтобы сохранить свой звездный статус, говори тихо, медленно и – поменьше.

– Спасибо, мистер Уэйн! – выпалил я.

– Зови меня Дьюк[2], – он толкнул меня в плечо кулаком, развернулся и ушел.

Мне, амбициозному молодому актеру, впервые приехавшему в город мечты – Лос-Анджелес, – такое и не снилось. И, надо сказать, совет Уэйн дал отличный – для того, кто собирается всю жизнь играть в вестернах и произносить реплики, исключительно сидя на лошади. Говори тихо и медленно, чтобы не спугнуть лошадей, и поменьше, а то лошади, не дай бог, сбегут. Но едва ли его совет пригодился бы мне: ведь я собирался играть самых разных персонажей, в том числе тех, кто отличался многословностью и не проводил большую часть жизни в седле (к счастью).

Мне часто задают вопрос: что бы вы посоветовали тем, кто лишь начинает актерскую карьеру? Много лет я отвечал одно и то же: «Никогда не слушайте стариков вроде меня». До того как Джон Уэйн поделился со мной своей мудростью, я только и делал, что спрашивал у старых матерых актеров, что мне делать и как быть; и все они в голос твердили: бросай актерство.

Но с возрастом я начал размышлять о своей жизни, как свойственно старикам, и понял, что за шестьдесят лет в кино и восемьдесят пять прожитых лет кто только не давал мне мудрый совет – и Марлен Дитрих, и Тони Кёртис, и Лоуренс Оливье. Немало мудрых уроков я усвоил и из своего опыта: блистательный успех и многочисленные катастрофические провалы многому меня научили. Тогда-то я и понял, что к некоторым советам, возможно, и стоит прислушаться. Именно поэтому теперь отвечаю: не слушайте тех, кто говорит: «Никого не слушайте».

Эта книга – результат моих размышлений. Я решил вспомнить все, что со мной произошло: рассказать, как парень из лондонского Элефант-энд-Касл очутился в Голливуде и как кутила Элфи стал дворецким Бэтмена Альфредом. Описать свои успехи и неудачи, радости, горести и борьбу, комедию и драму жизни, ее романтику и трагичность и среди всего этого выделить усвоенные уроки и поделиться ими не только с начинающими актерами, но и со всеми читателями.

Некоторые из этих уроков непосредственно связаны с актерским ремеслом. Но я все-таки надеюсь, что каждый из вас найдет в них что-то для себя. Не всем приходится пробоваться на роль, но в некотором смысле вся наша жизнь – пробы: в жизни каждого наступает момент, когда ради желаемого приходится выложиться и показать себя наилучшим образом. Возможно, вам не придется учить роль наизусть, но какая-то подготовка не будет лишней. И конечно, каждому приходится сталкиваться со сложными людьми и искать равновесие между профессиональной и личной жизнью.

Для того, чтобы стать звездой киноэкрана, требуются все те же качества, что и для того, чтобы стать звездой в любой другой области (только в нашем случае нужно чуть больше везения).

А что, если вам дела нет до «мудрых» советов какого-то старика? Что ж, надеюсь, даже в этом случае мой рассказ вас заинтересует. Ведь я поведаю вам историю своей жизни – кое-что из нее вы, вероятно, уже знаете, что-то нет, но обещаю: это увлекательная история, с участием многих известных людей; она поможет понять, как я стал тем, кем стал, какие ошибки совершил, чему научился и как весело мне было в процессе.

Увы, совет Джона Уэйна никогда для меня не сработал бы. Вот я и не думаю, что мои советы непременно сработают для вас. Я вырос в другом мире, он сильно отличается от того мира, в котором мы сейчас живем, и мне, молодому белому актеру из рабочего класса, начинавшему свою карьеру в 1950–1960-е, пришлось столкнуться с совершенно иными проблемами, чем те, с которыми сталкиваются нынешние молодые актеры.

Я также знаю, что в жизни мне повезло, и я не раз оказывался в нужном месте в нужное время. Я был обычным парнем из рабочей среды; в 1960-е годы тысячи актеров не хуже и не лучше меня пытались пробиться на экран, но у меня вышло, а у них – нет. Я отдаю себе отчет в том, что удача была ко мне благосклонна. Помню я и о том, что в 1960-е белые ребята из рабочего класса начали наконец мелькать на киноэкранах, для них стали писать роли, но пройдет несколько десятилетий, прежде чем это удастся актерам и актрисам с другим цветом кожи. Мне понадобилось много десятков лет, чтобы понять, как сложно приходилось женщинам в кино, как они сражались не только за роли, но и за достоинство и элементарное уважительное отношение – и не только в кино, но и в других профессиональных областях. Эта борьба до сих пор не окончена.

