Кира Брайан
Обреченные смерти не боятся

"Человек, поглощенный мыслью о мщении, не дает зарасти своим ранам."

Фрэнсис Бэкон

1. Кайл Бенсон

Мысль об их убийстве не отпускает меня уже несколько лет. Всё время после заточения я продумывал каждую мелочь, но как же сладостно от одной мысли о том, как лезвие разрезает их хрупкое горло, или как руки сжимают его до хруста. Как же хочется слышать их крики и слушать как колыбельную их предсмертные вздохи. Я сделаю это, я убью их. Я должен закончить то, что начал много лет назад. Эти двойняшки лишили меня семьи, лишили меня детства и рассудка. Они словно две мозоли, что поселились прямиком в моем горле. Казалось, никто не замечает присутствие этой гадости, но каждый раз, когда я хочу сказать хоть слово, то меня убивает их присутствие.

– Кевин Беккер, прошу, – дверь передо мной открывается, и я вновь стою в этом кабинете.

Тошнота постепенно подступает к горлу от детских воспоминаний. Я еще давно изучил каждую деталь этого кабинета, я наизусть знаю, что и в каком ящике лежит, и могу с закрытыми глазами определить последовательность действий врача. Вот сейчас он посмотрит на меня и вспомнит, что нужно приоткрыть окно, а затем сядет в это порезанное кресло, сложит руки в замок и тяжело вздохнет лишь от одного взгляда на меня. Он делает это независимо от того, как я выгляжу. Наверное, ему жалко меня, от этой мысли становится смешно. Подавляю смех, чтобы не вызывать лишних вопросов. Меня не должны вернуть снова, целый год держаться примерным гражданином не просто, но думаю, Томас начинает терять бдительность.

– Как себя чувствуешь? – он достает из верхнего ящика толстую синюю тетрадку и ручку со стола.

Эта синяя тетрадка напоминает пухлую старую продавщицу из супермаркета, который находится за углом больницы. Кажется, если ткнуть в нее пальцем, она рассыплется или лопнет и всё содержимое развалится по полу. Наверное, неприятное зрелище. Если продавщица была мне незнакома, и я лишь пару раз видел ее, то эту тетрадь я вижу постоянно. Словно, она приросла ко мне старыми листами и куда я не приду, за мной всюду следует эта тетрадь. Она толстеет параллельно тому, как я взрослею и раньше мы с ней были еще больше похожи, потому что я, как и она, был заперт в ящике с такими же тетрадями. Некоторые были новые и совсем тонкие, а с некоторых уже давно сыпались листы. Чувствую некое превосходство над этой тетрадью, ведь теперь я дышу воздухом этого города, а она всё еще взаперти.

– Нейролептики действуют превосходно, – откидываюсь на спинку кресла, не отводя взгляда от Томаса.

Если сразу после лжи отвести взгляд, он начинает что-то подозревать и приступает копаться в тебе словно в загноившейся ране. Сейчас мне этого не хотелось. Забавно, но иногда я специально попадаюсь на лжи. Мне нравится, как сначала он сдирает с тебя корку, а затем начинает копошиться внутри, будто ты уже давно не живое существо. Но только не сегодня, ведь ближайшее время мне следует вести себя, словно послушный щенок и тявкать по любой его просьбе.

– Нет желания снова придушить детей? – Томас расслабляется в кресле, что позволило мне самодовольно выдохнуть.

– Это было два года назад. Единичный случай, ты знаешь, из-за чего у меня произошел срыв. Теперь я избегаю раздражителей.

– Их нужно не избегать, их нужно принимать и уметь с ними бороться, – мой прокол, совсем забыл эту клишированную фразу с групповой терапии. – Как ты спишь? Снится что-нибудь?

– Нет. Ничего не могу вспомнить из последнего.

Еще одна уловка. Если начать описывать сны, о чем они не были бы, Томас начинает что-то писать в несчастной тетради, а так он просто кивает. Боюсь, если бы я ему рассказывал малую часть того, что вижу, он бы тут же вернет меня в ящик. Я не религиозный человек, ни разу, однако почти каждую ночь вижу, как нахожусь в аду. Не помню, демон я там или грешник, но думаю явно подхожу на обе роли, а это уже проблемы Бога – он породил такую тварь как я.

– Думаю, мы правильно подобрали тебе лечение. Ты не рвешь карандашом мое кресло, не рассказываешь, как желаешь чьей-то смерти, больше нет галлюцинаций с демонами. Я горжусь тобой, Кевин.

Вот и всё, самое трудное позади, теперь я поговорю с ним как человек с человеком, а не как дрессировщик с собачкой, которая порвала его тапки. Мне нравится Томас, он умный. Не достаточно умный человек чтобы подловить меня или слишком умный, чтобы этого не делать. Наверняка он сам устал сидеть здесь со мной каждый месяц и слушать про ад в моей голове, так что сегодня я можно сказать, даже облегчил ему задачу.

– Обновите рецепт?

– Да, конечно.

Я перестал принимать нейролептики месяц назад. Точнее немного снизил дозу. Это помогает немного экономить таблетки и держать мозг достаточно активным. Если полностью отказаться от лекарств, то меня начинает колотить галлюцинациями и непреодолимым желанием вцепиться в горло каждому третьему. Возможно, это глупо, но за пятнадцать лет я научился подбирать идеальную дозу для того, чтобы мой мозг не был похож на кашу, и я мог разговаривать с людьми, не раздражаясь от каждого их звука или движения. Томас негативно относиться к тому, что я корректирую дозировку, ведь кто я такой, чтобы знать свой организм.

– Послушай, Кевин, ты уже взрослый парень и думаю, можешь контролировать себя сильнее, чем ты думаешь. Я хочу попробовать отменить наши принудительные встречи раз в месяц и сократить их до двух встреч в год.

– Надоело возиться со мной? Это нормально. Вы продержались дольше мамочки с папочкой.

– У тебя есть мой номер. Можешь позвонить мне в любой момент, и я встречусь с тобой.

В этот момент мне стало даже жалко его. Ему ведь никуда от меня не деться и он еще недостаточно старый, чтобы прятаться от меня на том свете, хотя думаю мне это ближе, чем ему. Он мог бы отказаться от меня и на его кресле, в царапинах и следах от карандаша, сидел бы кто-то другой. Какой-нибудь Джек или Боб, а возможно какая-нибудь Мэри, похожая на продавщицу за углом, они бы не были похожи на Томаса, у них были бы другие ловушки и они точно сменили бы это кресло. Почему-то становится тошно от этой мысли.

– Я не хочу, чтобы на этом кресле сидел кто-то другой, – слова вырываются сами по себе и мне от этого еще хуже, поэтому я забираю лекарства со стола и выхожу из кабинета, где прошло моё детство.

Останавливаюсь на крыльце и достаю пачку сигарет. Никотин помогает не срываться по мелочам, особенно когда я стал принимать меньше нейролептиков. Закуриваю сигарету и усаживаюсь на перила, которые настолько старые, что скрипят подобно женщинам из гардероба, когда на твоей куртке не оказалось петельки. Томас говорил, что меня может начать тянуть к петлям, но пока в моей жизни есть цель, этого не происходит. Наверное, когда я их убью, то с удовольствием затяну  петлю на своей шее – гардеробщицы будут рады.

– Мертвяки всё усерднее приближают свою учесть, – какая-то бабушка, проходя мимо меня, осуждающе цокнула.

Стало смешно. Мертвяком, мня еще не называли. Надо будет добавить это в один  список к мусору, ничтожеству и демону. Смотрю на часы, уже пора. Придется идти пешком, в автобусах выше вероятность срыва, да и не хочется тратить всю свою выдержку на поездку до Дилана, сегодня она мне еще пригодится. Солнце противно слепит глаза, отчего приходится их щурить, но я этому я даже рад – не приходится смотреть на людей. Гараж Дилана находится через две улицы во дворе старой высотки возле пустыря. Я был там всего лишь пару раз, но быстро запомнил дорогу от Томаса до Дилана. Подхожу к железной двери и пять раз стучу, а затем через две секунды еще два раза. Дверь открывает какой-то маленький мальчик – это не Дилан, он был выше и старше. Не сказав мне ни слова, он сканирует меня глазами—пуговицами и запускает в гараж.

– Привет, – Дилан появляется из-за какой-то разобранной машины измазанный с ног до головы в чем-то черном и напоминает крысу из канализации.

Нащупав бутылек с лекарствами в кармане, я провожу пальцем по нему. Мне нравится периодически гладить его от самого дна до крышки и наблюдать, как гладкая поверхность сменяется ребристой. На бутыльке была бирка с моими данными и диагнозом, она меня раздражала, потому что была разрывом между ровным пластиком и зазубринами.

– Принес таблетки, – ставлю бутылек на маленькую тумбочку. – А ты?

Дилан берет лекарства в свои руки и начинает тщательно рассматривать, словно это не обычные таблетки, а пилюли вечной молодости. Смотрит на бирку с моими данными и вздыхает. Такие вздохи в свой адрес я слышу постоянно, но всё еще не привык. В ящике люди делали это намного реже, потому что иначе они бы просто не успевали дышать между этими вздохами.

– Тебе не будет плохо от того, что ты не пьешь их? Не подожжешь мой гараж в приступе?

Вскидываю брови. Неужели он начинает сомневаться? Да и какое ему дело, его задача просто принести бумаги, а не быть мне опекуном. Эта роль в моей жизни уже занята Томасом, да и слишком многие жалеют меня и считают своим долгом поинтересоваться моим самочувствием. Смешно, что они делают это ради того, чтобы обезопасить свою жизнь от меня.

– Я не передумал, просто хочу снизить риски, – оправдывается и прячет лекарства в свой карман.

Снизить риски… это говорит мне нелегал—контрабандист, торгующий таблетками и делающий поддельные документы. Когда речь доходит до таких как я, то даже работорговцы и насильники считают себя святыми, хотя за моей спиной нет мертвых, ну это пока что. Возможно, тут речь идет уже и не о жизни, а о рамках. Люди думают, что, такие как я, не умеют вести себя в обществе: мочатся в людном месте, не расплачиваются за покупки, разговаривают с мусорными баками. За мои полтора года на свободе, я ни разу не видел, чтобы кто-то разговаривал с мусорным баком. Дилан кладет на тумбочку папку с документами, и я начинаю читать.

– Кайл Бенсон? – это имя неприятно отзывается где-то внутри.

– Умер полгода назад, год рождения совпадает. Приводов в полицию не имел, хронических заболеваний нет. Не местный, так что всё будет нормально, – Дилан заканчивает мини—биографию нового меня и выжидающе смотрит.

За все приходится платить. Тут можно было сказать, что это некая отсылка к Богу, но не здесь и не сейчас. В наше время платят либо жизнью, любо бестолковыми бумажками, которые назойливо шелестят в руке, словно наживка для мелких воришек. И тут же возникает вопрос, а кто из всех этих людей, которые в погоне за этой наживой теряют самих себя, истинные воришки. А затем эти самые воришки кричат о том, что больные люди должны находиться в больнице, забывая о том, что воры сидят в тюрьме. Я кладу на стол тысячу долларов и забираю папку с бумагами со стола.  По лицу Дилана видно, что он хочет сказать что-то еще, но сдерживает себя, особенно глядя на бумажки.

– Спасибо. Если понадобится новая партия, мелькну к тебе через полгода.

Достаю из кармана мобильник и набираю короткий номер. Обычно же надо звонить, перед тем как объявиться? Женщина с писклявым голосом что-то безудержно говорит, но суть уловить я успеваю. Встреча через два часа. Отлично, как раз будет время осмотреться.

– Кайл Бенсон, Кайл Бенсон, Кайл Бенсон, – только попробуй представиться Кевином. – Кайл Бенсон, Кайл Бенсон, Кайл Бенсон, – это теперь я.

На мою радость в автобусе уже было открыто окно, и я прижимаюсь к нему чуть ли не вплотную. Через лес ходит только этот маршрут и поэтому людей неприятно много. Закрываю глаза и надеваю наушники, пусть думают, что я особь невоспитанной молодежи, ведь если бы они знали, что я могу сойти с ума от замкнутого помещения или от беспорядочного шума, думаю, ко мне относились бы иначе. Интересно, каким был этот Кайл Бенсон. Нужно ли мне быть таким же? Это не так уж важно, в любом случае мне придется собрать все свои знания с групповых занятий в одно целое и построить из этого что-то доброжелательное и жизнерадостное – как ни как работа с детьми.

Я выхожу на нужной остановке: вокруг один сплошной лес и указатель. «Школа – интернат имени Эмерсона» табличка указывает на небольшую тропинку и если бы не указатель, то я бы и не нашел это место. Наверняка они хотели утаиться от такого как я. Но я слишком люблю прятки, особенно, если я вожу. Я должен быть на месте через час, так что есть время дойти до территории интерната и осмотреться вокруг. Думаю за забором о детишках можно узнать намного больше, чем в школе, которая лоснится лозунгом о том, какие они все идеальные. Спустя несколько метров убогая тропинка превращается в симпатичную дорожку с кустами ромашек, из-за чего создалось впечатление, что я каким-то образом оказался в раю, а такой радости я себе даже в мечтах представить не мог.

Тропинка заканчивается крупной опушкой, где за высоким забором виднеется трехэтажное здание из красного кирпича с панорамными стеклами, окруженное еще большим разнообразием цветов. Территория школы приходится мне по вкусу, что удивительно даже для меня. Мне нравятся места, где много воздуха и пространства. Чтобы не вводить охрану территории в заблуждение, я отхожу подальше и решаю обойти интернат вокруг, держась на приличном расстоянии от забора. Пройдя чуть дольше пяти минут, интернат терпит колоссальные изменения в окружающей местности. Больше нет цветов и пространства, от красивой картинки остается лишь лес и высокий забор. Оглядываясь в противоположную сторону от здания, я замечаю небольшое строение, оно находится в нескольких метрах от забора и почти неприметно с первого взгляда. Его просто невозможно было заметить с территории интерната, и до него нет никаких тропинок, а лишь высокая трава, которая еще сильнее скрывает его от чужих глаз.

Я невольно улыбаюсь и направляюсь прямиком к постройке. Это беседка с лавочками по всему периметру и небольшим столом посередине. Неплохое место для пьяных посиделок школьникам, которые не в силах быть самим собой в стенах места, которое с первого взгляда кричит о том, что ты должен соответствовать картинке идеального. Над входом в беседку было нацарапано ножом: «Место для медитации». Думаю, знание об этом месте может быть полезным. Время возвращаться к забору и идти на встречу.

– Кайл Бенсон, – показываю удостоверение с моей фотографией охранникам. – Собеседование по поводу работы.

Недоверчиво смотрят и переговариваются между собой, хорошо, что я не слышу, как они меня обсуждают, не хочется снова слушать какой я странный. Несмотря на недоверие к моей персоне, двери передо мной открываются и меня пропускают на территорию интерната, так и  не обнаружив ничего подозрительного.

– Подождите директора на лавке, он скоро спустится к вам, – кидает мне в спину охранник, чье лицо чуть меньше похоже на изюм.

Присаживаюсь в тень, падающую из-за огромного куста сирени. Цветы довольно интересные растения. Помню, как-то раз, когда у меня случился очередной срыв, а Томас пришел меня успокаивать, он начал рассказывать мне про язык цветов, про то, что у каждого цветка разного цвета есть свое значение среди людей. Удивительно, но это помогло мне успокоиться, и на следующий день он притащил мне книгу, где рассказывалось обо всех цветах. Сирень означает любовь и первую влюбленность.

– Кайл Бенсон? Это вы? – высокий мужчина в пиджаке встает передо мной и загораживает весь вид на сирень.

– Да, Мистер Уилсон, – подскакиваю со своего места и пожимаю ему руку. – Кайл Бенсон, пришел на собеседование.

– Не думал, что ты настолько молод…  – слегка хмурит брови. – Ну что ж, расскажи, почему хочешь тут работать.

Тут нужна очень правдоподобная история о том, почему двадцатилетний парень хочет работать уборщиком в интернате, расположенном в лесу, а не каким-нибудь мойщиком посуды поближе к городу. Но как же славно, что я придумал эту историю еще в автобусе.

– У меня неоконченное педагогическое образование. Взял перерыв на год, чтобы подзаработать на обучение, а хочу работать именно у вас, потому что хотелось бы посмотреть, как работают профессионалы и научиться чему-нибудь, – стараюсь вовлекать в диалог всё свое обаяние, которое раньше неплохо срабатывало на Томасе и воспитателях.

– Не думаю, что у тебя будет возможность посмотреть на наших учителей в работе, но пообщаться с ними ты сможешь, – лицо Мистера Уилсона смягчается, и я даже замечаю капельку одобрения.

Несмотря на то, что пишут во всех книгах о расстройстве личности про отсутствие эмпатии, я видимо каким-то невероятным чудом, избежал этой особенности своей болезни. Или это результаты групповой терапии, но я понимаю, какие эмоции испытывают другие, по крайней мере, в диалоге со мной. Это неплохо помогает сориентироваться в какую сторону клонить.

– Наши разнорабочие проживают на территории, потому что рабочий день начинается около шести утра, а заканчивается вечером. Мы предоставляем питание и проживание, – наконец-то директор подходит к самой интересной части всего собеседования. – Я считаю это хорошим решением, потому что в этом случае сотруднику не нужно спешить домой, и он может полностью отдаться выполнению своей работы.

– Это было бы неплохим вариантом и для меня, – я всю жизнь мечтал быть как можно ближе к детишкам.

– Скажу сразу, зарплата разнорабочего невысокая. Около восьмидесяти долларов в день, – знал бы он, какую сумму я приобрел два года назад, он бы просто умер на месте.

– Если я буду проживать здесь, это не станет проблемой. Подскажите, что входит в мои обязанности, – улыбаюсь и смотрю на сад, который поистине меня воодушевляет своими размерами.

Параллельно с диалогом, Мистер Уилсон показывает мне территорию интерната. Множество высаженных растений и широкие тропинки, по которым гуляют ученики разных возрастов. Их форма меня немного забавляла, потому что невольно я вспоминаю свои яркие будни в ящике, где мы были одинаково одеты в грязно-белые пижамы, словно самая дешевая пачка яиц. Эти дети не были похожи на яйца, а скорее на коллекцию заводских фарфоровых кукол, которую выпускают на продажу чуть ли не тысячами, а после говорят, что каждая из них уникальна.

– Уборка территории и здания. Будет график, по которому вы со сменщиком будете меняться обязанностями. На территории необходимо подметать дорожки, чистить газон от листьев и иголок, поливать растения. Инструменты находятся в сторожке за зданием. В здании необходимо мыть полы, окна и протирать пыль, – вместе с директором интерната мы подходим к двери школы.

Очутившись внутри, я с облегчением вздыхаю – воздуха и здесь достаточно. Высокие потолки, куча диванов вокруг огромного ковра и гигантские окна, выходящие прямиком на территорию с садом. Слева от двери есть небольшое помещение гардероба, а прямо напротив меня находится столовая, где сквозь стеклянные панели можно увидеть учеников.

– Справа в дальнем углу твоя комната, а рядом твоего сменщика. Он убирает правое крыло, а ты будешь отвечать за левое крыло. Помещение со всем необходимым для уборки ты найдешь прямо напротив своей комнаты, – находясь в этих коридорах, у меня то и дело открывался рот, быть может, если бы я провел здесь худшие годы своей жизни, то не стал бы несчастным психопатом, которых желает убить двух, не о чем не подозревающих девочек. – В левом крыле учатся и живут дети постарше, так что уборка за ними обычно не доставляет проблем. В своих комнатах они убираются сами, а твоя задача лишь наводить порядок в коридорах и кабинетах.  Знаешь, на первый взгляд может показаться, что дети здесь избалованы и капризны, но это вовсе не так. Мы стараемся привить им любовь к различным предметам и направить их в нужное русло, – Уилсон так увлекся разговорами о своих подопечных, что вовсе теряет нить. – Например, ученики левого крыла в конце осени отправятся в языковой лагерь по французскому языку. Это довольно серьезное место и чтобы записать туда нашу школу, пришлось решить немало проблем. Для этого у нас есть специально учитель французского, хотя вообще у нас школа с испанским языком.

– Это действительно замечательно, думаю, вы вкладываете очень многое в этих детей, уверен, в дальнейшем многие из них станут великими людьми, – киваю головой, словно болванчик из машины таксиста.

– Ты принят, Кайл. Такого славного парня с горящими глазами трудно найти, кто знает, может, получив педагогическое образование, ты вернешься к нам в качестве учителя.

– Когда я могу приступать?

– Пожалуй, с понедельника. У тебя как раз будет два дня, чтобы обустроиться и вникнуть в курс дела.

Мы пожимаем друг другу руки и расходимся. Завтра я возвращаюсь сюда и до окончания этого года становлюсь Кайлом Бенсоном – образцовым студентом и приличным гражданином общества, который просто обожает детей. Самая сложная часть моего плана выполнена – попасть сюда, остается дело за малым – убить своих сестер.

2. Аластор

Ритмичные удары молота и ужасающие крики тех, кто лежат на наковальне, преследуют меня. Это словно лабиринт, где за каждым поворотом картинка страшнее, чем была до этого. Я бегу, бегу так быстро, чтобы не замечать всего ужаса вокруг себя, но всё равно осознавая, что это бессмысленно и никакого выхода из ада мне не найти. Слышу шаги, они шелестят, словно ветер по осенней листве, но я знаю, что никакого ветра нет, и это сам Аластор – демон мести идет по моим следам. Еще ни разу мне не удалось встретиться с ним, но каждый раз, когда он приближается, я слышу шепот. Он спрашивает меня обо всем, что я сделал и что не успел. Снова шепот, он раздается словно изнутри и подобен моим собственным мыслям. Разворачиваюсь и вижу перед собой зеркало, из которого исходит черный свет, он словно поглощает меня, и я чувствую тяжесть, потому что не могу больше бежать, и я хочу окунуться в эту тьму, хочу часть ее частью.

– Кто ты? – шелест ветра становится одним целым с шепотом и заставляет меня взглянуть в зеркало.

– Кевин.

Он искушает меня, он не оставляет мне шанса на спасение и я чувствую как кончики пальцев немеют, а ноги становятся ватными и увязают в землю. Мой взгляд прикован к своему отражению, которое было еще более мрачным и уставшим, чем я. Хотя я давно не смотрелся в зеркало, может именно так меня и видят другие.

– Зачем ты здесь?

– Я хочу отомстить.

В зеркале начинают мелькать звезды, которые соединяются липкими нитями, они притягивают меня к себе, и я ощущаю их на собственной коже. Звезды продолжают что-то шептать мне, но я не слышу. Приближаюсь еще ближе и вместо своего лица вижу Аластора, он смеется и тянет меня к себе. Упираюсь в зеркало и бесшумно кричу, я знаю, что если пойду по ту сторону, то уже не вернусь. Оно запрет меня внутри и мне придется также преследовать грешников в виде ветра. Твердая оболочка зеркала постепенно превращается в тягучую паутину и тянет меня за собой словно паук муху. Зажмуриваюсь и вытягиваю руку из зеркала, слышу звон разбитого стекла и открываю глаза.

Вместо ада и проклятого зеркала перед моим лицом только лишь бетонный потолок. Этот потолок возвращает меня на несколько лет назад – в ящик. Когда меня привязывали к кровати, чтобы я не поранил себя, этот потолок был моим единственным спасением и отдушиной. На нем вырисовывались различные мультики и узоры, которые помогали заснуть. Каждое утро я наблюдал этот потолок и даже привык к нему, но после того как я вышел и стал жить вне ящика, то даже иногда скучаю по нему.

За стенкой слышу кашель Теда, а это значит, что я проснулся вовремя. На стуле мирно висит моя форма уборщика, но она почти не отличается от моей повседневной одежды, поэтому я сразу же принял ее как родную. Вот только она меня нет. Формы на мой размер не было, потому что мое телосложение было трудно отличить от подростка, и из-за этого рубашка висела на мне словно мешок картошки. Не сказать, что это меня напрягает, наоборот, так было даже удобнее скрывать линии на коже, поэтому я попросил ее оставить.

Через пару минут, когда я уже собран, Тед стучит в мою дверь. Так он оповещает меня о том, что пора выходить на завтрак. Мы завтракаем до подъема детей, а после приступаем к работе. Несмотря на то, что прошло уже пара дней, я всё еще привыкаю к новому распорядку, но благодаря помощи и подсказкам Теда, это дается мне гораздо проще. Намочив ладонь холодной водой умываюсь, и провожу влажными пальцами по волосам, темные пряди которых торчат в разные стороны. Теперь я стал чуть меньше похож на зомби.

– Хорошо, что ты вышел, а то я хотел уже вламываться к тебе, – Тед приветливо мне улыбается и идет в сторону столовой.

– Тебе бы не понравилось то, что ты мог там увидеть, – натянуто улыбаюсь ему в ответ.

Тед забавный. Наверное, он ровесник Томаса, и поэтому мне легко с ним общаться. Я чувствую себя спокойно и словно он кто-то наподобие меня, а не наставник и старший уборщик. Но кто знает, что может скрывать эта доброжелательная улыбка, кому как не мне знать о масках. Наверное, он хотел бы быть моим другом, но я вовсе ничего не знаю о дружбе. В ящике у меня было нечто похожее на друга, но Люка быстро переселили, будто я негативно на него влиял. Не сильно представляю, как это могло быть, ведь он просто играл в кубики и молчал, пока я с ним разговаривал.

– Сегодня я возьму на себя сад и территорию, а ты приберись в холе, – Тед здоровается с работниками кухни и берет свою порция, а я следую его примеру и всем улыбаюсь.

Еда в столовой неплохая и довольно разнообразная, но возможно так считаю лишь я, кого пятнадцать лет кормили пресной кашей. Пока что это место производит на меня хорошее впечатление, если не считать бетонного потолка, который пришел сюда за мной прямиком из ящика.

– Как тут дети вообще? Говорят они высокомерные и наглые, – спрашиваю якобы невзначай, не отвлекаясь от своей порции еды.

– Об этом месте много что говорят в городе и каждый из них не прав. Тут есть разные люди. Некоторые могут доставить проблем, а некоторые довольно милые и с ними можно пообщаться на интересные темы. Мне в этом повезло больше, так как я работаю в крыле с малышами, – Тед улыбается, словно говорит о своих собственных детях. – Они все очень разговорчивые и добрые. Но в твоем крыле бывают и неприятные экземпляры.

К какому же виду относятся мои сестрички. Думаю, если они больше времени проводили с отцом, то они те еще выскочки и вряд ли мама смогла бы это исправить. Да и это не играет ни какой роли, потому им все равно суждено умереть. Но не сейчас, я хочу растянуть это удовольствие. Хочу быть рядом как можно дольше, хочу, чтобы они привыкли видеть меня со шваброй в руках, а после хочу видеть ужас в их глазах от того, как часто они оказывались в опасности и каждый раз я позволял им уйти. Я хочу, чтобы они были благодарны мне за каждый лишний прожитый день.

– Ты в порядке? – Тед обеспокоенно вскидывает брови, заглядывая мне в лицо.

– Да. Да, конечно.

– Ты странный немного, – он смеется. – Может мне так кажется, потому что я привык наблюдать детские лица.

– Извини, просто задумался, – похоже, я его напугал, надо бы стараться держать себя в руках и думать о жажде крови только тогда, когда никого нет рядом. – Тед, а мы можем пользоваться библиотекой?

– Не уверен, но думаю, с этим не будет проблем. Можешь уточнить у директора. Хочешь почитать? – непонимание с его лица исчезает, и он снова улыбается мне.

– Из дома привез только какой-то французский роман в оригинале, а хотелось бы разнообразия.

– В любом случае, ночью здесь никого нет, – Тед подмигивает мне и уходит в правое крыло.

Мне следует начать со второго этажа, где находятся кабинеты, и оборудования для учебной деятельности. Уйма лабораторий с какими-то непонятными мне штуками, но думаю, даже первоклассник сумеет разобраться что, и к чему. А ведь я и тоже мог бы учиться здесь, ходить в скучной форме, общаться с такими же богатенькими детишками, изучать разные науки и языки. Но моя судьба приобрела более интересный поворот событий, и я учился и жил в ящике. Нет, я безмерно рад, что познакомился с Томасом и Диланом, ведь эти знакомства во многом полезны, но что могло быть, если бы я ходил по этим светлым коридорам не в качестве уборщика.

Помню, как-то раз, Томас обещал мне, что после выхода из ящика у меня всё будет, он говорил, что я смогу стать нормальным и даже возможно преуспею среди многих ровесников. Он ошибался. В мои годы люди уже учатся профессии и готовят почву под свою карьеру, они не думают об убийстве, и принимают ли они сегодня лекарства, им не снится ад, и они не курят как сумасшедшие от того, что нужно хоть как-то держать себя в руках. Я так устал контролировать каждую свою мысль, чтобы люди не пугались мое одержимое выражение лица. Всё время я жил мечтами о словах Томаса, но как только очутился вне ящика, то понял, что это было лишь утешением.

На удивление уборка не отнимала слишком много времени и сил, несмотря на то, что я терпеть не мог убираться в своей небольшой квартирке на окраине города. Горы грязной посуды и вещи, разбросанные там, где только можно было это сделать. Я мог месяцами не притрагиваться к швабре и ждать пока совсем не перестану помещаться на кровать. Месяц после выхода из ящика я лишь лежал на кровати и периодически выкуривал сигарету, не покидая этой самой кровати. Сейчас же, уборка не доставляет мне дискомфорта и является даже некой сублимацией от негативных мыслей.

Замечаю группу детей шумно спускающихся по лестнице, они смеются и радуются чему-то. Наверное, круто так получать удовольствие от рассвета и встречать своих одноклассников счастливым смехом. Они действительно выглядят радостно и не внушают мне тревоги и раздражения. Наверное, Тед прав – они довольно безобидные. Вижу двух девочек, идущих рядом. Они останавливаются на площадке второго этажа и находятся так близко, что стоит протянуть лишь руку. Вид этих двоих завораживает меня, и я не могу не думать ни о чем другом.

– Элис и Джена Беккер? – это вырывается неосознанно, и я тут же прикусываю язык.

Я не должен с ними разговаривать, я не должен привлекать их внимания. Всё пошло не по плану с первого их появления, впрочем, как и всегда. Надо бы отвернуться и сделать вид, словно им послышались их собственные имена, но я стою и смотрю на них в упор, словно увидел приведение. Крохотные кукольные лица и застывшие улыбки, что выглядят так, будто их заставляют репетировать эту улыбку каждый день.

– Это с нами разговариваешь? – девушка, больше всего похожая на мать спускается с лестницы и подходит ко мне. – Я так понимаю, ты новый уборщик, – ее взгляд скользит по мне с ног до головы, словно она оценивает мою значимость для разговора с ней.

– Верно, а что статус не тот? – улыбаюсь от комичности всей ситуации.

– Элис, прошу, идем вниз, – в разговор вникает вторая.

Вот и разобрались, кого и как зовут: дерзкая девчонка, с внешностью матери – Элис, а вторая милашка – Джена. Милашка – громко сказано, ведь я вовсе не считаю никого из них милыми. Джена всего лишь была чуть смирнее Элис.

– Нет, я так не считаю, – девушка сводит брови на переносице и скрещивает руки на груди. – Странно, что ты нас знаешь, да и работники никогда не общаются с учениками, боятся, что мы кусаемся.

–Элис, идем, – малышка Джена не перестает жужжать над ухом как назойливая муха.

– Ну, зубы вы и вправду показываете, – натягиваю на лицо улыбку.

Элис смеется, прикрывая свои лисьи глазки, а Джена тушуется и вцепляется в руку сестры, словно боится свалиться с лестницы. Похоже у нее имеется шестое собачье чувство и она чувствует опасность.

– Ты смешной. Таких уборщиков у нас еще не было, – она присаживается на диван рядом со мной. – Ты тоже с клыками, значит впишешься. Как тебя зовут?

– Кайл Бенсон, – наигранно поклоняюсь двойняшкам.

– Элис, мы опоздаем! – жужжание Джены начинает действовать мне на нервы.

– Боже! Джена, иди. Я тебя догоню, – Элис срывается раньше и вырывает свою руку из цепкой хватки. – Пожалуйста, дай мне минуту.

Надувшись словно мыльный пузырь, девушка бегом спускается с лестницы. Не думал, что у этой пары палочек Твикс бывают разногласия, мне казалось, что эти девочки словно одно целое и никогда не представлял их отдельно друг от друга. Хотя, если обращать внимание на их внешне различие, то можно было и предположить, что они как черное и белое.

– Кайл, а сколько тебе лет. Я бы легко перепутала тебя со старшеклассником.

– Ну, я не далеко ушел. Мне двадцать. У вас тут мило, я устроился пару дней назад, – присаживаюсь на диван и облокачиваю голова на руки.

– Да, мне нравится, что тут довольно свободно и есть чем дышать. Хотя иногда так душит присутствие сестры, – Элис поправляет почти белые пряди длинных волос и оглядывается по сторонам.

Чувствую, словно ребра внутри начинают меняться местами. Пытаюсь понять, что меня так смущает, но так и могу зацепиться за это мимолетное дежавю. Оно ускользает, словно слизь из пальцев, не дав мне возможности рассмотреть того, что находилось в той слизи.

– Беккер! – мы одновременно обернулись на голос, доносившийся с лестницы. – В столовую, живо.

Высокая девушка с каштановыми волосами хмуро уставилась на меня, прожигая взглядом. Несмотря на то, что она выглядит немного старше остальных, на ней всё равно надета форма интерната. Ее руки скрещены на груди, и она явно не собирается уходить пока Элис не выполнит ее приказ.

– Похоже, я засиделась, – Элис пожимает плечами.

Она поднимается с дивана и идет в сторону лестницы к недовольной старшекласснице, которая до сих пор не спускает с меня взгляда. Вот и стервозные волчата, что норовят впиться в горло чужака. Как только Элис спускается вниз, незнакомка в последний раз окидывает меня взглядом и уходит вслед за ней. Будет еще более забавно, если сестрички будут знать меня. Каково будет их выражение лица, когда однажды они увидят меня в ином свете. Страх смешанный с непониманием и самый вкусный напиток вприкуску с местью.

Заканчиваю свою работу ближе к вечеру, теперь нужно дождаться ночи, чтобы отправиться в библиотеку. В ящике было слишком мало занятий, и именно тогда Томас привил мне любовь к чтению. Когда я дочитывал одну книгу, он тут же приходил ко мне обсудить прочитанное, а после приносил что-то новое. Это переросло в какую-то игру и с каждым разом я старался читать быстрее и даже заучивал некоторые отрывки, чтобы цитировать их Томасу. Он всегда говорил, что я очень умный ребенок, а я всего лишь хотел впечатлить его.

Возвращаюсь в свою комнату. Хотел поговорить еще немного с Тедом, но его работа в саду занимает чуть больше времени, поэтому до ночи я предоставлен сам себе. На небольшой тумбочке пылится «Последний день приговоренного к смерти» Виктора Гюго. Помню, как Томас подарил мне эту книгу на день рождения. Он утверждал, что как только я ее прочту, то у меня тут же появится тяга и любовь к жизни, но он снова ошибся. Несмотря на то, что книга не оставила никакого следа на моей душе, я ее очень люблю. Где бы я ни был, она всюду со мной и периодически я даже люблю ее перечитывать, потому что каждый раз надеюсь на то, что хоть что-то внутри меня дрогнет. Томасу я так и не признался в том, что тот ошибся. Мне жаль его за то, что на него скинули ответственность за больного на голову ребенка. Путь уж лучше он радуется своим успехам, чем считает меня никчемным пациентом.

Напротив тумбочки стоит умывальник с зеркалом. Раньше я не любил зеркала и не понимал в них смысла, но с переездом сюда стараюсь контролировать свой внешний вид – не могу же я пугать людей моим полумертвым видом. Но из-за снов я всё чаще боюсь увидеть в отражении демона, которым я становлюсь. А пока что мне остается только радоваться тому, что мое лицо такое бледное и костлявое и похожее на череп обтянутый тряпкой.

В углу комнаты находится небольшая кровать. По размерам она идентична кровати в ящике, но явно мягче и приятнее. Кровать в ящике напоминала гроб, и лежать в ней ровно также как и находится на твердых досках под землей. Иногда, когда я там засыпал, то представлял, будто умер. Но это ничего не меняло. Я словно мусор, который ветер унес из контейнера. Он мечется по земле по приказу ветра, но он ничего никому не приносит, кроме недовольства и осуждения.

Решаю сходить покурить. Тед сказал, что мы можем курить на улице возле мусорных баков. Выхожу на улицу и чувствую приятное тепло солнце. Наступает вечер, и поэтому детей на территории совсем мало. Солнце понемногу опускается за деревья, и небо, кажется кровавого цвета. Закуриваю сигарету и поднимаю лицо навстречу закату. Я так люблю закаты. Они дают небольшую надежду о том, что новый день будет другим и принесет что-то полезное в мою бесполезную жизнь. Солнце служит мне символом того, что я вытерпел этот день, и осталось совсем чуть-чуть до нормальной жизни. Несмотря на то, что я так и не дождался этой самой жизни, я все равно верю, что всё изменится. Сигарета дотлевает до фильтра, а я так и не покурил. Ну и ладно, все равно не хотелось. Закат оказался более успокаивающим, чем порция никотина. Замечаю, как в окнах спален начинает потухать свет, а это значит, что интернат постепенно погружается в сон. Совсем скоро я пойду в библиотеку в поисках новых книг. Фонари на территории тоже постепенно начинают гаснуть, и все пространство вокруг меня погружается во мрак. Мне нравится эта атмосфера, она создает впечатление, будто я один во всем мире и никто больше скажет мне то, что я кому-то там должен. Смотрю на звезды и вспоминаю сон, где именно эти звезды засасывали меня в липкую пучину тоски и ненависти, а может, я уже итак там нахожусь и даже не замечаю этого.

Захожу в здание и стараюсь как можно тише подняться на второй этаж, чтобы не разбудить никого. Библиотека не отдельное помещение, а продолжение холла. Множество стеллажей с книгами стоят у стен и впечатляют меня своим видом. Мысль о том, что труды нескольких веков и целые поколения великих авторов сумели поместить на несколько стеллажей, казалась мне парадоксальной. Некоторые из них целую жизнь трудились над произведением, а сейчас оно могло спокойно пылиться на верхней полке. Подсвечивая фонариком от телефона, я прохожу мимо полок и рассматриваю корешки книг, на которых размашисто были выведены названия. На одной из полок я увидел цикл книг Фрэнка Баума о стране Оз и в голове начинают вырисовываться картинки, о которых я и забыл. Когда исполнилось семь лет, Томас принес мне первую книгу и заставил ее прочитать. Из вредности я не хотел этого делать, но когда ты заперт в четырех стенах круглые сутки, то выбора особо и нет. Целыми днями я читал без остановки, а Томас, довольный собой приносил мне новые части этого цикла. На время прочтения четвертой книги я болел, и почему-то именно тогда мне решили сменить лекарства. Помню, как я лежал с температурой под бетонным потолком и старался уснуть, затем комната начала трястись и посреди пола образовалась трещина, куда я начал проваливаться под землю. Моя голова начала превращаться в огромный помидор, и я пытался оторвать его и попутно выбраться из трещины. Через какое время Томас рассказал мне, что я кричал как ненормальный и пытался влезть на стену, разодрав себе все руки и живот в кровь. После этого я так и не вернулся к чтению этого цикла, который стал началом моей читательской карьеры.

Я беру в руки четвертую книгу из цикла и усаживаюсь за журнальный стол, просто так перелистывая страницы. При всем желании дочитать эти книги, я бы никогда не посмел продолжить. Знаю, что всё это случилось из-за температуры и лекарств, но я не хочу переживать этот кошмар вновь, мне хватает Аластора в зеркале каждую ночь.

– Что ты здесь делаешь? – со стороны лестницы доносится женский шепот.

Ее шаги приближаются ко мне, и я свечу фонариком, чтобы узнать, кто еще не спит в это время. Как только у меня, получается, рассмотреть лицо, то понимаю что это та девушка, что окликнула Элис и заставила ее спуститься вниз.

– Убери фонарик, придурок, – она щурит глаза, закрывается руками и я выключаю фонарик.

– А ты почему не спишь? Отбой был два часа назад.

Молчит и всматривается в мое лицо. Сидеть в темноте конечно забавно, но не когда какая-то старшеклассница разглядывает тебя как экспонат. Она не выглядит сонной, а даже наоборот, словно и не собиралась ложиться.

– Ты же тот уборщик, что клеится к малолетним девочкам!

На это заявление я не сразу нахожу слов, чтобы ей ответить и тупо таращусь на нее. Довольно глупо делать такие суждения по тому, что я перекинулся парой слов со своей сестрой (об этом конечно лучше никому не знать).

– Я лишь поздоровался и поделился парой впечатлений об интернате, потом явился надзиратель и увел с собой моего собеседника, так что теперь общаюсь с книгами.

