banner
banner
banner
Название книги:

Архив сельца Прилепы. Описание рысистых заводов России. Том II

Автор:
Яков Бутович
Архив сельца Прилепы. Описание рысистых заводов России. Том II

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Кроме Подарка, Помпадура и группы кугушевских кобыл в заводе Аркаса, я еще однажды чисто случайно встретил кугушевского жеребца, который тогда был уже стариком. Проезжая по Елисаветградскому уезду, я увидел возле одного имения белого жеребца редчайшей красоты. Его вел под уздцы конюх, и видно было по всему, что эту лошадь холят и берегут. Жеребец произвел на меня сильнейшее впечатление, и я спросил конюха, что это за лошадь. Конюх назвал мне имя, которое я сейчас забыл. Желая узнать породу жеребца, я зашел в контору. Жеребец оказался лошадью завода князя Кугушева, а имение принадлежало товарищу городского головы Одессы г-ну Протопопову. Владелец имения был в Одессе, и тогда я поинтересовался у конторщика, не продадут ли мне эту лошадь. «Что вы, – последовал ответ, – наш барин в нем души не чает, от него у нас замечательные полукровные и рабочие лошади». И много было на юге таких никому не ведомых, но замечательных кугушевских лошадей, которые, подобно их отцу или деду Павлину 1-му, производили полукровных лошадей высоких достоинств. Теперь, увы, все это сметено и уничтожено революцией. Когда люди очнутся, то придут в ужас от того, что натворили, но Полкана 6-го не создадут и потомков Полкана 5-го не воскресят!

Вернусь к заводу Н.Н. Аркаса. Его владелец не жалел денег на содержание завода, лошади у него недурно воспитывались, хорошо кормились, вовремя заезжались и даже несли тренировку. При заводе всегда был наездник. Завод производил хороших по себе рысистых лошадей, которые продавались по хорошей цене. В спортивной литературе 1890-х годов, преимущественно в журнале «Коннозаводство и коневодство», можно найти корреспонденции из Елисаветграда с описанием знаменитой в то время Георгиевской ярмарки. В этих корреспонденциях нередко с большой похвалой говорилось о лошадях этого завода. Ничего выдающегося по резвости и ничего призового Аркас не создал, но я думаю, что в этом меньше всего были виноваты его лошади. Да, Аркас был коннозаводчик, который мог много сделать, но он прошел мимо коннозаводской истины, не заметив ее.

Завод П.А. Значко-Яворского

Скажу несколько слов о заводе П.А. Значко-Яворского, главным образом для того, чтобы показать, как не следует вести завод, а равно и заводить его, если не предполагаешь серьезно им заниматься. Значко-Яворский принадлежал к очень богатой семье херсонских дворян, в свое время игравшей значительную роль в этой губернии. Семья была не чужда и коннозаводскому делу: некогда один из Значко-Яворских имел выдающийся завод верховых лошадей, один из лучших на юге России. В мое время представители этой семьи уже обеднели, не играли в губернии прежней роли и были помещиками средней руки. Их богатство, их влияние – все это было в прошлом.

Пётр Аполлонович Значко-Яворский в молодости служил во флоте, а выйдя в отставку, поселился в своем имении при деревне Крутоярке Елисаветградского уезда Херсонской губернии и всецело посвятил себя сельскому хозяйству. Вернее сказать, всецело посвятил себя праздной, а потому довольно скучной жизни в деревне. Хозяйство у него шло кое-как, но недурное имение позволяло все же прилично жить и ни в чем не нуждаться. Значко-Яворский был чрезвычайно добрый, простой и недалекий человек. Небольшого роста, коренастый, некрасивый, он к тому же как-то странно передвигался: можно было подумать, что на суше он чувствует себя хуже, чем на море, и он действительно утверждал, что море – его стихия и только на корабле он твердо стоит на ногах. Нечего и говорить, что он постоянно носил морскую форму. Впрочем, почти все херсонские дворяне носили либо форменные фуражки тех полков, где служили в молодости, либо даже мундиры. И вот этому добродушному и недалекому человеку пришла в голову мысль завести рысистый завод. Лошадей он любил, как, впрочем, и всякий деревенский житель, но решительно ничего в них не понимал. Почему ему вдруг пришла мысль завести конный завод? Думаю, дело было так.