Повезло мне и в личной жизни: мы с моей женой Шакирой вместе уже сорок семь лет и прожили чудесную жизнь. У меня есть две замечательные дочери, три любимых внука и несколько близких друзей, всегда готовых меня поддержать.

Без везения не добьешься успеха ни в кино, ни в жизни. Но мне не только везло. Удача не раз поворачивалась ко мне спиной, и я никогда не почивал на лаврах. Я упорно трудился, совершенствовался в своем ремесле, старался не упускать ни одной возможности и шел вперед, когда другие опускали руки.

Секретной формулой успеха не обладает никто. Никто не гарантирует вам богатство и славу; мало того, я настоятельно не рекомендую к ним стремиться! Многие актеры знают о нашем деле столько же, сколько я, и даже больше. Но если вам интересно, как одному везунчику – то бишь мне – удалось пробиться, как я преодолевал неудачи и выжимал все возможное из любого подвернувшегося шанса, совершал кучу ошибок, но пытался учиться на них, занимался любимым делом и получал от него удовольствие, – слушайте.

Часть 1. Начало

Глава 1. Неважно, где все начинается

«…У вас под ногами целое состояние! А вы не видите этого!»

Уолтер Хьюстон – Хамфри Богарту в фильме «Сокровища Сьерра-Мадре» (1948)

Бывает, я оглядываюсь вокруг, потом вспоминаю, с чего я начинал, еще раз оглядываюсь и думаю: как это возможно? Да чтобы мне так повезло? Не может быть. Вы меня разыгрываете. Все случившееся со мной до сих пор кажется несбыточной мечтой. Урок первый: я – ходячее доказательство того, что любой человек независимо от происхождения может всего добиться. Ключевое слово «может» – может добиться, но не факт, что добьется. Как я уже сказал, я ничего вам не гарантирую.

Я родился очень давно, примерно миллион лет назад – в 1933 году. В год моего рождения в Англии свирепствовал худший экономический кризис за всю ее историю; впрочем, через шесть лет о кризисе и думать забыли, так как случилось кое-что похуже – Вторая мировая война.

Мать моя была уборщицей, и на момент моего рождения у нее уже был один сын – хотя об этом я узнал лишь после его смерти, так как мать скрывала факт его существования, любила и ухаживала за ним втайне от всех[3]. Отец работал грузчиком на рыбном рынке в Биллингсгейте. Это был умный человек, не получивший между тем никакого образования: он закончил всего несколько классов, что для представителя рабочей среды того времени являлось обычным делом. Жили мы в тесной двухкомнатной квартире в доме викторианской постройки, стоявшем в Кэмбервелле. В те времена Кэмбервелл считался одним из беднейших районов Лондона; впрочем, тогда весь Лондон был гораздо грязнее и прокопченее, чем сейчас. От улицы нас отделяло три лестничных пролета; от единственного туалета во дворе – пять. Я болел рахитом – болезнью нищих, ослабляющей кости, – и ковылял по ступенькам в ортопедических скобах.

 

Через три года после моего рождения на свет появился мой брат Стэнли, а еще три года спустя началась Вторая мировая. Лондон подвергся бомбардировкам люфтваффе, и нас с братом – мне было шесть, брату три – эвакуировали, разделили и передали в разные приемные семьи. Моя оказалась весьма неласковой: мне выдавали дневной паек из банки сардин и куска хлеба, а на выходные, когда семья уезжала, запирали в чулане под лестницей. Как только немцы прекратили бомбить железную дорогу, мать приехала и спасла меня, еле живого, но к тому моменту у меня успели развиться клаустрофобия, сохранившаяся до сих пор, и полное неприятие жестокости к детям.

В шестнадцать я закончил школу, провалив половину экзаменов, и какое-то время перебивался случайными заработками в конторах. В восемнадцать меня призвали в армию и сначала отправили в послевоенную Германию, оккупированную войсками союзников, а потом – воевать с коммунистами в Корею.