– Интересный выбор у двадцатилетнего мужика – детская книжка, – разглядела книгу она быстрее, чем мое лицо.

– Интересный выбор у восемнадцатилетней девушки – бродить ночью по этажам, – бросаю ей в ответ. – Или ты на полставки сторожем?

– Я пришла взять книгу. А тут какой-то человек сидит с фонариком и шелестит страницами, – теперь понятно ночь в библиотеке это ее место, а я залез на чужую территорию.

– Придется немного поделиться библиотекой. Я тоже люблю читать, – опираюсь на спинку дивана.

– А если расскажу об этом директору?

– А если я расскажу о том, что за вами оказывается нужно тщательнее следить? – девушка замолкает и хмурится. – Ты кто вообще, Мотылек?

– Хейзел Эмерсон. И не называй меня Мотыльком.

– Ты, так же как и он, прилетела на свет и жужжишь под ухом.

– Запомни, не разговаривай с ученицами, иначе для тебя это плохо может закончиться, – она опирается на журнальный столик локтями.

– Погоди-ка, Эмерсон. Это ведь твой отец построил это всё, – ее тон, начинает выводить меня из себя. – Считаешь себя важной шишкой здесь из-за того, что твоя фамилия в названии интерната? Но чем ты отличаешься от других детей, которых родители упрятали в эти стены подальше от себя. Ты такая же избалованная и наглая папина дочурка, которая возомнила себя принцессой.

Хейзел молчит и просто смотрит на меня, глаза похожи на две круглые монетки, а выражение лица застыло в одном положении. В этот момент чувствую себя Горгоной Медузой, которая превращает людей в камень.

– Да пошел ты, – глаза—монетки внезапно сощуриваются, и девушка убегает в свою комнату, забыв о книге. – Не смей ни слова произносить о моей семье.

3. Декстер

Когда я убью их, я не стану прятаться. Я останусь на месте преступления до прибытия полиции и добровольно сдамся им. Не вижу смысла прятаться, ведь после у меня не останется ничего ради чего можно жить. Раньше я думал, что их убийство облегчит мне жизнь, но когда стал старше, я понял, что их убийство облегчит мне смерть. Знаю, что люди боятся смерти, из-за этого они избегают подозрительных людей, высоты, темноты и кучу всяких глупостей, но этим они лишь оттягивают свой приговор. Я знаю, что я с самого рождения обречен на смерть, а обреченные смерти не боятся.

С утра в интернате какой-то переполох, и дети с самого момента их пробуждения носятся друг за другом и что-то обсуждают. Обычно утром они менее активны, и шумно становится ближе к обеду. Изменения в распорядке мне не нравятся, ведь это означает, что мне придется подстраиваться под другие обстоятельства. Больше всего мое внимание привлекает мужчина, спускающийся по лестнице. За этой звездой дня спускаются несколько подростков и пытаются что-то выкрикнуть в след. Раньше, я не обращал внимания на учителей, но сейчас, когда у меня начинается паника от изменений, приходится обращать внимание на все подряд. Нужно поскорее найти моего путеводителя и узнать у него, что вообще происходит. Сегодня его очередь убирать холл и на мое счастье, он сейчас именно там. Вынимаю из ушей наушники и направляюсь к нему. В последнее время я стал работать исключительно в них, ведь так гораздо проще держать себя в руках и не тревожится по мелочам. Не могу сказать, что меня успокаивает какая-то определенная музыка, но если подобрать идеальный плейлист на день, то все будет замечательно.

– Хэй, Тед, – он отвлекается от мытья стекол. – Что происходит? Почему все такие странные.

– Странное только твое крыло, у меня все как прежде, – его уголки губ приподнимаются, словно в насмешке. – Сегодня вывесили списки тех, кто поедет в лагерь.

– И надолго они? – чертов лагерь, я совсем забыл об этом.

– На несколько дней, но если кто-то хорошо себя проявит, то его отправят по обмену до конца года. Дети готовились к этому с прошлого года.

Медленно выдыхаю, чтобы Тед не заметил моего раздражения. Надо узнать едут ли мои любимые сестрички в этот лагерь. А если едут, то надо всеми силами отменить эту поездку, чтобы не рисковать. Если кто-то из них пропадет на целый год, то весь мой план падет, а слишком долго к этому шел чтобы вот так их отпустить. Я ждал пятнадцать лет и не могу ждать еще год. Я не смогу еще год терпеть этот кошмар, происходящий в моей голове. Мне бы только поскорее избавиться от них, а потом и от себя.

– Многие туда едут? – судя по переполоху, туда едет всё левое крыло.

– Списки должны висеть где-то на учебном этаже. Не так просто было войти в эти списки, дети действительно хорошо постарались.

– Они большие молодцы, – одобрительно киваю. – Я слышал, интернату было непросто попасть туда.

– Но им безумно повезло с Декстером. Благодаря ему они подали заявку, а после и прошли отбор. Он хороший человек и дети действительно его любят, – Тед смотрит в сторону лестницы и кивает. – А вот и он – истинный любимчик учеников.

Я замечаю того самого мужчину, за которым тянулась вереница подростов, а вот и он – моя главная заноза. Он довольно высокий и улыбался так, словно только сошел с красной дорожки, наверное, если бы от него не зависело убийство, которое я так хочу совершить, он бы мне даже понравился. Декстер то и дело поправляет свои светлые волосы, которые отдают желтоватым оттенком. Проходя мимо нас, он улыбается и кивает, тем самым здороваясь. И все-таки что-то в нем настораживает меня и даже пугает, ведь обычно такая сладкая картинка всегда прячет за собой отборную соль. Всегда проще с теми, кто не улыбается в глаза, строя из себя святого.

– Спасибо, Тед, пойду продолжать убирать второй этаж.

Поднимаясь на второй этаж, натыкаюсь на кучу школьников толпившихся возле какого-то стенда, на котором видимо и висят списки тех, кто поедет в этот лагерь. Осталось дождаться начала урока чтобы, не привлекая внимания, посмотреть есть ли сестрички в этом списке. Чувствую своим тревожным нутром, что все складывается назло мне и именно эти две выскочки поедут изучать французский язык, но это их не спасет. Им не поможет ни французский, ни английский язык, ни знания чертовой астрономии спастись от того, что я заготовил им. Им не спрятаться ни в одном уголке этого несчастного мира, ведь я их найду и уничтожу, я сделаю всё для того, чтобы они сами начали жалеть о том, что родились Беккерами.

Выдыхаю. Школьники начинают расходиться по кабинетам, и я медленно подхожу к доске. Чем меньше мне остается идти, тем тяжелее мне ступить дальше, ведь я уже вижу их обоих в самом начале списка. Хочу сорвать этот стенд и разорвать его на мелкие куски вместе с учителем французского и выкинуть так далеко, насколько это возможно. Я могу прямо сейчас сжечь это место и выполнить все задуманное одним разом, но это не доставит мне никакого удовольствия, это не даст мне возможности посмеяться в лицо родителям и сказать что-нибудь остроумное.

– Ты разберешься с этим. Ты уже слишком далеко зашел, чтобы сдаться, – утешаю сам себя, параллельно вцепившись ногтями в предплечье.

Хочется закурить так сильно, что я готов выплюнуть свои легкие. Как только закончу с окнами, пойду курить и заодно подметать территорию – свежий воздух помогает думать. Если так подумать, то их поездка напрямую зависит от Декстера и если его аккуратно убрать, то они никуда не поедут, потому что найти хорошего учителя французского почти невозможно за неделю. В этом городе в основном все школы специализируются на испанском языке, а французский язык даже половины населения не знает. Вся история с языками напомнила мне, как Томас учил со мной этот язык. Он был своего рода носителем, потому что когда ему было девять лет, его семья переехали во Францию и он с нуля учился говорить. Не знаю зачем, но Томас так усердно заставлял меня разговаривать с ним на французском, что мне это даже понравилось и я смог читать многие книги в оригинале.

Погода на улице солнечная и лишь слегка дует теплый осенний ветерок. Иду в свой любимый угол с мусорными баками и сажусь на какую-то рваную шину, которую откуда-то прикатил Тед. В пачке осталось две сигареты, а это значит, что нужно поскорее выбраться в город за новой порцией ядовитого дыма. Листья с деревьев постепенно падали, и стволы становятся похожими на исхудалых мужчин и женщин, которые почему-то к осени становились несчастными и еще более серыми, чем ранее. Ветки напоминают длинные и липкие конечности, тянущиеся к тебе, чтобы и из тебя выкачать всю энергию. Если смотреть на них слишком долго, что воображение рисует жуткие картинка, будто эти острые конечности хватают тебя и тянут за собой, чтобы превратить в такое же несчастное существо.

Из небольшого помещения за зданием интерната беру инструменты и иду подметать асфальтированные дорожки. Из-за ветра пыль разносится во все стороны и это доставляет определенные неудобства. Мимо проходит группа школьников и один из них выкидывает стаканчик прямо мне под ноги. Вскидываю брови от такой наглости и уже собираюсь сказать школьнику, чтобы он подобрал, но меня опережают.

– Эй, Пит, не хочешь выкинуть свой стакан в бак с мусором? – Элис останавливается.

– В чем проблема, Элис, это его работа – убирать за нами. Я же не вправе забирать чей-то хлеб.

– Но ты можешь вести себя не как наглец, а поднять свой стакан?

– Я похож на благодетеля? Прости, милая, но я выше того, чтобы помогать таким как он.

Элис недовольно морщинит нос и фыркает, а после подходит ко мне и поднимает стакан, который кинул ее знакомый. Что это за жест благотворительности, неужели она думает, что меня задобрит эта ее помощь. Нет уж, сестренка, ты все равно умрешь.

– Не обращай внимания, – она выкидывает стакан в мусорку. – Он злится, из-за проблем с учебой.

– Бывает.

– Не хочу, чтобы у людей было негативное мнение о нас, – она садится на скамейку рядом. – Такие люди как он, портят нашу репутацию.

Невольно улыбаюсь. Сажусь рядом с ней, откладывая работу на потом. Элис молчит, как и я и мы просто смотрим на бабочек, которые кружили над кустами сирени. Что-то заставляет меня почувствовать себя странно, и я не сразу понял, что. Но только потом обращаю внимание на то, что Элис одна без своей сестрички, а я думал, что двойняшки настолько связаны друг с другом, что не могут сделать ни шага в сторону. Это как пара носков, где один без другого не имеет никакого смысла.

– А где Джена? Я думал, вы ходите только вдвоем.

– Я не знаю. Она злится на меня, – Элис смеется и закатывает глаза. – Считает, что я слишком болтлива и ветрена, но разве это плохо? Думаю проблема в ней и это она слишком тихая.

– Вы с ней очень разные.

– Она слишком… серая? Если бы не я, она бы не смогла здесь продержаться ни дня. Но она этого не понимает.

– Возможно, она просто переживает за тебя? Кто знает, какая опасность может поджидать за углом. Вы же должны приглядывать друг за другом.

– Не говори глупости. Приглядываю я за ней. Ты ее видел, она же просто мышка. Я защищаю ее от таких людей как Пит, а за это она должна быть благодарна мне и просто быть моей опорой. Разве я не права?

– Я не знаю.

– У тебя нет братьев или сестер? – этот вопрос застает меня врасплох.

– Я рос один, – надо перевести тему. – У вас скоро поездка в лагерь?

– Да! Я так сильно этого ждала, – ее глаза заблестели, и голос явно оживился. – Не знаю точно, но говорят, там будет много интересного.

– Вы едете с этим вашим французом?

– Да, с Мистером Вудом. Мы хотели отблагодарить его за то, что он нас так хорошо подготовил к поездке, но сам понимаешь, мы тут в четырех стенах мало что можем, – Элис смотрит на меня и улыбается. – Не хочешь помочь?

– Чем? Я вроде не из числа золотой молодежи.

– Ты мог бы оформить нам заказ и доставку, а все расходы я беру на себя, – Элис жалобно кривит губки. – Ну, пожалуйста.

– Ладно, хорошо. Мне не сложно сделать один звонок.

– Спасибо! – Элис подскакивает с места и обнимает меня, чуть не повалив на землю.

И что я должен делать? Обнять ее в ответ? Мои руки торчат из-под ее рук, словно две маленькие ветки, которые вставляют вместо рук снеговикам. Я не помню, когда меня в последний раз обнимали, и обнимали ли вообще. Помню, что санитары ограничивали мне движения своими телами во время моих приступов, но это не было похоже на объятье, а скорее на судорожную борьбу на выживание (по крайней мере, для меня каждый такой раз был выживанием). Помню, как Томас похлопывал меня по плечу в знак поддержки, хоть это и было приятно, но далеко до того, что я испытывал в данный момент. Это похоже на кусочек тепла холодным зимним вечером, что сначала касается кожи, а потом постепенно пробирается все глубже, переворачивая каждый миллиметр наоборот.

– Деньги занесу чуть позже, – Элис подмигивает мне и уходит в здание, в то время как я продолжаю сидеть на лавке, стараясь сложить кучу всего в голове в опрятную стопку.

Почему я вообще согласился помочь? Должно быть наоборот, я ведь хотел все испортить, а в итоге буду заказывать Декстеру пирожные от любимых учеников. Пахнет каким-то бредом – я должен планировать план убийства, а не выбирать крем для какого-то странного мужика. Боже, Кевин, куда ты скатился. Еще и Элис, появляющаяся внезапно и вываливающая на меня их проблемы с Дженой. Я ненавижу своих сестер и хочу их убить, и я ни за что не сойду с этой дорожки. До прихода в интернат, мой план казался мне максимально простым – прийти, подождать, убить, сдаться. А что теперь? Моя будущая жертва обняла меня. Хотя это ничего не изменит.

Заканчиваю работу во дворе и теперь снова иду закурить, перед финальной уборкой на третьем этаже. Усаживаюсь на излюбленную шину и готовлюсь погрузиться в свою забитую мыслями голову, но легкий вой ветерка сменяется на голоса и даже крики. Не сразу понимаю, откуда звук, но поднимаю голову и вижу открытое окно. Голоса знакомые, но сопоставить звук с образом оказывается сложнее, чем я думал. Первый голос – взрослый мужской, второй – молодой – женский. Решаю перестать концентрироваться на воспроизведении образов и ориентироваться просто на суть диалога.

– Ты не можешь отказаться от этой поездки, это играет важную роль в твоем будущем, – вероятно, это кто-то из учителей, потому что окно было открыто на втором этаже, а там как раз располагаются кабинеты.

– Я не поеду с ним! Насколько бы важно это ни было, – голос срывается на крик. – А если ты заставишь меня находиться с ним в одном помещении, я убью его и неважно как, – не могу определить была ли это шутка и отчаянный порыв, потому что за этой фразой смешка не последовало. – Я не шучу. Мне некомфортно с ним и если потребуется, я сделаю это.

– Хейзел, пожалуйста, успокойся. Декстер Вуд очень хороший специалист и, несмотря на ваши разногласия, он готов помочь тебе с предметом, – вот и предмет всеобщего обожания, похоже кому-то он знатно насолил, что его хотят убить, например мне.

– Ты меня не слышишь. И более того, не хочешь слушать.

Ссора заканчивается хлопком двери, а мне лишь остается сделать соответствующие выводы и воспользоваться нужной информацией. Если не я один желаю, смерти Декстеру Вуду, то может и удастся незаметно убрать его. Сигарета так и остается не подожженной, и я убираю ее обратно в пачку, ведь сконцентрироваться в этот раз помог мне вовсе не никотин. Если так посмотреть, меня никто не будет подозревать, ведь я здесь недавно и никаких разногласий с ним у меня нет, а вот Хейзел встанет под подозрения. Идеально.

– Привет. Можешь, пожалуйста, к вечеру привезти в интернат Эмерсона торт, крысиный яд – слышу тяжелый вздох на другом конце провода. – И пачку сигарет. Деньги будут на месте.

Есть ли у меня сомнения? Конечно, есть, но я бы ни за что не рискнул своим планом из-за какого-то странного мужика. В какой-то момент я задумываюсь о том, что если я убью его, то меня вычислят быстрее, чем я успею убить еще кого-либо. Я просто сделаю это, а потом уже надо будет решать, что делать дальше. Возможно, мне придется убить двойняшек на следующий день, чтобы меня не осудили раньше времени. Но с большей долей вероятности ничего не сработает и сложится как-нибудь, но назло мне. В конце концов, я даже не знаю этого мужчину и видел его сегодня первый и последний раз, так и с какой стати мне беспокоится о нем и о его благополучии. Ему просто не повезло оказаться здесь и встать у меня на пути. И вина тут вовсе не на мне, а целиком на нем. Это он решил помешать мне и увезти моих сестер неизвестно куда. Он для меня просто препятствие, которое я с легкостью преодолею

Солнце прячется за соснами и сквозь густую крону виднеются проблески света. Во дворе становится тихо и с каждым пропадающим проблеском людей все меньше. Наблюдая за этими лучами, которые переливаются за ветками, мне так спокойно, что хочется стать одним из этих лучиков и не беспокоится больше ни о чем. Небо окрашивается в огненно-рыжий, и вдали можно заметить пролетающий мимо самолет. Кто-то сейчас улетает из этого города в поисках новой жизни. Чуть позже они привыкнут к новому дому и новому городу, и может даже не вспомнят от чего они бежали, и я мог бы поступить также, но я бы не смог бы просто сбежать, оставив свою семью радоваться тому, что меня больше нет. Я хочу кричать на весь мир, что я существую, я хочу, чтобы они это услышали. На небе блеснула первая звезда, и это было для меня своеобразным символом удачи. Каждый раз, когда я видел на небе первую звезду, я говорил себе, что этот день прожит и следующий будет только лучше.

Мое Сияние, моя надежда и вера, прошу, подари мне еще один день в спокойствии и здравом уме. На протяжении многих лет ты дарила мне каждый последующий день и о большем я не смел просить. Не знаю, насколько верно я растрачивал подаренные дни, ведь все это время я просто существовал под твоим светом. Но прошу, позволь мне дожить до конца года свободным и уверенным в своих силах, а после я дарую тебе свою жизнь как благодарность. Днями напролет ты наблюдаешь за такими же обреченными и несчастными, что молят тебя о прощении. Хотел бы я однажды зацепиться за тебя и вместе с тобой наблюдать за теми, кто под тобой. Хотел бы я оставить земную жизнь в замену на твое милосердие. Вместе с тобой я увидел бы солнце и луну, провожал бы закаты и встречал рассветы. Я бы не боялся сорваться и разбиться с тебя, ведь это бы означало, что я однажды прикоснулся к тебе, а это значит, что я прожил жизнь. Если ты позволишь, однажды мы встретимся, где я буду не в обличие больного и несчастного. Ты увидишь меня в ином свете, и быть может, я полюблюсь сам себе рядом с тобой. Окрести меня хоть на миг своим любимцем и позволь прожить эту жизнь не чумным, а счастливым.

– У тебя будут после этого проблемы? – Дилан передает мне красную коробку и пачку сигарет.

– Сделай себе одолжение, перестань думать о моих проблемах, – возможно, это было слишком грубо и не похоже на «спасибо». – У тебя проблем точно не будет, обещаю.

Передаю особенный торт Элис, и она радостно бежит на второй этаж дарить его любимому учителю в знак благодарности. Неплохая благодарность – дорога на тот свет. Захожу в свою комнату и надеваю наушники. Хочу подавить навязчивые мысли о том, что я прямо сейчас убиваю человека. Меня не должно это беспокоить! Я хочу только как лучше. Разве у меня был выбор? Отпустить их и снова упустить шанс исполнить свое предназначение? Я просто не могу себе этого позволить. Это не моя вина, я всего лишь немного поспособствовал тому, что Декстер Вуд не сможет поехать в языковой лагерь и соответственно не повезет туда детей, которым предназначено умереть. А вообще он сам виноват в своей участи. Если бы двойняшки не попали в список смышленых детей, мне не пришлось бы убивать его. Он бы мог спокойно и мирно существовать, не мешая мне выполнять задуманное. Хотя, если бы он знал, что два имени вписанные в этот список будут стоить ему жизни, он бы не стал делать этого. Он же не специально хотел помешать мне. Он всего лишь выполнял свою работу, ровно как я сейчас выполняю свою. Декстер не намеренно перешел мне дорогу. Он хотел продолжать карьеру учителя, а я безжалостно отравил его. Наверняка он сейчас задыхается где-то на полу в своем кабинете, пытаясь доползти к двери, чтобы хоть кто-то смог помочь ему, но никто не придет, и он будет задыхаться ровно до тех пор, пока воздуха не станет настолько мало, что он сумеет сделать единственный последний вдох и этого ему будет недостаточно.

Вскакиваю с холодного пола и смотрю на дверь. Нет, оно этого не стоит. Я уже слишком далеко зашел, чтобы отступать. Если прямо сейчас подняться и вызвать скорую помощь, то все решать, что это моя вина. Это я хотел убить его и из-за меня он так мучается перед смертью. Меня сразу же посадят и больше я не смогу подобрать к сестрам настолько близко. Ложусь на кровать и смотрю в потолок, слушая любимый мюзикл. Надо контролировать дыхание, иначе я запросто сорвусь без повода. Начинаю проговаривать слова песни, чтобы не думать о мучительной смерти Декстера.

Моим фаворитом среди мюзиклов является «Нотр-Дам де Пари» и я довольно часто слушал его в ящике. Томас приносил мне магнитофон, пока я находился один и я слушал его полностью – все двадцать пять саундтреков. И некоторые даже знал наизусть. Но само собой я не пел их, а проговаривал как речитатив, чтобы наладить произношение. Особенно я люблю «Les sans—papiers», потому что когда-то она напоминала мне меня. Человека, ищущего спасение и убежище у Господа и молящего его о помощи. Я был таким же чужим и бездомным, и мне ровно также нужно было верить во что-то, что сможет помочь мне обрести покой среди людей.

Вынимаю наушники и слышу какой-то шум на улице и в самом интернате. Выбегаю в холл и вижу толпу людей, стоящих у выхода. Неужели уже все знают о смерти Декстера. Если они знают, то и знают, кто ее организовал. Замечаю Теда, он стоит у своей комнаты и взволнованно стучит пальцами по двери.

– Что произошло? – стараюсь казаться наименее заинтересованным, словно это не я убил человека.

– Декстера Вуда увезли на скорой помощи, говорят отравление. Если бы Хейзел Эмерсон не была с ним в кабинете, он бы умер, – Тед обеспокоено вздыхает и всматривается в открытые двери, из которых можно заметить удаляющуюся машину неотложной помощи. – Надеюсь, он справится.

Поднимаю взгляд к лестнице. Хейзел Эмерсон стоит, опершись на перила и по ее лицу не сказать, что она обеспокоена, как и остальные. Если бы я не знал, кто отравил Декстера Вуда, то с легкостью подумал бы на нее, ведь это именно ее голос дал мне подсказку с убийством из окна. Еще после вечера в библиотеке, мне показалось, что что-то с ней не так, а теперь я убеждаюсь в этом все сильнее. Похоже, я здесь не один кто носит маски.

4. Мальчик на судне

– Наверняка все вы слышали о происшествии, которое случилось прошлой ночью. Мистер Вуд сейчас находится в больнице не в лучшем состоянии и не способен отправиться с вами в языковой лагерь на следующей неделе, – по залу проходится гул недовольных возгласов, а некоторые ученики начинают шептаться между собой.

– То есть мы готовились к этому мероприятию целый год просто так? – один особенно недовольный парень решает высказаться.

– Вовсе не просто так, это был хороший опыт, и вы получили знания, – какая-то небольшая учительница решает сгладить углы, но выходит наоборот, и дети поднимают еще больший шум.

– Прошу, давайте все успокоимся! Мы не виноваты в непредвиденных обстоятельствах, но постараемся сделать все возможное для того, что это исправить.

Кто-то из учеников еще хочет высказаться, но директор завершает собрание. Все дети слоняются из стороны в сторону и возмущаются друг другу о том, как они расстроены и обеспокоены. Это все выглядит так драматично, словно на них свалился метеорит, а не сорвалась несчастная поездка. Эти дети одновременно раздражают и забавляют меня своей инфантильностью. Они так убеждены, что весь мир крутится вокруг них и что самым важным в данный момент является этот бесполезный лагерь на три дня. По сути это было даже сложно назвать лагерем, скорее просто выходные, наполненные нелепыми мероприятиями на французском языке.

Директор отходит от кафедры и окидывает взглядом недовольных учеников, которые ведут себя как стая шумных и надоедливых енотов, но Уилсон понимает и принимает их недовольство, ведь к этой поездке они готовились так долго, а теперь Декстер Вуд взял и подвел их чуть ли не в последнюю минуту. Вот же негодяй, как он мог подставить так родную школу объевшись торта, едва не до потери пульса. И все это благодаря Хейзел Эмерсон, что так желала его гибели. Это из-за нее бедный Декстер валяется под капельницами в больнице и не может отвезти детишек в лагерь.

Выхожу из зала, оставаясь довольным собой. Как же удачно все сложилось: и не убил этого бедолагу, попавшегося мне под руку, и аккуратно вывел его из игры. Как бы то ни было, в эту игру должны сыграть только трое. Две маленькие овечки, не подозревая своей участи, подпустили волка к себе, и теперь уже нет дороги назад. Теперь от них останутся лишь шкурки, которую хозяева будут оплакивать до конца своей жизни, также проклиная злого волка, не принимая тот факт, что его обозлили те пули, выпущенные в него.

С другого конца коридора вижу Теда, подзывающего меня к себе. До этого он обменивался любезностями с директором, опершись на дверь кладовой. Насколько мне известно, Тед работает здесь с самого открытия, а значит уже десять лет. Вероятно, поэтому и него и сложились неплохие отношения с Мистером Уилсоном. Благодаря их дружбе, Тед становился для меня хорошим информатором. Издалека Тед был похож на плюшевого медведя, которого всю его жизнь истязали дети. Может именно поэтому это сходство помогает ему находить ему с ними общий язык.

– Что думаешь обо всем этом? – Тед окидывает взглядом холл и вздыхает.

Я думаю, что это лучший день в моей жизни. За исключением дня смерти моих сестричек. Сегодня я сделал еще один шаг навстречу к своей мечте. Не знаю насколько длинная дорога, но я обещаю себе, что дойду до конца.

– Похоже, задумка с лагерем провалилась, а что думает Уилсон? – сочувственно свожу брови к переносице, хоть и мой внутренний голос ликует с такой силой, что я сдерживаю его изо всех сил.

– Он взволнован, но не унывает. Если они не поедут, это может негативно сложится на репутации школы.

Репутация школы… интересно, что станет с их репутацией, если я прямо здесь устрою резню? Было бы неплохо уничтожить все, что они все так долго выстраивали. Все ради чего они старались, я все измажу в липкой крови.

– А какие у них варианты? – у них не должно остаться вариантов, они проиграли.

–Уилсон их ищет. Думаю, он со всем этим разберется, – Тед потирает глаза и вздыхает.

– Надеюсь, у них получится найти, – сжимаю зубы и ухожу на второй этаж.

По виду Теда, который так печется об этих детях, было сразу ясно, что Уилсон явно отчаялся, но изо всех сил делает вид, что все под контролем. Впрочем, ничего другого я и не ожидал от этих самоуверенных, но по факту отчаявшихся людей. Они так глупо строят из себя всемогущих, не веря в то, что от их бумажек мало что зависит и если кто-то другой захочет чего-то сильнее, они будут не в силах что-либо с этим сделать. Что ж это будет им уроком не быть заносчивыми идиотами и предусматривать вариант проигрыша как утешительный приз. Проходя по этим коридорам, чувствую новый прилив сил и энергии, она переполняла меня и выливалась за края. Я не в силах преодолеть этот прилив, и он охватывает меня словно поток ветра, снося с ног и унося куда-то. Поднимаю голову и полной грудью вдыхаю это чувство. Я хочу, чтобы оно растеклось внутри и заполняло каждую клеточку.

– Кайл Бенсон, зайдите в мой кабинет.

Голос Мистера Уилсона вырывает из меня этот поток и заставляет почувствовать себя там, где я есть на самом деле. Зачем ему понадобился бесполезный уборщик? Это же Тед любимчик, а я так – небольшое дополнение. Сердце начинает колотиться быстрее, и дыхание сбивается. Неужели он узнал, что это из-за меня Декстер в больнице. Или он хочет меня уволить сразу, чтобы не привлекать расследование, чтобы не навредить репутации интерната, о которой он так яро переживает. Впервые за время работы здесь захожу в директорский кабинет, но здесь нет ничего примечательного или волнующего. Небольшой стол с креслом, парочка шкафов напротив двери и небольшой диван, на котором благополучно расположилась Хейзел Эмерсон. Она не посмотрела на меня, продолжая читать какие-то документы. Что она тут забыла? На нее ведь указывает куда больше фактов, чем на меня. Или Мотылек решила меня подставить за место в ночной библиотеке? Неужели родители не научили ее делиться?

– Прошу, садись, – Уилсон указывает на место рядом с Хейзел и она неохотно двигается. – Можешь, пожалуйста, пройти небольшой тест.

Если это один из тестов на вменяемость и прочее, то они все однотипны и предсказуемы, так что это меня не особо пугает, но взглянув на бумаги, которые передала мне Хейзел, я стушевался. Почему я должен пройти тест на другом языке? От этого разве изменится результат? Находясь здесь, я все время пребываю в замешательстве, а это начинает раздражать, почему нельзя сразу объяснить, что происходит.

– А в чем дело?

Хейзел вздыхает, и я чувствую, как она закатывает свои глазки. Уилсон начинает нервничать и это начинает беспокоить меня еще сильнее. И меня все еще волнует вопрос, что в этом кабинете забыла выпускница, которая просто сидит на диване и возмущенно кривит губы.

– Как только пройдешь тест, тебе все объяснят.

Ладно. Когда взрослые люди нервничают из-за простых вопросов, то явно что-то не так. Это я понял еще в пять лет, когда выпытывал у Томаса, где мои родители. Вначале он тушевался и увиливал от вопроса, а потом снова увиливал целый год. Он думал, что для меня это станет травмой в пять лет, но такая новость станет травмой и пять лет, и в двадцать. Я даже не помню, в какой момент я смирился и смирился ли вообще. Когда я был в ящике, любое упоминание моей семьи приводило к тому, что меня накачивали седативными препаратами.

Тест оказался несложным. Нужно было перевести на английский пару отрывков, определить главную мысль и написать небольшое сочинение на тему «Моя мечта». На моменте сочинения мне стало смешно. Кевин Беккер написал бы о жажде крови и мести, расписал бы каждую мелочь этого плана и о том, кто чуть не убил Декстера Вуда. Но Кайл Бенсон пишет о вечной любви, о крепкой семье и успехе. Это его главная мечта и желание, это то, к чему он стремится. Отдаю тест Уилсону, который передает его Хейзел. Выжидающе смотрю на директора, до сих пор не понимая суть моего пребывания здесь.

– Кайл, у тебя ведь незаконченное педагогическое образование, верно?

– Да, всё так.

– А в иностранных языках ты указал французский?

– Да.

– Ты не понимаешь, к чему я веду?

Этот вопрос ввел меня в ступор еще сильнее. Ситуация была абсурднее некуда и выглядела как неудачный перформанс: директор попросил уборщика пройти интеллектуальный тест, который проверяет ученица. Я искренне не понимал, чего он от меня добивается, но радовало, что это не информация по отравлению Вуда.

– Я не понимаю, что значит фраза: «Nous sommes tous dans le fossè, mais certains d’entre nous regardent les étoiles.», – Хейзел обратилась ко мне с текстом моего сочинения.

– Мы все в канаве, но некоторые из нас смотрят на звезды, «fossè» используется не только в значении «могила», – это хоть когда-то помогло избежать тревожности и перенаправить мысли на разъяснение цитат. – Вообще сюда больше подходит слово «caniveau», но в таком случае становится всё очевидно и слишком плоско.

В кабинете нависает тишина и мне уже кажется, будто я сказал что-то не то. Может я где-то раскрыл то, что я вовсе не Кайл Бенсон. Это самое страшное, что я только себе представил, ведь тогда о втором шансе не будет идти и речи. Молчание и переглядки Уилсона и Мотылька заставляли меня сомневаться в себе только сильнее.

– Кайл Бенсон, я хочу предложить тебе сделку, – директор наконец-то начинает говорить. – Я предлагаю тебе оплачиваемую стажировку в нашем интернате после окончания учебы, взамен на твою поездку в языковой лагерь вместо Декстера Вуда, как его стажер.

Что? Я? Сдержать смех это самое сложное в этой ситуации. Они на полном серьезе хотят, чтобы я поехал как будущий учитель с детьми, которых я хочу убить? Это звучит так смешно, что становится страшно. Он же это не серьезно. Кто попросит уборщика ехать в такое важное место, от которого они не могут отказаться. Или они настолько отчаялись, что любой встречный, знающий «bonjour», для них последний шанс.

– Если задним числом оформить тебя не как уборщика, а как стажера, то это может помочь поехать нашей школе, – директор продолжает убеждать меня. – Если ты переживаешь, что не справишься, то в этом нет ничего страшного. Вместе с тобой поедет Мисс Коллинз, и вам всего лишь нужно будет отводить детей на мероприятия. Вы будете своего рода вожатыми, и основные обязанности заключаются в том, чтобы присматривать за детьми. Но вроде где-то писали, что и для педагогов там будут интересные лекции. Что скажете?

А что я могу сказать? Это было настолько же неожиданно, если бы вдруг у меня появились бы отношения. Какие есть в этом минусы? У них появилась возможность узнать, что я не Кайл Бенсон, непривычная обстановка, а значит повышение вероятности срыва. Какие есть плюсы? Я буду ближе к сестрам, и может, узнаю что-нибудь важное как раз из-за новой обстановки, Уилсон будет ко мне снисходительнее, а это тоже неплохой бонус ко всему этому цирку. Ладно, хорошо. Это не такой уж и плохой вариант влиться в коллектив и обзавестись знакомствами. Если я соглашусь, Тед прикончит меня за то, что оставил его одного на два крыла.

– Я согласен, – говорю на свой страх, ведь будучи Кевином Беккером огромный риск светится как Кайл Бенсон в каких-то документах.

Хейзел откидывается на спинку стула и громко вздыхает, выражая всем своим видом недовольство принятому мной решению. Я то, думал, что все ученики жаждут поехать в этот злосчастный лагерь.

– Прекрати, – Уилсон фыркает на нее. – На твоем месте я бы радовался, что ситуация вообще разрешилась.

В голове появляется одна интересная мысль, которую необходимо подтвердить или опровергнуть прямо сейчас. Поднимаюсь с дивана и, как бы невзначай, подхожу к окну, рассматривая небо. Опускаю взгляд и вижу шину и мусорные баки, так вот оно что, Мотылек вчера ругалась с директором, и из этого самого кабинета я слышал то, что так мне помогло. Видимо даже Уилсон подозревает ее в ситуации, которая произошла с любимчиком—Декстером.

– Отлично. Кайл, сможешь съездить сегодня до больницы, где лежит Мистер Вуд и дать ему подписать некоторые бумаги? – директор садится за свой стол, ища в папках нужные документы.

– Да, думаю, это займет часа три, учитывая дорогу.

– Плохо, – Уилсон хмурит брови, потирая указательным пальцем переносицу. – Нам с тобой еще нужно провести инструктаж и изучить программу. Много работы, а времени совсем нет, – Его глаза щурятся глядя на меня, а после на Хейзел, которая все еще торчит в кабинете. – Хейзел возьми мою машину, отвези Бенсона до больницы и обратно. Так это будет куда быстрее.

– У меня, между прочим, сейчас история.

– Я напишу освобождение. Перестань вредничать, тем более учитывая недавние обстоятельства.

– Я тут не при чем, – шипит через зубы, словно я этого не должен был услышать.

– Мне еще раз объяснить тебе, почему ты причем?

Этой репликой Уилсон заканчивает разговор, демонстративно складывая документы в папку, а после передает ее мне, выжидая нашего ухода. Мотылек вздыхает и чуть ли не выбегает из кабинета, крикнув напоследок:

– Через полчаса на парковке.

– Вот и славно, надеюсь, она не съест тебя по дороге, – Уилсон усмехается. – Кайл, у тебя появился уникальный шанс получить хорошую практику и помочь нам. Жду твоего возвращения с подписями Декстера, а после будешь изучать программу.

Киваю ему и выхожу из кабинета в сторону своей комнаты, чтобы переодеться во что-то более приемлемое, чем форма уборщика. Забавно, некоторые люди ради карьеры готовы по головам идти, но так ничего и не могут добиться, а я пришел совершенно из-за другого и меня уже хотят взять на стажировку. Наверное, из меня получился бы неплохой карьерист, если бы я был нормальным. Учителем я бы точно не пошел, но стал бы поваром. Работать с едой это верх о чем только можно мечтать.

Помню, когда вышел из ящика, первым делом пошел пробовать еду, отличающуюся от больничного питания. В тот момент подумал о том, как же хорошо уметь готовить подобные шедевры и радовать себя и других. Вкусная еда стала одним из стимулов не закончить существование сразу же после выхода из ящика. Когда был мой следующий визит к Томасу после выхода, я целый час рассказывал о том, как я вкусно питался всю прошлую неделю. А он слушал меня, не перебивал и даже спрашивал, что мне понравилось больше. Надо будет как-нибудь приготовить что-нибудь вкусное и принести ему на встречу, может, он будет гордиться хоть капельку тем, что из меня получилось.

Выхожу на улице и вижу Хейзел возле черной машины. Хорошо, что она пришла раньше меня, а то я настолько ноль в автомобилях, насколько ноль в работе учителем. Она кивает на сидение рядом с водительским местом. Сажусь рядом с ней, рассматривая панель. Наверное, даже хорошо, что, таким как я нельзя водить машину, а то у меня бы началась паническая атака от взгляда на эту панель и осознания, что с этим нужно работать быстро.

– Я приоткрою окно? – Хейзел равнодушно кивает мне.

Второй раз в жизни я еду по этой дороге, которая ведет из леса в город и обратно. Из-за сосен видимость ниже, но стараюсь не думать об этом, чтобы не начать паниковать без повода и не заставлять Мотылька задаваться ненужными вопросами. Хоть она и уверенно сидит за рулем, но так как я не часто с кем-то езжу на машине мне не с чем сравнивать ее мастерство. Если мы будем живы, я буду доволен поездкой. Стоит ли мне о чем-то с ней разговаривать? Надеюсь, мое молчание не сильно ее расстроит, хотя думаю сильнее того, что с ними в лагерь поеду я, ничего не может ее расстроить.

– Зайди вечером к Элис, – внезапно Мотылек решает сама начать со мной диалог.

Мне не послышалось, главный противник моего общения с Элис попросила зайти к ней этим вечером. Что такого произошло, раз меня о таком попросили, хоть это и выглядело больше как приказ. Она не отрывала взгляда от дороги, словно я был каким-то ненужным грузом, который ей нужно поскорее сбросить.

– Насколько я помню, меня просили с ней не разговаривать.

– Можешь не ходить. Мне плевать.

Снова строит из себя хозяйку этого города. Какая же она раздражающая. Как ее только терпят другие. Хотя с условием того, что она постоянно находится в кабинете Уилсона, может ее кроме него никто и не готов терпеть.

– Почему мне стоит к ней сходить?

– Она расстроена из-за Декстера. Срывается на сестре.

Обычно Элис всегда можно заметить в коридорах с какими-то подростками, которые то и дело смеются и шумят как лошади. Но сегодня ее не было видно даже на собрании. Я видел там только одну Джену, а разделение этой пары носков явно не к добру.

– Я хотела поговорить с ней, но боюсь, сорвусь сама на нее, – продолжает Хейзел. – Да и она меня не послушает.

– С чего ты взяла, что она послушает меня?

– Не знаю, что ты такого сделал, что она считает тебя своим идолом, – она морщинит нос. – Но только попробуй хоть на миллиметр превысить рамки.

– С твоих слов я прям худший из всех маньяков и убийц.

– Не стоит доводить до того, чтобы мои опасения подтвердились.

Я даже и подумать не мог, что здесь любое взаимодействие с человеком младше своего возраста будет подразумевать сексуальный подтекст. Казалось, мы с Элис болтали о семье и об интернате, а со стороны люди подумают совсем не о том.

– Как думаешь, почему Декстер в больнице? – хотелось бы мне услышать и ее точку зрения.

– Думаю, ему следовало больше париться о том, что он ест, а не о том, как он выглядит.

– Почему ты его недолюбливаешь? Мне казалось он всеобщий любимчик.

– С чего ты это взял? – Мотылек искренне удивляется.

– Слышал твою ссору с Уилсоном под окном кабинета, – не думаю, что надо упоминать то, что я сделал с полученной информацией.

– Ты подслушивал?

– Стоило тише кричать о том, как ты его ненавидишь.

– У меня есть на это свои причины, – после небольшой паузы она решает прекратить разговор. – Или ты переживаешь о том, что и тебя кто-то отравит?