Значко-Яворский осенью сидел у себя в деревне. Погода стояла отвратительная, на дворе была непроходимая грязь, и он, конечно, слоняясь по дому, невероятно скучал. В это время казачок доложил ему, что из Ели саветграда или Бобринца приехал комиссионер. Это было развлечение, и Значко-Яворский очень обрадовался. Комиссионер хорошо выбрал момент – знал, что именно в такую пору будет принят любезно, его выслушают, а может, удастся сделать какое-нибудь дело и заработать хороший куртаж. Выложив сначала все елисаветградские или бобринецкие новости, рассказав, что такой-то помещик столько-то на прошлой неделе проиграл в карты, а такой-то устроил там-то дебош, сообщив цены на хлеб и на скот, комиссионер затем вкрадчиво предложил хозяину выгодное дело: «Пётр Аполлонович, отчего бы вам не купить рысистый конный завод? Вы такой знаменитый знаток лошади, у вас остается столько кормов, а тут всё будут подбирать кони, а потом вы будете их хорошо продавать и класть денежки в карман. А кто лучше вас умеет продать и надуть нашего брата?» Значко-Яворский самодовольно улыбается. «У Бутовича есть завод, у Якунина есть завод, у Аркаса есть завод, граф Стенбок берет призы. Чем вы хуже их? Почему бы и вам не иметь завод и не брать призы?» – «Денег нет», – отвечает Значко-Яворский. А сам думает, почему бы действительно не завести завод, и тогда в скучные осенние дни появилось бы дело: ходить на конюшню, гонять жеребят, делать выводки. А затем уже мерещится ему Одесса, беговой ипподром, призы, кутежи в Гранд-отеле и в «Шато-де-Флёр», а может, и Москва с ее оживлением, шумом и знаменитыми бегами… Значко-Яворский задумывается, а комиссионер, который читает в его душе, как в открытой книге, видит, что клюнуло, и продолжает уговаривать: «Деньги что, пустяки, денег не нужно: дадите вексель – и лошади будут ваши. Ваш вексель – те же деньги, все равно что чек на государственный банк!» – «Сколько просят за завод и кто продает?» – спрашивает Значко-Яворский. «Продается завод княгини Абамелек, – отвечает комиссионер. – Девять кобылиц за четыре с половиной тысячи. Это прямо даром. Целый завод! А княгиня купила этих кобыл за десять тысяч. Поиграла, ей надоело, и теперь управляющему велено завод продать. Вы же сами знаете, у этих больших людей всегда капризы и фантазии». Значко-Яворский решает купить завод: деньги небольшие, он знает, что княгиня Абамелек купила этих кобыл у Воейковой и заплатила за них дорого, цена подходящая, а главное, будет занятие и он перестанет скучать.

Полагаю, что нарисованная здесь картина верна и подобный диалог между помещиком и комиссионером действительно имел место. Словом, однажды, неожиданно для всех, Значко-Яворский купил у княгини Абамелек ее рысистый завод и стал коннозаводчиком.

Перейду теперь к фактической стороне дела. Так же неожиданно лет за пять до этого завела завод княгиня Абамелек. Для нее в заводе М.В. Воейковой было куплено десять или двенадцать кобыл, и новый завод начал существовать. Однако затея эта быстро надоела княгине, и завод был назначен в продажу. Его купил Значко-Яворский. На первых порах молодой коннозаводчик рьяно взялся за дело. Он сейчас же отправился в Елисаветград и, не приняв еще кобыл и даже не видев их, стал искать производителя. Он приехал ко мне на Конский Хутор посоветоваться, какую лошадь купить ему в производители завода, причем у него было очень «скромное» требование: он хотел приобрести знаменитую лошадь, и не дороже чем за 1000 рублей! Посмеявшись, я сказал ему, что это невозможно, и посоветовал купить серого Гранита завода Емельяновых, лошадь недурную и давшую бежавший приплод в заводе графа Стенбок-Фермора. Гранит продавался в Елисаветграде очень дешево и был куплен Значко-Яворским за 350 рублей. К сожалению, Гранит вскоре пал и Значко-Яворский остался без жеребца. Купленные случайно кобылы оказались недурны: как-никак они происходили из завода М.В. Воейковой и были голицынских кровей. Если бы Значко-Яворский после Гранита купил хорошего жеребца, знал бы лошадь и серьезно занимался делом, он отвел бы от этих кобыл неплохих упряжных лошадей и впоследствии мог бы иметь вполне порядочный маточный состав. Но беда была в том, что Значко-Яворский в лошадях ничего не понимал, а потому купленный им после Гранита жеребец решительно никуда не годился. Это был вороной Рокот (Дудак – Рогнеда), р. 1893 г., завода княгини М.М. Голицыной. Значко-Яворский купил его в Петербурге у знаменитого присяжного поверенного Коробчевского и с гордостью показал мне аттестат. Я должен был его разочаровать. «Что вы наделали, Пётр Аполлонович, – сказал я, – ведь Рокот вам совершенно не подходит! У вас воейковские кобылы, а Рокот того же завода». Затем я растолковал Значко-Яворскому, что М.М. Голицына – мать М.В. Воейковой, что Рокот и кобылы Воейковой происходят из Лопандинского завода. Значко-Яворский очень огорчился, но я его утешил словами о том, что он может крыть Рокотом купленную у меня кобылу Быль и пять-шесть других маток своего завода: Ветряную-Мельницу завода графа Рибопьера, Гильдянку завода Синицына, Нерпу завода Остроградского и других. Узнав от меня, что Рокот не полубрат воейковских кобыл, а только в родстве с ними, Значко-Яворский решил крыть и их. Я смолчал, ибо толковать этому коннозаводчику, что делать инбридинг на голицынских лошадей не следует, было совершенно бесполезно. Уже в то время я несколько раз указывал в печати, что голицынские лошади, обладая несомненной резвостью, не имеют легких, изящных, воздушных ходов. Когда смотришь на бег голицынской лошади, так и кажется, что она везет воз в пятьдесят пудов – настолько тяжел ее ход. Словом, по моему мнению, голицынским лошадям не хватало таланта. При инбридингах же получалось закрепление этих ходов. Я не стал толковать об этом Значко-Яворскому, потому что ясно понимал: он все равно ничего у себя в заводе не отведет.

Действительно, Значко-Яворский поиграл в лошадки несколько лет, затем завод сам собою сошел на нет, превратившись в скопище дешевых упряжных лошадей. Вел свой завод Значко-Яворский безобразно: плохо кормил, не работал молодняк, много кобыл холостело, дохло, а молодежь, которая доживала до четырехлетнего возраста, продавалась на ярмарке даже не в Елисаветграде, а в Бобринце в среднем по 150–175 рублей за голову.

 

Зачем я описал этот завод? Я сделал это с определенной целью: показать, в каких условиях иногда находились лошади орловской рысистой породы. Ведь завод Значко-Яворского был далеко не исключением. В то время в России было, к сожалению, немало заводов, которые возникали так же. Лошади орловской породы сплошь и рядом ставились в невозможные условия существования, и это, конечно, принесло величайший вред породе в целом. Говорите после этого, что орловский рысак малоконстантен и прочее, как это делают метизаторы. Все они сознательно закрывают глаза на подобные факты из прошлого породы. Чего только не пережила в России орловская порода! То лошадей плохо кормили, то их совсем не работали, а когда начали работать, то применяли варварские приемы тренировки; то вели заводы так, как вел свой завод Значко-Яворский, то покупали производителей с таким же знанием и пониманием дела, как этот коннозаводчик. Словом, за весьма редким исключением орловская порода за все время своего существования пребывала в отвратительных условиях. И несмотря на это, она не выродилась, продолжает существовать и давать таких лошадей, как Крепыш, Эльборус и другие!

Орловский рысак талантливее американского. Движения у него изящнее и разнообразнее, сердца больше, формы лучше. Воспитайте, господа метизаторы, несколько поколений орловского рысака так, как воспитывают своего рысака американцы, и вы тогда увидите, на что способен орловский рысак!


Завод наследников Д.С. Щербинского

Поездку на завод наследников Д.С. Щербинского я предпринял, чтобы увидеть, а если представится возможным, то и купить знаменитую по своим бегам на юге России белую кобылу Разлуку завода А.А. Терещенко. Разлука (Бережливый – Людмилла), родная сестра известного производителя Пегаса, родилась в 1888 году и была на три года моложе брата. Щербинский купил ее у Терещенко, когда кобыле было четыре года. Она тогда блестяще бежала в Одессе и показала выдающуюся резвость 2.26. Кобыл подобной резвости в то время можно было пересчитать по пальцам. Закончив призовую карьеру, Разлука поступила в завод своего владельца, который вскоре после этого умер. В те годы я уже следил за деятельностью интересовавших меня кобыл и был удивлен, что дети Разлуки не появляются на ипподроме. Я решил съездить на завод наследников Щербинского, узнать, в чем дело, осмотреть Разлуку и постараться ее купить. Я был юнкером кавалерийского училища и, воспользовавшись осенним отпуском, собрался в путь. То, что я увидел в этом заводе, привело меня в ужас и преисполнило скорбью за орловского рысака. Я был еще совсем молодым человеком, а потому особенно близко принял к сердцу трагическую судьбу таких знаменитых лошадей и сожалел о них.

Щербинского я не знал. О нем мне сообщил его бывший управляющий, почтенный старик, живший в имении на покое. Д.С. Щербинский был одним из членов-учредителей Новороссийского общества поощрения рысистого коннозаводства и большим любителем лошади. Ему принадлежал унаследованный от отца завод полукровных лошадей упряжного сорта, где начиная с 1870-х годов рысистая кровь преобладала. Этот завод пользовался известностью на юге, производил главным образом крупных вороных лошадей, и его постоянными покупателями были немцы-колонисты, которых так много в Новороссийском крае. В 1890 или 1892 году Щербинский, не оставляя прежнего дела, купил много интересных лошадей выдающегося происхождения, завел призовую конюшню и создал второй завод, уже чистопородный, с явной целью производить призовых лошадей. Что сталось с этим вторым заводом, я скажу ниже.

Д.С. Щербинский был сыном генерал-лейтенанта С.Ф. Щербинского, бывшего начальника 20-го округа военных поселений южной России и начальника штаба резервной кавалерии. Он родился в 1835 году в городе Вознесенске, где, как известно, во времена Николая I была сосредоточена резервная кавалерия. Первоначальное образование Д.С. Щербинский получил в Одессе, в Ришельевском лицее, после которого был зачислен в Михайловское артиллерийское училище. После блестящего окончания курса в училище он был выпущен в гвардейскую конную артиллерию, где прослужил восемь лет, а затем, из-за слабого здоровья, вышел в отставку и навсегда поселился в своем имении Николаевке Ананьевского уезда Херсонской губернии. Обладая очень большими средствами, Д.С. Щербинский жил широко, но был образцовым хозяином и увеличил свое состояние. Сельское хозяйство было его стихией, и он не довольствовался ведением одной Николаевки, но арендовал еще знаменитую Кантакузовку под Вознесенском, одно из самых больших имений в губернии. Щербинский имел большой вес в губернии и в течение многих лет занимал выборные и почетные должности в земстве. Это был мягкий и гуманный человек, а потому его очень любили местные крестьяне, для которых он сделал немало. Летом он постоянно жил в Николаевке, а зимой – в Одессе, где у него был собственный дом. В Швейцарии ему принадлежала вилла, но он редко ездил за границу. Умер Щербинский в 1897 году в родной Николаевке, где и был похоронен.

Как человек разумный и дельный, к тому же располагавший большими средствами, он не жалел денег на покупку первоклассного материала для конного завода. В то время на юге завод Терещенко был лучшим, и Щербинский решил купить лошадей именно там. В 1892 году он приобрел у Терещенко пять рысаков: Разлуку, Ратмира, Червонского-Огонька, Славную и Милую. Заговорив об этой покупке, я должен исправить неточность, допущенную в четвертом номере «Журнала коннозаводства» за 1896 год. В этом издании в имени Червонского-Огонька вместо дефиса между двумя словами поставлена запятая, в итоге из одной лошади – Червонского-Огонька – сделано две: Червонский и Огонёк. Но это к слову. В 1892 году Щербинский купил в Дубровском заводе восемь заводских маток: Бездну, Буйную 2-ю, Довольную, Догоняиху, Похвальную, Работницу, Рабыню и Тревожную. У Ф.А. Свечина им были куплены две кобылы – Пилка и Победа, дочери коробьинского Красика. Двух кобыл он приобрел у княгини М.М. Голицыной – Бирюзу и Измену. Таким образом, всего было приобретено семнадцать заводских маток. Щербинский шел верной дорогой, ибо сразу же купил целую группу кобыл, притом в лучших заводах России. О том, что представлял тогда собой терещенковский завод, известно. Завод М.М. Голицыной еще не пережил своей славы, и лошади этого завода ценились на вес золота. Свечин имел в своем заводском составе выставочных кобыл и придавал особое значение экстерьеру. К такому исключительному по своей ценности заводскому материалу Щербинский купил в качестве производителей Ратмира завода Терещенко, Ваньку-Каина М.М. Голицыной и голицынского же Золотистого у Суручана, а также тулиновского Боевого и Правильного, сына Правнука, то есть представителя бычковских линий. Собрав завод, Щербинский пригласил наездника, молодых кобыл взял в тренировку, чтобы после окончания призовой карьеры пустить их в завод. Из всей этой группы лучше других побежали кобылы завода Терещенко, а Разлука стала резвейшей на юге России. Вот как удачно собрал свой завод Д.С. Щербинский.

Казалось бы, завод, основанный на таком материале, должен процветать и стать известным в России, но случилось иное: завод этот не только ничего не произвел, но в короткий срок погиб от недосмотра, бескормицы вследствие воровства кормов и прочих беспорядков. Вот как это случилось. Д.С. Щербинский не успел увидеть результаты своего подбора, так как, купив лошадей в 1892 году, скончался в 1897-м. В это время некоторые кобылы, в том числе Разлука, только что поступили в завод. Наследником Щербинского стал его племянник, в то время еще несовершеннолетний. Опекуном его был назначен брат покойного Н.С. Щербинский, который не любил лошадей, не любил хозяйство и безвыездно жил в городе. При нем в какие-нибудь семь-восемь лет завод погиб. Лучших лошадей раскупили колонисты, много маток пало. Старик-управляющий по секрету сообщил мне, что Н.С. Щербинский умышленно погубил завод, боясь, что его сын, будущий наследник Николаевки, увлечется лошадьми и затем разорится на этой дорогой охоте. Я имел уже случай указать, что таково было мнение многих помещиков-южан, а потому Н.С. Щербинский не составлял исключения. Кроме того, он хорошо знал своего сына – пустого, легкомысленного и увлекающегося человека, которого надо было крепко держать в руках. Впрочем, предусмотрительность старика Щербинского не спасла его сына: тот прокутил все свое громадное состояние.

Собравшись в Николаевку, я был уверен, что найду завод в полном порядке. От ближайшей железнодорожной станции до Николаевки было только шестьдесят верст! Приехав на станцию, я узнал, что нельзя нанять ни экипажа, ни шарабана, ни брички, и пришлось ехать, вернее, трястись в простом крестьянском фургоне на паре довольно жалких лошадей. Кто не ездил в таких фургонах, не представляет себе, что это за пытка! Однако охота пуще неволи. Я приехал увидеть Разлуку, а потому, если бы даже пришлось идти пешком, не отказался бы от цели своего путешествия.

Носильщик уложил мой небольшой багаж, и мы тронулись в путь. К счастью, дороги в Херсонской губернии ровные, как стол, идеальные, иначе бы я не выдержал этого кошмарного пути. Поначалу все шло хорошо: лошади бежали сносно, я не чувствовал боли ни в боках, ни в спине и мирно беседовал со своим возницей. Вскоре, впрочем, говорить с ним стало не о чем, и я задумался. Думал я, конечно, о лошадях и заводе Терещенко, о Бережливом, к которому с детства питал безграничную любовь. Меня живо интересовало, что представляла собой Разлука, какова она по формам, в типе ли Бережливого, можно ли будет ее купить.

Прошло часа полтора. «Надо покормить, – неожиданно обратился ко мне возница. – Двадцать верст уже проехали, а то пристанут». И он выразительно показал кнутом на своих лошадей. «Ну что ж, покормим», – согласился я. Возница взял немного в сторону от дороги, распряг лошадей, спутал их и пустил пастись. Сам залез под фургон и сейчас же захрапел. Прошел час, возница мой все спал. Тогда я его разбудил, и он не спеша запряг своих коней. Мы двинулись дальше. Осеннее солнце начало так пригревать, что я снял гимнастерку. Лошади довольно медленно, но ровно тащились вперед, и мы делали верст семь-восемь в час. «Этак только к ночи доберемся», – подумал я и спросил об этом возницу. «Доедем, барин, – ответил он мне, – не впервой. На третьем перегоне лошади пойдут лучше». Оставалось поверить этому предсказанию, и я успокоился. В фургоне сидеть стало неудобно: ноги мои затекли, в боку кололо, спина болела. Было явно, что езда в непривычном экипаже дает себя знать. Кое-как я еще крепился, но когда, сделав вторые двадцать верст, мы остановились, чтобы покормить лошадей, я оказался не в состоянии сам вылезти из фургона: голова трещала, в ушах звенело, все суставы болели, а спину я буквально не мог разогнуть. Третий перегон мы ехали лучше, но для меня он стал самым тяжелым и мучительным: я и ложился в фургоне, и садился боком, но ничего не помогало, и я серьезно думал, что лягу здесь, прямо в степи, пластом на голую землю и так останусь лежать до утра. Словно угадав мои мысли, возница начал меня подбадривать, говоря, что осталось недалеко, рукой подать. Как всегда на юге, быстро начало темнеть, но лошади побежали веселее, видимо хорошо зная дорогу и надеясь на отдых. Я почти потерял сознание. Лошади бежали быстро, и вскоре показались многочисленные огоньки, но выяснилось, что это только местечко, а помещичья усадьба впереди. Собрав последние силы, я кое-как приободрился и стал смотреть по сторонам. Наконец мы въехали в усадьбу. Судя по количеству огней, это была настоящая богатая экономия. На радостях я перекрестился.

«Куда вас везти? В дом управителя или в контору?» – спросил возница. «В контору», – ответил я, и мы подъехали к довольно большому зданию, которое было освещено. Там я застал за проверкой счетов управляющего и познакомился с ним. Устроили меня в конторе, в свободной комнате для приезжающих, и, поужинав, я заснул как убитый. На другое утро, напившись чаю, я поспешил к управляющему. Он мне объяснил, что рысистый завод их был постепенно распродан соседям-колонистам, что сейчас остались всего три старые кобылы да два рысистых производителя, которые кроют рабочих кобыл в экономии. «А кому продана Разлука?» – спросил я. «Разлука не продана и не продается. Это была любимая лошадь покойного хозяина, и Николай Степанович сделал распоряжение ее не продавать, а оставить на пенсии». Это сообщение меня очень порадовало, и я просил показать мне Разлуку. Оказалось, что она и остальные матки-старухи ходили в табуне с рабочими лошадьми. Узнав, что табун ходит недалеко от имения, я взял проводника и отправился туда. Разлуку нетрудно было узнать среди этих рабочих лошадей. Но в каком жалком виде была эта знаменитая кобыла! Вся в репьях, хромая, грязная и худая! «Отчего она хромает?» – обратился я к табунщику. «Налетела на борону и порезала ногу», – последовал ответ.

 

Разлука была крупная, дельная и очень породная кобыла белой масти. Очень хороша по себе и в типе детей Бережливого, то есть элегантна и блестка. Очень костиста, но несколько сыровата. У нее было исключительное происхождение: ее мать Людмилла – правнучка знаменитой Похвальной, дочери воейковского Лебедя и Самки, матери ознобишинского Кролика. И такую знаменитую кобылу держали в ужасном виде, а ее дети воспитывались как полукровные лошади! На примере Разлуки можно судить о том, сколько знаменитых лошадей непроизводительно погибло на Руси.

Убедившись, что управляющий не имеет права продать Разлуку, я перед отъездом отправился побродить по усадьбе и пришел к дому. Хозяйственные постройки находились в полном порядке, но дом, где уже давно никто не жил, оказался запущен. Это было большое и красивое здание из камня-известняка, с балконом и двумя террасами. Окна в нем были заколочены. Постояв на террасе и полюбовавшись красивым видом, я углубился в сад. Там были золотые липы и клены, высокие, уже желтеющие тополя, сизые яблони и другие фруктовые деревья. Парк так зарос, что с трудом можно было распознать дорожки; везде валялись сучья, и было видно, что человеческая нога ступает здесь очень редко. Я шел по саду, и разноцветные листья в тишине осеннего дня медленно сыпались с дерев. По воздуху носилась паутина, ее длинные белые нити цеплялись за траву и кусты. Буйная молодая поросль заглушила открытые поляны и линии аллей, и парк скорее напоминал полузаглохший лес. «Да, – думал я, – прошло каких-нибудь пять-шесть лет со дня смерти Щербинского, а как здесь все запустело…»

Из Николаевки я прямо поехал в Одессу, где безвыездно жил Н.С. Щербинский. Он принял меня чрезвычайно любезно, но наотрез отказался продать Разлуку, говоря, что его брат очень ее любил. Когда же я рассказал ему, в каком ужасном состоянии находится эта кобыла, он пришел в негодование и сейчас же послал управляющему телеграмму с распоряжением окружить Разлуку всяческими попечениями. Ко всем моим просьбам продать кобылу и объяснениям, что она гибнет для коннозаводства страны, он остался глух. Вот как и при каких обстоятельствах погибла Разлука, одна из интереснейших кобыл нашего коннозаводства.



Издательство:
Издательство им. Сабашниковых