В те годы классовое расслоение в Великобритании ощущалось острее, чем в любой другой стране, и я ежедневно убеждался в том, что нахожусь на низшей ступени иерархии. Разумеется, где-то в мире люди жили еще хуже, но тогда я об этом не догадывался. Я знал лишь одно: я был беден и принадлежал к рабочему классу.

Незавидное положение для начала любой карьеры, а для карьеры в кино – особенно. Но мне, Морису Джозефу Миклуайту – а именно так меня звали тогда, – мое детство никогда не казалось плохим. Я не знал другой жизни, меня любили, мои мать и отец были прекрасными родителями, и даже в худших моментах находилось что-то хорошее.

К примеру, Вторая мировая – самое ужасающее и трагическое событие XX века – мне, шестилетнему, казалась величайшей удачей. Когда нас с братом и матерью эвакуировали во второй раз, из пропахшего гарью Лондона мы переехали в идиллический Норфолк, где я мог сколько угодно бегать на свободе, дышать свежим воздухом и воровать яблоки из соседских садов. Я сдружился с громадной тягловой лошадью по имени Лотти, и та стала мне как родная. Все химикаты пошли на взрывчатку и боеприпасы, и целых пять лет мы ели чистейшие овощи и фрукты, выращенные без удобрений. И хоть у нас не было ни сахара, ни сладостей, ни газировки, нам бесплатно выдавали апельсиновый сок, рыбий жир, солодовый экстракт и витамины. Для многих переход на военные пайки был связан с лишениями, но не для меня – в войну мой рацион существенно улучшился. Я избавился от рахита и стал расти не по дням, а по часам.

Из-за войны у меня появилась возможность сдать так называемый экзамен «одиннадцать плюс»[4] и поступить в хорошую грамматическую школу[5] – не каждому парнишке из рабочей семьи так везло. Отец ушел на войну, пережил Дюнкерк, Эль-Аламейн и освобождение Рима; у меня до сих пор сохранилась открытка, присланная им из Дюнкерка на мое шестилетие, и четки, полученные им в благодарность от Папы в сорок четвертом. Он вернулся уставшим, погрустневшим, но его возвращение служило ежедневным напоминанием о нашей удаче. Каждый день на протяжении шести военных лет мы жили в страхе получить телеграмму с печальной вестью – и какое счастье, что не получили. Когда мы вернулись в Лондон после войны, мне было двенадцать; по-прежнему тощий, как тростник, я вытянулся до шести футов и уже тогда был на голову выше отца. Нас переселили в новостройку в Элефант-энд-Касле. Там было электричество, горячая вода, настоящая ванна, холодильник, а главное – туалет не на улице. Мы в жизни такого не видывали. Нам это казалось роскошью.

С малых лет я усвоил урок: любая трагедия, даже катастрофа, может обернуться чем-то хорошим лично для вас. Я научился искать хорошее в кошмарных обстоятельствах. Вспоминая военные годы, я понимаю кое-что, о чем тогда не догадывался (а зря): если у меня получилось, надежда есть у всех. Даже если вы начинаете с самых низов, у вас есть шанс подняться и заявить о себе.

Что бы ни подбросила вам жизнь – учитесь извлекать максимум из обстоятельств

Детство не выбирают. Родителей не выбирают, как и среду и время, когда родиться. Но в любых обстоятельствах можно чему-то научиться. Сейчас я понимаю, какие превосходные уроки извлек из своего бедняцкого детства, в котором было и хорошее, и плохое. Отец учил меня стремиться к большему, чем предопределено социальным положением и средой. Мать научила меня всему, что нужно, чтобы вырваться из нищеты и добиться успеха. Вместе они стали моим буфером и обеспечили мне отличный старт; благодаря им я всегда твердо стоял на своих двоих.

Мой отец был умнейшим человеком, с прекрасным чувством юмора. Мы с братом считали его героем. Он мог собрать радиоприемник из запчастей с нуля. Читал и писал он не очень хорошо, как многие люди его поколения, и из-за неграмотности своей мог браться лишь за ручной труд. По характеру он никогда не был весельчаком-кокни[6]. Он так и не смог стать по-настоящему счастливым. Глубоко недовольный своими жизненными обстоятельствами, он утратил всякую надежду их изменить. Я часто смотрел на него и думал: чего бы он достиг, будь у него образование? И понимал: черт, значит, мне надо учиться, иначе я закончу как он: буду вставать в четыре утра каждое утро и грузить мороженую рыбу, а потом спускать всю получку на скачках. Отец умер в больнице святого Фомы, когда ему было всего пятьдесят шесть. Я был с ним в тот день. В его карманах нашлись три шиллинга и восемь пенсов, и это все, что он мог предъявить после того, как всю жизнь вкалывал как ломовая лошадь. Выйдя из его палаты, я поклялся, что добьюсь в этой жизни большего и моя семья никогда не будет прозябать в нищете.