До больницы мы доезжаем быстро и, очутившись в здании, мне снова становится тошно. Если учитывать то, что я вырос в подобном заведении, можно подумать, что эта атмосфера стала мне родной, но произошло совершенно наоборот и я на дух не переношу этот запах и людей в белых халатах. Довольно интересный опыт оказаться в больнице в иной роли, но повторять я бы его не хотел. Если бы была возможность выбирать, я бы выбрал находиться здесь в самый последний раз. Палата Декстера Вуда находится на пятом этаже и прежде чем подписать бумаги и выбраться и этого места, приходится еще и искать его среди таких же больных.

Очутившись в его палате, мне стало еще хуже. Декстер лежал полностью бледный и его цвет кожи сливался с простыней. Осознавая то, что именно довел его до такого состояния, меня чуть не стошнило прямо на него. Думаю, такому он бы не сильно обрадовался. Оборачиваюсь на Хейзел и вижу на ее лице абсолютное равнодушие. Поражает то, что я, совершивший это с ним, переживаю сильнее, чем его ученица. Что такого могло произойти, что такой немощный вид Декстера не вызвал у нее ни капли жалости.

– Отдай ему бумаги. Пусть подписывает, и мы уходим.

– Я рад, что ты пришла меня навестить, – Декстер смеется, тратя на это чуть ли не все свои силы, и улыбается глядя на Эмерсон. – Я всегда говорил, что ты хорошая девочка.

– Заканчивай с этим быстрее, – Хейзел адресует это мне и отходит к двери.

– Как вы себя чувствуете? Что произошло? – жалостливо свожу брови к переносице.

– Отравился в новомодном ресторанчике. Не стоило ходить туда, – несмотря на то, что говорит он это мне, он смотрит на Хейзел, не отрываясь.

Передаю ему бумаги и ручку, чтобы поскорее избавить себя от этого отвратительного зрелища. Человек, похожий больше на труп, чем на человека мило улыбается человеку, который хотел убить его, но не смог, а человек, который пытался его убить стоит и улыбается с какими-то бумажками в руках. Звучит как полнейший бред, а выглядит еще куда хуже.

– Значит, ты поедешь вместо меня в тот лагерь, – кивает сам себе. – Что ж, будь аккуратнее со змеями. Они кусаются.

– Там водятся змеи?

– Змеи повсюду.

Теперь до моей тошноты остается в разы меньше, и я выбегаю из палаты, выхватив подписанные бумаги из рук Декстера. Нет, только не паническая атака, только не в больнице, только не на глазах у других людей. Ноги начинают подкашиваться, а предметы размываются в огромное пятно. Если бы Мотылька не оказалось рядом, мы приехали бы не в больницу, а на кладбище. Хватаюсь руками за стены, за двери и лечу вниз на улицу. Выбежав на свежий воздух, опираюсь на перила и считаю ступеньки. Пять ступенек, дышу, одиннадцать окон, дышу, четыре куста вдоль дорожки, дышу, семнадцать машин на парковке. Я не умираю, все в порядке. Мне не плохо, все в порядке. Главное дышать.

– С тобой все нормально? – из больницы выходит Хейзел.

– Да, просто не люблю больницы, – делаю глубокий вдох.

– Ладно, поехали в интернат. Мне тоже противно.

– У вас с Вудом могли быть разногласия, я это понимаю, но меня-то за что ты ненавидишь? – оказавшись в машине, решаю подействовать на нервы.

– А вы с ним похожи, так что ты просто попал под раздачу.

– Лучше бы поехал он вместо меня? – прищуриваюсь и улыбаюсь ей.

– Из двух зол я выбираю меньшее, – она еще молчит пару секунд, а после продолжает. – С тобой что-то не так. Ты не похож на типичного уборщика. А я не люблю загадки.

– Что ж ты тоже не отличаешься стереотипным образом школьницы, так может перемирие на время поездки?

– Но это не означает, что я соглашаюсь с твоим появлением в интернате.

– Как хочешь.

За окном начинается дождь, и капли рваными линиями рисуются на стекле. Небо перестало быть ясным с небольшими белыми облачками, а затянулось пыльным сгустком. Примерно такой же сгусток ощущается при кашле. Оно словно стоит поперек горла, и ты не в силах куда-то это деть. А сейчас кто-то сумел извлечь его из себя и поместил прямиком на небо. Я не люблю грозу. Она пахнет болью и разочарованием в собственном существовании. Перед ней люди кажутся бессильными крупинками и не несут за собой ничего кроме страха. Страх это самая отвратительная эмоция из всех, поэтому я предпочитаю думать, что я бесстрашен. Хорошо, что мы успели добраться до интерната до начала грозы и из моей комнаты она не кажется такой пугающей, какой могла бы быть снаружи.

– Отнеси, пожалуйста, бумаги Уилсону, а я пока поговорю с Элис, – Хейзел кивает мне и поднимается на второй этаж.

– Слышал, тебя повышают, – оборачиваюсь на голос за спиной и вижу Теда.

– Придется покататься с детишками, – усмехаюсь так, словно мечтал об этом всю жизнь.

– Ты молодец, что вызвался помочь. Если бы я мог, я бы поступил также, – Тед хлопает меня по плечу. – Когда можешь сделать что-то большее – делай, а с уборкой я и сам справлюсь.

По словам Теда, я и правда, подписался на что-то важное. Необычное чувство, словно я впервые в жизни сделаю что-то полезное. «Кевин Беккер поможет детям исполнить свою мечту» – кто бы мог подумать… Окрыленный своим значением в интернате, я поднимаюсь к Элис, чтобы поговорить с ней. Интересно, она обрадуется, когда узнает, что вместо Декстера с ними поеду я. Или наоборот – она расстроена, потому что именно Декстер не поедет с ними в этот лагерь. А что стоит сказать Джене, чтобы меня пропустили к Элис?

– Можно войти? – стучусь в угловую комнату на втором этаже.

– Можно, – слышу приглушенный голос за дверью и приоткрываю ее.

Джены в комнате нет. Элис сидит на кровати, укутавшись в зеленый плед. Хоть она и показывает всем своим видом равнодушие, но я вижу разводы от слез на ее щеках. Отмененная поездка и вправду сильно расстроила ее.

– Куда я могу сесть?

Элис указывает на стул, стоящий возле письменного стола. Двигаю его к ней и сажусь напротив. Надо было сначала придумать, что говорить, а уже после идти сюда.

– Ты переживаешь из-за поездки?

– Я так давно хотела туда поехать. Все друзья говорили мне, что я заслужила это своим трудом. Я должна была вернуться победителем и показать всем, что могу больше, чем они думают. А теперь это все зря. Полгода впустую.

– Ты не должна доказывать кому-то это, – вижу по ее глазам, что говорю что-то не то. – Хочешь, скажу хорошую новость?

– Не знаю, что тут может быть хорошего.

– Вы поедите в лагерь, но Уилсон скажет всем об этом только завтра.

– А как же… – ее глаза округляются.

– А тут уже возможно не такая хорошая новость. Вместо Декстера с вами еду я и Мисс Коллинз.

На пару секунд она замирает, а после визжит с такой силой, что мне показалось, что я оглохну. Элис выскакивает из своего импровизированного убежища и обхватывает меня своими руками. Она выглядит как птенец, вылетевший из гнезда и это зрелище меня так сильно забавит, что я начинаю смеяться сам того не понимая. И почему она так сильно тянется ко мне, наверное, потому что пока что не знает, что я хочу убить ее.

– Как? Почему?

– Слишком долго рассказывать, – прерываю ее на втором вопросе, чтобы не рассказывать обо всех моих приключениях за этот длинный день.

– Спасибо, – ее глаза горели, и я вспомнил слова Хейзел про идола. – Спасибо, что сделал это для нас.

– Я рад быть полезным, – я делал это только для себя.

– Джена сегодня напомнила мне колыбельную, которую нам пела мама, – Элис опирается на спинку кровати. – И в детстве эта песенка казалась такой безобидной, а теперь… жуткой.

– Что за песенка? – мое сердце начало трепетать с такой силой, что по рукам пробегает дрожь.

– По морям и большим океанам,

Без имени судно плывет

Там юный мальчишка усталый

Свой дом всё никак не найдет.

Он плавает много столетий,

И ищет, куда бы прильнуть,

Но не найдет на всем свете,

Места, где б смог отдохнуть.

Он гоним отовсюду и всеми,

Без семьи, без родного жилья

Он герой в самой грустной поэме,

И лишь волны ему как друзья.

Он гоним, потому что несчастен,

И за ним попятам бродит смерть.

Для других он так зол и опасен

Его руки в крови сотен жертв.

Одинок он на судне и в море —

На свободе он как взаперти,

Но я всё ещё верю, что вскоре

Его кто-нибудь сможет спасти…

– Почему ты вспомнила эту песню? – не могу остановить дрожь в руках и поэтому зажимаю ладони коленями.

Пока Элис пела этот стих, я видел в ней нашу мать. Ее голос, манера тянуть звуки были идентичны моим воспоминаниям из детства. Я снова вижу себя маленьким мальчиком, который засыпает под сказки мамы и беспокоится только о том, чтобы завтра не было дождя. Мама всегда любила сочинять стихи и превращать их в сказки и легенды. Я помню легенду о драконе и черной кошке, помню о короле и ведьме. Что изменилось? Почему им она сочиняла сказку об убийце?

– Забавно, но это напоминает меня и Джену, – Элис запрокидывает голову. – Мы абсолютно разные и у каждой свои проблемы, но если посмотреть в совокупности, но мы идеально вписываемся под эту песенку. Словно нас двоих совместили, и получился мальчик на судне.

– Может это о ком-то другом? У вас есть еще братья или сестры?

– Нет. Только мы с Дженой, – Элис пожала плечами. – Но я бы очень хотела иметь старшего брата или сестру. Мама рассказывала, что эта сказка об изгнанном принце, который хотел убить свою семью. А после изгнания он остался совсем один.

Закрываю глаза от боли, которая разрастается где-то внутри. Как они могли так поступить со мной. Они стерли все воспоминания обо мне, но зато пугали сестер песенкой об одиноком и несчастном брате, которого они сотворили собственноручно. Наверное, просто было проще стереть из жизни пять лет, чем объяснить сестрам, что избавились от своего старшего сына. Оставили в ящике как брошенного щенка. Если бы вместо одиночества в ящике они подарили бы мне свою любовь, я бы не хотел убить двойняшек. Мы росли бы одной дружной семьей, и я бы стал для них опорой, а не страшилкой из сказок мамы. В мое сердце словно воткнули тысячу иголок. Я думал, не может быть еще хуже, но, похоже, вся моя семья одно сплошное «хуже». Я был для них неудачным образцом чтобы торжественно носить титул сына самого Беккера – узнаваемого человека в городе. Узнавая новые подробности о семье, которая вырезала меня как кусок испорченного мяса, желания отомстить им всем становится только сильнее. Они уничтожили меня, а я уничтожу их. И там уже посмотрим, кому из нас больнее.

5. Моя семья

Стоило мне единожды сказать «да», как внимания к моей персоне стало в разы больше. В какой-то момент мне почудилось, будто я снова превратился в зверька из клетки, за которым наблюдает персонал ящика. Некоторые из них дружелюбны, а некоторые относятся как к малолетнему монстру, что ошибся при совершении преступления и погряз в эту яму, что почему-то принято считать местом не для помощи, а для заключения. Зверек вырос и давно уже на свободе, однако другие все равно чувствуют эти животные повадки и так и норовят усадить его обратно в клетку, из которой, как они все мечтают, он больше никогда не выберется. Вот только создатель Франкенштейна даже не удосужился взглянуть в глаза своему детищу и отправил его, куда подальше со своих глаз, чтобы лишний раз не ужасаться и не мучиться в кошмарах.

Впрочем, работники интерната не сильно сравнимы с персоналом ящика. Если вторые боялись меня и пренебрегали моим существованием, то работники интерната, похоже, искренне заинтересованы в том, чтобы я и мои подопечные успешно провели эти три дня в лагере. Они слушают меня не как человека, чей мозг заторможен кучей таблеток, а как стажера Декстера Вуда – выдающегося учителя. Быть может, они забыли, что я на самом деле всего лишь уборщик, а вовсе не стажер. Эта новая роль была явно мне не к лицу, и маска слетала с моего лица при каждом удобном моменте, но, по крайней мере, эту маску Уилсон выдал мне собственноручно. Это он налепил ее поверх остальных, в надежде, что она приживется к коже, как родная.

Работой меня нагрузили прилично и я даже рад этому, ведь в таком случае у меня останется меньше времени на терзания собственной души. После разговора с Элис, вижу перед глазами только тот стих обо мне. Мне снится тот мальчик на судне, как его захлестывает волнами, как он тонет и зовет маму. Но в этом море он остается каждый раз один на один со своими демонами. Если бы я только мог протянуть ему руку помощи, я бы без раздумий спас его. А способен ли я спасти себя? Может ли хоть кто-то сделать это? Или я тоже должен тонуть в этой бездне. Хочется в сию же минуту прекратить всё это, как усыпить больное животное. Я не выбирал роль изгнанного монстра, однако изо дня в день продолжаю играть эту роль безупречно, словно был рожден лишь для этого.

Хватаю со стола папку с планом подготовки для учеников и выхожу из комнаты. Из-за новообретенной ответственности меня отстранили от моей основной работы и заставили работать с учениками над их произношением и всем прочим. Я не Томас и не смогу обучить кого-то достаточно хорошо. Надо отметить, из Томаса вышел отличный учитель, поскольку он сумел обучить меня – больного и ненормального подростка. Ему следовало бы пойти в учителя, а не соваться в психиатры, ведь я поджидал его именно там. Но я не Томас и уж точно не Декстер, а всего лишь уборщик, что случайно подвернулся под руку. Единственная надежда остается на то, что Декстер Вуд перед тем, как свалиться с отравлением в больницу, хоть немного обучил этих высокомерных детей.

В плане подготовки было негусто. Упражнения на лексику, грамматику и пара-тройка игр. Словно я собираюсь объяснять материал не старшеклассникам, а умственно-отсталым первоклассникам. На деле, учебный план и в правду был для наиболее младшего возраста, но именно он пошел в ход для старшеклассников, потому что ранее они ни слова не понимали на французском языке. Уилсон носился со мной как с ребенком, постоянно узнавал, не слишком ли многого он просит, понимаю ли я программу. После моих утвердительных ответов, он расплывался в улыбке и крепко пожимал мне руку, не переставая повторять, как сильно я им помог. Поначалу меня смешила его доброжелательность, потом раздражала, сейчас же я испытываю скорее равнодушие к этому, чем принятие.

Кабинет, что нам выделили на втором этаже, уже заполнили те десять человек, с кем мне придется делить свои знания французского языка. В поездку должны поехать пять мальчиков и пять девочек, среди которых будут мои сестры и Хейзел Эмерсон. Их всех я видел два раза, но так и не сумел всех запомнить. Возможно, еще несколько таких встреч и их лица будут сниться мне вместо демонов и ада. Окидываю взглядом кабинет и становится тошно от этих подростов, что я просто не могу не приоткрыть окно. Даже несмотря на просторный кабинет, мне кажется, словно я задыхаюсь и умираю. За коном идет ливень, и дети переглядываются между собой, но их мысли обо мне сейчас где-то в самом низу списка.

– На чем вы остановились с Мистером Вудом?

– Ни на чем. Мы уже несколько месяцев ничего не делали и просто сидели, – незнакомый мне парень пожимает плечами. – Мистер Вуд говорил, что мы итак готовы.

– Готовы? – невольно приподнимаю уголки губ. – Вы? Это странно, – еще раз смотрю на них и вздыхаю. – Ладно, сегодня напишете сочинение по всем правилам, я его проверю, и там решим, готовы вы или нет.

– На какую тему?

Поджимаю губы и смотрю в план. Гниющая рана ноет и требует времени, чтобы залечиться, но я будто мазохист решаю полоснуть по ней заново, заставляя изливаться кровью прямиком на мраморный пол. Кто я такой чтобы отвергать этот жалкий призыв изнутри к саморазрушению. Знаю, что когда буду читать эти сочинения, то нож моего прошлого неоднократно провернется через мои внутренности, а после себя оставит лишь пустоту, с которой мне придется заново учиться жить.

– «Моя семья», – кладу папку на стол и сажусь в кресло. – Тема простая, но через нее можно перейти к наиболее сложным темам, которые напрямую связаны с семьей. Но к этому чуть позже. Сейчас постарайтесь рассказать о членах своей семьи и взаимоотношениях.

Хейзел Эмерсон бросает в меня грозный взгляд, а после погружается в тетрадь. Вроде с ней мы договаривались о перемирие или она решила разорвать этот договор еще до того, как мы приехали в лагерь. Впрочем, даже если по ее воле меня отстранят от стажировки, я много не потеряю, лишь бы она не встала поперек моего плана мести, ведь тогда ей придется отправиться за Декстером Вудом, к которому она питает «особую» симпатию.

– Что писать, если моя семья это проклятье? – Элис поднимает руку и морщинит нос, глядя в сторону Джены, что так и не подняла взгляд.

Наша семья то и вправду проклятье, которое обрушилось на меня еще до того, как я узнал это слово. Элис довольно точно подобрала слово, но не могу же я сказать ей об этом. Не хватало еще устраивать семейные разборки раньше срока.

– Так и пиши, – не хочу лишний раз смотреть на нее, чтобы не вспоминать ту колыбельную. – Главное соблюдай все нормы.

Пока дети пишут сочинения, я смотрю на карандаши, что лежат под монитором, и никак не могу оторвать взгляд. После инцидентов с заточенными карандашами, когда из моих рук врачи доставали занозы, Томас всегда полностью убирал все предметы со своего стола, а ручку, которой он вел записи в пухлой тетради, он так крепко сжимал в руках, что его костяшки белели, пока он писал. Прошло уже много времени, но всё равно мне сложно смотреть на то, как же много в мире за пределами ящика предметов, которыми ты можешь все закончить. Они в открытом доступе для каждого и я прямо сейчас могу взять в руки карандаш, и никто не будет его у меня забирать. Ни у кого в голове не появится и мысли, что я могу сделать с эти острозаточенным карандашом, но почему именно меня эти мысли никак не могут покинуть.

– Мы закончили.

– Можете идти, – киваю ученикам. – Сегодня я посмотрю ваши сочинения и выделю проблемные моменты. И дальше начнем именно с них.

На письменном столе скапливаются тетрадки и листы, вырванные из них. Ученики вереницей входят из кабинета, оставляя его мне в полноправное владение. Как только за дверью скрывается последний из них, я неспешно направляюсь к окну, чтобы напомнить себе, где я нахожусь. Окна выходят во двор, и я вижу, как ученики толпятся возле луж и мокрых скамеек. Они сбиваются в стайки и перебрасываются между собой бессмысленными смешкам и радуются этому, словно это происходит не каждый день. Воображаю себя таким же подростком, что проводит свои лучшие годы в этом месте и радуется тому, что получил хорошую оценку. Так просто и так красиво, что хочется остаться в этой фантазии.

Возвращаюсь к сочинениям с темой «Моя семья», где меня интересует именно моя семья. Сразу же нахожу нужные мне тетради и на секунду беру паузу, чтобы приготовиться читать. Это так волнительно, словно я сижу в очереди к психиатру. Сочинение Элис не говорит мне ничего нового. Точнее не говорит мне вообще ничего. Всю страницу она распирается о том, как она старается ради сестры, а та ее не ценит. Завершает сочинение она тирадой о том, что даже когда она станет уважаемым членом общество, то ни в ком случае не отвернется от сестры и будет помогать ей. В этом плане она немного инфантильна, но, наверное, у подростов это норма. В свое время я тоже считал себя непонятым гением и всячески доказывал Томасу, что «все они» еще на коленях приползут ко мне.

– Скучно, Элис, я хочу послушать о мамочке с папочкой, – откладываю в сторону ее тетрадь. – Чем же нас удивит Джена.

Сочинение Джены по-настоящему красиво. Она цитирует писателей и придерживается нейтралитета, избегая эмоциональной оценки членов своей семьи. Возможно, если бы я был настоящим учителем, то похвалил бы ее, но Кевину Беккеру ее хвалить не за что. Признаться честно, я мечтал увидеть в их сочинениях хоть каплю раскаяния. Я так хочу знать, что они жалеют о том, что сотворили со мной. Хоть немного. Пожалуйста, пусть они жалеют. Джена завершает свое сочинение цитатой: “Dans une famille, on est attates les uns aux autres par des fils invisibles qui nous ligotent, meme quand on les coupe”, что переводится как: «В семье мы связаны друг с другом невидимыми нитями, которые связывают нас, даже если мы их перерезаем».

Видимо именно через эти невидимые нити, что оказались прочнее здравого смысла, меня и привело в интернат, а не прочь из этого города, чтобы больше никогда не видеться со своей проклятой семьей. На одном конце этой нити мои сестры, из-за которых меня изгнали из семейного древа, а на другом – я. Только вот они даже не представляют, что их нить ведет ко мне. Они думают, что их семейные узы ограничены их домом и за дверями этого дома, наконец-то, интриги закончены. Хочется кричать о том, что я здесь. Я существую и я тоже часть семьи. Как бы сильно отец не хотел перерезать эти нити, они прочнее любой стали и разрушить их может лишь кровь. Кровь моих сестер, что вскоре окрасит семейное древо в ярко-красный цвет и выжжет там мое имя совершенно с другой стороны.

Под сочинением Джены лежит лист, на котором написаны всего четыре слова: «ma famille est morte». Без подписи угадываю, кому принадлежит это сочинение и по коже пробегает стайка мурашек. Перечитываю эти слова еще раз, а после открываю поисковую строку в компьютере. Имя Чарльза Эмерсона в свое время часто мелькало в стенах ящика, поскольку этой меценат не раз оставлял крупные пожертвования в фонд детей с психическими расстройствами. Помню, когда в коридоре повесили огромный рекламный щит с его лицом, то на следующий день его тут же изрисовали. Где-то по телевизору рассказывали о том, что этот щедрый человек решил построить школу-интернат в местном лесу. Он обещал, что уровень образования его школы будет отличаться от других, а педагоги будут подбираться качественнее, чтобы создать комфортную среду для формирования личности. Все это он объяснял тем, что старается ради собственного ребенка, ради которого готов тратить неимоверные деньги. Это все я прекрасно знал, но только понятия не имел, что десять лет назад Чарльз Эмерсон с женой погибли в автокатастрофе, так и не дожив до открытия школы-интерната.

Выхожу в коридор и ищу взглядом Мотылька. Она стоит напротив соседнего кабинета, опершись на подоконник. Светло-карие глаза опущены и смотрят в пол. Она не выглядит грустной или расстроенной, мне кажется, будто она сейчас где-то не здесь. Словно мысли унесли ее далеко из этого интерната, а тело оставили стоять в коридоре и ожидать следующий урок. Она немного поворачивает голову в сторону и словно позирует мне, будто знает, что я наблюдаю за ней из своего укрытия. Ее нос слегка с горбинкой и это только добавляет ее образу аристократичности и загадочности. Кажется, будто я смотрю на нее впервые и понятия не имею, что это за девушка и что ее так волнует. Мне кажется, коридор пусть, а я стою и смотрю на нее, не замечая больше никого.

– Зайдешь в кабинет? – сам не могу объяснить, почему решил заговорить. – Поговорить о твоем сочинении.

– Нет, – даже не задумавшись, отвечает она. – Когда будут занятия, тогда и поговорим.

– Я не знал.

– Круто, поздравляю с просвещением, – разворачивается и уходит в кабинет.

Справедливости ради, если я был на ее месте, то и поступил бы ровно также. С учетом того, сколько я всего наговорил ей при первой встрече, мне стоило забыть об этом и делать вид, что я ничего не понимаю. Забыть о той встрече в библиотеке и об этом сочинении, с помощью которого она ткнула меня носом в грязь. Обычно, я всегда так и поступал, если кого-то обидел. Проще ведь сделать вид, что ничего не было и оставить людям свои терзания. Почему-то перед Хейзел мне захотелось извиниться. Кто знает, может мое подсознание считает это за благодарность, что все лавры по поводу отравления Декстера достались ей. Она, в каком-то роде, подставила спину, чтобы никто не начал расследовать это дело.

Элис и Джена. Я и допустить не мог той мысли, что мое появление в их жизни сумеет рассорить их. Рассчитывал я уж точно не на это. Я не должен был разбивать их на два лагеря, ведь так будет гораздо труднее показать им то, во что меня превратила наша кровь. По правде говоря, в голове уже давно сложился сценарий, как я стою перед ними, распинаясь о своем происхождении, а они жмутся друг к другу и не могут вообразить, как их любимые родители могли так поступить так с кем-то. Они должны стать примером идеальных детей, выросших в семье, чтобы я мог предстать им в противовес. На мое удивление, они не идеальны, у них есть противоречия и переживания. Я должен был стать главной и единственной их проблемой, но, похоже, эта роль уже занята ими обоими.

Все следующее занятие мы разбирали ошибки, которые ученики допустили в сочинении, не касаясь его содержания. Проблемных моментов оказалось куда больше в грамматике, не говоря уже о лексике, и как только Декстер Вуд посмел допустить оставить их без подготовки прямо перед лагерем, видимо это его ответный подарок для меня. Чтобы не выставлять ошибки на всеобщее обозрение, я написал основные моменты у каждого в тетради и раздал детям. На время этой истории с лагерем я решил оставить личное за кадром и в первую очередь зарекомендовать себя у Уилсона, ведь тогда мне будет проще здесь задержаться. А это значит, Элис и Джена это просто ученицы, а не девочки, о смерти которых я мечтаю уже несколько лет. Я ждал два года, а значит, несколько месяцев еще точно подожду. Они от меня никуда не сбегут, по крайней мере, не сейчас.

– Просил остаться? – Хейзел показывает мне свой листок с сочинением, где снизу я изъявил просьбу поговорить.

– Да, спасибо, – поднимаюсь с кресла, чтобы прикрыть дверь.

– Нет, пусть будет открыта.

– Почему? Я думал, ты против лишних ушей.

– У тебя фетиш на окна, а у меня на двери, сойдемся на этом, – она ставит стул возле учительского стола и садится напротив.

– Без проблем, – вскидываю руки. – Я хочу извиниться за то, что наговорил тогда в библиотеке. Мне не стоило лезть к твоей семье, я не знал.

– Мистер Бенсон, что ты от меня хочешь? – губы Хейзел скривились в усмешке. – Чтобы я бросилась в твои объятия, рыдая о том, как скучаю по семье? Я не маленькая девочка и давно приняла то, что произошло. Вопрос только в том, зачем тебе нужно это извинение? Ты не похож на человека, что переживает о сказанных словах.

– На это есть свои причины, – опираюсь локтями на крышку стола. – И эти извинения скорее для меня, чем для тебя. Я слышал о твоем отце, но не знал, что он погиб.

– Ты всерьез думал, что Чарльз Эмерсон до сих пор жив? – она сводит брови на переносице. – Шутишь, первые три года об этом говорили повсюду. Разве только в тюрьме могли не знать об этом, но я сомневаюсь.

– Как видишь, где-то могли не знать.

– Кайл Бенсон, ты не так прост, как я думала. Или ты что-то скрываешь, или ты просто глупый.

– Считай, что я просто идиот.

– Становится интереснее, – она улыбается и проходит вдоль столов. – Почему мне кажется, что лучше бы мне не лезть в это?

– Так оно и есть.

– Убьешь меня, если найду на тебя что-то интересное?

– Поставлю двойку по французскому языку или забуду протереть пол у твоей комнаты, так что лучше не рискуй.

– Извинения приняты, но не думай – мы еще вернемся к этому диалогу.

Ее губы растягиваются в улыбке, и она выходит из кабинета. Похоже, помимо игры в салки с сестрами намечается какая-то история с Хейзел Эмерсон, которая почему-то прилипла ко мне, словно пиявка. Чувствую, она выпьет у меня немало крови и будет мешаться на пути, но будто это не является такой уж проблемой. Наоборот, думаю, это будет интересно.

6. Игра в секреты

– Неужели ты решил сдаться? Хочешь отступить? Или быть может, ты передумал, – взгляд настолько пытлив, что мне хочется сжаться в комок и спрятаться.

– Я не передумал! Сказал же, я сделаю это.

– Начинаю в этом сомневаться. Ты слишком размяк. Стал сентиментальным и добродушным.

– Это не так. Я не размяк. Я убью их!

– Обязательно… Ты согласился поехать в лагерь и пришел успокаивать будущую жертву. Ты жалок.

– Я согласился поехать ради плана. Я же пообещал, что убью.

– Знаешь, самый верный способ сдержать обещание – не давать его.

– Я сдержу. Я здесь только ради этого. Я хочу отомстить им за все.

– Уже слышал это. Ты слишком часто это говоришь и слишком мало делаешь для того, чтобы сделать это.

– Это сложнее, чем ты думаешь. Я не могу сделать это сейчас, мне нужно еще время.

– Ты начинаешь привязываться, а это никогда не бывает хорошо.

– Неправда! Я ни к кому не привязываюсь.

– Не ври себе. Ты прилипаешь к людям, как скотч.

– Если все так просто, сделай это сам.

– И что мне тогда оставить тебе? Плакаться о том, что тебя все бросили и резать себя?

– Замолчи.

– Снова изрежешь себе все тело, а потом будешь корчиться в душе, будто тебя убивают.

– Замолчи.

– Ты же знаешь, что на самом деле убивает тебя? Это я. Это ты сам. Этот твой план, который пугает тебя сильнее, чем мысль об отмщении.

– Ненавижу тебя.

– Я знаю. Именно поэтому ты и делаешь это с собой, – смеется, а после перенимает мое выражение лица и замирает.

Отхожу от зеркала, переводя дыхание, словно после пробежки.

Поворачиваю голову к двери и в очередной раз смотрю на небольшой рюкзак. За пределами моей комнаты происходит полнейший переполох, и я должен был выйти еще полчаса назад, но я всё еще не могу себя заставить окунуться в новую роль стажера Декстера. Неосознанно меня втянули в очередную ложь, и теперь я должен примерить маску на маску. Как бы эти маски не слетели разом и не обнажили мое гнилое боязливое нутро, которое я видел в последний раз в мои восемнадцать лет. Оно настолько уродливо, что мне лично хочется плюнуть ему в лицо. Даже воспоминания о дне, когда эта моя часть проявила себя, разъедают меня и заставляют ненавидеть себя сильнее, чем когда-либо раньше. Хочу стереть это воспоминание как рисунок карандашом в детском альбоме.

Пересиливаю свое желание свернуться калачиком на кровати и выхожу за дверь, надевая оболочку примерного стажера Декстера Вуда, который любит детей так сильно, что готов подставить за них грудь в случае чего. Шесть учеников уже сидят на сумках в холле и то и дело возмущенно вздыхают. Сегодня в половину одиннадцатого десять учеников и полтора учителя заберет специальный автобус, в котором нам предстоит ехать четыре часа до загородного клуба на берегу реки, где и будут проходить эти три дня. Самым страшным для меня было пережить эту поездку в автобусе и как можно быстрее добраться до открытого окна.

– Где остальные? – подхожу к ученикам.

– Собираются, – неохотно отзывается какой-то парень.

– Второй час, – дополняет еще один.

– Кто остался? – автобус будет через пятнадцать минут, а мне еще надо успеть проверить документы и количество детей.

– Хейзел, Джена, Элис и Аманда.

– Хорошо, ждем, – усаживаюсь рядом со старшеклассниками. – А Мисс Коллинз?

– Думаю, даже Мисс Коллинз не знает где она, – ученики смеются между собой, а мне становится тревожно от того, что все идет не по плану.

Последнюю неделю я усердно изучал программу лагеря и знакомился с десятью чертятками, за которыми мне придется следить. Помощи от Мисс Коллинз я получил не особо много и видел ее всего два раза в интернате. Надеюсь, она не забыла о том, что сегодня мы уже отправляемся. Мне очень повезло, что дети оказались не напыщенными выскочками, а людьми, которые действительно хотят поехать туда за знаниями и возможностями. В эти дни, проведенные с ними, я на секунду поверил, что сумею работать учителем.

– Мистер Бенсон, может, подниметесь к ним? – один парень обратился ко мне. – Боюсь, они будут там еще один час.

Киваю ему и, оставляя свою сумку под ответственность старшеклассников, поднимаюсь на третий этаж. Проблема с именами никуда не исчезла и я так и не смог их запомнить. Пришлось составлять отдельный список с описанием ученика и его именем. Я был ужасно благодарен, что все имена оказались в единственном экземпляре, и мне не пришлось запоминать фамилии. Стучусь в комнату Элис и Джены и слышу крики, которые заставляют меня передумать входить к ним первыми. Нахожу комнату Аманды, и стоит мне только поднести костяшки к косяку, как дверь передо мной распахивается, и девушка с темно-золотистой кожей появляется в проеме.

– Мистер Бенсон! Я вас напугалась.

– Спускайся к остальным. Скоро будет автобус.

Что же, осталось зайти к Хейзел, выслушать все недовольство и спуститься вниз с одной лишь Амандой. На секунду я задумался, а стоит ли портить настроение ей и себе, но почему-то решаю рискнуть. После моего стука слышу слабое согласие на мое появление и открываю дверь. Хейзел сидит на полу, перебирая какие-то бумаги. Она была в домашней пижаме и выглядела безобидно. Ну и какого черта она еще в домашней пижаме…

– Пока искала документы, нашла семейный альбом и немного не рассчитала время, – она продолжала копаться в бумагах. – Скоро буду.

– Помочь чем-то?

– Можешь спустить сумки. Это бы упростило мне задачу.

Киваю и забираю две большие спортивные сумки. Казалось бы, поездка запланирована всего на три дня, а вещей у всех словно они едут до конца года. Ну, зато мне с моим рюкзаком будет удобнее передвигаться до территории.

Из-за небольшой разницы в возрасте с Хейзел, нам обоим было сложно воспринимать друг друга как стажера и ученика, и поэтому чаще всего она обращалась ко мне как к однокласснику. Сначала меня это раздражало и заставляло чувствовать себя неловко, но после стало все равно, и я смирился. Думал, что Хейзел будет мешать мне, чтобы я не поехал с ними в языковой лагерь, но она смирилась с моей ролью их вожатого быстрее, чем с Декстером в этой роли. Спускаюсь с сумками вниз и замечаю Мисс Коллинз.

В этот момент, думаю, что лучше бы она с нами не ехала. Джессика Коллинз стояла в холле, нацепив на себя черный скошенный берет, красный шарф и полосатую водолазку, она активно что-то рассказывала ученикам, а мне хотелось провалиться, словно я надел на нее этот кошмар. Мисс Коллинз сама по себе была довольно странной женщиной. Она была старше меня лет на пять, но складывалось такое ощущение, что это она всю свою жизнь провела в психиатрической больнице, а не я. Когда она делала что-то не то, стыдно становилось мне, хотя, казалось бы, я не имею к этому никакого отношения и это ей должно быть стыдно. Но она продолжала выкидывать что-то в духе Мисс Коллинз как, например, одеться в языковой лагерь как стереотипная француженка.

– Девочки скоро будут. Давайте проведем перекличку. Мисс Коллинз, вы как раз вовремя, – доброжелательно киваю. – Проверьте, пожалуйста, у всех документы.

К этому моменту с третьего этажа спускаются недостающие ученики. Элис и Джена идут порознь, не проронив друг другу ни слова. Наверное, снова поругались. За последнюю неделю я все чаще становился свидетелем их ссор, и до этого мне было так неловко. Возможно, это нормально, что в таком возрасте сестры сорятся между собой, но я чувствовал некую свою причастность к этому. С Дженой мне не удавалось пообщаться с глазу на глаз, потому что я думал, что она винит меня в том, что Элис стала относиться к ней хуже. Быть может, она винит Элис в этом.

– Подъехал автобус, – кричит кто-то из учеников.

– Хорошо. Заходим по одному, свои вещи раскладываем на верхние полки и ждем перекличку. Заодно посмотрите, все ли на месте, – сгребаю в охапку свои вещи в придачу с папкой документов.

Небольшая стайка направилась к автобусу, который был рассчитан тринадцать мест. С каждой школы должно поехать ровно десять учеников плюс дополнительные места под сопровождающих. Пропуская всех детей вперед, молюсь, чтобы мне досталось свободное место у окна, иначе всем придется наблюдать мою истерику от потери воздуха. Не хотелось бы пугать детей в первый день. Захожу в автобус последним, чтобы не выглядеть как напуганная мышь, бегущая к свежему воздуху. На мою радость в самом конце остается двойное место возле окна, кидаю сумку на сиденье и окидываю взглядом учеников. Мисс Коллинз расположилась в самом начале спиной к водителю, а дети благополучно разбившись на пары, уютно устроились по обеим сторонам автобуса. Надеюсь, Мисс Коллинз не передумает и не сядет рядом со мной, потому что поддерживать беседу с ней у меня не хватит сил и меня либо стошнит, либо случится паническая атака.

Начинаю перекличку по фамилиям, наблюдая за поднятыми руками. Мисс Коллинз проверила у всех документы, и пока что все шло гладко. В середине списка на своей фамилии в автобус вбегает Хейзел, с ходу забрасывая вещи на верхнюю полку. Тяжело вздыхаю, прикрывая глаза. Ну, кто же еще мог испортить такую идиллию, прям как тогда в библиотеке.

– Извините, – кивает, словно ей действительно неловко. – Я сяду рядом? – Мотылек встает над двойным сиденьем, которое я заприметил в самом начале.

Ну, нет, только не это. Я так искренне надеялся на то, что все уже пристроились, и никто не будет претендовать на мое место. Теперь придется либо разговаривать с ней всю дорогу, либо молчать и чувствовать неловкость этого молчания. Если учитывать что Хейзел не отличалась особой разговорчивостью, то некомфортная для меня поездка станет еще более некомфортной.

– Почему не Мисс Коллинз?

– Издеваешься? – действительно, но надежда на то, что она захочет сидеть с ней умерла последней.

– Садись, – кидаю свой рюкзак вверх и двигаюсь к окну.

Садится рядом и откидывает голову на спинку кресла. Автобус трогается и начинается поездка, которая по моим ощущениям будет тянуться бесконечно долго. На крайний случай, у меня в кармане имеются наушники, и я как обычно заглушу тревожные мысли. Вдыхаю крупицы воздуха, которые просачиваются через тонкую щель.

– Откроешь его? – Хейзел поворачивается ко мне.

– Что? – не сразу понимаю, о чем речь.

– Ну, окно. В моей машине ты хотел, чтобы оно было открыто. И в кабинете всегда открывал его, даже если был ветер или дождь.

– Ноябрь. Остальные замерзнут.

– Открой немного. Никто не замерзнет.

– А ты?

– А я хочу, чтобы ты приоткрыл его.

Киваю и слегка надавливаю на ручку и чувствую приятную струйку воздуха на своем лице. Ощущаю, как едва заметный силуэт воздуха распространяется по автобусу, и дышать становится гораздо легче. Это ощущение настолько же приятное как снять обувь после долгого дня или как выпить холодную воду в жаркий день.

– Ты странный, – Хейзел снова опирается на спинку кресла.

– Ты тоже странная, – поворачиваю голову в ее сторону и вижу, как она смеется.

– Зачем нужно было идти на учителя, если ненавидишь детей?

– Не ты ли упрекала меня в том, что я люблю их нездоровой любовью?

– Только теперь я вижу, как тебя трясет от мысли о том, что придется следить за нами три дня, – морщинит нос и кривит уголки губ.

– Как будто тебе нравится, что за вами буду следить я.

– Почему это? – вскидывает брови, будто это для нее это новость.

– Ты же сама привыкла следить за всеми.

– Верно, но мне нравится возможность разгадать тебя. Что ты прячешь и чем на самом деле живешь. А то твое сочинение слишком приторное для твоего образа.

– Неужели я не похож на человека, который строит карьеру и хочет семью? – готов поспорить, ей ни за что не узнать мои истинные мотивы.

– Абсолютно. Ты похож на человека, у которого столько секретов, что они ломятся наружу отовсюду, – Мотылек улыбается. – В этом и проблема, люди, хранившие одну тайну, могут ее сохранить, но люди, хранившие много секретов, выдают всем своим видом это.

– Сколько же тайн за твоей спиной?

– Думаю, у нас будет ничья.

– Сыграем?

Я никогда не был азартным человеком. Или у меня не было возможности проверить это. Как и не было возможности посоревноваться на тайны. И теперь эта возможность тянет меня сыграть и одновременно отталкивает. Если мы будем играть, значит, мне придется выведать часть своего прошлого, которая явно не сравнится с прошлым Хейзел и может разрушить мой план. Я мог бы соврать, но играть нечестно? Это точно не мой конек. В этом ведь и заключаются правила игры – обнажить кусочек своего прошлого, в обмен на сладостную тайну другого. Эта сладостная тайна может быть с привкусом гнили или наполненной солью, но даже так, возможность заполучить ее делает эту гниль самой желанной.

– Я подумаю, – бросает мне, ядовито улыбаясь.

Оставшуюся часть поездки Хейзел не говорит со мной и вероятно она даже уснула. Не представляю, что кто-то может спать в таких условиях. Мне тошно от одной только мысли прикрыть глаза и дать себе волю задумать о чем-то кроме безопасности и волнения по поводу, не начинается ли у меня паническая атака. Воздух есть, я могу пересчитать свои пальцы и дотронуться до сиденья спереди, а значит, моей жизни ничего не угрожает, и мы спокойно доберемся до назначенного места. В какой-то момент что-то касается моего плеча, и я вздрагиваю от неожиданности. Сложно контролировать одновременно свои мысли и рефлексы. Поворачиваюсь и вижу голову Хейзел, которая опустилась на мое плечо. Я оказался прав, она и вправду спит. Не слишком люблю чьи-то касания, но не хочется ее будить, ведь тогда она начнет что-то бормотать, так что я предпочитаю ненадолго оказаться подушкой для Мотылька.

Автобус заезжает в лес и спустя несколько минут тормозит около базы отдыха. Головы учеников топорщатся из окон и высматривают что-то. Мне тоже было интересно, что находится на этой базе отдыха и чем вообще будут заполнены наши три дня, но база находилась в окнах с другой стороны, а на моем плече все еще дремала Хейзел. Мисс Коллинз вызывается сходить и узнать, куда нам нужно идти и я добродушно уступаю ей в этом. Слегка касаюсь плеча Мотылька, чтобы разбудить ее. Она открывает глаза и понимает, что все это время спала у меня на плече, подскакивает и удивленно таращит на меня свои глазки. Вспоминаю ту ночь в библиотеке, когда она тоже уставилась на меня своими зелеными глазами, вот только тогда она выглядела как озлобленный зверек, защищающий свою территорию, а сейчас она была искренне удивлена и напугана.

– Мы приехали, – указываю подбородком на территорию за окном.

В этот момент возвращается Мисс Коллинз и сообщает, что мы можем идти к нашему домику, и ученики скопом вываливаются из автобуса, фотографируя высокие красивые ворота, на которых красовалось «Млечный путь». Ворота окрашены в белый цвет и выглядели довольно органично с территорией, на которой домики либо белые, либо светло-голубые. Как я понял, всего на территории будет пять школ, и мы должны будем вместе учиться и соревноваться между собой.

– Интернат имени Эмерсона? – какой-то мужчина с бумагами подходит к нам.

– Да, это мы.

– Соберите, пожалуйста, документы у детей, Мистер Вуд, и можете располагаться в четвертом домике, – мужчина не поднимает взгляд с бумаг.

– Я стажер Мистера Вуда.

– Стажер? – наконец-то он решает обратить на нас внимание, но смотрит он почему-то только на меня, словно я приехал один за всю школу. – Тогда задержитесь немного, мне нужно посмотреть и ваши документы тоже.

Собираю документы у детей, и Мисс Коллинз отводит их в сторону нашего домика, а сам захожу в небольшую комнату на въезде.

– А почему вы поехали вместо Вуда?

– Проблемы со здоровьем.

Безэмоционально кивает, чем нервирует меня. Чем это им Декстер Вуд так запомнился и понравился, тем более какому-то охраннику.

– Через полчаса планерка в главном корпусе в холле, – поднимает на меня взгляд. – Не опаздывайте.

Оставляю документы у охранника и направляюсь в сторону нашего домика, который находится ближе к концу территории. Вокруг полно лавочек и сосен, что радует глаз. Подхожу к нашему четвертому домику. Две большие комнаты для мальчиков и девочек, а две маленькие для меня и Мисс Коллинз. Захожу в комнату, которая ближе к комнате мальчиков (видимо так было принято, потому что мы с Мисс Коллинз даже не обсудили, кто и где будет спать, и она просто заняла комнату слева). Комната оказалась еще меньше моей комнаты в интернате и, закрыв за собой дверь, я подумал, что задохнусь. Окинув ее взглядом, меня и в правду охватил приступ паники – там не было окна. Как мне три дня спать в комнате без окна, учитывая, что на улице ноябрь и дверь мне тоже не открыть. Оставляя вещи на кровати, я выхожу и направляюсь к Мисс Коллинз узнать о наличии окна в ее комнате, но только взглянул за приоткрытую дверь, понимаю, что ее комната идентична моей и нет смысла меняться, ведь мне в любом случае придется не спать.

Для любого нормального человека отсутствие окна на три дня не стало бы проблемой, но я ненормальный и для меня это стало навязчивой мыслью. В ящике было окно, но оно было настолько окутано сеткой, что стало неотъемлемой частью стены. Когда я оказался за пределами ящика, открытое окно стало символом свободы, ведь если я могу открыть окно, значит, я не заперт и могу выйти в любой момент. А теперь мою свободу вновь хотят отнять и запереть в четырех стенах на три дня. Я не хочу вновь тонуть в параноидальных мыслях, лучше провести эти три дня без сна, чем вернуться к снам из ящика.

Тревожность от безвыходного положения окутывает меня, и я не в силах перенаправить мысли в другое русло. Они словно мечутся внутри этой маленькой комнатушки и не могут выбраться ровно, как и я не сумею выбраться оттуда ночью. Это то, что я не в силах контролировать и в данный момент изменить. Если бы я только знал, что поездка в лагерь заставит меня столкнуться лицом к лицу с моими страхами и обнажит их на всеобщее обозрение, я бы не допустил ни одной мысли чтобы поехать.

Смотрю на время и понимаю, что планерка начинается с минуты на минуту, а у меня не получается остановить истеричный стук сердца, который пробивает мою грудную клетку, образуя в ней трещины. Из-за этих трещин мое дыхание превращается в непрерывное рваное гудение. На нас итак косо смотрят из-за меня, если я опоздаю на планерку, эти крокодилы сожрут меня целиком не оставив после себя и крошки. Скатываю разбросанные мысли в один нелепый клубок и бегу по территории на планерку. Как назло наш домик находится далеко от главного корпуса и даже мой неумелый бег не спас меня от опоздания.

– Добрый день, – захожу в холл и вижу десяток лиц, недовольно уставившихся на меня. – Спасибо, что дождались меня. Я от интерната имени Эмерсона.

Женщины и мужчины, сидевшие там, были в разы старше меня и уверен, сначала они подумали, что это какой-то особенно наглый ученик решил явиться на такое важное и интересное мероприятие как планерка.

– Мистер… – мужчина смотрит в свои бумаги. – Бенсон, прошу, займите свободное место и мы продолжим.

Сажусь на какую-то табуретку, которая была создана лишь для того, чтобы на ней вешались. Мужчина зачитывает технику безопасности и кажется, что этот список длится бесконечно долго, словно дети приехали сюда доживать свою жизнь, а вовсе не на три дня. Затем идет распорядок дня: подъем, зарядка, завтрак, мероприятие и так далее. Однообразно и довольно предсказуемо. Мужчина начинает рассказывать о том, какие мероприятия будут за все эти три дня. Хотя точнее было бы сказать, что все основные события будут происходить во второй день, а первый и третий больше направлен на знакомство и прощание.

– Сегодня вам необходимо придумать название группы и представить на сцене каким—то номером, – он захлопывает папку с документами и завершает планерку.

Уилсон в этом плане был куда более гуманным и собрания всегда завершал, попрощавшись со всеми и пожелав хорошего дня. Ну, само собой, куда директору языкового лагеря до директора интерната. Люди, помимо меня присутствующие на планерке смотрят на меня свысока и строят из себя заслуженных педагогов, которые прошли все тягости этой профессии. Возможно, это и оправдано, но это не дает им никакого права шептаться за моей спиной и считать меня попавшим сюда благодаря деньгам. Интересно, хоть один человек захочет заплатить за то, чтобы три дня следить за кучкой детей?

– Мистер Бенсон, подойдите ко мне, – мужчина отходит к стойке у входа.

Почему ко мне сегодня приклеено столько внимания? Почему бы им не сконцентрироваться на детях, а не на несчастном стажере, который терпеть не может находиться в центре всеобщего обсуждения.

– Почему, говорите, Декстер Вуд отправил вместо себя вас? – он поправляет очки на переносице

За час нахождения здесь я возненавидел Декстера еще сильнее, чем раньше. Если тогда он всего лишь стал булыжником на моей дороге к своей цели, то теперь он явно стал прожектором, что освещает меня на сцене и заставляет выкручиваться перед неуемной публикой.

– Он в больнице. Поэтому здесь я.

– Жаль, – наверное, он хотел сказать это тихо, но не удалось. – Что ж, он же вам передал наше соглашение?

– Какое соглашение? – этот мерзавец еще и перед директором лагеря меня подставил.

– То есть вам он ничего не передавал? – он приподнимает брови и поджимает губы. – Все в порядке, видимо я что-то упустил, – слегка прокашлявшись, он продолжает. – Так вы с нами впервые, вам необходимо заполнить некоторые документы, зарегистрироваться на нашей платформе как ответственный за свой отряд. Подойдете в течение дня в кабинет методиста.

Ровно также как и в конце планерки, он хлопает папкой с бумагами, не сказав ни слова уходит, оставляя меня наедине с кучей заданий, с которыми мне не справиться и за все три дня. В первую очередь решаю сходить до детей и поручить им и Мисс Коллинз подготовить выступление на вечер. Они не будут слишком рады, что в этом им будет помогать женщина в стереотипном костюме француженки, но, к сожалению, всем придется потерпеть. Стучусь поочередно в комнату мальчиков и девочек, оповещая их о сборе. Все ученики постепенно собираются в комнате девочек, так как их комната кажется всем более просторной (видели бы они мою комнату).

– Вам сегодня необходимо придумать название вашей группы и выступление на официальном открытии, – присаживаюсь на чью-то кровать. – У вас на все это есть два часа. Мисс Коллинз вам поможет.

Недовольные вздохи проносятся по комнату и хорошо, что Мисс Коллинз не было с нами, иначе она бы возмутилась, и мне бы пришлось быть одновременно у методиста и с учениками, помогая в вечернем выступлении.

– А почему Мисс Коллинз, а не вы? – Элис наклоняет голову набок.

Она так всегда делает, когда ее что-то долго интересовало и наконец, решается спросить.

– Директор лагеря немного нагрузил меня работой, – становится немного неловко от того, что внимание всех собравшихся в этой комнате. – Надеюсь, сумею как можно быстрее освободиться.

Глядя на всех этих учеников я впервые испытываю настолько смешанные чувства. С одной стороны я за них отвечаю и мне хотелось бы показать себя с лучшей стороны с ними, чтобы эта поездка запомнилась им как самое лучшее в этом учебном году, а с другой стороны общение с ними меня тревожило и нервировало. Так что весь день с методистом возможно неплохой выход из ситуации.

– И еще, – смотрю в телефоне на сообщение из группового чата, который создали только что. – Через десять минут у вас мастер класс с носителем языка в главном корпусе третья аудитория.

После моих слов начинается суматоха сборов и беготни по комнатам в поисках одежды и тетрадей. Смотрю на это со стороны, забавляясь этим беззаботным временем. Они наверняка еще не понимают, насколько они счастливы, находясь здесь в роли учеников, а не в роли стажера с грузом за спиной, который с каждым днем ломает новые кости. У них впереди нормальное будущее и жизнь, наполненная счастьем и радостью, а что ждет меня? А за мной с самого рождения ходит смерть тех, кто меня окружает и меня самого. Я словно поджег дом, и остался в нем до последних тлеющих углей.

Выхожу из опустевшей комнаты корпуса и направляюсь в кабинет методиста, готовый выслушивать речи о том, что я что-то где-то сделал не так. За столом сидит женщина в возрасте и, заметив меня, она цокнула и отвела взгляд в компьютер, словно к ней зашел не человек, а залетела муха.

– Я новый стажер. Директор сказал, что мне нужно где-то зарегистрироваться и что-то заполнить.

Молча протягивает мне папку с кучей бумаг и указывает на стол позади себя с компьютером. Видимо я здесь надолго, хорошо, что хоть окна здесь есть. Сажусь за стол и смотрю поочередно на каждую бумагу. По факту у меня были почти одни и те же документы с одними и теми же данными, только в нескольких экземплярах.

Раньше всегда, когда я заполнял какие-либо бумаги, меня это навеивало на мысли о том, что я подписываю документы, подтверждающие продажу моей души дьяволу. Хотя вероятнее всего я когда-то случайно и подписал этот документ лет в пятнадцать. Если посмотреть с другой стороны, зачем дьяволу понадобилась моя изношенная душа, и что я за это получил взамен. Даже сам дьявол не смог бы дать мне то, что по-настоящему нужно было мне в пятнадцать. Никто не смог бы мне дать это, даже в обмен на мою жизнь. А теперь я остался без души и без каких-либо подтверждений этой сделки, так что приходится только гадать.

Если бы у меня была возможность исправить то, что я натворил, я бы заплатил за это любой ценой. Именно та роковая ночь решила всю мою дальнейшую судьбу, но разве пятилетний ребенок мог что-то понимать и решать. В любом случае, что было, то было и теперь я там, где должен был оказаться. Мысли о безысходности моей жизни заставляли меня все сильнее думать о том, чтобы закончить ее, но я не хочу уйти просто так. Я хочу увидеть их еще раз, сказать то, что планировал пятнадцать лет. Но разве они захотят говорить со мной после того случая? Поэтому мне не остается ничего другого чтобы завершить начатое и в очередной раз доказать им то, что они оказались правы, отказавшись от меня.

Папка подписанных документов отправляется в руки методиста, и я снова слышу этот уставший вздох, словно это она полчаса вчитывалась в плохо пропечатанный текст. Наконец-то она выползает из-за стола, будто улитка из своей теплой мокрой раковины.

– Заходи на сайт и проходи регистрацию как сопровождающий, затем ищешь свою группу, прикрепляешь их к себе. Заходишь в группу, оставляешь заявку как куратор и ждешь одобрения, – такое чувство, что от всей этой информации мой мозг превратился в кашу. – А после одобрения показываешь мне и можешь идти.

Женщина снова заползает в свою раковину, а я пару минут утыкаюсь в монитор, забыв полностью обо всем, что она только что говорила. Никогда не любил технику, а техника видимо недолюбливала меня. Во времена жизни в ящике у меня не было возможности освоить все эти компьютеры, а теперь меня они только пугали. Когда я только вышел из ящика, Томас заставил купить меня телефон, чтобы поддерживать со мной связь. От огромного выбора мне стало тошно, и моим идеальным вариантом стал небольшой мобильник с парой мессенджеров и несколькими играми, чтобы отвлекаться от мыслей. В основном телефон я использовал для музыки, так что если плеер бы мог звонить, это стало бы для меня золотой жилой.

И если с телефоном я смог окончательно разобраться спустя три месяца, то для освоения компьютера мне понадобилось бы не меньше года. Но года у меня нет и мне надо бы уложиться хотя бы в пару часов. Как работает мышка и клавиатура, мне известно, но вот где мне нужно найти сайт и каким образом я должен на нем регистрироваться, я не имел ни малейшего понятия. После моих мучений поиска путем нажатия на все подряд, методистка, выдохнув громче, чем обычно ради меня выползает из раковины и открывает мне сайт.

Как оказалось, на этом все приключения только начинаются. Все ужасно зависает и мне приходится ждать каждую страницу по несколько минут, а после все слетает и хочется скинуть монитор на пол. Не зря меня всю жизнь так раздражал компьютер в кабинете Томаса, в итоге это бесполезное создание только усложняет жизнь тем, кто так надеется ее упростить. После того, как я час бестолково стучал по кнопкам, методистка снова выползла мне на помощь, но, уже не вздыхая, а открыто ругала меня. Никогда бы не подумал, что улитки быстрее освоят современные технологии, чем я. Она подсказывает мне, что-то постоянно ворча под нос, и я заканчиваю с этой пыткой за час.

Выхожу на улицу с ощущением, будто из меня выкачали все соки и несколько раз вывернули наизнанку. Наверное, лучше бы я провел час диалога с Мисс Коллинз. Как же сильно хочется закурить. Иду в сторону корпуса, стараясь дышать по одной из практик на групповой терапии. Нужно было делать выдохи в два раза длиннее, чем вдохи, выпуская из себя всю негативную энергию. Вижу, как Хейзел идет в сторону нашего домика и зову ее.

– Вы уже выступили?

– Да, полчаса назад, – снова этот ее взгляд, прожигающий кожу как пепел.

– Как все прошло?

– Ну, вообще, у сопровождающих принято принимать участие в таких мероприятиях.

– Я не мог прийти, – чувствую себя ужасно нелепо от того, что оправдываюсь перед ней.

– Элис расстроилась. Она до последнего надеялась, что ты придешь.

– Кто я, по-твоему, для нее? Родитель? Друг? – дыхательная практика не спасла. – Мне плевать от чего расстроилась Элис, я для нее не нянька и собираюсь всем вам подтирать сопли! Мне сказали следить за вами, а как ты заметила, вы все живы и значит, я справляюсь. Я весь день не просто так наслаждался природой и после всех мучений за этот день, мне меньше всего хочется выслушивать, что кто-то там расстроился от того, что я куда-то не успел.

Поджимает губы и отводит взгляд в сторону. Я чувствую, как она напряжена. Примерно это же я чувствовал после первого нашего диалога. Готов поспорить Хейзел в эту же секунду пошлет меня и уйдет, но почему она все еще стоит на месте и не говорит ни слова.

– Это твои проблемы. Не впутывай в них меня, – вот теперь она уходит, а я стою на вечерней опушке и смотрю ей в след.

Думаю, этими словами она ответила сразу на два вопроса, и ни о какой игре теперь не может быть и речи. Ненавижу чувство, когда я думаю, что это я все испортил, потому что это чувство итак преследует меня на протяжении всей жизни. Теперь я оборвал еще одну нить, которую сплел еще совсем недавно. Медленными шагами иду до корпуса, понимая, что впереди меня ждет ночь, полная тревоги и отсутствия сна. Вижу чей-то силуэт на крыльце и спустя пару секунд понимаю, что это Джена. Она молчит и просто смотрит куда-то в сторону.

– Сложный день? – сажусь рядом с ней на ступеньку.

Кивает.

– Это потому что Элис расстроена?

– Если хотите поговорить об Элис, то лучше говорить об этом с самой Элис, – свои же слова ей кажутся слишком грубыми, и она улыбается чтобы сгладить их.

– На самом деле нет. Можем поговорить о тебе.

– Меня уничтожает наша кровная связь.

– Ты о чем?

– Я устала быть дополнением Элис. В интернате я всего лишь сестра Элис Беккер. Знаешь, в детстве мы вечно делали то, что хочет она. Было довольно смешно, когда родители считали вас за одного человека, где один главный герой, а второй дополнительное тело. Я не хотела ехать в это лагерь, не хотела большую часть того, что имею из-за сестры.

Молчу. Я всегда боялся таких откровений, потому что люди ждут от тебя чего-то в ответ, но придумывать этот ответ приходится тебе. Мне никогда не понять то, что она чувствует, как и ей меня и каким образом я должен что-то на это отвечать.

– Элис типичная главная героиня какой-нибудь истории. Такие девушки как она становятся эпицентром приключений. Таких девушек любят, с ними хотят прожить всю жизнь и за такими девушками как она пойдут куда угодно. За таких людей умирают и убивают. Но за таких людей как я не умирают. Они остаются на фоне для контраста и в итоге про них забывают, – замечаю, как по щекам Джены текут слезы.

Несмотря на то, что ненавижу прикосновения, кладу руку ей на плечо и слегка прижимаю к себе. Ей больно и она разбита, а я не знаю чем ее утешить. Я хорошо знаю это состояние, но совсем не знаю, что может помочь, потому что мне до сих пор ничего не помогло. Все так рьяно желают почувствовать себя особенными и верить в то, что их история будет уникальна, но как один из представителей особенного существа, могу сказать, что это не так уж и радужно. Я бы лучше прожил двадцать однообразных лет с одинаковыми днями, чем чувствовал себя тем, кто я есть.

– Если тебе станет легче, знай, для меня ты особенная. Просто так. Ты не должна становится для этого кем-то другим. Ты особенная, потому что ты это ты.

7. Лицом к лицу

Никогда в жизни не видел таких красивых рассветов. На самом деле, я в жизни вообще видел не так много рассветов и то они были самыми обычными и сухими как песок в жару. Этот же похож глоток воздуха после того, как находился долгое время под водой. Горизонт становится оранжево-розовым и постепенно окрашивает все небо в эти краски. Они разливаются, словно вино по белоснежной скатерти – медленно и красиво. Солнце еще таится за горизонтом, и я жду его появление, как самая верная собака своего хозяина. Эта ночь казалась мне настолько же длинной, насколько красив рассвет. Большую часть времени я провел за сигаретой сидя на этом крыльце или возле реки и смотрел на звезды. Оказалось не так уж и интересно бродить между сосен по ночам. По крайней мере, это никак не успокаивало меня после попыток уснуть в комнате без окон. Как только я заходил и ложился на кровать, меня тут же охватывал ужас и сильнейшая паника. Я пытался, но после второй попытки решил сдаться и просто пережить эту ночь на крыльце. Надеюсь, никто из других отрядов не заметил меня, блуждающего по лагерю, иначе на меня повесят еще больше ярлыков.

Долгожданное солнце слегка показывается из-за верхушек сосен, и я вздыхаю с облегчением. Я пережил эту ночь, а значит, переживу еще две без сна в этом ужасном месте. Было еще рано для пробуждения детей, поэтому я еще час буду наслаждаться тишиной и спокойствием, а после лагерь вновь наполнится шумом и криками. Рассветы оказались ничуть не хуже закатов и во многом даже преуспевали. Рассвет похож на рождение, а закат на тихую смерть. Никогда бы не хотел умереть так. Наверное, я хотел бы, чтобы люди жалели, что меня не стало, я хотел бы, чтобы моя смерть стала причиной хоть чьих-нибудь слез. А умереть на закате значит встать в один список с тысячей неопознанных тел. С восходом на улице становится теплее, но не настолько, чтобы можно было снять куртку. Ноябрь во всей своей красе и его сопутствовали частые дожди и ветры, от которых он стал мне явно неприятен. Несмотря на то, что жару я переношу довольно плохо, от ноябрьской погоды мне становится тоскливо. Возможно, это не связано с погодой и большую роль играет диагноз, который усугубляется ближе к зиме и весне. Я пережил не одну осень и с этой тоже справлюсь. Раньше каждое такое время года становилось для меня трагедией и временем, когда я целыми днями лежал и думал о том, что меня бросила даже собственная семья, а весной срывался на Томаса. На его месте я бы прибил меня на месте, потому что настолько обидные слова я бы не хотел услышать в свой адрес даже от незнакомца.

Слышу движения в комнате Мисс Коллинз и понимаю, что совсем скоро нужно будить детей. Сразу вспоминаю свой режим в ящике. Нас всегда очень рано будили для завтрака и лекарств, потом учеба, еда и лекарства, а после сон. Этот цикл повторялся много лет без возможности из него выбраться. Периодически мне казалось, что это не психиатрическая лечебница, а колония строгого режима (хотя, по сути, эти места мало чем отличались). Самое ужасное в этом месте это надежда. Надежда на то, что однажды за тобой вернуться и заберут тебя домой, но с каждым годом эта надежда превращается в отчаянную мольбу, а после обрастает шипами где-то внутри тебя.

Поднимаюсь и стучусь в комнату Мисс Коллинз. Когда она выглядывает из-за двери, я не сразу понимаю что это она. Довольно непривычно видеть ее без макияжа и одежды стереотипной девушки. Не знаю почему, но Мисс Коллинз всегда носила розовые платья, ободки и красила лицо так, что была похожа на ребенка. Я и подумать не мог, что утром она очень красивая взрослая девушка.

– Я скоро выйду и разбужу девушек, а ты буди парней, – она огляделась по сторонам и, убедившись, что ее никто не видит, спряталась обратно.

Ее голос тоже звучал иначе. Он перестал быть наиграно высоким и стал более низким и оказался даже приятным. Неожиданное открытие, я и не думал, что люди могут так умело скрывать что-то (после этих слов я мысленно посмеялся). Направляюсь к комнате мальчиков и слегка стучусь. Это было глупым решением, ведь какой нормальный человек будет прислушиваться во сне к стуку двери. Поэтому приходится наплевать на личные границы и бесцеремонно ворваться в их комнату.

– Встаем! – прохожу вдоль рядов с кроватями и стараюсь сделать голос громче. – Уже утро! Просыпаемся.

К сожалению, у меня от природы довольно тихий голос и зачастую люди просто не слышат, что я говорю, и мне приходится повторять по несколько раз. Я работаю над этим и в том числе над дикцией, чтобы разговор со мной не превратился в полнейшее недоразумение.

– Встаем, ну же! – кто-то попытался возразить, но до меня дошло только недовольное мычание. – Если проспите завтрак, еды не увидите до обеда.

Как я и ожидал, еда срабатывает как наилучший мотиватор, и унылые силуэты поднимаются над кроватями, мысленно проклиная меня. Их лица похожи на картошки, словно их всю ночь кусали пчелы. Мне становится смешно от этих пяти недовольных картофелин, и я выхожу из спальни, убедившись, что они больше не уснут. Мисс Коллинз кружит у зеркала в своем привычном обличие и, заметив меня, улыбается во все свои зубы. Она словно делает вид, что не видела меня двадцать минут назад.

– Доброе утро, Мистер Бенсон, – поправляет свою блузку. – Девочки проснулись и уже собираются на завтрак. Можете идти на планерку, если не успеете вернуться до завтрака, я заберу вашу порцию в корпус.

– Спасибо.

Подхожу к умывальнику и, окатив себя ледяной водой пару раз, направляюсь в сторону моего любимого главного корпуса с компьютерной улиткой и странным директором. Смотрю на соседние корпуса с детьми, которые копошатся как мухи в крошках хлеба. Было бы интересно посмотреть на них в действии и сравнить с моими детьми из интерната. На этот раз я прихожу в главный корпус одним из первых, поэтому занимаю примечательное место на кресле, где в прошлый раз сидела неприятная женщина в шубе.

– Дам еще нет? – директор мелькает в дверном проеме. – Ну, дождемся их, – вновь исчезает.

Осматриваюсь по сторонам, но, к сожалению, в этой комнате нет ничего примечательного и мне попросту не за что зацепиться. Открываю телефон и захожу в контакты. Всего два номера и я не понимаю нравиться мне это или нет. Номер Томаса отмечен как экстренный (он сам попросил об этом), а Дилана я записал, когда понял, что он может быть мне полезен. Точнее у нас сложились взаимовыгодные отношения. Наше знакомство с ним изначально выглядело странно и словно в каком-то сериале.

Первый год, когда я вышел из ящика, я был как животное, выпущенное из клетки. Со стороны, наверное, люди смеялись с того, как я пытался влиться в систему. Томас давал мне задания, которые я должен был выполнять каждый день. И если для кого-то это обыденные вещи, то для меня это задачки со звездочкой.

Помню, зимой он сказал мне поехать на автобусе до конечной, зайти в любой магазин и купить еды для ужина. Эта часть не представила для меня собой сложности, но вот уехать обратно стало проблемой. Каждый автобус, который приезжал к остановке тут же забивался людьми и уезжал прочь. Вероятно, при желании я мог бы протиснуться, но страх тревоги оказался сильнее желания попасть домой. Обычно люди в таких ситуациях пытаются вызвать такси или рассчитывают позицию и время для следующего автобуса, но я лег в сугроб и стал считать звезды. Я не знаю почему, но мне просто захотелось сделать это. Через какое время вместо звезд я уже смотрел на лицо парня, склонившегося над моим лицом.

– Ты жив?

– Жив.

– А почему валяешься?

– Захотелось.

– Ты наркоман?

– Типа того.

После этого бессмысленного диалога он предложил подвести меня до дома, и я согласился. Это был второй человек, с кем я сел в машину. Первым был Томас. Я сказал ему адрес, и мы почти всю дорогу ехали молча. Через несколько минут я спросил у него сигарету.

– У меня не только закурить есть.

– Я не принимаю ничего такого.

– Но ты же сказал…

– Мне прописаны лекарства, – я поджег сигарету и закурил.

– Какие?

– Нейролептики, – у него было такое лицо, что пришлось пояснить. – Я псих. Недавно выписали.

– А я нелегал и торгую всяким запрещенным. Святых не существует.

Мы курили одну сигарету на двоих и вели самый откровенный диалог в моей жизни. Прежде я никому не рассказывал ничего о себе, но Дилан делился вещами и похуже, так что я решил соответствовать. Он казался мне странным и слишком добрым для первого встречного.

– Я могу тебе продать нейролептики.

– Не стоит, – он удивился моему предложению. – Они тебе нужнее.

– С каждого рецепта у меня остается несколько таблеток. Если накоплю банку, возьмешь?

Он задумался и свел брови к переносице. Почему он тогда задумался, если итак уже промышлял подобными вещами? Дилан странный, но явно не страннее меня.

– Ладно, запиши мой номер, – он вздохнул. – Если это не будет во вред, то почему бы и нет, – он продиктовал свой номер, и я очень надеялся, что записал все правильно. – Наберешь мне на днях, там свидимся и пообщаемся.

Я вышел возле здания, где снимал квартиру, и Дилан уехал прочь. Я тогда довольно долго думал о том, что то за человек и что он вообще нашел во мне. Но спустя несколько месяцев я не заметил никакого подвоха. В итоге за собранные нейролептики он сделал мне документы, чему я очень благодарен.

В комнате собрались уже все сопровождающие и все успешно заняли свои места в ожидании директора с его папкой для документов, который он хлопнет в конце. Женщина, чье место я занял, осуждающе на меня взглянула, а после напыщенно фыркнула. Их лица были похожи на важных фазанов, что считают себя самыми благородными, несмотря на то, что его филе будет лежать на одном прилавке с курицей (пусть немного дороже). Среди всех этих птиц чувствую себя полевкой, которую пугали ястребами и орлами, а заклевать ее пытаются родственники курицы.

– Доброго всем утра! – директор врывается в комнату с той самой папкой документов, что и в прошлый раз. – Надеюсь, все вы готовы к новому дню и новым мероприятиям. Сегодня у нас очень насыщенный день, ведь завтра после обеда дети уже отправятся по своим домам.

Женщины открывают какие-то блокноты и начинают записывать все, что диктует директор. Я не вижу в этом никакой необходимости, потому что память у меня была неплохая, и я был в силах запомнить основные события, которые ожидают нас в эти два дня.

– Сегодня после завтрака дети посетят историко-географический мастер-класс, который проведет профессор из Парижского университета. После этого будет фото-кросс по станциям, которые подготовят наши волонтеры. Для этого требуется один сопровождающий, с кем будут сделаны фотографии, – директор приостанавливает свой монолог и смотрит в папку. – После фото-кросса сопровождающие могут посетить одну интересную лекцию от приглашенного гостя модного синдиката из Парижа.

На этом моменте женщины чуть не упали в обморок от радости, а я тяжело вздыхаю, ожидая похожей реакции от Мисс Коллинз, которая пойдет туда вместо меня. Видимо этот раз нам придется поменяться местами и готовить номер на вечернее мероприятие придется мне. Из-за того, что я не спал всю ночь, голова начинает болеть, а глаза прикрываются сами собой, но я направляю все свои силы на то, чтобы держать себя в порядке.

– В это время дети отправятся на просмотр французского фильма, по которому будет необходимо воссоздать сцену на французском языке. Можно адаптировать по своему, – директор вздыхает. – Сценки будут на вечернем мероприятии, а после всех ожидает дискотека. Следите, чтобы дети не напились. Завтра утром всем будут выданы дипломы и сертификаты, и мы выберем ученика, который отправиться на стажировку. Надеюсь всем все понятно, – мужчина хлопает папкой и также внезапно, как и появился, он скрывается за дверью.

Дольше того ждал их всех. В итоге рассказали все за несколько минут. Смотрю на время и понимаю, что в столовую я уже не успеваю, так что вся надежда на Мисс Коллинз. Иду в сторону корпуса, рассматривая детей по пути. С одной стороны они все между собой очень похожи, но если присматриваться ближе, они были абсолютно разными. Моих учеников я узнаю из тысячи даже по манере речи, а эти какие-то напыщенные прямо, как и их сопровождающие. Издалека вижу Элис. Появляется дежавю. Элис идет также как и Хейзел вчера, и я окрикиваю ее ровно также как и вчера Хейзел. Никогда бы в иной ситуации не подумал бы, что они так похожи.

– Кайл! – она радостно бежит ко мне.

– Тише! Я же просил не фамильярничать здесь, – оборачиваюсь по сторонам, но никого не замечаю.

– Прости, я забываю об этом.

Элис подбегает ко мне и обнимает. Наверное, даже спустя несколько лет таких регулярных объятий мне все равно будет хотеться ее оттолкнуть, но я не должен вызывать подозрений, поэтому до сих пор терплю руки на своем теле.

– Извини меня за то, что вчера не смог попасть на ваше выступление, – возможно я вчера погорячился в разговоре с Хейзел.

– Все в порядке. Я понимаю, что ты бы не успел.

– То есть ты не обижаешься?

– Я никогда на тебя не обижалась. На тебя столько свалилось с этой стажировкой.

Может Хейзел ошиблась? Или сама Элис забыла, на что она обижалась, а на что нет. В прочем это не так важно. Здесь моя задача проявить себя как самого обаятельного и дружелюбного психопата на свете, а значит осталось извиниться перед Хейзел и все путем.

– Кстати, как вы решили назвать отряд?

– Короли ночной Вероны, – Элис смущенно улыбнулась. – И выступили вчера под тему из Ромео и Джульетты.

– Теперь я очень жалею, что не пришел. Я люблю мюзиклы, тем более на французском языке.

– Я знаю, вчера кто-то об этом упомянул.

Может Элис ошиблась, и говорили о Мисс Коллинз. В таком случае мне все равно обидно. По отношению к мюзиклам, о которых многие плохо отзываются как о музыке, я испытываю настолько теплые чувства, что мне ни за что не хочется делиться этой музыкой с кем-то. Я бы хотел, чтобы она принадлежала только мне. Это было похоже на патологическую привязанность к любимому человеку, за близость с которым ты готов вырвать сердце всем вокруг и себе самому.

– Пошли в корпус. Расскажу вам всем план на день, – зову Элис за собой. – Соберешь всех в вашей комнате.

Пока Элис собирает всех в комнате девочек, я успеваю умыться ледяной водой еще два раза. К моему сожалению это не особо помогает держаться бодро и мне все равно хочется спать. Слегка ударяю себя ладонями по лицу и смотрю в зеркало. На фоне темных мешков глаза кажутся еще ярче и мертвее. Словно на рисунке у художника закончились краски, и он скопил последние капли голубого и, разбавив водой, вылил эту смесь мне в глаза.

– Осталось продержаться всего одну ночь и чуть больше одного дня,– сквозь зубы шепчу сам себе.

– Все собрались и ждут тебя.

Оборачиваюсь и вижу за спиной Хейзел. Ее взгляд неприятно прищурен, словно она чем-то недовольна. Точно, я вчера на нее накричал без причины. Не думал, что после этого она заговорит со мной первая. За все время общения с ней я уже так сильно привык к этому выражению лица, что за время пока мы хорошо общались, успел соскучиться. Сам того не замечая, я начинаю улыбаться от того, как она надувает губы.

– Что смешного?

– Ничего, – отмахиваюсь, изо всех сил стараясь скрыть свою улыбку. – Извини за вчерашний разговор, сложный выдался день.

Молчит. Я так не люблю эти паузы в диалогах, но, похоже, это одна из фишек Хейзел, которая иногда нервирует меня. Не знаю, она молчит, чтобы вывести собеседника из себя или чтобы подольше обдумать ответ. Еще больше меня запутывало то, что ее лицо при этом никак не изменяется и остается, словно окаменелым до момента ее реплики.

– Я принимаю твои извинения. А теперь пошли уже.

Мне снова становится смешно. Она так старается строить из себя железную леди, но я вижу, что она улыбается. Казалось бы, что может сказать о человеке его улыбка? Улыбка Хейзел была подобна ноябрьскому солнцу. Оно светило гораздо слабее, чем летнее или весеннее солнце, но если ноябрь подарил вам хоть лучик, то вы станете самым счастливым человеком. Мне ноябрь подарил улыбку самой непоколебимой девушки интерната.

– Всем доброе утро, кого не успел увидеть, – дети сидят по кроватям и, подняв на меня свои головы, слушают. – Сегодня у нас очень насыщенный день, потому что завтра после обеда мы уже отправляемся домой. Приступим. Сейчас вы отправляетесь на мастер-класс к какому-то мужику, – оказалось с памятью у меня все же есть проблемы или это отсутствие сна так складывается. – Потом будет фото-кросс, как я понял, будем бегать и фотографироваться.

– С нами будете вы или Мисс Коллинз? – высокий черноволосый паренек с длинной челкой поднимает руку, но уже после того как спросил.

Высокий парень – под эту характеристику подходят Аарон, Шон и Уильям. Брюнет – Уильям, Аарон и Адам, но последний был среднего роста, так что мимо. И наконец, длинная челка с ней ходил только Аарон. Значит это он сидит передо мной и спрашивает меня. Значит память в порядке, раз я наизусть выучил свой список (а имена так и не выучил).

– Аарон, насчет фото-кросса еще посмотрим, а на следующих мероприятиях думаю, с вами буду я, – парень не поправляет меня, а значит, я определил все верно. – Продолжим. После фото-кросса у нас будет просмотр фильма, сцену из которого мы должны будем поставить на вечернем мероприятии. Ну а после этого нас ждет дискотека, – после этой фразы последовал шквал восторженных криков. – Только попробуйте кто-нибудь напиться! А теперь бегом на мастер-класс.

Дети выбегают из корпуса, а я пытаюсь остановить Мисс Коллинз, чтобы сообщить ей о лекции для сопровождающих. Уверен, директор лагеря руководствовался тем, что в основном сопровождающие это женщины и поэтому им будет интересно послушать про Парижскую моду. Я и сам бы так подумал о Мисс Коллинз, если не сегодняшнее утро, ломающее все мои стереотипы. Даже интересно, что бы они делали с Декстером.

– Мисс Коллинз, подождите, – она наконец-то останавливается. – На планерке сказали, что после фото-кросса в главном корпусе пройдет лекция от гостя из модного синдиката в Париже. Меня не особо интересует эта тематика, может вы хотели бы сходить. Я оставил бы вам свою карточку сопровождающего.

Мисс Коллинз изумленно приподнимает брови, а после сдержанно улыбается, словно делает мне одолжение. Такой реакции от нее я точно не ожидал. А где же восторженные крики о модном эксперте? В очередной раз убеждаюсь, что она странная.

– Да, хорошо, я схожу на эту лекцию. Можете, пожалуйста, проветрить в комнатах, – отдаю ей карточку, и она уводит детей на мастер-класс.

Спасибо огромное, Мисс Коллинз! Она пойдет веселиться с деловыми дамами и французами, а должен выжить в комнате мальчиков и добраться до окна. Наверное, оставлю этот круг ада напоследок и для начала открою окно здесь – у девочек. Здесь очень приятно пахнет и если приглядеться, то девушки обустроили эту комнату вполне себе мило. Не знаю, откуда они принесли сухоцветы в ноябре и зачем взяли с собой свечи, но это место определенно стало для меня самым приятным атрибутом во всем лагере. Смотрю на стены и на их тумбочки, где аккуратно сложены полотенца и разные штуки для гигиены.

Присаживаюсь на одну из кроватей и не отвожу глаз от букета гортензий. Я бы лично покланялся тому, кто выбрал именно эти цветы, потому они в четырнадцатом веке были символом Франции. Этот цветок меня особенно привлекал, когда я изучал язык цветов, потому у каждой культуры этот цветок имел разное значение. На первый взгляд гортензия наполнена изысканностью, но если чуть углубиться в суть, то этот цветок обозначает недоступность и холод. Люди какое-то время ассоциировали его с разлукой, но даже здесь имеются подводные камни. Гортензию также воспринимают как надежду, память, последний шанс.

Надежда. Говорят, что надежда умирает последней, но что делать, если надежда не дождалась и умерла еще давно? Надеяться на что-то одно и то же, чтобы быть обреченным на вечные страдания. Надежда дает ложное представление о том, что это произойдет. Но обычно ничего не происходит. Я столько лет надеялся на обратный билет из ящика, но в конечном итоге нарисовал его себе сам карандашом на крышке стола. Наверное, там до сих пор остался мой корявый рисунок с выцарапанной подписью: «Мама, папа, я и сестры». Как только карандаш сточился, а рисунок был закончен, я оставил надежду вместе с точкой на этом рисунке. Необычный опыт узнать в семь лет, что тебя стерли с твоего же рисунка и оставили только память.