Мать способствовала моему успеху самым непосредственным образом: ведь именно благодаря ей мне досталась первая роль. Я, трехлетний карапуз, должен был открывать дверь своим коллегам по спектаклю – местным сборщикам долгов (те, впрочем, не подозревали, что тоже играют роль). Произнеся единственную фразу: «Мамы нет дома», я захлопывал дверь у них перед носом и бежал вверх по лестнице в нашу крошечную квартирку.

Мне нравится эта история; к тому же она полностью правдива. Но на самом деле мама дала мне гораздо больше.

Благодаря ей я стал таким, какой есть.

Когда отец ушел на войну, мне было шесть, а моему брату Стэнли – три. Когда отец сел в армейский грузовик и уехал, мать не плакала. Она повернулась к нам, посмотрела на нас серьезно и сказала:

– Ваш отец уехал. Теперь вы должны заботиться обо мне вместо него.

– Конечно, мам, – кивнули мы в унисон. – Мы позаботимся. Не переживай.

Разумеется, это была неправда. Разве могли мы, два малыша, о ней позаботиться? К тому же мама наша была не робкого десятка и сама смогла бы за себя постоять. И хорошо, что смогла, ведь отца не было четыре года. Но именно тогда, в тот торжественный момент, я впервые в жизни ощутил ответственность, которую пронес через всю жизнь. Я всегда ощущал необходимость заботиться о своих близких, а если мне это не удавалось, испытывал ужасное чувство вины.

В то же время мама научила меня отдыхать, веселиться, смеяться и относиться к себе с юмором. Жизнь у нее была не сахар, но, в отличие от отца, она не разочаровалась в ней и не жалела себя. Она любила смеяться, с улыбкой воспринимала все унижения и тяготы нищеты, неизбежной для жены игрока. Шесть лет высматривала парнишку-посыльного в дурацкой кепке – не несет ли похоронку? – и всю жизнь хранила в тайне сам факт существования Дэвида, своего любимого первенца.

Именно мама не дала мне заболеть звездной болезнью, когда я стал популярным.

Когда я вырос (немного) и остепенился (чуть-чуть), мама каждую неделю приходила к нам на обед в воскресенье (мы с моей женой Шакирой поселились в Виндзоре). Иногда на обеде присутствовали только мы, иногда заходили друзья – и многие из них были знаменитостями киноиндустрии. Однажды в воскресенье, сразу после окончания съемок фильма «Человек, который хотел стать королем» – приключенческой комедии 1970 года, действие которой происходит в выдуманном государстве на границе с Индией, – к нам в гости пожаловали великий режиссер Джон Хьюстон и продюсер Джон Форман. Работать с ними, как и с моим коллегой Шоном Коннери, сыгравшим вторую главную мужскую роль в этом фильме, было одним сплошным удовольствием.

Так вот, гости жевали ростбиф, а мама тем временем обсуждала с Форманом цены на молоко. Ее искренне интересовал этот вопрос, потому что цены на молоко недавно выросли аж на два пенса, и Джон, конечно, согласился, что это совершенно никуда не годится. Мама всегда оставалась собой и относилась к любому человеку как к равному.

А еще она превосходно разбиралась в людях и с ходу могла определить, хороший ли перед ней человек и стоит ли ему доверять. Она знала, что в людях самое ценное. Помню, однажды, в 1970-е, на приеме в моем доме, где собралось множество звезд и успешных людей – были там и Питер Селлерс, и Лайза Миннелли, и Шон Коннери, и Нанетт Ньюман, и Роджер Мур, – мама тихонько спросила меня:

– А это кто?

Я взглянул туда, куда она показывала – через комнату, полную кинозвезд, – и ответил:

– Это очень известная актриса, мам. Очень, – и назвал ее имя. Актриса действительно была очень популярна и необыкновенно красива и жизнерадостна; звезда любой тусовки.

– Не нравится она мне, – сказала мама, поджав губы. – Совсем не нравится.

– Почему, мам? – спросил я.

– Она со всеми в этой комнате пообщалась, кроме меня, старой. Она не любит стариков.