Память. За всю свою жизнь я понял, что без надежды прожить можно, но кто я без памяти? Обиднее всего, что память как песок и с каждым годом она ускользает сквозь пальцы. Мне очень жаль, что из детства я помню день своего изгнания и лишь отдаленные фрагменты, из которых почти невозможно сложить целостную картинку. Я помню образы, голоса, чувства, но оказывается этого слишком мало, чтобы помнить то, кем я был до ящика. Был ли я вообще человеком? Или я всю свою жизнь оставался существом, которое потратило свой последний шанс.

Последний шанс. Есть ли он у меня? А если и есть, то на что? Уж точно не на нормальную жизнь. У ненормальных людей не бывает нормальной жизни. Если я на что-то и потрачу свой последний шанс, то только на то, чтобы в очередной раз доказать всем, что я все то же существо. Или… я хочу узнать, почему меня оставили одного в ящике. Да, пожалуй, это будет наилучшим решением для последнего шанса.

Открываю глаза от какого-то звука. Вижу Хейзел. Она сидит напротив меня и смотрит. От такого пристального взгляда чувствую себя мертвым. Почему она не на мастер-классе?

– Спи. Я закрою корпус снаружи, чтобы никто не зашел, а остальным скажу, что ты случайно забрал ключ с собой на собрание, – она подходит к двери. – У тебя еще примерно час поспать.

Неужели я уснул? Оказывается, сложно продержаться без сна больше суток. Почему она оставила меня здесь? По моему представлению она должна была меня шваброй выгонять из их комнаты. Отдать ей должное, я чувствую себя спокойно здесь. Хейзел для меня загадка похуже Мисс Коллинз да что уж там, Мисс Коллинз и рядом не стоит с Хейзел Эмерсон, играющей со мной в какие-то эмоциональные качели.

Проваливаюсь, словно по щелчку и валюсь в какую-то бездну. Она тянется несколько километров и в моменте мне кажется, что я не лечу, а просто парю в воздухе. Вокруг меня возникают какие-то пятна, но из-за скорости моего падения мне сложно разобрать то, что на них изображено. Это было похоже на дежавю, когда что-то видишь, но не понимаешь полную картину. Внезапно пятна приобретают неприятно кровавый оттенок. Он сильно режет глаза, и из-за этого красного света я не могу разобрать, где я. Это снова ад? Я думал, что сумел выбраться из этого кошмара и избежать очередного побега здесь. От кого в этот раз? Аластор или Люцифер?

Приоткрываю глаза и вижу силуэт, стоящий спиной ко мне. Я не узнаю в этом силуэте ни одного из демонов, что вводит меня в заблуждение. Делаю шаг навстречу, готовясь к побегу отсюда, но силуэт не двигается с места. Что на этот раз приготовило мне мое подсознание и насколько сильно оно хочет свести меня с ума. Я думал сильнее уже некуда, но с каждым очередным сном, оно доказывает мне обратное. Подхожу почти вплотную, но силуэт не двигается с места. Не знаю, в какой момент во мне появилась эта смелость, но я кладу руку ему на плечо и разворачиваю лицом к себе. Я теряю дар речи, когда, наконец, смотрю своему истинному страху в лицо.

– Ну, здравствуй, Кевин.

Перед моим лицом сейчас находится мое лицо. Другое мое лицо. Оно мрачное и озлобленное, оно отталкивает одним своим видом. Не сразу понимаю, что не так и почему глядя на себя мне кажется, что я смотрю на преступника, которого осудили сотню раз.

– Не узнаешь? – улыбается, но от этой улыбки становится только хуже. – Это же я, Кевин Беккер. Кевин, который шел к своей цели несмотря ни на что.

Значит, вот так я выглядел три месяца назад? Как только с таким лицом меня взяли работать с детьми. И в какой только момент я изменился так, что не смог узнать прошлого себя?

– Я это настоящий ты, – улыбка пропадает с лица и появляется лишь мерзкая гримаса. – Тот, который знал, чего хотел, – вместо обычной речи изо рта вылетают лишь отдельные звуки, из которых, я сам составляю предложения. – Тот, который пришел отомстить за сломанную судьбу, – брови слегка сползают на глаза. – Тот, который хотел убить своих сестер. И убил бы, если не твоя никчемная сентиментальность. Теперь ты весь такой из себя Кайл Бенсон, но не забывай кто ты на самом деле, – голос срывается на крик.

– Я убью их, – мой голос почему-то дрожит, и я делаю шаг назад.

– Твой скулеж надоедает с каждым разом все сильнее, – на мои плечи ложатся руки, холод которых заставляет меня замереть. – Я мог убить их! А ты теперь годен лишь на то, чтобы нянчиться с детьми и строить из себя нормального.

– Я все еще могу их убить, – пытаюсь говорить это увереннее, чтобы холод перестал так сильно обжигать мои плечи.

– Тогда вперед, – из-за спины вижу Джену и Элис, точнее слабые очертания, похожие на них. – Убей их прямо сейчас, – в моей руке сверкает нож, который я узнаю сразу же.

Я ведь должен убить их? Это мое предназначение. Я за этим сюда и пришел – за их жизнью. Так почему теперь я не могу сдвинуться с места? Перевожу взгляд на нож, и в груди начинает что-то колоть. Неужели этот нож стал моей неотъемлемой частью?

– Сделай два шага и нанеси два удара!

Мои ноги, словно подошвой кроссовок приросли в этой неизвестной почве ада. Нож в руке дрожит так, словно я держу его впервые, но ведь это не так. Делаю шаг, и он отзывается болью где-то там, где у людей находится душа. Это даже не Джена и Элис, почему бы не ударить их ножом и выбраться отсюда?

– Давай же!

Делаю еще шаг навстречу. Я такой каким меня всегда считали родители, так почему бы не доказать это всем еще раз. Мой последний шанс сгорел еще давно, и теперь мне просто осталось сжечь все мосты, на которых я пытаюсь так уверенно стоять.

– Кайл!

Что это? Это не Элис. Это не ее голос! Это просто плод моего воображения, так почему же она зовет меня. Она не может говорить у меня во сне.

– Кайл, не делай этого, – этот голос режет слух, и я хочу зажать уши, чтобы не слышать больше никого.

– Ты не настоящая! Замолчи. Я должен, – кричу, и руки трясутся еще сильнее.

– Кайл, ты обещал умереть за меня, помнишь? Это ничего не значило? – Джена говорит тише Элис, но слова ранят сильнее.

Только не это. Почему они говорят? Если это сон, то они должны молчать. Молчать и принять свою участь, ровно как я принял то, что я убийца. Смотрю на них – они ненастоящие. Это просто кусок стекла с чертами лиц моих сестер и их голосом. Так сложно просто ударить его ножом?

– В чем проблема? – силуэт стоит позади меня и шепчет. – Ты знаешь их три месяца, а я с тобой всю жизнь. Или ты забыл, что ты вовсе никакой не Кайл?

– Ты и есть Аластор, ведь так? – осознание приходит не сразу, но эта мысль показалась мне такой логичной.

Аластор – демон мести был со мной, когда я жаждал мести сильнее всего, но когда фокус сменился на что-то другое, мне перестали сниться сны. Становится противно от того, что оказывается, я сам преследовал себя все это время.

– Как только убьешь их, то тоже станешь Аластором. Стань же тем, кем итак должен стать, – моей участью всегда было стать тем, кого я вижу перед собой?

Подхожу вплотную к сестрам, а точнее к странным оболочкам, что они собой представляют, и замахиваюсь ножом. Это подарит мне свободу, я наконец-то освобожусь от всего этого ада. Неважно кем я стану после, если я перестану быть Кевином Беккером, значит, я победил. Что-то теплое касается моих плеч и от неожиданности нож выпадает из рук и бьется о землю. Оглядываюсь, но никого не вижу. Это знак? Всегда должен быть выбор, как любит говорить Томас. И если второй вариант остаться в этот теплом вакууме, но я не хочу становиться демоном мести.

– Проснись, – тихий голос зовет откуда-то сверху. – Вставай, нам пора.

Образ ада вмиг превращается в одно сплошное кроваво-красное пятно, и я вновь закрываю глаза. Тепло на плечах приобретает четкое очертание пальцев и мне хочется остаться здесь навсегда. Ад растворяется в темноте, а продолжаю плыть по теплой бездне. Здесь так спокойно как… дома? Открываю глаза и вижу перед собой Хейзел.

– Нам пора, идем, – это ее голос забрал меня из ада.

– Спасибо тебе, – привстаю с кровати, протирая глаза.

– За что? – она удивляется и слегка отстраняется.

– За то, что позволила поспать, – не скажу же я ей открытым текстом, что я благодарен ей за то, что она не дала мне стать демоном.

– Давай быстрее! – она подходит к выходу. – Наши уже все собрались в актовом зале на просмотр фильма.

– Сейчас, – поправляю покрывало на кровати. – Не хочу, чтобы тот, на чьей кровати я спал, возненавидел меня за это.

– Ну, не знаю, – Мотылек закатывает глаза. – Мое отношение к тебе не изменится от того, где ты спал.

– Это твоя кровать? – становится еще более неловко от того, что я просто пришел и уснул на ее кровати. – Прости, пожалуйста, просто я…

– Не спал всю ночь, я знаю, а теперь мы можем идти? – замечательно, а я думал, не может быть еще более неловко.

Идем в сторону актового зала, где сейчас показывают фильм, из которого нам нужно будет поставить сцену. Надо бы сконцентрировать на этом все свое внимание, но я не могу никуда деть свои мысли по поводу своего сна. Значит ли это что-то или это просто больной плод моего воображения из-за осени и недосыпа.

– У меня к тебе только один вопрос, – Хейзел останавливается у самых дверей. – Ты не спал из-за отсутствия окна?

– Да, – о какой игре в секреты может идти речь, если она итак слишком много обо мне знает.

В актовом зале полнейшая темнота и все присутствующие осуждающе смотрят на нас. Фильм уже начался, и поэтому мы занимаем первые попавшиеся места в самом конце. Так как начало я не видел, то и название фильма не знал, но он был черно-белым и полностью на французском языке. Начало мне понравилось, так как мне показалось, что мы с главным героем похожи (он совершил убийство и скрывался от полиции, но это конечно не повод гордиться сходством). Но потом он начал вести себя слишком отвратительно и теперь я надеялся, что мы вообще не похожи. У персонажей начинается любовная линия и мне становится неловко от глупостей и наивности. Убийцы не должны влюбляться, ведь тогда вместе с ними на дно уйдут невинные.

Смотрю на Хейзел, она кривит губы на каждом их поцелуе и возмущенно цокает языком. Хейзел не похожа на Патрицию. Вторая была слишком наивной и глупой, чего точно нельзя было сказать о Хейзел. Патрицию можно было сравнивать с Дженой, но это тоже несправедливо, потому что Патриция меня раздражала, а насчет Джены я уже не уверен. Хейзел больше напоминает Мишеля. Она такая же изворотливая и хитрая. Слишком долго смотрю на нее, и она это замечает. К сожалению, не придумываю ничего лучше, чем отвернуться.

Когда фильм заканчивается, я вздыхаю с облегчением, потому что он показался мне слишком грустным. Но атмосфера шестидесятых годов и вид Парижа не оставил меня равнодушным. Несмотря на то, что все пейзажи были черно—белыми, они нисколько не потеряли своей красоты и величия. Также стоит отметить, что со стороны лексики фильм подобран удачно, и мне несложно самостоятельно переводить реплики.

– Ну что, какую сцену будем ставить на вечернем мероприятии? – Элис и еще несколько учеников окружают меня со всех сторон.

– Я предлагаю одну из последних сцен с разговором Патриции и Мишеля, – отвечает какой-то рыжий парень. Смею предположить, что это Гаррет.

– А мне больше понравилась сцена, где Патриция рассказала о беременности, – Аманда скучающе окидывает всех взглядом.

– Это где они потом переспали? Замечательная сцена, – Элис закатывает глаза.

– Думаю, сцену с последним разговором возьмут слишком многие и нам будет трудно выделиться из толпы, – сажусь на ступеньку лестницы. – Может, возьмем сцену, где Мишель едет в машине и рассуждает? Там довольно неплохая лексика и мы сможем вывести на этом.

– Я согласна! – Элис радостно подскакивает и смотрит на парней. – Аарон бы подошел на роль Мишеля. У них один типаж внешности.

– А остальные на фоне могут создать иллюзию проплывающей дороги! – Аманда вновь включается в диалог. – Я могу поставить танец с простыми движениями.

– Я найду текст из фильма, – Хейзел берет в руки свой телефон и отходит в сторону.

– Я загримирую Аарона, – Элис выносит свою косметичку размером с небольшой чемодан. – Аманда, придумай с остальными пока движения, а я подключусь и выучим.

– У нас есть час на все, так что думаю, мы успеем, – Аманда берет с собой остальных на площадку для танца.

Я ожидал, что мне придется их всех заставлять что-то делать, а в итоге я предложил идею, а они решили все сами. Я не могу не восхищаться этим. Все довольно быстро разбежались с крыльца, оставив меня одного, и теперь я даже не знаю, чем могу быть полезным. Если бы я был Кайлом, в самом деле, то после работы с этими детьми, я бы продолжил учебу и без сомнений вернулся в интернат в качестве учителя. Вижу, как Хейзел возвращается с телефоном в руках к корпусу.

– Хейзел, а что делать мне?

– Тебе? – удивляется. – Ну, можешь заняться своими делами, мы сами неплохо справляемся, – смотрит на меня и вздыхает. – Хотя, если поможешь Аарону с текстом, я буду очень этому рада.

Ну, хоть где-то я оказался нужным. Заходим с Хейзел в комнату девочек и видим несчастное лицо Аарона, по которому Элис усердно мажет кисточкой. Пока сложно сказать получается ли у нее что-то, но я надеюсь, Аарон не будет похож на Мисс Коллинз после тяжелой руки Элис.

– Аарон, кто бы мог подумать, что увижу такого крутого парня как ты с макияжем, – Хейзел еле сдерживает смех. – Тебе идет, может, возьмёшь у Элис пару уроков?

Аарон не оценил шутки, а только сильнее нахмурился. Хейзел открывает свой телефон и показывает мне текст той самой сцены, которую мы выбрали для показа. Реплики написаны коряво и с ошибками, но все же их можно сложить в определенные слова. Она передает мне телефон и садится на свою кровать. Пробегаюсь взглядом по тексту и понимаю, что нужно переделать некоторые фразы, иначе мы просто не пройдем цензуру. На скорую руку переписываю сцену в блокнот с правками и сажусь рядом с Элис. Лицо Аарона действительно стало выглядеть старше и теперь более походило на Мишеля.

– Пойду к Аманде и остальным учить танец, а вы учите текст, – Элис поднимается с места. – Хейзел, идешь?

Мотылек устало вздыхает, но направляется за Элис на площадку. Будет интересно посмотреть, как Хейзел танцует, даже мое самое больное воображение не может это представить.

– Попробуй прочитать текст, а я скажу, на чем важно сделать акцент.

Аарон с текстом справляется неплохо и сразу читает все с правильной интонацией и хоть я не его учитель французского языка, но я все равно горжусь. То, как Аарон старается изобразить голос Мишеля и подражать его мимике кажется мне особенно забавным.

– Неплохо, только сделай акцент на моменте про любовь к Франции, – пытаюсь подобрать правильные слова для описания нужной интонации. – Может, более трепетно?

После успешной работы с Аароном я направляюсь на площадку, чтобы посмотреть, как продвигается работа с танцем. Аманда была так уверена в своей идее с танцем, и никто ей не возразил, но я слабо себе представлял это. Вижу издалека площадку, но там почему-то все сидят и ничем не занимаются.

– Мы же не будем делать никакие прически? – Джена стоит лицом ко всем. – А то Элис с Амандой что-то там придумали.

– Если мы все сделаем высокий хвост, это будет смотреться красивее, тебе сложно сделать так, как хочу я? – Элис складывает руки перед собой.

После этого поднимается такой шум, что мне сложно разобрать, что они говорят. Из-за этой перепалки никто не замечает, что я стою рядом и слушаю это все. Я не удивлен, что у Джены и Элис снова разногласия. Они слишком разные для того, чтобы быть сестрами.

– Ладно, боже, сделаю я этот ваш высокий хвост, – Джена обиженно разворачивается, и мне ее немного жаль, ведь она только начала отстаивать свою индивидуальность.

– С Аароном все в порядке? – Хейзел неожиданно появляется за моей спиной.

– Текст отработали отлично.

– Прекрасно, – она поворачивается ко всем. – Через пятнадцать минут у нас выступление и так как наша сцена одна из первых, мы выступаем в начале.

– А я думал, посмотрю, как вы танцуете, – говорю это ей, чтобы никто больше не услышал и смеюсь.

– Увидишь на сцене.

Захожу в актовый зал и занимаю место. Я даже рад, что мои подопечные выступают в самом начале, потому что слишком долго я не смогу здесь сидеть. Душно и слишком темно, чтобы находится здесь дольше двадцати минут. Зал постепенно наполняется людьми и после этого становится еще и слишком шумно, так что двадцать минут будет рекордом. На сцену выходит волонтер и объявляет учеников интерната. Аарон выходит на сцену со стулом и садится на него, держа в руках импровизированный руль. В это же время на сцену выбегают все остальные, и начинается танец проплывающих деревьев за окном. Музыка играет слабо и благодаря этому голос Аарона хорошо слышно. Он отлично справляется со своей задачей и играет даже лучше актера из фильма. Остальные плавно проплывают по сцене и действительно можно представить, что это пейзаж из проезжающей машины.

Дети уходят со сцены, и я выхожу из актового зала. Скажу им после, что они хорошо выступили, а сейчас я хочу покурить в спокойной обстановке обдумать сон, который мне приснился днем. В лагере сейчас слишком много людей и шума, так что я решаю спуститься чуть ниже к реке и посидеть там. Нужно выйти за территорию и спуститься ниже по холму и сразу же видно берег, который омывает течение небольшой речки. Небо чистое и звездное, так что я могу наконец-то разобраться со своими демонами. Тут гораздо холоднее, чем в самом лагере, но это вполне компенсирует спокойствие и шум воды.

Сажусь на песок, закуривая сигарету, и закрываю глаза. Слышно только воду и ветер в ветках сосен. В такие моменты я представляю, что я один на всем свете и больше нет никого. В такие моменты я чувствую такое умиротворение, что чувствую каждую клеточку своего тела и воссоединяюсь с этим шумом воды. Я словно уединяюсь с природой и становлюсь ее частью – частью ветра, леса, реки. В моей голове ком спутанных между собой нитей превращается в длинную дорожку, по которой я должен пройти. По обеим сторонам этой дороги я вижу фрагменты картинки, собрав которую я смогу прийти в норму. Фрагменты с родителями уже много лет неактуальны для сборки, поэтому я оставляю их на потом. Дальше дорога раздваивается, и я понимаю к чему это. Я должен сделать выбор, и определить, в каком направлении мне двигаться дальше. Почему этот выбор встает передо мной именно сейчас? Я не хочу ничего сейчас решать. Точнее, я решил уже. Я убью их. Только потом.

Хруст сухих веток рывком выкидывает меня из размышлений и заставляет вернуться к реке. Хруст повторяется, а значит, кто-то идет сюда. Выдыхаю дым из легких и пытаюсь вглядеться в темноту между деревьев, но не могу разглядеть ничего. Хруст прекращается, и я уже думаю, что мне показалось. Но погрузиться обратно не получатся, а значит что-то не так.

– Выходите, духи леса, я вас слышал, – поворачиваюсь снова лицом к лагерю.

Вместе духов передо мной появляется Мотылек. Она медленно выходит из-за сосны и смотрит себе под ноги, словно забрела к реке случайно. Но я не верю в случайности и Хейзел здесь определенно не просто так.

– Снова прилетаешь на свет, – тушу сигарету о песок. – Садись рядом.

Не буду же я вести себя как она на первой встрече и устраивать борьбу за территории. Не сказав ни слова, она садится рядом. Смотрю на нее с ощущением того, что смотрю на совершенно другого человека. Хочу спросить, почему она сейчас не танцует с остальными, но вспомнив, что это Хейзел Эмерсон, решаю, что это глупый вопрос.

– Декстер Вуд, – говорит она чуть ли не шепотом. – Я его ненавижу.

– Я знаю.

– Он предлагал мне стажировку, – она смотрит на меня, и я вижу в ее глазах блики от света звезд. – Сказал, что все устроит в обмен на… меня.

Молчит. Мое сердце начинает бешено стучать, словно это рассказываю я. Она поднимает с песка какую-то соломинку и начинает перебирать ее в руках. Хейзел прокручивает ее между пальцев и переламывает. Она приподнимает голову и вижу капли на ее щеках, что тона усердно пытается скрыть волосами, но волосинки липнут к лицу, обнажая всю ее боль.

– Мне жаль, – забираю соломинку из ее рук. – Ты не должна была проходить через это.

– Не поверишь, но я рада, что вместо Вуда поехал ты, – она обнимает колени обеими руками, пряча в них нос. – Ты кажешься безопасным.

Я кажусь безопасным? Эти слова врезаются, словно нож под ребра. Чувствую всем своим телом, что маска Кайла Бенсона начинает прирастать к лицу. Не стоило мне начинать эту игру в нормального человека, ведь я не такой и однажды все об этом узнают. Когда все об том узнают, то маска с треском сорвется с моего лица, обнажая то, что было спрятано глубоко под кожей. В мою белую оболочку могут верить другие, но не я. Я должен помнить, кто я такой и что хочу сделать.

– Надо было отравить его до смерти, – говорю это скорее себе, чем Хейзел.

– Что, – она удивленно смотрит на меня.

– Говорю, такие как он, заслуживают смерти, – выбрасываю соломинку в реку. – Почему с ним до сих пор ничего не сделали?

– Об этом никто не знает, – видимо это значит, что игра началась, но кто знал, что первый уровень будет таким сложным.

8. Вампиризм

Слишком много людей. Они толпятся как муравьи, когда разрушаешь их муравейник. Дети мельтешат перед моим носом в поисках своих сопровождающих и говорят. Они все говорят одновременно, и эти голоса сливаются в один сплошной шум, из которого невозможно разобрать ни слова. Я никогда не любил настолько большие скопления людей, ведь от этого гула у меня всегда начиналась паника. Страшнее всего в этой панике то, что никто не заметит, что тебе плохо, и ты просто умрешь, задыхаясь в этих голосах. Мне страшно умирать в толпе. Не то что бы я вообще боюсь смерти, но умирать когда вокруг десятки людей, которые могут неоднократно пробежаться по твоему трупу, мне точно не хочется.

– Мистер Бенсон! – тихий, как будто собственная мысль во время паники, слышу голос.

Оглядываюсь по сторонам и вижу руку посреди этой толпы, которая так и хочет ухватить меня. Будто это Аластор вернулся за мной в реальный мир. Голос повторяется, и я стараюсь сконцентрироваться на нем, словно этот голос был маленьким огоньком в темном лесу. Внезапно кто-то хватает меня за руку и тащит сквозь эту толпу. Голова идет кругом от непрекращающегося шума и мелькающих лиц, которые растворяются в разноцветных пятнах и сползаются в одну лужу грязи.

– В таких шумных местах мне тоже становится плохо, – Элис отпускает мою руку, и я сажусь на место рядом с ней. – Скоро начнется награждение, осталось еще чуть-чуть потерпеть.

Закрываю глаза, и передо мной появляется огромная библиотека, в который книги разбросаны по полу. Подхожу к одной тонкой книге и беру ее в руки. Обложки на ней почти не осталось, и страницы выглядят пожелтевшими от времени. Касаясь этой книги, чувствую что-то тоскливое и теплое, словно мантия опускается на плечи и через мгновение вновь исчезает. Хочу изо всех сил схватить эту мантию вжать в себя без остатка. Насытиться этим теплом и тоской сполна, а не ощущать слабое послевкусие на губах. Как бы сильно я не пытался ухватить это мгновение, оно просачивалось насквозь меня не оставляя ни малейшего следа. Провожу по изорванной обложке, и под подушечками пальцев вырисовывается слово. Это книга о родителях и о времени проведенном с ними.

Аккуратно, чтобы не испортить еще сильнее, ставлю ее на полку и тянусь за следующей книгой на полу. Она намного толще и увесистее, чем первая книга. Ее обложка толстая и кожаная, похожая на книгу старой ведьмы с заклинаниями. Я бы обрадовался, если бы там были заклинания. Но эта книга наполнена моими кошмарами. На каждой странице они расписаны в мельчайших подробностях, которые я предпочел бы не знать. Именно на этих страницах появлялись и росли мои страхи. Здесь собрано все то, что способно довести меня до отвратительного состояния, будто я игрушка, которая совсем скоро выйдет из строя. Эту книгу нельзя отнести даже к жанру ужасы, потому что ни у какого здравомыслящего человека не придет в голову написать то, что есть в этой книге.

Ставлю ее на полку, стараясь отделаться на липкой слизи, которая растекается внутри после каждого прикосновения к этой книге. Другая книга менее липкая и страшная. Она скорее колючая и болезненно знакомая. Прикасаться к ней то же самое, что трогать недавнюю рану, но эта боль стала такой обыденной, что перестала доставлять дискомфорт, а осталась лишь как воспоминание. На страницах начиналось повествование с моих злосчастных пяти лет, а заканчивалось моим восемнадцатилетним возрастом. Книга о ящике наполнена страхом, болью и безнадежностью, но в то же время была такой близкой, что стоило дотянуться до страниц рукой, как я тут же окажусь участником этих событий. Ящик всегда будет чем-то, что я никогда не смогу вычеркнуть из своей жизни. Я выбрался из ящика, но ящик никогда не выберется из меня.

На небольшом столике около стеллажей с книгами лежит тетрадь с какими-то зарисовками. Прочитав написанное, понимаю, что это будущая книга о моей жизни после ящике и на последней странице написан наш диалог с Хейзел вчерашним вечером о Декстере. Перечитав заново то, что она вчера говорила, также липко начинает колоть внутри, как после прикосновения к книге с кошмарами. Все разговоры, подслушанные мной, дополняют картину, и меня начинает тошнить от мыслей о Декстере.

– Начинается! – возглас Элис рывком выкидывает меня из моего подсознания.

На сцену вышел директор лагеря со своей излюбленной папкой. Надеюсь, хотя бы в этот раз она окажется не пустой, а с сертификатами для учеников. Он что-то бубнит в микрофон, но сквозь огромное количество шума я не могу распознать слова. Готов поспорить, там что-то о том, какие все ученики замечательные и как было им сложно выбрать победителя. По лицам детей вижу, что они расстроены окончанием поездки, ведь не часто выпадает шанс пропускать учебу, еще и занимаясь чем-то полезным. А я рад, что наконец-то мы вернемся в интернат и я смогу выспаться. Хотя учитывая то, что мне снилось в последний раз, я не уверен, что смогу нормально заснуть, несмотря на то, что не спал уже сутки.

Интересно, много ли работы накопилось за время моего отсутствия. Думаю, Теду было тяжело осилить два крыла в одного и территорию. Когда вернёмся, надо будет его поблагодарить за то, что он выполнял работу за меня, потому что если бы я был на его месте, то не стал бы. И дело даже не в деньгах. Тед слишком хороший для школьного уборщика, потому что он слишком добрый и любит детей такой отцовской любовью, которую многим не удалось узнать даже от своих родителей. Раньше я всегда представлял уборщиков сварливыми и подозрительными, именно они потом оказываются, замешаны в каком-то странном деле (я вот идеально подхожу на эту роль).

Боковым зрением смотрю на Элис. Смогу я убить ее? Взять и перерезать ей горло или задушить голыми руками. Видеть, как ее лицо краснеет, а глаза покрываются пленкой смерти, слышать ее крики и предсмертные вдохи, от которых захочется закрыть уши и зажмуриться. После ситуации с Декстером я начинаю подозревать, что вообще не могу никого убить. Какая глупость! Я его вовсе не знал, а сходил с ума так, словно я убил очень близкого мне человека. Хотя я и не убил его вовсе, а просто заставил перекусить лишним. Аластор был прав. Я слишком слаб, чтобы закончить задуманное. Начинать общение с сестрами было самым глупым решением в моей жизни.

– И стажировку во Франции выигрывает Зак Норманн! – первый ряд, очевидно с одноклассниками Зака, подскакивает и радостно кричит. – Поздравляем Зака всем нашим коллективом и желаем удачи.

– Ну и ладно, не особо и хотелось, – Элис вскидывает руки и встает с места. – Они потом сами пожалеют о том, что не выбрали меня.

Оглядываю свой ряд и вижу лица учеников. Хорошо, что никто из них не расстроился. Наверное, если я меньше переживал из-за отсутствия окна и больше старался ради победы одного из наших, то мне было бы чуть более обидно за этого Зака Норманна. Из меня получился очень плохой учитель и сопровождающий, надеюсь, я этим не сильно разочарую Уилсона, а то он был так рад, когда нашел замену Декстеру.

– Пошлите собирать вещи, скоро приедет наш автобус, – направляемся с детьми в корпус и я не решаюсь хоть слово сказать по поводу победы, а они тоже молчат.

Мои вещи так и остались не разобранными, и я лишь скидываю пару грязных футболок в сумку и выхожу на улицу. Моросит слабый дождь, и капли приятно стекают по коже, оставляя за собой колючее ощущение и мокрые следы как от слез. Я никогда не испытывал этого. Может это из-за таблеток, а может я просто такой человек, который просто не умеет плакать. Когда я был расстроен – я злился, когда у меня была апатия – я ничего не ощущал. Но слезы? Никогда.

Напоследок решаю зайти в главный корпус и попрощаться с руководством, ведь именно это признак хорошего тона? Земля под ногами превратилась в хлюпающую грязь и оставляла противные следы на ботинках. Мои шаги, напоминающие звуки слизи, такое ощущение, слышно за километр и люди со всех корпусов высунутся, чтобы посмотреть, что это за кусок желе шагает по дорожке. Дверь в корпус открыта, а в холле как обычно никого нет. В этот раз у меня нет времени ждать директора, мелькающего в дверном проеме, поэтому я иду в сторону его кабинета. Я запомнил, что его кабинет находится на втором этаже в конце коридора. Уже почти дохожу до нужной двери, но громкий голос заставляет меня остановиться и прислушаться. Я делаю это по привычке, которая осталась со мной еще со времен ящика, где любая информация играла очень важную роль и помогала выживать среди таких же больных, как и я. Голоса доносятся из-за двери кабинета директора, поэтому смею предположить, что один из голосов принадлежит ему.

– В другой раз, выбранного ученика принуждайте хотя бы учувствовать в мероприятиях, – слышу уже знакомый звук хлопка папкой.

– Какая вам разница. У нас с вами договоренность и я заплатила приличную сумму.

– Если в конце смены звучит имя, которое большинство слышат впервые, потому что он не был ни на одном мероприятии, это заставляет всех сомневаться.

Желание слушать дальше, а уж тем более прощаться с кем-то в момент исчезает, и я молча спускаюсь по лестнице. Замечательное чувство – знать, что твои бессонные ночи проведены впустую и все давно предрешено. Вот на этой замечательной ноте и закончилась моя симпатия к этому месту. Лицемеры так яростно пытались выудить из меня сумму за Хейзел, что в итоге отчаялись и продали другого. Все куплено и именно поэтому Декстер уговаривал директора учувствовать в этой авантюре. Наверняка ему с этого перепал бы нехилый процент, и он бы еще оказался в плюсе, если бы я не решил его отравить. Забавно как все расстроились, когда увидели, что вместо Декстера приехал я, который оказался не в курсе всей этой грязи. На улице дождь усиливается и я бегу в корпус, чтобы не намочить черную рубашку, накинутую поверх футболки. Чавкающие лужи становятся еще более жадными и так и пытаются ухватить мою ногу с собой. Но им бы и этого мало, и они явно захотели бы повалить меня полностью, охватив своими грязными лапами. В корпусе детей нет, и я вижу лишь Мисс Коллинз, обходящую помещение в поисках забытых вещей.

– А где все?

– Автобус уже приехал, и я отправила детей садиться, – она даже не оборачивается на меня, а так и продолжает бродить по комнатам как призрак. – Вроде ничего не забыли, идемте в автобус.

Ключи от корпуса нам велели положить на тумбочку в комнате сопровождающих и просто уйти. От этого утра складывалось впечатление, что от нас ходят поскорее избавиться, запереться в комнате и яростно пересчитывать заработанное.

– Как прошла лекция? – решаю хоть как-то разбавить тишину.

– Довольно интересно.

Видимо она не хочет разбавлять тишину. В какой-то момент я чувствую себя особенно смелым и решаю продолжить. Если кто-то сказал мне год или два назад, что я решусь на этот диалог с малознакомой женщиной, то я бы рассмеялся в лицо этому человеку.

– Вы очень красивая.

– Вы о чем? – Мисс Коллинз приостанавливается прямо в луже и в упор смотрит на меня.

– Когда я увидел вас утром, то вы покорили меня своей красотой, – слежу за малейшим движением ее мускул лица, чтобы вовремя объясниться, если вдруг она поймет что-то не так. – Вы были настоящей и это вам к лицу.

– Думаю, вы не совсем поняли, как должны строиться взаимоотношения сопровождающих, – идет к автобусу, значительно ускорившись.

– Я не об этом. Вы и не могли мне понравиться. Просто хотел отметить ваш внешний вид без макияжа. Вы были гораздо красивее, чем сейчас.

– Мистер Бенсон! – она снова останавливается и чуть ли не кричит на меня. – Угомонитесь, пожалуйста.

Что ж, мне и вправду не следовало лезть. Поднимаюсь в автобус и замечаю свободное место рядом с Элис. Ищу глазами Хейзел, но она уже села с Дженой и даже не смотрит в мою сторону. Она все-таки очень странная, потому что после нашего вчерашнего откровения, она так и не сказала мне ни слова. Может она решила, что все, что она мне рассказала, было ошибкой? Я же не какой-то там дурак, и не пойду говорить об этом на каждом углу. Сажусь рядом и слегка пропускаю струйку воздуха сквозь щель. Становится спокойно.

– Почему ты сидишь не с Дженой? – поворачиваюсь к Элис.

– Не хочу, – исчерпывающий ответ.

– Снова разлад?

– Он и не заканчивался, – Элис вздыхает. – Она скоро поймет, что без меня ей плохо. Это лишь вопрос времени.

– Вы с ней это обсуждали?

– Она невыносима. Я не могу с ней разговаривать. Почему она не может пойти навстречу, если мне это необходимо. Ты бы понял, если бы хоть раз общался с ней.

– Может ей тоже что-то необходимо? – вспоминаю разговор с Дженой и пытаюсь намекнуть Элис. – Может, она обижена за что-то?

– Ей не за что на меня обижаться. Я отличная сестра, в отличие от нее, – характер Элис явно достался не от матери, в отличие от внешности.

– А если бы она умерла? – Элис посмотрела на меня так, словно уже представляет в голове, как я убиваю ее сестру. – Что ты бы сказала ей напоследок?

Эмоции на лице Элис сменяются одна за другой, будто на колесе фортуны раскручиваются варианты выигрыша, и ты никак не можешь предугадать, какой вариант выпадет тебе. Внезапно весь спектр затухает и моим призом оказывается безразличие.

– Сказала бы, что не надо вести себя как дура, – она отворачивается в проход.

Видимо на этом наша дискуссия заканчивается, оставляя каждого размышлять о своем. Думаю, в момент, когда я сказал Элис о смерти ее сестры, внутри нее что-то произошло и в скором времени они поговорят и помирятся. В конце концов, не могут же родные люди долгое время друг на друга злиться. Себя я не считаю родным для них человеком. Они есть друг у друга, а я всего лишь зритель, который знает немного больше об их семье и хранит в себе эти мрачные тайны прошлого, точнее я и есть эта мрачная тайна. Словно в большом и светлом доме есть запретный чердак, куда детям под строгим запретом нельзя ходить и в итоге желание узнать что-то новое поникает под гнетом ужаса из рассказов родителей. Этот чердак и есть я. Темный, всеми забытый и поросший мхом.

За окном замечаю знакомые пейзажи лесной дороги, что в скором времени приведет к интернату и спокойному сну. Почему сейчас я ощущаю такое приятное волнение от того, что скоро буду там. Раньше такого не было. Это можно сравнить с тихим ливнем за окном теплого дома, прочтением любимой книги в теплый осенний вечер или запахом пищи. Словно сейчас я возвращаюсь на свое место, словно так и должно случиться. Автобус паркуется у ворот на территорию интерната и я выхожу на улицу, вдыхая знакомый лесной воздух. Будто этот воздух находился у меня под кожей и составлял основную часть меня.

– Вот мы и дома, – слышу голос Хейзел за спиной.

Смирной стайкой возвращающихся домой птенцов, желающих поскорее вернуться в свои гнезда и продолжать вить уют из невидимых прутиков, мы идем к дверям интерната. В это момент мне хочется остановить время и запечатлеть эту минуту где-то под коркой, чтобы в плохие дни это стало для меня неким маяком. Наверное, приятно цепляться за что-то светлое и теплое, что греет тебя изнутри, а не за колючее и холодное, что заставляет только сильнее обозлиться.

Двор пустует как старое блюдце и за дверьми не слышно голоса детей, которые стали мне уже как пение птиц по утрам. Вероятно, сейчас идет урок и поэтому все дети заняты изучением какого-нибудь очень важного предмета, который может никогда не пригодиться в жизни. Элис демонстративно распахивает двери интерната, словно кулисы на сцене и вальяжной походкой ступает на эту самую сцену, надевая на себя образ, привычный для учеников интерната. За эти дни в лагере я заметил, как люди из интерната сменяют одну маску на другую ни сколь, ни скривившись. Наверное, поэтому критерию я просто идеально вписываюсь в общество этих людей.

– Рад вернуться к комнате с окнами? – за спиной Хейзел усмехается шепотом.

– В вашей комнате было приятнее спать. Люблю цветочный запах в совокупности с грамотно подобранными цветами, – за все время я так и не узнал у нее, кто принес гортензии в их комнату.

– Все вопросы к Элис, – она вскидывает руки. – А почему гортензии грамотно подобраны?

– Уже вернулись детишки? – этот надменный тон и смешок в голосе заставляет лицо Хейзел смениться холодной гримасой, от которой становится страшно. Она вновь становится похожей на зверька, загнанного в угол.

Обернувшись, вижу Декстера Вуда. Он стоит, как ни в чем не бывало и кривит губы в наглой улыбке. Забавно как внешность человека может измениться лишь от того, что ты узнал о нем пару лишних фактов. Раньше он показался мне симпатичным мужчиной, но теперь мне становится плохо от этого взгляда. Всю ночь я изо всех сил старался не представлять его, пристающего к Хейзел, чтобы меня не стошнило. Но сейчас я буквально стою между ними и от этой мысли, мне кажется, я позеленел.

– Как лагерь? Без меня, наверное, было не так весело. У Мистера Бенсона меньше опыта, я то точно устроил бы вам веселые выходные. На всю жизнь такое запомнили бы, а может и стажировку выиграла бы, Хейзел.

– Мистер Вуд! Без вас действительно было не так весело, – разворачиваюсь к нему лицом и одергиваю рукава рубашки, оставляя Хейзел за спиной. – Зато мы неплохо отдохнули эти дни, без всяких неприятностей. Да и стажировка эта какая-то странная. Представьте, выиграл парень, что ни разу не учувствовал в мероприятиях. Возможно, там не все честно, но это лишь мои мысли. А какие мысли у вас?

– Что? – насмешливый взгляд становится тревожным, а улыбка внезапно исчезает с лица.

– Ну, по поводу стажировки, что вы думаете? А вы о чем?

Брови Декстера двинулись к переносице, а мышцы над губами дернулись в смешке. Его взгляд серых глаз, спрятанный под очками, скользит к потолку, и он тяжело вздыхает, скрещивая руки на груди. Если опустить человеческие черты лица, он становится похожим на петуха, который изо всех сил пытается всем своим видом напугать того, кого боится сам.

– Думаю, для Мисс Эмерсон это был отличный шанс, который она упустила.

– Еще бы с удовольствием поболтала с вами двумя, но боюсь мне надо разбирать вещи и готовиться к занятиям, – Хейзел разворачивается и уходит.

После ее ухода этот разговор перестает иметь смысл и для Декстера. Я более чем уверен, что этим разговором он хотел еще сильнее напугать Хейзел, чтобы в конечном итоге сломать ее как ту соломинку у реки. Еще несколько секунд он смотрит на меня, а после, сославшись на дела, уходит на второй этаж. Надо было его убить. Кто же знал, что я такой бесхребетный трус. За окном замечаю Теда, который усердно подметает влажный асфальт, в надежде, что он однажды будет чистым, но, к сожалению этого хватает только на несколько часов. Нужно обязательно поздороваться с ним после того, как занесу вещи в комнату. Открываю дверь, и становится так спокойно от этих стен и маленькой кровати, которая раньше напоминала мне кровать в ящике. Что-то есть особенное в этой комнате. От одного взгляда здесь чувствуется тепло и уют, словно я оказался там, куда пытался попасть несколько лет. Домой? Именно так сказала Хейзел, когда мы шли по дорожке до дверей интерната. Может это чувство наполненности и называется домом, чувство, когда тебе не хочется сбежать из этого места, а остаться здесь навсегда.