Голливудский блеск любому вскружит голову. Для этого и нужны рядом люди трезвомыслящие – они не дадут потерять почву под ногами.

Но главное, что дала мне и моим братьям наша мама (пожалуй, братьям даже больше, чем мне, ведь я был более самостоятельным и мог сам о себе позаботиться), – безусловная, абсолютная, преданная любовь. Любви было так много, что моим самым ясным детским воспоминанием о Рождестве осталось не то, что отец воевал, не то, что подарков было мало, – нет; я помню, как мама резала единственную карамельку из праздничного пайка острым ножом ровно пополам, чтобы нам с братом досталось поровну. Нож соскользнул, она поранилась и на минуту вышла; вернулась с забинтованным пальцем и продолжила пилить конфету, пока та наконец не разломилась надвое. (Отец тоже меня любил, но был не силен в выражении эмоций.)

Если с детства вы окружены любовью, во взрослом возрасте вам не составит труда демонстрировать свою любовь к окружающим. Когда родилась моя первая дочь Доминик, я был молод, беден и нередко испытывал отчаяние. Мне не всегда удавалось быть таким отцом, каким я хотел. Но все, что я сделал правильно, я сделал благодаря матери; если я и был хорошим отцом для Доминик и моей второй дочки Наташи и хорошим дедом для моих трех внуков, то это лишь потому, что мама окружала нас, своих трех сыновей, безусловной любовью, для которой не существовало ни преград, ни предрассудков.

 

Скажу больше: в какой-то степени именно благодаря маме мне удалось завоевать расположение Шакиры, с которой мы вместе прожили уже сорок семь лет. Я столько раз рассказывал о том, как встретил свою жену, как ухаживал за ней и безнадежно влюбился в нее, что она умоляла меня не повторять эту историю снова. По этой причине, если вы не слышали эту невероятную историю о том, как мне несказанно повезло, вам придется поискать ее где-то еще – не в этой книге! Однако мало кто знает о том, как моя потрясающая, элегантная, умная жена прониклась ко мне расположением. Мне-то всегда казалось, что дело в моем неотразимом обаянии кокни и сногсшибательной внешности, но однажды я подслушал ее интервью для одной газеты. «Что привлекло вас в Майкле?» – спросил репортер, а Шакира ответила: «Его отношение к матери».

У большинства успешных людей есть история о хорошем учителе, способствовавшем их успеху, и я не исключение. Директриса деревенской школы в Норфолке мисс Линтон была грозной и суровой женщиной лет шестидесяти с необычной для женщины стрижкой – точь-в-точь как у моего отца, казалось мне тогда. Она была не замужем, выкуривала сто сигарет в день и с нами, детьми, вела себя без нежностей. Но спустя некоторое время ее отношение ко мне смягчилось. Она заинтересовалась мной, стала давать мне дополнительные уроки, тренировала со мной технику чтения, научила играть в покер, чтобы я лучше считал. В конце концов именно благодаря ей я сдал экзамен в грамматическую школу. В жизни не видел ее счастливее, чем в тот день, когда она подбежала ко мне на деревенской площади и сообщила, что я поступил: я был первым ребенком из деревенской школы, кому это удалось.

Мисс Линтон стала первым человеком, кого я полюбил помимо непосредственных членов моей семьи. Поначалу меня пугала эта странная незнакомая женщина, но постепенно я стал воспринимать ее как вдохновляющую личность, изменившую течение моей судьбы, и образец человеческой доброты. Знала ли она, что научила мальчика, к которому отнеслась как к собственному сыну, тому, что первое впечатление часто бывает обманчивым?

Я поступил в грамматическую школу, но был не лучшим учеником. Школа, куда я перешел после войны, пришлась мне совсем не по вкусу, и чувство было взаимным. Я прогуливал при любой возможности. Основные знания о мире я получал из книг и кино. Я читал «Нагие и мертвые» Нормана Мейлера, «Отныне и вовек» Джеймса Джонса, смотрел «Сокровища Сьерра-Мадре», «Мальтийского сокола» и «Африканскую королеву» Джона Хьюстона. Эти книги и фильмы стали для меня возможностью сбежать от мрачной, тягостной послевоенной реальности. Они показывали, что мир гораздо больше того, что я видел поверх руин разбомбленных зданий и сквозь густой лондонский смог. Я не стану рекомендовать прогуливать школу тем, кто хочет чего-то добиться в жизни, но, если уж так случится, знайте: нет лучшей замены школе, чем кинотеатр и публичная библиотека.