Бросаю сумку с вещами на небольшую тумбу и, окинув взглядом комнату словно впервые, иду к Теду обменяться впечатлениями об этих трех днях, которые для меня летели бесконечно долго. Тед уже заканчивает с уборкой территории при интернате, а значит скоро пойдет курить. Замечательно, там и поговорим.

– Привет, – он не сразу замечает меня, но как только слышит мой голос, тут же расплывается в улыбке.

– Привет, друг, – Тед слегка хлопает меня по плечу в знак приветствия, от чего я непроизвольно морщусь. – Рассказывай, как поездка?

– За сигареткой? – взглядом указываю в сторону мусорных баков.

– Я бросаю курить, – Тед мечтательно улыбнулся. – Мы с женой наконец-то ждем ребенка, не хочу, чтобы моя зависимость сказалась на его здоровье.

– Ого, – смотрю на его руки и замечаю кольцо, которое мое внимание все это время упорно игнорировало. – Поздравляю.

Только сейчас я понимаю, что совсем ничего не знаю о Теде. За три месяца работы с ним, я только сейчас узнаю, что он женат и у него будет ребенок. Видимо мне следовало больше внимания уделять тому, чтобы слушать его, раз уж он называет меня своим другом. Я всегда думал, что он слишком доброжелательный для уборщика и у него полно скелетов в шкафу, но как говориться по себе людей не судят.

– Я могу покурить после, чтобы не смущать тебя.

– Не страшно. Думаю после такой поездки тебе просто необходимо перекурить, а я с удовольствием тебя послушаю, – он оставляет метлу у забора и идет со мной к мусорным бакам.

Усевшись на излюбленную шину, я закуриваю долгожданную сигарету, прикрывая глаза от удовольствия.

– Не уверен, что когда-нибудь захочу повторить этот опыт, – смотрю на слабый дым, развеивающийся по воздуху. – Но это было незабываемо. Это какая-то особенная атмосфера, которую я не смогу найти больше нигде и никогда, потому что это возможно только там, только в это время и только с этими детьми. Я почувствовал себя нужным, находясь с ними в одной команде.

Тед молчит. Вроде бы я не сказал что-то компрометирующее. В конце концов, мне было просто необходимо кому-то высказаться. Иначе с каждым днем я становился бы похожим на шар, который переполняют эмоции от всего, что произошло. По-хорошему, я бы рассказал Теду про Декстера, но я не предам доверие Хейзел.

– Я рад, что ты почувствовал это, – Тед загадочно улыбается. – Со мной тоже было это. Помню, как только устроился сюда на работу, у одного из детей накануне было день рождение. Этот ребенок был очень добрым и хорошим, поэтому остальные дети захотели устроить ему сюрприз. Они попросили меня помочь им и разрешить рисовать плакат в моей комнате, чтобы это осталось секретом. Дети целыми днями сидели там и что-то рисовали, иногда просили меня помочь. В эти моменты я чувствовал то же самое.

Киваю, делая очередную затяжку. Тед относится к моему откровению, как к чему-то должному, и я не могу его в этом винить, ведь он не понимает всей картины. Он не знает, что я социопат в терапии и я меня подобные эмоции это что-то за гранью реальности. Томас бы меня искренне похвалил, если конечно я опущу детали того зачем я здесь оказался и что для этого сделал. Довольно интересные опыт, когда твои действия оценивают как действия здорового человека. Здесь границы слишком размыты, и нельзя оценить что-то объективно, но если вдруг люди узнают, что у тебя есть справка из замечательного ящика, то любым твоим действиям находится объяснение. В таком случае тебе не дадут ни шанса на оправдание. Как только люди видят эту справку, ты сразу же становишься чем-то наподобие вампира.

– Уилсон просил передать, чтобы ты зашел к нему как вернешься, – Тед кивает мне. – Думаю, он хочет в очередной раз отблагодарить тебя.

Улыбаюсь ему в ответ и иду в кабинет Уилсона. За эту неделю уже второй раз оказаться в кабинете директора.… Будь я на месте школьника, то уже бы дрожал весь от страха, за исключением Хейзел Эмерсон, что проводит все перемены напротив директорского стола. Надеюсь с ней все в порядке.

– Мистер Бенсон! Я очень рад вас видеть, – Уилсон встречает меня, радостно распахнув руки, но к счастью это всего лишь жест доброжелательности, а не призыв к объятиям. – Присаживайтесь, пожалуйста.

В кабинете пахнет цветами, что заставляет меня чувствовать себя спокойно. Уилсон садится обратно в свое кресло и улыбается мне так, словно встречается с давним другом. От него исходит атмосфера дальнего родственника, встреча с которым заменяет психолога. По крайней мер он для всех подает себя именно так. Дети воспринимают его как строгого друга, того кого стоит уважать и кому доверять.

– Ученики в восторге от поездки, – после этих слов его лицо светится еще сильнее. – Я успел поболтать с несколькими, и они расхваливают вас, что не может меня не обрадовать.

– Уверяю вас, я всего лишь выполнял свою работу и не делал ничего сверхъестественного.

– Кайл, в работе учителя нет ничего сверхъестественного. Казалось бы, прочитать материал и рассказать его может каждый, но не каждый может расположить к себе детей насколько, чтобы их глаза горели, когда они говорят о тебе. Это поистине достойно уважения.

– Благодарю вас. Я рад, что сумел помочь.

– Вечером будет собрание в актовом зале, где мы расскажем ученикам о вашей поездке, чтобы замотивировать их в последующих поездках. А вы, Мистер Бенсон, можете рассчитывать на вакансию учителя в наших стенах по окончанию учебы. Это я вам гарантирую. А пока что у вас есть пара часов, чтобы привести себя в порядок и поспать.

Похоже, Кайл Бенсон действительно может гордиться собой. У него есть полезные знакомства и место, где он может рассчитывать на работу. Он отлично проявил себя в языковом лагере и сумел добиться расположения детей. Он хорошо зарекомендовал себя как будущий учитель и, похоже, нашел свое призвание. Как жаль что я Кевин Беккер, а это тот, кого даже собственная семья считает уродом.

Скидываю с себя одежду в душе и встаю под горячую воду. Душевая у нас общая с Тедом. И, несмотря на то, что очередность давно обговорена, меня не покидает паранойя, словно я здесь не один. Это все из-за ящика. Я не мог мыться в одиночестве и за моей спиной постоянно находился надзиратель. Наверное, они нужны для того, чтобы человек не мог покончить с собой или нанести себе вред, находясь в ванной. Но я меня все равно получалось это сделать. В детстве Томас шутливо называл меня хитрецом, но уже через пару лет всерьез кричал на меня за очередные шрамы. Тогда он еще не знал, что я умудрюсь изрезать заточенным карандашом его кресло, не то, что свои руки.

Слишком долго стою под водой, в ящике за это меня бы уже вытащили за волосы, отсюда оставляя части тела в пене. Медсестры сильнее переживали о правилах, чем сами доктора. Все должно быть ровно по часам и строго по правилам. С Томасом было проще, он заставлять нарушать правила. Не сильно, но благодаря этому я чувствовал с ним связь. Будто это не врач в белом халате, что пичкает тебя таблетками, а твой друг, который правда хочет помочь. С Томасом я всегда был честным, до недавних времен. Он знает о моей семье все то, что о ней знаю я. Знает, что я чувствовал перед тем, как впервые попал в ящик. Даже Томас это знает, а родители нет. А я знаю, что он общался с ними. Несколько раз, пока я находился там первые дни, до того как они меня оставили. Но почему-то никогда не спрашивал у Томаса о том, что они говорили и что чувствовали, когда бросали меня. Возможно, потому что знал, что он не ответит, а возможно, потому что сам не хотел знать ответ.

Надеваю рубашку поверх футболки и одергиваю рукава так, что из-под них виднеются лишь кончики пальцев. Из-за многочисленных шрамов, оставленных ящиком на моих руках, рубашки я ношу только так, да и вообще с открытыми предплечьями я сам себя не помню. Пора бы идти в актовый зал и занять место, чтобы послушать Уилсона из какого замечательного лагеря мы вернулись сегодня утром. Подростки суетятся и выносят микрофоны на сцену, готовят кафедру и проверяют колонки. Собралось уже приличное количество учеников и половину зала уже заняли дети. Двойняшки сидят по разные стороны одного ряда. Слишком много недосказанности, даже интересно, что заставит их сплотиться? Смотрю снова, но нигде не могу найти Хейзел. Обычно ее можно заметить с другого конца зала, потому что она командует, что и куда нести, но сейчас ее здесь нет. Начало с минуты на минуту.

Вместо того занять место и ждать Уилсона, решаю подняться на третий этаж и проверить комнату Хейзел. Быть может, она так устала после поездки, что сейчас уснула. Весь интернат собрался в актовом зале, и в холе стояла, абсолютна тишина. Поднимаясь по лестнице, я мог слышать стух собственного сердца от того, что дыхание сбивается. Замираю на втором этаже, услышав глухой стук в одном из кабинетов. Звук исходил из кабинета, где я проводил занятия с детьми во время подготовки к лагерю. Дверь заперта, но я уверен что, в этом кабинете кто-то есть. Наверное, кто-то занимается проверкой тетрадей или еще какой-то работой в духе учителей.

– Отвали от меня! – это голос Хейзел.

Сейчас уже мое сердце стучит не от похода по лестнице вверх. Изо всех сил хочу убедить себя, что мне послышалось, но не стоит испытывать судьбу. Сам не понимаю как, но ударив ногой по двери, она мигом слетает с петель, и я забегаю в кабинет. На несколько секунд меня выбивает из колеи картина, что я вижу перед собой. Лицо Хейзел в черных ручейках от потекшей туши, а ее руки красные от запястий вверх от того, что Декстер зажимает их своими руками. Он прижимает ее к стене и что-то говорит, но из-за ее плача я не разбираю слов. Грязно, мерзко. Даже в книге моих страшных кошмаров я не мог вообразить, что увижу нечто подобное. Как по капелькам, наполняющим сосуд, ярость наполняет меня, и я ощущаю ее словно жажду крови.

– Ты рассказала обо всем уборщику, идиотка! – он кричит так сильно, что Хейзел закрывает глаза. – Раз уж твой язык настолько длинный, мне придется сделать так, чтобы твои слова оказались правдой, а то это будет нечестно по отношению ко мне.

Декстер прикладывает все свои усилия, чтобы одновременно держать Хейзел и расстегивать ей рубашку, но видимо он слишком нервничает, чтобы сделать это уверенно. Как бы Хейзел не пыталась оттолкнуть его от себя, у нее не хватает сил. Его светлые волосы лоснятся, а рубашка насквозь мокрая. Он похож на мерзкое жалкое животное, которое всеми силами хочет удовлетворить свои желания. Он напоминает собаку, готовую отгрызть себе задние лапы, чтобы добраться до несчастной кости, брошенной хозяином.

– Надо было убить тебя в первый раз! – тут уже срывается мой голос каким-то незнакомым для меня звуком, похожим на отчаянный вопль.

Несмотря на то, что Декстер крупнее меня раза в два, я отбрасываю его на пол, задрав рукава рубашки. Наваливаюсь на него сверху и, ухватившись на воротник, ударяю его не дав ответить мне. Его губа лопается, и кровь тоненькой струйкой стекает к подбородку. Теперь я и впрямь ощущаю себя вампиром, потому что, только увидев эту кровь, я начинаю бить его с новой силой, желая увидеть на этом мерзком лице все больше крови. Оказалось, так приятно чувствовать эту власть. Власть от того, что сейчас ты вершишь правосудие. Словно надев наушники с шумоподавлением, я перестаю слышать вокруг себя все звуки. Я больше не слышу всхлипы Хейзел и эхо от микрофона на первом этаже. Больше ничего не имеет значение. Все что мне сейчас нужно, это бить Декстера. Показать ему как сильно я ненавижу его, чтобы он ощутил всю мою ярость и понимал, что не следовало смотреть на меня сверху вниз, словно он здесь Бог, но Декстер, я не верю в Бога. В эти жалкие и неумелые удары я вкладываю всю ненависть, отчего мне кажется, они довольно болезненные. Вначале он пытался скинуть меня с себя, но сейчас он как беззащитный таракан подгибает колени к груди и закрывает голову руками. Хочу схватить его за липкие волосы, испачканные в крови и сказать глядя прямо ему в глаза, что он животное, которое выжило только потому, что я испугался, но сейчас я не боюсь, я знаю, чего хочу. Я хочу, чтобы он умер. Я хочу убить его.

***

Мои руки обжигаются о горячую кружку, и я словно просыпаюсь. Это кабинет Уилсона. Второй раз за день. Вижу перед собой Теда. Он смотрит на меня таким взглядом, что мне сложно разобрать, о чем он думает. Я не понимаю, как я здесь оказался и не помню, что случилось после того, как я ударил Декстера.

– Что произошло? – я сорвал голос, иного объяснения у меня нет, почему он такой хриплый.

– Ты вообще ничего не помнишь?

– Помню как Декстер… Я его…, – слова путаются между собой, и я выдыхаю в надежде, что Тед понимает, о чем я.

– Хейзел прибежала ко мне. Она сказала, что ты сейчас убьешь его и попросила помочь, – Тед посмотрел в пол.

– Где она? С ней все в порядке? – подскакиваю с дивана, и содержимое кружки проливается мне на колени.

– Уилсон дал ей успокоительный чай. Она спит. Ты тоже пей.

– А что с… ним, – делаю глоток, чтобы в очередной раз не произносить это имя.

– Жив. Даже в сознании. Если бы у вас были равные силы, я не знаю что было бы, – Тед осуждает меня, теперь я это понимаю.

– Ты же понимаешь что произошло? Как бы ты поступил на моем месте? У меня не было иного выбора.

Тед молчит. Я не понимаю, почему он так смотрит на меня. Декстер в очередной раз уходит от меня живым, но я уверяю, третьего такого раза не будет. Я думал, что слишком труслив для убийства, но Декстер просто нонсенс. Это именно он убедил меня в этом и он же меня разубедил. Надеюсь, Аластор доволен.

– Мистер Вуд уехал. Мы заключили с ним сделку. Он не пишет заявление в полицию, а мы позволяем ему написать заявление на увольнение по собственному желанию, – в кабинет входит Уилсон.

– Заявление по собственному желанию?! Он хотел изнасиловать Хейзел. Как вы можете такое допускать? – злость новой волной окутывает меня.

– Мистер Бенсон, достаточно, – Уилсон смиряет меня взглядом. – Вы отправляетесь в отпуск. Недели на две, а возможно и дольше. Не смею больше вас задерживать.

9. Изгнание

Я отвык от одиночества. Никогда бы не подумал, что такое случится всерьез. Всю свою жизнь я скитался в одиночку, несмотря на то, что в ящике было полно людей, я все равно оставался один. И сейчас просыпаться в пустой студии, где из звуков только шум холодильника, мне чуждо. Я так привык просыпаться от будильника Теда рано утром, что первое время спал целыми днями и просыпался только под вечер от шума соседей. В такие моменты дня тянутся, словно тонкая паутина через всю комнату и я словно паук тянусь по ней бесконечно долго. После случившегося со мной и Декстером я снова начал пить нейролептики, не хочу, чтобы от моей мести семье пострадал кто-то еще.

С трудом поднимаюсь с кровати и сажусь на нее не в силах сделать еще хоть шаг. Студия, которую я снимаю уже второй год небольшая и неживая. Она больше похоже на дом человека который давно умер, а не того кто в ней живет. Но менять место жительства я не собираюсь, потому частица меня все равно здесь есть, а я итак разобран по кусочкам, чтобы ими еще и разбрасываться. Раньше не обращал внимания, что здесь очень холодно. За окном пролетают хлопья снега, и я уверен, что на земле уже образовались небольшие сугробы, из которых в скором времени дети будут лепить всяких чудовищ. Подхожу к окну и в очередной раз содрогаюсь от холода.

Накидываю на себя какую-то футболку, что лежала на стуле, но все равно холодно из-за приоткрытой форточки. В шкафчиках только чай, потому что уже неделю я не выхожу из квартиры и не планирую. Закидываю в чашку пакетик и жду чайник. Мне больше нравится черный кофе без молока с сахаром, но Томас говорит, что лучше не рисковать с кофеином. По крайней мере, слишком часто я его не могу пить, чтобы меньше тревожиться. Кофе я пил пару раз в кофейне около психиатрической больницы и там он очень вкусный. Ну а дома только черный чай с бергамотом, чтобы не соблазняться. Еще из-за нейролептиков я не пью алкоголь, вообще никогда не пробовал. Я могу перестать пить лекарства весной и эффект будет похожим на опьянение, так что мне хватило этого за годы в ящике.

Завариваю чай и смотрю, как прозрачный кипяток постепенно превращается в темную жидкость с едким запахом. Голова звенит с такой силой, что я бы и не смог осилить что-то сытнее чая. По-хорошему надо бы к Томасу сходить, но я не могу так рисковать тем, что меня снова упекут в ящик. Слишком уж я приблизился к своей цели, чтобы сейчас идти плакаться. Голова вроде пока на месте, значит, не совсем свихнулся и до весны дотерплю, осталось зиму пережить. Весной кроет похлеще осени, то есть, к весне я уже должен убить Элис и Джену. По крайней мере, теперь я уверен, что это в моих силах. А цена за двойняшек выше, чем за Декстера. Декстер лишь способ удержаться на плаву, а мои любимые сестрички это глубокий план мести, который, я уверен, многие оценят. Если конечно, я еще вернусь в интернат.

Что если место, которое я осмелился назвать домом, решило выплюнуть меня в тот же день из-за вшивой шкуры Декстера Вуда. Прошло уже столько времени, а Уилсон до сих пор не сказал ничего насчет моего возвращения или ухода. Из-за непрерывного подвешенного состояния хочу курить. После моего «изгнания» сигареты стали улетать одна за другой, и пачка опустела еще вчера. У меня не хватит сил одеться и дойти до ларька, но желания затянуться настолько сильное, что мои легкие скучиваются в трубочку и с минуты на минуты вылезут прямо через горло. Для таких ситуаций у меня есть стопроцентный вариант, который, чувствую, совсем скоро пошлет меня так далеко, насколько это возможно.

– Алло, Дилан, – поджимаю губы от неприятного металлического привкуса. – Пожалуйста. Сигареты нужны.

– В интернат?

– Нет, ко мне на квартиру.

Я знаю, что у нас с Диланом просто взаимовыгодные отношения, но чувствую, выгоду из них извлекаю в основном я. Обычно за такое потом приходится платить вдвойне, а я не знаю чем, потом мне придется платить. Надеюсь, я быстрее завершу свою месть и отправлюсь туда, где мне суждено быть, чем Дилан запросит цену за персональную доставку сигарет стабильно два раза в год.

Направляюсь в сторону кровати и сваливаюсь на нее, словно камень в реку. На ближайшие несколько часов лимит активности исчерпан. Поднимаю руки к потолку. Вместо рук на меня смотрят кости, обтянутые бледной кожей в шрамах и кровоподтеках. Если показать эту картину другому человеку, его тут же потянет стошнить, что уж говорить, меня тоже тянет. После драки с Декстером мои костяшки выглядели как коленки упавшего с велосипеда ребенка. Шрамы на запястье удачно сочетались с ними и дополняли картину депрессивного психопата. Спасибо, это то, о чем я только мог мечтать. Подхожу к зеркалу и смотрю уже на себя в целом.

– Ты добился того чего хотел, правда? Превратил меня в себя? – уродец смотрит моими глазами и полностью копирует мимику и слова. – Почему молчишь? Ты же ликуешь! Теперь мы убьем их! Но мы не сможем их убить, если я останусь здесь! Ненавижу тебя, ты все сломал. Ты ломаешь все, к чему прикасаешься. Неужели тебе недостаточно сломанного меня? Хочешь, чтобы у меня ничего не осталось? У меня итак ничего нет кроме никчемных денег от папаши.

Когда я вышел из ящика два года назад, Томас рассказал мне, что родители положили на счет мне деньги, чтобы, когда я выйду из ящика, не стал каким-нибудь агрессивным бродягой. Именно в тот день у меня случился последний сильный приступ. Я кричал как раненное животное и кидался на Томаса, словно это он решил купить мои прожженные годы за бесполезные бумажки. В тот день у меня появился последний шрам на руке и где-то внутри. Именно тогда я окончательно принял решение отомстить, посмотреть, как за деньги они купят живых дочерей. С того счета я потратил деньги только на осуществление моей мести, в частности на новое имя. Было глупо с их стороны рассчитывать на то, что я приму эту кость, брошенную словно собаке. Ящик закалил меня и только сильнее заточил мои клыки и колючки.

Злость кипит под кожей с такой силой, что хочется схватить нож и закончить весь этот цирк. Добро пожаловать обратно, Кевин Беккер. Мне даже понравилось быть Кайлом, он оказался интереснее Кевина. В отличие от Кевина, Кайл нормальный, его любят дети, ему предложили работу. Но Декстера избивал Кевин, поэтому мы теперь здесь, где ни Кайла, ни Кевина ничего не ждет. Теперь из-за больного Кевина их обоих ждет тоскливое одиночество в этой неживой квартире рядом с кактусом. Кактус единственный, кто сумел стерпеть мои апатичные периоды, где без еды на сутки оставался я, не говоря уже о растениях. Как бы сильно я не любил цветы, для них это мучение жить с депрессивным мной, но кактус неплохо справляется.

Он, как и я небольшой, колючий и способный пережить самые мрачные периоды. Я приметил его год назад на витрине какого-то маленького магазинчика в моем районе. Он стоял поодаль от всех остальных растений из-за особенно длинных колючек. Именно тогда я увидел, как мы с ним похожи. Я смотрел на него несколько минут, а после унес с собой. Кактус встал на подоконник, где еще полгода назад я пытался выращивать петуньи, но они благополучно погибли. Рядом с кактусом стоит банка из-под корнишонов доверху наполненная окурками, надо бы уже выкинуть их. Сидя на подоконнике и выкуривая очередную сигарету, я часто разговаривал с этим кактусом. Он знает о моей семье, про ящик, он почему-то еще не умер от количества дыма, выпущенного рядом с ним. Будет жаль, если я увижу, как он умирает. Уж лучше наоборот. Звонок телефона.

– Я сейчас спущусь, – собираюсь положить телефон, но Дилан прерывает меня.

– Нет, ставь чайник, я поднимусь.

Нажимаю кнопку на чайнике и тяжело вздыхаю, потирая переносицу. У Дилана периодически проявляется эта навязчивость. Он был у меня всего два раза и как назло именно в мои депрессивные периоды, когда квартира похожа на заброшенную помойку. Хотя я даже рад, что мне придется спускаться, ведь сил совсем нет. Открываю дверь и пропускаю Дилана в квартиру. Его капюшон полон мокрого снега и куртка покрыта пятнами от растаявших снежинок. В нашу первую встречу он был в этой же зеленой куртке с пушистым капюшоном.

– Разбирай пакеты, – только сейчас я замечаю два больших пакета в его руках.

– Что это? Это все сигареты?

– С ума сошел? – он знает, что еще давно сошел. – Легких совсем не останется. Разбирай и увидишь.

В пакетах все, что необходимо здоровому человеку для месячного проживания, но с моим режимом питания мне этих запасов хватит до конца жизни. Еще ни разу за все мое время, проведенное в этой квартире, здесь не было такого количества еды. Если я и ходил в магазин, то только за чаем и за пачкой крупы или макарон. Заполнив несчастный холодильник до отказа, я сажусь за стол напротив Дилана, который сидит в обнимку с кружкой чая, пытаясь согреть руки.

– А вот это нам сейчас, – из своей сумки Дилан достает два небольших контейнера с мясом и овощами. – Я знаю, у тебя всегда холодильник пустой.

Открываю контейнер, и от вида и запаха еды меня начинает тошнить. Прикрываю рот рукой, стараясь скрыть свою тошноту от Дилана, чтобы не обидеть его. Это не из-за того что еда выглядела как-то не так или плохо пахла, а из-за того, что я целую неделю питался лишь чаем.

– Все нормально, если не хочешь, не ешь, – Дилан замечает мое выражение лица. – Просто хотел убедиться, что у тебя в доме присутствует еда.

Пока Дилан ест мясо из контейнера, я сижу на стуле, опершись на коленку, и пью горячий чай. Я, конечно, благодарен за эту его благотворительность, но что мне придется отдать взамен еще неизвестно. Холодильник назойливо жужжит, по всей видимости, от непривычного количества еды.

– Вчера говорил с мужиком, он просил взять у него машину на ремонт, а ты же знаешь, я только у своих людей беру, – Дилан пережевывает кусок и продолжает. – Интересный такой конечно. Рассказывал мне, как сбежал из города лет десять назад и один сейчас разводит уток. Построил дом где-то за рекой и живет припеваючи, уж не знаю, где он меня откопал. Думаю, может тоже как-нибудь бросить это все и уехать в глушь. Ну а что? Заведу собаку, буду выращивать овощи да фрукты. Тихо и никакой грязи.

Я слушаю его, но при этом размышляя о том, зачем он здесь, что ему надо. Я не вижу никакого разумного объяснения тому, что он без всяких вопросов кинулся мне за сигаретами и едой, а сейчас сидит на моей грязной кухне и рассказывает о каком-то мужике. Так и хочется взять его за шиворот и спросить глядя в глаза, что с ним не так, раз он так со мной поступает.

– Ты только представь, яблоневый сад, маленький домик без забора и я с послушной овчаркой. Мечта ведь? – он заканчивает с едой и шумно отпивает чай. – Хотел бы со мной уехать?

– Что? – пытаюсь уловить суть предыдущего его монолога, чтобы понять, что ответить.

– Хочешь уехать из города навсегда и больше не возвращаться?

Наверное, такие психопаты как я и должны жить где-то за пределами цивилизации. Всем будет намного проще, если мы перестанем ходить с нормальными людьми в одни магазины, ездить в одних автобусах. Я бы мог наконец-то заняться цветами, никто бы не надоедал и не жужжал о том, что мне нужно делать или не нужно. Но что останется, если я исчезну? Я не узнаю причину своего одиночества, сестры так и не узнают о больном старшем брате и…, со многими я больше не поговорю.

– Почему ты меня об этом спрашиваешь?

– Я боюсь, что ты натворишь глупостей, – Дилан взглядом указывает на мои изодранные костяшки.

– Дилан, я же уже говорил.

– Знаю, это твои проблемы и мне не стоит в это лезть, – он вздыхает, опираясь на стену. – Но я каждый день виню себя за то, что сделал тебе документы. У тебя были причины просить меня об этом, но я знаю, что там что-то нехорошее.

– Я же заплатил тебе, – непонимающе кривлю бровь. – Или этого было мало? Могу добавить.

– Да никаких денег не хватит! – Дилан вскидывает руки и прикрывает ими лицо. – Кевин, мать твою, ни за какие деньги не продать безопасность друга.

– Что ты сейчас сказал?

– Ты ведь услышал меня.

– Ты сказал «друга»? Ты считаешь меня своим другом?

– Ну а кем еще? Не матерью же.

– Я думал у нас просто взаимовыгодные отношения. Я тебе лекарства, а ты мне… ну ты понял.

– Придурок. Не нужны мне твои лекарства. Чтоб ты знал, я не продал ни таблетки. Но каждый раз, когда до тебя еду, беру их с собой, мало ли, понадобятся, – Дилан демонстративно ставит таблетки на стол. – Вот, раз уж все рассказал, пусть они вернуться к тебе.

– А зачем, – мои пальцы так сильно вцепились в горячую кружку, что мне показалось, она сейчас распадется на кусочки. – Зачем тогда это все?

– Не знаю. Я думал, что если ты будешь уверен, что мне нужны твои лекарства, сможешь обратиться ко мне за помощью. И оказался прав, – он устало прикрывает глаза. – Тогда, когда ты лежал в сугробе, я захотел помочь. Вначале довезти до дома, но после того нашего разговора я увидел в тебе родственную душу, что ли. Ты интересный, Кевин. Я действительно хотел стать тебе другом и спасти тебя от самого себя. Сделал тебе документы, чтобы ты сбежал из этого болота, но когда я узнал про интернат, заподозрил что-то нехорошее и видимо оказался прав.

– Я был уверен, что ты делаешь все то, чтобы потом что-то потребовать от меня взамен.

– Так и есть. Взамен я хочу, чтобы ты не влез в какую-нибудь грязь, пожалуйста. Иначе я не смогу простить себе те документы.

Я не могу этого обещать. Если давать обещание, то безоговорочно его исполнять, а так это не дело. Если пустой человек будет давать пустые слова, то от этого не будет никакого толку. Зря Дилан залез во все это. Все, что оказывается рядом со мной, в итоге разбивается на кусочки и разлетается в разные стороны. Я так надеялся зацепить этим как можно меньше людей, но почему-то каждый раз круг только расширяется. Телефон вибрирует от сообщения и я вздрагиваю, так как еще ни разу не получал сообщения.

Неизвестный номер, [11.12.18 19:28].

Ты так и не рассказал мне про гортензии.

Перечитываю сообщение в третий раз и предполагаю, что это Хейзел. Только с ней мы говорили про гортензии, и только она могла так невзначай начать диалог. Без приветствия, без подписи просто сразу к сути. Эта прямолинейность в ней мне даже нравилось.

Кевин, [11.12.18 19:33].

Расскажу, если вернусь.

– Ты улыбаешься, – Дилан облокотился на руку. – Ты с девушкой, что ли переписываешься? Неужели влюбился?

– Не неси бред, – слегка встрепенувшись, возвращаюсь к Дилану. – Я не умею.

– Ну-ну, – он продолжает улыбаться, – Рассказывай мне тут. Из интерната этого твоего?

– Да.

– И много там красивых учительниц?

– Она ученица.

Глаза Дилана округляются, и мне становится смешно. Я смеюсь так громко, что по комнате, которая не слышала ничего кроме разговоров с кактусом, пролетает эхо. Я сгибаюсь пополам и стараюсь смеяться тише, чтобы не пугать соседей и от смеха у меня начинает колоть бок, но я продолжаю смеяться. Пока я смеюсь, Дилан успевает подавиться чаем, что заставляет меня еще сильнее надрываться со смеху. Пока он откашливается, я наконец-то прекращаю этот акт веселья.

– Она совершеннолетняя. И в любом случае между нами ничего нет, – отдышавшись, отвечаю я.

Неизвестный номер, [11.12.18 19:45].

Еще как вернешься. Или ты хотел проиграть в нашу игру? Очередь твоего секрета, между прочим.

Кевин, [11.12.18 19:46].

Откуда знаешь, что вернусь?

Мотылек, [11.12.18 19:48].

Спрашивала Уилсона. И у него же из кабинета стащила твой номер. Так что двадцать первого числа жду рассказ о гортензиях.

Кевин, [11.12.18 19:50].

Будет.

Поднимаю глаза на Дилана и вижу эту глупую улыбку на его лице, но чуть позже понимаю, что он пытается воспроизвести улыбку, которая сейчас красуется на моем лице. Хочу снова засмеяться, но бок предательски продолжает колоть. В квартире тишина и полнейший бардак, прямо как в моей голове, но что-то необъяснимое заставляет меня не думать ни о чем, кроме жужжания холодильника, которое по-своему создает уют. Я сижу перед Диланом с неприкрытыми рукавами и мне спокойно.

– Знаешь, я, наверное, попробую поесть, – опускаю взгляд на контейнер с едой. – Спасибо, что зашел. Друг.

10. Две ромашки

Словно подбитая собака, бегущая в объятья своего хозяина, я направляюсь в сторону интерната. Тропинка завалена снегом, и мои ботинки сполна ощутили приход зимы. Сильнее закутавшись в зимнюю куртку, я ускоряю шаг, чтобы поскорее добраться до теплого интерната. Когда я возвращался из языкового лагеря, то ощущал приятный трепет, но теперь я чувствую только желание поскорее добраться до дверей. Быть может, это холод перебивает любые чувства или это таблетки выполняют свою задачу. Я люблю зиму, но только если сидеть дома и наслаждаться ею из окна. Наверное, любое время года приятнее ощущается из дома. Ворота открыты настежь, чтобы метель не замела их доверху и передо мной открывается финишная прямая.

Так вышло, что из-за переметенных дорог и проблем с транспортом я возвращаюсь уже под вечер. И если бы я задержался еще хоть на час, то блудил бы уже по лесу до утра. Я очень боялся заблудиться, ведь путь до интерната теперь указывают лишь мои следы. Меж этих деревьев можно запросто потеряться и остаться на ночь в одном из сугробов. Метель не прекращала свою песню, и я уже представляю, как мое лицо постепенно превращается в кусочек льда. Открываю двери интерната, и в глазах мутнеет от тепла. Кожа неприятно покалывает, но как же хорошо, что я наконец-то вернулся.

– Мистер Бенсон! – взгляд с трудом фокусируется, и я вижу перед собой Уилсона. – Рад, что вы вернулись. Можете присоединяться к нам, – он указывает рукой за спину, и я замечаю, что дети, учителя и часть персонала занимается рождественским оформлением.

Неудивительно, что в вечер пятницы Уилсон решил организовать общий досуг. На выходные учителя разъедутся, а сейчас все могут погрузиться в атмосферу наступающего праздника. Дети младшего возраста сидят за столами в столовой и вырезают снежинки, те, кто постарше клеят украшения на окна, а самые старшие развешивают гирлянды и мишуру. В холле играют соответствующие песни, и я снова чувствую себя на своем месте. Замечаю, что Тед сидит с младшими и помогает им с украшениями. Улыбаюсь ему, хоть и знаю, что он меня не видит. Пытаюсь отыскать взглядом Хейзел и сестер, но их образы затерялись где-то в потоке детей и учителей. Отдав вещи в гардероб, иду к Уилсону узнать себе занятие, но случайно натыкаюсь на Мисс Коллинз.

– Извините, я вас не заметил.

– Ничего страшного, – присматриваюсь и не понимаю, что меня смущает. – Мистер Бенсон, вы вернулись?

Она больше не выдавливает из себя писклявый голос, на ней красивая одежда, которая дополняет образ и делает его более строгим, а волосы перекрашены в более темный оттенок. Отметив для себя все эти изменения, я просто не могу не восхититься.

– Вы замечательно выглядите. Вам идет новый образ.

– Благодарю, – она разворачивается и уходит, не желая со мной обмениваться любезностями.

Несмотря на то, что она не очень хорошо ко мне относится, я рад видеть ее такой настоящей. Не знаю, что на нее так повлияло диалог со мной или лекция в лагере, в любом случае я восхищен. Краем глаза замечаю Аластора, что смотрит на меня. Дыхание перехватывает, и я резко оборачиваюсь. Смотрю словно в зеркало на свою копию на несколько лет младше, а лицо… это лицо отца. Острые скулы, прямой нос, темные волосы и зеркально чистые голубые глаза. Часто моргаю, чтобы галлюцинация исчезла, но ничего не меняется. Я же вернулся к таблеткам, почему он здесь.

– С возвращением, Мистер Бенсон, – мой демон говорит тихим тонким голом и улыбается.

– Джена? Ты обрезала свои волосы?

– Да, как вам? – Джена проводит пальцами по коротким волосам, что торчат из головы тонкими пучками.

– Тебе идет.

– Спасибо, – она разворачивается в одно движение и идет к компании подростков.

Теперь, когда она полностью обрезала свои волосы мы с ней стали очень похожи. У меня с ней буквально одно лицо – нашего отца. Что если из-за этого мой обман вскроется? Единственное, что есть у Джены в отличие от меня это розоватые щеки. Из-за внешности Джены, что является моей копией, я начинаю паниковать. Почему я заметил эту парадоксальную схожесть только после того, как она скопировала мою стрижку. Странное ощущение, словно смотришь на самого себя, только шестью годами ранее. Тогда я был противным подростком, что считал свое мнение единственным правильным и не уважал никого кроме своего отражения. Удивительное сочетание переходного возраста с расстройством личности. Сейчас я бы пристрелил нечто подобное собственноручно, если бы увидел.

– Ты в порядке? – чьи-то пальцы дотрагиваются до моей руки, и я непроизвольно отдергиваю руку.

Паника все еще господствует надо мной, но я боюсь, что напугал Хейзел своим резким движением. Она и вправду выглядит напуганной и больше не пытается прикоснуться ко мне. Что если она уже все поняла? А если она поняла, что я Беккер, то захочет рассказать об этом Уилсону. Тогда всему придет конец, всему, что я так долго и тщательно строил.

– Ладно, пойдем, поможешь мне украсить библиотеку, а то я не справляюсь.

Иду за ней на второй этаж, успокаивая себя тем, что если бы все узнали, то давно сказали бы мне об этом. Наверное, все не так плохо и только я сумел испугаться собственного лица на другом человеке. С чего вдруг сестра решилась на такие кардинальные перемены. У нее были красивые длинные волосы, которые она часто заплетала в косы и всевозможные пучки.

– Смотри, нужно развесить гирлянды на окна и украсить некоторые полки елочными игрушками и фигурками.

В библиотеке тихо и спокойно, потому что основной поток детей сконцентрирован в холле и актовом зале. Все дети так увлечены предстоящим праздником, что схожести уборщика и ученицы они вряд ли заметят. Хейзел сразу же взялась за гирлянды, а я сел на небольшой диван, наблюдая за ней. Она в очередной раз спасла меня от панической атаки и за это я ей благодарен.

– А ведь именно здесь все началось, Мотылек.

– Не называй меня так, – она оставляет попытки повесить гирлянду и подходит ко мне. – Я помню.

– Ты тогда еще злилась из-за того, что я забрал твое место, а сейчас приходится делить его на двоих.

– Я злилась на твое существование в принципе. Думала ты такой же, как он, – без имени, но я понял о ком речь.

– Ты как вообще?

– В порядке.

Я знал, что больше она ничего не скажет по этому поводу. Хейзел не из тех людей, что кричат о своей боли и не из тех, кто ищет поддержку. Она тратит все свои силы на то, чтобы казаться сильной. Она выстроила вокруг себя скорлупу из безразличия даже к собственным проблемам. Но в тот день, когда она рассказала мне о Декстере на берегу реки, тогда эта скорлупа треснула. Никогда я не услышу от нее благодарности или осуждения, но ее «в порядке» для меня сильнее и громче, чем тысяча слов. Она стоит на ногах, разговаривает и слегка смеется, а значит это правда.

– А ты? Ты в порядке?

– Теперь да.

В этой благословенной тишине мы продолжаем украшать библиотеку. На полку с детскими книгами я ставлю фигурку Санта Клауса и невольно вспоминаю ящик. Персонал ящика всеми силами пытались устроить нам рождественскую атмосферу. Нам даже дарили подарки, устраивали концерт, и мы ровно также украшали свой этаж. На концерте я обычно читал стихи или отрывки из книг. Помню, как мы с Томасом вместе выбирали стихотворение, которое я буду рассказывать. Перед праздником он специально выписывал наиболее подходящие, а потом уже из них выбирал я. Мы сами делали гирлянды из бумаги и расклеивали ее по окнам и потолку. Каждый год Рождество было для меня чем-то волшебным и настоящим, тогда, наверное, я вправду был счастлив.

– Гортензия долгое время была символом Франции. Хоть сейчас она и может ассоциироваться с восточной культурой, но точно не в четырнадцатом веке. Также этот цветок обозначает память, холод и надежду. Люди дарили его своим бывшим, чтобы показать, что у них все еще есть надежда на возвращение.

– Да ты прям флорист. Откуда такая страсть к цветам?

– Читал в свое время про язык цветов. На первый взгляд может показаться, что это очень скучно, но уверяю тебя – это не так, – подхожу к Хейзел и сажусь рядом с ней на подоконник, собирая на палец капли отпотевшего стекла. – Родители бросили меня, когда мне было пять лет. Меня воспитывал мужчина, который и привил любовь к чтению, цветам и французскому языку. Он хороший и в какой-то степени я даже благодарен, что я рос именно с ним. Но своих родителей я не видел уже пятнадцать лет. Знаю, что они живы и здоровы, но прийти к ним для меня что-то невозможное. Вот мой ход.

– Отвратительно, – прикрывает рот рукой и смотрит куда-то за стекло.

– Не знаешь, что происходит с Дженой? Что с ее прической? – надо перевести тему, чтобы избежать жалостливых комментариев.

– О Джене тебе разговаривать точно не со мной, – ее взволнованное выражение лица вновь сменяется равнодушным.

– Понял. Найду Элис, когда закончим.

– Осторожно, она кусается, – смеется, все также прикрывая губы руками.

С гирляндами мы справились на удивление быстро и окна библиотеки засветились разноцветными огоньками, освещая всю комнату. Библиотека теперь похожа на комнату волшебника, у которого на полках стоят всевозможные заклинания, которые он использует для помощи другим людям. Этот волшебник использовал бы все свои силы на других людей. Он бы до последнего своего вдоха дарил радость тем, кто был ее лишен. Несмотря на то, что в конце у него не останется ничего кроме этой библиотеки, он бы умер счастливым, ведь его жизнь была потрачена не впустую. На что будет растрачена моя жизнь? На убийство тех, в ком течет моя кровь? Ставлю последнюю фигурку с оленем на полку.

– Получилось красиво.

– Да, я каждый год беру библиотеку на себя, – Хейзел садится на диван, осматривая по сторонам плоды своего творения. – Для меня это место обладает особенной энергетикой в Рождество.

– Выглядит, словно место из сказки.

– Спасибо за помощь, – она откидывается на спинку. – Элис должна быть где-то на третьем этаже. Они украшают коридор.

Киваю и направляюсь в сторону лестницы. Слегка замираю от желания сказать ей еще что-нибудь напоследок, но все-таки иду на третий этаж. За окном метель прекратила петь свою песню, а небо очистилось от туч и наполнилось крапинками звезд. Зимой количество звезд кажется невообразимо огромным. Словно кто-то разлил молоко. И так хотелось с головой окунуться в это молоко с головой и проснуться новым человеком.

– Сегодня старшие пойдут медитировать, – слышу голос какой-то девушки. – Говорят они разрешать и нам. Ты только представь, всё левое крыло!

– Ну, как там тесно будет. Летом можно было бы, а сейчас на улице холодно.

– Зато может нас с собой в компанию возьмут. Это же круто с ними постоянно тусоваться.

– А не знаешь, кто пойдет?

Диалог прерывается после моего появления на третьем этаже и все смотрят на меня словно на приведение. И только Элис приветливо улыбается. Не так как раньше, сейчас ее улыбка больше похожа на усталый жест приличия, но никак не на искреннюю радость.

– Как твое праздничное настроение?

– Его нет, – отводит взгляд в сторону. – Но хорошо, что ты вернулся. Без тебя было плохо.

– Почему плохо?

– Ты уже видел, что она учудила?

– Видел, – киваю и жду разъяснений.

– Она же этим своим жестом меня подставила. Ты представь только, они все теперь думают, что моя сестра бедняжка, а значит я полнейшее ничтожество, что довело ее. Мало того, что про нее думают так, так еще и подходят к ней спрашивать, что у нее случилось, – Элис обхватывает себя двумя руками. – Все думают, что она бедная несчастная, а она просто хочет поиздеваться надо мной.

– А что сама Джена говорит по этому поводу?

– Ничего она не говорит. Она вообще со мной не разговаривает. Она просто оставила меня одну и переехала из нашей комнаты. Все наши общие друзья теперь с ней, потому что она бедная Джена, а я злая сестра, – Элис поджимает губы. – Знаешь, я скучаю по тому, как было раньше. Я была для нее всем миром, а теперь этот мир крутиться вокруг нее. Это благодаря мне у нее вообще есть друзья, без меня она бы здесь была неизвестной странной девочкой.

– Может вам будет даже полезно немного побыть отдельно друг от друга? Стоит разобраться в том, что вы именно хотите.

– А раз ей так хочется строить из себя ту, что слышать обо мне не хочет, пожалуйста, – Элис выпрямляется и снова включает ту свою черту, из-за которой Джена сбежала подальше. – А не стану бегать за ней как собачка. Мне и без нее хорошо. Она еще прибежит ко мне, вот уж точно.

– Левое крыло сегодня Рождество отмечает? – надо бы сменить направление разговора, пока Элис не решила убить Джену, нельзя ей идти по стопам старшего брата.

– Только никому не говори, – она говорит это шепотом, словно сама проговорилась. – Все учителя и Уилсон поедут на корпоратив и в интернате будут только воспитатели из правого крыла, так что мы отчаливаем.

– Ну, главное чтобы с вами ничего не случилось, будьте аккуратнее, – с каких это пор я переживаю за нее.

– Обещаю, Мистер Бенсон, – утрировано кланяется мне и уходит к новообретенным подругам.

Спускаюсь на этаж ниже чтобы, наконец, разобрать свои вещи, которые я просто оставил где-то на первом этаже. По периметру всего второго этажа горят лишь лампы, подвешенные под потолок. Она горят теплым желтым светом, и коридор становится похожим на коридор замка. Делаю шаг навстречу первому этажу, но остановившись перед кабинетом Уилсона, решаю зайти, пока он не уехал.

– Мистер Уилсон, можно? – приоткрываю дверь кабинета.

– Да, входи, – он суетливо ходит по кабинету в белой рубашке.

– Я бы хотел извиниться за произошедшее, мне жаль, что я повел себя так безрассудно.

– Да-да, – Уилсон открывает шкаф и бегло осматривает содержимое. – Мистер, Бенсон, а о чем речь?

– О моей драке с Декстером Вудом, – взгляд Уилсона останавливается на мне.

– О Господи! Вот же он, – он подходит к двери и снимает с дверной ручки пиджак. – Все в порядке. Я не оправдываю тебя, но понимаю. Хорошо, что ты оказался в нужном месте в нужное время. Кто знает, что могло бы случиться, если бы ты не пришел, – Уилсон кивает мне и пожимает мне руку. – С возвращением. А теперь извини, но мне пора бежать.

Вот и славно. Если Уилсон все еще относится ко мне доброжелательно, значит, он не подозревает и моей кровной связи с сестрами Беккер. Медленно спускаюсь на первый этаж, рассматривая по сторонам украшения, которыми дети сегодня занимались весь день. Как только Уилсон и учителя покинули территорию интерната, дети устроили переполох в попытках сбежать за забор в свою беседку. Эту дикую толпу я решаю переждать в своей комнате. Оказавшись внутри, меня охватило чувство, словно я не был здесь несколько лет. Родной запах штукатурки и раковина, с которой через равные промежутки времени капала вода. Окно в комнате до половины замело снегом, так что, скорее всего завтра нам с Тедом придется отправляться в веселое путешествие с лопатами по территории.

Подхожу к своему излюбленному зеркалу. Вроде все как всегда глаза, нос, губы, но почему этот человек так незнаком мне. Кто передо мной? Кайл Бенсон, которого так с теплом принимает интернат или Кевин Беккер, что живет лишь мечтами о мести. Я не хочу отказываться от своего имени, чтобы казаться нормальным человеком, но Кевин Беккер патологический лжец, что сам себя загоняет в могилу. Способен ли интернат принять и его?

Гул голосов стихает за дверью, и я выхожу в холл. Тишина и приглушенный свет манят прогуляться по коридорам, и я поддаюсь этому влечению. В правом крыле сейчас полно воспитателей, что просидят до утра возле комнат, чтобы следить за малышами, зато левое крыло сейчас предоставлено само себе. В правом крыле я был только один раз, и оно полностью отличается от левого крыла. Интернат словно расслоился на две абсолютно разные половины. Если правое крыло наполнено разноцветными стенами, большим количеством игровых зон и пахло упущенным детством, то левое крыло наполняла таинственность, драматичность. Стены, окна и лестница левого крыла полны загадок и секретов, что подростки уносят с собой в комнаты и хранят их как самое ценное, что только у них есть. Некоторые хранят эти тайны, некоторые сами являются тайнами, а есть и те, кто будет охотиться за ними, словно охотник за своей добычей. Поднимаюсь до третьего этажа и сажусь на ступень лестницы. Для третьего этажа оказалось непривычным быть самым тихим в эту ночь. Обычно, даже после отбоя он наполнен интригующим шепотом и смешками, что разлетались из комнаты в комнату, но сейчас даже если задержать дыхание, можно услышать только стук собственного сердца. Лампы вдоль перил оставляют дорожку до самого первого этажа, словно посадочная полоса для самолета. Когда наступает утро, эта посадочная полоса наполняется топотом детей, что со всех ног несутся в столовую.

Когда-то в такое же утро я встретился с сестрами на этой лестнице. Тогда я думал, что совершил самую большую ошибку в своей жизни, но сейчас я думаю было ли оно так. Может ли самая большая ошибка стать благословением на исцеление. Если бы я тогда не заговорил с ними, то никогда бы не почувствовал той невидимой нити общей крови, что несмотря ни на что связывает нас. Как бы это заезжено не звучало, но кровные узы видимо оказались сильнее моего желания отомстить.

– Почему сидишь здесь? – почти бесшумно Хейзел подходит ко мне.

– А ты почему не со всеми в беседке?

– Не пью алкоголь и не люблю шумные компании, – Мотылек садится рядом.

– Должен был сам догадаться, – поднимаю взгляд.

Молчит. Теперь помимо моего сердца рядом стучит еще одно. Мысли все утянуты в пучину размышлений о мести. Могу ли я так просто отказаться от всего этого. Два года будут потрачены впустую и все, потому что я и вправду привязался к своим сестрам, которых последний раз видел только в пять лет. Аластор был прав, я слишком слаб для всего этого.

– О чем думаешь? – ее голос разрезает тишину между нами.

– Должен ли я сделать кое-что или нет. Это мучает меня уже месяц, и я все никак не могу найти решения.

– У меня есть идея, как решить твою проблему, – Хейзел поднимается со ступеньки и направляется в сторону своей комнаты. – Сейчас вернусь.

Буквально через минуту она возвращается с небольшим розовым цветочным горшком в руках. В горшке растет ромашка, которая вот уже распустила два бутона. Хейзел трепетно ставит его себе на колени, разворачиваясь ко мне лицом.

– Я не понимаю, – свожу брови к переносице, не понимая, как ромашки могут помочь мне.

– Каждый лепесток отвечает за действие, – она срывает оба цветка и протягивает один мне. – Отрывая каждый лепесток, ты поочередно говоришь: «делать», «не делать». На каком действии будет последний лепесток, тот и ответ.

Обрываю первый лепесток – делать. Хейзел тоже проделывает эти манипуляции со вторым цветком. Сейчас моя судьба буквально в лепестках этой несчастной ромашки. С каждым последующим лепестком концентрируюсь все сильнее, в надежде на желаемый вариант, но я не могу повлиять на количество лепестков, и на ромашке остается последний лепесток – делать. Не решаюсь его оборвать и просто смотрю на цветок, оставшийся без всего ради того, чтобы я и так принял то, что должен.

– Не сорвешь последний? – Хейзел смотрит на мою ромашку.

– Я не знаю.

– А вот и неправда, знаешь, – она забирает из моих рук цветок. – Если на ромашке остаётся последний лепесток, и ты не отрываешь его, то ты уже сделал выбор, – легким движением, словно боится спугнуть, она прикасается к моим ладоням. – Если выпавший вариант тебя не устраивает, то ты не обязан это делать. Ромашка не решает, она лишь помогает понять, чего ты хочешь. Не делай того, чего не хочешь делать.

– А ты? На твоей ромашке не осталось лепестков. Ты сделаешь то, что загадала? – наконец обращаю внимание на ее полностью обеднелый цветок.

– Сделаю, – вначале она опускает взгляд, а после смотрит так, как никогда раньше.

Ее лицо так близко, что я могу чувствовать ее запах. Хейзел пахнет ванилью и клубникой, этот аромат едва ощутимый, но я хочу полностью наполнить им свои легкие. Этот запах напоминает мимолетный смех или дежавю в толпе. Раньше никогда не замечал, что ее глаза на самом деле не карие, а ближе к зеленому. Пышные ресницы медленно скрывают за собой эту зелень, а я сижу как глупец в ожидании этих глаз. Она молчит, чуть поджимая губы, а после этими самыми губами целует меня. Слегка поддаюсь назад от неожиданности, но принимаю это как подарок свыше за верный выбор. Ее холодные пальцы, напряженные, словно струны на гитаре так и лежат в моих ладонях. Сердце стучит сильнее, чем тогда, когда я выбивал дверь в кабинет Декстера. Так сильно хочу прикоснуться к ее лицу, но боюсь выпускать ее пальцы из своих рук, поэтому просто слегка глажу их, чтобы она не растворилась передо мной как галлюцинация.

– Только попробуй это как-то прокомментировать… – Хейзел слегка отстраняется, и я открываю глаза.

Как и за секунду до этого, она смотрит на меня своими изумрудными глазами, поджимая губы, а я и не хочу ничего говорить, хочу просто смотреть. Она красивая, как первая звезда на небе, о кой я молюсь, как ноябрьское солнце, как дом, что принимает меня без остатка. Она и есть мое спасение от самого себя, она лекарство от саморазрушения. Я думал, что это я тогда спас ее от Декстера, но по сравнению с тем, как она из раза в раз спасала меня это просто ничто. Хейзел Эмерсон – самая главная тайна левого крыла и якорь для мальчика на судне, что день изо дня тонул в пучине своих страхов.

11. Штиль

Мое судно прибило волнами к берегу. Его больше не тревожат бури и строптивые волны. После стольких лет путешествий по ураганам, меня до сих пор укачивает от мирной жизни, но я привыкну. Знаю, что привыкну. Ноги в тепле и ботинки на удивление не полны соленой воды, а значит все спокойно, значит, я могу не бежать, оглядываясь и опасаясь Аластора. Война с демоном в моей черепушке закончена, и я позволю себе остановиться. Лечь на горячий песок, куда пристало мое судно, и просто закрыть глаза, отпуская всю соль, что пропитала одежду. Песок подо мной принимает форму моего тела, а значит теперь здесь мое место. Судно побито и измотано, как и я. Теперь мы остаемся здесь и начинаем строить себя заново. Закрывая глаза, ад больше не престанет передо мной, и не будут искушать предназначением. Мое предназначение находиться здесь.

– Ты слышал, о чем я говорила?

Открываю глаза и вместо песчаного пляжа с побитым судном на берегу вижу Хейзел, что сидит в моей комнате на стуле у тумбы. В последнее время она постоянно находится здесь, видимо решила сменить кабинет директора на комнату уборщика. Ее присутствие николь меня не смущает, ведь даже с ней в этой маленькой комнатушке достаточно воздуха на двоих. Иногда она здесь прибирается, потому что я этого никогда не делал, и мне хватало уборки по всей территории.

– Я говорила, что хочу уехать из этого города после выпуска, – она поджимает колени к подбородку и охватывает их руками. – Не хочу ни на секунду оставаться в этом городе.

– Куда хочешь?

– Зависит от того, куда я поступлю. На самом деле, какая разница куда сбегать, если знаешь от чего бежишь.

– Не скажешь от чего ты бежишь? – опираю голову на руку.

– Однажды.

– Надеюсь, ты сможешь.

– А ты? Сбежишь со мной? – спрашивает так тихо – боится ответа.

– Сбегу, – не проходит и секунды, как я говорю это.

Я больше не привязан к этому городу местью. Я свободен и теперь хочу ощутить это в полной мере. Это решение далось мне как никогда просто, и я не пожалею. Я должен был уехать сразу же после выхода из ящика, но озлобленный страх разрывал меня на части и требовал действий в сторону покинутой семьи.

– Вау. Это было проще, чем я думала, – Хейзел поднимается со стула и идет к зеркалу.

Когда она в первый раз подошла к зеркалу в моей комнате, я боялся отвезти взгляд в сторону. Откуда-то появился панический страх, что Аластор утянет ее во тьму, отыгрывая свою месть мне за предательство. Но этого не случилось ни в первый раз, ни во второй и теперь уж точно не случится.

– Сегодня день рождение у твоих подружек, – Мотылек поправляет едва заметный макияж. – Вот уж точно будет представление.

Первые месяца пребывания здесь, я помнил об этой дате, но сейчас это все смыло другими событиями. Изначально я не знал, когда они родились, помнил только то, что это зима после Нового года. Но социальные сети удивительное изобретение. Помню, когда первый раз принесли домой эти два маленьких свертка. Их тут же упрятали от меня на второй этаж, и я не увидел их ни в первый день, ни во второй. Когда я пытался зайти в их комнату, отец прогонял меня, оправдываясь тем, что я напугаю их. Но мама все равно познакомила нас одним вечером. Мы с ней тихо подошли к колыбели, и казалось, стояли там вечность, наблюдая, как сестры спят под зеленым одеялом. Они были такие крошечные, что мне хотелось защитить их от всего мира. Мама говорила, что я стану для них примером. Надеюсь, этого не случилось.

– Ты недолюбливаешь ее. Элис. Почему?

– Она инфантильная. Ведет себя как принцесса и требует так много внимания, что даже Джена сбежала, – оборачивается на меня. – Это только то, что вижу я. Близко я с ней не общалась. Ты кстати теперь тоже. Почему?

– О чем ты?

– После того, как мы с тобой… ну ты понял, я больше не вижу тебя рядом с ней. Может это она так сильно погрузилась в войну за внимание с Дженой или дело в тебе.

– Мы с тобой что? – прошел уже месяц, но она так и не назвала это отношениями.

– Ты понимаешь, о чем я, – разворачивается ко мне лицом и скрещивает руки на груди.

– Нет, я слишком глупый.

– Не повезло тебе, – садится рядом со мной.

– А по-моему очень повезло, – прищуриваю глаза. – Скажи это.

– Мы с тобой встречаемся. Доволен?

– Доволен.

Хейзел целует меня. Это также трепетно, как впервые, но теплее и намного желаннее. Я всегда ненавидел поцелуи. В фильмах, книгах, на улице это выглядело мерзко и грязно. Но сейчас это похоже на кусочек души, что она дарит мне, а я ей. Каждый раз внутри меня разливается что-то горячее, что я всеми силами хочу скрыть от лишних глаз, только чтобы это оставалось со мной.

– Я пошла на занятия, а тебе пора чистить снег, – на последнем слове она морщинит нос. – Удачи.

Сугробы постепенно становятся рыхлыми от палящего зимнего солнца, но за этим теплом еще последует буря, так что я даже не надеюсь. Благодаря трактору, что приезжал пару дней назад, работы мне досталось гораздо меньше, и я вполне справлюсь за час. В лучах солнца на землю падают крупные хлопья и выстраивают завесу между мной и остальным миром. Он словно прячет меня от жизни, от которой я отказался и дает мне шанс построить новый путь здесь – внутри снежной стены.

Вчера я перечитал «Последний день приговоренного к смерти» и спустя столько лет я осознал слова Томаса. Впервые за четыре года я перелистывал последние страницы со страхом, а не равнодушием и впервые почти за двадцать один год жизни я хочу жить. Я хочу смотреть вперед и никогда больше не вспоминать то, что за мной. Пусть за спиной рушатся стены и горят города, если передо мной будет гореть свет, я сделаю шаг вперед. Морозный воздух обжигает лицо и нос, но я вдыхаю его еще сильнее, чтобы запомнить это. Я запомню это покалывание в пальцах и снег, что сугробом лежит на моей шапке, осыпаясь прямо на лицо. Запомню каждое мгновение.

Вижу Джену, что посильнее закутавшись в пуховик, чуть ли не бежит к дверям интерната. На ее шапке снег тоже превратился в небольшой сугроб, но она успешно стряхивает его с себя. Хейзел права, я не говорил с Элис уже месяц и даже избегаю ее в какой-то степени. Теперь я не хочу убить ее и Джену, и не обязан дружить. А может, я просто боюсь смотреть им обеим в глаза после того, как хотел выдавить эти самые глаза. Они больше не похожи на будущие трупы, теперь это всего лишь девочки, отдаленно напоминающие моих сестер.

– Ты уже закончил, а я хотел помочь, – слышу смеющийся голос Теда. – Уилсон мог обойтись и без трактора с таким работником как ты.

– Впереди февраль, – смеюсь и пожимаю ему руку. – Успеем еще проклясть этот снег.

– По весне проще, – он ставит лопату в сугроб. – С растительностью будет возиться.

– Мы будем высаживать цветы? – возможно, я сказал это слишком восторженно.

– Это не так сложно, как может показаться.

– Я наоборот рад, цветы лучше снега.

– С этим не поспорить.

В старости хочу всерьез заняться этим. Как говорил Дилан, уеду далеко от города и высажу палисадник со всевозможными цветами. Они будут разрастаться сильнее с каждым днем и не умрут как те, что умирали в моей квартирке. Кактус я тоже заберу с собой – пусть видит, что я умею заботиться не только о нем. Каждый раз, когда будет наступать утро, я буду выходить во двор и обходить свои владения как король свой город. Только этот город я построю сам, собственными руками и буду гордиться им до самых последних мгновений.

Лицо, покрывшееся колючками от мороза, заставляет меня вернуться в интернат и согреться. На сегодня со снегом покончено, что не может не радовать. Оставшийся день я бы и вовсе не выходил на улицу, а потратил бы его на уборку моего крыла, надеюсь, так и выйдет. Стряхнув с себя весь снег на крыльце, я непроизвольно вздрагиваю, когда оказываюсь в тепле. Из актового зала доносится музыка, манящая к себе так сильно как интернат манит всегда возвращаться меня сюда. Чтобы не смущать людей, репетирующих на сцене, я тихо вхожу и сажусь где-то посредине.

На сцене кружат выпускники в неумелом вальсе. Сначала они вереницей выходят из-за кулис, а затем разбиваются на пары под тихую старую песню, которую я точно слышал где-то раньше. Где-то позади всех замечаю знакомый силуэт, ее темные волосы собраны в невысокий пучок. Она танцует собрано и ее движения настолько отточены, что я смотрю лишь на нее. Остальные выпускники сливаются в одно целое и смотрятся как пятно, на фоне которого Хейзел смотрится контрастно. Она похожа на девочку из музыкальной шкатулки, что появляется на мгновение, заставляет тебя восхититься тонкостью ее движений и пропадает, забирая с собой всю музыку. Видит меня, но не сбивается и продолжает делать вид, что она здесь одна. Темп ускоряется, и партнеры поднимают в воздух своих партнерш. Они словно лебеди, сумевшие оторваться от земли на пару секунд. Но за эти пару секунд они делают невозможное – они летят так, будто за их спинами и в правду есть крылья. Музыка, что превращается в вихрь и танцует в такт им и есть крылья, которые позволяют летать. Лебеди снова опускаются, позволяя крыльям лететь дальше и кланяются.

– Ты что тут забыл? – Мотылек спускается со сцены ко мне.

– Услышал музыку и не мог не взглянуть. Это было красиво.

– Мы решили провести выпускной в стиле маскарадного бала, – ее глаза загораются. – Ты только представь, музыка, много свечей, все в масках. Девушки в бальных платьях, а парни в костюмах и наш танец. Обещаю, ты запомнишь это надолго.

– Звучит грандиозно.

– Мы всегда отличались красивыми выпускными балами. Это главное события года и ждут его не только выпускники.

– Теперь я тоже жду этого. Увидеть тебя в бальном платье и в правду событие, – она смеется и едва заметные тонкие морщинки собираются на ее носу.

– Нам надо репетировать, а ты не мешай. Не хватало еще тебе видеть, как я здесь мучаюсь, – поднимаю руки, сдаваясь ее напору прогнать меня.

Украшения с библиотеки давно сняли, и я не успел сполна насладиться атмосферой домика волшебника. Но даже без гирлянд это место хранило в себе определенную атмосферу и тянуло к себе ежедневно. Оказывается, получать наслаждение здесь можно и без прочтения книг, а просто от того, что ты часть чего-то невероятного и сказочного. Я представлял себя кем-то другим, и это было прекрасно. Сейчас я пришел сюда не, потому что хочу перевоплотиться во что-то другое, а потому что мне нужно протереть пыль на стеллажах. Конечно, это немного сбивало настрой волшебного места, но, тем не менее, я рад находиться здесь, особенно в рабочее время. С минуты на минуту должен прозвенеть звонок и дети заполонят коридор и библиотеку. Почему то в такие моменты время замедляется и ощущается как что-то происходящее во сне. Движения замедляются, а слова сползают с языка, словно тягучая сладостная жидкость. Казалось, будто весть интернат поместили в банку с желе и в этом желе он продолжал свою жизнь, просто гораздо медленнее.

Двери с шумом распахиваются и дети, вылетевшие одним потоком из кабинета, растворяют это желе и строят свой темп жизни интерната. В первые дни этот шум заставлял меня ненавидеть сестер еще сильнее, но сейчас шум стал частью интерната, который я должен принимать, раз уж интернат принимает меня со всеми моими недостатками. Это последний урок и поэтому дети особенно быстро хотят покинуть второй этаж, создавая все больше шума. Даже когда этажи наполнены голосами подростком, библиотека все равно становится спасением от звуков. В ней все эти звуки ощущались как что-то далекое и нереальное.

– Не подходи ко мне! – крик ударяет по ушам и любопытство берет верх, и я иду к источнику.

Элис стоит напротив Джены, которая выставила руки вперед, словно она защищается от дикого животного. Элис одета в фиолетовое платье в белый цветок, а волосы завиты в локоны. Она старалась выглядеть сегодня особенно и у нее это получилось. Джена же в своем зеленом свитере ничем не отличалась от любого другого дня. Они выглядели как смешная картинка из интернета. И выглядели бы еще смешнее, если бы не воинственная позиция. Толпа учеников отложили свои дела и скорейшее возвращение в комнаты, и окружили двойняшек со всех сторон, ожидая продолжения спектакля.

– Элис, пожалуйста, давай не здесь.

– О, правда? Не здесь? – ее голос переходит на крик. – Ты весь день делаешь из меня сумасшедшую. Думаешь, я не вижу? Вы с друзьями смеетесь, глядя на меня! Ха, Элис такая глупая, вырядилась как принцесса! Это все ты. Ты решила, что этот день больше ничего не значит, – люди, столпившиеся вокруг, затихают, в ожидании кульминации, и я жду вместе с ними. – Каждый год мы наряжались, а вечером устаивали ночевку в нашей комнате. Но ты же выше этого, ты выше того, чтобы возиться со мной. Ты забрала все, что у меня было, поздравляю! Друзья, репутация и даже мой день рождения.

– Что ты несешь? – Джена делает шаг назад. – Пожалуйста, давай все обсудим наедине.

– А зачем? Это ведь ты сделала из меня монстра в глазах у всех. Так пусть все видят, какой я монстр.

Элис хватает Джену за плечи и толкает вперед. Толпа оживляется и тишину заполняет крик. Дети начинают мелькать перед глазами, и в этой суматохе я вижу только Элис, что стоит с замершим от злости лицом. Ее лицо, словно стоп-кадр в киносъемке, где фон меняется также стремительно, как и сюжет. Поднимается настоящая паника и только после того, как подростки сбегают вниз по лестнице, я вижу всю картину произошедшего. На лестничной площадке перед первым этажом лежит Джена, что не смогла удержать равновесия под напором сестры. Она жива, но явно сломала себе какую-нибудь кость.

– Что ты творишь? – подбегаю к Элис и хватаю ее за руку, чтобы привлечь внимание.

Она молчит и только поднимает на меня взгляд. Я знаю его, потому что неоднократно видел этот взгляд в зеркале – одновременно пустой и полный злости. По моим рукам пробегают мурашки, и я застываю как статуя, не зная, что делать дальше. Томас всегда находил слова, чтобы привести меня в норму, но я не Томас, я такой же, как и она и я абсолютно не знаю, чем сейчас помочь. Дрожь охватывает меня с головой, и я сильнее впиваюсь в ее руку до покраснения в костяшках. Так вот как это выглядит со стороны. Элис стоит как напуганное и загнанное в угол животное, что выбрало напасть первым. Для нее Джена, как и для меня, когда-то двойняшки, это сплошная опасность от которой нужно избавиться как можно скорее.

– Нет, только не это… – от безысходности я прижимаю ее к себе, словно это спасет ее от моей участи. – Прости. Прости меня, прошу, – отвратительно быть сломанным, но куда отвратительнее смотреть на то, как кто-то ломается на твоих глазах. – Это все из-за меня. Прости меня, за то, что я хотел сделать. Прости за все. Ты сильная, слышишь? – смотрю на нее, пытаясь достучаться. – Ты намного сильнее меня и ты справишься. Зеленый чай, он есть у Уилсона. Выпей и все станет хорошо, – мои пальцы все еще сжимают ее руки, и я отдергиваю их, чтобы не сделать больно.

– Я убила ее? – она смотрит на меня словно через невидимую пленку.

– Нет, с Дженой все будет хорошо. И с тобой тоже. Обещаю.

– Мне страшно.

Мне тоже страшно. Страшно также как при первом моем приступе. Страшно, что кто-то переживет все то, что переживал я. Это словно икота, что невольно перешла на человека сидящего рядом. Я помню каждый свой кошмар, но осознание того, что Элис больна, как и я не сравнится ни с одним из них.

– Не бойся, я с тобой, – делаю вдох, чтобы унять дрожь. – Иди к Уилсону и скажи, что перенервничала. Он даст тебе успокоительное, а завтра мы придумаем, как быть дальше, хорошо?

– Я чудовище, – она смотрит на собственные руки. – Покалечила собственную сестру в день рождение.

– Ты не чудовище. Ты всего лишь человек.

– Я не хотела, чтобы так получилось.

– Я знаю, поверь мне, я знаю, – я тоже не хотел убивать их, этого хотели мои демоны, которых мне удалось заглушить, в отличие от нее.

***

Если бы можно было все исправить, что бы я сделал? Если это последствия моих действий, я предпочел бы остаться в ящике, чем обрекать на этот кошмар другого человека. Впереди у Элис череда событий, которые уничтожат в ней все человеческое. Таблетки, ящик, демоны и кошмары убивают сильнее, чем сама болезнь. Она, как и я обречена, и я знал об этом с самого начала, как только увидел ее, но почему-то я ничего не сделал. Возможно, у меня был шанс спасти ее, но я выбирал месть. Я виноват настолько же сильно, как и семья что создала нас. Монстров, обреченных на смерть и одиночество. Надо быть слепым, чтобы глядя в собственное отражение не узнавать своих же демонов.

– Ты как? – дверь скрипит и появляется Хейзел.

– В норме.

– У Джены сломана нога и шок, – она заходит, и садиться рядом. – Но она справится. Медсестра наложила гипс и дала ей успокоительные капли.

– Ты была права. Этот день – тот еще цирк.

– Я всегда права, – улыбается.

– Это все так отвратительно. Мне противно.

– Чем я могу помочь?

– Расскажи мне что-нибудь.

– Интернат стал мне домом. Самым настоящим, а не вторым. Уилсон заменил мне отца, а ученики братьев и сестер. Мне страшно, что после выпуска я должна буду навсегда покинуть этот дом. Страшно, что я больше никогда не смогу найти свое место. Мне страшно, что я останусь одна.

Легче не становится, и ком тоски оседает в горле как кофе в турке. Здесь все слишком сложно. В ящике было проще, я думал только о том, как не сойти с ума, но сейчас так много всего о чем я должен думать. Люди, что окружают меня – сломаны не меньше моего, вот только я не могу им помочь.

– Останься. Пожалуйста.

Ее глаза округляются, но она кивает.

– Если Уилсон узнает, будет плохо нам обоим.

– Я возьму вину на себя.

Мотылек ложится рядом. Она проводит горячими пальцами по моему лицу, а ее дыхание обжигает кожу моего лица. Хейзел так близко, ведь эта кровать предназначена для одного, и чтобы спать здесь двоим, приходится прижиматься друг к другу. Прикасаюсь своими губами к ее губам, и тепло растекается по телу, словно горячий чай по желудку. Накручиваю прядь ее волос на палец и смотрю на изумрудные глаза, которые даже при тусклом освещении кажутся сверкающими камушками ожерелья какой-нибудь напыщенной барышни. Хейзел обхватывает мое лицо обеими руками, прижимаясь ближе, чем обычно.

– Хейзел, ты…, – слегка отстраняюсь от нее, ища в глазах ответ.

– Все в порядке.

Мое дыхание сбивается вслед за ее и после того, как ее рубашка слетает на пол, она оказывается сверху. Плавные изгибы тела вырисовывают картинку, что фиксируется в моей памяти. Ее руки опускаются к моей рубашке и легким движением расстегивают пуговицы. Она видит. Видит все линии и борозды, что покрывают мое тело уже несколько лет. Белые от времени и выпуклые от глубины. Дрожащими пальцами она проводит по каждой линии. Не говорит ни слова и за это я благодарен. Мои руки обвивают ее талию, вжимая в себя. Она так близко и от этого так жарко, что, кажется, весь воздух испарился, и я пытаюсь резкими вдохами загнать его глубже себе в грудь. Пальцы Хейзел впиваются в мои волосы, выжимая последние силы. Прижимаю ее сильнее к себе и целую, приглушая шум, что может услышать Тед. На самом деле, мысли обо всем кроме Хейзел сейчас уходят на второй план и единственное, чего я сейчас хочу это чувствовать ее кожу в своих руках, слышать ее дыхание и видеть линии ее тела.

***

Холодно. Так холодно, словно мое тело оставили умирать в зимнем лесу или заперли в камере морга. Прижимаю колени к груди, но холод не испаряется, а только усиливается, обжигая собой мою спину и руки. Открываю глаза и вижу комнату, окутанную мраком ночи. Темнота и холод, больше ничего. Около двери мелькает свет, словно луна отражается в дверной ручке. Медленно встаю со скрипучей кровати, чтобы не разбудить Хейзел и подхожу к двери. Свет исчезает без возможности отследить источник. Подхожу к окну и смотрю на лес, укрытый снежной шапкой. В стекле снова отражается искра света. Смотрю на небо. Скоро новолуние, а сейчас небо темное как старый подвал. От чего же исходит свет? Оборачиваюсь и в этот раз замечаю искру в зеркале. Половицы скрипят под ногами, но Хейзел все еще спит. Смотрю на себя в зеркало, но искры снова нет. Внезапно она опять мелькает где-то за моей спиной, и я оборачиваюсь в надежде поймать ее. И снова ничего. Возвращаюсь к отражению в зеркале и вижу знакомый взгляд.

– Ну, здравствуй.

– Тебя нет. Я отказался от мести, а значит, отказался и от тебя, – упираюсь руками в стену, чтобы удержать равновесие от страха, но ноги все равно не слушаются.

– А ты смешной. От меня невозможно отказаться, потому что я и есть ты. Я всегда буду частью тебя, – Аластор смеется.

– Это ложь, я ведь снова на лекарствах, а значит, тебя не должно быть.

– Тогда что я здесь делаю? – он протягивает холодную руку мне навстречу и хватает за шею. – Тогда почему ты чувствуешь это? – он утягивает меня за собой в зеркало, и я не могу противиться этому. – Почему я могу сделать это?

Внезапно все заканчивается, и я не могу понять почему. Аластор смеется и делает шаг назад – в мою комнату. Он начинает расхаживать по ней как хозяин, а я не могу сделать ни вдоха. Стучу кулаками по стеклу, но все происходит, словно в замедленной съемке и от моих действий нет никакого толку. Я заперт за стеклом в темноте своих собственных страхов, а он высвободился на волю.

– Знаешь, у тебя тут мило, – Аластор подходит к зеркалу и стучит по нему пальцем. – Не то, что за стеклом. Особенно она, – смотрит на Хейзел. – Представь, если она проснется со мной, какова будет ее реакция? А заметит ли она вообще? Это не важно, в любом случае мне будет очень весело, ведь это может случиться в любой момент. Помни, она любит Кайла Бенсона, а не тебя.

– Не трогай ее! Отойди! Слышишь? Отойди от нее! – кричу как будто в воду, которая проглатывает мой голос, не давая шанса.

Что-то темное и горячее хватает меня сзади и тянет за собой в глубину зеркала. Стекло становится все дальше, и я уже не могу дотянуться до него руками и уж точно докричаться до своего демона, что подползает, словно змея к моей девушке.

– Не трогай! Не трогай! Не трогай! – мой крик зацикливается в моей голове и звенит внутри словно колокол.

– Тише, все хорошо, я здесь, – Хейзел обхватывает меня руками и шепчет на ухо. – Тише, тише.

Подскакиваю с кровати и смотрю по сторонам. Это моя комната, а не зеркало. Нет никакой темноты и искры. Но я ли это проснулся?

– Тебе приснился кошмар? – она сонно протирает глаза. – Иди сюда, – протягивает мне руку, но я не хочу.

– Нет.

– Что? Кайл, иди сюда, все в порядке, это всего лишь кошмар, – она дотрагивается до моей руки, но одергиваю ее.

– Не трогай, – вспоминаю зацикленный голос.

– Что произошло? У всех бывают плохие сны, в этом нет ничего страшного, главное, что ты в порядке.

– Я в этом не уверен.

– Пожалуйста, пошли спать, – она тянет меня обратно, но я делаю шаг назад.

– Не трогай меня, – вижу ее напуганный взгляд, но и сам боюсь навредить ей как-нибудь. – Прости, мне нужно покурить. Я скоро вернусь, ложись без меня.

Наскоро накидываю одежду на тело и выбегаю на морозный воздух проветрить голову. Шину замело снегом и я отряхиваю ее, чтобы сесть. Аластор прав, я могу проснуться «другим» в любой момент и не заметить того, как наврежу Хейзел или любому другому человеку. Так было с Декстером, я не отдавал отчет своим действиям, и Хейзел могла легко попасть под раздачу. А с приходом весны все станет куда сложнее. Я буду опасен всегда и для всех, включая самого себя. Она не поймет этого, она итак слишком много пережила, чтобы переживать еще и мои приступы. Для нее я идеальный Кайл Бенсон, но никак не больной психопат Кевин. Из-за ветра зажигалка все время тухнет, и я закидываю ее подальше в сугроб. Сейчас это я, я уверен в этом. А что будет завтра, я никогда не узнаю. Либо я играю в эту русскую рулетку, либо выбрасываю пистолет.

Почему-то сердце начинает колотиться сильнее, и я никак не могу успокоить его. Стук похож на стук копыт лошади при галопе, и заставить замедлиться стук, все равно, что остановить лошадь на полном ходу. Слышу шорох в лесу и вижу свет. Замираю как кролик перед удавом и жду источник света и звука. Свет фар машины, подъезжающей к интернату, слепит меня, и я сильнее заворачиваюсь в куртку. И только когда машина останавливается, и из нее появляются два силуэта, я понимаю, чем обусловлен этот галоп моего сердца.

12. Прощай

Две фигуры выходят из машины и мерными шагами направляются к крыльцу интерната. Будь я Кайлом, я бы притаился за баком, слушая собственное сердце и успокаивая надвигающуюся волну дрожи, но я Кевин и поэтому выхожу из своего укрытия и иду навстречу этим людям. Мужчина уже стоит на крыльце, отряхивая навалившийся на голову снег, а женщина обеими руками закрывает голову, наверное, чтобы не испортить прическу и щурит лисьи глазки от сильного ветра. Заметив меня, притаившегося в темноте, словно дворовой кот, она останавливается и прищуривается сильнее, чтобы разглядеть кто я.

– Рейчел, идем, – от этого голоса меня передергивает изнутри.

– Прекрасная ночка, не так ли? – убираю руки в карман и сжимаю их, чтобы не поддаваться страху.

– Что? – женщина непонимающе сводит брови к переносице.

– Рейчел. Ты хочешь вечность стоять здесь? Какое тебе дело до этого сумасшедшего, – он говорит это, словно ножом по кости – холодно, скрипуче, жестоко.

Моя дрожь оживает и с поверхности кожи плавно переползает внутрь. Теперь она шевелится в горле как комок червей, что пытаются освободиться друг от друга. В итоге эти черви рвутся наружу в виде самого отвратительного смеха, что когда-то доводилось мне слышать. Женщина вздрагивает и делает шаг назад, но почему-то все еще пытается всмотреться в мое лицо, спрятанное ночной тенью.

– Сумасшедшего? – червивый смех перерастает в истерику, от которой меня сгибает пополам. – Приятно удивлен. Неужели меня узнали? Я думал, что изменился за пятнадцать лет, – выдыхаю из себя остатки гнили и делаю шаг на свет уличных фонарей.

Немая сцена, словно в «Страсть Жанны Д’Арк». Этот взгляд жжет холодом сильнее жара любого костра. Стою словно преступник, обреченный на казнь своим же собственным желанием. Рейчел хмурится, а после ее глаза округляются так сильно, что она прикрывает лицо кожаными перчатками. Смотрю на нее, не открывая взгляд, и боюсь сделать даже вдох в сторону крыльца, на котором стоит он. Не могу даже сказать узнал ли он меня или решил вычеркнуть из памяти ровно также как и из своей жизни. Наверняка его лицо так и осталось непоколебимым.

– Кевин? – она шепчет это так, словно не верит собственным словам.

Тысячи иголок проходят через меня, нанизывая на себя сердце. Это оказалось больнее, чем слова отца о сумасшедшем. Слышать свое имя от нее одновременно так далеко и так близко. Голова начинает кружиться, а глаза болеть от такого пристального взгляда.

– Здравствуй, мама, – почему-то появляется желание подойти к ней ближе и обнять ее.

Резкий толчок и от неожиданности я валюсь в сугроб. Опершись на руки, встаю на колени. Минутка нежностей закончена и мне снова хочется смеяться этими отвратительными звуками. Хочу, чтобы от смеха у меня болело все тело, и пропал голос. Хочу смеяться прямо в лицо им. Хочу, чтобы они видели, чем я стал, и винили в этом себя. Ничего не проходит зря и то, что они предали меня, откликнется им в кошмарах с моим смехом.

– Ну, наконец-то, – оборачиваюсь и вижу это лицо полное ужаса. – Я-то думал, ты меня не узнал. Или не дай боже изменился.

Поднимаюсь с колен и отряхиваю снег, прилипший к ногам. Мне не нужно зеркало чтобы видеть свое лицо с этой мерзкой улыбкой Аластора и не нужно фантазировать, чтобы видеть, как отец напуган. После того, как он ударял меня в детстве, его лицо было надменным и полным ненависти, но что же изменилось?

– Что ты здесь забыл? Что ты делаешь здесь?! – он снова делает шаг ко мне и толкает в снег, ей богу как ребенок.

– А ты думал я на всю жизнь останусь в психушке? Это так не работает. Даже убийц выпускают на свободу, – цепляюсь побелевшими пальцами в его куртку. – А я ведь не убийца, правда?

– Ты хуже, – вырывает свою куртку из моей хватки и отходит, словно от больного животного.

– Нет, не задел, ни капельки, – поднимаю голову к небу. – Знаешь, я жил в одном помещении с такими демонами, что ты по сравнению с ними просто никто. Ты и представить себе никогда не сможешь через что я прошел, так что твои слова для меня просто пустой звук. Я выбрался из этой ямы, в которую вы меня закинули, а ты все такой же, каким и был.

Оборачиваюсь на нее. Она так и стоит, прикрывая руками лицо. Ее глаза блестят от слез, но теперь мне ее не жаль. Она ровно также стоит в стороне, как и в детстве. Так плачет, словно это она жертва, а не я. Нет, она виновата ни меньше, ведь это она вела меня за руку в ящик, который потом заколачивал гвоздями отец.

– Что ты хочешь? Мы дали тебе деньги, – отец успокаивает свой пыл, поверив, что мне не страшно. – Приличная сумма. Ты должен был уехать, исчезнуть и никогда не появляться.

– Деньги? – он задел еще кровоточащую рану. – Эти деньги не заменят мне потерянные годы! Что прикажешь делать мне со временем в четырех стенах? Со шрамами, которыми я оброс почти сразу? Может мне приложить к ним твои деньги? Сразу станет легче! За какие деньги ты прикажешь мне купить семью? Родителей, которые рядом, – голос срывается, и вспоминаю драку с Декстером, снова этот незнакомый крик.

– Мы испугались, – мама говорит как всегда тихо. – Когда ты хотел убить девочек. Ты был другим человеком, который проснулся посреди ночи и пошел к ним в спальню. Нам было страшно видеть тебя с ножом рядом с ними.

– А мне? Мне не было страшно? – опираюсь руками на колени и смотрю на нее снизу вверх. – Мне было пять. Ты говорила, что я должен защищать их, быть для них опорой. Представь, как мне было страшно, когда я увидел демонов, что хотят убить моих сестер. Я хотел спасти их! Думаешь, я понимал, что это сон? Мне не было страшно просыпаться от этого кошмара от удара о тумбочку, в которую ты кинул меня? – указываю на отца. – Помнишь об этом?

Ненавижу тишину. Они молчат, как будто это я сказал что-то не то, но это они поступили не так. Это они виноваты во всем, что происходило со мной. Они уничтожили во мне все нормальное. Тишина скребет снаружи и изнутри, царапая еще живую оболочку. Я смотрю им в глаза, кричу как животное о своей боли, но почему не становится легче. Чувствую как камень, лежавший на моей душе так много лет, тяжелеет и проваливается еще глубже.

– Вы даже не рассказали им обо мне. Просто стерли меня как помарку в тетради.

– Зачем ты здесь? Зачем ты говорил с ними? – отец смотрит на меня исподлобья, как стыдливый школьник на директора.

– Я хотел их убить, – эти слова слетают с языка так непринужденно – Показать вам всю боль моего одиночества.

Слышу всхлипы матери и от этих звуков я хочу содрать с себя всю кожу. Она всхлипывала также в ту ночь, когда я напал на сестер. После той ночи они больше не называли моего имени и не дотрагивались до меня, словно я покрылся слоем плесени и грязи, в которой они так сильно боялись погрязнуть.

– Что ты хочешь? Я сделаю все, что угодно, только, пожалуйста, больше не приближайся к девочкам. Не приближайся к моим детям, – отец достает из внутреннего кармана кошелек и отсчитывает купюры.

– Я тоже твой ребенок! – рывком руки швыряю его кошелек в снег. – Я тоже твой сын. Тот, кого ты сажал на плечи, и учил кататься на велосипеде, – он лишь вздрагивает на эти слова.

Он не боится меня. Только сейчас я это понимаю. Этот ужас в его глазах он значит, что отец боится за Элис и Джену. Это его рвение защитить их от меня. Ради этого он отправил их в интернат, огородив стеной из сосен от сумасшедшего брата. Что-то колет в носу и ком червей в горле растекается по груди и лезет наружу. Поднимаю голову вверх, чтобы ненужная жидкость не начала струиться по щекам, но слишком поздно. Дыхание перехватывает, и я не могу сделать ни вдоха. Мне больно, так больно, что эта боль не сравниться ни с одним из оставленных шрамов.

– Ты опасен для них. И для других детей, – он отворачивается от меня. – Уходи. И больше не появляйся здесь.

Впервые я признаю то, что он прав. Я и сам вышел на улицу с этой мыслью, что так плотно сидит в моей голове с самого моего пребывания сюда. Я опасен, потому что шестерёнки в моей голове то и дело выходят из строя и даже самый талантливый мастер не способен их привести в норму.

– Я уйду. Просто так. Мне ничего от вас не нужно, – после каждого взмаха ресницами пелена перед глазами превращается в наводнение, что я не могу остановить. – И никогда не было.

Мой дом рассыпается на кусочки на моих глазах и покидаю его, чтобы дать надежду тем, кто остается. Дорожка до ворот почти заметена и я стараюсь сохранять ровную походку, чтобы окончательно не уподобляться своей слабости. Из меня словно вырвали сердце и выкинули его на снег, что окрашивается в черно-красный цвет. Чувствую руки на своих плечах, и волна отчаяния накатывает с новой силой.

– Прости меня, – мама прижимает меня к себе, словно тряпичную куклу. – Кевин, мой мальчик, – она говорит это шепотом, но ее голос звенит в моих ушах на полной громкости. – Мне жаль, мне, правда, очень жаль. Ты так вырос и стал таким сильным, – мои пальцы немеют от холода и из последних сил вжимаются в ее куртку, что пахнет, чем-то незнакомым. – Прости за то, что нас не было рядом. Эта ошибка будет преследовать меня до конца жизни. Я не хотела такой жизни ни для одного из детей. Кевин, прости.

Камень, что оковал мои внутренности еще много лет назад, превращается в пыль и растворяется, оставляя за собой только фантомную боль о его отсутствии. Слезы начинают течь с новой силой и, мне кажется, я не смогу произнести ни слова ей в ответ. Она снимает перчатку и проводит по моей голове горячей рукой. Именно такими горячими и мягкими были ее руки, когда она проводила ими по моей голове в последний раз.

– Помогите Элис, – говорю это, задержав дыхание. – Только, пожалуйста, не оставляйте ее. Одиночество убивает сильнее любого расстройства.

Разворачиваюсь и направляюсь в сторону дороги, не представляя, что буду делать дальше. Я сделал все, что хотел сделать, а значит, теперь моя жизнь не имеет никакого значения. Я рад, что ради этого разговора мне не пришлось убивать сестер. Никто не пострадал, кроме меня, которого в очередной раз словно переехали бульдозером, раскатав в нелепую лепешку. Покинув территорию интерната, я ни за что не обернусь, я хочу запомнить их такими напуганными, кающимися людьми, какие они сейчас.

На своей разбитой и раненной лодке я вновь отправляюсь в плаванье в поисках дома. Передо мной сильнейшая буря и я знаю, что лодка с минуты на минуту разобьется о камень, но я не могу вернуться, иначе принесу этот шторм к берегу. А если шторм смоет с этого берега мои следы, я не смогу этого пережить. Пусть лучше меня помнят Кайлом Бенсоном, чем еще хоть раз увидят Кевина.

– Кайл!

Оборачиваюсь и вижу у забора Элис, стоявшую в одном платье и домашних тапочках. Она обнимает себя за плечи и трясется от холода, словно лист на дереве, что вот-вот сорвет безжалостный ветер. Она выглядит напуганной и потерянной, и я не могу позволить себе уйти, оставив ее так.

– Что ты здесь делаешь, – подбегаю к ней и отдаю свою куртку.

– Я проснулась от света машины. Увидела в окне родителей и тебя. Мне показалось, вы ругались, – лунный свет падает на мое лицо и она пугается. – Что с тобой? Ты рассказал им про меня и Джену?

– Нет, я бы не поступил так с тобой, – смахиваю со щек воду, но она не прекращает литься. – Как они тебя не заметили?

– Вышла через запасной выход. Что происходит?

– Об этом тебе говорить точно не со мной, – улыбаюсь, но мышцы лица сводит судорога. – Спроси их. Спроси их кто такой Кевин Беккер, – она непонимающе сводит брови. – А теперь возвращайся в интернат.

– Стой! Почему ты уходишь? Что случилось?

– Ты поймешь, почему я так поступил. Поймешь и никому не скажешь, что видела меня. А теперь уходи.

Разворачиваюсь к ней спиной и ухожу прочь, не дав ей и шанса расспросить меня еще о чем-то. Она еще что-то кричит мне в след, но гул в голове притупляет все звуки, кроме моего собственного дыхания, что то и дело прерывается от истерики, которая словно буря накрывает меня с каждой секундой все сильнее. Волна сбивает меня с ног, и я валюсь от бессилия в снег. Мышцы лица сводит судорогой, а щеки, кажется, покрываются тонкой коркой льда. Дойти бы до дороги. Пережить бы эту ночь.

Из-за того, что я оставил свою куртку Элис, холод вступает в заговор с нервным срывом и меня трясет с такой силой, что ноги ступают мимо тропинки. За соснами виднеется свет дорожных фонарей, и я с облегчением вздыхаю, будто выход из леса решит все мои проблемы. Выбежав к трассе из последних сил, я падаю на холодную землю и мои рыдания, похожие на крики раненного животного наполняют тишину и разлетаются эхом между сосен. Судно разрушено, и я камнем лечу на дно, без шанса зацепиться ни за что. Звездное чистое небо тянет меня за собой, и я беззвучно кричу. Первая звезда словно притягивает мне руку и зовет за собой.

– Я готов. Забери меня.

Голос в моей голове шепчет о том, что я не увижу утра, если продолжу лежать здесь и я улыбаюсь. Я хочу закончить это. Хочу оставить все позади. Я хочу умереть, но руки сами тянуться к мобильнику и набирают экстренный вызов.

– Помоги мне. Пожалуйста, забери меня отсюда. Я не могу больше, – моя исповедь прерывается рыданиями, что рвутся наружу так сильно, что я не могу их сдерживать. – Я больше не могу. Томас, мне так больно, что я сейчас умру.

– Откуда? Откуда тебя забрать? – сонный голос становится бодрее после моих слов.

– Трасса через лес. Поворот на интернат Эмерсона. Пожалуйста, мне холодно, мне больно.

– Потерпи немного. Скоро буду.

***

Мимо стекла мелькают фонари и машина стремится в неизвестном мне направлении. В три часа ночи это единственная машина, что направляется к городу из леса. Сильнее прячусь под куртку, которую мне благополучно дали предвкушая то, что будет дальше. За пятнадцать минут он не сказал мне ни слова и из-за этого страх становился только сильнее. Наверное, стоит объяснить, что я делал ночью на дороге у леса и что, довело меня до такого состояния. Что звонок ему оставался единственным выходом.

– Я видел их. Я говорил с ними, – говорю это чуть ли не шепотом.

– Оставь это. Расскажешь, когда приедем, – Томас поворачивает к выезду из города.

– Куда мы едем?

– Увидишь. Сейчас твоя единственная задача это согреться, – он говорит это так спокойно, что это спокойствие передается мне.

Откидываю голову на сидение и вздыхаю. За окном мелькают фонари и рисуют на стекле прерывистую светящуюся линию. Взгляд случайно останавливается на собственном отражении в стекле. Глаза, распухшие от слез, а лицо приобрело неприятный розовый оттенок, который ощущается даже через мутное отражение. На бледную тонкую кожу, плотно натянутую на череп смотреть было приятнее, чем на красное подобное картофелине лицо. Смотрю в собственные глаза, словно на незнакомца. Они слегка прищуриваются, а на лице вырисовывается хищная улыбка Аластора. Легким движением губ он оставляет безмолвное послание: «Прощай». Он исчезает, растворяясь в моем собственном лице.

Перевожу взгляд на Томаса. Он всегда умел держать лицо даже в самых отвратительных ситуациях. Я ни разу не видел от него какой-то излишней эмоциональности. Как бы я не старался вывести его из себя, он не поддавался и всегда оставался таким, какой он есть. Томас заезжает на парковку возле придорожного кафе, что работает круглосуточно. На дверях висит вывеска я светящимися буквами, которые буквально кричат «Открыто». Слегка прищуриваюсь и смотрю на Томаса.

– Идем, – не дожидаясь моей реакции, он выходит из машины.

Закутываюсь в куртку Томаса и иду за ним. Оказавшись в помещении, кожа неприятно покалывает, а лицо краснеет, как свежий ушиб. Томас подходит к стойке и подзывает к себе повара, что словно только что проснулся. Это не так удивительно, ведь малое количество людей изъявит желание пообедать в четыре часа утра.

– Питался регулярно или опять проблемы? – он прерывается, обращаясь ко мне.

– Все в порядке. Последний прием пищи часов девять назад.

– Тогда чайник горячего чая и двойную порцию жареной картошки. Здесь.

После сделанного заказа, Томас идет к столику в самом углу помещения, а я тащусь за ним, словно песик на поводке. Расположившись на диванах, друг напротив друга, он впервые за весь вечер смотрит на меня, не считая момента, когда он поднимал меня с земли, сдирая, словно кожуру апельсина, когда заматывал в свою куртку, как младенца, когда держал мое лицо в своих руках, чтобы остановить мою паническую атаку.

– Теперь я тебя слушаю.

После этих его слов мои слова куда-то испарились, и теперь я совсем не знаю, что я должен ему сказать. Должен ли я ему рассказать про родителей, Декстера, Хейзел, сестер и еще кучу всего, что произошло со мной за это время. А если я и должен, то с чего мне начать? Сейчас все выглядит также сложно, как и при первом нашем разговоре.

– Я перестал пить таблетки. Уже давно. Точнее пил гораздо меньше, чем нужно, а после вовсе перестал это делать. Устроился на работу в интернат, где учатся мои сестры под другим именем, и хотел их убить, – жду хоть какой-то реакции на его лице, но он лишь кивает. – Сегодня встретился с родителями. Было больно. Это все.

– Не правда. Ты сказал, что хотел убить сестер, а значит, не убил их. Почему?

– Они не виноваты, – кладу голову на руку. – Они оказались обычными детьми, которые даже не знали обо мне.

– А как с родителями все прошло?

– Ты сам все видел, – его вопрос показался мне с насмешкой. – Мама извинилась и это, наверное, то, что мне было нужно все это время.

– Значит, есть что-то еще. Не разговор с родителями так тебя гложет, – Томас определенно взял на себя сегодня роль патологоанатома.

– А недостаточно того, что я сказал? Ты итак после этого всего меня в ящик упечешь.

– Не упеку. Не хочу. Дольше с бумагами возиться, – он смеется. – Сделаем вид, что я здесь не как твой врач, а как друг.

– Ты не похож на друга, – мне становится смешно, ведь когда я смотрю на него, я вижу Томаса, а не друга. – На секунду я представил, что могу там остаться. Назвал интернат своим домом, даже влюбился. В общем, я слишком сильно заигрался в другого человека, а снимать маску страшно, да и не нужен там никому ненормальный Кевин Беккер. Поэтому, чтобы не рисковать, я решил бежать. Не хочу никому навредить.

– Кевин, запомни, чтобы быть нормальным необязательно быть здоровым, – официант приносит к нашему столу большую тарелку с жареной картошкой и чайник. – Ты проделал огромную работу и, как я уже и говорил, можешь контролировать себя сильнее, чем ты думаешь. На всех групповых занятиях ты был в списке лучших, помнишь? Все срывы, которые у тебя возникали, были связаны с твоей семьей, и это нормально учитывая ситуацию. Кевин, мы скорректировали твое поведение, вызванное расстройством и ты нормальный.

– Что? – я уверен, что это всего лишь мне послышалось. – Это не так. Я чуть не убил человека. Я опасен. Я избивал учителя до беспамятства, чтобы спасти Хейзел.

– Кевин, я уверен, что прав. А потеря памяти свойственна состоянию аффекта, – Томас разливает чай по кружкам. – Так что ты абсолютно нормальный. И для поддержания этого состояния ты всего лишь должен пить курс таблеток весной и осенью. А с этим ты справишься.

– И что мне теперь делать? Единственным смыслом во всем моем существовании была встреча с семьей, а теперь у меня нет цели.

– Наслаждаться жизнью – вот твоя цель. Начни все с чистого листа, займись тем, что нравится. Перед тобой открыты все дороги, а я тебе во всем помогу, хорошо? Летом я лечу в город своего детства и по счастливой случайности я взял два билета. Не зря же я тебя заставлял язык учить.

Оглядываюсь по сторонам на пустой зал. Вроде все осталось как прежде, но краски стали ярче. За окном небо светлеет и окрашивается в оранжевый цвет. Еще один рассвет, который я запомню на всю свою жизнь, ведь я встречаю его как совершенно новый человек. В этой самой странной ситуации, я чувствую себя самым нормальным на свете. Впереди завтрашний день, а после вся жизнь.

13. Кевин Беккер

В квартире стоит запах приготовленного мяса и виниловый проигрыватель, не замолкая начинает следующую песню. Когда все закончилось, Томас провел со мной несколько сеансов, где посоветовал чаще слушать что-то спокойное и больше заниматься сублимацией. Тогда я попросил Дилана мне помочь выбрать колонку, а тот подарил мне проигрыватель на день рождение и несколько пластинок с классикой. Теперь квартира выглядит не как коробка дворового кота, а скорее нечто абстрактное и похожее на творческий беспорядок очень странного и интересного человека. Дилан всегда именно так меня и называет.

Стряхиваю пепел с сигареты в банку из-под корнишонов и смотрю на проезжающие мимо машины и парк, где дети носятся друг за другом как мошки на стекле. Раньше он казался мне глупым и лишним в районе, где многоэтажки стоят так плотно друг к другу, словно люди прижавшиеся друг к другу в автобусе. Но сейчас этот парк выглядит как открытое окно в том самом автобусе. Он разгружает пространство и позволяет дышать сквозь густой смог и сигаретный дым, что окружает меня словно облако. Завтра я обязательно пойду туда прогуляться и забуду сигареты дома.

Складываю отбивные в контейнер и кладу их на дно сумки. Время близится к полудню, а значит, он, как всегда, пропустит обед. Вместо рубашки поверх футболки я выбираю водолазку и воодушевленный скорым наступлением лета, отправляюсь на автобус. Люди толпятся в почти полную маршрутку, и я следую за ними, ведь не могу опоздать. Наспех надеваю наушники и прикрываю глаза от легкого ветерка из люка. За окном мелькает супермаркет с яркой красной вывеской, и именно она становится для меня ориентиром нужной остановки. Важным ритуалом для меня является постоять на крыльце перед ящиком. Сколько бы лет не прошло, я все равно буду бояться этого места. Несмотря на то, что ящик это неотъемлемая часть моего прошлого он же всегда будет моим самым близким к сердцу кошмаром. Поправляю водолазку, будто перед важным собеседованием и прищуриваю глаза от солнца, что так приятно греет.

Переступаю порог и оказываюсь в ящике, что теперь для меня не заперт. Знакомое лицо женщины из регистратуры, что улыбается мне так, словно видит своего соседа, воспитательница, что пробегает мимо, не обратив на меня никакого внимания. Как это похоже на ящик. Время отматывается на несколько лет назад, и я снова стою здесь как маленький мальчик, оказавшийся запертым в четырех стенах. Он боится сделать лишний шаг и жмется к стене, как к чему-то единственному, что не изменится. Но теперь все по-другому и он сделает уверенный шаг вперед. И с каждым шагом он станет меньше бояться этого места. Замечаю на скамейке у кабинета Томаса знакомый силуэт и замираю в проеме как вкопанный. Ноги врастают в кафель, и я не могу сбежать. Она оборачивается, и ее выражение лица приобретает такой же удивленный вид.

– Привет, К…Кевин?

– Привет, Элис.

Она выглядит усталой, и ее лицо кажется серым и безжизненным. Наверное, ящик влияет на всех одинаково, независимо от наличия семьи. Она жмется к краю скамейки, но не от страха, а от неловкости. Да и я сам не прочь куда-нибудь вжаться. Видеть в ящике какие-либо отголоски жизни Кайла Бенсона стало для меня диссонансом, и я впервые за четыре месяца снова почувствовал себя в интернате.

– Ты действительно психопат? – Элис приподнимает одну бровь и смотрит на меня как на экзотическую зверушку.

– Видимо это и делает нас семьей, – дружелюбно улыбаюсь ей. – Можно мне сесть?

Она кивает, и я сажусь на мою лавочку. Впервые за шестнадцать лет мне приходится делить ее с кем-то еще и от этого у меня тоже двоякие ощущения. Элис скрещивает руки на груди и пытается незаметно на меня коситься.

– Ты хотел нас убить? – спустя время она решает спросить.

– Да, – пожимаю плечами, как ни в чем не бывало. – А ты вообще-то чуть не убила Джену.

– Видимо мы и вправду родственники, – она больше не смеется от любой моей реплики и те искры из ее глаз куда-то исчезли.

– Ты помнишь, что я тебе сказал в тот вечер?

– Это единственное, что я помню отчетливо.

– Мне, правда, жаль, – она кивает, и ее плечи содрогаются как от холода.

– На чем ты сейчас?

– Антидепрессанты, нейролептики и еще куча всего, – она морщинит нос. – Это отвратительно.

– Ненадолго. Потом будет легче.

– А ты? Что ты сейчас пьешь?

– Ничего, – она хмурится от моих слов и приходится прояснять. – У меня своего рода ремиссия.

– Ого. Я думала, такого не бывает, – она опирается головой на холодную стену, покрытую плиткой.

– Как видишь, – пожимаю плечами. – Я не думал, что они расскажут вам правду.

– Мне. Они рассказали только мне, – Элис поджимает губы. – Джена ничего не знает. Знаешь, сначала я была напугана. Так сильно, что оборачивалась на каждом шагу. А потом, когда впервые оказалась здесь, то поняла, почему ты хотел нам с Дженой зла. Если бы я была на твоем месте, я бы не смогла. Я и сейчас не уверена, что смогу пережить это все, – она обводит взглядом больничный коридор. – Ты оказался не прав. Я слабая. И уж точно слабее тебя.

– Не правда, – я протягиваю ей свою руку, и когда она протягивает свою в ответ, я кладу ее на свое запястье, спрятанное под водолазкой. – Всем тяжело. У меня были отвратительные мысли, когда я был здесь. Я считал себя ничтожеством и самое страшное, что было некому меня в этом разубедить. А у тебя есть.

– Спасибо, – она сжимает мою ладонь.

– Ты к какому врачу? Я тут частый гость, так что могу что-нибудь рассказать о психиатрах.

– К Мистеру Коулману.

Мое удивление сменяется смехом, и я поднимаю взгляд вверх. А у них точно есть чувство юмора.

– Томас отличный психиатр. Лучше всех, кого я знаю. Ты в хороших руках, тем более опыт работы с Беккером у него уже есть, – впервые за весь диалог я замечаю улыбку Элис. – Как там Джена?

– Нога почти полностью восстановилась. Я так давно ее не видела. Ни по кому так сильно не скучала.

– Вы разговаривали с ней? И ты сейчас не ходишь на учебу?

– Да, она простила меня и звонит мне каждый вечер. Узнаем самочувствие друг друга, – она говорит это с таким теплом и любовью, что я не могу не порадоваться. – Родители перевели на домашнее обучение. Надеюсь это временно.

– Что там вообще нового, не знаешь?

– Сегодня выпускной бал у старших. Весь год о нем мечтала, а в итоге буду смотреть на фотографии от сестры.

От упоминаний выпускников начинает колоть где-то под ребрами, будто швы от зажившей раны начали расходиться. За четыре месяца я всеми силами старался покинуть интернат не только физически, но и мысленно и как только у меня это получилось, он вновь настигает меня и тянет за собой невидимыми нитями.

– Я забегу на пару минут к Томасу перед тобой? – дверь раскрывается и из нее выходит один из его пациентов. – Мне всего лишь занести ему обед.

Элис кивает, и я захожу в кабинет, где прошло мое детство. Томас непринужденно делает записи в журнал и, заметив меня, вздрагивает от неожиданности.

– Господи, Кевин, – выдохнув с облегчением, он поправляет очки. – Что-то случилось?

Указываю рукой за дверь и вопросительно вскидываю брови. Все-таки мне нужны объяснения тому, что мою сестру отправили к моему психиатру. Это самая большая ирония и довольно злая шутка, по отношению ко мне.

– Я предупреждал их, что это плохая идея, – Томас сразу же понимает о ком идет речь и поднимается, чтобы приоткрыть окно. – Но они настояли. Стоило предупредить тебя, чтобы вы не пересеклись.

– Нужно не избегать раздражителей, а принимать их и уметь с ними бороться, так ведь? – улыбаюсь и сажусь напротив него. – Я тебе еду принес. А то сидишь тут с всякими и не до еды вовсе.

– Спасибо, – Томас снимает очки и кладет их на стол. – Ну, расскажи, как ты?

– Превосходно. Чувствую себя живым, – ставлю контейнер с отбивными на стол.

– Выглядит вкусно, но ты же понимаешь, что сначала, мне нужно принять пациентов, а потом уже пробовать то, что ты приготовил?

– Не задерживаю, – вскидываю руки и подхожу к двери. – И жду отзыва!

Как только я выхожу из кабинета, мой телефон содрогается от нового сообщения. Впервые за месяц на него снова что-то пришло. Четыре месяца назад он не замолкал, оповещая меня о новых письмах, а потом тишина. На свой страх и риск решаю открыть диалог с непрочитанными сообщениями.

Мотылек, [30.01.19 06:48].

Ты куда пропал? Ночью что-то произошло? Тебя нет в интернате, и я не знаю, что думать. Перезвони.

Мотылек, [30.01.19 16:29].

Кайл, что происходит? Ты просто исчез после того, что было. Объясни в чем причина.

Мотылек, [31.01.19 08:31].

Уж точно не думала, что ты можешь так поступить. Если хотел расстаться со мной, то мог бы и лично сказать.

Мотылек, [03.02.19 11:58].

Хотя бы забери свои вещи и объясни Уилсону, почему ты исчез, на диалог со мной можешь не рассчитывать.

Мотылек, [08.02.19 01:28].

Зачем это все? Зачем ты появился, влюбил меня в себя, а потом просто пропал, не объяснив ничего. Позволил довериться тебе и построить планы на будущее. Я готова была отказаться от всего ради тебя, но ты бы не принял этого. Ты предпочел бы быть чужаком в моем мире, даже если бы я окунулась с головой в твой мир.

Мотылек, [19.02.19 20:31].

Напиши хоть слово, чтобы я знала, что ты в порядке. Я даже не знаю, жив ли ты.

Мотылек, [28.03.19 18:53].

Я ненавижу тебя. Если ты хотел сделать мне больно, у тебя получилось.

Мотылек, [20.04.19 04:22].

Пора отпустить тебя, как приятный сон, в котором я жила. Мне нечего больше сказать. Удачи? Счастливой жизни? В общем прощай.

Мотылек, [21.05.19 12:58].

Сегодня у меня выпускной. Я поступила в Бостон и через неделю исчезну из этого города так же, как и ты исчез из моей жизни. Если ты чувствовал ко мне хоть что-то, то ты придешь сегодня в интернат.

Мотылёк.

Вчитываюсь, пятый раз в последнее сообщение, в то время как в голове мысли пролетают одна за другой, словно лента новостей. Я должен был оставить ее, чтобы не сделать еще больнее своим присутствием. Если бы она знала, она бы поняла, зачем я так поступил. Прикрываю глаза и звоню Дилану.

– Привет, друг, есть классический костюм на вечер? – шумно выдыхаю в трубку.

– Да, был где-то. А зачем? Что ты хочешь сделать?

– Совершить самую большую ошибку в своей жизни. Подъеду к тебе? У меня четыре часа на сборы.

– Жду.

***

За окнами мелькают высокие сосны сквозь стволы, которых едва ли мелькает солнце. Оно близится к горизонту и от лучей остается лишь рыжий след. Он прячется за деревьями и изредка появляется, словно лиса, которая решила сыграть со мной в прядки. Рыжая тянет меня магнитом и призывает найти ее хвост за одним из деревьев. Машина останавливается возле указателя: «Школа—интернат имени Эмерсона», за которым виднеется неприметная тропинка. Я выхожу из машины и отряхиваю пиджак.

– Кевин, ты выглядишь, прям как…, – Дилан запинается.

– На похороны?

– На свадьбу! – он слегка бьет меня по плечу и выходит из машины. – Букет на похороны не берут, – я смотрю на букет из темно-алых роз в своей руке и вздыхаю.

– Надо было учитывать размер, на мне твой костюм выглядит как на первокласснике одежда отца.

– Нормально все выглядит, – он достает что-то из сумки и протягивает мне. – Последний штрих, надевай.

В моих руках оказывается черная маска, полностью скрывающая лицо. Она расписана серебристой краской и покрыта изгибами стеблей. Скрываю свое лицо под ней и, кивнув Дилану на прощание, направляюсь к воротам интерната. До начала мероприятия еще есть время и я прибиваюсь за стайкой таких же людей в масках, чтобы не отделяться от толпы. Иронично в очередной раз входить в двери интерната, но уже с другой маской. Ворота украшены свечами, что должны зажечься после заката и окончательно придать выпускному атмосферу времен барокко. На входе стоит дворецкий, выдающий маски всем, у кого они отсутствуют. Подойдя ближе, узнаю под маской дворецкого Теда и, задержав дыхание, я прохожу мимо, доброжелательно кивнув ему, как он всегда кивал работницам столовой.

Оказавшись в главном зале, не могу оторвать взгляд от огромных люстр, которые зажгли впервые за все время. Вдоль лестницы и на небольших столиках у стен горят свечи, и зал интерната превращается в место проведение балов восемнадцатого века. Хейзел не врала, когда говорила, что выпускные балы проходят у них незабываемо и громко. Среди присутствующих я не встретил еще ни одного ученика, а значит, все прибывшие гости это родители или желающие погрузиться в эту старинную историю. По лестнице, что превратилась в подиум для выпускников, спускаются остальные ученики, в числе которых Джена.

Она выглядит счастливой и лишь слегка прихрамывает на левую ногу. Джена так рьяно хотела быть особенной, что не замечала свою самую главную особенность – быть нормальной. Она черная ворона среди белых и это делает ее уникальной. Ей позволено любить и жить, не опасаясь последствий. Джена может быть поистине счастливой, несмотря на гниющего брата и сестру. Спускаясь по лестнице, она похожа на лебедя, плывущего по реке. Подол ее белого платья растекался по ступеням как водная рябь, а перья на маске завершают этот образ.

Зал наполняется людьми и вместе с этим включается музыка, под которую поток людей расползается к стенам, оставляя пространство для главного объекта внимания этого вечера. Под первые ноты «The world we knew» на лестнице появляются силуэты выпускников, разбившихся на пары. В ритме вальса они медленными шагами спускаются, держа меж парами ровное расстояние. Их руки сцепляются и поднимаются, сгибаясь в локтях. В третьей паре стоит Хейзел. Бордовое платье обжигает цветом и режет фасоном, словно иглы. Ее маска на вкус такая же колючая и неприступная, как и платье. Она выглядит именно так, какой хочет казаться. Она – роза, что прячет за ядовитыми колючками бархатные лепестки, которые я оборвал, оставив ее наедине с шипами. Мотылек мечется взглядом по залу и, пройдясь по каждому, сдается и обреченно ступает за своим спутником. Если Джена похожа на лебедя, свободно плывущего по реке, то Хейзел выглядела как Феникс, запертый в клетке вечного ожидания и надежды.

На площадке внизу они танцуют вальс, который я помню еще со времен Кайла Бенсона. Я помню, как Хейзел танцевала хрупко и напоминала мне девочку из музыкальной шкатулки. Она была похожа хрустальную статуэтку, посмотрев на которую боишься сломать. Сейчас она танцует на последнем вдохе. Казалось, что она танцует в последний раз и после окончания песни развалиться на осколки. И если раньше это ты боялся разбить ее, то сейчас она желает разбиться о звуки скрипки. Когда выпускники взлетают, от Хейзел осыпаются осколки. Они танцуют, чтобы показать свою свободу и готовность к новой жизни, а она танцует, чтобы показать мне, как я ее уничтожил. Даже не узнав меня в толпе незнакомцев, она все еще надеется найти взглядом кого-то похожего на меня. С каждым ее движением, надежды остается все меньше и на последних нотах она как птица, обреченная на смерть камнем падает вниз с огромной высоты.

После завершения танца к выпускникам подходят родители и дарят цветы. И лишь мой Мотылек стоит одна посреди зала, обхватив себя руками. Она оборачивается по сторонам, ища в присутствующих знакомые лица, и обнадеживается, оставшись в одиночестве. Она прижимает маску сильнее к лицу, и я догадываюсь к чему это. Едва заметная струйка, окрашенная тушью, стекает по щеке и тут же смахивается рукой, скрытой под черной перчаткой. Боль и отчаяние Хейзел гипнотизируют меня и тянут к себе. Я беру свой букет со стола, что так и должен был остаться там и подхожу к ней. До последнего она не замечает меня, окутанная тоскливой завесой и вздрагивает, когда я стою уже перед ней. Мотылек поднимает на меня стеклянный взгляд и ищет Кайла Бенсона в Кевине. Вручаю ей розы и ухожу. Я не имею права оставаться здесь дольше положенного и ранить ее еще сильнее. За дверьми интерната уже наступила ночь и ворота, уставленные свечами, горят, как и моя кожа.

– Кайл! – слышу неуверенный крик мне вслед.

Я не обернусь. Ускоряю шаг в неизвестном направлении. Она не должна знать, что я был здесь. Она должна забыть меня и отпустить, как и обещала. Покинув территорию интерната, решаю укрыться в беседке, вывеска на которой гласит: «Место для медитации». Мне всего лишь нужно переждать бурю по имени Хейзел Эмерсон, надежда которой сильнее ненависти ко мне. Снимаю маску с лица, чтобы закурить. Как бы сильно я не желал бросить курить, вечные интриги вокруг попросту не дают мне сделать этого. Вдыхаю едкий дым из подожженной сигареты и откидываю голову к стенке. Взгляд в проеме прожигает меня сильнее пепла, упавшего на тыльную сторону ладони. Тушу недокуренную сигарету о подошву ботинка и встаю напротив.

– Ты! Это все ты! – она накидывается на меня и толкает в сторону. – Ненавижу тебя! Ты оставил меня, – ударяет ладонью мое плечо, и я заключаю Хейзел в свои объятья. – Ты предал меня, оставил и исчез. Я ненавижу тебя, Кайл! Как же сильно я тебя ненавижу, – ее крики прерываются всхлипами, и она утыкается мне в шею.

Обнимаю ее сильнее, словно это решит все, что я натворил. Будто если я буду ее обнимать, она забудет, все что было. Что бы ни случилось через секунду, сейчас я снова чувствую ее запах и могу прикоснуться к ее волосам, а она позволяет мне это делать. Мой Мотылек прилетела на свет в очередной раз.

– Прости меня.

– Нет, – она отталкивает меня и смеется. – Так не пойдет. Одним твоим «прости» отделаться не получится, – ее смех отражается от стен деревянной постройки. – Я не наивная дурочка и не проглочу это. Твой ход.

За всё приходится платить. И наступает мой час расплаты за всю ложь на протяжении полугода. За вещи платят деньгами, за ложь платят правдой. Если она узнает всю правду, то сможет окончательно оттолкнуть. Я же хотел именно этого для нее, так почему же так сложно сказать это. Я хотел, чтобы она отпустила Кайла Бенсона, которого она любила, а не возненавидела Кевина Беккера, который врал ей.

– Я не Кайл Бенсон.

– И кто же ты? – она снова смеется.

– Кевин Беккер с расстройством личности. Тот, который пришел в интернат ради возмездия. Тот, что лежал в психиатрической больнице с пяти лет. Тот, который чуть не убил своих сестер. Тот, от которого отказалась семья из-за того, что он слишком опасен. И тот, что отказался от будущего с тобой, чтобы не навредить тебе.

Молчит. Впервые за все время я не хочу, чтобы она что-то говорила. Ее глаза наполняются слезами, не успев оправиться от прошлых слез. Она сидит в метре от меня, но чувствую, как с каждым моим словом она становится только дальше от меня.

– Все должно было сложиться иначе. Я должен был убить их, а после умереть сам. Но появляешься ты, и все рушится к чертям. Я не должен был влюбляться в тебя, но как только это произошло, я не смог остановиться и тебя утянуло за мной моим же потоком лжи. Все это не должно было так далеко зайти.

– То, что было со мной тоже твоя ложь?

Если солгу сейчас, то она уйдет. Это ведь именно то, что я хочу? Я хочу, чтобы она была счастлива, а это случится, только если она будет далеко от меня.

– Я знаю, что нет, – она опережает меня, делая свои выводы. – Кайл ты или Кевин, но ты любил меня, и раз пришел, любишь до сих пор.

– Я оставил тебя, ради твоей же безопасности.

– Ради моей безопасности ты должен был не появляться в моей жизни.

Крылья моего Мотылька осыпаются на моих глазах, превращая ее во что-то незнакомое мне и до боли родное ей самой.

– Ты уйдешь? – говорю это больше с надеждой в обратном.

– Я бы хотела. Но не могу. Я слишком сильно люблю тебя, чтобы оставить. Как бы тебя не звали, я знаю того, в кого была влюблена. Я бы ушла, если бы знала, что смогу смириться с твоей потерей, но я не смогу.

– Хейзел, я…, – хочу протянуть ей свою руку, но она отодвигается прочь.

– Ты даже вообразить не можешь как мне больно. Даже Декстер не причинил мне такой боли. Когда ты ушел, я волновалась, злилась, ненавидела тебя, но ничего из этого не сравниться с тем, как сильно я тебя любила.

– Разве ты готова принять то, кто я? – облокачиваюсь на свои колени.

– Не сегодня и не завтра. Возможно однажды. Но я не поступлю так, как поступил ты. Я не уйду после того, как ты сделал свой ход.

За деревьями слышатся крики счастливых выпускников и раздаются залпы салюта. Через четыре часа наступит рассвет, который принесет им новый день и новую жизнь. А я не знаю, что он принесет мне. Мой Мотылек жмется в угол беседки, глотая собственные слезы, а я не знаю, что мне делать. Клетка, в кой она томилась, оказалась приятнее горькой свободы, что окончательно опалила ее крылышки.

– Я испортил тебе выпускной.

– Я бы пошутила про то, что ты испортил не только выпускной, но не буду, – смеется, а после переводит взгляд на меня. – Как это? Какого быть социопатом? По тебе не скажешь, что что-то не так.

– Быть обреченными на смерть? Необычно. Я в терапии пятнадцать лет, так что мой врач говорит, что я нормальный.

– Мы все обречены однажды умереть. В нашей власти лишь выбрать, как мы пройдем путь до этой конечной точки.

– Ты боишься меня?

– Я боюсь одиночества.

– Я тоже, – двигаюсь чуть в сторону. – Иди ко мне, пожалуйста. Я не могу быть от тебя так далеко, когда ты так близко.

Она поджимает губы и подходит ко мне. Если мне и позволено жить на земле, блуждая среди таких же обреченных, быть самим собой и называть свое имя, то без моего Мотылька в этом не останется смысла. Я был глупцом, однажды оставив ее. Я поступил также как и моя семья, оставив ее, не дав выбора. Если у меня появился шанс на нормальную жизнь, то может и есть шанс на любовь этой девушки. Мой Мотылек кладет голову мне на плечи, и я снова оказываюсь дома. Дом – это не стены интерната или моей квартиры, похожей на коробку дворового кота. Дом – это присутствие моего Мотылька. Скитаясь по волнам, мое судно вновь пристает к берегу, где на песке еще видны очертания моего присутствия. Волны, сделавшие одолжение мальчику, мирно покоятся рядом в ожидании моего возвращения. Какая бы буря не настала после штиля, я больше не покину мой дом, что принимает обреченного Кевина Беккера.