Слон (так все называли район Элефант-энд-Касл[7], причем обычно любое упоминание о Слоне сопровождалось суровым немигающим взглядом – мол, туда лучше не соваться) был местом не для слабонервных. С ранних лет я понял, как важно иметь друзей, которые в случае чего могут за тебя заступиться.

Самой опасной бандой Слона в 1950-е были фарцовщики, а после – тедди-бои (потомки фарцовщиков). Это были отчаянные, вспыльчивые и очень опасные ребята. Что мог поделать с ними пятнадцатилетний тощий парнишка вроде меня? В наше время в Слоне у одиночек не было шансов. Именно поэтому мне тоже пришлось вступить в банду. В нашей банде состояли по большей части веселые и спокойные ребята. Мы не ходили по улицам в поисках приключений.

Я вспомнил о своей юности в 2009 году, когда вернулся в Слон на съемки фильма «Гарри Браун» и познакомился с местными парнишками – те ошивались вокруг места съемок, а в итоге мы позвали их в качестве статистов (фильм стал дебютом талантливого молодого режиссера Дэниэла Барбера). Я с удивлением и радостью обнаружил, что эти ребята не прочь поговорить о своей жизни со мной, стариком, а когда они начали рассказывать о своем житье-бытье, я понял, как все изменилось в моем родном Слоне, и не в лучшую сторону. Наш блочный дом был маленьким и тесным, но мы могли считать его своим: у нас был свой маленький сад, свой забор, своя входная дверь. За дверью меня ждала любящая семья; я получил приличное образование. А эти ребята жили в ветхих многоэтажках, полных опасных углов и отделенных друг от друга темными переулками; семейные обстоятельства у многих были крайне тяжелыми, а школу пришлось бросить. В наше время неблагополучные подростки выпивали и дрались на кулаках; теперь на смену спиртному и дракам врукопашную пришли наркотики, холодное и огнестрельное оружие. А главное – им некуда было пойти; у них не было никаких перспектив.

Большинство людей не понимают, что, объединяясь в банды и группировки, молодежь поступает так не для того, чтобы нападать. Мы делали это, чтобы никто не напал на нас. Ребята, которые попадают в банды, не такие уж и плохие; они делают подобный выбор (вполне разумный, в сущности), пытаясь таким образом защититься.

Сам того не подозревая, в банде я овладел полезными актерскими навыками. Я приучился изображать из себя крутого парня, который ничего и никого не боялся, хотя на самом деле боялся всего и вовсе не был крутым. Научился наблюдать и слушать, считывать людей с первого взгляда, определять их характер и настроение. Враждебны ли они? Стоит ли им доверять? Способны ли они к насилию?

Когда я стал актером и подолгу сидел без работы, из банды меня выгнали: во-первых, я не мог угощать ребят выпивкой в пабе, когда была моя очередь (это была обязанность каждого), а во-вторых, всех актеров считали слабаками, а значит, в банде мне было не место. Тогда я вступил в другую банду, состоявшую как раз из безработных актеров, писателей и музыкантов. На нас никто не нападал с ножом, но вместе нам все равно было спокойнее. Сейчас мне почти девяносто лет, мои друзья умирают, и поддержать товарища чаще всего означает прийти к нему на похороны. Но как бы вы ни называли своих друзей – бандой, группировкой или как-то еще, – суть в том, что без них никуда. Всем нужны люди, которые принимают нас такими, какие мы есть, и готовы поддержать нас в любой ситуации. С друзьями жить веселее.

Когда мне исполнилось восемнадцать, меня и всех моих друзей призвали на военную службу. Я два года прослужил пехотинцем в Британской армии.

Когда мой отец ушел на войну, во мне впервые зародилось чувство ответственности; в подростковые годы на опасных улицах Слона я продолжил учиться мужественности, но окончательно стал мужчиной после армии, попав на войну с Кореей. Ничего хуже службы в Британской армии со мной в жизни не случалось. Окидывая взглядом прожитые годы, я понимаю, что худшего кошмара, чем служба в Корее, не бывало в моей жизни ни до, ни после. Но я также понимаю, что это был самый ценный для меня опыт.

Тренировочный лагерь стал тяжким испытанием моих физических и моральных сил. За восемь недель, что я провел в нем, я не припоминаю, чтобы куда-то шел: мы только бегали, ползали по тренировочной площадке, маршировали, преодолевали препятствия – и снова бегали. А в любую свободную от этих дел минуту чистили форму (всем она была или мала, или велика) и устаревшее обмундирование. Пусть наши мундиры не подходили по размеру, пусть оружие давало сбои, зато все было начищено до блеска. Во время всех этих занятий нас подбадривали рявканьем хмурые сержанты, устало выполнявшие свою задачу – сделать из никчемных оболтусов боеспособных солдат.

Сначала меня направили в послевоенную Германию в составе сил союзников, но там я почти постоянно отбывал наказание за единственную провинность – умение читать. Дело в том, что я, как человек грамотный, прочел армейские правила и знал, что нам, рядовым, можно, а что нельзя. Из-за такой наглости начальство превратило мою службу в сплошную чистку картошки; меня оставляли дежурным в части, пока остальные шли в увольнительную в город, и заставляли скоблить дощатый пол в дежурке старыми бритвенными лезвиями.

Но вы бы знали, как я мечтал вернуться к картошке и лезвиям, очутившись в Корее, в траншее, кишащей самыми наглыми и хитрыми в мире крысами, лицом к 38-й параллели, за которой меня ждали два миллиона озлобленных китайцев.

Отправившись воевать в Корею, я больше всего боялся оказаться трусом. Я боялся, что мне захочется сбежать. Несколько раз я чудом избежал смерти: стоя на страже в первую ночь на передовой; под снайперским обстрелом; наткнувшись на двухметровую змею. Тогда-то я и понял, что трусом не был. Да, я испугался до смерти, но не струсил. Отчасти меня закалило обучение в тренировочном лагере. Но, думаю, не обошлось и без помощи отца – тот учил меня боксировать, стоя на коленях, когда я был ростом ему по пояс, и в конце каждого поединка сбивал меня с ног и объявлял: «Продул!» – а потом всегда заставлял отыгрываться. Но главное – во мне самом было что-то, что не давало сбежать. Я и не знал, что во мне это есть; понял только на войне.

Как-то раз, черной, влажной ночью, кишащей москитами, настала моя очередь идти в патруль на нейтральную полосу с двумя товарищами и офицером. На середине пути мы почуяли запах чеснока и сильно испугались: китайские солдаты жевали чеснок, как американцы – жвачку, и этот запах предвещал беду. После войны я много лет не переносил чеснок в пище. Такие же неприятные ассоциации вызывало у меня оливковое масло – в детстве мама капала его нам в уши, чтобы вычистить серу. Мысль о том, чтобы полить маслом салат и съесть его, казалась мне отвратительной, но это было тогда, а не сейчас. Сейчас я привык, а ушам моим уже ничего не поможет: я стал совсем глухим.

Но вернемся к моему рассказу. В ту ночь на нейтральной полосе я испытал не страх, а гнев – пылающую, раскаленную ярость – при мысли, что меня вот так, ни за что, убьют в этой ужасной вонючей дыре, а у меня даже шанса пожить толком не было; я не успел осуществить ни одну свою мечту. И я решил, что если умру, то заберу с собой на тот свет как можно больше народу. Я не собирался сдаваться без боя. Мои товарищи со мной согласились, и мы бросились навстречу врагу.

1Фильм 1966 года режиссера Льюиса Гилберта. Прим. пер.
2Прозвище Уэйна; в переводе с англ. – герцог. Прим. пер.
3Дэвид, первенец Эллен, матери Кейна, рожденный вне брака, страдал эпилепсией в тяжелой форме и находился в психиатрической лечебнице. Лишь после смерти Эллен семья узнала, что мать навещала его каждую неделю, о чем никто не подозревал. Прим. пер.
4Экзамен, который сдают в Великобритании и Ирландии в 11–12 лет, после окончания начальной школы. По его итогам детей распределяли в три школы: грамматическую (считалась лучшей), «новую среднюю» и «среднюю техническую». Система существовала до 1970-х годов. Прим. пер.
5Полностью финансируемые за счет государства средние школы, после окончания которых у учеников открывались наибольшие перспективы. Прим. пер.
6Так называют выходцев из низших слоев населения Лондона и соответствующий диалект. Прим. пер.
7В переводе с английского – «Слон и замок». Прим. пер.
Бесплатный фрагмент закончился. Хотите читать дальше?

Издательство:
Манн, Иванов и Фербер
Книги этой серии:
Поделиться: