# Миртаит из Трапезунда

Дени Брант

Мое имя Филат Серапул. Я родился и вырос в Константинополе, прославленной столице Византийской империи. Волею судьбы я совершил далекое путешествие и оказался при дворе могущественного правителя Трапезундской империи. Я принес клятву верности для того, чтобы с честью служить императору Трапезунда. Однако мои способности и таланты были использованы при трапезундском императорском дворе самым непредсказуемым для меня образом. В мире придворных интриг и заговоров, когда грозные враги стремятся вторгнуться и разрушить империю, я был вынужден стать незаметным шпионом и убийцей на службе у государя Трапезунда. Вопреки совести и убеждениям я должен был выполнять самые гнусные поручения своего повелителя и против воли жертвовать доверием и любовью, предавая дорогих для себя людей.

Оглавление


Глава 1. В море

Глава 2. Новое место

Глава 3. Подарок для принцессы

Глава 4. Возвышение

Глава 5. Мусульманин

Глава 6. Брак по расчету

Глава 7. Пир

Глава 8. Полное грехопадение

Глава 9. Проверка от Никиты Схолария

Глава 10. Архивные будни

Глава 11. Ангел во плоти

Глава 12. Враг внутри

Глава 13. На Запад

Глава 14. Хитрый брат

Глава 15. В бегах

Глава 16. Преследователи

Глава 17. Триполи

Глава 18. Римская вилла

Глава 19. Гора Митры


Историческая справка от автора

Карты (Трапезундская империя в середине XIV века и город Трапезунд в середине XIV века)


Глава 1. В море

Я нетерпеливо считал дни. Сегодня была ровно неделя с того момента, как я отправился в первое в своей жизни морское путешествие. Попутный ветер туго надувал паруса генуэзской галеры и порывисто развевал флаг червлёного цвета с золотым двуглавым орлом посередине, что принадлежал ромейскому[1] императору Андронику Палеологу[2].

На календаре был 6843[3] (1335) год от Сотворения мира, и наш корабль вез дочь ромейского императора, принцессу Ирину Палеологиню, из Константинополя[4] в город на южном побережье Эвксинского Понта[5], известный как Трапезунд. Там, в самых восточных владениях греков, дочери Андроника Палеолога предстояло соединиться узами священного брака с Василием Великим Комнином[6], правителем Трапезундской империи.

– Когда же, наконец, на горизонте покажется земля… – чуть слышно, со страданием в голосе, проговорил мой учитель и господин.

Это был взрослый мужчина небольшого роста и очень худой. Он тяжело переносил морские путешествия и за семь дней, проведенных в море, заметно осунулся, а его лицо стало намного бледнее, чем было прежде, полностью сливаясь с белым цветом длинной, слегка мешковатой туники. Звали моего учителя и господина Андрей Ливадин. Он был ученым мужем, сведущим в словесных и математических науках. В далекий город Трапезунд Ливадин направлялся по личному приглашению императора Василия, с которым был дружен и безмерно гордился этим.

Мне, пятнадцатилетнему парню, в ту пору было не понять, как можно дружить с императором. В гораздо большей степени меня занимало само путешествие, в котором все было новым и удивительным. Со свойственным мне нетерпением и любопытством я жаждал приключений и чудес, что ожидали меня в далеком и таинственном Трапезунде.

Паломники и путешественники, которых я встречал в Константинополе, рассказывали, что Трапезунд – красивый и богатый город с мягким и приятным для жизни климатом. Якобы улицы Трапезунда вымощены золотом и серебром, а главные ворота, ведущие в город, украшены россыпью драгоценных камней и жемчугов. Живут в Трапезунде исключительно добрые христиане (как же иначе все сокровища столько лет остаются в сохранности!), которые с радостью приветствуют каждого путника и радушно принимают его в своем доме.

А еще мне было известно, что в Трапезунд приходят корабли со всего света, а также верблюжьи караваны с далекого и загадочного Востока, которые привозят разные диковинки и такие редкости, что их невозможно описать никакими словами. Надо сказать, что я слышал много всего о Трапезунде, но остальное казалось мне сущей выдумкой и несуразицей. Как, например, рассказ о том, что в горах близ города Трапезунда обитает настоящий огнедышащий дракон, служат которому люди о трех ногах и двух головах. Я-то был уверен, что последнего дракона убил Георгий Победоносец[7] много сотен лет тому назад, и именно этот подвиг сделал его святым.

– Скажи мне, господин, когда ты отправлялся к Святой земле, то также мучился от морской болезни? – спросил я у Ливадина, памятуя, какое удовольствие доставляет моему учителю воспоминание о том далеком путешествии.

– Нет, мой мальчик, – несколько оживился Ливадин, и на его лице появилось слабое подобие улыбки. – В те времена я был молод, как ты сейчас, полностью здоров и совершенно безрассуден.

Именно эту историю моего учителя я слышал много раз, и неизменно Ливадин рассказывал ее с необыкновенным воодушевлением и восторгом. Будучи примерно в моем возрасте, учитель втайне от матери и старшего брата, ведь его отец к тому времени уже умер, поступил в качестве младшего писаря на службу к греческим послам. Подобным образом в составе посольства он сумел совершить паломничество в Палестину, посетив священные для каждого христианина города Иерусалим и Вифлеем, а также побывать в Египте при дворе самого грозного из ныне живущих языческих султанов по имени Мухаммад[8].

Втайне я невероятно завидовал своему учителю. Это теперь он был взрослым, наверное, даже чересчур серьезным господином, который не упускал ни малейшей возможности поучить меня жизни, почти каждый божий день читая мне свои наискучнейшие нравоучения. Однако будучи юным, Ливадин, похоже, был озорным мальчишкой и грезил увидеть мир, так же как и я.

Я родился и вырос в Константинополе, но еще ни разу за всю свою недолгую жизнь не выезжал куда-либо дальше городского пригорода. Примерно год назад я твердо вознамерился повторить так называемый подвиг своего учителя и начал предпринимать кое-какие действия для осуществления мечты: скопил горсть медных монет, и среди них даже пару серебряных, обзавелся большой кожаной сумкой и теплой шерстяной хламидой[9], которые считал совершенно незаменимыми в дальней дороге. С особой жадностью я слушал рассказы странников и паломников о дальних странах, в которых, как узнал намного позже, было гораздо больше вымысла, нежели правды. От подвига, а точнее, от чистейшей авантюры меня спасла лишь новость о том, что мой учитель в составе свиты ромейской принцессы Ирины Палеологини отправляется в город Трапезунд и берет меня с собой в качестве своего ученика и помощника.

И вот я плыву на огромном корабле по Понту Эвксинскому в далекий город Трапезунд и предвкушаю приключения и богатство. Да, именно так. В свои пятнадцать лет я мечтал разбогатеть.

По своему происхождению я был выходцем из знатного, но по воле судьбы обедневшего константинопольского рода Серапулов. К тому же я родился четвертым сыном у моего отца по имени Иоанн Серапул, поэтому рассчитывать на богатое наследство мне не приходилось. Отец благоволил к моему старшему брату, которого и сделал своим единственным наследником жалких остатков когда-то огромного состояния семьи Серапулов. Остальных своих сыновей, то есть меня и двух братьев, он отправил в ученичество.

Один мой брат сделался мелким священником и в настоящее время служил в какой-то маленькой церкви на задворках Константинополя. Другого моего брата отец, используя оставшиеся у него связи, устроил в императорские казармы в надежде, что из него когда-нибудь выйдет славный солдат, если до этого его, конечно, не убьют в какой-нибудь стычке на границе с варварами. Меня отец отдал Андрею Ливадину, который в ту пору занимал должность апографевса, то есть налогового чиновника. Предполагаю, что мой отец посчитал подобное место подходящим для своего младшего сына, ведь в будущем оно должно было приносить мне неплохой доход.

Помню, мне было лет восемь или девять, когда отец привел меня к Ливадину. Несмотря на юный возраст, заботами отца, а верней, его ученых рабов, я умел неплохо читать, считать и писать на родном греческом языке. В первые месяцы отец даже приплачивал Ливадину за мое так называемое обучение. Однако постепенно платежи от отца стали поступать все реже, пока однажды не прекратились вовсе. Тем не менее Ливадин не отослал меня обратно. Подозреваю, что учитель привязался ко мне, ведь у него не было ни жены, ни детей. Ко всему прочему, я очень скоро стал ему по-настоящему полезен.

А как же, я был шустрый малый, который мог быстро, а главное, точно, посчитать не только звонкие монеты и трехзначные цифры, но и вести все необходимые записи в налоговых книгах красивым и ровным почерком. Признаюсь, мне даже нравилась такая работа: с людьми и звонкой монетой. А вот мой господин страдал. По своей натуре Ливадин был честным человеком, а его должность, мягко говоря, не совсем предусматривала наличие подобного качества характера.

Через два года после того, как Ливадин взял меня в ученики, он получил новую должность, которая ему откровенно нравилась. Мой учитель стал старшим писарем в императорском скриптории[10] Константинополя. Ливадин был счастлив, а я нет. Именно с того момента для меня начались тяжелые времена, потому как моим основным занятием стало ежедневное и многочасовое переписывание старинных текстов из толстых, безумно тяжелых манускриптов и бесконечно длинных папирусных свитков. Некоторые тексты к тому же были написаны на причудливых заморских языках, и беспощадный Ливадин заставлял меня их изучать.

В то же самое время Ливадин открыл во мне один особенный талант, природу которого я не в силах объяснить себе до сих пор. Мой учитель называл его не иначе как дар божий. Я оказался обладателем воистину удивительной памяти. Все, что я когда-либо слышал, читал или копировал на бумаге и пергаменте, я запоминал с невероятной точностью и при необходимости мог воспроизвести по памяти слово в слово. Такая способность удивляла и восхищала многих из моего окружения в скриптории, однако в гораздо большей степени мой талант вызывал скрытую, а иногда и открытую зависть. Должно быть, именно из-за этой моей особенности, то ли в шутку, то ли всерьез, меня прозвали Филат Гупин[11], а вот мое полное родовое имя Феофилакт Серапул было мало кому известно.

– А ты, Филат, как я погляжу, даже чересчур доволен путешествием, – с кислой миной на лице заметил мне Ливадин, опираясь своими длинными худыми руками о борт галеры. – И никакой недуг к тебе не пристает.

– Ты сам говорил мне, учитель, что я еще слишком молод, чтобы хворать, – самоуверенно заявил я.

– Именно так, мой мальчик, ведь сей непременной роскошью каждый из нас обзаводится только с прожитыми годами, – привычно-назидательным тоном подтвердил мой учитель.

– Господин, может быть, я снова приготовлю тебе лечебное снадобье, что дал нам аптекарь перед отплытием из Константинополя? Ты говорил, что оно помогает тебе справляться с морской хворобой.

– Ну уж нет, в нынешнем состоянии мне способна помочь лишь твердая земля под ногами. Молю Бога о том, чтобы капитан знал, куда он ведет наш корабль, – ответил мне Ливадин и, нахмурившись, пробурчал себе под нос. – И как император может верить всем этим гнусным генуэзским проходимцам!

Покачиваясь от морского недомогания, Ливадин двинулся по направлению к корме, где находились покои ромейской принцессы. Точнее, там был возведен целый дом, неведомым мне образом прикрепленный к галере и занимавший добрую четверть нашего судна. Необычное сооружение было богато украшено дорогими тканями и живыми цветами, которые по большей части уже завяли, но продолжали выглядеть живописно.

– Твой плюгавый поп снова вздумал ругать меня за то, что я не знаю точной дороги в Трапезунд? – откуда-то сверху обратился ко мне хрипловатый мужской голос, говоривший на вольгаре[12].

Я поднял голову и увидел капитана нашего корабля, который стоял на баке[13], расположенном прямо за моей спиной. Звали его Джованни. Он был родом из Генуи, невысокий, плотно сбитый, с сильно загорелым лицом и огромным орлиным носом. За неделю в море генуэзец настолько привык к моей бледной роже, что, зачастую, первым заговаривал со мной на своем родном языке, который я под неусыпным присмотром Ливадина изучал весь последний год в скриптории Константинополя. Несмотря на то, что мне преподавали более утонченный флорентийский вольгаре[14], я все равно неплохо понимал капитана нашего корабля.

– Господин Ливадин вовсе не поп, и ты, капитан Джованни, это знаешь, – ответил я генуэзцу на его родном языке, немного оскорбившись за то, как он уничижительно обозвал моего учителя.

– Последние пять лет я служу ромейскому императору Андронику Палеологу и несколько раз в год хожу под его знаменем в Трапезунд, – поведал мне Джованни, которого покоробили сомнения Ливадина в его опытности. – Завяжи мне глаза, парень, и я все равно сумею отыскать верную дорогу в Трапезунд!

– Господину Ливадину нездоровится, – принялся я успокаивать возмущенного генуэзца. – Он плохо переносит морские путешествия, поэтому недоволен всем и всеми вокруг. Уверен, капитан, что мой господин не хотел тебя обидеть.

– Он считает себя самым умным, да? – с издевкой осведомился у меня разгоряченный Джованни.

– Мой учитель очень умный человек и самый образованный из тех, кого я знаю, – честно признался я.

– И чему же полезному учит тебя господин Ливадин? Чему такому важному, что должен знать и уметь настоящий мужчина?

Я задумался о том, какими навыками нужно обладать настоящему мужчине в представлении такого морского волка, как Джованни. Наверное, управлять кораблем, без устали и часы напролет работать веслом, знать как можно больше о звездах, ветрах и морских течениях. Может быть, еще лихо скакать на лошади, обращаться с оружием, охотиться, рыбачить и много всего такого, что я не умел, но очень хотел научиться. Свою работу в скриптории я не считал по-настоящему мужской. Более того, чтение и переписывание книг казались мне самыми скучными и нудными занятиями на свете. Конечно, Ливадин убеждал меня в том, что мы в скриптории занимаемся значимым делом, а именно сохраняем и передаем важные знания следующим поколениям. Только по прошествии многих лет я понял, что именно имел в виду мой учитель. Однако в подростковом возрасте высокопарные слова Ливадина казались мне какой-то нелепостью и бессмыслицей, а работа в скриптории – занятием исключительно для монахов.

Капитан Джованни, мгновенно заметив мою растерянность, заговорил намного веселее:

– Единственная стоящая вещь, которой твой поп тебя научил, так это говорить на вольгаре – языке настоящих мужчин!

Я открыл было рот, чтобы возразить генуэзцу и рассказать о других полезных умениях, которые мне без устали прививал Ливадин, как послышался громкий возглас матроса, что сидел высоко на мачте и наблюдал за морскими просторами:

– Два корабля слева по борту!

Капитан Джованни спешно повернулся и с сосредоточенным выражением на лице принялся изучать горизонт. Заинтригованный сообщением матроса, я переместился на противоположенный борт галеры и сразу заметил два скошенных треугольных паруса, что приближались к нам с севера.

– Кому могут принадлежать эти корабли? – спросил у капитана его помощник, тощий мужчина, только что появившийся на баке рядом с Джованни.

– Две галеры генуэзской постройки, – слегка щурясь, заявил капитан.

– Очередные торговые суда?

– Вряд ли. Галеры непохожи на торговые, – с сомнением в голосе проговорил Джованни и после недолгой паузы добавил. – Корабли идут без флагов, и мне это не нравится.

На протяжении семи дней, что мы находились в открытом море, нам не так часто встречались корабли. Каждый день на горизонте возникали два, может быть, даже три новых судна. Все они принадлежали либо Генуе, либо Венеции, и лишь два дня назад нам встретилась галера с таким же орлиным стягом, как у нас. Ромейское судно приблизилось вплотную, и моряки обоих кораблей радостными криками поприветствовали друг друга.

Тем временем две незнакомые галеры все больше приближались к нам. Как не всматривался, я не находил в них ничего необычного, разве что на них, в самом деле, не развевались флаги, позволяющие распознать, кому в точности они принадлежат.

В отличие от меня капитан Джованни проявлял изрядное беспокойство. Я видел, как он отдал какие-то распоряжения своему худощавому помощнику, и тот торопливо ринулся их исполнять.

На нашей галере началась необычная суета. Моряки принялись озабоченно сновать по палубе, а трое из них распустили дополнительный парус. Наш корабль прибавил хода, начиная резко отклоняться от первоначального курса в южном направлении.

На палубе появились солдаты, что большую часть путешествия были вынуждены коротать в душном трюме. Они принялись бойко выстраиваться вдоль бортов галеры рядом с гребцами, которые все без исключения были на нашем корабле свободными мужчинами, находившимися на императорской службе и способными носить оружие.

Пока я увлеченно наблюдал за странным оживлением на нашей галере, два корабля тоже успели изменить свой курс. Теперь они открыто преследовали нас.

Незнакомые корабли, что по размеру были почти в два раза меньше нашей галеры, обнаружили необычайную быстроходность и маневренность. За совсем непродолжительный промежуток времени они сумели настолько приблизиться к нам, что я без особых усилий смог разглядеть людей на одном из них. Преследователи беззастенчиво глазели на нас и угрожающе сотрясали в своих руках оружие.

– Нас атакуют! – взревел капитан Джованни. – Приготовить греческий огонь[15]!

Прежде мне только приходилось слышать о греческом огне – мощнейшем оружии ромейской армии, которое внушало невероятный страх любому противнику и, по словам знающих людей, позволяло одолеть всякого врага как на море, так и на суше. В действии же я никогда не видел этого смертельно-опасного орудия, поэтому с двойным любопытством взирал на то, как солдаты императора принялись толпиться у длинной медной трубы, которая располагалась на носу у нашей галеры.

– Убирайся отсюда и не мешайся мужчинам под ногами! – недовольно прорычал мне взъерошенный матрос, у которого я случайно встал на пути.

– Что за корабли преследуют нас? – пропустил я мимо ушей предупреждение матроса.

– На нас напали пираты, парень. Поэтому спрячься в трюме, если надеешься сохранить себе жизнь.

– Пираты?!

Я знал о пиратах, опасных и жестоких морских разбойниках, которые нападали и грабили торговые корабли. Однако тогда, на императорской галере, я не испытал тревоги. Скорее, меня охватил щенячий восторг от того, что мне выпало пережить первое увлекательное приключение. Я не сомневался в победе и хотел собственными глазами увидеть, как доблестные воины императора сразятся с мерзкими пиратами и непременно одержат над ними верх. Именно поэтому я никуда уходить не собирался, и уж тем более не намеревался прятаться в трюме.

Вдруг наш корабль принялся разворачиваться, и я крепко ухватился за деревянный борт, чтобы не повалиться и устоять на ногах. После неожиданного маневра оказалось, что императорская галера двинулась прямо на один из кораблей-преследователей. Второй вражеский корабль оказался слева от нас, и как только мы поравнялись с ним, так в нашу сторону сразу полетели первые стрелы. Одна из них просвистела рядом с моим правым ухом. Я вздрогнул, впервые испытав столь сильный страх.

В полнейшем оцепенении я продолжал стоять на одном месте, невольно наблюдая за тем, как начинается настоящая морская баталия. Длилось это, однако, лишь до тех самых пор, пока все тот же взъерошенный матрос грубо не повалил меня на пол и не прижал к борту.

Мужчина зло оскалился и прорычал мне:

– Сиди здесь и не высовывайся, раз ты такой отчаянный и решил не прятать свой тощий зад в трюме!

Как мне ни хотелось увидеть, что будет происходить дальше, я послушался матроса и продолжил почти без движения сидеть на том месте, где он меня оставил. Мою прежнюю решительность заметно поколебала и вражеская стрела, которая на моих глазах угодила одному из солдат, совсем молодому парню, в живот. Тот упал навзничь, в нескольких шагах от меня, и начал стонать и корчиться от боли.

С неподдельным ужасом я смотрел на муки молодого солдата, когда слева от меня начали раздаваться устрашающе-грохочущие звуки. Я повернулся и увидел, что такой сильный шум исходит от медной трубы. Уставившись на чудной агрегат, я раскрыл свои глаза намного шире, когда из медной трубы полыхнуло огненное пламя. Огонь обильной струей длиной в несколько копий, словно небесная молния, взметнулся в небо и, не долетев пары метров до атакующего нас корабля, резко опустился на воду. От соприкосновения с водой диковинный огонь не погас, а разгорелся намного ярче, стремительно подбираясь к деревянной обшивке вражеской галеры.

Завороженный увиденным, не иначе как чудом, природа которого мне была неясна, я не удержался и выглянул из-за борта галеры. Новые струи греческого огня вновь и вновь устремлялись вперед, впиваясь в носовую и бортовую части вражеского корабля. Пираты пытались тушить огонь водой, от которой тот буйствовал намного сильнее, без разбора пожирая их судно и обращая его в пепел.

На корабле у пиратов началась паника. Люди принялись прыгать в воду, то ли предпочитая утонуть, нежели быть сожженными адским пламенем, то ли пытаясь спастись вплавь и добраться до второго корабля, который отошел в сторону, более не желая поддерживать своих сотоварищей в морском бою.

Я почувствовал, как кто-то схватил меня за руку. От неожиданности я вздрогнул и только потом посмотрел вниз. За руку меня держал молодой солдат. Тот самый, что несколько мгновений назад был ранен шальной пиратской стрелой в живот.

– Помоги мне, – с усилием выдавил он. – Вытащи стрелу.

Я пришел в замешательство. Никогда прежде мне не приходилось видеть раненых в бою людей и так много человеческой крови.

– Я не могу, – бессильно пролепетал я, уставившись на белое оперение стрелы, что торчало из живота парня. – Тебе нужен лекарь.

– Надломи стрелу и вытащи, – упорно прохрипел солдат, указывая мне на свой живот.

Парень лежал на боку. В спешке он не надел нагрудного доспеха, поэтому вражеская стрела сумела пронзить его насквозь, и теперь острый металлический наконечник полностью выглядывал из окровавленной спины молодого солдата.

Дрожащими пальцами я прикоснулся к стреле и, в несмелой попытке надломить древко, потянул стрелу на себя. Солдат издал надрывистый вопль, и я отдернул руку, испугавшись, что причинил ему боль. Раненый парень потерял сознание и затих. Тогда я попытался еще раз. Уже с большим усилием и со второй попытки я сумел надломить древко и вытянул стрелу из тела раненого солдата.

Стрела удивительно легко и без особого сопротивления прошла сквозь живую плоть. Однако кровь хлынула сильнее. Я зажал рану руками, но она продолжала кровоточить, неумолимо просачиваясь сквозь мои пальцы.

– Что с Дроздом? Он ранен? – спросил у меня чей-то незнакомый голос.

Я поднял глаза. Передо мной стоял круглолицый солдат. Не сразу сообразив, что он спрашивает о парне, рану которого я неловко зажимал своими одеревенелыми руками, я что-то растерянно промычал ему в ответ.

– Ты ранен, мой друг? Потерпи, я приведу лекаря! – пообещал круглолицый, обращаясь к своему сотоварищу.

Солдат исчез, но через несколько минут вернулся вместе с обещанным врачевателем, седовласым стариком, которому до сего момента на нашем корабле приходилось лишь безрезультатно лечить морскую хворобу Ливадина.

– Зачем ты, мальчик, вытащил стрелу? – недовольно уставился на меня седовласый лекарь.

– Солдат попросил меня, – принялся было объяснять я.

– Какая глупость! Оттого что ты сделал, раненый потерял намного больше крови, и помочь ему теперь будет нелегко, – сердито проворчал лекарь, высвобождая рану парня от моих неумелых пальцев.

– Я не знал, – повинился я, искренне надеясь, что солдат останется в живых, несмотря на мою оплошность.

Однако врачеватель даже не думал слушать мои оправдания. Вместе с круглолицым солдатом он грубо оттеснил меня от раненого парня, и мне ничего не оставалось, как встать на ноги и отойти в сторону.

Только теперь я заметил, что наша галера успела заметно отдалиться от места сражения. Сожженный вражеский корабль догорал далеко позади, а второй корабль морских разбойников устремился в бегство, взяв курс в противоположенное от нас направление.

Люди вокруг меня воспрянули духом, радуясь скорой и решительной победе. Солдаты императора принялись неспешно скидывать свое увесистое обмундирование, а моряки – собирать пиратские стрелы, застрявшие в мачте и деревянной обшивке нашего судна.

– Я сызмальства плаваю на разных кораблях, но никогда воочию не видел греческого огня! – искренне восхитился чернобородый моряк.

– Настоящее адское пламя, что было ниспослано на наши головы самим дьяволом! – осенив себя крестом, боязливо воскликнул второй моряк, что был крупнее и старше.

– А по мне, – беззаботно продолжил чернобородый, – пусть этот огонь будет хоть от самого дьявола, лишь бы он был на нашей стороне, а не воевал против нас!

Не согласиться с чернобородым моряком было нельзя.

– Замечательно, капитан! – услышал я еще один необычайно звучный мужской голос слева от себя. – И очень предусмотрительно, что император Андроник выделил нам полдюжины бочонков греческого огня.

Я посмотрел на говорящего. С капитаном Джованни беседовал высокий и широкоплечий мужчина по имени Федор. Он был командиром императорского отряда, что обеспечивал охрану ромейской принцессы по дороге из Константинополя в Трапезунд.

– Было бы намного лучше, если василевс[16] изволил дать нам для сопровождения боевой корабль, – хмуро отвечал капитан.

– Но мы отразили удар! Умело и по-геройски! – несмотря на возмущение генуэзца, продолжал ликовать Федор.

– Мне следовало настоять на том, чтобы придать нашей галере хотя бы внешний облик военного судна, – продолжал сокрушаться Джованни. – Разбойники увидели в нас легкую, обещающую быть богатой, добычу, поэтому и решились на дерзкое нападение.

Наша галера действительно ничем не напоминала военного корабля. У нас в арсенале не было ни тарана, ни катапульты, но имелась труба для греческого огня, которую по приказу императора Андроника установили за несколько дней до отплытия из Константинополя.

– Сколько бочонков греческого огня у нас осталось? – обеспокоенно спросил у Федора капитан Джованни.

– Один.

– Всего один бочонок? – еще больше забеспокоился капитан. – А что мы будем делать, если нам вновь повстречаются пираты?

– А кто такие эти пираты? Турки? – не удержался я и нагло встрял в разговор двух мужчин, уверенный в том, что разбойниками могут быть только злейшие враги ромеев, которыми испокон веков считались именно турки.

– Нет, – с ходу разочаровал меня генуэзец. – Пираты, что напали на нас, такие же греки, как ты, наш доблестный командир Федор и половина моей команды.

– Как же греки посмели напасть на корабль с императорским флагом? – изумился я.

– Разбойники пришли из Ператеи[17], – пояснил мне капитан Джованни.

– А ператейские греки совсем не чтут нашего великого императора Андроника, разрази их преисподняя! – звучно выругался Федор и смачно сплюнул в сторону.

За моей спиной послышались чуть слышные, шаркающие шаги, и до моих ушей донесся недовольный голос Ливадина.

– Я надеялся, Филат, что у тебя хватит разума, чтобы во время нападения пиратов спрятаться в трюме, а не шататься по палубе, негодный ты мальчишка, – принялся прилюдно отчитывать меня Ливадин, при этом капитан Джованни и командир стражи Федор, глядя на меня, криво ухмыльнулись.

– Я не успел спуститься в трюм. Все случилось слишком быстро, – без малейшего зазрения совести соврал я.

– Не хочу слушать твои отговорки. Я прекрасно знаю, Филат, как ты любопытен. Наверняка тебе вздумалось посмотреть на пиратов. Да у тебя кровь? Ты ранен?

– Нет, учитель, я не ранен…

– Господин Ливадин, ты относишься к парню слишком строго, – с издевательским смешком вступился за меня командир стражи Федор. – А ведь он почти мужчина и должен быть привычным к подобным зрелищам.

– Филат – глупый мальчишка, который так и норовит нажить себе неприятности, – строго заявил Ливадин и тут же перевел свой укоризненный взгляд на меня.

– Господин, прости меня за непослушание, – обиженно шмыгнул я носом.

– А ты, капитан, не иначе как находишься в сговоре с морскими разбойниками! – неожиданно набросился на генуэзца мой учитель. – Будь кто другой на твоем месте, поопытней да порасторопней, мы давным-давно причалили к берегу Трапезунда!

– В зависимости от погоды и ветров морской путь в Трапезунд занимает от девяти до двенадцати дней, – скрипя зубами, процедил Джованни, стараясь соблюдать приличия и быть любезным с представителем свиты ромейской принцессы. – Мы идем верным курсом и через три дня прибудем на место.

После этих слов генуэзец с едва сдерживаемым негодованием отправился на бак. А вот командир стражи Федор никуда не спешил и с нескрываемым удовольствием продолжил наблюдать за тем, как Ливадин рьяно занимается моим воспитанием.

– Тебе, Филат, давно пора умыться и переодеться. Как ты только умудрился так сильно перепачкаться? – внимательно продолжил рассматривать меня с ног до головы Ливадин. – Ты входишь в состав почетной свиты ромейской принцессы, и тебе не подобает выглядеть так, словно ты какой-то нищий оборванец!

– Да, господин, – вяло согласился я с доводами моего учителя и под непрекращающийся поток нравоучений от Ливадина, порицавшего мое легкомыслие и безответственность, направился к ближайшей бочке с водой, чтобы отмыть в ней свои руки и лицо от запекшихся на них следов чужой крови.

Глава 2. Новое место

Три дня спустя, 12 сентября 6843 (1335) года[18] по ромейскому стилю, ближе к полудню мы прибыли в Трапезунд.

Я стоял у борта в носовой части галеры и всматривался в появившийся на горизонте берег. День выдался теплым и ясным. Изо всех сил я пытался разглядеть первые очертания города, щурясь от лучей слепящего солнечного света. Еще одно мгновение, и я начал различать дома, густо рассыпанные по морскому берегу, и несколько рядов мощных крепостных стен, надежно защищавших Трапезунд от неприятеля.

Главный город Трапезундской империи располагался в холмистой местности и к северу упирался в могучие горы. На центральном, самом высоком холме я приметил укрепленную Цитадель, из которой нам навстречу начали выходить люди. Маленькие, словно муравьи, они медленно спускались по узкой извилистой дороге, ведущей в город, и дружно следовали к небольшой, но уютной бухте, устроенной на скалистом морском берегу.

Наша галера выровнялась и замерла без движения.

Как только люди, вышедшие из крепости, добрались до морского берега, они принялись выстраиваться в длинную колонну во главе с немолодой женщиной в одеждах цвета амаранта, что торжественно восседала на белой лошади. Всадницу сопровождали другие женщины в богатых одеяниях, а также императорские чиновники, представители местной знати и священники с крестами, иконами и хоругвями. Над головой у высокородной дамы развевался красный флаг с золотым одноглавым орлом посередине, который был похож на наш стяг с двуглавым орлом, принадлежащий ромейскому императору Андронику Палеологу.

– Филат, посмотри, с какими почестями нас встречают! – радостно воскликнул Ливадин, вставая у борта галеры рядом со мной.

Я перевел взгляд на своего учителя. Ливадин был чисто выбрит и одет в белоснежную далматику[19] с изящной вышивкой на груди драгоценной золотой нитью. Я знал, что эту одежду мой учитель необычайно ценил и надевал только по особенным случаям.

Сегодня я тоже оделся во все новое и чистое. На мне была синяя туника[20] из плотного льна и короткие штаны[21] серого цвета. Ливадин настоял на том, чтобы меня причесали. Служанка, которой поручили это задание, наверное, выдрала добрую половину волос на моей голове, ведь сам я редко утруждал себя подобным праздным занятием.

В результате в зеркало на меня смотрел вполне интеллигентный молодой человек с черными, как смоль, волосами, немного вытянутым бледным лицом, большими карими глазами и ямочкой на подбородке, которая мне категорически не нравилась, представляясь какой-то девчачьей. Я надеялся, что небольшая бородка, которая вскорости начнет у меня расти, сможет удачно скрыть подобное недоразумение.

– Что за женщина возглавляет встречающих нас на берегу людей? – с интересом спросил я у Ливадина.

– Как я полагаю, эта дама – достопочтенная мать императора Василия, вдова василевса Алексея[22] и дочь правителя Месхетии[23], деспина[24] Джиаджак, а женщины рядом с ней – самые знатные и прекрасные дамы ее двора, – витиевато пояснил мой учитель.

После такого объяснения Ливадина я попытался разглядеть мать правителя Трапезунда получше. На вид женщине было лет пятьдесят, но она совсем не выглядела дряхлой старухой. У нее было необычно смуглое, но при этом выразительное и когда-то невероятно красивое лицо. Для своего почтенного возраста женщина удивительно прямо и властно восседала на лошади, в белоснежную гриву которой были вплетены пестрые ленты и ветви лавра.

– А где император Василий? – полюбопытствовал я, без разбора всматриваясь в каждого роскошно одетого из встречающих нас на берегу мужчин.

– До чего же ты, мой мальчик, плохо знаком с церемониальными правилами, что действуют при императорском дворе, – не преминул укорить меня Ливадин. – Но ничего, сие упущение мы с тобой непременно исправим. Запомни, согласно придворному церемониалу невесту императора полагается встречать старшей женщине в роду, а жених должен ожидать свою невесту во дворце.

В ответ на слова Ливадина мне оставалось лишь тяжело вздохнуть, ведь необходимость изучения кодекса придворных ритуалов не показалась мне привлекательной. Между тем я знал, что вся жизнь императорского двора в Константинополе была жестко подчинена соблюдению строгих церемоний с обязательным участием в них множества придворных сановников и священнослужителей. Мне подумалось, что быть императором не так уж и весело, и мои занятия в скриптории представились мне тогда еще не самыми скучными.

– Но ведь мы не в Романии, учитель, – не унимался я. – Зачем императору Василию соблюдать ромейские порядки в Трапезунде?

– Императоры Трапезунда происходят из рода Великих Комнинов, – охотно принялся рассказывать мне Ливадин. – Они являются младшими братьями наших прославленных василевсов из династии Палеологов, не единокровными родственниками, конечно, но император Василий признает первенство василевса Андроника, как если бы он был его старшим братом, и следует его царственному примеру во всем.

– То есть император Василий подражает ромейскому императору?

– Не совсем так, – поморщился мой учитель. – Скорее, император Василий признает правильность ромейского устройства и по воле бога устанавливает такой же порядок в Трапезунде.

Наша галера пришла в движение. Неспешно она вошла в бухту и пришвартовалась напротив людей, что ожидали нас на берегу.

Из покоев, что располагались в кормовой части галеры, появилась ромейская принцесса в окружении своей свиты. Невысокая и очень миниатюрная девушка была одета в тунику из тончайшего шелка цвета порфиры[25], богато расшитую по вороту, рукавам и подолу каймами из золота и драгоценных камней, а на ее плечах красовалась легкая полупрозрачная палла[26] красного цвета. В уши Палеологини были вдеты массивные серьги из крупного жемчуга, а на голове сверкала золотая диадема с крупными рубинами грушевидной формы.

На миловидном округлом личике принцессы читалась несвойственная для столь молодой особы решительность и уверенность, граничащая с высокомерием. Мне показалось, что Палеологиня не испытывает ни малейшего страха перед тем, что уготовила ей судьба в чужой стране. Всего на какое-то мгновение девушка остановилась у трапа корабля, глубоко вздохнула и, только выше вздернув свой изящный носик, гордо зашагала в направлении встречающей ее на берегу толпы.

За принцессой последовало ее ближайшее окружение: высокие придворные чины, посланные императором Андроником для почетного присутствия и формального заверения брака его дочери с правителем Трапезунда, а также личные телохранители принцессы, пара священников и девушки-прислужницы. Одна из них, темноволосая девушка, одетая в длинную тунику светло-голубого оттенка, приветливо улыбнулась мне.

Я знал темноволосую красавицу. Девушку звали Элени. Смутившись от ее неожиданного внимания, я по-дурацки широко улыбнулся девушке в ответ и тут же почувствовал, как приятное волнение охватывает меня, а мои щеки начинают предательски краснеть.

Следуя за свитой ромейской принцессы, мы с Ливадином сошли на берег. Мать императора Василия, деспина Джиаджак, спешилась и, сделав несколько энергичных шагов навстречу Палеологине, заговорила с ней низким грудным голосом:

– Благородная принцесса Ирина Палеологиня, дочь могущественного василевса и автократора[27] славной в веках Ромейской империи Андроника Палеолога, я, мать великого императора и автократора всей Анатолии, Иберии и Ператеи, Василия Великого Комнина[28], приветствую тебя! – и деспина Джиаджак склонила свою голову, а ее люди преклонили колени.

– Достопочтенная деспина Джиаджак, мать знаменитого и славного своими подвигами великого императора и автократора всей Анатолии, Иберии и Ператеи, Василия Великого Комнина, – отвечала принцесса немного детским, но уверенным голосом, – благодарю тебя за почет и уважение, оказанное мне при встрече. – И Палеологиня слегка наклонила свою голову вперед, а мы все, стоящие за ее спиной, опустились на колени. – Мой отец, да дарует Господь ему многие лета, отдает меня, его единокровную дочь, твоему сыну, императору Василию и благословляет союз Константинополя и Трапезунда!

– Да будет священ этот союз! – воскликнула деспина Джиаджак и вскинула обе свои руки к небу.

Жест матери императора Трапезунда стал сигналом для ее свиты, и из-за спины деспины послышались громкие и ровные восклицания:

– Слава императору Василию! Слава василевсу Андронику! Многие лета! Многие лета! Многие лета[29]!

После официального приветствия для ромейской принцессы подвели белую лошадь. Точно такую же, какая была у деспины Джиаджак. Обе женщины сели на лошадей и, возглавляя шествие, неторопливо направились в сторону Цитадели.

Мы с Ливадином пристроились почти в самый конец длинной пешей процессии и, пройдя через большие металлические ворота, оказались в Нижнем городе. По обеим сторонам дороги нас встречали простые одно- и двухэтажные жилые дома, построенные из серого камня и изрядно потемневшего от сырости и влаги дерева. Жители города стояли на разных частях дороги и радостно махали нам руками, не забывая выкрикивать приветствия ромейской принцессе и желать «многие лета» своему императору.

Миновав очередные ворота, мы вступили в Средний город. Перед нашими взорами предстала прекрасная каменная церковь с огромным золотым куполом, увенчанным большим греческим крестом[30]. Церковь носила название Пресвятой Богородицы Златоглавой и являлась одной из наиболее почитаемых в Трапезунде. С восхищением уставившись на блестящий купол церкви, я невольно подумал о том, что золото в Трапезунде все-таки имеется, хотя улиц, мощенных драгоценным металлом, как в Константинополе меня уверяли паломники, я пока не увидел.

Далее дорога становилась все более неровной и резко уходила по холму вверх. Мы с Ливадином приступили к подъему в крепость, и мой учитель напряженно запыхтел.

Сквозь узкие и низкие ворота, совсем непохожие на официальный вход в императорскую резиденцию, мы вошли в Цитадель. На дворцовой площади толпились люди, шедшие в пешей процессии впереди нас. Они заполняли все пространство перед дворцом, который располагался вдоль западной стены крепости и представлял собой настоящий архитектурный ансамбль, состоящий из нескольких двух-, трех- и даже четырехэтажных каменных зданий, соединенных между собой при помощи длинных лестниц и широких террас каким-то чрезвычайно хитроумным способом. Скажу честно, что такой замысловатой постройки мне прежде никогда не доводилось видеть.

На высоком крыльце в обрамлении колонн из белого мрамора я увидел деспину Джиаджак, которая почти сразу скрылась в стенах дворца. Без промедления за женщиной потянулась длинная вереница разодетых в шелка и золото важных императорских чиновников.

– Где же император Василий? Учитель, я его не вижу, – вновь пожаловался я Ливадину.

– Сожалею, Филат, но мы пришли слишком поздно. Предполагаю, что василевс уже встретил свою невесту и сопроводил ее во дворец, – со слабо скрываемым разочарованием в голосе объяснил мне Ливадин.

– И мы тоже пойдем во дворец, чтобы увидеть там императора Василия и ромейскую принцессу?

– Я рассчитываю сегодня же поприветствовать императора Василия лично и будем надеяться, что он выполнит все, данные мне обещания.

Из рассказов Ливадина мне было известно, что император Василий предложил моему учителю какую-то почетную должность при своем дворе. Какую именно, я не знал. Подозреваю, что не ведал этого и сам Ливадин или, может быть, по какой-то причине не говорил мне.

Я искренне верил, что на новом месте мой учитель получит важную службу. А я, став его помощником, буду настолько хорошо исполнять свои обязанности, что император Трапезунда непременно оценит мои усилия и наградит должностью, которая принесет мне множество удивительных приключений и позволит разбогатеть.

Внезапно вход во дворец перегородила императорская стража. Люди, что собрались на дворцовой площади, заметно приуныли. Еще немного потоптавшись, они неохотно потянулись к выходу из Цитадели.

Я предположил, что все пришедшие на дворцовую площадь, ожидали подарков от императора и праздничного угощения. Именно так было принято в торжественных случаях в Константинополе. Однако ничего подобного не произошло. Прибытие ромейской принцессы в Трапезунд ограничилось праздничным шествием по городу и пиром во дворце, на который нас с Ливадином никто даже не думал пригласить. При этих мыслях мой живот предательски заурчал, и я ощутил сильный голод.

Впрочем, всех прибывших из Константинополя никто не оставил неприкаянно стоять на дворцовой площади. Когда праздный народ рассеялся, то к нам приблизился один из императорских слуг. Молодой и важный мужчина попросил следовать за ним для того, чтобы показать места, отведенные нам для ночлега.

Так мы с Ливадином вместе с несколькими нашими попутчиками, в основном священниками и служащими императорской канцелярии, оказались на конюшне, расположенной напротив парадного входа во дворец. Именно здесь императорский слуга остановился и указал нам на просторное помещение, что располагалось над стойлами лошадей.

– Возмутительно! Подумай, грешник, какое страшное беззаконие ты творишь! – выкрикнул самый толстый из священников, который углядел в предложенном для ночлега месте проявление страшного неуважения к себе и своему священному сану.

– Другого места в Цитадели нет, – несмотря на угрозы, продолжал оставаться непреклонным императорский слуга. – Вам, господа, оказали большую честь, что позволили остаться и заночевать в стенах Цитадели. Как правило, все гости императора сами заботятся о себе и ищут постой в Нижнем городе.

Несмотря на продолжавшиеся недовольные перешептывания священников, дальнейших пререканий с императорским слугой не последовало. Приближалась ночь, и никому из прибывших в Трапезунд не хотелось остаться в новом городе без крыши над головой.

Я схватил свой вещевой мешок, что был доставлен с корабля вместе с багажом ромейской принцессы, и первым забрался по хлипкой деревянной лестнице наверх. Помещение над конюшней показалось мне вполне сносным для того, чтобы провести в нем ночь. Оно было вместительным и чистым, а дощатый пол, на котором беспорядочно лежали набитые соломой тюфяки, был устлан хорошо просушенным душистым сеном.

Дворцовые слуги принесли горячей воды для умывания, а также вино и в достатке еды: пшеничных лепешек, твердого сыра и теплой жареной телятины.

– Здесь не так плохо, господин, – заметил я, жадно набивая свой желудок едой.

– Безобразие, Филат! Как они посмели разместить нас на конюшне! – никак не успокаивался Ливадин. – Завтра я поговорю с императором Василием, и он обязательно устранит сие страшное недоразумение!

Я же был сыт и доволен. Растянувшись на мягком соломенном тюфяке, я закрыл глаза и мгновенно провалился в глубокий безмятежный сон.

Проснулся я ранним утром следующего дня. Оглядевшись, я увидел, что наши попутчики с корабля по-прежнему крепко спят, а вот лежак Ливадина пустует.

С осторожностью я спустился вниз и, выглянув из ворот конюшни, увидел своего господина. Ливадин стоял на парадном крыльце, ведущем во дворец, и разговаривал с императорскими стражниками. Догадавшись, что мой учитель с самого утра пытается получить аудиенцию у императора Василия, я мысленно пожелал ему удачи.

За моей спиной послышалось бодрое лошадиное ржание. Я обернулся, с любопытством разглядывая императорскую конюшню. Стойла лошадей оказались расположены только на одной ее стороне, а именно там, где конюшня вплотную прилегала к восточной крепостной стене Цитадели. Неспешно я двинулся мимо лошадей, которые живо мотали своими головами, как будто приветствуя меня.

Невольно я вспомнил о своем отце. В нашем доме, который располагался в пригороде Константинополя, тоже была конюшня. Однако к моменту, когда я стал достаточно взрослым, чтобы запомнить хоть что-нибудь, в ней оставались всего-навсего две рыжие клячи, которые мало походили на настоящих лошадей.

Кони императора были совсем другими: породистыми, сильными и красивыми. Поневоле я залюбовался ими. Гнедые, вороные, серые: шкура лошадей ослепительно блестела и искрилась в лучах солнечного света, обильно проникавшего в конюшню сквозь щели деревянных стен.

В самом большом стойле, будто специально отделенном от всех остальных, я увидел крупного вороного жеребца с длинной пепельно-черной гривой. Он был мощный, с развитой грудной клеткой и мускулатурой. Конь мордой потянулся ко мне, и я медленно протянул к нему свою руку.

– Осторожно, господин, – раздался голос за моей спиной. – Маргос[31] – боевой конь императора. Он кусается.

Мне едва удалось одернуть руку, прежде чем Маргос действительно попытался ухватить меня за палец. Жеребец недовольно фыркнул и отвернулся, потеряв ко мне всякий интерес.

Я обернулся к говорящему. Передо мной стоял парень примерно моего роста, но намного шире в плечах. Он был загорелый и с глубоко посаженными глазами, над которыми нависали густые, сросшиеся на переносице брови. Все во внешнем облике парня выдавало в нем потомка горцев, которые, как я узнал немногим позже, исконно жили в горах к востоку от Трапезунда.

– Маргос обучен атаковать врага, – пояснил мне загорелый парень.

– Но ведь я ему не враг, – искренне возмутился я.

– Маргос тебя не знает, господин, – добродушно улыбнулся мне потомок горцев. – Меня зовут Агван. Я – помощник конюха.

– Филат, – назвал я конюху свое имя. – И прошу тебя, не называй меня господином.

Агван кивнул, как мне показалось, с облегчением, потому как я не оказался важным и напыщенным молодым господином, которому непременно следует во всем угождать.

– Ты приехал из Константинополя? – догадался парень и без малейшего стеснения принялся меня расспрашивать. – Я видел вчера ромейскую принцессу. Она такая молодая. Сколько ей лет?

– Тринадцать, – ответил я, отметив простую и бесхитростную речь своего нового знакомого, которому явно не приходилось просиживать многие годы за нудным учением, как мне.

– Я думал, что принцессе не больше десяти, – растерянно почесал затылок Агван.

Такова была ромейская традиция. Брачный возраст девушек начинался в тринадцать лет, но принцесс, в соответствии с политическими замыслами их царственных отцов, могли выдавать замуж и в более раннем возрасте. При этом женихами часто становились взрослые мужчины, которые иногда были в несколько раз старше своих невест.

– Принцесса намного взрослее, чем может показаться на первый взгляд, – заметил я конюху, вспомнив, как решительно девушка вчера спускалась с трапа корабля, прибыв в незнакомый ей город. – А император Трапезунда разве не молод и нехорош собой?

– Император Василий – самый храбрый и великодушный правитель из всех. Но я не знаю, сколько ему лет.

Я подумал, раз мой учитель Ливадин является другом императора Василия, то они должны были быть примерно одного возраста. А значит, им обоим было около тридцати лет от роду.

– Мне доводилось слышать, что в городе Трапезунде есть улицы, вымощенные золотом и серебром, – решил я переменить тему и расспросить конюха о том, что меня интересовало намного больше, нежели возраст императора и его невесты.

– О нет, таких чудес у нас нет, – с ходу расстроил меня Агван.

– Получается, что в Трапезунде нет никаких удивительных богатств?

– Почему же, есть. Ты слышал о сокровище дракона?

– О сокровище дракона? – удивленно переспросил я. – Нет.

– С незапамятных времен в горах на севере жил настоящий, пышущий огнем, дракон, – не иначе как начал пересказывать мне Агван какое-то местное сказание. – А потом его убил отец нашего императора.

– И когда именно был убит дракон? – с сомнением в голосе поинтересовался я.

– Давно, очень давно, – заверил меня Агван – Еще до моего рождения. Лет так двадцать назад.

– Не так уж и давно, – усмехнулся я. – И что же, сокровище по-прежнему спрятано где-то в горах? Если так, то почему его никто не разыскивает?

– Дракон хранил свои богатства в тайном месте, и только тот, кто заслуживает сокровище дракона, сможет его отыскать, – само собой разумеющимся тоном сообщил мне Агван.

– Ты рассказываешь мне сказки для маленьких детей, – продолжил сомневаться я.

– Нет, я говорю сущую правду! Вот тебе крест! – не сдавался Агван и для пущей убедительности перекрестился три раза.

– Почему тогда отец императора Василия, убив дракона, не взял сокровище себе?

– Император был и так богат, – пожал плечами конюх. – Он хотел получить славу истребителя дракона, а не его богатства.

Я настолько увлеченно слушал историю Агвана о сокровище дракона, что не заметил, как на конюшню вернулся Ливадин.

– Вот ты где, мой мальчик! – окликнул меня учитель. – Мы с тобой отправляемся на прием к императору Василию! Иди за мной!

– Прямо сейчас? К императору? – разволновался я.

– Да, – подтвердил Ливадин, радостно сотрясая в своих руках несколько увесистых свитков. – И поторопись, Филат. Нельзя заставлять императора нас ждать.

Следом за Ливадином я вышел на дворцовую площадь. С удовлетворением я подметил, что сегодня мой учитель был бодр и весел, а от морского недомогания, которым он промаялся последние десять дней, не осталось ни единого следа. В глаза бросались лишь излишняя худоба Ливадина и бледность его лица, хотя, сколько я себя помнил, мой учитель всегда выглядел немного изможденным.

Поднявшись на высокое дворцовое крыльцо, мы свободно миновали стражников и вошли в просторный холл, стены которого подобно радужной мозаике были украшены пластинами из цветного мрамора и гранита. Один из императорских прислужников в темно-зеленом облачении, уже поджидал нас. Чинно раскланявшись с Ливадином, он, не мешкая ни минуты, повел нас по широкой каменной лестнице наверх.

Сначала мы оказались в большом холле, а затем в еще одной более просторной комнате и наконец вошли в поистине удивительное помещение. Пол этого зала был покрыт белоснежным мрамором, а крыша в форме купола имитировала небесный свод, украшенный искрящимися золотыми звездами. На стенах по обеим сторонам помещения перед нами предстала череда портретов, на которых были изображены правители Трапезунда во весь рост и в полном императорском облачении: дивитисии[32] с лоросом[33], короной с пендалиями[34] и царственными регалиями в руках.

– Император ожидает тебя, господин Ливадин, – объявил сопровождающий нас слуга, когда из украшенных искусной резьбой дверей вышел немолодой и плотно сбитый мужчина в бордовых одеждах. – Входи, господин, но твой мальчик должен остаться здесь.

Ливадин виновато посмотрел на меня, но не стал медлить и поспешно скрылся в дверях. Я же остался стоять в зале с портретами и звездами, несколько огорченный тем, что вновь не увижу правителя Трапезунда.

Мужчина в бордовом одеянии, что вышел от императора Василия, сначала стремительно прошел мимо меня, но потом вдруг остановился и обратился ко мне:

– Парень, ты прибыл вчера из Константинополя вместе с господином, что теперь находится на аудиенции у императора?

Я почтительно поклонился мужчине в бордовых одеждах. Чутье подсказывало мне, что он должен был быть каким-то важным господином при трапезундском дворе.

– Да, я прибыл вчера вместе с господином Андреем Ливадином на корабле принцессы Ирины Палеологини, – учтиво, по всем правилам отвечал я.

Подняв глаза, чтобы хорошенько изучить заговорившего со мной господина, я увидел широкое лицо с немного заостренным кончиком носа и короткой бородкой. Маленькие, глубоко посаженные глаза цепко и требовательно смотрели на меня, отчего мне сразу стало не по себе.

– Кто такой твой господин, что ему было отведено место на корабле ромейской принцессы?

– Господин Ливадин прибыл в Трапезунд по личному приглашению Его императорского Величества, властителя Трапезунда Василия, – подчеркнуто замысловато ответил я, точно так, как учил меня Ливадин.

– Чем именно твой господин занимался в Константинополе? – продолжил расспрос, более похожий на допрос, мой короткобородый собеседник.

– Господин Ливадин служил в императорском скриптории.

– И давно ты находишься в услужении у господина Ливадина?

– Мой отец Иоанн Серапул отдал меня в ученичество шесть лет назад.

– Серапулы – знатный константинопольский род, – удивил меня важный господин знанием моей родословной и посмотрел на меня с большим интересом. – Как тебя зовут, парень?

– Филат, то есть Феофилакт Серапул, – впервые запнулся я.

– И чему именно учит тебя твой господин и учитель?

– Арифметике и риторике, копированию рукописей и иноземным языкам, – начал старательно перечислять я.

– Знание иностранных языков – редкий и крайне полезный навык, – согласился суровый господин и заговорил со мной на неизвестном мне наречии, сплошь состоящим из каких-то резких и шипящих звуков.

На моем лице застыли недоумение и полнейшая растерянность. Тогда короткобородый господин принялся говорить со мной на вольгаре. Я отвечал уверенно, ведь у меня была хорошая практика с капитаном Джованни все те дни, что мы плыли из Константинополя в Трапезунд. Однако на этом требовательный господин не остановился и перешел на язык франков, которому, по указанию Ливадина, меня обучал один из писарей нашего скриптория в Константинополе. Я не был уверен в успешности тех занятий, так как мой тогдашний учитель сам плохо владел франкским языком. Впрочем, я смело отвечал на все вопросы важного чиновника в темно-бордовых одеяниях. Насколько мои ответы удовлетворяли требовательного собеседника, мне оставалось лишь догадываться, ведь его лицо оставалось непроницаемым для каких-либо эмоций.

– Знаешь ли ты, Филат, – после короткой паузы впервые обратился ко мне по имени важный господин. – В каком зале мы с тобой находимся?

– В императорской портретной галерее, – выпалил я наугад.

– Именно так, – подтвердил короткобородый господин. – По правую руку от меня изображены императоры, которые правили в Трапезунде, начиная с основателя династии Великих Комнинов, Алексея[35], и до нашего великого императора Василия, который своим бесстрашием и великодушием превосходит всех своих славных предков, – и с этими словами важный господин почтительно указал мне на изображение статного мужчины с черными усами и густой бородой. – По другую сторону от нас – императоры из династии Комнинов. Они предки императоров Трапезунда, которые царствовали в Константинополе много лет тому назад.

Безусловно, я знал о прославленной императорской династии Комнинов[36], что властвовала в Романии до того момента, как предатели из рода Ангелов[37] узурпировали власть в империи и отдали царственный город Константинополь на разграбление латинянам. Теперь же мне открылась связь правящей в Трапезунде династии Великих Комнинов со знаменитыми Комнинами, что главенствовали в прежние времена в Константинополе.

– Наш долг, – неожиданно повысив голос, продолжил говорить важный господин, – с усердием и старанием служить своим истинным императорам. Ты готов к этому, парень?

– Да, господин, – горячо согласился я.

– Похвально, – одобрил мой ответ короткобородый господин и, не сказав более ни единого слова, развернулся и пошел от меня прочь.

– Что за господин говорил со мной? – спросил я у слуги в темно-зеленом облачении, что продолжал неподвижно стоять у дверей, ведущих на аудиенцию к императору.

Тот вылупился на меня, как на глупца и полного идиота:

– С тобой изволил говорить великий логофет[38] Никита Схоларий, приближенный императора Василия и его правая рука, без участия которого в Трапезундской империи не принимается ни одно важное решение.

Я только открыл рот от удивления, как из дверей императорских покоев появился Ливадин. Мой учитель светился от радости, и я понял, что прием у государя Трапезунда прошел успешно. По пятам за Ливадином семенил немного сгорбленный седой старичок, который взирал на моего учителя с нескрываемым восторгом и обожанием.

– Филат, я получил назначение, – торжествующе сообщил мне учитель. – Император Василий пожаловал мне чин протонотария.

– И какую именно службу подразумевает твоя новая должность, господин? – спросил я, неотступно следуя за Ливадином и шустрым старичком.

– Темная ты голова, – шутливо пожурил меня Ливадин. – Теперь я главный писарь и хранитель императорского архива и библиотеки.

– Поздравляю, учитель, это большая честь, – отозвался я, пытаясь скрыть свое откровенное разочарование, ведь я надеялся, что моему господину поручат какую-то более значимую службу; а уехать так далеко от дома и ненавистного скриптория, чтобы снова сидеть в душной комнате архива или библиотеки и целыми днями скрипеть пером, показалось мне в высшей степени несправедливостью.

Между тем старичок, которого, как выяснилось, звали Иова, привел нас в одну очень большую комнату, что буквально утопала в бесчисленном количестве стеллажей и ящиков со свитками, бумагами и другой архивной всячиной. Кроме того, в комнате стояло несколько столов, половина из которых была занята писарями: двумя молодыми парнями и одним мужчиной с седой прядью в волосах.

– Вот наша канцелярия, господин Ливадин, – гордо объявил старичок Иова и, обращаясь к озадаченным лицам писарей, добавил с благоговением. – Перед вами – господин Андрей Ливадин, ученый муж, который прибыл к нам из Константинополя! Наш владыка, великомудрый император Василий, назначил его руководить архивом, библиотекой и всеми нами!

В ответ на почтительные слова Иовы мой учитель произнес приветственную речь, которую он составил заранее в соответствии со всеми правилами риторики, чем встревожил и так изрядно взбудораженных писарей. И только Иова, кажется, пришел в еще больший восторг от высокопарных слов Ливадина.

Довольный произведенным им эффектом, Ливадин решил немедленно осмотреть все вверенные ему помещения. Мне же ничего не оставалось, как обреченно отправиться следом за своим господином. Все мои надежды и мечты, которые я связывал с прибытием в Трапезунд, рухнули в одночасье. От осознания этого мне вдруг стало горестно и грустно.


Глава 3. Подарок для принцессы

Вечером того же дня мне выделили комнату, которая находилась на верхнем этаже здания архива и библиотеки. Комната оказалась небольшой, но опрятной и по-простому обставленной всем необходимым. Наличие двух кроватей и такого же количества столов и стульев навело меня на мысль о том, что располагаться я здесь буду не один. Точнее говоря, кто-то уже живет в комнате, и меня к этому человеку подселили.

Я занял дальнюю кровать, которая показалась мне наименее обжитой. Переложив свои немногочисленные пожитки в пустой, грубо сколоченный деревянный сундук, я растянулся в полный рост на набитом старым сеном матрасе и почти мгновенно погрузился в сон.

Проснулся я от робкого стука в дверь. Молодой слуга, мальчик лет восьми, принес мне завтрак[39]: жареную рыбу, горячий пшеничный хлеб, пару груш и кувшин с разбавленным, невероятно кислым вином.

Быстро позавтракав, я спустился в архив. Мой учитель гордо восседал за центральным письменным столом. С неподдельным увлечением он рылся в куче бумаг и изредка спрашивал о чем-то у старика Иовы, который старательно пучил глаза и одобрительно кивал в ответ на каждую реплику Ливадина.

Писари в канцелярии еще не появились, и я решил отправиться прямиком в библиотеку. Там мне учитель выделил вчера красивый дубовый стол якобы для того, чтобы я смог продолжить свое, прерванное переездом в Трапезунд, обучение.

К моему удивлению, библиотека мне понравилась. Огромная комната выходила своими широкими окнами во внутренний двор Цитадели и была сосредоточием простора и света. Изысканные фрески на стенах помещения изображали библейские сцены, а бесчисленные ряды книг и свитков в резных полках императорской библиотеки были обрамлены панелями с изображениями удивительных животных и диковинных растений.

Особенно мне приглянулись гигантские по своим размерам географические карты. Я взял одну из них и разложил на своем столе. С любопытством я принялся рассматривать территорию Трапезундской империи и всех прилегающих к ней земель. Без большого труда я отыскал на карте город Трапезунд и мой родной, но теперь такой далекий Константинополь.

Заслышав легкий шорох впереди себя, я поднял голову и увидел Элени. Девушка стояла по другую сторону стола и, застенчиво улыбаясь, наблюдала за моими действиями. Встретившись со мной глазами, Элени тихонько хихикнула, и я почувствовал, как мои щеки начинают заливаться краской.

Элени представлялась мне самой прекрасной девушкой из тех, что я встречал. Темные волосы Элени были собраны плавными морскими волнами на затылке, а на ее плечи свободно ниспадали несколько непослушных прядей. Большие и выразительные глаза цвета спелой оливы всегда смотрели открыто и жизнерадостно, а ровная белозубая улыбка в сочетании со звонким смехом каждый раз отчего-то заставляла трепетать мое сердце.

– Что это у тебя такое? – указала Элени на огромную карту, лежащую на моем столе.

– Карта, – промямлил я и продолжил говорить все так же сбивчиво. – Географическая карта Трапезундской империи… очень большая географическая карта Трапезундской империи…

– Ты ее изучаешь? Но для чего?

– Мне хочется узнать побольше о том месте, в котором мы сейчас с тобой находимся, – все-таки сумел я собраться с мыслями и объяснил Элени свое нынешнее занятие как можно более серьезным и ровным голосом.

– О, как интересно! – искренне восхитилась девушка и указала своим изящным пальчиком на обозначение «Трапезунд». – Получается, что мы находимся здесь, да?

– Точно, – подтвердил я и, повинуясь какому-то таинственному внутреннему порыву, медленно придвинул свою руку ближе к пальцам Элени и едва коснулся их.

– Ой! – произнесла девушка, и я испугался, что непреднамеренно обидел ее. – Я пришла по поручению принцессы. Она желает тебя видеть.

– Принцесса отправила тебя за мной? – удивленно переспросил я.

– Да, – подтвердила девушка. – Принцесса хочет услышать окончание той замечательной истории об отважном муже по имени Одиссей, которую ты начал рассказывать нам на корабле по дороге в Трапезунд, но так и не закончил.

– И тебе тоже понравилась поэма об Одиссее? – непременно решил разузнать я.

– Конечно, ведь эта твоя история, Филат, самая увлекательная из всех, что я когда-либо слышала, – только шире улыбнулась мне девушка.

Все было очень просто. Скука морского путешествия из Константинополя в Трапезунд привела к тому, что Ливадин поручил мне развлекать ромейскую принцессу в качестве рассказчика. Благодаря особенностям моей памяти я дословно помнил множество историй и рассказов, то есть все, что я когда-либо слышал или читал в книгах. Кроме того, Ливадин отчаянно пытался обучить меня искусству декламации и счел долгое морское путешествие подходящим моментом для подобной практики.

По научению священников начать мне пришлось с пересказа ромейской принцессе и Элени жития святых, а именно жизнеописания нескольких несчастных женщин, которые сурово пострадали за свою веру в Иисуса Христа: их то жгли на костре, то выкалывали им глаза, то сдирали с них живьем кожу. Честно говоря, я лично находил такие истории не столько поучительными, сколько по-настоящему жуткими для ушей двух девушек, однако сопротивляться указаниям церковников никак не мог.

Только после того, как священники ослабили свой контроль и поверили в мою благонадежность, я позволил себе рассказать принцессе и Элени несколько веселых и поучительных басен Эзопа, чем вызвал первые радостные улыбки и искренний смех на девичьих лицах. Полностью осмелев, я решился декламировать поэму знаменитого древнегреческого поэта Гомера под названием «Одиссея». Прекрасно понимая, что завершить монументальное произведение за оставшееся время в пути мне не удастся, я надеялся вызвать интерес у Элени для того, чтобы по прибытии в Трапезунд иметь возможность досказать девушке о том, как Одиссею удалось вырваться из плена нимфы Калипсо и после многих лет странствий вернуться на остров Итака к любимой жене Пенелопе. О том, что и принцесса захочет узнать окончание полной невероятных приключений истории, я тогда даже не подумал.

– Мне нужно предупредить господина Ливадина, – выдавил я, готовый последовать за Элени куда угодно.

– Пожалуйста, не делай этого. Просто пойдем со мной. Твой господин, как священник, способен испортить любое веселье, – с наигранным укором посмотрела на меня девушка.

Я последовал за Элени. Девушка уверенно повела меня по дворцовым коридорам. После этого, поднявшись по длинной лестнице наверх, мы, никем не замеченные, миновали несколько богато украшенных залов и оказались в небольшом саду, разбитом на дворцовой крыше. Пройдя мимо живописного фонтанчика с фигурой женщины, что держала кувшин над своей головой, мы вошли в комнату и остановились.

Плавным движением руки Элени попросила соблюдать тишину и оставила меня одного в незнакомой комнате. Я осмотрелся. Комната была обставлена с кричащей роскошью, способной поразить любое, даже самое смелое воображение. Стены, окна и двери вокруг меня были увешаны дорогими шелковыми и парчовыми тканями, а мраморный пол устилали яркие по цветовой гамме и мягкие на ощупь персидские ковры. Резная мебель: столы, стулья, кресла, сундуки и огромный диван, утопающий во множестве подушек разных форм и размеров, были инкрустированы драгоценными металлами и редкими породами камней.

Только теперь ко мне пришло осознание того, что я нахожусь на женской половине дворца в покоях ромейской принцессы и, судя по всему, тайно. Невольно я вздрогнул. Я не был евнухом и становиться им в случае, если меня здесь обнаружат, не собирался. Словно загнанный в ловушку зверь, я начал прислушиваться к каждому звуку, нервно теребя рукав своей одежды.

Вдруг на пол упала бусина, пришитая к рукаву моей туники, а за ней – еще одна. Обе бусины ударились о мраморный пол, издали приглушенный, надтреснутый звук и закатились под большой, окованный серебром сундук, стоящий на высоких резных ножках справа от меня. Недолго думая, я нырнул вниз, и в момент, когда было почти дотянулся до самой крупной из бусин, до меня донеслись чуть слышные шаги и негромкие голоса. Не желая обнаружить себя в месте, где меня ни при каких обстоятельствах быть не должно, я быстро перевернулся на бок и отполз за ширму, которая стояла в двух шагах от злосчастного сундука.

Я замер. Мое сердце бешено колотилось.

Ровный голос кого-то из слуг принцессы, может быть, даже евнуха, судьбы которого я так жаждал избежать, становился все более громким, и я сумел расслышать последние, произнесенные им слова:

– Господа, соблаговолите ожидать в гостевой комнате. Ее Высочество милостиво приняла вашу нижайшую просьбу об аудиенции и скоро выйдет к вам.

Услышав звук удаляющихся шагов, я осторожно выглянул из своего укрытия. Двое мужчин, одетые в длинные кафтаны черного и темно-синего цвета, стояли ко мне спиной. Тот, что был в черном одеянии, держал в руках красивую серебряную шкатулку, которую, как только слуга принцессы удалился из комнаты, он положил на маленький стол возле себя. Бережно откинув крышку, мужчина достал чашу, которая показалась мне не иначе как истинным произведением искусства.

Чаша напоминала кубок или даже церковный потир[40], используемый священниками при совершении таинства евхаристии[41]. Чаша была сделана из чистого золота, украшена изящной филигранью[42] и несколькими крупными сапфирами и изумрудами. Я чуть было не ахнул от восхищения, но вовремя спохватился и не издал ни единого звука, способного выдать мое присутствие в комнатах ромейской принцессы.

Гости Палеологини негромко заговорили между собой, и я услышал, что свою беседу они ведут не на греческом языке. С изумлением для самого себя я обнаружил, что понимаю их речь. Мужчины говорили на языке Хорци[43] – рослого немолодого воина родом из Гурии, местечка где-то в Грузии, которого Ливадин в свою бытность налоговым чиновником в Константинополе нанял, для собственной охраны.

– Чаша великолепна, Георгий, как ты мне и говорил! – произнес мужчина в темно-синем кафтане.

Гость Палеологини развернулся ко мне в профиль, и я увидел пожилого человека, можно сказать, почти старика с большим и немного крючкообразным носом.

– Так и есть, мой дорогой Малхаз[44], – согласился второй из мужчин, что продолжал стоять ко мне спиной. – Эта чаша есть не что иное, как великолепнейший из даров, достойный царей и императоров. Ромейская принцесса будет не в силах устоять перед чудесной чашей и не посмеет отказаться от нашего роскошного подарка.

– Однако чаша слишком дорого нам обошлась, – ворчливо заметил старик.

– Что поделаешь, Малхаз. Разве людям не всегда приходится платить за свои желания? А нынешнее наше намерение настолько важно, что будет грех не заплатить за него такую высокую цену.

– Твоя правда, – не медля ни секунды, ответил старик. – Значит, ты, Георгий, сделал все в точности так, как мы с тобой обговорили?

– Да, мой дорогой друг. Чаша полностью подготовлена для нашей цели.

– Невероятно прекрасная вещь, – кажется, с сожалением, что с чашей все-таки придется расстаться, продолжал сокрушаться Малхаз.

– До смерти прекрасная!

– И какой же яд использовал колдун Гоча[45] в этот раз? – задал старик своему приятелю вопрос, от которого у меня резко перехватило дыхание.

– Яд горной гадюки с примесью чего-то еще. Ты ведь знаешь, что колдун не любит раскрывать своих секретов, – ответил мужчина по имени Георгий и продолжил свой рассказ: – Гоча покрыл чашу тонким слоем яда изнутри. Посмотри, он совершенно незаметен для глаза. Как только жидкость попадет в чашу, яд бесследно растворится в ней. Палеологиня выпьет из чаши и умрет быстро, почти не испытывая мучений.

– Будем милосердны к девочке, – неприязненно скривился старик Малхаз.

– А ты знаешь, мне даже немного жаль ромейскую девчонку, ведь она – невинное дитя, что играет роль, отведенную ей безжалостным отцом.

– Невинных детей у Палеологов не бывает. Они с молоком матери впитывают всю жестокость и лицемерие своего рода, – прорычал старик, у которого не иначе как были личные счеты к императору Андронику.

– Конечно, Малхаз, я понимаю, что эта жертва необходима. Дело давно решенное, и нам с тобой остается лишь в точности выполнить свою часть сделки.

Послышались шаги и чьи-то, пока невнятные, голоса. Одно мгновение, и из-под струящегося слоя бордового шелка в противоположенной стороне комнаты появилась принцесса в бирюзовом облачении и золотой диадеме на голове, которая по своей форме напоминала ветвь настоящего лавра. Принцесса гордо шествовала в сопровождении Элени, которая с явной тревогой оглядывалась по сторонам, вероятно, в поисках меня. Следом за девушками в комнату вошел суровый короткобородый господин по имени Никита Схоларий, которого я вчера впервые повстречал в портретной галерее у покоев императора Василия. Непроизвольно я пригнулся намного ниже к мраморному полу и далее слушал лишь голоса всех присутствующих в комнате Палеологини.

– Достопочтенные господа и дорогие гости из славных земель Гурийского княжества, приветствую вас! – торжественно прозвучал голос с детскими нотками, в котором я узнал ромейскую принцессу.

– Нам доложили, – подхватил речь ромейки мужской голос, который, несомненно, принадлежал Никите Схоларию, – что наши верные друзья из Гурии, господин Малхаз и господин Георгий, желают преподнести достопочтенной принцессе по случаю ее бракосочетания с великим императором и автократором Трапезунда некий невероятно редкий дар.

– Прекрасная и высокородная принцесса, – заговорил голос, который принадлежал пожилому мужчине в темно-синем кафтане, но звучал уже по-гречески. – Благодарим тебя за честь лицезреть твою неземную красоту и благоговейно склонять перед тобой колени.

– Позволь нам, твоим ничтожным и верным слугам, – после небольшой паузы, вызванной тем, что гурийцы с шумом опустились на колени, продолжил голос, принадлежащий второму, более молодому из гостей, – поздравить тебя, принцесса, с грядущим великим событием и преподнести тебе наш скромный дар.

Я не удержался и с опаской выглянул из своего укрытия. Мужчина в черном облачении по имени Георгий, который, как оказалось, был обладателем густой черной бороды, протянул Палеологине прекрасную золотую чашу.

– Господин Малхаз и господин Георгий, до чего чудесный дар! Благодарю вас! Чаша воистину великолепна! Я прежде никогда не видела столь неземной красоты! – восторженно произнесла Палеологиня и, охотно взяв дарственную чашу в руки, принялась ее рассматривать.

– Эта чаша наидревнейшей работы, – заметил Малхаз приторно-сладким голосом. – По старинной легенде она принадлежала императрице Минервине, супруге прославленного в веках, святого императора Константина[46].

– Невероятно щедрый дар, господа! – одобрительно вставил Никита Схоларий.

– Легенда гласит, моя госпожа, – продолжил говорить старик Малхаз, обращаясь к принцессе мягко и ласково, – императрица испила из этой чаши накануне своей свадьбы с императором Константином и в ту же ночь зачала сына и будущего наследника престола.

Подобное свидетельство о Константине Великом и его первой супруге мне не было известно, хотя я живо интересовался жизнью знаменитого императора и рьяно изучал все, что попадалось мне на глаза в стенах константинопольского скриптория. Именно поэтому у меня не было сомнений в том, что старик Малхаз беззастенчиво врет. По неизвестной мне причине он намеревался отравить Палеологиню. А для того чтобы значительно облегчить себе задачу, гуриец, по всей видимости, сам сочинил нелепую сказочку о супруге императора Константина, которая должна была окончательно убедить принцессу испить из подаренной гурийцами отравленной чаши.

Испытывая несказанно сильное возмущение, я резко позабыл обо всех своих опасениях и страхах. Мне нужно было действовать, причем немедленно. На свой страх и риск я вышел из-за ширмы.

– Нет, принцесса, нет! – прокричал я. – Чаша в твоих руках отравлена, не прикасайся к ней!

Все присутствующие в комнате повернулись в мою сторону и в полном недоумении уставились на меня. Мое появление получилось, мягко говоря, неожиданным и крайне эффектным.

– Что это за малец? Откуда он здесь взялся? – первым обрел голос старик Малхаз.

– Повтори еще раз, парень, что ты сказал? – сурово потребовал у меня Никита Схоларий.

– Чаша гурийцев отравлена, господин, – настаивал я на своем, а затем обратился к Палеологине. – Ваше Высочество, умоляю, не трогай ее!

Ромейская принцесса вышла из оцепенения, охватившего ее после моего неожиданного появления и крайне смелого заявления. Громко вскрикнув, девушка бросила чашу на пол. Однако Никита Схоларий проявил невероятную реакцию и на лету поймал подарок двух гурийцев. Аккуратно взяв чашу двумя пальцами правой руки, императорский чиновник вновь обратился ко мне:

– Скажи-ка мне, парень, что ты делаешь в покоях у Ее Высочества?

– Я, я… ничего… – растерянно пролепетал я, откровенно не зная, как мне ответить на столь простой и закономерный вопрос великого логофета.

– Этот лживый малец – вражеский шпион! Он тайно проник в покои Ее Высочества и замышлял неладное супротив дочери ромейского императора! Охрана, схватите его! – неистово закричал старик Малхаз.

– Нет, я вовсе не шпион, – начал неумело оправдываться я, придя в ужас от страшных обвинений старого гурийца.

– Стража! Скорее сюда! – не думал слушать мои оправдания жестокий Малхаз.

– Господин Филат не шпион. Он пришел… – предприняла робкую попытку защитить меня Элени, но осеклась и принялась бесцеремонно дергать ромейскую принцессу за рукав ее шелковой туники.

В гостевую комнату вбежали трое телохранителей принцессы и принялись больно заламывать мне руки за спиной.

– Сейчас же отпустите его! – заговорила принцесса. – Господин Филат не преступник. Он следовал приказу и явился сюда по моему требованию.

– Вот как? И для чего же ты, моя госпожа, призвала господина Филата в свои покои? – высказал свое искреннее недоумение Никита Схоларий.

– Господин Филат занимает часы моего досуга увлекательными и поучительными историями. Его отрекомендовал мне господин Ливадин, друг императора Василия, который прибыл в Трапезунд из Константинополя в составе моей свиты.

После приказа Палеологини ее телохранители освободили меня. На мгновение я почувствовал облегчение, ведь принцесса вступилась за меня и объяснила причину моего присутствия на женской половине дворца.

– Отчего же тогда столь благородный господин изволил прятаться от нас за ширмой? – с издевкой поинтересовался Малхаз, который даже не думал отступать от своих жутких обвинений.

– Если парень находится здесь по приказу Ее Высочества, то мы не вправе требовать от него дальнейших объяснений, – отмахнулся от гурийца Никита Схоларий. – Что намного важнее, так это почему он решил, что подаренная вами, достопочтенные господа из Гурии, чаша отравлена.

– Скажи нам, господин Филат, что именно тебе известно о подаренной мне чаше? – приказала Палеологиня слегка дрогнувшим голосом.

– Перед самым твоим приходом, госпожа, гурийские гости говорили о том, что они намеренно отравили дарственную чашу, чтобы с ее помощью лишить тебя жизни, – объяснил я, указывая пальцем на двух гурийцев.

– Здесь кроется заговор! Этот малец – лгун и нечестивец! Он врет тебе, принцесса! – в панике закричал Малхаз, а второй гуриец по имени Георгий внезапно ринулся в мою сторону.

– Я говорю истинную правду! – отчаянно выкрикнул я, когда более молодой гуриец схватил меня за шиворот.

– Господин Георгий, отпусти парня! – скомандовал Никита Схоларий, а телохранители принцессы подоспели ко мне, чтобы помочь высвободиться из рук свирепого гурийца.

– Господа из Гурии говорили об отравленной чаше на своем родном языке. Они были уверены в том, что находятся в комнате одни, и никто не может слышать их речи, – продолжал докладывать я.

– А ты, выходит, знаешь их язык и понял все то, о чем они между собой разговаривали? – сделал верный вывод Никита Схоларий.

Я кивнул великому логофету в знак своего полного согласия.

– Вздор и злостная клевета! – зло заявил старик Малхаз. – Этого малолетнего изменщика следует вздернуть за его лживый и поганый язык прямо сейчас!

– Господин Филат не изменщик! – с волнением выкрикнула Элени.

– Я знаю господина Филата как своего верного слугу, – поддержала свою прислужницу Палеологиня.

– Тогда, ваше Высочество, нам следует выслушать мальчишку до конца, – нарочито спокойным голосом проговорил Никита Схоларий, почтительно обращаясь к ромейской принцессе. – Если выяснится, что он врет и оговаривает двух знатных господ из Гурии, то мы без промедления повесим его на дворцовой площади Цитадели. Итак, что еще ты слышал, парень?

– Господа из Гурии сказали, что по их приказу колдун по имени Гоча покрыл внутреннюю поверхность чаши ядом горной гадюки. Если налить жидкость в чашу, то она впитает яд, и тот, кто выпьет содержимое чаши, умрет быстро и почти без мучений, – кратко передал я суть услышанного, пытаясь всячески отгонять мысли о расправе, которую мне посулил Никита Схоларий в случае моего вранья.

– Если верить твоим словам, то эти двое замышляли отравить принцессу? – уточнил великий логофет, а Палеологиня нервно вздрогнула.

– Я, господин, передаю лишь то, что слышал от гурийских господ своими собственными ушами, – без колебаний подтвердил я предположение императорского чиновника.

– Ложь! Самая гнусная ложь, которую мне когда-либо доводилось слышать! Мы без промедления оповестим императора Василия о заговоре против нас, его вернейших слуг! Василевс Трапезунда защитит нас от мерзкой клеветы и полнейшего произвола! – проревел гуриец Малхаз и предпринял попытку двинуться к выходу из покоев ромейской принцессы.

– Держите их обоих! – приказал Никита Схоларий охране Палеологини. – Если малец врет, как вы, господа, утверждаете, то вам ничего не грозит, а значит, не стоит так волноваться.

– А я верю господину Филату, – несмело заявила Элени, более обращаясь к Палеологине, нежели ко всем присутствующим в комнате.

– Великий логофет, мы должны как-то проверить слова господина Филата, – предложила принцесса, которая, как мне показалось, не желала верить в намерение двух гурийцев ее отравить.

– Я знаю один верный способ, моя госпожа, – с готовностью отозвался Никита Схоларий и без промедления наполнил дарственную чашу вином из кувшина, что стоял на ближайшем к чиновнику столе.

Элени громко ахнула, и я увидел, как девушка судорожно схватила ромейскую принцессу за руку, а Ее Высочество намного сильнее сжала ладонь своей подруги.

– Пей! – протянул Никита Схоларий чашу с вином старику Малхазу.

– Нет, – прохрипел тот, – я не могу! Это священный дар! Мои уста не смеют прикоснуться к нему!

– Принцесса, может быть, тебе стоит удалиться и не видеть малоприятного зрелища, которое теперь будет происходить? – немного с опозданием спохватился Никита Схоларий.

– Нет, – жестко отозвалась Палеологиня. – Я желаю остаться и узнать правду!

– Стражники, держите старика! Да покрепче! – приказал великий логофет телохранителям принцессы и принялся вливать содержимое чаши в рот Малхаза.

Старик начал брыкаться и попытался сплевывать вино. Тогда Никита Схоларий грубо запрокинул голову гурийца назад, и содержимое чаши потекло Малхазу прямо в рот.

Дарственная чаша стремительно опустела, и Никита Схоларий отступил. По его сигналу телохранители принцессы отпустили старика, который еще какое-то время, находясь в полном недоумении, смотрел, то на великого логофета, то на Палеологиню. И вдруг его лицо исказилось гримасой боли и ужаса, глаза выкатились наружу, а изо рта пошла пена с примесью крови и рвоты. Старик упал на пол, и его тело начало содрогаться в сильнейших судорогах. Не прошло и минуты, как старый гуриец испустил дух.

Второй заговорщик по имени Георгий не растерялся и предпринял попытку к бегству. Гуриец с жутким криком вырвался из рук стражника, пребывавшего в некоторой растерянности от происходящего в комнате принцессы, и двинулся по направлению к выходу в сад.

– Стража! Схватить его! Не дайте гурийцу уйти! – в гневе ревел Никита Схоларий. – Как поймаете, так бросьте его в катакомбы! Быстрее, пошевеливайтесь, болваны!

После того как второй заговорщик был схвачен и под конвоем выведен из покоев ромейской принцессы, великий логофет обратился к Палеологине:

– Вот, по твоему приказанию, моя госпожа, все и выяснилось. Заговорщики обнаружены и обезврежены.

Палеологиня отвела свой взгляд от мертвенно-бледного лица умершего страшной смертью старика Малхаза и с усилием выдавила из себя:

– Почему?

– Ответ на этот вопрос нам только предстоит найти, но я непременно разберусь в этом деле.

– Да, великий логофет, непременно разберись… – дрожащим голосом согласилась Палеологиня.

Не медля ни минуты, принцесса направилась прочь из злосчастной комнаты. А Элени, одарив меня своим прощальным, по-прежнему крайне испуганным взглядом, быстро последовала за своей госпожой.

Никита Схоларий сделал несколько шагов в мою сторону и цепко впился в меня своими маленькими колючими глазами. Я замер, пытаясь выдержать неприятный взор великого логофета, который, как мне показалось, пронзал меня насквозь.

– Для нас всех, Филат, большая удача, что принцессе вздумалось поиграть с тобой в прятки, – проговорил Никита Схоларий после небольшой паузы.

– Но мы с принцессой не играли ни в какие игры, – не понял я, что именно хочет сказать мне великий логофет.

– Нет, играли, – упорно продолжал настаивать Никита Схоларий. – Именно поэтому, спрятавшись за ширмой, тебе удалось подслушать важный разговор и раскрыть опасных заговорщиков, тем самым предотвратив страшное преступление. Ты меня понял?

– Да, господин, – безропотно принял я объяснение императорского чиновника о произошедших в покоях ромейской принцессы событиях.

– А теперь, Филат, ты вернешься к своим обычным делам. Выйдя из этой комнаты, ты забудешь обо всем, что здесь произошло. Ты более не вспомнишь и не заговоришь о случившемся с кем бы то ни было, если только я сам тебе этого не прикажу.

Я кивнул великому логофету, куда уж понятнее.

– Иначе, – и Никита Схоларий перевел свой колючий взгляд на тело мертвого старика Малхаза, – ты можешь сам оказаться на месте ничтожного предателя-гурийца.

Я вздрогнул. У меня не было ни вопросов, ни возражений. Единственное, чего мне хотелось, так это быстрее убраться из злосчастной комнаты и никогда вновь не видеть мертвенно-бледного лица старого гурийца со следами запекшейся крови и блевоты.

– Значит, мы с тобой пришли к соглашению, парень, ведь так? – зачем-то еще раз переспросил у меня Никита Схоларий. – Ступай, а я поразмыслю над тем, что мне с тобой делать дальше.

Последние слова великого логофета я предпочел пропустить мимо ушей и не воспринимать всерьез.

Кто-то из дворцовых слуг взялся сопроводить меня до дверей моей комнаты. Почти обессиленно я рухнул на свою кровать. Все произошедшее в покоях ромейской принцессы менее часа назад показалось мне чем-то нереальным и случившимся как будто не со мной.

Я закрыл глаза, ощущая непреодолимое желание забыться и провалиться в глубокую безмятежную тишину.


Глава 4. Возвышение

Я открыл глаза и прямо перед своим носом увидел лицо незнакомого мне человека. Это был парень приблизительно моего возраста, с густыми каштановыми волосами и большими серо-зелеными глазами, которые пытливо смотрели на меня в упор.

Не отвлекаясь на приветствие, парень заговорил со мной с явным вызовом в голосе:

– Мое имя Михаил Панарет. А ты кто такой и что делаешь в моей комнате?

– Приветствую тебя, Михаил Панарет, – немного сонно отозвался я, медленно осознавая, что наступило утро, и я умудрился проспать остаток вчерашнего дня и всю ночь. – Меня зовут Филат.

– Просто Филат? – выпрямившись в свой полный невысокий рост насмешливо переспросил у меня парень.

– Если тебе не нравится, то можешь называть меня господин Феофилакт Серапул, – съязвил я, понимая, что появился мой неуловимый сосед, который оказался не рад моему заселению в комнату.

– И откуда ты явился, господин Серапул? – недовольно фыркнул Михаил Панарет.

– Из Константинополя, – с таким же вызовом в голосе ответил я, ведь поддаваться и робеть перед своим соседом, кем бы он ни был, я не собирался.

– Я слышал, что три дня назад из Константинополя приехала ромейская принцесса – невеста императора Василия.

– Так и есть, – подтвердил я. – Я прибыл в Трапезунд на одном корабле с принцессой.

– Ладно, не обижайся, – неожиданно примирительным тоном отозвался мой новый сосед, а я несколько удивился такой резкой перемене, приготовившись в разговоре с ним отвечать колкостью на колкость.

– Мой отец служит при дворе в должности претора дима[47], – со значением сообщил мне Панарет.

Скорее всего, парень рассчитывал впечатлить меня подобным заявлением, но в те далекие времена я мало разбирался в иерархии придворных чинов Трапезундской империи, что, как выяснилось немногим позже, незначительно отличалась от иерархической лестницы Константинополя, знанием которой я в свои молодые годы также отчаянно пренебрегал. Единственным значимым титулом, способным по-настоящему меня впечатлить, вызвав смесь восхищения, страха и трепета, был императорский, так что у Михаила Панарета и его отца не было ни единого шанса.

– Моего отца заверили, что в этой комнате я буду жить один, – пояснил мне Панарет.

– Почему? Ты боишься других людей или стесняешься компании? – насмешливо осведомился я.

– Нет, но высокий статус моей семьи должен соответствовать… – замялся парень. – Вот какой чин, к примеру, имеет твой отец при дворе в Константинополе?

– Мой дед был мистиком[48] при отце нынешнего ромейского императора Андроника[49], – припомнил я, решив умолчать про своего отца, ведь он никогда не был императорским чиновником и всю свою жизнь лишь проматывал то огромное состояние, что оставил ему мой давно умерший родственник.

Панарет радостно улыбнулся, как будто заявление о высоком чине моего деда при императорском дворе в Константинополе более пятнадцати лет назад имело для него какое-то на редкость важное значение.

– Ну а пока мы с тобой, Михаил, сами не имеем придворных чинов, то вполне можем делить одну комнату на двоих, – весело заключил я, на что мой сосед вяло кивнул.

В дверь постучали. Вчерашний мальчик-слуга принес нам завтрак: чечевичную кашу с крупными кусками баранины, пару горячих пшеничных лепешек, яблоки и кувшин все того же кислого красного вина. От вида нашего завтрака мой сосед скривился, а я принялся жадно поглощать принесенную слугой еду. Только теперь я понял, насколько проголодался, ведь вчера за весь день мне пришлось обойтись одним, хотя и достаточно плотным, завтраком.

– Как ты можешь есть такую редкостную гадость? – с отвращением спросил у меня Панарет, наблюдая за тем, как быстро моя тарелка становится пустой.

– По-моему, здесь неплохо кормят.

Мой сосед уставился на меня с нескрываемым удивлением, а затем проговорил с чрезмерным достоинством:

– У нас в доме на завтрак обычно подают пироги с фазаном и голубятиной, к тому же приличное вино, а не такую жуткую кислятину.

– Тоже неплохо, – согласился я, продолжая с аппетитом жевать горячую пшеничную лепешку.

Мне стало понятно, отчего Панарет с самого начала нашего знакомства вел себя со мной высокомерно и неприветливо. Парень происходил из какой-то знатной и, судя по описанию его ежедневного завтрака, на редкость зажиточной местной семьи.

– Значит, несколько последних дней ты провел у себя дома? – высказал я свое, вполне очевидное, предположение.

– Да, по просьбе моего отца господин Иова отпустил меня на целую неделю домой, – подтвердил мою догадку парень, так и не притронувшись к дворцовой еде. – У нашей семьи в восточном пригороде Трапезунда имеется большой дом с садом и прудом, в котором плавают белые лебеди.

– Господин Иова, это ведь тот старик, что служит в архиве? – не обратил я никакого внимания на подробности благосостояния Панарета и его семьи, задумавшись о том, что я всерьез недооценил забавного старичка, который при нашей первой встрече уж слишком пытался угодить моему учителю.

– Да, господин Иова руководит императорским архивом и библиотекой, – важно сообщил мне Панарет.

Получалось, что по приказу императора Василия Ливадин должен был перенять обязанности старика Иовы, который, как мне показалось, был не прочь передать свою службу более молодому и образованному господину.

– Пока ты отдыхал у себя дома, Михаил, в Цитадели многое переменилось. Вместе со мной из Константинополя приехал ученый господин по имени Андрей Ливадин, который по приказу императора назначен за главного в архиве и библиотеке.

– Ах, вот оно как! – беспомощно открыл рот мой сосед.

– Выходит, ты служишь в архиве?

– Я обучаюсь в императорской школе, – горделиво заявил мне Панарет и, будто нехотя, добавил. – Ну, и работаю в архиве тоже.

– Разве в Цитадели есть школа?

Известие о наличии императорской школы в Цитадели меня не обрадовало, а даже немало огорчило. Я смекнул, что мой учитель может настоять на том, чтобы и я начал посещать эту самую школу, чего мне делать решительно не хотелось.

– В императорской школе меня обучает господин Иова. Еще по одному разу в неделю я хожу в астрономическую школу Григория Хионидиса и в школу риторики Михаила Сапфа.

– Не слишком ли много школ для тебя одного? – нагло ухмыльнулся я, хотя в тот момент количество образовательных учреждений в Трапезунде начало меня изрядно беспокоить.

– Мой отец говорит, что я должен много и старательно учиться, – назидательно заметил мне Панарет.

– Для того чтобы стать претором дима после него[50]? – смело предположил я.

– Почему бы и нет, – воспринял мои слова со всей серьезностью Панарет. – Учиться мне следует для того, чтобы получить важный титул при дворе и занять место, соответствующее высокому положению моей семьи в обществе.

– Угу, – выдавил я, ведь образ мыслей Панарета мне становился понятнее.

Признаюсь, свое обучение в скриптории Константинополя я всегда рассматривал как страшную муку и никогда не думал о том, что нудные занятия Ливадина могут принести мне какую-то значимую должность при императорском дворе.

Закончив с завтраком, я направился в библиотеку, а мой сосед с унылым выражением на лице поплелся в архив. Не нужно было быть всеведущим предсказателем, чтобы понять: бумажная работа не нравилась Панарету точно так же, как и мне. Однако парень не отчаивался, беспрекословно следуя воле своего высокопоставленного отца.

В библиотеке на моем столе по-прежнему лежала карта Трапезундской империи, которую я вчера принялся изучать; а вот рядом с ней появилась новая небольшая книжица с записками о землях Причерноморья. Я хмыкнул, будучи уверенным, что книгу для меня положил Ливадин, желая подобным образом поддержать мой неожиданный интерес к изучению местной географии.

Взяв книгу в руки, я начал быстро пролистывать ее страница за страницей в поисках сведений о Грузии и заинтересовавшей меня со вчерашнего дня Гурии.

– Ты изучаешь географию? – произнес бархатистый голос у моего правого уха. – Очень похвально, мальчик.

Я отвлекся от книги. Рядом со мной стоял господин Иова, который широко улыбался мне своей доброжелательной, местами беззубой улыбкой.

– Да, меня заинтересовала здешняя география, – сказал я старику почти правду.

– Господин Ливадин очень хвалит тебя. Он говорит, что ты самый способный из всех его учеников, – торжественно сообщил мне Иова.

Слышать подобные слова мне было ново и непривычно. Я и не подозревал о том, что мой учитель мог обсуждать меня с кем-то, а уж тем более хвалить. Что касается сообщения Иовы обо мне как о лучшем ученике, то я знал, что до сего самого момента я был единственным воспитанником Ливадина. Или, может быть, мне было известно не все о своем учителе? Как знать…

– И на чем же ты остановился, мой мальчик? – с искренним участием поинтересовался старик, который в общении со мной явно перенял манеру Ливадина.

– На Грузии, – начал я издалека.

– Грузинское царство, – одобрительно кивнул мне Иова, – древнее и славное государство.

– Грузинское царство – наш друг или враг? – прямо спросил я старика, ведь во мне мгновенно возобладало свойственное моей подвижной и беспокойной натуре любопытство.

– С древнейших времен Грузия является христианским государством, которое всеми силами и с Божьей на то волей противостоит поганым язычникам так же, как делает это Трапезундская империя. Следовательно, Грузинское царство – наш вернейший друг и союзник, – проговорил Иова учительским тоном.

– И Грузия никогда не воевала против Трапезунда?

Иова пристально посмотрел на меня, не иначе как тщательно обдумывая ответ на заданный мною вопрос, и продолжил говорить в прежней наставнической манере:

– Как и между кровными родственниками, между нами и грузинами иногда возникают противоречия, в основном в области дипломатии и торговли. Военные столкновения также случались, но до настоящей, открытой войны дело на моем веку никогда не доходило.

– На карте обозначено, что Грузинское царство состоит из многих земель: Картли, Имерети, Сванети… – принялся перечислять я.

– Грузинские земли не всегда были объединены под властью одного правителя. Сегодня во главе государства стоит царь Георгий[51], но в каждой земле есть свои местные князья, многие из которых всеми силами стремятся к обособленности и независимости.

– И что же? Они в этом преуспевают?

– Немногие. Вот, например, Гурийское княжество, – указал Иова на то, что интересовало меня более всего, то есть на Гурию. – Во главе Гурийского княжества стоит князь Гуриели, который является вассалом, но не грузинского царя, как это было многие годы прежде, а верным подданным нашего императора Василия.

– То есть гурийский князь находится в подчинении у императора Трапезунда? – уточнил я.

– Нет, князь Гуриели и его народ только лишь признают императора Василия как своего главного защитника и покровителя. В свою очередь, наш василевс в случае крайней нужды получает от князя военную и денежную помощь.

– А как насчет дани? – осведомился я, зная, что зависимые государства зачастую платят своему сильному, так называемому покровителю, золотые и серебряные монеты за защиту.

– Дань платят только варвары, – недовольно принялся жевать свою нижнюю губу Иова, видимо, потому, что мой последний вопрос пришелся ему не по душе. – А вассалы изволят вносить добровольные взносы в казну сюзерена.

– И часто возникает такая необходимость?

– Ну и вопросы у тебя, Филат! Их впору задавать не мне, а великому логофету Никите Схоларию! – внимательно посмотрел на меня Иова. – Вот уж он точно знает, кто и в каком количестве платит нашему славному императору звонкой монетой.

При упоминании имени великого логофета я вздрогнул, непроизвольно вспомнив события вчерашнего дня. Более задавать вопросы господину Иове о Грузии и Гурии я не решился, надеясь на то, что я успел не слишком переусердствовать с расспросами и не вызвал подозрение своим излишним любопытством у совсем неглупого старика.

– Однако я запамятовал, – вдруг спохватился Иова. – Господин Ливадин желает тебя видеть. Если ты поспешишь, то непременно застанешь его в архиве.

Я направился вниз, попутно размышляя о том, зачем могло понадобиться двум вчерашним гурийцам, без сомнения, являющимся подданными князя Гуриели, пытаться отравить ромейскую принцессу. Однако даже в свете новых, полученных от господина Иовы сведений я никак не находил ответа на мучивший меня вопрос.

В огромной по своим размерам комнате канцелярии все новые подчиненные Ливадина были заняты своими прямыми обязанностями. Трое из писарей дружно скрипели тростниковыми перьями, иначе называемыми каламами. За самым дальним столом я увидел моего соседа по комнате Михаила Панарета. С откровенно скучающим видом парень перекладывал многочисленные бумаги из одной стопки в другую.

– Доброе утро! – вежливо поприветствовал я всех присутствующих в канцелярии. – Я пришел к господину Ливадину.

В комнате резко установилась полная тишина. Писари отложили свои перья и принялись с любопытством таращиться на меня. Только Михаил Панарет оставил мой приход без внимания и все так же равнодушно продолжил перебирать бумаги на своем столе.

– Меня зовут Филат Серапул, – представился я и вновь повторил причину своего прихода.

– Я узнал тебя, – прервал всеобщее молчание шустрый паренек с кучерявыми волосами, сидевший за ближайшим ко мне столом. – Это ведь ты приходил сюда вчера вместе с господином Ливадином?

– Он самый, – пробурчал себе под нос второй из молодых писарей: толстый и щекастый парень с мутно-зеленого цвета, чуть навыкате глазами.

– Кто ты? Новый писарь из Константинополя? – не унимался общительный кучерявый парень.

– Если он писарь, как и мы, тогда отчего он сидит в библиотеке, а не здесь вместе с нами? – недоверчиво заметил щекастый писарь, продолжая нагло таращиться на меня исподлобья.

– Значит, Антип, ему так приказали, – нисколько не смутившись, ответил за меня щекастому парню его более доброжелательный сотоварищ.

– Именно так. Место в библиотеке мне было отведено по приказу господина Ливадина, – немногословно ответил я, не имея никакого желания рассказывать писарям о своем положении в архиве, которое для меня самого пока оставалось несколько загадочным.

– Меня зовут Дмитрий, – сообщил мне все тот же разговорчивый писарь. – А вот к господину Ливадину тебе нельзя. У него находится посетитель, поэтому подожди, когда он уйдет.

– Хватит болтать! – не выдержал и подал голос самый возрастной из писарей. – Вам бы все языком молоть, а не работу свою делать.

– Наш старший Кирилл, – шепнул мне Дмитрий, указывая на мужчину с седой прядью в волосах, и нарочито демонстративно взялся за калам.

– Ну а ты, парень, присядь-ка вон на том стуле, да подожди, когда господин Агапит выйдет от нашего нового начальника, – обратился ко мне старший писарь архивной канцелярии.

– А кто такой господин Агапит? – полюбопытствовал я, устраиваясь поудобнее на деревянном стуле, ведь мне нужно было понемногу узнавать людей, что будут окружать меня на новом месте службы.

– Один чрезвычайно важный чиновник, – шутливо надувая щеки, поведал мне писарь Дмитрий. – Он состоит на службе при великом логофете Никите Схоларии.

Дмитрий как будто собирался поведать мне что-то большее, но тут дверь в кабинет Ливадина скрипнула и оттуда вышел невероятно статный и элегантный молодой мужчина. Его блестящие темные волосы были уложены аккуратными кудрями, а лицо выглядело почти идеальным: большие орехового цвета глаза в обрамлении длинных черных ресниц и брови с изящным изгибом, совершенно правильный прямой нос и чувственные, чуть пухлые губы. Пожалуй, этого господина смело можно было назвать настоящим красавцем. Скользнув по мне пренебрежительным взглядом, господин Агапит гордо прошествовал мимо писарей архива, никак не отреагировав на их заискивающие кивки и пожелания ему доброго дня.

– Теперь ты можешь войти к господину Ливадину, – скомандовал мне старший писарь архива Кирилл.

Дверь в кабинет Ливадина не успела закрыться, как я уже стоял на пороге.

– А, Филат, заходи! – заметил меня Ливадин, восседавший за безразмерно большим столом, в полном беспорядке заваленном многочисленными бумагами и свитками. – Где же ты пропадал все это время, мой мальчик?

– В библиотеке, – выдавил я, с ходу не сумев придумать какого-то другого, более вразумительного объяснения.

Ливадин лукаво улыбнулся мне. Думаю, что учитель знал меня достаточно хорошо, чтобы догадываться, когда я намеренно от него что-то скрываю или нарочно недоговариваю. Однако сегодня Ливадин был не расположен к расспросам и сразу перешел к делу.

– Я хотел поручить тебе переписывание нескольких бумаг, – и учитель продемонстрировал мне одну из внушительных стопок на краю своего стола. – Впрочем, они подождут, ведь у меня для тебя есть одно более срочное задание. Посмотри, вот эта простагма[52] была подготовлена по приказу императора Василия. Тебе следует переписать ее текст на новом листе, ведь то, как это сделал писарь Антип, никуда не годится.

Ливадин передал мне плотный лист бумаги размером примерно в две мои ладони. Я мельком взглянул на документ. То был указ о назначении на придворные должности, подготовленный на подпись императору Василию. Почерк у щекастого писаря Антипа, что так неприязненно встретил меня в канцелярии, оказался неважным: буквы были крупными и угловатыми, а кое-где они вообще сливались друг с другом, делая текст документа трудночитаемым.

– Постарайся хорошенько, мой мальчик. Так, как ты умеешь. И добавь в приказ вот это назначение, которое мне только что доставил господин Агапит, – проговорил Ливадин и протянул мне маленький клочок бумаги.

– Да, господин, – промямлил я без явного восторга от предстоящей мне работы.

– Вон там, за твоей спиной, стоит стол, – указал мне учитель, – на нем находится все необходимое для выполнения твоего задания: бумага, калам и чернила, поэтому садись прямо здесь и пиши.

Я снова смерил глазами размер документа, который был не самым большим из тех, что мне прежде приходилось переписывать. В надежде управиться за час, я занял отведенное мне место за столом и старательно принялся за работу.

Сначала я взял чистый, такой же плотный лист бумаги и с помощью резца и тонкой пластины аккуратно разлиновал его. Затем, окунув калам в чернила, я принялся выводить на листе ровные минускульные буквы[53], которые последовательно складывались в витиеватые преамбулы и официальные формулировки. Тотчас на бумаге я разобрал имя моего учителя Андрея Ливадина. В соответствии с повелением императора Василия он назначался на почетные должности протонотария и главного табулярия, то есть официально становился хранителем императорского архива и библиотеки.

Далее мне предстояло вписать в документ дополнительное назначение. Я внимательно изучил маленькую бумажку, написанную невероятно ровным почерком Ливадина, и рядом с незнакомой мне должностью миртаита с изумлением обнаружил свое имя.

– Учитель, – обратился я к Ливадину, – не иначе как в твоей записке закралась ошибка.

– Разве? Где? Что за ошибка? – рассеянно уставился на меня Ливадин.

– В твоей записке, господин, – повторил я. – Там указано мое имя.

– Ах, это! – с улыбкой воскликнул Ливадин. – Здесь нет никакой ошибки, мой мальчик, ты тоже получил должность при императорском дворе Трапезунда.

– Правда? Но как такое возможно, господин? – изумился я.

– Я и сам, признаться, изрядно удивлен, – задумчиво потирая щеку, заметил мне Ливадин. – Но перед твоим приходом у меня побывал господин Агапит. Он-то и принес мне распоряжение великого логофета Никиты Схолария включить в текст императорской простагмы твое имя.

– Получается, что не только император Трапезунда, но и великий логофет может назначать на придворные должности и даровать титулы?

– Не говори ерунды, мой мальчик. Безусловно, господин Никита Схоларий согласовал твою новую должность с василевсом, – объяснил мне Ливадин, и у меня от его слов резко закружилась голова. – А сам ты, Филат, ничего не хочешь мне рассказать?

– Мне нечего сказать тебе, учитель, ведь я озадачен своим назначением не меньше твоего, – ответил я Ливадину, начиная смутно догадываться о причинах моего неожиданного возвышения, хотя чин миртаита, как я позже узнал, был чуть ли не самой младшей должностью при трапезундском дворе.

– Тогда мы с тобой, Филат, будем полагать, что император Василий решил снизойти до тебя и явить свою безграничную милость, – кажется, поверил моим уверениям Ливадин. – А ведь вчера на аудиенции я даже позабыл упомянуть Его Величеству о тебе.

Последние слова учителя подтвердили мои подозрения о том, что отнюдь не протекция Ливадина принесла мне, молодому парню, который всего несколько дней назад прибыл в Трапезунд, должность миртаита при императорском дворе с годовым жалованием в пару сотен серебряных монет.

– А что полагается делать миртаиту на императорской службе? – спохватился я, что ничего не знаю о своих новых обязанностях.

– Надеюсь, ты останешься служить при мне в архиве, – призадумался над моим вопросом Ливадин. – По крайней мере до тех пор, пока относительно тебя не поступят особые распоряжения.

– Какие такие особые распоряжения? – насторожился я.

– Теперь ты, мой мальчик, состоишь на службе у императора, и ему одному ведомо, как он решит распорядиться твоей судьбой. Ну а пока ты не стал великим логофетом или сразу протовестиарием[54], – по-доброму посмеялся надо мной Ливадин, – поскорее заканчивай работу с простагмой, ведь тебе за сегодняшний день предстоит переписать еще дюжину важных бумаг. Поэтому не мешкай и поторопись, мой новопреставленный господин миртаит!


Глава 5. Мусульманин

Я спускался вниз по извилистой дороге, которая вела меня от Цитадели к Среднему городу. Впереди у меня был целый день, наполненный несколькими необременительными делами и возможностью осмотреться в новом городе.

В моем поясном кошеле лежало шесть серебряных монет, по местному – асперов. Их я взял из своих собственных сбережений для того, чтобы к завтрашним торжествам по случаю бракосочетания императора Василия и ромейской принцессы обзавестись приличной одеждой и обувью. После получения мной чина миртаита я должен был непременно присутствовать на всех торжественных мероприятиях в жизни императорского двора, и свадьба василевса была как раз одним из таких событий.

Начать свои дела в городе я решил с наименее приятного для меня занятия, а именно с посещения городских общественных бань. Мыться я не любил и считал частые походы в баню совершенно пустым занятием, ведь стоило мне после мытья пройтись по пыльным городским улицам, как мой внешний вид становился мало отличимым от прежнего. Кроме того, лекари в один голос утверждали, что излишнее стремление к чистоте тела способствует распространению многочисленных болезней, а значит, является вредным для человеческого здоровья. И если я всячески следовал рекомендациям знающих людей, то мой учитель не разделял подобных убеждений. Ливадин был крайне чистоплотен и в обязательном порядке мылся каждую неделю. Откровенно говоря, именно в этом мне и виделась основная причина того, что мой учитель с каждым годом становился все более болезненным. Однако Ливадин отказывался слушать какие-либо доводы и заставлял меня посещать городские бани хотя бы один раз в месяц.

По словам моего нового приятеля, конюха Агвана, наиболее приличные и недорогие бани располагались в восточном пригороде Трапезунда. Он же и объяснил мне, как до них добраться.

Следуя указаниям Агвана, я спустился из Цитадели к Богородице Златоглавой, той самой церкви с золотым куполом и большим греческим крестом, которую я видел во время праздничного шествия по случаю прибытия ромейской принцессы в Трапезунд. Там, на перекрестье дорог, я свернул направо и, покинув Средний город через массивные восточные ворота, вышел на длинную, прямую улицу, которую местные называли Виа Империале[55].

Улица, на которую я попал, оказалась самой что ни на есть удивительной. Нет, она не была вымощена золотом или серебром, но явилась настоящим сосредоточием несметных богатств и самых прекрасных вещей, которые я когда-либо видел. По обеим сторонам улицы располагались торговые лавки с товарами на любой вкус и кошелек. Здесь были невероятно дорогие отрезы шелка, привезенные из Китая, тончайшие и искуснейшие ковры из Персии, прекрасные и изящные ювелирные украшения из Бухары, изысканная серебряная и позолоченная посуда из Франконии, флаконы с сакральными благовониями из священного Иерусалима, специи и всевозможные курительные смеси из Индии, а также огромное количество других сокровищ и самых невероятных ценностей.

Пробираясь по многолюдной улице, я увидел возок с выпечкой, на котором громкоголосый мужик бойко торговал пирогами, солеными крендельками и сладкими булочками. За пару медяков я купил себе большой кусок мясного пирога и, опираясь о стену какого-то каменного дома, начал с аппетитом его жевать.

Наблюдая за суетой города, я поймал себя на мысли, что Трапезунд мне нравится. Это был, конечно, нецарственный Константинополь, славный своим размахом, статью и величественностью, но город Трапезунд был живым и энергичным, а еще он отчаянно выделялся своим жгучим разнообразием. Я разглядывал людей, снующих по торговой улице, большая часть из которых не была греками по своему происхождению. По одежде и говору я различил грузин и армян, турок и латинян, арабов и персов, и даже успел поглазеть на двух китайцев, которых до сего момента видел исключительно на книжных миниатюрах.

Стряхнув с себя последние крошки, оставшиеся от пирога, я двинулся дальше по Виа Империале и почти сразу увидел россыпь небольших полусферических крыш, что указывали на городские общественные бани. Решив сократить путь и двинуться напрямик, я свернул в проулок, где, проходя мимо городского трактира под названием «Хитрый лис», ненароком стал свидетелем одной крайне неприятной сцены.

Четверо молодых мужчин в одинаковых темно-коричневых туниках и с короткими мечами на боку окружили в углу безлюдного переулка какого-то парня. Один из нападавших приставил к горлу своей жертвы нож, беспрестанно выкрикивая в его адрес унизительные оскорбления.

Парень не сопротивлялся своим мучителям. Его бровь была рассечена, щеки покраснели от ударов, а под правым глазом начал наливаться свежий синяк.

На мгновение я замешкался и остановился.

– Ты что-то потерял здесь, щенок? – злобно рявкнул на меня главарь шайки, который держал нож у горла своей жертвы.

– Ничего, – растерянно пролепетал я.

– Тогда топай отсюда, пока можешь, – хмыкнул кто-то из приятелей главаря.

Собственно, именно это я и собирался сделать. Но, взглянув еще раз на израненное лицо несчастного парня, я не сдержался и выпалил:

– У вас есть мечи, и вы носите униформу, а это означает, что вы необычные грабители или бандиты. Для вас должно быть стыдно и бесчестно нападать вчетвером на одного безоружного человека!

– Что ты сказал, кусок дерьма? Повтори! – развернулся ко мне главарь четверки, изрядно выпучив свои мутные, будто жабьи, глаза.

Вожак отнял нож от горла своей жертвы и направил его лезвие на меня. Теперь я испугался по-настоящему. Мои ноги предательски онемели, и вместо того, чтобы бежать из проклятого переулка как можно дальше, я остался стоять на грязной брусчатке улицы как вкопанный.

– Смотрите-ка, до чего нагло этот щенок с нами разговаривает! – бросил мне главарь и скомандовал своему приятелю. – Тащи его сюда, Кира!

Крупный Кира двинулся на меня и, крепко сжав своей мощной рукой мою шею сзади, грубо потащил меня к своему главарю. Я предпринял робкую попытку освободиться, чем заслужил только глумливые смешки всей четверки. Тот, кто держал меня за шею, был гораздо сильнее меня, и высвободиться из его мертвой хватки у меня не было ни малейшей возможности. В отчаянии мне оставалось ругать себя за то, что я свернул именно в этот проулок, да еще и вздумал призывать четырех вооруженных недоумков к совести.

– Ну, и что ты мне теперь скажешь, мелкий ублюдок? – выплюнул в меня главарь.

Я увидел его совсем молодое, едва тронутое щетиной лицо. Угрожая, главарь приблизился ко мне так близко, что я ощутил характерный запах перегара, который исходил от его несвежего дыхания. Нет, он не был пьян, вероятно, этот господин пребывал в состоянии сильного похмелья после бурно проведенной им ночи.

– Наверное, он дружок мусульманина, – предположил Кира, что продолжал крепко держать меня за шею.

– В таком случае он, может быть, вернет нам должок своего дружка? – ехидно поинтересовался у меня главарь.

Побитый парень вдруг зашевелился. Он сплюнул кровь на землю и впервые заговорил:

– Я не знаю этого молодого господина. Отпустите его, он здесь ни при чем. Я сам верну тебе свой долг, Гера.

– Конечно, вернешь, – прошипел главарь, которого звали Гера. – И это случится немедленно. Мне надоело тебя уговаривать, мусульманин.

– Я уже сказал тебе, – упорствовал парень, в голосе которого я не почувствовал страха. – Я верну тебе долг сразу после того, как у меня появятся деньги.

– Ты проигрался в кости этой ночью, и я хочу получить причитающиеся мне монеты сейчас же!

– Иначе мы прирежем тебя, а заодно и твоего дружка, – вторил главарю кто-то из его приятелей за моей спиной, а после чего дико заржал.

Однако побитый парень не желал воспринимать предостережения всерьез и продолжал упорствовать:

– Это просто любопытный прохожий. Отпустите его, ведь он мне вовсе не друг и в нашем деле ни при чем.

– Кажется, этот хилый щенок взаправду дружок мусульманина. Посмотрите, как он разговорился и бросился его защищать, – заявил Кира, и по его издевательской интонации я понял, ему известно, что мы с побитым парнем никакие ни друзья.

– А что, если мы тряхнем мелкого щенка? – и Гера внезапно вскинул свою руку, сжав мое горло у подбородка. – Может, у него найдется для нас серебро, и он выплатит долг своего приятеля?

– У него и кошель имеется, – охотно подтвердил Кира и одним резким движением сдернул его с моего пояса.

– Посмотрим, посмотрим, – хищно оскалился Гера, забирая мой кошель из рук своего приятеля. Затем, высыпав мои монеты на свою шершавую ладонь, вожак проговорил с наигранным разочарованием. – Шесть асперов, не густо…

– Но вполне достаточно, чтобы покрыть долг мусульманина, – радостно подытожил Кира.

– Берите мои деньги и оставьте нас обоих в покое! – движимый отчаянием выкрикнул я и внезапным, резким движением высвободил свою шею из рук Киры. – Вам следует знать, что я состою на службе у императора Василия, поэтому если вы не хотите неприятностей, то забирайте деньги и уходите прочь! Сейчас же!

– Мы тоже служим императору! – раздался растерянный голос за моей спиной.

И тут я догадался, откуда у этих четверых одинаковая одежда и мечи с одноглавым орлом на рукояти. Похоже, что эта четверка молодых людей находилась на военной службе у императора Трапезунда.

– Да заткнись ты! – прикрикнул на своего приятеля-сослуживца Гера. – Мелкий ублюдок нагло врет нам, только и всего.

– А если парень говорит правду и является императорским чиновником? – вопросил все тот же сомневающийся голос за моей спиной.

– Скажите, друзья мои, где вы видели таких мелких императорских чиновников? – с вызовом бросил Гера, указывая на меня. – Бесстыжий щенок пытается обмануть нас и прикрывается именем императора! За такую наглость его следует проучить как следует и прямо сейчас!

– И все же, Гера, нам лучше пойти, – немного поразмыслив, предложил Кира. – Ты получил, что хотел – свой долг, поэтому мы вполне можем оставить двух этих неудачников в покое.

– Ты что же, Кира, испугался угроз сопляка? – с издевкой спросил у своего друга Гера.

– Вовсе нет. Просто у меня давно пересохло в горле от всех этих глупых разговоров. Да и компания пары шлюх мне намного милее, чем подтирать сопли двум молокососам.

– Мы тоже уходим, – раздался голос другого приятеля Геры, что стоял у меня за спиной. – Никому из нас не нужны неприятности, ведь если друнгарий[56] Леонид что-то прознает, то на этот раз уж точно выгонит нас из своего отряда.

– Ладно, – неохотно сдался Гера и, уставившись на меня своими жабьими глазами, заявил. – Я ухожу, но мы с тобой обязательно встретимся, мелкий мошенник, и тогда я тебя проучу как следует! Жди этого дня и трясись от страха!

Я звучно выдохнул, когда вся четверка скрылась в ближайшем переулке. Ни при каких обстоятельствах встречаться с Герой вновь мне не хотелось.

– Спасибо тебе, – проговорил побитый парень, глядя мне в глаза. – Однако ты зря вмешался в наш разговор.

– Так это был всего-навсего невинный разговор? А мне показалось, что ты вляпался в неприятную историю, – желчно подметил я.

– Я обязательно верну тебе деньги, – пообещал побитый парень, вытирая краем туники кровь со своего лица.

– Ты, в самом деле, проигрался этому, как его, Гере?

– Да, в кости, – отчего-то очень спокойно подтвердил тот.

– И зачем было садиться играть, если у тебя в кошеле пусто?

– У меня были деньги. Вот только я их проиграл, а отыграться не получилось. Разве ты сам не знаешь азарта игры?

– С меня достаточно и того, что мой отец спустил все наше состояние в кости, – с горечью вспомнил я о крупных проигрышах своего отца.

– И большое у твоей семьи было состояние?

– Приличное, даже по меркам Константинополя.

– Так ты неместный, – догадался парень.

– Местный не вступился бы за тебя, да?

– Вряд ли, – пожал тот плечами.

– А тебя, я смотрю, те четверо крепко побили.

– Они били не сильно, – почти равнодушно заметил парень. – Больше крови, чем настоящего вреда.

– Да ты их знаешь! – неожиданно понял я.

– Конечно, – подтвердил парень. – Они все из шестого отряда друнгария Леонида.

– И ты один из них?

– Пока что нет, но через два месяца мне исполнится шестнадцать лет, и тогда меня примут в военный отряд: в шестой к этим четверым или в какой-то другой, а сейчас я прохожу обучение в казармах.

Я внимательно посмотрел на своего нового знакомого. Внешне он выглядел на несколько лет старше меня, и я бы никогда не подумал, что мы с ним ровесники. Парень оказался на целую голову выше меня, к тому же намного шире и мощнее в плечах. Его лицо, изрядно опухшее от недавнего избиения, наталкивало меня на мысль о том, что, несмотря на чистый выговор, он по своему рождению не был греком и, скорее всего, даже не был христианином.

– Ты даже не защищался, – укорил я его, – а ведь кажешься крепким и достаточно сильным.

– Я проигрался и не смог заплатить, – объяснил мне парень. – Поэтому Гера и его приятели имели полное право меня побить.

– Убить или покалечить?

– Ну вот это вряд ли, ведь тогда они не смогли бы вернуть свои деньги.

– Вот я глупец, что влез не в свое дело! – в сердцах воскликнул я.

На это парень лишь звучно хмыкнул и проговорил:

– Меня зовут Демир.

– У тебя нехристианское имя, – отметил я после того, как сам назвался ему.

– Имя турецкое, – пояснил мне Демир и, как будто между прочим, добавил, – а крестили меня именем Виссарион.

Я не смог сдержаться, чтобы не расхохотаться. Внешний вид моего побитого знакомого никак не сочетался с пафосным христианским именем.

– Тому священнику, что окрестил меня, нравились замысловатые имена, – ухмыляясь, поведал мне Демир, который, по всей видимости, сам находил подобный каламбур со своим христианским именем очень забавным.

– Понятно, отчего ты предпочитаешь турецкое имя.

– Это имя было дано моим отцом и принадлежит мне по праву рождения, – нахмурился Демир, а я насторожился, что ненароком оскорбил парня. – Демир – означает железо.

– Ты, в самом деле, как будто железный. Тебя только что избили, а ты умудряешься веселиться.

– Я к такому привык, ведь быть солдатом означает спокойно относиться к подобным пустякам и быть привычным к боли, – поведал мне Демир, а затем доверительно добавил. – Я хочу стать хорошим воином, самым лучшим в войске императора, понимаешь?

– Понимаю, – кивнул я и продолжил расспрашивать. – Так ты христианин или нет?

– В Трапезунде и на службе у христианского императора лучше всего быть христианином, – рассудительно заметил Демир и показал мне свой маленький серебряный крестик на шее. – Но я хочу быть честным с тобой, мой новый друг, несмотря на купание в бочке, я так остался мусульманином.

– И твой Бог не возражает, что ты носишь христианский крест?

– Не думаю, что Аллах против, ведь этот серебряный крестик всего лишь красивая безделушка, главное же то, что у меня вот здесь, – и Демир приложил ладонь к левой части своей груди.

– Теперь ясно, почему те четверо называли тебя мусульманином.

– Они зовут так всех, кто не является греком по происхождению, – отмахнулся от моего предположения Демир.

– Однако если ты будешь с каждым встречным открыто говорить о своих сложных взаимоотношениях с христианской религией, то тебя могут не только побить, но даже убить. Мы, христиане, бываем порой очень жестоки в вопросах веры, – со всей серьезностью предупредил я своего нового приятеля.

– Особенно мы, мусульмане, смущаем ваших священников, – криво усмехнулся турок.

– Ну, священников не только мусульмане смущают. Честно говоря, они недолюбливают и многих христиан вроде еретиков и латинян.

– Но ты же не священник?

– Определенно нет, – отрицательно помотал я головой.

– Тогда мы с тобой поладим, – заключил Демир. – Если тебя не беспокоит, что я мусульманин.

– А тебя то, что я христианин, – вторил я своему новому другу.

– Так значит, ублюдки во главе с Герой забрали все твои деньги?

– К сожалению, это так, – с горечью подтвердил я и поведал Демиру о своих несбывшихся планах на шесть серебряных асперов.

– Идем со мной, мой христианский друг. У меня пока нет денег, чтобы отдать тебе долг, но есть одна неплохая идея.

Я последовал за своим новым другом, который повел меня по узким, все время петляющим улочкам и переулкам Трапезунда. Миновав кажущийся бесконечным лабиринт, сплошь состоящий из похожих друг на друга как близнецы-братья серых и невзрачных домов, мы с Демиром подошли к небольшому двухэтажному дому, свежевыкрашенному в светло-зеленый, почти фисташковый, цвет.

– Дом моей матушки, – с неожиданной теплотой в голосе сообщил мне Демир и, по-хозяйски открыв слегка заедающую входную дверь, первым впустил меня внутрь дома.

Я оказался в большой и уютной комнате, которая показалась мне излишне переполненной разной мебелью и какими-то незначительными вещицами вроде салфеток, занавесок, маленьких подушечек, милых деревянных коробочек и шкатулочек, стеклянных баночек и флакончиков, а также длинных бус, висевших над дверью, что вела в смежную комнату. Тем не менее у меня не возникало ощущения беспорядка. Напротив, мне показалось, что все эти вещи находятся на своих, кем-то строго определенных местах.

Послышались легкие шаги, и из соседней комнаты появилась взрослая женщина. Она была достаточно высокой, удивительно стройной и такой же смуглой, как и сам Демир. Сначала женщина вопросительно посмотрела на мусульманина, а потом перевела свои красивые миндалевидные глаза на меня.

Мой друг приблизился к женщине, нежно обнял ее за плечи и начал что-то говорить на незнакомом мне языке. Я догадался, что язык был турецкий, хотя и не понял из импульсивной речи Демира ни единого слова. Женщина пристально смотрела в глаза моему другу, но ничего не отвечала. Когда турок наконец замолчал, она слегка кивнула и тут же скрылась в соседней комнате.

– Моя матушка. Ты можешь звать ее госпожа Дуйгу[57], – с улыбкой сообщил мне Демир.

– У тебя очень красивая и молодая матушка, – не мог не заметить я. – Вот только я не пойму, отчего она так спокойно отреагировала на все твои синяки?

– Погоди, сейчас она примется меня лечить.

В дверях вновь появилась мать Демира. В своих руках она несла какой-то небольшой металлический ларец. На этот раз госпожа Дуйгу улыбнулась мне, но как-то сдержанно и даже строго, после чего добавила по-гречески:

– Я рада видеть друга моего сына в нашем доме. Ты, христианин, поступил великодушно, и я благодарю тебя за это.

Матушка Демира усадила своего сына, словно маленького ребенка, на скамью и принялась энергично втирать в его израненное лицо какую-то на редкость вонючую мазь, извлеченную из принесенного ею ларца. Демир стойко сносил, должно быть, привычную для себя процедуру. Он лишь молчал да изредка морщился от боли.

Когда женщина закончила, то повернулась ко мне и проговорила голосом, не терпящим никаких возражений:

– Сейчас я буду вас кормить.

– Спасибо, госпожа Дуйгу, но я не голоден, – проявил я свою, воспитанную во мне Ливадином, вежливость.

– Мужчины всегда голодны, а молодые мужчины в особенности, – со знанием дела заметила женщина и снова покинула гостевую комнату, унося вместе с собой таинственный ларец.

– Вот и славно, – довольно потер руки Демир, – а потом мы с тобой отправимся в хаммам.

– В хаммам? – услышал я незнакомое мне слово.

– Именно в хаммам, – радостно подтвердил парень. – Это почти то же самое, что ваша баня, но намного лучше. К тому же далеко идти не придется, ведь хаммам находится в нашем доме.

Под воздействием удивительной мази госпожи Дуйгу с лица Демира мгновенно начала спадать краснота и отечность. Постепенно я смог разглядеть настоящее лицо своего нового друга. Оно оказалось чуть вытянутым, с красивыми миндалевидными глазами, как у матери, и перебитым, а когда-то, вероятно, идеально ровным носом. Выходит, что дрался мусульманин с завидной регулярностью и часто оставался битым.

В это время на столе появился плов, который хозяева дома упорно называли пилавом. Он был горячим, густым и наполнял всю комнату насыщенным запахом пряностей и чеснока. Я оказался благодарным гостем и с завидным аппетитом принялся уплетать все предложенные мне госпожой Дуйгу угощения, радуясь тому, насколько мудрой женщиной оказалась мать моего нового друга.

– А где твой отец? – спросил я у Демира, справившись с первой порцией пилава и неспешно принимаясь за вторую.

– Мой отец умер, – глубоко вздохнув, проговорил Демир. – Он был купцом и погиб в море пять лет назад.

– Мне очень жаль.

– Теперь я старший мужчина в нашей небольшой семье. Кроме матушки у меня есть младший брат. Его зовут Догу[58].

– А сам ты никогда не думал стать купцом?

– Ну уж нет, – усмехнулся мусульманин. – А вот мой брат здорово обращается цифрами. Он помогает матушке по хозяйству и в ее ремесле.

В комнате появилась мать Демира и предложила нам перейти в хаммам. Миновав несколько проходных комнат, мы оказались в узком помещении наподобие предбанника, из деревянной двери, в самом конце которого, словно из преисподней, сильно тянуло паром и жаром.

– А как же твои раны? – спросил я Демира, скидывая свою тунику на маленькую деревянную скамью.

– Хаммам для синяков даже полезен, – уверил меня парень, небрежно разбрасывая свою одежду на каменном полу.

Обнаженное тело Демира не имело ни единого изъяна. Парень как будто был соткан исключительно из мощных, рельефных мышц и выглядел, словно ожившая статуя одного из древнегреческих атлетов, что ваяли в стародавние времена скульпторы из дорогого белоснежного мрамора. По сравнению с турком можно было смело говорить о том, что мускулатура на моем теле отсутствовала вовсе.

Следом за Демиром я вошел в небольшое помещение, стены, потолок и пол которого были отделаны мелкими светло-голубыми камешками. Все вокруг меня оказалось окутано густым паром. Кое-как я различил каменные скамьи-лежанки, пристроенные с двух сторон необычного помещения, а также чашу из белого мрамора с обжигающе горячей водой посередине.

Растянувшись на ближайшей ко мне скамье животом вниз, я всем телом ощутил приятное, чуть обжигающее тепло. Горячий и влажный воздух проникал в мои легкие, но мне не было жарко, а пот и грязь сходили с моего туловища толстым слоем, будто ненужная кожа.

– Ну и как тебе турецкий хаммам? – расслабленным голосом спросил у меня Демир.

– Ты прав. У тебя здесь намного лучше, чем в городской бане, – честно признался я.

– Теперь ты сможешь приходить ко мне в гости, когда захочешь, и пользоваться хаммамом столько, сколько твоей душе будет угодно.

– Спасибо, – благодарно выдохнул я.

Через какое-то непродолжительное время я сел на скамью, взял в руки мочалку, сделанную из неизвестного мне волокнистого растения, и начал смывать с себя остатки пота и грязи. Кожа очистилась и к моему полнейшему недоумению стала намного белее, чем была прежде.

– До чего же ты разозлил Геру, когда так уверенно заявил, что являешься императорским чиновником, – вновь заговорил со мной Демир.

– Я не собирался злить этого Геру еще больше, чем уже успел разозлить ты, – криво усмехнулся я. – Кроме того, я сказал правду. С недавних пор у меня имеется чин миртаита при императорском дворе.

– И как же тебе в твоем возрасте удалось его заполучить?

– Я и сам толком не понял, – немного слукавил я. – Наверное, повезло.

– Понятно, – хмыкнул Демир. – Ты по жизни везунчик, да?

– Глупец и везунчик, – рассмеялся я, – или везучий глупец.

– А неплохое сочетание, – подхватил мой искренний хохот мусульманин. – Мне нравится.

– Скажи мне, Демир, что именно ты говорил своей матушке, когда мы только вошли в дом?

И я воспроизвел по памяти неизвестную мне турецкую речь слово в слово. Подобный трюк я проделывал не в первый раз, и всегда он срабатывал безупречно. Моя исключительная память не подвела меня и сегодня.

– Ты уверен, что не знаешь моего родного языка? – с некоторой заминкой, не скрывая своего искреннего удивления, спросил у меня Демир.

– Я не понял ни единого слова из того, что сейчас сказал тебе. У меня всего-навсего хорошая память.

– Даже чересчур хорошая, – присвистнул Демир и принялся переводить мне каждую фразу по отдельности.

Как я и предполагал, это был рассказ Демира о его сегодняшних злоключениях и моем глупом, но преподнесенном мусульманином весьма героически, поступке.

– Не так уж и сложно, – нарочито небрежно заметил я. – Если ты возьмешься учить меня турецким словам, то я совсем скоро смогу понимать твою родную речь.

– Было бы неплохо, – одобрил Демир. – Ты, выходит, из умных и головастых, да?

– В Константинополе у меня было прозвище Гупин.

– То есть головастик? Отлично! Теперь я буду всегда тебя так назвать, – ухмыльнулся Демир и принялся обучать меня новым турецким словам, всем тем, что первыми приходили ему в голову.

После хаммама мы вернулись в гостиную, где нас на столе ожидал черный чай. Он был горячий и невероятно густой, поэтому сильно отдавал горечью на языке и нещадно обжигал губы.

В комнате появилась госпожа Дуйгу. В своих руках она держала большой сверток, который протянула мне:

– Я знаю, что тебе нужна одежда к празднику, который состоится завтра во дворце. Думаю, что эта придется тебе впору. Примерь!

– Моя матушка знает толк в красивой одежде, – с удовольствием подтвердил Демир, – ведь в швейном ремесле она – лучшая в городе.

Я немного растерялся и попытался протестовать, но госпожа Дуйгу твердо заявила, что мой отказ ее страшно обидит и, надув губы, удалилась из гостиной, оставив нас с Демиром вдвоем.

– Моей матушке не стоит перечить, Гупин. Поверь мне, с ней намного проще согласиться, – заговорщицки подмигнул мне Демир, и я понял, что это и была та самая идея, которая пришла в голову мусульманину у городского трактира.

Я бережно развернул сверток. На моих руках лежала туника насыщенного василькового цвета, сшитая из тончайшего шелка. Ее подол и рукава были расшиты изящным растительным орнаментом, а ворот украшала россыпь мелких разноцветных бусин. Штаны были изготовлены из более плотного шелка небесно-голубого цвета с замысловатым ромбическим рисунком в черно-красных цветах.

– Надевай, а я отвернусь, если ты стесняешься своей тощей задницы! – рассмеялся Демир и демонстративно повернулся ко мне спиной.

Одежда госпожи Дуйгу села на меня как влитая. Натуральный шелк нежно прилегал к коже и приятно холодил тело. Длинная туника доходила мне почти до щиколоток и дополнялась по-праздничному яркими штанами. Я подпоясался плотным, умело расшитым нитями разных цветов, поясом. Подозреваю, что выглядел я в тот момент как настоящий богач, кошель которого сверху донизу набит золотом и серебром.

– Я была уверена, что тебе подойдет, – снова появилась в дверях госпожа Дуйгу.

Впервые на ее лице я заметил не строгую, а радостную улыбку. Женщина протянула мне короткие мягкие сапожки темно-синего цвета, которые также безупречно пришлись мне по размеру.

– Именно так и должен выглядеть молодой и важный господин на императорском празднике, – с гордостью произнесла госпожа Дуйгу и, не дожидаясь, пока я от избытка эмоций обрету дар речи и приступлю к выражению своей безмерной благодарности, вновь исчезла в дверях, ведущих в соседнюю комнату.

– Одежда великолепна, Демир! – воскликнул я с неподдельным восхищением. – Должно быть, она стоит целую кучу денег. Боюсь, что я не смогу дать твоей матушке за нее достойной цены.

– Считай, христианин, что это наш тебе подарок, – довольный моей реакцией проговорил Демир.

– Слишком щедрый подарок, – возразил я, с удовольствием продолжая водить рукой по гладкому и блестящему шелку.

– Сегодня утром ты был готов рискнуть своей жизнью, вступившись за меня перед четырьмя вооруженными людьми, так что я тебе еще должен.

– Нет, Демир. Это я теперь должен тебе целую горсть золотых монет, – справедливо возразил я.

– Ну уж нет, Гупин, между нами отныне есть лишь один долг в шесть асперов, что взял Гера из твоего кошеля в уплату моего проигрыша. Когда меня зачислят в военный отряд, и я начну получать приличное жалование, я сразу отдам тебе деньги.

– Тебе не стоит больше играть в кости, – с осторожностью заметил я.

– Клянусь Аллахом, что больше не буду! – как-то подозрительно легко согласился Демир.

– И шесть асперов ты мне не должен.

– Нет, должен, – продолжал упорствовать мусульманин.

Решив, что спорить с Демиром дальше не имеет никакого смысла, я сдался и примолк. Мой друг был слишком похож на свою мать, и упрямство, очевидно, было их основной семейной чертой.


Глава 6. Брак по расчету

Субботний день начался для меня уже привычным образом. Мальчик-слуга принес нам с моим соседом Михаилом Панаретом еду. Однако после вчерашней, невероятно вкусной трапезы в доме у моего нового мусульманского друга Демира завтракать дворцовой пищей мне не хотелось, и я даже не взглянул на доставленный к нам в комнату мальчиком поднос.

Мой сосед этим утром даже не думал отказываться от завтрака.

– Нас ждет отличный день! – громко хрустя подсушенным сухарем, с необычайным воодушевлением заявил мне Панарет. – По случаю свадьбы императора Василия и ромейской принцессы[59] во дворце будет дан праздничный пир, и нам несколько дней подряд не придется есть подобную гадость, – и парень бросил презрительный взгляд на жареные овощи, уныло лежащие на его тарелке.

– Тебе известно, что именно будет происходить сегодня? – с любопытством спросил я.

– А разве ты не знаешь? – уязвил меня Панарет моей невежественностью в вопросах придворного церемониала.

– Нет, – признался я. – Мне прежде никогда не доводилось бывать при императорском дворе.

– И как ты только сумел так быстро заполучить чин миртаита?! – с нескрываемой завистью воскликнул Панарет.

– Думаю, ты сам толком ничего не знаешь об императорской свадьбе, поэтому и не говоришь мне, – открыто усомнился я в осведомленности своего соседа, упорно не желая делиться с ним догадками о моем неожиданном возвышении.

– Я знаю! – настаивал парень и неохотно принялся мне рассказывать. – Сначала должно состояться шествие из Цитадели в церковь Богородицы Златоглавой, где совершится церемония венчания нашего императора и ромейской принцессы. Затем во дворце будет дан торжественный прием для императорских чиновников, а вечером – устроен пир, который может продлиться не один день.

Я присвистнул. Упоминание о пире с роскошной трапезой, который может растянуться на несколько дней, меня несказанно обрадовало. Я встал с кровати, умылся теплой, принесенной мальчиком-слугой водой и только теперь заметил стопку чужой одежды и странной формы шляпу, что лежали на моем столе.

– Твое? – спросил я у Панарета, указывая на незнакомые мне вещи.

– Нет, одежду принесли вчера по приказу императора Василия и оставили для миртаита Серапула, – с подчеркнутым равнодушием в голосе проговорил мой сосед.

Я взял в руки шляпу. Она была темно-синего цвета с необычной пирамидальной макушкой, обтянутой ярко-красным шелком. Под шляпой я обнаружил кафтан красивого голубого оттенка с богатой вышивкой золотом, шедшей по его вороту и рукавам.

– Выходит, все эти вещи для меня? – сделал невольный вывод я.

– Полагаю, что тебе прислали официальную одежду, положенную чину миртаита при дворе, – лениво пояснил мне Панарет.

– И что же? Теперь я должен буду всегда ее носить?

Признаюсь, я немного растерялся, ведь это могло означать, что сегодня я не смогу щеголять в тех прекрасных одеждах, которые подарили мне Демир и его матушка. С другой стороны, я удостоился чести и получил дар от самого императора Трапезунда.

Недолго думая, я решил надеть шелковую тунику прекрасного василькового цвета и мягкие темно-синие сапоги вместе с вещами от императора. Таким образом, длинный кафтан, который оказался мне несколько великоват, я надел на шелковую тунику, а шляпа необычной формы свободно села на мою голову. Зеркала у нас в комнате не было, но я решил, что мой наряд сложился неплохо. Панарет лишь крайне снисходительно кивнул, не удостоив меня более ни единым словом. В таком необычном для себя виде я отправился вниз.

В архиве я застал Ливадина, и нужно сказать, что мой учитель был одет не менее впечатляюще, нежели я сам. На голове у Ливадина красовалась шляпа такой же канонической формы, как и у меня, только вот ее макушка с маленькой красной кисточкой была отделана шелком не красного, а глубокого фиолетового оттенка. Отличались по цвету и наши кафтаны. У Ливадина он был сшит не из голубого, а из двуцветного, фиолетового и белого, шелка. Ко всему прочему, в руках мой господин держал посох, выкрашенный на одну половину в красный, а на другую – серебряный цвета.

– Вот и ты, Филат, а то я уже собирался за тобой посылать, – с выражением сильной озабоченности на лице поприветствовал меня Ливадин.

– Свадебная церемония уже началась? – спохватился я, что мог опоздать к началу торжества.

– Нет, но нам давно пора быть на площади, – объявил Ливадин, одобрительно изучая мой внешний вид. – Одежда села на тебя неплохо, мой мальчик, но вот шляпу ты умудрился надеть задом наперед, – ухмыльнулся мой учитель и ловко перевернул ее ровно на сто восемьдесят градусов.

– А что означает вся эта необычная одежда, шляпы и твой посох, учитель? – не удержался, чтобы не спросить, я.

– Каждому чину при дворе соответствует свое одеяние и цвет, – подтвердил Ливадин догадку Панарета.

– И что же, мы всегда должны будем так одеваться?

– Только в дни больших праздников и важных придворных церемоний, – терпеливо пояснил мне учитель. – Однако хватит вопросов. Идем, мы с тобой и так изрядно задержались.

Вместе с Ливадином мы вышли из здания архива. Все пространство напротив дворца оказалось переполнено людьми. Судя по их таким же, как у нас с Ливадином, необычным нарядам: пирамидальным шляпам и тюрбанам, посохам и жезлам, непривычно ярким – красным, зеленым, фиолетовым, золотым и серебряным – одеждам, дворцовая площадь была заполнена исключительно титульными императорскими чиновниками.

Я увидел деревянный помост, возведенный всего за одну ночь в самой южной части дворцовой площади. Со всех сторон он был закрыт златоткаными шелковыми завесами и окружен кольцом из императорской стражи и придворных слуг. Мне захотелось приблизиться к загадочному сооружению, но из-за множества людей вокруг сделать это представлялось невозможным.

– Прокипсис, – уловил мой заинтересованный взгляд, обращенный к замысловатой конструкции, Ливадин. – Сейчас мы с тобой, Филат, станем свидетелями поистине чудесного зрелища и важной составной части свадебного обряда, а именно церемонии явления невесты императора своим подданным.

Внезапно началось оживление со стороны дворцового крыльца, и в дверях появился статный мужчина в длинном черном одеянии с роскошным золотым шитьем и куполообразным венцом на голове. Я догадался, что передо мной предстал император Трапезунда Василий. Это был зрелый, плотно сложенный мужчина с широким лицом, немного крупным носом, аккуратными черными усами и раздваивающейся на концах такой же черной бородой.

В толпе раздались множественные голоса, что наперебой принялись приветствовать своего государя:

– Да здравствует император Василий! Многие лета! Многие лета! Многие лета!

Спустившись с дворцового крыльца, император Василий торжественно проследовал в направлении деревянного прокипсиса. За ним степенно шествовала его мать, деспина Джиаджак, и ближайшие представители его окружения, среди которых я заметил Никиту Схолария в красно-золотом кафтане и пирамидальной шляпе такой же цветовой гаммы.

Императорские чиновники расступались перед своим повелителем и с почтением кланялись ему. Как только василевс приблизился к деревянному помосту, он остановился. Взяв небольшую, но многозначительную паузу, Василий демонстративно взмахнул своей рукой. По сигналу императора неведомо откуда начали играть флейты и трубы, а завесы на помосте стали медленно раздвигаться.

Несмотря на светлое время суток, деревянное возвышение дополнительно освещалось факелами, которые держали в руках стоявшие вокруг помоста коленопреклоненные слуги. Когда занавесы помоста были раздвинуты полностью, я увидел ромейскую принцессу, что горделиво восседала на окованном золотом роскошном троне. Девушка была одета в ярко-красное облачение с длинными и очень широкими рукавами, а ткань ее наряда украшали изображения золотых двуглавых орлов, являющихся символами императорского дома Палеологов. Принцесса сидела неподвижно, сохраняя царственную позу, и все время молчала, милостиво позволяя своим новым подданным себя лицезреть.

К музыкальному сопровождению удивительной церемонии присоединился хор, и десятки голосов принялись исполнять хвалебные гимны в честь ромейской невесты.


Придите люди, встретим с вами высокородную принцессу,

Во крещении славную Ирину, дщерь великих Палеологов!

Благословенна дева во Христе, святом Сыне Господа нашего,

Да вознесем ей хвалы во имя Отца и Сына, и Святого Духа!


Такими словами начался первый гимн в честь Палеологини, после завершения которого хор перешел ко второму, к третьему, а затем к четвертому и даже к пятому стиху. Содержание всех гимнов было примерно одинаковым и заключалось в том, что Господь благословляет ромейку, даруя ей и ее новым подданным свою милость и благодать. Вся церемония напоминала мне нечто среднее между церковной службой и театральным зрелищем, в котором сцена, однако, постоянно оставалась статичной.

Песнопения в честь принцессы длились около часа. После этого занавеси на помосте были торжественно задвинуты.

Звучно протрубили трубы, и к императору Василию подвели черного коня, того самого боевого жеребца по имени Маргос, который на второй день моего пребывания в Цитадели чуть было не откусил мне палец. Василевс ловко вскочил на своего любимца и направился к воротам, ведущим из Цитадели в Средний город. Деспина Джиаджак верхом на белой лошади двинулась за сыном, а подданные государя неспешно последовали за членами императорской семьи, образовывая длинную пешую процессию.

Я держался вместе с Ливадином. Выйдя из ворот Цитадели, мы с учителем спустились к церкви Богородицы Златоглавой. Я заметил, что по случаю торжественного шествия улицы города были посыпаны опилками и празднично украшены ветвями лавра, розмарина и ветвистого плюща.

Церковная площадь и все прилегающие к ней улицы были заполнены жителями города, которые пришли поздравить своего императора и его невесту. Мне показалось, что людей здесь было несколько сотен, а может быть, даже и целая тысяча. Императорская охрана с видимым усилием сдерживала толпу, норовившую приблизиться вплотную к церкви, и обеспечивала нам, участникам праздничной процессии, возможность свободно войти в священную обитель.

Вместе с другими чиновниками я втиснулся через западные ворота в церковь Богородицы Златоглавой и, миновав экзонартекс и нартекс[60], оказался в центральном помещении священного храма.

– Тебе, Филат, придется остаться здесь, – заявил мне Ливадин, когда мы с ним находились в самой западной части центрального нефа[61] церкви.

– Почему? – недовольно вопросил я, собираясь пробраться как можно ближе к алтарю, чтобы рассмотреть церемонию венчания императора Василия и принцессы как можно лучше.

– Все присутствующие в церкви должны располагаться в соответствии со своим чином, – сухо пояснил мой учитель.

То был, пожалуй, первый раз, когда я на собственной шкуре испытал всю силу и несправедливость иерархичных традиций, которые действовали не только в Константинополе, но были живы и в Трапезунде. Мне пришлось остаться в одной из наиболее отдаленных частей церкви и наблюдать за дальнейшими событиями лишь издалека.

Раздались первые аккорды несколько монотонной церковной музыки, и хор с высокими мужскими голосами запел какие-то плохо известные мне псалмы. На амвон, деревянное возвышение, что было установлено перед алтарем, торжественно взошел священник в искрящемся золотом одеянии и с очень длинной, будто бы серебряной, бородой.

– Митрополит Григорий, – с почтением прошептал немолодой мужчина рядом со мной, одетый в такой же голубой с золотом кафтан.

Следом за митрополитом на амвон поднялся император Василий, и спустя всего несколько минут в церковь через северные двери вошла ромейская принцесса. Девушка гордо взошла на помост перед алтарем и решительно встала рядом со своим женихом. По сравнению с императором Василием принцесса казалась маленькой и хрупкой девочкой, по росту едва доставая василевсу до плеча.

Церемония венчания началась, и митрополит Григорий приступил к чтению длинных, а местами даже чересчур длинных молитв. Его ровный, хорошо поставленный голос лишь изредка прерывало стройное многоголосье церковного хора.

Обряд венчания показался мне чрезвычайно долгой и однообразной процедурой. Признаюсь честно, что я никогда не питал особой тяги к религиозным службам и литургиям, хотя и считал себя истинным и добрым христианином. Непроизвольно мой взгляд принялся изучать церковь, которая показалась мне небольшой, а в сравнении с монументальной и величественной Святой Софией в Константинополе, так и вовсе крошечной.

Я внимательно рассматривал стены Богородицы Златоглавой, которые были украшены фресками из библейского цикла и изображениями многочисленных святых. В приалтарной части я разглядел мозаику, сделанную из невероятно дорогого и ценного камня греческих императоров бордово-фиолетового оттенка под названием порфира. Еще одной диковиной церкви оказалась мозаичная икона Пресвятой Богородицы, которая вся целиком была составлена из мельчайших кусочков драгоценных камней и металлов и излучала какое-то необыкновенное, кажущееся чудодейственным, сияние.

Откровенно заскучав на середине церковного ритуала, я принялся рассматривать людей, которые находились в церкви. Было очевидно, что подданные императора точно знали места, которые они в соответствии со своим рангом должны были здесь занимать. Так, ближе всего к алтарю находилась группа в красном и красно-золотом облачении, а затем чиновники в зелено-золотых и желтых одеждах, за ними стояли мужчины в бело-золотых и фиолетовых с золотом или серебром костюмах, а вот все люди вокруг меня были чиновниками младшего ранга и носили исключительно голубые, обшитые золотом, кафтаны.

Я перевел свой любопытный взгляд на галереи, что занимали верхний ярус церкви. Там, наверху, располагались знатные женщины и жены императорских чиновников. Среди множества незнакомых мне лиц в богатых и разноцветных нарядах я искал Элени, но безуспешно. У меня не было сомнений, что девушка должна была находиться в церкви, однако, она, судя по всему, выбрала место на другой стороне галереи, которая оставалась недоступной для моих глаз.

Церемония венчания завершилась, и митрополит Григорий официально провозгласил императора Василия и ромейскую принцессу мужем и женой. Теперь василевсу предстояло короновать Палеологиню и в строго установленном порядке наречь ее правительницей Трапезунда.

Из рук митрополита император Василий принял золотую корону и, повернувшись к своей молодой супруге, которая преклонила перед ним колени, возложил на голову девушки тяжелый золотой венец. В одночасье хор разразился радостными песнопениями, а василевс вместе с коронованной государыней Трапезунда величественно сошел с амвона под праздничные ликования всех присутствующих в церкви.

Следуя за императорской четой, чиновники принялись суетливо покидать церковь, но опять-таки в соответствии со своими статусными привилегиями. К моменту, когда я смог выйти из священной обители, погода на улице успела перемениться, и начал накрапывать мелкий косой дождь.

Я вновь увидел императора Василия и ромейскую принцессу. Супружеская пара находилась на церковной площади и, восседая верхом на лошадях, бросала в толпу медные монеты. Люди, пришедшие к церкви, шумели и кричали, как мне сначала показалось, от радости и восторга. Но вдруг дальние ряды пришли в движение и в стремлении получить деньги от императора начали давить на людей, стоящих впереди. Императорская стража предприняла попытку сдержать внезапный нажим, что привело к стремительно начавшейся в толпе давке.

Через минуту я слышал лишь дикий ор, безумное женское верещание и отчаянные крики тех, кто, не выдержав натиска толпы, упал на землю и оказался под ногами у вмиг обезумевших людей. Стражники императора, не сумев сдержать намного превосходящую их по численности толпу, отступили, и оцепление оказалось прорванным.

Несколько мужчин бросились к императору, в мольбе простирая свои руки к небу, а один грязный нищий приблизился к принцессе и нагло ухватился за подол ее широкого шелкового наряда. Девушка взвизгнула от неожиданности и страха. Но тут к ней подоспел кто-то из телохранителей и больно ударил убогого мужчину хлыстом по лицу. Двое других охранников принцессы оттащили нищего подальше от Палеологини, продолжая при этом грубо пинать его ногами в живот.

В это время боевой конь василевса по имени Маргос расценил приближение незнакомых ему людей как нападение и, резко встав на дыбы, лягнул одного из надвигающихся на него мужчин. Тот отлетел от императора Василия на несколько метров и остался лежать на мощенной камнем площади почти без движения.

Народ взревел неистовее, чем прежде. Государь отдал своим солдатам приказ, и те начали выстраиваться цепью вокруг него и Палеологини. После этого Василий, схватив под уздцы лошадь своей молодой супруги, принялся спешно удаляться с площади в направлении Цитадели. Мать императора, знать и чиновники поспешили последовать за своим повелителем, не соблюдая более никакого приличествующего церемониального порядка.

Толпа, не получив желаемых монет от императора, начала требовать заветную медь от его свиты. Люди толкались, выли и хватали за руки и ноги всех, кто был одет в шелковые одежды. Я почувствовал, как какой-то мужик с пугающе диким взглядом настолько резво схватил меня за рукав и потянул на себя, что я едва не растянулся прямо на земле. Не иначе как каким-то чудом, я сумел освободить рукав своей туники из крепкой хватки обезумевшего мужика и ринулся прочь от впавшей в совершенное беспамятство толпы.

Я бежал вперед по дороге, ведущей к Цитадели, и пытался глазами отыскать своего учителя. Оглянувшись назад лишь один только раз, я увидел, как императорская стража выстроила стену из щитов и умело сдерживала наш отход, который мне напоминал настоящее бегство с поля боя.

– Филат, слава богу, ты в порядке! – услышал я голос Ливадина впереди себя и поспешил к учителю по ухабистой обочине дороги.

– Со мной все хорошо, господин, – уверил я Ливадина. – Однако на площади творится какое-то безумие!

– По древней традиции император Василий и молодая деспина раздавали народу Трапезунда монеты, но эта неблагодарная чернь словно впала в бешенство. Ни с того ни с сего люди начали драться и давить друг друга, – с нескрываемым возмущением сообщил мне Иова, что возвращался в Цитадель вместе с Ливадином.

– На площади могут быть раненые и покалеченные, – предположил я, ведь крики и вопли никак не смолкали и, казалось, следовали за нами по пятам.

– Будем надеяться, что Господь не оставит нас в своей милости, и жертв на площади будет немного, – полностью разделял мое беспокойство Ливадин.

– С чернью всегда так. Эти люди не имеют никакого представления о чести и достоинстве, и словно отупевший скот идут на поводу у своих низменных инстинктов, – удивил меня своим жестоким суждением обычно крайне доброжелательный господин Иова.

– Все это очень нехорошо… – чуть слышно зашевелил губами мой учитель. – Да еще и случилось в столь важный для императора день. Господи, помоги нам всем!

– Ох уж этот проклятущий дождь! Он все никак не успокоится! – продолжал недовольно ворчать Иова, явно не расслышав последних слов Ливадина. – Похоже, что он изрядно попортит всю нашу дорогую праздничную одежду.

– В честь праздника императору следовало раздавать хлеб и монеты всем пришедшим на площадь в строгой очередности. Точно так, как это делают у нас в Константинополе, – едва слышно прошептал мне на ухо Ливадин. – Теперь же произошедшее у церкви становится похожим на покушение, совершенное на священную особу императора и его молодой супруги.

Я промолчал, но слова Ливадина заставили меня глубоко задуматься. Всего несколько дней назад я чуть было не стал свидетелем отравления ромейской принцессы, о чем по приказу Никиты Схолария я никак не мог рассказать своему учителю. И вот, в день императорской свадьбы, случается внезапное волнение толпы. С ужасом я подумал о том, что произошедшее на площади могло быть частью все того же плана, направленного против ромейской принцессы и императора Трапезунда. Хотя оба гурийца были обезврежены: один – убит, а второй – заключен в казематы, у заговорщиков вполне могли остаться союзники, желавшие любой ценой довести задуманное злодеяние до конца.

Вернувшись в Цитадель, все мы, благополучно выбравшиеся с церковной площади, вошли во дворец через парадный вход с широким крыльцом и белыми мраморными колоннами. Вереница из императорских чиновников в насквозь промокших под еще более усилившимся дождем одеждах неспешно проследовала к тронному залу, который был расположен на верхнем этаже дворца.

На входе в императорский зал чиновникам снова предстояло выстроиться группами в соответствии с придворным рангом, а, следовательно, и по цветам одежды. Мне в очередной раз пришлось довольствоваться местом в самой последней группе, и, нужно сказать, что подобные перестроения уже начали меня утомлять.

– Не к добру это, не к добру, – услышал я негромкий голос длинноносого чиновника в голубом с золотом кафтане справа от себя.

– Вот уж, действительно, дурная примета, хуже и не придумаешь, – вторил длинноносому его невысокого роста сосед.

– Не все и так одобряли брак императора Василия с ромейкой, – поведал длинноносый сановник. – А теперь совсем взбеленятся, непременно углядев в беспорядках на площади в день государева венчания дурной знак и мрачное предзнаменование.

– Наш двор, мой друг, слишком долго расколот на две партии, и сторонники сближения с Грузией никогда не примут Палеологиню как свою госпожу, а после сегодняшнего дня и вовсе возненавидят ее.

– Поговаривают, что принцесса-то незаконнорожденная, – заговорщицки понизив голос, сообщил своему приятелю длинноносый господин.

– Кто? Ромейская принцесса?

– Именно!

– Не может такого быть!

– Я слышал, что ромейка рождена не от императрицы, а от любовницы василевса Андроника.

– Не верю! Чтобы наш повелитель да согласился на такую сомнительную партию?

– А зря, я слышал это от самого великого логофета!

– Да что ты говоришь!

– Во дворце, если умело прислушиваться, то можно узнать много любопытного, – хитро подмигнул своему приятелю длинноносый чиновник.

– Тогда, должно быть, так оно и есть. Господину Никите Схоларию нельзя не верить, ведь он лучше всех других осведомлен в подобных делах.

– Нам подсунули ненастоящую, совсем не багрянородную принцессу[62], а какую-то…

Внезапно длинноносый чиновник осекся и замолчал. После достаточно долгой паузы и несмелого ропота промокших насквозь высших чинов империи, массивная дверь отворилась и впустила в тронный зал первую группу чиновников в красных и зеленых с золотом одеждах.

Через какой-то непродолжительный промежуток времени важные сановники вышли из императорского зала со счастливыми лицами и с крупными свертками в руках. Тем временем на прием к императору направилась следующая группа должностных лиц империи, а затем еще одна. Из тронного зала все чиновники выходили с таинственными свертками в руках, но каждый раз все меньшего размера, чем предыдущие.

Настала очередь чиновников в голубых с золотом кафтанах. Я поправил свою одежду и пригладил на голове волосы. За время ожидания мое роскошное одеяние успело высохнуть, а вот волосы по-прежнему оставались влажными. Зато мне понадобился один взмах руки для того, чтобы они послушно улеглись на затылке.

Громоздкая дверь распахнулась, и я в составе группы примерно в сорок человек вошел в императорский зал для праздничных аудиенций. Огромное помещение, в котором я оказался, было отделано белоснежным мрамором. Прямо напротив нас, на небольшом возвышении, украшенном необычной пирамидальной крышей, что опиралась на четыре такие же белоснежные мраморные колонны, стояли два трона. На том, что был побольше и помассивнее, восседал император Василий, а на втором, слева от него, его молодая ромейская супруга.

Государь успел переменить свои промокшие от дождя черные с золотом одежды на темно-бордовое облачение и теперь величественно восседал на троне с невероятно торжественным выражением на лице. Ромейская принцесса также сменила свой наряд на просторное одеяние цвета порфиры. Девушка, как мне показалось, почти бессильно откинулась на спинку роскошного трона и выглядела измученной.

Я вместе с другими чиновниками в голубых с золотом кафтанах приблизился к тронам императорской четы. После этого нам всем пришлось выстроиться друг за другом в две ровные шеренги. Я замер, с нетерпением ожидая того, что будет происходить дальше.

К нам выступил степенный немолодой мужчина в красном облачении, что прежде стоял подле трона императора Василия. Я догадался, что этот господин должен был быть официальным глашатаем василевса, потому как именно он обратил к нам свою напыщенную приветственную речь:

– Император и автократор Анатолии, Иберии и Ператеи Василий Великий Комнин приветствует вас, его верноподданные!

После этих слов люди вокруг меня преклонили колени перед своим повелителем, а я незамедлительно последовал их примеру.

– Наш великодушный император Василий и его несравненно прекрасная супруга, деспина Ирина Палеологиня, благодарят вас за службу и жалуют вам свои щедрые дары! – продолжил говорить глашатай василевса прежним крайне официальным тоном.

Вслед за моими сотоварищами по младшему чиновничьему рангу я поднялся на ноги и вместе с ними радостно прокричал во всю глотку:

– Благодарим тебя, наш великодушный повелитель, император и автократор Анатолии, Иберии и Ператеи Василий Великий Комнин! Многие лета! Многие лета! Многие лета!

Сам император Василий почти безучастно взирал на действо, происходящее в тронном зале, и не сказал нам ни единого приветственного слова. А вот его глашатай продолжал лицедействовать. Сановник взмахнул рукой, и в зале появились государевы слуги, которые вручили каждому из нас по увесистому бархатному кошелю красного цвета с искусно вышитым золотом одноглавым орлом.

После вручения императорских даров наша праздничная аудиенция у владыки Трапезунда была окончена. Прежними стройными рядами мы неторопливо потянулись к выходу из прекрасного императорского зала. Все чиновники, что находились рядом со мной, широко улыбались, с воодушевлением сжимая в своих руках увесистые кошели.


Глава 7. Пир

Звуки красивой струнной музыки, легкие и ненавязчивые, ласкали мой слух. Огромный зал, что был украшен искусными мозаиками с изображениями сцен охоты и обильных праздничных трапез, был переполнен множеством людей. Именно здесь по случаю бракосочетания императора Василия и ромейской принцессы начался большой праздничный пир.

Как и предполагал мой сосед по комнате Михаил Панарет, императорский праздник поразил мое неискушенное воображение. Изысканные яства спускались в центр зала на огромного размера подносе откуда-то из-под потолка, а затем слуги разносили вновь прибывшие таким необычным способом кушанья по столам императорских гостей.

Подобным образом на столе у василевса оказался крупный молодой павлин в виде съедобной скульптуры. Тело павлина было покрыто перьями, а его яркий хвост на несколько метров свешивался с императорского стола. Голова павлина была украшена короной, клюв – позолотой, а вместо глаз были вставлены сверкающие всеми цветами радуги драгоценные камни.

Я сидел на мягком диване, за одним из праздничных столов в окружении незнакомых мне людей в голубых кафтанах, расшитых золотой бахромой.

– До чего славный пир! – с восторгом заявил мужчина с непропорционально широким лицом и маленькими бегающими глазками, что сидел по левую руку от меня. – Давненько я не припомню таких богатых застолий при императорском дворе!

– По такому знаменательному случаю, как сегодня, василевс не поскупился, – одобрительно вторил ему его совершенно лысый сосед.

– Так ведь и женится император не каждый день, – усмехнулся своей же остроте крупный мужчина, сидевший через стол напротив меня.

– А пожаловал нам всего-навсего пятьдесят асперов, – возмущенно проговорил мой широколицый сосед слева, упомянув вслух именно ту сумму, которую и я чуть ранее получил от императора в красном бархатном кошеле, мгновенно почувствовав себя настоящим богачом, ведь такого количества денег у меня прежде никогда не было.

– Тебе, Тарас, сколько денег не дай, всегда будет мало, – укорил моего соседа слева крупный мужчина напротив. – А вот я думаю, что пятьдесят монет серебром – очень щедрая прибавка к нашему обычному жалованию.

– Только представьте себе, сколько серебра от императора получил сегодня, к примеру, великий логофет Никита Схоларий! – никак не желал успокаиваться завистливый Тарас.

– Ну ты и хватил, – вступил в разговор мой сосед справа, могучий мужчина с немного вытянутым, гладко выбритым лицом. – Ты, Тарас, всю свою жизнь стоишь на воротах Цитадели и, по-видимому, так и останешься охранять их до конца своих дней. Тебе ли пристало считать доходы великого логофета?

– Как скажешь, друнгарий Леонид, – недовольно буркнул Тарас и тут же примолк, а я услышал знакомое имя.

О некоем друнгарии Леониде говорили вчера четверо, что забрали мой кошель с деньгами, когда я вздумал вступиться за моего нового мусульманского друга Демира. Поэтому теперь я с двойным любопытством, но пока лишь искоса, принялся наблюдать за плечистым мужчиной справа, что с аппетитом жевал очередную куриную ножку. Судя по реакции Тараса, друнгарий Леонид пользовался значительным авторитетом среди всех собравшихся на праздничном пиру.

В это время наш стол по-настоящему ломился от кушаний, достойных самых знатных и важных гостей императора, и я не припомню, чтобы мне когда-нибудь приходилось принимать участие в столь роскошной трапезе. На белоснежной скатерти, расшитой крупными золотыми орлами, стояли серебряные и позолоченные блюда. На одном из них лежал молодой поросенок, запеченный целиком и уложенный на блюдо вместе с деликатесной фригийской капустой. На другом блюде я увидел дикого журавля, зажаренного до золотистой корочки и политого густым пряным рассолом. К этому разнообразию добавлялась дюжина жирных трехгодовалых кур, начиненных миндалем, и десяток уток в чесночно-горчичном соусе. Запивать все это исключительное изобилие на нашем столе полагалось благовонным вином, которое, попадая в полупрозрачные кубки, приобретало невероятный золотистый оттенок.

Император Василий и его молодая супруга восседали за столом, расположенном на помосте в самом центре праздничного зала. Вместе с ними пировали мать василевса, деспина Джиаджак, и ближайшие люди из императорского окружения. По правую руку от государя я приметил Никиту Схолария, который о чем-то непрерывно переговаривался с императором Трапезунда. Палеологиня сидела слева от своего супруга и со скучающим видом, почти безучастно, ковыряла что-то у себя на тарелке двузубой серебряной вилкой.

– И все же славно, что нынче женщин стали приглашать на императорские пиры, – весело проговорил мой уже изрядно захмелевший сосед по имени Тарас, и его маленькие поросячьи глазки лукаво сверкнули, уставившись на соседний с нашим стол, за которым располагались знатные придворные дамы.

– Раньше им, бедняжкам, постоянно приходилось сидеть на женской половине дворца и света белого не видеть, – сочувственно кивнул крупный мужчина напротив меня.

– А сейчас нам хоть издали можно на их прелести полюбоваться, а если повезет, то и не только… – похотливо и с кривой ухмылкой заметил Тарас.

– Всему виной происки чертовых священников, – заверил нас лысый сосед Тараса. – Дай им волю, так мы сегодня вместо изысканной пищи черствый хлеб ели да водой его запивали.

– И молитвы читали, – добавил кто-то с другого конца нашего стола.

– Вот бы еще сидеть вместе с этими красавицами, – озвучил свою бесстыдную прихоть Тарас, не без удовольствия откидываясь на спинку мягкого дивана.

– С твоей-то рожей и манерами, как в кабаке? – ухмыльнулся крупный чиновник напротив меня.

– А вот я свою жену ни за что на такой пир не приведу, – разгорячено заявил молодой мужчина, сидевший в самом углу нашего стола.

– Отчего же, Григорий? – поинтересовался наглый Тарас.

– Не бабское это дело перед мужиками сидеть да вино пить, – возмущенно ответил тот.

– Да у тебя просто жена страшная, поэтому ты нам ее показать стесняешься, – сделал неутешительный вывод для свежеиспеченного мужа грубый Тарас.

– Вовсе нет, она не страшная. Всего-то косит на один глаз, – обиженно буркнул себе под нос строгий молодой муж.

– Не обижайся, Григорий, – примирительным тоном проговорил крупный мужчина напротив меня. – Нам все равно по чину не положено жен на пир к императору водить.

– Хоть бы гетер сюда позвали, что ли, – вульгарно предложил Тарас. – У императора, говорят, есть преотличные экземпляры.

– То ведь император, а ты, Тарас, ни рожей, ни титулом не вышел. Тебе не гетера, а шлюха в кабаке полагается, – грубо отвечал моему соседу кто-то с другого конца нашего стола.

– Императору нынче не до гетер будет. С сегодняшнего дня он, почитай, женатый человек, – с видом знатока заявил лысый сосед Тараса.

– Вот только жена у него уж слишком молода. Что он с ней по ночам делать собирается? В куклы играть, что ли? – нахально предположил Тарас. – Лучше бы император взял ту грузинку. Она была постарше, да и погрудастее.

– Та великому логофету Никите Схоларию не приглянулась, – усмехнулся лысый сосед Тараса.

– Вот и придется нашему славному императору делить ложе с ромейской малолеткой, – развязно заявил Тарас и, внезапно ткнув меня в бок, спросил. – А ты-то чего хмуришься, паренек? Или тебе тоже ромейка пришлась не по вкусу?

– Я полагаю, господин, – подчеркнуто любезно отвечал я, но в моем голосе сквозило откровенное отвращение к говорящему, – что не пристало вернейшим слугам императора высказываться о его молодой супруге, да еще и ромейской принцессе по рождению, в подобном тоне.

– Подумайте-ка, какой важный молокосос выискался, – съехидничал Тарас и вновь больно ткнул меня локтем в бок.

– А ведь парень прав, Тарас. Тебе давно пора заткнуться. Когда ты пьян, то начинаешь нести откровенную чушь. Не хватало нам из-за твоих бездумных речей оказаться обвиненными в измене, – неожиданно поддержал меня друнгарий Леонид, а затем повернулся ко мне и спросил. – Я прежде никогда не видел тебя, парень. Ты недавно получил придворный чин? Я прав?

– Да, господин, – с готовностью отозвался я, назвав Леониду свое имя и должность при дворе.

– Неплохо для твоих лет. Видать, ты сообразительный малый, – весело подмигнул мне крупный мужчина напротив. – Я папий Прохор и руковожу охраной Цитадели.

– А ты, господин, командуешь шестым отрядом? – уточнил я у друнгария Леонида.

– Так и есть. Как погляжу, ты неплохо осведомлен, – одобрительно хмыкнул друнгарий Леонид.

Всего несколько мгновений я раздумывал над тем, не рассказать ли мне Леониду о вчерашнем недостойном поведении его солдат, ведь не в пример им друнгарий показался мне мужественным и справедливым человеком. И все же, я решил промолчать. Мне не хотелось бессовестно ябедничать и выставлять себя перед опытным воином в откровенно жалком свете.

В пиршественном зале раздались громкие и стройные голоса певцов, что с усердием принялись прославлять императора Василия и его молодую супругу. Всего четверть часа – и сладкоголосых певцов сменили танцоры, а последних – мимы, атлеты и акробаты.

Как только развлечения завершились, высокие сановники и послы иноземных государств принялись с поклонами и красноречивыми поздравлениями преподносить императорской чете свои, выделяющиеся необыкновенной роскошью и великолепием, дары. В результате перед возвышением, на котором сидел император, образовалась целая гора, состоящая из множества дорогостоящих предметов и прекраснейших из вещей. Здесь были изысканные ювелирные украшения, в основном ожерелья, перстни и браслеты, кубки из цельного камня и шкатулки из слоновой кости, расшитые золотом лошадиные седла и инкрустированное драгоценными камнями оружие, священные иконы и толстые книги, переплеты которых утопали в золоте и серебре.

Вслед за грузинским послом, что преподнес императору Василию невероятно красивый кинжал, рукоять которого слепила глаза от блеска россыпи камней изумруда, к столу василевса приблизился невысокий и полноватый мужчина средних лет. Он был одет в парчовый кафтан насыщенного синего цвета, а пальцы его рук были сплошь унизаны золотыми массивными перстнями.

– Автократор Трапезунда Василий, – громогласно обратился мужчина к императору. – По воле своего повелителя я прибыл в славный город Трапезунд для того, чтобы вручить тебе дар от василевса Андроника Палеолога.

После этих слов ромейский посол дал сигнал своему слуге, что все время стоял у него за спиной, и тот с глубочайшим поклоном передал своему господину нечто, бережно завернутое в златом тканую материю.

– В знак своего приветствия и полнейшего одобрения тебя, государь Василий, в качестве мужа для своей любимой дочери, ныне деспины Трапезунда, василевс Андроник посылает тебе сей славный дар, – ромей откинул ткань, и в его руках оказалась удивительной красоты корона[63]. – Этот венец принадлежал отцу василевса, который также носил величественное имя Андроника! Прими его, автократор, как символ нерушимого родственного союза и вечной дружбы между Константинополем и Трапезундом!

– Благодарю тебя, достопочтенный протонотарий[64] Матиас, – радушно отозвался император Василий.

Правитель Трапезунда в нарушение всякого придворного церемониала встал со своего места и направился к посланнику из Константинополя, который лишь слегка наклонил свою голову вперед, что показалось мне крайне высокомерным и даже непочтительным по отношению к государю Трапезунда. Что уж говорить о том, что ромей избегал именовать Василия высоким императорским титулом.

– Сей чудесный дар я принимаю с безмерной радостью в сердце! – заявил император и, сняв свою массивную золотую корону, немедля надел на голову подарок ромейского правителя.

– Также по приказу василевса Андроника я передаю тебе, автократор Василий, полсотни дюжин бочек греческого огня, – продолжил свою напыщенную речь протонотарий Матиас.

– Щедрость василевса не имеет границ! Прошу, дорогой гость, займи место за моим столом! – оказал император Василий величайшую честь важному ромейскому гостю.

– Вот это я понимаю – настоящий дар! – восхитился папий Прохор.

– Корона? Она великолепна! – восторженно согласился я.

– Да нет же. Я говорю не о короне, парень, а о греческом огне, – пояснил мне Прохор. – Какой прок от золотой безделушки, если тебя в море настигнет беспощадный враг?

– Разве в Трапезунде нет греческого огня? – удивился я.

– Греческий огонь – большая редкость и ценность, – подтвердил слова своего приятеля друнгарий Леонид. – Его невозможно купить ни за какие деньги, если только ромейский василевс сам не пожелает поделиться им со своими союзниками и друзьями.

О греческом огне я теперь знал не понаслышке, сумев по дороге в Трапезунд воочию убедиться в силе и опасной мощи этого невероятного оружия. Однако то, что секретом производства греческого огня владеет исключительно ромейский император, я не знал, поэтому порадовался, что ни при каких обстоятельствах грозное оружие не сможет оказаться в руках у кого-либо из наших общих врагов.

– Я слышал, что в Трапезунде имеется свое сокровище, – припомнил я. – Его еще называют сокровищем дракона.

– Все это выдумки для наивных глупцов, – звучно рассмеялся мне в ответ папий Прохор. – Не говори, парень, что ты поверил тому дураку, что рассказал тебе подобную чепуху.

– А я в детстве верил в притчу о драконе и его несметных сокровищах, – ухмыльнулся друнгарий Леонид. – Даже жаль, что дракон и его богатства существуют исключительно в наших местных сказаниях и легендах.

– Иначе бы мы все разбогатели точно так, как наш славный император! – весело подытожил папий Прохор и смачно осушил свой кубок до дна.

– А ты, Прохор, как я вижу, сегодня побывал на церковной площади? – спросил друнгарий после того, как папий закатал рукава своего голубого шелкового кафтана для того, чтобы окончательно не запачкать их в жирном чесночном соусе, и обнаружил свежие синяки и ссадины на руках.

– Да, я был там, – на глазах помрачнел Прохор. – В один миг толпа впала в настоящее безумие и начала бесноваться.

– Поэтому пришлось усмирять непокорную чернь так, как мы умеем лучше всего, – не преминул вставить свое слово жестокий Тарас. – Силой.

– Я слышал, что на площади были погибшие, – заметил друнгарий Леонид, полностью проигнорировав последнюю реплику Тараса.

– Наши остались все живы. Обзавелись лишь новыми синяками да ссадинами, а вот два десятка местных жителей были затоптаны насмерть. Раненых и покалеченных никто даже не считал.

Я чуть слышно ахнул.

– А что ты думал, желторотый малец, – развязно обратился ко мне Тарас. – Ведь чернь вздумала покушаться на жизнь императора!

– Кто-то покушался на императора? – ошеломленно переспросил я.

– С несогласными у нас разговор короткий. Глотку им перерезать и конец! – громко стукнул кулаком по столу откровенно пьяный Тарас.

– Да заткнись ты, дурья твоя башка, – прикрикнул на Тараса друнгарий Леонид. – Уведите его, кто-нибудь, свежим воздухом подышать, что ли, пока он своими речами не навредил самому себе, а заодно и всем нам.

– Идем со мной, дружище, – подсуетился лысый сосед Тараса и, взяв своего приятеля под руки, повел прочь из праздничного зала.

– Не обращай на него внимания, Филат, – успокоил меня друнгарий Леонид. – Тарас неплохой служака, но, когда выпьет, становится настоящей скотиной и несет всякую чушь.

– Так что все-таки случилось на площади у церкви? – вновь предпринял попытку разузнать я.

– В городе есть бедняки, – с неохотой принялся размышлять Прохор вслух. – Очевидно, что слишком многие из них сегодня намеривались получить монеты от императора. Люди поддались панике, которая привела к давке и, как следствие, жертвам и смертям. Солдат же на площади оказалось недостаточно для того, чтобы предотвратить начавшиеся беспорядки.

– Однако не все согласны с твоим суждением, папий, – вполголоса возразил Прохору друнгарий Леонид. – Ты слышал Тараса, а ведь он спьяну выболтал не только свое мнение, но и то, что думают многие другие, хотя и боятся открыто об этом говорить. Ты не допускаешь, Прохор, что кто-то замышляет против императора и подобным образом стремится посеять смуту и раздор в наших сердцах?

– Но кому может понадобиться вредить императору? – недоумевал я.

– Всегда найдутся довольные и недовольные, согласные и несогласные, – уклончиво отвечал мне Леонид, а затем после небольшой паузы, вызванной будто раздумьем, почти шепотом добавил. – Теперь, когда император сделал свой выбор в сторону сближения с Константинополем, при дворе все так же остались сторонники Грузии, а они сильны и, думаю, не поскупятся в средствах, чтобы расстроить союз двух греческих василевсов.

– Чем же им пришелся не по нраву союз Трапезунда и Константинополя? – также едва слышно спросил я у Леонида.

– Понятное дело, что все хотят власти, как можно больше власти, и возможности оказывать влияние на решения императора Василия.

– А как насчет Гурии? – вспомнил я о попытке отравления ромейской принцессы двумя гурийцами.

– Гурии? А при чем тут могут быть гурийцы? – с удивлением уставился на меня друнгарий. – Гурийский князь не так силен, как грузинский царь, чтобы вмешиваться в дела нашего императора.

– Однако гуриец так же, как и грузинский царь, предлагал императору Василию в жены свою дочь, – напомнил Прохор.

– Значит, император Василий отверг союз с Грузией и принял сторону Константинополя, скрепив свое соглашение с ромейским василевсом посредством брака с его дочерью, – сделал вывод я.

– Нам, право, более не стоит говорить об этом, – звучно цокнул языком, кажется, с опозданием вспомнив об осторожности, слегка захмелевший друнгарий Леонид. – Позволь мне дать тебе совет, парень, раз уж ты недавно появился при трапезундском дворе. Остерегайся задавать неудобные вопросы и еще больше высказывать свои умозаключения вслух, пусть даже пребывая в дружеском окружении и во хмелю. А теперь передай-ка мне вон тех вкусных маринованных фиг.

От всего услышанного за праздничным столом моя голова пошла кругом. Сколько же, оказывается, загадочного и непонятного творилось при трапезундском дворе. Похоже, что меня отныне окружали сплошные интриги и исключительно коварные, неведомые доселе, тайные замыслы.

От опасных мыслей меня отвлекла Элени. Оказалось, что весь вечер девушка провела за соседним с нами женским столом, и только теперь мы случайным образом встретились с ней глазами. Игриво переглядываясь какое-то время, Элени наконец улыбнулась мне намного шире обычного, а потом встала из-за праздничного стола и направилась к выходу из торжественного зала.

Я, задержавшись всего на одно мгновение, поспешил последовать за Элени. Впереди меня мелькало прекрасное, изумрудного цвета платье девушки, и я следовал за ним, словно за маяком, не замечая ни слуг, ни стражников, встречающихся на моем пути. Таким образом, я оказался в саду со стеклянной крышей в форме купола, что был устроен в одном из многочисленных помещений дворца.

Элени присела на садовую скамью, что была удачно сокрыта от посторонних глаз кустами красных и белых роз. Я же начал медленно и немного нерешительно приближаться к девушке.

– Иди сюда, Филат! – услышал я звонкий голос Элени.

Я вздохнул с облегчением, так как не был до конца уверен в том, что правильно понял сигналы, исходящие от девушки.

– Мне нравится твой новый голубой кафтан и шляпа, – улыбаясь, заметила Элени, внимательно изучая меня в скудных лучах лунного света.

Я не сразу нашелся, что ответить девушке, почувствовав, как от волнения кровь начала приливать к моим щекам.

– Я слышала, что ты получил придворную должность, – как ни в чем не бывало продолжала щебетать Элени. – Я за тебя так рада! Прими мои поздравления!

– Да, я теперь миртаит, – в конце концов обрел я голос и поспешил присесть на скамью рядом с девушкой.

– Как замечательно, Филат, что у тебя появилась официальная должность при дворе императора Василия! – еще более живо заговорила Элени. – Знаешь, я все хотела тебя увидеть и поговорить о том дне… ну, понимаешь, когда… – и девушка замялась, немного опустив свою голову.

Я прекрасно понял Элени. Конечно же, девушка говорила о том самом дне, когда мы с ней стали невольными свидетелями попытки отравления принцессы.

– Мне тоже не дает покоя случившееся в тот день, – с неохотой признался я.

– Я беспокоюсь за мою госпожу, – пояснила мне Элени.

– Почему? С ней случилось что-то дурное, о чем я не знаю?

– С того дня принцесса изменилась. Я ее не узнаю. Теперь Ее Высочество, то есть Ее Величество, – поправила саму себя Элени, не успев привыкнуть к новому статусу своей госпожи, – постоянно молчит и выглядит очень грустной.

– Принцессе пришлось нелегко. Столько событий, и не все из них, к сожалению, оказались приятными, – кивнул я, сам называя дочь императора Андроника привычным для себя титулом.

– Раньше мы постоянно болтали с принцессой обо всем на свете. Знаешь, как настоящие подруги, и у нее никогда не было от меня секретов. В последние дни же принцесса стала замкнутой и какой-то отстраненной.

– У принцессы произошли важные перемены в жизни, – неуклюже попытался я объяснить Элени. – Сегодня она вышла замуж и стала правительницей огромной империи. Думаю, что твоей госпоже нужно немного больше времени, чтобы привыкнуть к своему новому дому и положению в обществе.

– Да, наверное, – слегка кивнула мне Элени.

– К тому же у принцессы появился достойный муж, способный позаботиться и о ней, и о ее благополучии.

– Да, император Василий очень добр и щедр к принцессе… – и на этих словах Элени запнулась. – Но мне кажется, Филат, что василевс ее не любит.

– Почему ты так решила, Элени? – мягко спросил я у девушки. – Император Василий и принцесса знакомы всего несколько дней. Я уверен, когда государь Трапезунда узнает твою госпожу получше, то полюбит ее всем сердцем.

– Ты и вправду так думаешь?

– А разве может быть иначе? – ни капли не сомневался я в своих словах.

– Да, Филат, ты прав, – радостно согласилась со мной Элени.

– Должно быть, это непросто – жениться на девушке, которую ты впервые увидел за пару дней до свадьбы, – вслух принялся размышлять я.

– Как и для девушки выйти замуж за того, на кого указал ей отец, – глубоко вздохнув, проговорила Элени.

– Мне бы не хотелось жениться без взаимной симпатии, да еще и по расчету, – смело заявил я, хотя мои щеки нещадно пылали.

– И мне. Однако при выборе мужа я должна буду подчиниться воле своего отца, – робко призналась мне девушка.

– Как это?

– Мне скоро пятнадцать, и мой отец уже начал подыскивать мне подходящего мужа, – объяснила Элени, после чего рассказала немного больше о себе и своей семье.

Элени происходила из Мелиссинов, старинной и благородной аристократической фамилии Константинополя. Ее отец Алексей Мелиссин занимал высокую должность паракимомена печати[65] при дворе ромейского императора Андроника Палеолога. Именно поэтому Элени, как дочери знатного и высокопоставленного вельможи, выпала особая честь прислуживать дочери ромейского императора и сопровождать ее в Трапезунд.

У Элени не было братьев, только старшая сестра шестнадцати лет от роду, которую в прошлом году удачно выдали замуж за вдового пятидесятилетнего господина, занимавшего должность протасикрита, то есть главного судьи в Константинополе.

– Муж моей сестры, он хороший… но он такой старый, – с отчаянием в голосе поведала мне Элени.

– Как такое может быть, чтобы твой отец не интересовался мнением своих дочерей по поводу замужества?

– Ты знаешь, Филат, ведь мы с принцессой даже собирались уйти в монастырь.

– Как в монастырь? Когда?

– Однажды принцесса призналась мне, что не хочет выходить замуж и уезжать из любимого Константинополя в далекий Трапезунд. Тогда мы решили поговорить с монахинями из монастыря Богородицы Одигитрии, того самого, что находится рядом с Большим дворцом[66].

– Да, я знаю этот монастырь, – подтвердил я.

– Однако монахини отказались принять нас в обитель и отослали прочь. Ко всему прочему, они ругали нас и корили за то, что мы пренебрегаем нашим первейшим долгом перед Господом, так как противимся воле отцов, которой должны следовать беспрекословно.

– А император Андроник? Он знал о желании принцессы уйти в монастырь?

– Наверное, – неуверенно пожала плечами Элени. – Василевс не мог не знать.

– Несправедливо и жестоко, – поджав губы, выдавил я.

– Ах, Филат, у современной ромейской женщины не самый богатый выбор. Что уж говорить о высокородной принцессе, у которой есть долг не только перед отцом, но и перед огромной империей, – удивила меня Элени своими не по годам взрослыми рассуждениями.

Внезапно девушка закрыла свое лицо руками, и я услышал слегка приглушенные всхлипы. Не раздумывая, я уступил своему неожиданному порыву и обнял девушку за плечи. Элени не сопротивлялась и легко подалась вперед, прильнув к моей груди.

– Я надеюсь, Элени, что ты еще долгое время сможешь оставаться в Трапезунде, – чуть слышно, но от всего сердца сказал я после того, как девушка немного успокоилась и затихла.

– О! Я тоже этого хочу! – подняла на меня свои глаза Элени. – Скажи, Филат, ты ведь не оставишь меня, если мне потребуется помощь?

– Конечно же, нет, Элени. Я сделаю для тебя все что угодно, – уверил я девушку, правда, не особо понимая о какой именно помощи может идти речь.

– Я так рада, что в Трапезунде у меня есть хотя бы один настоящий друг, – намного веселее заговорила Элени и ловко высвободилась из моих неуклюжих объятий.

– Даже не сомневайся, – подтвердил я и поспешил заговорить о чем-то более обыденном и приятном. – Значит, тебе нравится в Трапезунде?

– Самого города я толком не видела, но мне нравится жить при императорском дворе. Здесь все очень добры ко мне, а пугает меня лишь один человек.

– Кто же это? – непременно пожелал узнать я.

– Господин Никита Схоларий.

– Великий логофет? Но почему?

– Разве ты не замечал, какой у этого господина жуткий взгляд? Каждый раз, когда великий логофет смотрит на кого-то, он как будто пронзает человека насквозь. Я его безумно боюсь.

– И как часто говорит с тобой великий логофет?

– Он почти каждый день навещает принцессу, но со мной говорил лишь однажды. Как раз после того, как… – и Элени осеклась, ненамеренно вернувшись ко дню, когда гурийцы предприняли попытку отравить Палеологиню.

– Лучше не вспоминать об этом… – поспешил я поддержать девушку.

– Господин Никита Схоларий был груб со мной. Он приказал мне забыть обо всем, что произошло в покоях принцессы в тот день, – напряженным голосом продолжила говорить Элени.

– Мне великий логофет велел сделать то же самое…

– А ты, Филат, настоящий храбрец, ведь именно ты спас принцессу от коварных отравителей, – заявила Элени, робко прижимаясь щекой к моему плечу.

– Я вовсе не храбрый, Элени, – сконфуженно возразил я, испытывая сильнейшее воодушевление от того, что сумел так высоко вознестись в глазах девушки.

– Мне почти каждую ночь снятся кошмары. Как только я закрываю глаза, так сразу вижу мертвое лицо того старика. Как ты думаешь, зачем он хотел отравить мою госпожу?

– Не знаю, – слукавил я, нежно поглаживая девушку по плечу. – Но нам с тобой, Элени, лучше забыть ту скверную историю, ведь все закончилось благополучно. Принцесса осталась жива и сегодня обвенчалась с императором Трапезунда.

– Я постараюсь, – подняла на меня свои прекрасные глаза Элени, и наши с ней лица впервые оказались так близко друг к другу.

– Не думай о плохом. Я рядом с тобой, а значит, все будет хорошо.

Элени мягко улыбнулась мне своей обворожительной улыбкой. Неожиданно ее губы приблизились и слегка коснулись моих. Секундное замешательство, смешанное с чувством невероятного восторга, и я сам прильнул к девушке, ощутив вкус сладкой мяты на своих губах.

Глава 8. Полное грехопадение

Больше всего на свете мне хотелось вновь увидеть Элени. С того момента, когда мы с девушкой сидели на скамейке в саду, и она подарила мне свой поцелуй, минуло несколько дней кряду. Я всерьез раздумывал над тем, как мне пробраться на женскую половину дворца, при этом полностью осознавая, что в случае моего обнаружения это может грозить крупными неприятностями не только мне, но и Элени.

Я предполагал, что могу проникнуть в комнаты ромейской принцессы через сад, который показала мне Элени, когда тайно привела в покои Палеологини. Однако, как не силился, я не смог вспомнить туда дороги. Впервые в жизни я чего-то не помнил, и это было для меня крайне необычно. Похоже, что в присутствии Элени я забывал обо всем на свете, и мое внимание сосредотачивалось исключительно на девушке.

Мой рассудок отчаянно боролся с безрассудством, и однажды, я все-таки предпринял попытку подкараулить Элени у покоев Палеологини.

– Что тебе здесь понадобилось, парень? – обратился ко мне стражник у дверей. – Ты принес сообщение для деспины? Тогда скажи мне. Я все ей передам.

Я внимательно посмотрел на заговорившего со мной стражника. Его лицо было мне знакомо.

– Да ведь это же ты, да? – немного неуверенно переспросил у меня стражник.

– Я, – был мой короткий ответ.

Передо мной стоял молодой солдат по прозвищу Дрозд. На императорском корабле, следующем из Константинополя в Трапезунд, он был ранен шальной стрелой, когда пираты попытались напасть на наш корабль, и от безысходности обратился ко мне за помощью.

– У меня не было возможности тебя поблагодарить, – заметно понижая голос, проговорил Дрозд, явно не желая, чтобы наш с ним разговор услышал его рослый напарник.

– Как твоя рана? – учтиво осведомился я.

– Зажила намного быстрее, чем обещал лекарь, – довольно тряхнул головой молодой солдат.

– Рад это слышать, как и видеть тебя в полном здравии.

– Так что ты хотел? – вспомнил о своих прямых обязанностях Дрозд.

– Ничего, – помедлил было я, но тут же решил рискнуть. – Мне нужно передать сообщение для прислужницы деспины Трапезунда.

– Какой из трех? – со всей серьезностью воспринял мои слова Дрозд.

Я растерялся, раздумывая, стоит ли называть стражнику имя Элени.

– В любом случае все девушки вместе с деспиной находятся на загородной прогулке и вернутся во дворец к вечеру. Если твое сообщение срочное, то я могу договориться и отправить гонца.

– Нет, не нужно гонца, – спохватился я, предчувствуя, что совершаю очередную глупость. – Мое сообщение не очень важное и вполне может подождать до вечера.

Во избежание дальнейших расспросов Дрозда, я поспешил удалиться с женской половины двора. Мне не везло, и я слабовольно решил подождать того, что будет происходить дальше, ведь все мои попытки встретить Элени в саду, где мы с девушкой впервые поцеловались, также не увенчались успехом.

Время шло, и моя жизнь в Трапезунде приобретала определенный ритм и распорядок. Ливадин не стеснялся и в полной мере загружал меня канцелярской работой, поручая составление документов, большая часть из которых непременно шла на подпись к императору Василию.

Во всеуслышание учитель хвалил мой почерк, и его одобрение откровенно льстило мне. Пусть я жутко не любил корпеть над бумагами, но старался делать порученную мне работу на совесть, чтобы ни в коем случае не обмануть доверие Ливадина. Без лишнего бахвальства скажу, что по сравнению с придворными писарями Цитадели, не прошедшими суровой школы столичного скриптория, мой почерк был хорош, хотя прежде в Константинополе я никогда не был в числе лучших.

К моему разочарованию никаких особенных распоряжений в связи с присвоением мне чина миртаита, как предполагал Ливадин, не последовало. Не скрою, я жаждал перемен, в глубине души надеясь покинуть скучный архив и забыть о нудной бумажной работе. Пожалуй, только получение первого жалования сумело немного скрасить мою печаль, и я даже уговорил себя смириться со своим нынешним положением. По крайней мере, на какое-то время.

Не обходились мои дни и без учебы, от которой я при каждом удобном случае старался отлынивать. Несмотря на обилие дел, которые принесла Ливадину его новая должность при дворе, учитель настоял на продолжении наших с ним занятий риторикой и декламацией. От этих уроков я видел мало проку. Однако дважды в неделю я с обреченным видом спускался в кабинет Ливадина и зачитывал ему какую-либо из речей Платона или Аристотеля, которые вскоре знал уже наизусть.

Ливадин не уставал критиковать меня за отсутствие какой-то там особенной выразительности в голосе, а когда вместо того, чтобы выполнить очередное задание моего учителя и самостоятельно составить речь на определенную им тему, я упрямо начинал воспроизводить по памяти рассуждения кого-то из видных философов древности, Ливадин то весело смеялся, в очередной раз, поражаясь возможностям моей памяти, то нещадно ругал за отсутствие малейших способностей к высокому риторическому слогу. Мне же ничего не оставалось, как стойко сносить испытание риторикой и декламацией в надежде, что подобное времяпровождение вскоре наскучит моему учителю, и в один прекрасный день он решит оставить меня в покое.

Впрочем, одними уроками Ливадина мои мучения не ограничивались. По четвергам мне вместе с писарями архивной канцелярии и несколькими молодыми людьми из других придворных ведомств следовало посещать занятия господина Иовы, который совершенно неожиданно обнаружил неплохие знания античной латыни. К моему полнейшему неудовольствию Ливадин решил, что мне жизненно необходимо освоить этот древний язык. Так к декламации и риторике добавились безжалостные пытки латынью.

Свободное время, которое у меня иногда появлялось, я проводил либо на конюшне с Агваном, добродушным парнем, с которым мы быстро стали добрыми приятелями, либо в городе с моим новым мусульманским другом Демиром.

Обычно пару раз в неделю я направлялся в казармы и с интересом наблюдал за тем, как Демир и его сотоварищи упражнялись в военном деле, а проще говоря, изрядно поколачивали друг друга. Сомнений в словах Демира о том, что настоящий воин не боится боли и должен быть привычным к ранам и ссадинам, у меня более не оставалось. Наблюдая за упражнениями молодых солдат с мечами и копьями, мое желание овладеть искусством боя заметно поубавилось, а с учетом моего хилого телосложения показалось мне и вовсе трудновыполнимой задачей.

Не скрою, что в казармах я опасался встретиться с Герой и его приспешниками. Я не считал себя слабаком или трусом, но противопоставить силе молодых и задиристых солдат мне было нечего. Демир не разделял моего беспокойства и уверял, что друнгарий Леонид избавился от неугомонной четверки, спровадив их прочь из своего отряда за какую-то очередную провинность.

Вот и сегодня, добросовестно закончив работу над хрисовулом[67], который от имени императора Василия даровал какому-то из местных монастырей две иконы старинной работы, одну библию в золотом переплете и восемьсот асперов, я отправился в казармы в надежде скоротать свободный вечер с Демиром.

Солдатские казармы располагались в западном пригороде Трапезунда. Поэтому как только я покинул ворота Среднего города, то сразу отправился к череде одинаково длинных серых домов, между которыми были устроены несколько обильно посыпанных песком тренировочных площадок. На ближайшей ко мне – молодые воины с разной степенью успеха стреляли из коротких луков, на другой – упражнялись на лошадях, а вот на третьей, самой дальней площадке, я приметил Демира и направился в его сторону.

– Кого я вижу! – раздался до боли знакомый голос за моей спиной. – Вот мы и встретились с тобой, щенок! До чего же я ждал этого момента!

Вздрогнув от неожиданности, я обернулся и увидел Геру. Он стоял напротив меня, вытаращив свои жабьи глаза, и скалился в злобной улыбке. Рядом с Герой был его неразлучный приятель по имени Кира, который, как мне показалось, не проявлял ко мне такой же суровой враждебности.

– Да он, Кира, запамятовал о нашей недавней встрече. А я ведь обещал наказать тебя, мелкий ублюдок, как полагается делать со всеми лгунами и доносчиками.

– Я помню тебя, – смело отвечал я Гере, надеясь, что в присутствии стольких людей он не посмеет меня тронуть. – Ты украл мои деньги.

– Посмотрите-ка, у щенка снова прорезался голос, – злобно ухмыльнулся Гера. – Тогда пойдем и поговорим с тобой с глазу на глаз.

– Я никуда не пойду!

– Пойдешь, никуда не денешься, – и Гера ловко ухватил меня за шиворот, да так быстро, что я даже не успел этому никак воспротивиться.

– Отпусти меня! – запротестовал было я.

– Ну уж нет! В этот раз я проучу тебя как следует за все твое вранье и доносительство!

– Я никому не врал и уж тем более ни на кого не доносил! – выпалил я, недоумевая, в чем таком может обвинять меня Гера.

– Разве? – желчно выплюнул в меня Гера и силой потащил за угол серого казарменного здания.

Я пытался упираться, но все было тщетно. Другие солдаты даже не пытались вступиться за меня. Некоторые из них насмешливо ухмылялись, полагая, что опытный воин решил поучить уму-разуму кого-то из новичков.

– Кто мне объяснит, что здесь происходит? – требовательно спросил голос, что на мое счастье принадлежал друнгарию Леониду.

– Командир, – пришел в явное замешательство Гера.

– Что ты делаешь с миртаитом Серапулом? – грозно вопросил Леонид у моего мучителя.

– Так этот мелкий взаправду является миртаитом? – с сомнением переспросил у своего командира Гера.

– Я сказал тебе правду, – подтвердил я, почувствовав, как крепкий захват Геры на моей спине начал ослабевать.

– Не испытывай мое терпение и займись делом! – строго скомандовал Гере друнгарий Леонид. – Или ты вновь хочешь получить наказание и охранять амбары теперь уже не в Трапезунде, а в какой-нибудь захудалой деревушке на границе с язычниками?

– Никак нет, командир, – сквозь зубы процедил Гера и, уходя прочь, едва слышно прошипел мне. – Ты – мелкий стукач. Мы с тобой еще встретимся и пообщаемся без свидетелей.

Я посмотрел вслед Гере и его сотоварищу Кире, который поплелся за вожаком, как послушная и глупая собака за своим нерадивым хозяином. Обвинения Геры меня изрядно удивили. Можно сказать, что я даже был сбит с толку оттого, что он ни с того ни с сего обозвал меня лгуном и доносчиком.

– Похоже на то, что ты не поладил с нашим главным задирой в отряде, – ухмыльнулся друнгарий Леонид, и на его скуластом лице появилась чуть заметная доброжелательная улыбка.

– Я пришел к своему другу, – указал я на Демира.

– К мусульманину? – переспросил Леонид, и меня удивило, что и он называл Демира ненавистным моему другу прозвищем.

– Да, – подтвердил я, когда мы с друнгарием неспешно двинулись по направлению к тренировочной площадке, на которой Демир одним резким рывком уложил на песок своего напарника по рукопашному упражнению.

– Он уже приписан к какому-то отряду? – поинтересовался у меня Леонид.

– Нет, но ему скоро будет шестнадцать.

– Он неплох, этот твой друг, и выглядит на все двадцать, – заметил Леонид, когда Демир лихо уложил на лопатки своего следующего соперника.

– Моего друга зовут Демир, и он хочет стать одним из лучших солдат в войске императора.

– Сейчас мы проверим, есть ли у твоего друга на это хотя бы малейший шанс, – и с неожиданным мальчишеским азартом друнгарий Леонид перемахнул через деревянное ограждение, которое отделяло от нас тренировочную площадку. – Мне не помешает поразмяться!

Леонид снял с пояса свой меч и положил его на землю. Затем мужчина вышел на середину площадки и кивком головы пригласил Демира вступить с ним в тренировочную схватку. Первый выпад друнгария был ловко отражен моим другом, а потом из смелого захвата турка умело высвободился уже сам Леонид. Мне показалось, что мужчине приходится бороться в полную силу, и мой друг оказывает опытному воину достойное сопротивление. Только через несколько минут Леониду удалось уложить Демира на землю. Довольный собой и своим соперником, он похлопал моего друга по плечу и направился к следующему воину из молодой поросли.

Демир подбежал ко мне. Парень немного запыхался от состязания с друнгарием Леонидом, но его лицо с выражением полнейшего счастья и радости расплывалось в блаженной улыбке. Можно было подумать, что не друнгарий Леонид, а сам Демир одержал победу в импровизированной схватке.

– Ты видел? Я боролся с друнгарием Леонидом! – восторженно заявил мне Демир. – Он похвалил меня и отпустил из казарм на целый вечер.

– Друнгарий Леонид ведь очень хороший боец, да?

– Самый лучший! – с нескрываемым восхищением согласился со мной Демир. – Вот бы попасть в его отряд, ведь мне через месяц будет шестнадцать.

– А день моего шестнадцатилетия – сегодня.

– Выходит, у тебя день рождения, и ты, ко всему прочему, еще и старше меня на целый месяц? – наигранно возмутился мой друг, что был на целую голову выше меня. – Мы должны это непременно отметить, Гупин!

– За этим я к тебе и пришел. У меня даже найдется серебро на приличную еду и выпивку.

– Я знаю отличное место!

– Кто бы сомневался.

Вместе с мусульманином мы направились в один из лучших трактиров города Трапезунда. Правда, лучшим он был потому, что там, по словам Демира, подавали какое-то удивительное вино на лавровых ягодах.

Спустившись по дороге, ведущей к береговой линии моря, мы с Демиром вошли в небольшое двухэтажное здание, фасад которого был пестро размалеван изображениями диких животных: львов, медведей и кабанов. Название трактира оказалось не менее выразительным, чем его роспись, – «В пасти у льва».

Просторное помещение трактира оказалось наполовину заполнено людьми, а именно изрядно подвыпившими мужчинами. Когда мы с моим другом нашли себе место за свободным столом, девушка с соблазнительными формами и ярко накрашенным лицом, виляя пышными бедрами, подошла к нам.

Не переставая ни на минуту улыбаться Демиру, девушка приняла наш незамысловатый заказ. Мой друг даже не думал смущаться от вполне недвусмысленного внимания и пару раз крепко приобнял трактирную девицу за обольстительный стан.

– Расслабься, здесь отличное место! – уверял меня мусульманин, заглядывая в роскошное декольте к девице, которую звали Хара.

Я пригубил хваленое Демиром вино из лавровых ягод и мгновенно ощутил невероятный прилив радости и приятной легкости. Вино было слишком терпким на мой вкус и намного крепче того, что я обычно пил. Однако следующая пара глотков окончательно ослабила мой контроль, и я уже без присущей мне робости начал смело заглядываться на выдающиеся прелести девушек, работающих в трактирном заведении.

– Сегодня в казармах я встретил Геру, – начал я, кажущийся мне уже не столь неприятным, разговор.

– Я тоже видел его этим утром, – как ни в чем не бывало отозвался Демир, отпивая новый глоток вина из своей глиняной кружки. – Похоже, что друнгарий Леонид снова принял его в свой отряд.

– Он назвал меня лжецом и доносчиком. Ты случаем не знаешь почему?

– Гера? Он прямо так и сказал?

– Да, и к тому же грозился непременно поквитаться со мной. Но за что именно, я так и не понял.

– Скажу тебе честно, у Геры в отряде репутация отъявленного наглеца и подлеца.

– Это я и без тебя уже понял, – кивнул я. – Что-нибудь новое ты мне о нем можешь рассказать?

– Немного, – поморщился мой друг. – Гера постоянно задирает молодых или тех, кто слабее его. Так, что ты – не единственная его жертва.

– Отрадно слышать, – с сарказмом выдавил я.

– Вот ведь понадобилось тебе тогда у трактира встревать в наш с ним разговор, – шутливо принялся подначивать меня Демир.

– Я давно понял, что совершил глупую ошибку. Мне следовало оставить тебя на избиение в том проулке, – откровенно подыгрывал я своему другу.

– Ну, в таком случае мы бы с тобой не познакомились и не пили это чудесное вино! – хмельно заметил мой друг.

– Возможно, Гера назвал меня лжецом, потому как думал, что я соврал ему о своем придворном титуле? – никак не желал успокаиваться я.

– Может, оно и так. Кто его знает.

– Но теперь-то он узнал правду из уст самого друнгария Леонида.

– И за свое унижение перед командиром обозлиться на тебя намного больше.

– Как думаешь, почему он назвал меня еще и доносчиком?

– Я не знаю, Гупин, что творится в голове у этого ублюдка. Есть только один верный способ узнать – спросить у него самого.

– Мне сполна хватило нашего с ним сегодняшнего разговора, – откровенно признался я.

– Ну а если говорить серьезно, то тебе пока не стоит появляться в казармах.

– Но это же будет глупо и трусливо с моей стороны скрываться и избегать сумасбродного Геры.

– Да, – неохотно согласился со мной Демир. – Однако я не хочу, чтобы тебя избили до полусмерти, когда меня не будет рядом.

– А сам ты не боишься Геру?

– Сегодня утром мы с ним уже успели помериться силой, – неожиданно поведал мне мусульманин.

– Правда?

– Это был обычный тренировочный бой, и я сумел хорошенько намять ему бока. Вряд ли Гере захочется вновь получить от меня добавки, – самодовольно усмехнулся Демир.

Девица Хара принесла нам большой кусок сочной, отменно приготовленной свинины со специями, и мы с Демиром с аппетитом принялись за еду.

– Я рассказывал тебе об отце, но ты никогда не говорил мне о своем, – отчего-то вздумал расспросить о моей семье Демир.

– У нас с отцом сложные отношения, – с неохотой ответил я. – Прежде, когда я жил в Константинополе и работал в скриптории, мы могли не видеться с ним месяцами. Что и говорить, отец всегда мало интересовался мной и моими делами.

– Мне горько это слышать, дружище…

– Перед отъездом в Трапезунд я побывал у нас дома, – принялся я погружаться в болезненные воспоминания и уже не мог остановиться. – В тот день самым неожиданным образом я угодил на свадьбу своего старшего брата, который выгодно женился на дочери какого-то богатого купца, что позволило моему отцу временно решить его денежные затруднения.

– Тебя даже не пригласили на свадьбу?

– Нет, – покачал я головой.

– Подобные браки отнюдь не редкость, но я бы предпочел жениться на смазливом личике и аппетитных грудях, нежели на мешке денег, – развязно пошутил мой друг. – Жаль, что в женщинах сочетание того и другого встречается крайне редко.

– Мой отец и брат были мне тогда не очень рады и быстро спровадили из дома, сунув пару серебряных монет, – под влиянием вина я почувствовал тошнотворную жалость к самому себе, что стало для меня новым и неожиданным открытием.

– Да ты, как я посмотрю, совсем не любимчик своего отца, – посочувствовал мне Демир.

– Похоже на то, – досадливо скривился я.

– А твоя мать?

– Свою мать я не знал. Она умерла в родах. Сразу после того, как произвела меня на свет.

– Но у тебя есть брат?

– Три брата. Один из которых служит в армии ромейского императора.

– Достойная судьба, – одобрил Демир.

– С твоей точки зрения, – хмыкнул я. – Однако у меня нет уверенности в том, что мой брат сам выбрал такой путь.

К нашему столу приблизились двое мужчин. Я сидел напротив входа и видел, как они, войдя в трактир, внимательно изучили всех присутствующих, после чего уверенно направились в нашу с Демиром сторону.

– Мы, завсегдатаи этого трактира, – объявил мужчина с несколькими крупными оспинами на лице и присел на скамью рядом с моим другом. – Прежде мы никогда не видели вас здесь, парни.

– Мы редко бываем в этом заведении. Только в тех случаях, когда у нас заводится серебро, – пьяно улыбаясь, ответил Демир.

– Так у вас есть серебро? – обрадовался незнакомец и хищно осклабился. – Тогда не хотите ли испытать удачу и сыграть в кости?

– Пожалуй, нет, – грубо отказал я. – Мы лучше возьмем еще вина и мяса.

– И пару девок в придачу, – радостно предложил Демир, глазея на Хару, что разливала вино через несколько столов от нас.

– Одно другому не мешает, – хмыкнул второй из незнакомцев, совсем молодой парень, что уселся на скамью рядом со мной.

– Ну, как знаете, – хитро сощурился мужчина с оспинами на лице и принялся соблазнять азартной игрой мужчин, сидевших за соседним столом, которые оказались намного сговорчивее нас.

Несмотря на хмельное вино, я не успел растерять остатки своего разума настолько, чтобы сесть играть в азартные игры на серебряные монеты с двумя плутоватыми незнакомцами. В моей памяти еще были свежи воспоминания о том, как мой отец буквально за пару лет умудрился спустить в злосчастные кости почти все наше семейное состояние. Я зарекся не повторять его ошибок. И если в себе я был полностью уверен, то поведение Демира меня порадовало. Мой друг клятвенно обещал не играть в кости и твердо держал свое слово.

– Ты, Гупин, мне так толком и не рассказал, что было на императорском свадебном пиру, – слегка заплетающимся языком проговорил Демир и мечтательно добавил. – Однажды мы с тобой вместе будем сидеть за столом у императора и пить его вино!

– Ну ты выдумщик, Демир! – от души рассмеялся я.

– Вовсе нет! Я уверен, что именно так оно и будет!

– Императорский пир был замечательным! Там все было очень вкусно, весело… – охотно принялся перечислять я.

– И пьяно, – весело перебил меня Демир.

– Мне кажется, что от вина на лавровых ягодах я гораздо пьянее, чем от золотистого вина императора, – честно признался я, чувствуя, что мой язык перестает меня слушаться.

– Отлично, Гупин! Именно так сегодня и должно быть! – подтвердил Демир. – А какова из себя ромейская принцесса? Она в самом деле хороша собой, как говорят?

– Принцесса юна и прекрасна, как первый весенний цветок! – поэтично заявил я, что было для меня совсем несвойственно.

– За это нужно выпить! За прекрасные и юные цветы! – и Демир осушил свою кружку до дна, а затем, усадив девицу Хару к себе на колени, смачно поцеловал ее в губы.

Я тоже выпил все вино, что оставалось у меня в кружке, и почувствовал, как дурманящая жидкость разливается по всему моему телу. Мне показалось, что я медленно погружаюсь в какой-то легкий и приятный туман, а потом я будто заснул и мгновенно перестал что-либо осознавать или помнить.

Очнулся я от того, что нечто очень сильно щекотало мне нос. Пошевелившись, я открыл глаза. Оказалось, что я лежу на большом матрасе, набитом соломой, в какой-то маленькой комнатке, при этом совершенно голый. На моей груди была распростерта целая копна медно-рыжих волос, под которыми обнаружилась миниатюрная белокожая и полностью обнаженная девушка. Я осторожно высвободился из ее объятий, а она лишь сонно хмыкнула и перевернулась на другой бок.

Я встал на ноги и подобрал свою тунику и штаны, что вперемешку с женской одеждой были разбросаны на полу. Моя голова раскалывалась от резкой и ноющей боли, в особенности, когда я силился вспомнить, как оказался в этой самой комнате в объятиях незнакомой мне рыжеволосой девушки.

Малоутешительный вывод напрашивался сам собой. Прошлую ночь я провел с продажной девицей, имени которой я не помнил, а может быть, даже и не знал. Я невольно вспомнил об Элени и испытал жуткий приступ неловкости и стыда. С горечью в сердце я почувствовал себя дурным и глубоко безнравственным человеком.

Я быстро оделся и принялся искать свой красный кошель с золотым орлом, что был пожалован мне императором Василием. Однако его нигде не было.

Решив, во что бы то ни стало, найти Демира, я откинул занавеску комнаты и вышел в коридор. Оказалось, что я нахожусь на втором этаже трактира, а мой друг – в соседней со мной комнате. Через прорезь тканевой завесы я увидел, как турок лениво натягивает тунику на свой мускулистый торс.

– Гупин, ты уже проснулся? – увидел меня Демир. – А где твоя рыжеволосая бестия?

Я вошел в его комнату и увидел, что на большом соломенном тюфяке лежала Хара, соблазнительная девица, что прислуживала нам вчера вечером за столом. Девушка была полностью обнажена и, нисколько не смущаясь своей наготы, развязно улыбалась мне.

Изрядно смутившись от представшего передо мной зрелища, я почувствовал, как мои щеки снова начинают краснеть. Поспешно отвернувшись от вульгарной девицы, я обратился к своему другу:

– У меня жутко болит голова, Демир, и я почти ничего не помню о том, что происходило вчера вечером.

– Правда? – криво усмехнулся мусульманин. – Ничегошеньки не помнишь?

– Уж то, как я оказался на втором этаже трактира, я совершенно точно не помню, – огрызнулся я.

– Ну, тогда ты умудрился забыть все самое интересное, – расхохотался Демир, а девица Хара чуть слышно хихикнула.

– К тому же у меня пропали все деньги, что совсем несмешно, – с отчаянием в голосе добавил я.

– За свое серебро не переживай, ведь твои деньги находятся у меня, – успокоил Демир и бросил мне в руки красный кошель с золотым орлом. – Все тридцать два аспера.

– Какие тридцать два аспера? У меня при себе было лишь пять серебряных монет.

– Похоже, что ты, Гупин, не прикидываешься и вправду ничего не помнишь, – растерянно пожал плечами Демир. – Остальные деньги ты вчера выиграл.

– Как выиграл? – переспросил я, а на моем лице застыло неподдельное изумление.

– В кости.

– Ты шутишь?

– Нет, какие тут могут быть шутки.

– Но этого не может быть!

– Знаешь, Гупин, когда ты выпьешь, то становишься отличным и очень веселым парнем, совсем не таким нудным и скучным, как теперь.

– Я не мог играть в кости, Демир! Ни при каких обстоятельствах не мог! – отчаянно протестовал я.

– Ты мог и играл! Да еще как! Ты обыграл в кости двух шулеров, что вчера вечером подсели к нашему столу, а потом еще и пару господ, что оказались при серебре!

– Я ни разу в жизни не играл в кости и даже правил не знаю.

– Да какие там правила, – отмахнулся от меня Демир. – Верно говорят, что новичкам везет.

– Но как я мог выиграть у шулеров, ведь они должны были играть нечестно? – не сдавался и продолжал допытываться я.

– Не знаю, Гупин. Я и сам хотел тебя об этом расспросить. Жаль, если ты ничего не помнишь. Правда, ведь не помнишь? – все еще сомневался мой друг.

– Ничего не помню, – беспомощно помотал я головой.

– Идем вниз. Думаю, что немного вина поможет освежить твою память, – участливо предложил мне Демир.

– Твое хваленое вино на лавровых ягодах я больше пить не буду, – вполне серьезно предупредил я мусульманина.

– Отчего же, по-моему, вино отличное и ночка удалась на славу! – звучно засмеялся Демир и хлопнул меня по плечу. – Ты не против, что я взял пару серебряных монет из твоего выигрыша для Хары и твоей рыжеволосой Мины?

– Нет, я не против, – нехотя отозвался я, узнав, как звали рыжеволосую девицу, с которой я провел прошлую ночь.

– А ты, оказывается, знаешь толк в веселье, Гупин, – продолжал поддразнивать меня Демир. – Надо будет как-нибудь повторить.

– Ну уж нет, – угрюмо пробурчал я себе под нос.

После нескольких глотков дешевого красного вина головная боль начала уходить, и воспоминания стали свободно всплывать в моей голове. Если честно, то они мне совсем не понравились, ведь все было именно так, как рассказал мне Демир.

Я осуждал своего отца за разгульный образ жизни, но теперь, получалось, что сам пошел по его стопам. А вот мой друг не видел ничего предосудительного в подобном времяпрепровождении. Предположу даже, что он был привычен к такого рода ночным загулам и сейчас умудрялся с аппетитом поглощать еду, на которую я даже не мог смотреть.

Отвернувшись к окну от довольно ухмыляющегося Демира, я тяжело вздохнул. Мне предстояло возвращаться в Цитадель и объясняться с Ливадином, от чего у меня на душе стало откровенно тошно.


Глава 9. Проверка от Никиты Схолария

Я возвратился в Цитадель, когда солнце уже высоко стояло над горизонтом. Ливадина в архиве я не встретил. Малодушно сказавшись больным, я поднялся в свою комнату и, устроившись на кровати, крепко заснул.

Пробудился я оттого, что мой сосед шумно возился с единственным в нашей комнате окном. Сдернув плотную тканевую занавеску, Панарет впустил внутрь комнаты приятную прохладу вечернего уличного воздуха.

– Судя по запаху, я могу догадаться о причинах твоего недомогания, – лукаво сощурился парень.

С усилием я сглотнул. От крепкого вина, выпитого мною прошлой ночью, в горле у меня сильно пересохло. Я приподнялся на локтях и залпом осушил стоящий подле меня кувшин с водой. Чувствовал я себя немного лучше, нежели этим утром, хотя жажда не отступала и пить хотелось еще.

– Тебе следует пойти и подышать свежим воздухом, – предложил Панарет, и я удивился такому его поведению, ведь ожидал, что парень начнет стыдить меня и выспрашивать подробности моего ночного отсутствия, а после этого обязательно откроет Ливадину все обстоятельства моей неожиданной болезни.

– Так я и сделаю, – без лишних уговоров согласился я, медленно поднимаясь с постели.

– Ты пропустил урок латыни, – тут же не преминул укорить меня Панарет.

– Поверь мне, об этом я сейчас жалею меньше всего.

– Без тебя было трудно, – пожаловался мой сосед. – Лучше ты и впредь продолжай умничать на латыни, нежели мы вновь вызовем гнев господина Иовы.

Оказалось, что, на первый взгляд, добродушный старичок Иова временами мог превращаться в невероятно строгого учителя. Стоило его ученикам не проявлять должного рвения к изучению латинского языка, как он начинал нещадно и почти без разбора колотить их всем, что попадалось ему под руку.

– Transeat a me calix iste[68], – добавил Панарет на латыни, и я решил, что метод Иовы все же работает.

– Чем же господин Иова мучил вас на этот раз?

– Латинскими глаголами, – тяжело вздохнув, поведал мне Панарет.

– Ничего нового, – разочарованно фыркнул я.

– Только тебе, Филат, под силу за один раз выучить сотню латинских глаголов, да еще и просклонять их все без ошибок в строгом алфавитном порядке, – с явной завистью заметил Панарет.

Я ухмыльнулся. Во всем, что касалось запоминания, мне никогда не было равных. Собственно, поэтому я был единственным учеником господина Иовы, который умудрился ни единого раза не получить от него затрещины.

– Считай, что ты меня уговорил. Я торжественно обещаю тебе, что продолжу и дальше умничать на уроках латыни, – нарочито напыщенно произнес я свою шуточную клятву.

Панарет состроил кислую гримасу, раздумывая, не подсмеиваюсь ли я над ним в очередной раз. Я же покинул нашу общую комнату и, осторожно выбравшись из здания архива, чтобы не встретить никого из любопытных знакомых, оказался во внутреннем дворе Цитадели.

– Плохо выглядишь, – услышал я приветствие конюха Агвана, который будто поджидал меня рядом со зданием архива. – Намного бледнее, чем обычно. Ты не заболел?

– Скажи мне лучше, что ты здесь делаешь? – даже не думал я распространяться о своем ночном загуле.

– Я искал тебя, – признался мне конюх.

– В чем дело?

– Кое-кто ждет тебя на конюшне, – немного понизив голос, сообщил мне парень.

– И кто же это? – недоумевал я.

– Пойдем со мной, и ты сам все увидишь, – поторопил меня Агван.

Я первым вошел в просторное помещение конюшни. У стойла с белоснежной лошадью, что, по сведениям Агвана, была жалована императором Василием ромейской принцессе в качестве одного из брачных даров, я увидел Элени. Девушка игриво трепала лошадь за гриву и что-то ласково шептала ей на ухо.

Мое лицо непроизвольно расплылось в широчайшей улыбке. Что и говорить, я был невероятно счастлив видеть Элени вновь. Смущало меня сейчас только то, что более неподходящего времени для долгожданной встречи было сложно себе представить. Я надеялся, что в скудном освещении конюшни выгляжу не так паршиво, как сказал мне Агван, и от меня уже не так сильно разит забористым алкоголем.

– У меня есть другие дела, – учтиво заметил конюх и бесследно исчез, оставив нас с девушкой вдвоем.

Элени посмотрела на меня и чуть улыбнулась. Я подошел ближе к девушке, но не настолько, чтобы ее мог насторожить мой цвет лица или запах.

– Я скучала, – запросто сказала Элени, и мне показалась, что всех тех дней, когда мы с девушкой не виделись, не было вовсе.

– Я тоже, – признался я, глядя в прекрасные глаза Элени. – Я поджидал тебя в саду и однажды даже попытался попасть в покои ромейской принцессы.

– Хорошо, что тебе это не удалось, – с беспокойством отозвалась девушка. – Пообещай мне, Филат, что ты не повторишь попытку и никогда не станешь разыскивать меня на женской половине дворца.

– Обещаю.

Элени подошла ко мне вплотную и, взяв за руку, очень мягко произнесла:

– Я не могла увидеться с тобой раньше.

– Что-то случилось? – встревожился я.

– Да, но не со мной, а с принцессой. Она не отпускает меня от себя ни на шаг. Только теперь, когда она приняла снотворное и уснула, я смогла ненадолго покинуть женскую половину дворца.

– Принцесса больна? – принялся я вытягивать из Элени каждое слово.

Девушка замялась, будто размышляя, как ей выразить свои мысли, а затем едва слышно продолжила говорить:

– После свадьбы с императором Василием принцесса то молчит, то плачет, то проклинает тех монашек, что не взяли ее в монастырь.

– Почему?

– Я не знаю, – беспомощно пожала плечами Элени. – Принцесса со мной почти не говорит.

– А что император Василий?

– После первой брачной ночи Его Величество больше не появлялся в покоях у принцессы, – потупившись, ответила мне девушка, и я заметил, как ее щеки начинают покрываться слегка заметным румянцем.

– Ты предполагаешь, что между императором и принцессой случился какой-то разлад? – предположил я, также начиная чувствовать некоторую неловкость от темы нашего разговора.

– Я не знаю, что думать, – растягивая каждое слово, произнесла Элени. – Я видела синяки на руках и ногах у принцессы.

– Никогда не поверю, что император мог быть неучтив со своей молодой супругой, – с сомнением отозвался я, нервно закусывая губу. – Синяки ведь, Элени, могут быть много отчего. Например, от езды на лошади.

– Я не уверена, но мне кажется, что император Василий и принцесса не поладили друг с другом, – робко произнесла Элени и отстранилась от меня. – Скажи, а все мужчины грубы, когда…– и девушка осеклась.

– Вовсе нет, – попытался я разуверить Элени и почувствовал, как на моем лбу начинает выступать испарина. – Здесь может быть что-то еще… нам толком ничего не известно.

– Я знаю, что ты совсем не грубый, – успокоилась Элени и неожиданно обняла меня за шею.

– А мать императора, деспина Джиаджак? Она появлялась в покоях у принцессы? – продолжил я свои расспросы, впервые обнимая Элени за ее стройную талию.

– Мать императора приходила лишь однажды, после первой брачной ночи, чтобы увидеть кровь, – чуть слышно, почти мне на ухо, прошептала Элени.

Расспрашивать девушку дальше я не стал, да и вряд ли она знала больше, чем уже успела рассказать. Мне оставалось гадать, что могло произойти между императором Василием и Палеологиней.

– Что мне делать, Филат? Я хочу помочь принцессе, но не знаю как, – с надеждой в голосе вопросила Элени.

– Все, что ты можешь сделать, – отвечал я девушке как можно более ласково и мягко, – так это быть рядом с принцессой и выслушать ее, когда она захочет тебе о чем-то рассказать.

– Да, наверное, – нерешительно ответила Элени. – Но я боюсь.

– Ты боишься? Чего?

– Того, что принцессе грозит беда и что кто-то может обидеть меня, а мой отец далеко и не сможет меня защитить.

– Элени, ничего плохого с тобой не случится, – уверенно заявил я, а что мне, собственно, оставалось делать. – Ты ведь знаешь, что я – твой самый верный друг и всегда буду рядом с тобой.

Элени ничего не ответила, только сильнее прижалась ко мне. Стоять так, ощущая цветочный запах ее волос, теплое дыхание, что слегка щекотало мне шею, можно было целую вечность.

Наше, показавшееся мне недолгим, уединение, грубо нарушил Агван. Парень ворвался в конюшню и, нисколько не стесняясь наших с Элени объятий, прокричал мне:

– Филат, тебя разыскивает господин Агапит!

– Кто это такой? – недовольно проворчал я, нехотя выпуская Элени из своих рук.

– Секретарь Никиты Схолария, – пояснил мне конюх.

– Ах да, я его знаю, – спохватился я, вспомнив о красивом и надменном господине, которого я прежде встречал в архиве у Ливадина. – Что ему могло от меня понадобиться?

– Не знаю, но он приказал мне оседлать двух лошадей, – отозвался Агван, принимаясь за порученное ему дело.

Я торопливо простился с Элени, которая по научению Агвана ловко выбралась из конюшни между двумя неплотно прибитыми досками в деревянной стене. Я же направился к выходу из конюшни и сразу наткнулся на молодого, хорошо сложенного мужчину. Это и был господин Агапит, который неизвестно для чего этим вечером вздумал меня разыскивать.

– Так ты и есть Филат? – проговорил красивый господин, будто обращаясь не ко мне, а к кому-то еще, кто мог стоять за моей спиной.

– Я миртаит Феофилакт Серапул, – представился я.

Чрезмерно высокомерная манера общения господина Агапита не могла ускользнуть от меня. Да и вообще, я нашел очень странным, что подобный человек является помощником сурового Никиты Схолария, который показался мне его полнейшей противоположностью.

– Тогда слушай меня, миртаит Феофилакт Серапул. Великий логофет Никита Схоларий срочно требует тебя к себе, – и господин Агапит манерно скривил свой красивый рот. – Ипатий проводит тебя.

Рядом с надменным господином появился крупный мужчина в металлическом нагрудном доспехе, по виду бывалый воин, который тупо таращился на меня и молчал.

– И куда он должен меня сопроводить? – тщетно попытался разузнать я.

– Увидишь, – отрезал Агапит и нетерпеливо продолжил. – Не твое дело задавать вопросы. Тем более что вам обоим давно пора отправляться в путь.

Агван вывел лошадей. Мне досталась гнедо-пегая кобыла со множеством мелких белых пятен на боках и животе, что была немногим миниатюрнее рыжего жеребца, на которого взгромоздился крупный Ипатий.

С опаской я последовал примеру бывалого воина и взобрался на гнедо-пегую. Хотя мне и нравились лошади, наездником я был неважным. Несколько раз в своей жизни я даже умудрялся падать с вполне дружелюбных лошадей. Поэтому я покрепче вцепился в кожаные поводья и осторожно направил свою кобылу следом за Ипатием на рыжем жеребце.

Вдвоем мы выехали из Цитадели в город, что начал утопать в ночных сумерках. По дороге в тусклых огнях вечерних улиц я предпринял попытку расспросить своего провожатого о месте нашего назначения и подробностях срочного дела, в связи с которым мы были вынуждены покинуть императорский дворец почти ночью. Однако солдат молчал, и я сделал вывод о том, что он сам ничего не знает о нашей поездке и всего лишь безропотно выполняет отданный ему приказ.

Ехать нам с Ипатием пришлось намного дольше, чем я себе представлял. Сначала мы миновали стены Среднего города, а потом большую часть восточного пригорода. Я даже было подумал, что мы направляемся за город. Но тут мой провожатый свернул с широкой дороги и двинулся к одиноко стоящему темному дому.

По своему внешнему виду этот дом напоминал старый и полуразвалившийся постоялый двор. Ипатий спешился, но не стал подниматься на крыльцо и входить в здание через главную дверь. Он обошел ветхое строение с торца и указал мне на покосившуюся, чуть не падающую на землю с петель маленькую и почерневшую от беспощадного течения времени дверь.

– Тебе сюда, – сказал Ипатий, грубо забирая из моих рук поводья гнедо-пегой лошади. – Чего ждешь, иди!

Я с опаской вошел в указанную мне Ипатием дверь. Оказавшись в какой-то грязной и темной каморке, я удивился, какое отношение к этому убогому месту может иметь Никита Схоларий.

– А ты, Филат, не торопишься, – укорил меня голос, в котором я признал великого логофета.

– Я прибыл по твоему приказу, господин, так быстро, как это было возможно.

Через несколько мгновений мои глаза привыкли к скудному освещению коморки, и на скамье, прямо напротив себя, я увидел Никиту Схолария. Он был одет в простые кожаные доспехи без каких-либо украшений и других излишеств. Я подумал, что великий логофет прибыл сюда частным образом, а не как высокопоставленный императорский чиновник. Рядом с Никитой Схоларием я заметил двоих рослых мужчин. Так же, как и их господин, они носили военные доспехи и длинные мечи на левом боку.

– Хорошо, – милостиво принял мои объяснения Никита Схоларий. – Как я помню, ты парень не из боязливых, а значит, сможешь быть полезен мне в одном деликатном деле.

– Да, господин, – неуверенно подтвердил я.

– У тебя однажды неплохо получилось добыть важные сведения, – напомнил мне Никита Схоларий о дне, когда мне не иначе как волею случая удалось обнаружить заговор двух гурийцев против ромейской принцессы.

– Я готов исполнить твой приказ, господин, – пытливо уставился я на великого логофета, ведь мое природное любопытство успело взять верх над всякой осторожностью.

– Твое задание, парень, состоит в следующем: на этом постоялом дворе остановились двое нечестивых гурийцев, чей заговорщицкий язык ты прекрасно знаешь. Они посмели учинить мне страшное оскорбление, и я хочу их покарать. Однако прежде я намерен узнать от них важные сведения, и ты мне в этом поможешь.

– Но как, господин, я смогу это сделать? – растерялся я, ведь было похоже на то, что мне предстояло справиться с настоящим шпионским заданием.

– Все очень просто, Филат. Сейчас ты наденешь на себя вот эти лохмотья, – и Никита Схоларий указал мне на гору грязного тряпья, лежащую на соседней скамье. – А затем ты пойдешь к гурийским нечестивцам и будешь прислуживать им в качестве дворового мальчишки. Ты ведь достаточно умен для того, чтобы изображать из себя дурака?

Одолеваемый сомнениями, что смогу успешно исполнить приказ Никиты Схолария, я все же кивнул императорскому чиновнику.

– Гурийцы почти не говорят по-гречески, поэтому ни в коем случае не выдай, что знаешь их язык. Играй свою роль полного идиота и слушай все то, о чем они станут говорить, – наставлял меня Никита Схоларий.

– Должно ли быть в речах гурийцев что-то особенное, на что я должен обратить свое внимание? – нерешительно уточнил я.

– Запоминай все, о чем этим ублюдкам вздумается говорить, – приказал мне великий логофет, но потом все-таки добавил. – В особенности если речь зайдет о похищении, краже или выкупе. Ты меня понял?

Я вновь кивнул императорскому чиновнику, однако по-прежнему крайне нерешительно.

– Вот это – хозяин заведения. Он тебе поможет, – заверил меня Никита Схоларий, указывая на сгорбленного и косого на один глаз мужика, который ловко вынырнул из-за спин двух рослых сподвижников великого логофета и подобострастно ему поклонился.

Я решил, что Косой, а именно так я про себя прозвал хозяина полуразвалившегося постоялого двора, был из хитрецов и, должно быть, смекнул, что за свое содействие важному человеку он может получить щедрую награду. У меня же Косой не вызывал ни малейшего доверия, и я даже принялся молиться Богу о том, чтобы выбраться из предстоящего мне испытания живым. Судя по всему, речь шла о похищении и двое гурийцев, к которым я должен был отправиться, являлись более чем опасными людьми. В случае если я буду раскрыт, они вполне могут убить меня. При этом я не был уверен, что Никита Схоларий успеет вовремя прийти мне на помощь.

– Ступайте! – властно скомандовал великий логофет.

Следом за Косым я покинул мрачную коморку полуподвального помещения постоялого двора. По скрипучей черной лестнице я поднялся наверх и оказался на кухне, которая была не менее грязной и вонючей, чем весь дом Косого.

– Переодевайся здесь, – глухим голосом приказал Косой и бросил в меня лохмотья, которые временно должны были служить мне одеждой. – Те двое, что нужны твоему господину, находятся за стеной, – и хозяин постоялого двора указал на глиняную стену перед моим носом, сильно заляпанную сажей и жиром.

Я замер, пытаясь расслышать из-за стены хотя бы какие-то голоса. Напрасно. Стены старого здания оказались толстыми и непроницаемыми для посторонних звуков. Я напрягся, ведь это создавало дополнительные трудности. Для того чтобы слышать все разговоры гурийцев, мне каким-то образом нужно было постоянно находиться в их комнате, а осуществить такое было не так уж и просто.

Скинув с себя одежду, я спрятал свои вещи под изрядно потрепанное покрывало, лежащее на ближайшей скамье, и натянул на себя вонючие лохмотья. Для пущей убедительности Косой измазал мое лицо сажей. Предположу, что вид у меня получился ужасающе убогий.

– Еду и вино, в общем, все, что гости потребуют, бери на столе, – распорядился Косой. – А теперь отнеси им вина. Наверняка они успели осушить обе бутылки из тех, что я им оставил.

Я глубоко вдохнул, а потом звучно выдохнул. Пути назад не было, и я, схватив кувшин с напрочь отбитой ручкой, отправился в комнату к врагам Никиты Схолария. Постучав в дверь и услышав пару рыгающих звуков, я несмело вошел внутрь. В полутемном помещении я увидел двух верзил, которые сидели за столом и с явным недовольством таращились на меня.

– Я принес вино, господа, – пробубнил я, неловко поклонившись.

– Давай вино сюда, малец, – приказал мне мужчина с густой и растрепанной бородой.

Гуриец говорил на своем родном языке, поэтому я изобразил туповатое выражение на лице и замер в ожидании. В моих глазах легко читались паника и безудержный страх, имитировать которые, признаюсь, мне не приходилось.

– Стол, – произнес бородач со страшным акцентом по-гречески и бросил своему приятелю на гурийском диалекте грузинского языка. – Эти греки, как тупоголовые бараны, совсем не понимают нашего языка.

Я услужливо поставил кувшин с вином на стол и вновь неуклюже поклонился. Оба гурийца зычно загоготали. По-видимому, им понравился подобострастный и неуклюжий увалень, которого я старательно изображал.

– Мелкий ублюдок хочет заработать медяк, – предположил бородач на своем родном языке и кинул мне на греческом. – Наливать!

Я сделал то, что потребовал от меня бородатый гуриец. Вероятно, он был единственным из преступной двоицы, кто владел греческим языком. Точнее, он знал отдельные слова, которые и позволяли ему на примитивном уровне объяснять мне свои пожелания. Второй гуриец с большим носом и густыми сросшимися бровями на переносице был из молчунов. По-гречески он не сказал мне ни единого слова, а на своем родном языке предпочитал обходиться исключительно короткими и рублеными фразами.

– Мясо! Тащи мясо! – была следующая команда на греческом языке, полученная мною от бородача.

Я побежал на кухню и взял большой кусок давно остывшей говядины, а также хлеб и сыр не первой свежести, которые нашел на кухонном столе. Косой тем временем громко посапывал, растянувшись на голой лавке, и, похоже, ничем более не собирался мне помогать.

На мое повторное появление в комнате гурийцы не обратили никакого внимания. Мужчины с увлечением обсуждали прелести некой девицы по имени Сара. Как я понял из их разговора, продажной женщины, что пришлась им обоим по вкусу. В выражениях мужчины не стеснялись, и даже то, что я смог разобрать из их нецензурной лексики, ввело меня в краску. От полного разоблачения меня спасла, пожалуй, только сажа, обильно покрывавшая мое лицо.

– Режь, – с ухмылкой передал мне свой большой нож с костяной ручкой бородач и заявил приятелю на своем языке: – Ты знаешь, а мне доставляет удовольствие, когда этот греческий ублюдок для нас так старается.

Разыгрывать полнейшее непонимание оказалось намного сложнее, чем я себе представлял. Я старался как мог, не реагировать на те слова и оскорбления, которыми обильно осыпали меня гурийцы, и думал главным образом о том, как мне изловчиться и суметь остаться в их комнате, когда все указания бородача будут исполнены.

– Пошел вон! – наконец скомандовал гуриец, грубо забирая у меня свой большой нож.

Похоже было на то, что мои неумелые движения перестали его забавлять. Я медленно попятился назад и наступил на что-то липкое и скользкое. Моя правая нога резко пошла в сторону, и я неожиданно для самого себя с шумом растянулся на грязном полу.

Гурийцы громко загоготали, а бородач кинул мне:

– Вот ведь придурок!

Я отполз в ближайший угол, картинно потирая рукой свой ушибленный бок. Упал я случайно, но быстро сообразил, как попытаться обратить произошедшую со мной неприятность на пользу дела.

Бородач смачно сплюнул в мою сторону и отвернулся. Вместе с приятелем он снова принялся вспоминать Сару, а потом обсуждать контрабанду, которую они вдвоем собирались тайно и с выгодой продать в Трапезунде.

Несколько раз гурийцы посылали меня на кухню за вином. Мне даже показалось, что я полностью исчерпал тот скудный запас дешевого кислого вина, который был у Косого. Возвращаясь, я неизменно устраивался в пыльном углу комнаты. Изрядно подвыпившие гурийцы более не пытались прогнать меня, должно быть, углядев в моем присутствии у себя в комнате очевидную пользу.

По моим смутным ощущениям время давно перевалило за полночь. Однако гурийцы продолжали пить вино и никак не желали обсуждать то, что могло быть важным для Никиты Схолария. Так, весь последний час они без остановки сыпали проклятьями на голову некоего Криспа, которому задолжали приличную сумму денег.

Я почти задремал в углу, когда гурийцы впервые упомянули о способе, который должен был помочь им расплатиться с ненавистным долгом. Вскользь бородач упомянул о том, что они с приятелем намереваются покрыть свой долг из выкупа за некоего мальчика пяти лет от роду по имени Геркулес. У меня не оставалось сомнений в том, что это и был тот секрет, о котором мне следовало разузнать для Никиты Схолария. На всякий случай я сделал вид, что окончательно уснул в грязном углу темной комнаты.

– Тот богач отвалит нам завтра сотню золотых монет за мальчика, – уверенно заявил бородач.

– Однако дело новое и рисковое, – опасливо заметил его сомневающийся подельник.

– Вовсе нет, ведь мы уже перехитрили богатого болвана, а значит, беспокоиться нам больше не о чем. Он заплатит нам за свое сокровище сполна. В противном случае он даже трупа мальчика не получит.

– Обидно будет делить такой солидный куш с выродком Бадри.

– Ничего не поделаешь, ведь именно он нашел способ.

– А грязную работу сделали мы с тобой. Впрочем, как всегда, – с обидой в голосе процедил носатый гуриец.

– В любом случае мальчик находится у Бадри, и без половины выкупа он нам его не отдаст.

– А что если нам явиться к Бадри в Каликат поздней ночью? Прирезать его, пока он спит, да и забрать мальчика себе?

– У выродка имеется четверо взрослых сыновей да два зятя в придачу. Все они при оружии и умеют неплохо драться. Чтобы провернуть план, о котором ты говоришь, нам понадобятся люди, а ведь не каждый отморозок согласится пойти против контрабандиста Бадри.

– Но выродок хочет получить слишком много! – упорствовал носатый гуриец.

– Лучше скажи, когда именно должен прийти человек от богача?

– На рассвете.

– Тогда давай спать, чтобы не проспать завтра наше с тобой богатство, – предложил бородатый, который, учитывая то количество вина, что он выпил, должен был давно валяться где-то под скамьей, пребывая без чувств.

Я безмолвно торжествовал. Мне определенно удалось узнать то, зачем я был отправлен Никитой Схоларием к гурийцам. Полученные сведения в моей голове мгновенно сложились воедино. Двое гурийцев выкрали у великого логофета мальчика пяти лет от роду по имени Геркулес, возможно, его сына или любимого родственника, и теперь требовали от великого логофета выкуп в золоте.

С нетерпением дождавшись, пока оба злоумышленника уснут, я выскользнул из комнаты. Косой как ни в чем не бывало продолжал сопеть на кухне, и я, забрав свою одежду, не стал его будить.

Спешно сменив грязные лохмотья и смыв сажу со своего лица, я направился в подвал, где меня должен был ожидать Никита Схоларий. Не успел я спуститься по лестнице вниз, как передо мной возник один из людей великого логофета.

– Я к господину, – проговорил я, и тот пропустил меня без лишних расспросов.

– Какие у тебя новости, Филат? – не медля ни минуты, спросил у меня Никита Схоларий, который продолжал сидеть скамье, немного устало опираясь спиной о стену сырого подвала.

– Мне удалось разузнать кое-что важное, господин, – с волнением в голосе начал говорить я.

– Внимательно слушаю тебя, парень.

– Гурийцы говорили о похищении пятилетнего мальчика по имени Геркулес, – начал докладывать я и, увидев, как Никита Схоларий напрягся, понял, что попал точно в цель. – Также они упомянули о выкупе, что назначили одному богатому господину, размер которого – сотня золотых монет.

– Ничего нового ты мне не сообщил. Все это мне уже известно, – с разочарованием ответил мне великий логофет.

– Но это еще не все, что мне удалось узнать, господин. Гурийцы проговорились, что с ними в заговоре состоит человек по имени Бадри. Он живет в месте под названием Каликат. Кажется, именно там и спрятан твой мальчик.

– Другое дело! – оживился Никита Схоларий. – Деревня Каликат находится в часе езды от Трапезунда. Ночь сегодня на редкость светлая и звездная, поэтому мы можем отправиться туда прямо сейчас и еще до рассвета успеем проверить полученные тобою сведения.

– Я наслышан об этом Бадри, господин, – заявил один из спутников великого логофета. – Он – не кто иной, как проклятый контрабандист, которого за все его темные делишки давно следует вздернуть на Майдане[69].

– Его преступления, Нестор, меня нынче волнуют менее всего. Приготовь дюжину людей. Мы с тобой немедленно отправляемся в Каликат, – приказал великий логофет и обратился к своему второму спутнику. – А ты, Макар, остаешься здесь. Можешь более не церемониться с подлыми гурийцами и в полной мере наказать их за нанесенное мне оскорбление.

– Будь уверен, господин, я в точности выполню твой приказ, – подтвердил второй сподвижник великого логофета по имени Макар.

– А ты, Филат, – тут дело дошло и до меня, – отправляйся обратно в Цитадель. Порученное мной задание выполнено. Ты мне больше без надобности.

Подчинившись приказу Никиты Схолария, я вновь залез на гнедо-пегую лошадь и в сопровождении все того же воина по имени Ипатий отправился в обратный путь. Из-за бессонной ночи и изрядного напряжения я ощущал усталость, от которой меня очень сильно стало клонить в сон. В то же самое время меня распирало от гордости, потому как я сумел справиться с непростым заданием великого логофета и теперь с полным триумфом возвращался во дворец.


Глава 10. Архивные будни

В Цитадель я вернулся с первыми предрассветными лучами солнца, не сумев перехватить даже пары часов для сна. Мой сосед Михаил Панарет отчего-то был особенно угрюм этим утром. Парень все время молчал, и я был рад, что он ни о чем не расспрашивает меня.

Оставаясь по-прежнему крайне взбудораженным заданием Никиты Схолария и событиями прошлой ночи, я спустился в архив и покорно принял от Ливадина большую стопку бумаг. Это означало, что нелюбимой работой писаря мне предстояло заниматься до конца дня.

– Филат, мне доложили, что тебе вчера нездоровилось, – озабоченно посмотрел на меня Ливадин.

– Так и было, господин, но теперь я чувствую себя намного лучше, – уверил я учителя, не желая говорить о своем мнимом недомогании.

– Я не припомню, мой мальчик, когда ты в последний раз хворал. Скажи мне, отчего у тебя могло случиться столь неожиданное болезненное состояние?

– Наверное, когда я был в городе, то съел что-то не то, – беззастенчиво соврал я, надеясь на то, что Ливадин затеял весь этот разговор вовсе не потому, что Панарет выдал меня.

– Тебе, Филат, не стоит проводить так много времени в городе, – укорил меня учитель, а я вздохнул с облегчением, ведь о том, что я две ночи подряд не спал во дворце, Ливадин не знал. – Если к твоим талантам прибавить немного больше усердия и усидчивости, то из тебя выйдет большой толк.

– Угу, – невесело промычал я в ответ, ведь только Ливадин умел и похвалить, и упрекнуть одновременно.

– У тебя настоящий дар божий! Как ты этого не понимаешь! Ты обязан посветить себя полезному и важному делу, а не тратить свою жизнь на пустые похождения в городе, где так много ненужных и вредных соблазнов для молодых людей вроде тебя! – в очередной раз наставлял меня Ливадин, а ведь он не мог знать, что именно этой ночью я применил свои так называемые таланты на пользу дела и спас, как мне искренне хотелось верить, от злостных похитителей невинного ребенка.

Отчаявшись вселить в меня неистовую преданность делу архива, в котором Ливадин успел увидеть смысл и вершину своего существования, учитель отпустил меня в библиотеку, где я прилежно взялся за калам.

Время тянулось предательски медленно, при этом ничего особенного не происходило. Я сгорал от нетерпения узнать, чем закончилась ночная история и удалось ли Никите Схоларию отыскать своего пятилетнего мальчика Геркулеса в деревне Каликат у контрабандиста по имени Бадри. Я понимал, что дело является крайне секретным и о том, как я провел прошлую ночь, мне следовало молчать. Однако мое любопытство разгоралось все сильнее и с каждым часом намного больше мучило меня.

Занимал меня и другой, не менее важный вопрос. Отчего с таким деликатным заданием Никита Схоларий решил обратиться ко мне, ведь великому логофету было вполне достаточно схватить двух гурийцев и учинить допрос. Конечно, преступники могли проявить упорство. В этом случае императорский чиновник рисковал упустить драгоценное время, которое могло уйти на то, чтобы как следует разговорить двух нечестивых гурийцев.

Самому мне, разумеется, была по душе иная мысль. Я надеялся, что Никита Схоларий решил испытать меня, прежде чем взять к себе на службу. Не скрою, я до сих пор надеялся, что получил титул миртаита при императорском дворе Трапезунда неслучайно и в ближайшем будущем последуют те самые особые распоряжения (о которых говорил Ливадин), что позволят мне с легким сердцем покинуть скучный архив и нудную бумажную работу.

День постепенно клонился к вечеру, когда я поставил последнюю загогулину на очередной императорской простагме. Мне оставалось сдать проделанную за день работу Ливадину, а после этого отправиться на дворцовую кухню, чтобы перехватить себе на ужин что-нибудь сытное и вкусное.

Как раз в это время в библиотеке появился господин Агапит. Помощник Никиты Схолария не спеша приблизился к моему столу и картинно скрестил руки на своей груди. Длинные волосы Агапита были уложены идеально ровными, изящно ниспадающими на плечи локонами, а богатые шелковые одежды подчеркивали статность и гибкость его кажущейся совершенно безупречной фигуры. Не мог я не уловить и приятный сладковато-пряный запах благовоний, который появился в библиотеке вместе с красавцем Агапитом.

– Вот это пожаловал тебе господин Никита Схоларий, – как будто исподволь проговорил Агапит, и на моем столе появился тяжелый, туго набитый монетами кошель. – Ты вполне сносно справился с его поручением, и господин передает тебе свою благодарность.

Не в пример нашей первой встрече, когда Агапит не смотрел на меня, теперь помощник Никиты Схолария оценивающе изучал меня, не иначе как пытаясь понять, есть ли во мне что-то особенное или нет.

– Значит, Геркулеса нашли? – решился я удовлетворить мучившее меня весь день любопытство.

– Да, нашли, и именно в том месте, которое ты указал, – все так же нехотя признал Агапит.

– Кто такой этот мальчик? Он сын господина?

Красивые глаза Агапита округлились, и он, потеряв свою манерную невозмутимость, неожиданно звонко и задорно рассмеялся. Однако, очень быстро овладев собой, помощник Никиты Схолария ответил мне прежним подчеркнуто сдержанным тоном:

– Нет, Геркулес – любимый конь великого логофета.

– Как конь? – пришел я в полнейшее замешательство.

– Некоторые жеребцы для своих господ подороже кровных сыновей будут, – промолвил красавец, и я почувствовал слегка заметную нотку горечи в его голосе.

– А что стало с похитителями?

– Они не дожили и до полудня, – безразлично пожал плечами жестокосердный Агапит.

– Преступники были убиты без императорского суда?

– Ах, да ты так наивен! Какая прелесть! – излишне наигранно изумился Агапит. – Ведь эти, как ты сказал, преступники – не люди, а настоящие человеческие отбросы, что посмели нанести оскорбление самому влиятельному господину в империи. Неужели ты думаешь, что после этого они заслуживают императорского суда?

Я не знал, как мне реагировать на столь неожиданно заданный более чем прямой вопрос. Агапит же, исполнив свое поручение, потерял ко мне и к нашему разговору всякий интерес. Не прощаясь, он неторопливо развернулся и направился к выходу из библиотеки.

Мне было сложно сформулировать свое отношение к этому странному господину. Обычно человек мне либо нравился, либо нет, а этот чудной господин вызывал у меня только явное недоумение своим крайне эксцентричным поведением. Я подумал, что Агапит должен был быть неглуп, раз сам Никита Схоларий держал его при себе. К тому же как секретарь важного императорского чиновника он должен был знать немало тайн и секретов, что не могло не вызывать у меня страшного любопытства.

Взвесив в руке кошель, принесенный мне Агапитом, я заглянул в него и обнаружил сорок асперов. Обрадовавшись неожиданной щедрости Никиты Схолария, я одновременно очень сильно удивился. Похоже, что красавец Агапит оказался прав и конь Геркулес имел огромную ценность для своего хозяина. Значимость животного была настолько высока, что Никита Схоларий учинил целое тайное расследование и, разыскав похитителей, расправился с ними самолично, легко пренебрегая законами Трапезундской империи. Понемногу я начал осознавать всю могущественность и влиятельность великого логофета в Трапезунде.

С бумагами в охапке я спустился вниз. Ливадина в архиве не было. Поэтому в ожидании возвращения своего учителя я уселся на стул рядом со всегда дружелюбным и улыбающимся всем вокруг писарем Дмитрием.

– Ты опять писал императорский хрисовул? – с интересом посмотрел на бумаги в моих руках Дмитрий.

– Нет, только четыре простагмы и несколько других, совсем незначительных письменных распоряжений, – охотно отозвался я.

– Покажи!

Я протянул Дмитрию документы, на работу с которыми ушел весь мой день.

– У тебя в самом деле красивый почерк! – радостно сообщил мне Дмитрий. – Теперь я вижу, что господин Ливадин не зря хвалит тебя и ставит нам в пример!

Я поморщился от слов парня. Я не мог не видеть, что одобрение, которое Ливадин высказывал по отношению к моей работе, нравилось в канцелярии далеко не всем. Писари были уверены, что я нахожусь на каком-то особенном положении, потому как работаю не вместе с ними в комнате канцелярии, а почти все свое время провожу в библиотеке.

Нескончаемую волну кривотолков вызвало и получение мною титула миртаита. Я старался не слушать архивные сплетни, ведь и в скриптории Константинополя все мои тогдашние сотоварищи нередко шептались у меня за спиной. Здесь же, в Цитадели дела обстояли таким образом, что писарь Дмитрий относился ко мне, как, впрочем, и ко всем остальным, вполне дружелюбно, а старший писарь канцелярии Кирилл был всегда строг и немногословен. Вот тот, кто по непонятной мне причине открыто недолюбливал меня, так это писарь Антип. Все бы ничего, но он с каждым днем становился более дружным с Михаилом Панаретом, отчего мой сосед все чаще дулся и избегал со мной говорить.

– Я делаю порученную мне господином Ливадином работу так, как меня научили в скриптории Константинополя, – скромно ответил я, не желая вызвать новую волну недовольства в рядах моих канцелярских завистников.

– Так ты учился письму в самом лучшем скриптории?! – искренне восхитился Дмитрий.

– И слишком часто был бит деревянной палкой по пальцам за каждую кляксу или плохо написанную букву, – вздохнул я от малоприятных воспоминаний.

– Получается, что секрет твоего расчудесного почерка вовсе не в старании и усидчивости, как говорит господин Ливадин, – сделал недвусмысленный нажим на слове расчудесный, вступивший в разговор Панарет.

– Мой секрет заключается в нежелании получить наказание за допущенную оплошность, – честно признался я.

– А ты, Антип, – обратился Дмитрий к искоса смотревшему на меня своими мутно-зеленого цвета глазами писарю, – был неправ, когда утверждал, что почерк у Филата скверный. Вот, сам посмотри! – и парень продемонстрировал одну из написанных мною за день бумаг.

– Мне не на что там смотреть, – презрительно фыркнул и отвернулся от меня Антип.

– В чем дело? – заподозрил я, что чего-то не знаю.

– Антип утверждает, что господин Ливадин несправедлив, – немного понизив голос, поведал мне Дмитрий.

– Но такого не может быть! – возразил я. – Господин Ливадин – самый справедливый человек из тех, кого я знаю!

– Антип полагает, что ты ходишь у господина Ливадина в любимчиках. Он ругает нас за мельчайшие оплошности, а тебе всегда все прощает.

– Неправда! – горячо возмутился я.

Да, я был учеником Ливадина и знал его почти половину своей жизни. Тем не менее я никогда не рассматривал себя в качестве его любимчика, заслуживающего особого положения или отношения. Я искренне считал, что писари не могут знать, насколько учитель был строг со мной и как много он от меня требовал. Они видели только то, что хотели видеть, или, может быть, лишь то, что позволял им видеть в наших взаимоотношениях сам Ливадин.

– Антип тебе завидует, – доверительно сообщил мне Дмитрий. – Прежде всю важную работу господин Иова поручал ему.

– Скажешь тоже. Было бы чему завидовать, – зло выдавил из себя Антип и намного сильнее уткнулся в свое письмо.

Я решил промолчать и не обострять зарождающегося конфликта. Именно так меня учил поступать Ливадин. Еще в Константинополе учитель ругал меня каждый раз, когда кто-нибудь из младших писарей скриптория начинал дразнить или задирать меня, а я принимался рьяно отвечать обидчику и даже неуклюже лез в драку. Нужно сказать, что писари скриптория были в физическом отношении не крепче меня, и пару раз я даже имел успех в нашем откровенно ребяческом противостоянии.

– Вы слышали новости, парни? – спросил у нас с несвойственным для него волнением в голосе только что вошедший в канцелярию старший писарь Кирилл.

– Что за новости? – оживился Дмитрий.

– На императорский корабль напали пираты! – на одном дыхании выпалил Кирилл.

– Вот это да! – открыл рот от изумления Дмитрий.

– Корабль вернулся в порт менее часа назад со сломанной мачтой и без паруса.

– А император Василий? Он тоже был на том корабле? – забеспокоился я.

– Нет, но корабль шел под флагом Его императорского Величества с важным дипломатическим поручением, – продемонстрировал нам свою недюжинную осведомленность старший писарь.

– Если речь идет об императорском корабле, то на нем непременно должен был быть греческий огонь, чтобы отразить любое нападение в море, – со знанием дела заметил я.

– Откуда тебе знать про греческий огонь, Филат? Ведь это самый большой секрет ромейского императора! – с сомнением посмотрел на меня Михаил Панарет.

– Когда я плыл из Константинополя в Трапезунд на корабле под флагом василевса Андроника, то на нас напали пираты.

– И ты остался в живых?! – поразился Дмитрий.

– Он все сочиняет. Неужели вы ему верите? – пробурчал недовольный Антип из дальнего угла канцелярской комнаты.

– И я, и все люди, что были на борту императорской галеры, благодарение Богу, остались в живых, – продолжил я свой рассказ, пренебрегая словами Антипа. – Нас атаковали два корабля пиратов, что пришли с берегов Ператеи.

– Так и есть. На Понте Эвксинском пиратствуют либо нахальные выходцы из Ператеи, либо мерзкие венецианцы и генуэзцы, спасу от которых никакого нет, – подтвердил мои слова Кирилл. – Мой брат ходит в мелких портовых чиновниках, и от него я знаю, что пираты нападают на наши торговые суда с завидной регулярностью. Однако брать на абордаж императорский корабль – их наивысшая наглость!

– Как же одна ваша галера сумела противостоять двум кораблям пиратов? – принялся расспрашивать у меня писарь Дмитрий, явно увлеченный моей историей.

– На императорской галере был греческий огонь. Когда корабль пиратов приблизился к нам, то из металлической трубы начало вырываться настоящее огненное пламя. За считанные минуты оно превратило напавший на нас корабль в чистый пепел.

– Вот бы и мне увидеть такое зрелище! – крайне эмоционально отреагировал на мои слова Дмитрий.

– И чего вы его слушаете? Ведь он все врет! Вычитал историю в одной из библиотечных книжек и пересказывает ее нам! – настаивал на моем обмане Антип.

Мое терпение, которым я и так никогда не отличался, закончилось. Я поднялся со стула и решительно двинулся к своему обидчику. Антип тут же встал из-за стола, продолжая враждебно смотреть на меня. Оказалось, что парень был на полголовы выше меня и раза в три крупнее. Писарь любил поесть и в свои немногие годы уже успел обзавестись большим животом, который заметно выпирал через плотную ткань его слегка полинялой туники.

– Отчего ты, Антип, не зная меня, уже не в первый раз называешь лжецом?! – возмущенно воскликнул я, в то время как писарь ожидал, что я наброшусь на него с кулаками. – Когда я не вру, а говорю чистую правду!

– Потому что мне известно о тебе то, чего не знают другие, – с ехидным смешком заявил мне Антип. – Ты прикидываешься тихоней, поэтому тебе все сходит с рук. Но я-то знаю, что ты – стукач и лгун!

– Тогда объяснись и расскажи нам всем, что такого ужасного тебе обо мне известно? Будет занятно узнать о себе что-то новое. Нечто такое, о чем я не имею ни малейшего представления! – с издевкой предложил я Антипу.

– Вот еще! Мне нечего делать, как что-то тебе объяснять! Не строй из себя наивного мальчишку! Со мной такое не пройдет! Можешь даже не пытаться!

Я был зол, откровенно зол и уже был готов наброситься на писаря Антипа. Конечно, он должен был быть сильнее меня, однако я надеялся, что ненамного. Я предполагал, что с разбегу сумею повалить парня на пол, и тогда мне будет вполне по силам поставить на его наглой роже парочку красочных синяков.

– Филат, ты выполнил мое задание? – с этими словами в канцелярию вернулся мой учитель Ливадин, не знаю уж, вовремя или нет.

– Да, господин, – отозвался я, продолжая сверлить взглядом ненавистного Антипа, который, словно победитель, злорадно ухмылялся мне в лицо.

– Тогда следуй за мной в кабинет, – скомандовал Ливадин, и я был вынужден подчиниться.

Мой учитель плотно затворил дверь кабинета и строго заговорил со мной:

– Скажи, мой мальчик, что это было?

– Что именно? – прикинулся я, что не понимаю, о чем именно спрашивает у меня Ливадин.

– Что ты успел не поделить с писарем Антипом?

– Ничего, – надулся я.

– Так что же именно из этого ничего ты с ним не поделил? – настаивал мой учитель.

– Он обозвал меня лгуном.

– Просто так? Ни с того ни с сего?

– Я рассказывал про греческий огонь, который сжег дотла корабль пиратов, когда они напали на нас по дороге из Константинополя в Трапезунд. Антип не поверил мне и утверждал, что я лгу, вычитав об этом в книжке.

– И ты решил доказать свою правоту кулаком, который у тебя, к слову сказать, не самый грозный? – криво улыбнулся Ливадин, и мне стало стыдно за свое детское поведение.

– Нет, – соврал я, опустив глаза в пол. – Я хотел узнать, отчего Антип называет меня лгуном и стукачом, ведь это неправда!

– Может быть, ты ненамеренно дал парню повод так о себе думать? Или обидел чем-то?

– Мы с ним ни разу даже толком не разговаривали, – признался я.

– Тогда Антип просто-напросто тебе завидует, – подтвердил догадку писаря Дмитрия мой учитель.

– Но это не дает ему право…

– Я с ним поговорю, – перебил меня Ливадин.

– Лучше не надо, – испугался я, что от подобных разговоров станет только хуже, ведь писари могут подумать, что я наябедничал Ливадину на Антипа, и от репутации любимчика и доносчика мне будет не избавиться никогда.

– Я побеседую с Антипом не о тебе, а о правилах поведения на службе и в любом другом добропорядочном обществе, – терпеливо пояснил мне Ливадин. – А теперь вернись к своей работе.

– Но я все сделал, господин, – гордо протянул я Ливадину бумажные свитки.

– У меня для тебя есть еще одно задание. Оно срочное, и его нужно выполнить прямо сейчас, – и мой учитель протянул мне бумагу, которую все это время держал в своих руках.

– А нельзя сделать эту работу завтра? – попытался увильнуть я от выполнения нового задания.

– Нет, я же сказал, что дело срочное. Садись, Филат, в моем кабинете и пиши.

Мне совершенно не хотелось приниматься за работу, но я повиновался. Сидя на жестком, неудобном стуле за большим дубовым столом, я ерзал, продолжая злиться на писаря Антипа, на своего учителя, да и на самого себя. От этого буквы, которые я оставлял на императорском указе, плясали в разные стороны. По этой причине первый написанный мной экземпляр пришлось выбросить. Я взял новый лист бумаги, чувствуя себя намного спокойнее, чем прежде, поэтому следующая попытка увенчалась успехом, и мой второй вариант императорского указа оказался намного лучше предыдущего.

– Сегодня я побывал на приеме у императора Василия, – сообщил мне Ливадин, с удовлетворением разглядывая проделанную мной работу. – Его Величество отметил, что официальные бумаги канцелярии написаны теперь намного более разборчиво, чем прежде.

Я невольно улыбнулся от скрытой похвалы Ливадина и, вновь расправив плечи, спросил у своего учителя:

– А как ты, господин, познакомился с императором Василием и стал его другом?

– Разве я никогда не рассказывал тебе об этом? – удивленно переспросил меня Ливадин.

– Нет.

– С императором Трапезунда Василием Великим Комнином я познакомился в Константинополе. Тогда я был апографевсом. Думаю, что ты, несмотря на малый возраст, должен помнить те времена, – и Ливадин, отпив несколько глотков вина из своей кружки с одноглавым орлом, что стояла у него на рабочем столе, выразительно причмокнул, а я кивнул, предвкушая интересную историю. – Император Василий тогда, конечно же, еще не был правителем Трапезунда и жил в Константинополе в изгнании[70].

– Как же императору Василию удалось выжить?

– В ту пору василевс был молодым и неопытным в придворных интригах человеком. Но уже тогда у него были друзья и сторонники, которые помогли ему тайно бежать от преследования старшего брата в Константинополь под надежную защиту ромейского императора.

– И что же стало потом? – не на шутку увлекся я рассказом Ливадина.

– Порочный Андроник провозгласил себя императором Трапезунда, а единственным законным наследником назначил своего малолетнего сына по имени Мануил[71].

– И долго он правил в Трапезунде? Этот Андроник?

– Недолго. Около трех лет, – припомнил Ливадин. – Однако это не так важно, мой мальчик. В конце концов, Андроник умер мучительной смертью. Говорят, что до того момента, как тиран покинул наш грешный мир, он харкал кровью несколько дней подряд. Именно так, и никак иначе всевидящий Господь покарал нечестивца за страшнейший из грехов – братоубийство.

– И как же Василий сделался императором Трапезунда? Ведь ты сказал, учитель, что власть Андроника должна была перейти его сыну Мануилу?

– Народ и архонты[72] Трапезунда призвали Василия занять его законный трон! – гордо сообщил мне Ливадин.

– А что стало с мальчиком?

– С каким мальчиком? – не сразу сообразил мой учитель.

– С сыном Андроника? Он так и не стал императором Трапезунда?

– Я слышал, что после смерти Андроника его сын заболел и вскорости умер.

– Как жаль! Ведь он мог стать властителем Трапезунда! – посочувствовал я.

– Василий заботился о мальчике, как о своем собственном сыне, но тот нес слишком тяжелый груз грехов своего порочного отца. Мне сказывали, что какая-то доселе неизвестная науке болезнь унесла жизнь племянника императора Василия.

– Ты, господин, мне так ничего и не рассказал о том, как вы с василевсом стали друзьями? – возвратился я к своему первому вопросу.

– С императором Василием мы познакомились на рынке, при этом совершенно случайно, – отпил еще немного вина из своей кружки с орлом Ливадин.

– На рынке? – усмехнулся я.

– Именно на рынке, – подтвердил Ливадин. – Император Василий всегда имел склонность к подобным местам. Вот и в Трапезунде Его Величество один раз в месяц отправляется на Майдан, чтобы пройтись по торговым рядам и поинтересоваться товарами и ценами.

– Но ты, господин, терпеть не можешь рынок. Что ты мог там делать?

– И вспомнить-то стыдно, – и мой учитель трагично вздохнул. – Я покупал бумагу, но негодяй-торговец обманул меня. Вперемешку с добротными листами он подсунул мне дюжину никуда не годных. Спохватился я только дома, а когда спустя час вернулся на рынок, то наглец сделал вид, что не признал меня, и отказался вернуть деньги за испорченный товар.

– И что же ты предпринял?

– Вовремя подоспел наш славный император Василий. Он-то и выручил меня, – несколько конфузясь, поведал мне Ливадин. – Именно Его Величество убедил обманщика-торговца вернуть мне деньги.

– И как именно император убедил торговца? – захотелось поподробнее разузнать мне.

– Как? Это не имеет значения, Филат, – не пожелал удовлетворить мое любопытство Ливадин. – Василий в те времена был очень крепким молодым человеком и потому крайне убедительным.

– Понятно, – рассмеялся я, сообразив, что действовал император Василий с нечестным торговцем не иначе как с применением физической силы.

– Мы познакомились, и император Василий стал обращаться ко мне с разными деликатными делами. К тому же у нас обнаружился общий интерес к античной философии.

– А по каким таким деликатным делам обращался к тебе василевс? – заинтересовался я, ведь в общий интерес к античной философии императора Василия и Ливадина мне верилось мало.

– Неважно, – отмахнулся от меня Ливадин, и я понял, что мой учитель имеет секреты, в которые не намерен меня посвящать. – Что-то я сегодня на редкость говорлив и уже успел рассказать тебе намного больше, чем следовало. Думаю, что в этом виновато вино, настоянное каким-то особым способом на лавровых ягодах.

Я невольно хмыкнул. Эффект вина на лавровых ягодах мне был слишком хорошо знаком, и я бы не рискнул пить его вновь.

– Чудесный вкус! Просто замечательный! Одна незадача, оно чересчур развязывает мне язык! – с блаженным выражением на лице поделился со мной своим наблюдением Ливадин.

– А правду говорят, учитель, что ромейская принцесса незаконнорожденная? – решил я воспользоваться осведомленностью и сегодняшней небывалой словоохотливостью Ливадина, чтобы задать вопрос, который мучил всех обитателей Цитадели, а с некоторых пор и меня в их числе.

– Кто так говорит? – нахмурился мой учитель.

– Все в Цитадели.

– Не смей повторять за негодными сплетниками и клеветниками! – хмельно возмутился Ливадин. – Император Андроник признал свою дочь, поэтому неважно, у кого именно между ног она появилась на свет!

Я прикусил язык. Ливадину было не свойственно выражаться в грубой манере. Очевидно, что виной допущенной им грубости стало злосчастное вино на лавровых ягодах.

Невольно, но Ливадин все-таки ответил на мой вопрос. Оказывается, что придворные сплетники не врали. Принцесса была рождена не императрицей, а одной из любовниц василевса Андроника. Я молчал, но отныне меня мучил другой вопрос. Отчего император Василий согласился взять в жены принцессу с такой сомнительной репутацией? То, что правитель Трапезунда мог не знать всех тонкостей происхождения Палеологини, я самоуверенно исключал.

– Ступай, мой мальчик, – отпустил меня Ливадин, подливая себе в кружку так полюбившееся ему хмельное вино. – И хотя бы в этот раз последуй моему мудрому совету: болтай своим длинным языком поменьше, тогда никто не будет принимать тебя за клеветника и обзывать лгуном.

– Да, господин, – поклонился я и направился прямиком на кухню, ведь даже самые секретные тайны и тайные секреты не могли устоять перед голодным желудком и возможностью набить его чем-нибудь аппетитным.


Глава 11. Ангел во плоти

Спустя несколько дней после чудесного спасения коня Никиты Схолария из рук двух преступных гурийцев и одного местного контрабандиста в моей жизни начали происходить первые долгожданные перемены.

А началось все с того, что меня перевели в ведомство, которое возглавлял Никита Схоларий. Там мне, однако, никто не удосужился толком объяснить новой службы. Ко мне всего лишь приставили очередного учителя – маленького и тощего человечка с желтым лицом и узкими глазами по имени Бюгдуз[73], которому было поручено, неизвестно для чего, обучить меня языку наших соседей тюрков. Для чего это было нужно Никите Схоларию, я не догадывался, а давать мне разъяснения никто не собирался.

К моей безмерной радости, в начале зимы завершились уроки риторики и декламации у Ливадина. Учителю наконец-то наскучила моя упертая неспособность к ораторскому искусству, и он, отчаявшись сделать из меня великого ритора, махнул на свою тщеславную затею рукой.

Одновременно с этим я с легким сердцем распрощался с латынью. Подозреваю, что познания господина Иовы успели исчерпать себя и научить меня чему-то новому, учитывая мою исключительную память, стало для старика невозможно. Именно так я обрел свободу, а Иова с удвоенным рвением продолжил мучить писарей вместе с моим соседом по комнате Михаилом Панаретом. Последний до того обиделся на меня, что мы не разговаривали с парнем почти две недели.

Все свое свободное время я стремился проводить с Элени. Однако видеться с девушкой мне приходилось украдкой и в большинстве случаев тайно. На кону стояла репутация незамужней девушки из благородной семьи, поэтому опорочить Элени при императорском дворе приватными встречами с молодым человеком, то есть со мной, было никак нельзя.

Зимой Элени исполнилось четырнадцать лет, и я преподнес ей серебряное ожерелье с волшебно мерцающими опалами. На этот подарок мне пришлось потратить большую часть своих сбережений, но я был вознагражден сполна целым рядом нежных и сладостных поцелуев. Колье настолько понравилось Элени, что девушка стала носить его каждый день, почти не снимая.

Признаюсь, что в архиве у Ливадина я отныне появлялся нечасто. Вероятно, от этого мой загадочный конфликт с писарем Антипом почти перестал меня волновать. Если сначала я предпринимал попытки понять смысл обвинений, брошенных мне парнем, то вскоре, разуверившись в том, что мне это под силу, сосредоточился на своих новых делах.

Впрочем, неприязнь, что писарь Антип и я открыто питали друг к другу, никак не давала покоя Михаилу Панарету. Как-то раз, когда мой сосед по комнате уже не сердился на меня и еще не успел обидеться на что-нибудь вновь, он спросил у меня прямо в лоб:

– А правда, что ты донес на брата Антипа и того чуть не выгнали со службы?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – мало сказать, что удивился я.

– Антип рассказал мне по секрету, что недолюбливает тебя вовсе не из-за твоего красивого почерка, как думает Дмитрий, а потому, что ты устроил крупные неприятности его брату.

– Я даже не знал, что у Антипа есть брат, – честно признался я. – Какие неприятности в таком случае я мог ему устроить?

– Так это был не ты?

– Повторяю, что я не знаю брата Антипа. Да и с самим Антипом, который страдает от чрезмерно бурной фантазии, я тоже толком не знаком.

– Вот и хорошо, а то он вбил себе в голову, что из-за твоего доноса его брат подвергся наказанию и его даже грозились выгнать из отряда.

– Из какого отряда? – невольно напрягся я.

– Из шестого отряда друнгария Леонида, – охотно сообщил мне Панарет.

– А кто брат Антипа? Его случаем зовут не Гера? – осенила меня болезненная догадка.

– Так ты все-таки его знаешь?

Только теперь я понял, отчего писарь Антип так упорно называл меня лгуном и доносчиком. Получалось, что он был младшим братом Геры, который совершенно незаслуженно объявил меня причиной своих бед и мечтал поквитаться со мной за все якобы несовершенные мною злодеяния.

Не преминув обругать себя за невнимательность, ведь мутно-зеленые глаза писаря Антипа действительно очень сильно напоминали мне по-жабьи выпученный взгляд моего мучителя Геры, я ответил Панарету:

– Мы встречались с братом Антипа всего пару раз.

– Выходит, Антип сказал мне правду?

– Нет, он ошибается. Я не доносил на его брата. Донос сделал кто-то другой. В конце концов, какой мне от этого прок?

– Антип сказал мне, что у тебя с его братом была ссора и ты повел себя как слабак. Прикрываясь своим титулом, ты обещал устроить Гере крупные неприятности и пожаловаться на него друнгарию Леониду.

– Но я этого не делал! – возмутился я.

– Антип уверен в обратном.

– Ты тоже думаешь, что я мог поступить как трус?

– Кто знает, – пожал плечами Панарет. – Я видел Геру. Признаюсь, что он неприятный тип, и если бы он припер меня к стенке, то я точно не стал молчать.

– Но я никому на него не жаловался, – упорно твердил я.

– Нет так нет, – хитро сощурился мой сосед. – Но если ты не стал молчать, то я вполне тебя понимаю.

– Я и с друнгарием Леонидом познакомился намного позже.

– У тебя теперь серьезная проблема, ведь, по словам Антипа, его брат только и думает о том, как тебе отомстить. Да так, чтобы ему за это ничего не было.

– Спасибо за предупреждение, – искренне поблагодарил я парня. – Однако Гере стоит поискать предателей в другом месте, а не вешать на меня все свои неудачи.

– Не завидую я тебе, – хмыкнул Панарет, но на лице парня я не заметил ни единого следа сопереживания.

– Что-нибудь придумаю, – отмахнулся я, отчетливо понимая, что сделать это будет не так уж и просто.

После разговора с Панаретом я решил не испытывать судьбу и не упрощать Гере задачу. Поэтому в казарме у Демира я больше не появлялся. Придумать что-то получше, нежели избегать моего недоброжелателя, у меня не вышло, ведь я был уверен, что разговаривать со мной Гера не станет и сразу пустит в ход свои кулаки. Мне подумалось, что было бы неплохо найти настоящего доносчика, если такой имеется, но как это сделать, я не имел ни малейшего представления.

Между тем миновала зима и подошел к концу Великий пост – период, когда нас во дворце вместо мяса кормили один день – овощной, а другой день – почти безвкусной зерновой баландой.

С долгожданной весной пришла неделя Святой Пасхи, которую по традиции в Трапезунде отмечали особенно пышно и празднично. Так, в Цитадели за несколько дней до Светлого воскресения началась подготовка к торжествам, что должны были сопровождаться парадным выходом императора в город. Это означало, что всем придворным чинам придется участвовать в церемониальной процессии, которая пройдет по главным улицам и площадям Трапезунда, а также присутствовать на официальном богослужении в церкви Богородицы Златоглавой. Завершиться религиозный праздник должен был еще более увлекательно, а именно озорными играми, театральными представлениями и наивкуснейшими угощениями.

Как раз один из дней пасхальной недели я проводил в городе вместе со своим другом Демиром. Несколько месяцев назад, когда мусульманину исполнилось шестнадцать лет, друнгарий Леонид принял его в свой отряд. Мне показалось, что рослый турок с самого начала приглянулся Леониду, однако Демир вбил себе в голову, что я составил ему протекцию перед прославленным командиром, и теперь всячески стремился доказать Леониду свою полезность. Мне оставалось разводить руками и повторять Демиру, что я не так всесилен, как он обо мне думает. Но мой друг был очень упрям, и если что-то вбивал себе в голову, то разубедить его в споре у меня не было ни единой возможности.

Не сумел я убедить Демира и в том, что он не должен мне шесть асперов. Со своего первого жалования мусульманин вернул деньги, что забрали у меня Гера и его дружки (волею коварной судьбы они теперь являлись сотоварищами Демира по шестому отряду). На деньги мусульманина я при каждой встрече покупал вино и еду для нас двоих. Хотя бы в этом мой друг мне не перечил.

Когда мы с Демиром оставались вдвоем, то говорили друг с другом исключительно по-турецки. То, что я так быстро освоил его родной язык, Демир воспринимал не иначе как наивысшее проявление моей дружбы и как-то по-особенному ценил это. Мне же выучить новый язык не составляло большого труда. К тому же я терпеть не мог, когда не понимал то, о чем говорили вокруг меня дальние родственники и турецкие друзья Демира, которых в округе оказалось предостаточно. Мне даже показалось, что за прошедшую зиму мусульманин перезнакомил меня со всеми турками, что жили в Трапезунде.

Еще поздней осенью я набрался смелости и попросил Демира обучить меня владению каким-нибудь оружием. Нужно признать, что мусульманин воспринял мою просьбу со всей серьезностью. Он внимательно изучил мою мускулатуру, которая и в этот раз его совсем не впечатлила, и предложил мне начать с того, чтобы овладеть боевым ножом. Этого, по утверждению Демира, мне могло быть вполне достаточно для эффективной самообороны.

Конечно, я надеялся, что Демир научит меня сражаться на мечах. Однако я не стал возражать, с усердием принявшись отрабатывать замысловатые приемы, которые мусульманин показывал мне с удивительной легкостью и ловкостью. У меня же двигаться с ножом в руке получалось крайне неуклюже. А вот с метанием ножа мои дела обстояли несколько лучше. Через несколько недель я научился достаточно точно попадать в выбранную мною мишень, причем практически из любого положения.

Сегодня мы с Демиром не только праздно шатались по городу, как обычно, но и направлялись в латинский квартал. Там мне предстояло выкупить свой первый боевой нож, что был привезен под заказ из далекого Дамаска.

Стоил этот нож целую кучу денег и беспощадно съел вторую половину моих сбережений. Мне не было жаль серебряных монет, ведь дамасский нож был на редкость хорош. Он был сделан из особой невероятно тонкой и прочной стали, а его рукоять была инкрустирована серебряной проволокой и небольшим камнем молочного цвета с чуть синеватым отливом под названием кахолонг[74].

Взяв боевой нож в свою правую руку, я проделал несколько несложных манипуляций, окончательно убедившись в том, что оружие идеально подходит к моей руке.

Отметить удачную покупку мы с Демиром отправились в ближайший трактир. К сожалению, провести спокойный и приятный вечер в компании друг друга нам не удалось. Завернув в обычную, ничем не примечательную улочку, мы услышали сдавленный женский крик, резко переходящий в визг, а затем увидели, как из-за угла на нас выбежала растрепанная монашка в черном балахоне. На ее лице застыла гримаса неподдельного ужаса. Неистовой фурией монахиня промчалась мимо нас, все так же продолжая вопить и отчаянно звать на помощь.

Демир сделал мне знак рукой, и мы с осторожностью выглянули из-за угла. В грязном проулке, окруженном несколькими убогими домами, мы увидели двух мужчин. Они были на лошадях, при этом один из них уже успел водрузить на круп своего жеребца большой черный мешок, который при внимательном рассмотрении едва заметно шевелился.

Мне потребовалась доля секунды, чтобы понять, что это, а точнее, кто это. Я прошептал Демиру:

– Они схватили монахиню. Ту, что не сумела от них сбежать.

– Мы должны помочь бедняжке, – уверенно заявил мусульманин.

– Да, но как? Что мы можем сделать?

– Их всего двое. Мы легко с ними справимся, – невозмутимо заявил мой друг.

– Мужчины вооружены, – предупредил я.

– У нас тоже есть оружие, – указал Демир на свой короткий меч на поясе. – К тому же ты уже вполне сносно владеешь боевым ножом.

У меня на боку висел новый великолепный клинок, но пускать его в ход в уличной драке я не особенно рвался.

– Наше главное оружие – подобраться к ним неожиданно. Мы напугаем лошадей, а потом ты, Гупин, хватай монахиню и беги вместе с ней вверх по улице. Когда я справлюсь со всадниками, то нагоню вас, – и Демир без предупреждения двинулся вперед.

Я выбежал из-за угла следом за мусульманином, внезапно возникнув перед мордами двух высокорослых лошадей. Демир издал какой-то протяжный, почти душераздирающий крик. Обе лошади вдруг дико заржали и встали на дыбы, скинув своих наездников на каменную брусчатку улицы.

Мне ничего не оставалось, как подхватить монахиню, которая легко соскользнула с лошади в мои руки. Я прокричал ей:

– Я хочу тебе помочь! Беги за мной!

Монахиня оказалась сообразительной и поняла меня правильно. Безо всякого стеснения задрав до колен подол своего черного одеяния, она резво двинулась следом за мной.

За нашими спинами раздался отчаянный возглас кого-то из похитителей:

– Вернись, подонок! Она моя, и только моя! Отдай ее мне!

Вдруг яростный голос затих, и через несколько минут нас с монахиней уже нагонял Демир.

– Направо! Бежим к заброшенной кузнице! – скомандовал мой друг.

Схватив монахиню за руку, я вместе с ней принялся двигаться за Демиром полупустыми цепочками городских улиц до тех самых пор, пока мы не приблизились к какому-то старому, изрядно накренившемуся на правый бок дому. Лишь тогда я отпустил руку монахини и невольно заглянул ей в лицо. У меня мгновенно перехватило дыхание. Передо мной был настоящий ангел во плоти, только слегка растрепанный и тяжело дышавший от быстрого бега.

Спасенной монашкой оказалась на редкость красивая девушка с по-настоящему ангелоподобной внешностью. Черный капор, что съехал ей на затылок, обнажил златокудрые локоны и ее прекрасное, словно фарфоровое, лицо. Монахиня пристально смотрела на меня своими большими бездонно-голубыми глазами, и я позабыл обо всем, что собирался предпринять. Однако девушка не растерялась и проворно прошмыгнула мимо меня в старый дом.

– Спрячемся на чердаке, – деловито заявил Демир. – Место проверенное. Я часто прятался там, когда был мальчишкой, и никто никогда не мог меня отыскать.

– Ты уверен, что нам необходимо прятаться? Я не вижу никакой погони, – отважился возразить я своему другу.

– Мы немного оторвались, но уверяю тебя, Гупин, нас ищут, – ответил мне Демир, чудесным образом извлекая старую деревянную лестницу из кучи мусора и хлама, что занимала почти половину внутреннего помещения старой кузницы. – И должен тебе сообщить, что число наших преследователей несколько увеличилось.

Мой друг приставил лестницу к бревенчатой стене и указал на дыру в потолке, что зияла над моей головой. По лестнице я ловко забрался наверх и оказался на чердаке с полуразрушенной крышей. После этого ко мне поднялась монахиня, и я вновь смутился, встретившись с ее волшебно-голубого цвета глазами.

Последним на чердак взобрался Демир. Следом за собой он умудрился втащить лестницу и плотно закрыть дыру в потолке обнаружившимся под нашими ногами деревянным люком.

– Замрите и не произносите ни единого слова, – распорядился мой друг.

Я присел на скрипучие половицы чердака и оперся о стену. Одна из досок, не выдержав моего веса, надломилась и издала характерный звук. Демир чуть слышно выругался по-турецки, и я подумал, что его сквернословие вполне заслуженно адресовано мне. Но нет. В этот самый момент внизу послышались твердые шаги, и я разобрал несколько мужских голосов.

Мой друг оказался прав. Нас преследовали и теперь настигли.

– Они должны быть здесь, – объявил кто-то из наших преследователей мощным густым басом.

– А мне кажется, что они ушли дальше по улице по направлению к морскому берегу, – предположил другой мужчина с более мелодичным голосом.

– Тот хромой старик сказал, что видел троих, входящих именно в эту халупу. Поэтому давайте перевернем здесь все вверх дном! – скомандовал голос, который совсем недавно неистово кричал нам с монахиней вслед.

– Хромому могло и почудиться. По-моему, он изрядно подслеповат, – усомнился бас, а я услышал, как люди внизу начали обыскивать дом, бесцеремонно расшвыривая все на своем пути. – Мы теряем время. Здесь даже мыши спрятаться негде.

Я продолжал сидеть в прежней позе, боясь пошевелиться и выдать наше укромное место. В широкую щель между подгнившими досками чердачного пола я хорошо видел троих мужчин, которые брезгливо отбрасывали мусор, скорее всего, в поисках погреба, которого в кузнице так и не оказалось.

– Никого здесь нет. Пока мы тут возимся, беглецы спрячутся так, что мы не сможем их отыскать, – предположил бас.

– Ты хоть знаешь, Дамиан, кто такие эти парни и откуда они взялись? – вопросил мужчина с мелодичным голосом.

– Не имею ни малейшего понятия, – раздраженно ответил голос, принадлежавший нашему главному преследователю.

– Получается, что двое незнакомцев напали на тебя и увели с собой твою девку? – нагло осведомился кто-то еще.

– Оставил бы ты, Дамиан, монахиню в покое. Она нынче дщерь Господня. Кроме того, ты сам говорил, что твой отец ее не одобряет, – миролюбиво добавил бас.

– Она моя, и только моя! – с отчаянной злобой в голосе проговорил мужчина, что больше всех других желал нас отыскать. Однако, поддавшись на уговоры своих сотоварищей, отдал команду: – Уходим отсюда!

Голоса стихли, но мы на чердаке продолжали сидеть неподвижно, остерегаясь издать хотя бы малейший звук, который мог вернуть наших преследователей в заброшенный дом.

– Семь человек, – чуть слышно заметил Демир, пристально наблюдая за улицей сквозь большую щель в стене чердака.

– Они все еще не ушли? – уточнил я.

– Четверо мужчин двинулись вниз по улице в направлении морского берега, а остальные начали осматривать близлежащие дома, – пояснил мне Демир.

– Значит, нам повезло и все обошлось, – с облегчением выдохнул я.

Вечерело, и я искренне надеялся, что прятаться на чердаке старой кузницы нам придется недолго.

– Благодарю вас, добрые христианские братья, – раздался кристально чистый голос, что мог принадлежать только спасенной нами монахине. – Вы помогли мне, сестре божьей. Да пребудет с вами Господь!

– Как тебя зовут? – обернулся я к девушке, стараясь не смотреть в ее прекрасное лицо.

– Я сестра Ефросинья из монастыря Богородицы Теоскепасти, что стоит у подножия горы Митры[75], – поведала монахиня.

Я назвал сестре Ефросинье наши с Демиром имена и продолжил ее расспрашивать.

– Тебе известно, сестра, почему эти мужчины преследуют тебя?

– Да, – тихо ответила мне монахиня и потупилась.

– Ты их знаешь?

– Одного из них, – кивнула монахиня. – Того, что зовут господином Дамианом.

– Это, случаем, не тот господин, что попытался увезти тебя силой? – высказал свою догадку я.

– Именно он.

– Почему он кричал, что ты принадлежишь ему?

– Господин Дамиан так полагает.

– Но ведь ты же монахиня. Как такое может быть?

– Ты прав, брат мой. Я приняла постриг почти два года назад.

– И как звали тебя в миру? – полюбопытствовал я.

– Ирис, – едва слышно поведала мне девушка.

– Тихо! Они возвращаются! – с беспокойством прервал Демир наш с монахиней разговор.

Я замер. С улицы был отчетливо слышен шум, что перемежался с громкими мужскими голосами. Похоже, что наши преследователи не собирались сдаваться и упорно продолжали свои поиски.

– Что мы будем делать, Демир? – спросил я у своего друга, когда улица вновь затихла.

– Ночь на дворе, – размышлял мусульманин вслух. – Если мы выйдем отсюда сейчас, то рискуем в темноте нарваться на этих храбрецов. Боюсь, что сбежать от них во второй раз у нас вряд ли получится, поэтому предлагаю заночевать на чердаке.

– Как? Мы останемся здесь на всю ночь? – возмутилась Ефросинья-Ирис. – Но я должна вернуться в монастырь.

– Боюсь, что если ты, сестра, не останешься на чердаке вместе с нами, то рискуешь угодить в лапы к господину Дамиану и никогда не увидеть своего монастыря, – согласился я с Демиром.

– А нас с тобой, Гупин, они точно захотят прирезать, – с невеселым смешком заключил Демир. – Буду с тобой честен, с семью противниками зараз мне не справиться.

– У меня есть хлеб и немного вина, – примирительно заговорила монахиня и, зашуршав тканью, достала из своей сумки, которая удивительным образом все еще оставалась при ней, большую круглую буханку хлеба и почти полную бутылку сладкого медового вина.

– У нас будет ужин! – обрадовался я, успев изрядно проголодаться.

Девушка разделила хлеб на три части и поделилась им с нами. После этого она, ловко придвинувшись ко мне, оперлась спиной о стену чердака и начала чуть слышно жевать свою подсушенную краюху.

– Так почему тебя преследует господин Дамиан? – возобновил я свои расспросы.

– Мой отец обещал меня ему.

– Но ведь ты же монахиня. Как такое может быть?

– Это случилось за год до того, как меня принудили облачиться в монашеское одеяние, – пояснила девушка.

– Разве не ты сама решила посвятить себя Богу?

– Сейчас я вполне довольна своей судьбой. Однако я оказалась в монастыре по воле своего отца, – и девушка поведала нам с Демиром свою историю целиком.

Монахине Ефросиньи, или в мирской жизни Ирис, было восемнадцать лет, и происходила она из семьи местного зажиточного купца по имени Христофор. Торговые дела у ее отца шли хорошо и со своей женой, матерью Ирис, он жил в любви и полном взаимопонимании. В их счастливой, на первый взгляд, семье была лишь одна беда: все дети, рожденные после Ефросиньи-Ирис, появлялись на свет мертвыми.

Глава семейства не находил себе места от печали, продолжая надеяться на рождение сына, которому он сможет передать свои успешные торговые дела. Будучи глубоко верующим человеком, отец Ефросиньи-Ирис испросил совета о том, как ему быть, у местного священника. Тот призвал Христофора к молитве и принятию обета, заключенного в том, что в случае рождения у него долгожданного сына он отдаст свою ликом подобную ангелам дочь в услужение Господу.

Отец Ефросиньи-Ирис внял совету священника и принес жестокую клятву, а год спустя в его семье родился живой и здоровый мальчик. Родителям Ефросиньи-Ирис ничего не оставалось, как со слезами на глазах выполнить обет и отдать любимую дочь в монастырь. Однако прежде девушку где-то успел увидеть сын важного императорского чиновника по имени Дамиан и, воспылав к ней безумной страстью, решил взять в жены, несмотря даже на недостаточно благородное происхождение невесты.

Конечно же, сначала купец Христофор с радостью дал свое согласие на свадьбу. Но когда у него родился долгожданный сын, отец Ефросиньи-Ирис передумал и, сдержав обет, данный церкви, отправил свою дочь в монастырь, а не под венец. Получив отказ, богач Дамиан будто сошел с ума. Он принялся разыскивать свою нареченную повсюду, однако долгое время его поиски не приносили никаких результатов, ведь больше года Ефросинья-Ирис была заперта в монастыре Богородицы Теоскепасти и не могла покидать стены священной обители.

Только месяц назад Ефросиньи-Ирис вместе с другой монахиней назначили послушание. Трижды в неделю она должна была ухаживать за больными детьми в городской лечебнице, на пути из монастыря в которую ее случайно увидел несостоявшийся жених Дамиан. И он решил во что бы то ни стало забрать девушку, уже постриженную в монахини, себе.

– А какой жизни хотелось бы тебе? – спросил я монахиню, внимательно выслушав ее рассказ.

– Мое самое заветное желание жить вместе с маменькой, папенькой и маленьким братишкой, но это, к сожалению, невозможно, – с грустью в голосе проговорила девушка.

– Почему ты так думаешь? Завтра утром мы с Демиром вполне можем отвести тебя к отцу.

– Папенька однажды уже отдал меня Богу и не примет обратно, нарушив священный обет, – пояснила Ефросинья-Ирис. – А если и примет, то выдаст замуж за богатого господина Дамиана.

– А ты не хочешь за него замуж?

– Конечно же, нет, – вздохнула монахиня. – Наша настоятельница говорит, что мужчины вроде господина Дамиана не иначе как одержимы бесами.

– Ты очень красивая девушка, и не удивительно, что господин Дамиан влюбился в тебя без памяти, – смущаясь и оттого невольно ерзая на одном месте, отважился сказать я.

– Настоятельница нашего монастыря уверяет, что моя красота искушает лишь мужчин-грешников, а истинные христиане не поддаются соблазну, – уверенно продолжила свою проповедь Ефросинья-Ирис и неожиданно спросила у меня. – Ты ведь не поддался искушению?

– Как я мог, сестра Ефросинья, – выдавил я, поблагодарив Бога за то, что на чердаке стало темно и девушка не видела моего взволнованного и слегка зардевшегося лица.

– Вот видишь, это означает, что ты – истинный христианин, – сделала смелый вывод монахиня.

– Что там, на улице, Демир? – решил я прервать наш ставший довольно странным разговор с Ефросиньей-Ирис.

– Все спокойно, – заверил мой друг. – Нам следует немного вздремнуть, если мы хотим уйти отсюда с рассветом.

Под нещадный скрип половиц чердачного пола я на ощупь приблизился к Демиру.

– Куда мы завтра отведем монахиню? Господин Дамиан теперь запросто отыщет ее в монастыре, а отец девушки едва ли ей поможет, – очень тихо спросил я у своего друга.

– Есть одно место, – после недолгой паузы поведал мне мусульманин.

– Какое место? – заинтересовался я.

– Мой дом.

– А твоя мать? – искренне удивился я предложению Демира.

– Она не будет против.

– А что если сама монахиня откажется пойти в твой дом?

– Она обязана согласиться, – последовал уверенный ответ моего друга. – Ты видел ее лицо при свете дня?

– Да, она красавица.

– Настоящий ангел, спустившийся на землю, чтобы озарять нашу жизнь, – романтично проговорил Демир, чего я прежде никогда не замечал за турком.

Я присвистнул от неожиданного открытия.

– Мы должны ей помочь, Гупин, любым возможным способом, – горячо заявил мой друг. – Я не дам ее в обиду.

Я промолчал. Похоже, что Демир так же, как и господин Дамиан, не смог устоять против чар ангелоподобной монахини. Однако об этом мне стоило поговорить со своим другом завтра. Так сказать, на свежую голову.


Глава 12. Враг внутри

Демир разбудил меня на рассвете.

– Нам пора выбираться отсюда, Гупин, – негромко проговорил мусульманин, толкая меня в бок.

– Где монахиня? – спросил я, сонно потирая свои глаза руками.

– Ирис спит, – немногословно ответил мне Демир, и я бросил взгляд на черный комочек, что свернулся у противоположенной стены чердака.

– Так что мы с ней будем делать?

– Я уже сказал тебе об этом вчера вечером, – решительно заявил мой друг.

– А как же твоя Хара? – с шуточной издевкой напомнил я Демиру о трактирной девице, к которой повадился захаживать турок после моего разгульного дня рождения с вином на лавровых ягодах.

– Это совсем другое, – хмуро отозвался Демир.

– Нам следует узнать, что сама монахиня думает о твоем предложении, – обреченно выдохнул я.

– О каком предложении идет речь? – застала меня врасплох Ефросинья-Ирис, которая, как оказалось, уже проснулась.

Как ни в чем не бывало монахиня сидела напротив нас с Демиром и отчаянно пыталась спрятать под черный монашеский капор свои непослушные золотые локоны. Даже после ночи, проведенной в старой кузнице на грязном полу чердака, девушка была невероятно хороша. Удивительно бездонные голубые глаза Ефросиньи-Ирис манили и завораживали. Я решил не смотреть монахине в лицо, чтобы избежать излишней неловкости и смущения, которые в молодые годы мне были свойственны при встрече с красивыми девушками.

– Демир предлагает тебе, сестра, убежище в своем доме, – заговорил я после небольшой паузы, поняв, что мой друг не собирается открывать рот и предоставляет ведение переговоров с монахиней мне.

– Я благодарю брата Демира, но я хочу вернуться в монастырь, – без лишних раздумий высказала свое пожелание девушка.

– В этом случае господин Дамиан с легкостью отыщет тебя, и боюсь, что настоятельница и сестры не смогут тебя защитить.

– На все воля Божья, – пожала плечами монахиня, но, как мне показалось, призадумалась над моими словами.

– Мы можем поговорить с твоим отцом, – предложил я другую возможность.

– Нет, не стоит, – не согласилась со мной Ефросинья-Ирис.

– Тогда дом Демира для тебя – самая лучшая возможность, чтобы скрыться от преследования господина Дамиана. По крайней мере, на какое-то время. Поверь мне, матушка Демира – замечательная женщина и сумеет о тебе позаботиться.

– А как насчет твоего дома? – без стеснения спросила у меня монахиня.

– Моего дома? – не сразу нашелся, что ответить, я. – У меня, сестра, нет дома в общепринятом понимании этого слова. Я живу во дворце.

– То есть в Цитадели?

– Да.

– Так ты богатый и влиятельный господин? – с надеждой вопросила девушка.

– Нет, это вряд ли, – разочаровал я Ефросинью-Ирис.

– Как жаль.

– Тебе известно, какой чин имеет отец господина Дамиана при дворе? – предпринял я попытку оценить серьезность угрозы, исходящей от преследователя Ефросиньи-Ирис.

– Мой отец говорил, что он какой-то высокопоставленный императорский чиновник, – неуверенно отозвалась монахиня, и это могло означать все, что угодно, ведь для купца практически любой императорский служащий мог казаться важным человеком.

– Пока мы не знаем, насколько влиятелен отец господина Дамиана, тебе, сестра, будет лучше всего принять приглашение Демира и отправиться в его дом, где ты сможешь спокойно поразмыслить о том, что тебе делать дальше.

– Если ты так думаешь, то я, пожалуй, соглашусь, – неожиданно уступила моим уговорам Ефросинья-Ирис.

– Нам пора идти, – наконец подал голос Демир. – Я пойду впереди и подам вам обоим знак спрятаться, если замечу опасность.

Если я всячески избегал смотреть в лицо ангелоподобной девушки, то мой друг был не в состоянии отвести от прелестницы своих миндалевидных глаз. Вероятно, именно этим, он изрядно насторожил и даже несколько напугал Ефросинью-Ирис, которая старалась держаться поближе ко мне и подальше от мусульманина.

Следуя за Демиром, мы с монахиней спустились с чердака старой кузницы. Мне удалось убедить Ефросинью-Ирис полностью спрятать свое прекрасное лицо под широким капором черной монашеской рясы. Теперь девушка не отвлекала на себя ни нас с Демиром, ни редких прохожих, что уже начинали попадаться на улице.

Благодарение богу, мы быстро и спокойно добрались до дома Демира. Похоже, что к рассвету преследователи Ефросиньи-Ирис окончательно выбились из сил и сделали перерыв в своих поисках.

Войдя в гостиную госпожи Дуйгу, я привычно уселся на мягкий диван и с удовольствием вытянул на нем свое усталое от долгого лежания на голых холодных досках чердака тело.

– Какая необычная комната! – с восхищением воскликнула Ефросинья-Ирис, с интересом разглядывая многочисленные вещицы госпожи Дуйгу. – Мне нравятся вон те бусы, – указала мне монахиня на ряды блестящих бусин, висевших над широким окном.

Я заметил, что Ефросинья-Ирис успела снять свой нахлобученный на лицо черный капор и теперь беззаботно уселась на диван рядом со мной. Под неусыпным взглядом Демира я слегка отодвинулся от девушки. Монахиня же, напротив, не замечая пристального наблюдения со стороны моего друга, только ближе придвинулась ко мне.

– Демир, думаю, что твоя матушка еще спит, но у нее наверняка найдется что-нибудь на завтрак? – спросил я у мусульманина, решив, что пришла пора хоть немного отвлечь его от Ефросиньи-Ирис.

– Я посмотрю, – ответил Демир и нехотя скрылся в соседней комнате.

– Твой друг такой странный, – заметила монахиня. – Как и его дом.

– Демир – очень хороший человек. Это была именно его идея спасти тебя от господина Дамиана, – постарался я выставить своего друга перед девушкой в самом лучшем свете.

– Разве не ты спас меня? – удивилась Ефросинья-Ирис.

– Один бы я не справился, – честно признался я. – Твое спасение полностью заслуга Демира.

– Твой друг – язычник? – спросила монахиня, и я понял причину ее возможной отстраненности и даже страха перед Демиром.

– Нет, он крещен христианским священником.

– Крещеный турок? – с сомнением переспросила монахиня. – А его матушка?

– Не знаю, – пожал я плечами, хотя и догадывался, что госпожа Дуйгу является истинной мусульманкой, как, в сущности, и сам Демир, но я пока решил умолчать об этом.

Из глубины дома послышались голоса: женский и мужской. В гостиную стремительно вошла мать Демира. Мой друг следовал за женщиной по пятам. Мне показалось, что госпожа Дуйгу даже не заметила моего присутствия, пристально уставившись на Ефросинью-Ирис.

– Так это та, которую ты вздумал притащить в мой дом? – продолжила возмущаться мать Демира по-турецки.

Похоже было на то, что ожидания Демира не оправдались и госпожа Дуйгу была против присутствия Ефросиньи-Ирис в своем доме.

– Если ты не заметил, сын, то девушка – христианская монахиня, – рьяно продолжала ругать женщина своего сына по-турецки.

Признаюсь, что в таком гневе обычно спокойную госпожу Дуйгу мне видеть прежде не приходилось.

– Я тоже христианин, – упорствовал Демир, и мне стало интересно, кто из этих двух знатных упрямцев одержит верх.

– Нет, Демир, ты – мусульманин, – все сильнее распалялась женщина.

Ефросинья-Ирис оказалась полностью сбита с толку от разворачивающейся перед ее глазами крайне эмоциональной сцены. Не понимая ни слова из речи, что велась на неизвестном для нее языке, девушка жалась ко мне и отчаянно теребила за руку.

– Госпожа Дуйгу, не будете ли вы столь любезны, чтобы предложить нам завтрак? Мы все очень сильно проголодались, – обратился я к матери Демира по-гречески, пытаясь своей наглой просьбой хоть как-то разрядить накалившуюся до предела обстановку.

Госпожа Дуйгу повернулась ко мне, слегка кивнула и вышла из гостиной. Мой друг последовал за матерью, продолжая что-то разгоряченно ей объяснять.

– Что это была за женщина? – испуганно спросила у меня Ефросинья-Ирис.

– Матушка Демира.

– Она мне не рада?

– Не бери в голову, сестра Ефросинья. Они с Демиром говорили о другом, – пришлось соврать мне.

– Ты знаешь их язык?

– Да, – подтвердил я. – Госпожа Дуйгу была удивлена, что ее сын привел гостей так рано.

– Так я могу здесь остаться? Или нет?

– Скоро узнаем.

В гостиной на столе появились холодный пирог с овощами и горячий чай. Госпожа Дуйгу присела к нам за стол и долго наблюдала за тем, как монахиня с аппетитом уплетала большой кусок щедро отрезанной ей Демиром выпечки.

– Девочка, ты хотя бы умеешь шить? – со вздохом спросила турчанка у монахини по-гречески.

– Да, госпожа, – устремила Ефросинья-Ирис свои небесно-голубые глаза в лицо матери Демира.

– Ладно, девочка, может остаться у меня на какое-то время, – скрепя сердце, согласилась мать Демира по-гречески, а затем продолжила говорить на своем родном языке. – Но я не спущу глаз ни с тебя, сын, ни с монашки. Надеюсь, что ты меня понял, ведь никаких глупостей в своем доме я не потерплю!

Госпожа Дуйгу сделала мне жест рукой, и я понял, что она хочет поговорить со мной наедине. Я немедленно последовал за турчанкой в соседнюю комнату.

– Филат, ты самый разумный человек из тех, что я знаю из христиан, – начала тараторить госпожа Дуйгу по-турецки. – Объясни мне, что все это значит?

Я не знал, что именно Демир успел поведать своей матери, поэтому коротко описал события минувшего дня и ночи.

– Демир заявил мне, что эта девчонка ему очень дорога, и, будучи главой нашей семьи, требует от меня заботиться о ней, как о своей невесте, – ошеломила меня госпожа Дуйгу своей откровенностью.

– Демир несколько очарован сестрой Ефросиньей, – осторожно ответил я, ведь мне казалось, что мой друг не настолько глуп, чтобы с ходу заявить матери о своих намерениях относительно девушки, которую едва знал. – Я не уверен, что монахиня знает о его намерениях и вообще отвечает ему взаимностью.

– Хорошо, Филат, – одобрила мои слова мать Демира. – Моему сыну нужна жена-турчанка.

– Сестра Ефросинья всего лишь отчаянно нуждается в вашей помощи, госпожа Дуйгу.

– Да, я уже сказала, что бедная девочка может у меня остаться, – подтвердила турчанка. – Я позабочусь о ней, и ни одна живая душа не узнает, что монашка находится в моем доме. Но ты, Филат, должен дать обещание. Ты поможешь мне держать Демира подальше от девушки и подумаешь над тем, как пристроить ее куда-нибудь в другое место.

– Я сделаю все, что в моих силах, – неуверенно пообещал я, осознавая, что переубедить Демира в чем-либо, если мой друг твердо решил, практически невозможно.

После завтрака госпожа Дуйгу поспешила выставить нас с Демиром из дома, несмотря на рьяные протесты своего сына, который не собирался так скоро покидать отчий дом и оставлять монахиню Ефросинью без присмотра.

Почти всю дорогу, что мы шли по городу, мой друг молчал. Я первым не выдержал и заговорил:

– Ты сумел всерьез напугать свою матушку. Такой встревоженной я никогда ее прежде не видел.

– Я сказал ей все как есть, – мрачно отозвался Демир. – Когда я увидел Ирис, то сразу понял, что она и есть та единственная, с которой я хочу прожить всю свою жизнь.

– А самой Ирис ты об этом говорил? – благоразумно поинтересовался я.

– Нет, – отвернулся от меня парень. – Рядом с ней я сам не свой и будто теряю весь свой разум, понимаешь?

– Да, – кивнул я, вспомнив об Элени, ведь в ее присутствии у меня появлялись подобные ощущения. – Такое чувство мне знакомо.

– Ирис тебе тоже нравится? – спохватился мусульманин.

– Только как друг, – попытался я успокоить своего ревнивого друга. – Ты же знаешь, что у меня есть Элени и никто другой мне не нужен.

– Слава Аллаху! Я надеялся, что Ирис не разрушит нашей с тобой дружбы.

– Я тебе не соперник, – уверил я своего друга. – Однако тебе, Демир, не приходило в голову, что ты ведешь себя так же, как господин Дамиан, и своим поведением пугаешь девушку?

– Это еще почему? Я спас Ирис и хочу ее защитить!

– Если девушка тебе небезразлична, как ты говоришь, то в первую очередь тебе следует заботиться о ее, а не о своих чувствах, и спрашивать о ее желаниях, а не слепо следовать своим.

– Я понял, Гупин. Я сделаю все для того, чтобы добиться от Ирис взаимности, – горячо пообещал мне Демир.

На этом мы расстались с моим другом. Мусульманин направился в казармы, а я – в Цитадель. Нужно сказать, что я совсем не узнавал Демира. Сколько ни пытался, я не мог припомнить ни единого случая, когда парню приходилось испытывать малейшее стеснение при общении с девушками. Намного чаще краснеть и смущаться приходилось мне. Таким нерешительным и молчаливым я наблюдал Демира впервые. Мысленно я пожелал ему удачи с Ирис, но что-то подсказывало мне, что завоевать девушку, являющуюся к тому же христианской монахиней, моему другу будет нелегко.

Вернувшись в Цитадель, по дороге в свою комнату я столкнулся с Ливадином. Сначала мой учитель было пожурил меня за поздний приход, но потом с горечью вспомнил, что я отныне служу в другом месте. Тем не менее это обстоятельство никак не повлияло на то, что мой учитель всучил мне целый ворох каких-то свитков, которые нужно было срочно доставить в ведомство великого доместика Луки Чаничея. Я, откровенно болтаясь без дела, сгреб бумаги своего учителя в охапку и быстрым шагом направился в соседнее с архивом здание.

Выполнение небольшого поручения Ливадина не заняло у меня много времени. Возвращаясь из ведомства великого доместика, я, никуда не спеша, остановился напротив здания дворцового амбара. День сегодня был по-особенному солнечный, ясный, поэтому я с удовольствием втянул носом мощную струю свежего, по-весеннему теплого воздуха. В этот момент я почувствовал сильный удар в спину, и, пошатнувшись, чуть было не упал плашмя на землю.

Обернувшись, я увидел разгневанного мужчину с бледным лицом и редкой бородкой, что протягивал к моему горлу свои мускулистые руки. Маневром, которому меня успел обучить Демир, я сумел уклониться от следующего удара нападавшего. Однако ускользнуть от его цепких рук мне не удалось, и мужчина проворно ухватил меня за плечи.

Встретившись с противником глазами, я тут же узнал его. Передо мной стоял не кто иной, как неудавшийся похититель Ирис, господин Дамиан, столкнуться с которым в Цитадели я никак не ожидал.

– Я признал тебя, мелкий гаденыш! – гневно выпалил господин Дамиан, зажимая меня в укромный угол между зданиями амбара. – У меня к тебе имеется лишь один вопрос. Где она?

– Кто ты, господин, и что тебе от меня нужно? – попытался я разыграть полнейшее недоумение.

– Не шути со мной, ублюдок, и говори, где вы с твоим приятелем спрятали Ирис?

– Ты меня с кем-то путаешь, господин. Я не знаю никакой Ирис, – продолжал упорствовать я.

– Лучше не ври мне! – яростно принялся трясти меня за плечи господин Дамиан. – Она моя, и только моя! Верни ее мне и останешься в живых!

Я вновь попытался вырваться из сильных рук моего пленителя, но рывок не удался, и я схлопотал дополнительный удар, что пришелся по моей грудной клетке.

– Я тебя прирежу, недоумок! – принялся демонстративно доставать из ножен свой большой красивый меч свирепый господин Дамиан.

До моих ушей донесся глухой хлопок и звук битого стекла. Внезапно голова господина Дамиана окрасилась темно-бордовым цветом, и мужчина осел. За спиной у нападавшего я увидел черноволосую стройную девушку, которая держала в руках горлышко от винной бутылки. Сомнений не было. Именно эта черноволосая красавица огрела господина Дамиана сзади бутылкой по голове.

– Чего встал? Бери ящик и бежим отсюда, пока этот не очухался! – нагло кинула мне черноволосая девушка и указала на деревянный ящик из императорского погреба, в котором лежало несколько бутылок вина, бережно укутанных соломой.

– Ты, случаем, его не убила? – забеспокоился я, приподнимая тяжелый ящик.

– Оклемается, – уверенно проговорила девица. – Голова у этого господина чрезвычайно крепкая.

Черноволосая девушка двинулась в направлении дворцовой кухни, да так быстро, что я, утяжеленный ящиком вина, с трудом поспевал за ней.

– Ты ведь служишь в Цитадели? – спросила у меня черноволосая красавица, когда мы вместе с ней вбежали в послеполуденную безлюдную кухню и она по-хозяйски начала наливать для нас в кружки вино.

– Да, в ведомстве Никиты Схолария, – ответил я, украдкой рассматривая свою спасительницу.

Передо мной стояла довольно высокая девушка с красивой женственной фигурой в форме песочных часов, длинными черными волосами и изумительно правильными чертами лица. Несмотря на то что девица была одета в простую льняную тунику, она излучала уверенность и достоинство, отчего совершенно не производила впечатления простолюдинки.

– И чего же хотел от тебя господин Дамиан? – прямо спросила у меня девушка.

– Не знаю, – пожал я плечами. – Наверное, с кем-то перепутал.

– Вряд ли, – усмехнулась смелая девица. – Разве тебе не известно, что с господином Дамианом шутки плохи?

– Кто он? Похоже, что ты его неплохо знаешь, – посмотрел я в глаза своей новой знакомой, которые оказались настолько черны, что черная радужка глаза полностью сливалась с таким же угольного цвета зрачком.

– Господин Дамиан имеет чин великого аднумиаста и служит под началом своего дяди, великого доместика[76] Луки Чаничея, – сообщила мне девушка, а на моем лбу от столь неприятной новости сразу появилась испарина. – Некоторое время назад он покалечил моего брата, так что, считай, сегодня я вернула ему наш семейный должок.

– Как покалечил? За что?

– Господину Дамиану несложно найти повод, – ушла от прямого ответа черноволосая девица, и я осознал, что, помогая Ефросинье-Ирис, влип в новые неприятности. – Меня, кстати, зовут Ирина.

– Мое имя Филат. Я благодарю тебя за спасение.

– О, не стоит благодарностей! Я с большим удовольствием огрела эту скотину по голове! – радостно засмеялась Ирина, показав мне два ряда своих ровных жемчужно-белых зубов.

– У тебя не будет неприятностей от господина Дамиана за то, что ты сделала?

– Он стоял ко мне спиной. Так что если ты ему не скажешь, то он ничего не узнает.

– Будь уверена, я тебя не выдам, – пообещал я девушке. – А что ты делаешь на кухне? Ты ведь не кухарка?

– В данный момент я самая что ни на есть настоящая кухарка, – отчего-то с еще большим весельем заверила меня Ирина.

На кухню ввалилась немолодая толстая повариха и принялась нещадно распекать Ирину за то, что та якобы недосмотрела за тестом. Девушка демонстративно закатывала глаза и строила выразительные гримасы в те моменты, когда толстуха отворачивалась и не могла видеть ее лица. Я же, едва сдерживаясь от смеха, поспешил прочь с дворцовой кухни.

К себе в комнату я направился, воспользовавшись переходом между зданиями дворцового комплекса. Я понимал, что веду себя трусливо, однако встречаться с господином Дамианом вновь мне не хотелось. Конечно, я осознавал, что наша повторная встреча была делом времени. Господин Дамиан наверняка узнает, кто я такой, и новых объяснений с ним мне будет не избежать. Долго изображать из себя дурака у меня вряд ли выйдет, но и выдать ему Ирис я никак не мог. Получался какой-то замкнутый круг, из которого я пока не видел ни единого выхода.

Проходя мимо библиотечной комнаты, я заметил мужскую фигуру. Посетитель склонился над моим столом, который по личному указанию Ливадина по-прежнему оставался за мной. Одолеваемый приступом внезапного возмущения, я решительно вошел в библиотеку. Оказалось, что рядом с моим столом стоит помощник Никиты Схолария, господин Агапит, и с интересом изучает мои записи.

– Господин Агапит, – с плохо скрываемым раздражением в голосе проговорил я.

– А ты неплохо пишешь, – заметил мне Агапит. – Хочешь замолвлю словечко и великий логофет назначит тебя писарем в нашем ведомстве?

Я понял, что Агапит откровенно поддразнивает меня, однако решил не поддаваться и спокойно ответил на его издевку: – Не думаю, что ты, господин Агапит, самолично явился в библиотеку, чтобы оценить мой почерк.

– Твоя истина, – вернул Агапит мои записи на стол. – Я за тобой. Нам нужно ехать. Лошади давно оседланы, а ты шатаешься непонятно где.

На какое-то мгновение я замешкался с ответом, а господин Агапит продолжил:

– Хватит разглагольствовать. Нас давно ждут, – и мужчина направился к выходу из библиотеки.

Я вынужденно последовал за помощником Никиты Схолария.

– Куда мы едем? – на ходу попытался разузнать я.

– Пока что не очень далеко, – неопределенно ответил мне Агапит.

– А потом?

– Намного дальше.

– А куда именно, ты, господин Агапит, мне не скажешь?

– Скоро сам все узнаешь и во всех подробностях.

– Поездка состоится по приказу господина Никиты Схолария?

– А кого же еще? – начал терять терпение Агапит, и я решил прекратить задавать свои бессмысленные в данном случае вопросы.

Во дворе нас поджидал конюх Агван с двумя запряженными лошадьми. Мне снова досталась спокойная гнедо-пегая кобыла, с которой в прошлый раз я сумел неплохо поладить.

– Агван, если я не вернусь к ночи, то прошу тебя, передай Элени, что я отлучился по служебным делам, – прошептал я своему приятелю.

– Куда ты уезжаешь?

– Я и сам толком не знаю, – пожал я плечами, и мне стало грустно оттого, что наше свидание с Элени этим вечером может не состояться.

– Я передам твое сообщение. Не беспокойся, – уверил меня Агван.

Господин Агапит удивительно ловко взобрался на свою серую лошадь и уверенно двинулся к северным воротам Цитадели. Я молча последовал за ним, решив более не приставать к моему спутнику с расспросами, раз он так явно не был расположен к разговору со мной.

Мы съехали с холма, на котором стояла Цитадель, и, покинув Средний город через западные ворота, направились в казармы. Я обрадовался, что смогу увидеть Демира и уже вечером обсудить с ним мою неожиданную встречу с господином Дамианом. Во мне теплилась надежда, что вместе с моим другом мы уж точно сумеем найти выход из сложившейся крайне неприятной ситуации.

Господин Агапит и я следом за ним неспешно подъехали к серому казарменному дому. После того как мы спешились и двое солдат приняли поводья наших лошадей, Агапит твердой походкой вошел в ближайшее к нам приземистое здание. Затем он двинулся по длинному слабоосвещенному коридору, и через несколько мгновений мы вместе с ним оказались в небольшой по-спартански обставленной комнате. Здесь я увидел Никиту Схолария, друнгария Леонида и какого-то незнакомого мне наполовину лысого мужчину.

– Вы оба не очень-то торопились, – недовольно смерил нас взглядом великий логофет.

– Кое у кого были неотложные дела, – язвительно сообщил своему начальнику Агапит, явно имея в виду меня.

– Садитесь и продолжим наше обсуждение, – махнул нам рукой великий логофет.

Я предпочел присесть на скамью рядом с друнгарием Леонидом, единственным в комнате человеком, к кому я испытывал искреннюю симпатию.

– С маршрутом и временем отъезда мы определились, – сообщил великий логофет и, требовательно посмотрев на Агапита, продолжил: – Отъезд завтра утром на рассвете. Ты успел проинструктировать Филата?

– Решил предоставить это тебе, – несколько фамильярно отозвался Агапит, и, к моему удивлению, Никита Схоларий очень спокойно отреагировал на подобную вольность.

– Ну что же, Филат, – обратился великий логофет ко мне. – Ты продемонстрировал мне свои неоспоримые таланты, поэтому пришло время проверить тебя в настоящем деле. Завтра ты в составе небольшой группы отправишься на запад с секретной миссией, о которой, как ты понимаешь, никто не должен знать.

Я напряженно сглотнул. Похоже, что мне предстояло надолго отлучиться из Трапезунда. И если, с одной стороны, я радовался далекой и таинственной поездке, то с другой – немного огорчился, ведь это означало, что я нескоро увижусь с Элени.

– Возглавлять миссию будет Агапит, – объявил великий логофет, на что молодой красавец ухмыльнулся и отчего-то искоса посмотрел в мою сторону. – А ты, Филат, должен будешь ему во всем помогать. Впрочем, как и он тебе.

– Да, господин, – согласился я, плохо представляя себе наше с высокомерным Агапитом сотрудничество.

– Твой учитель Бюгдуз доложил мне, что ты в совершенстве освоил его родной язык. А это является для нас крайне важным. Если Агапит будет вести свою игру в открытую, то тебе придется слушать то, что тюрки будут говорить между собой. Для того чтобы свободно следовать за Агапитом повсюду, ты будешь изображать его личного слугу, – и тут Никита Схоларий выразительно посмотрел на своего помощника. – Только изображать, Агапит, ты понял?

– Понял, – вяло кивнул ему красавец-грек.

– Остальное тебе сообщит Агапит немного позже. Надеюсь, что вам удастся поладить, – заключил Никита Схоларий.

– О! Мы уже чудно поладили с этим парнем! – слащаво улыбнулся Агапит, а я почувствовал, что ничего хорошего от предстоящей поездки мне ожидать не приходится.

– Друнгарий Леонид, с тобой мы обо всем условились. Твой отряд должен быть готов к отъезду завтра на рассвете.

– Так точно, господин, – бодро отозвался Леонид.

– И подбери для Филата что-нибудь из амуниции. Только попроще, чтобы он не сильно бросался в глаза.

– Будет сделано, господин, – кивнул Леонид великому логофету и, хлопнув меня по плечу, скомандовал: – Идем, парень!

Мы с друнгарием покинули комнату и вновь оказались в длинном, скудно освещенном коридоре, что привел нас в оружейную.

– А я не ошибся в тебе, Филат, – ухмыляясь, отметил друнгарий Леонид, выбирая для меня военные доспехи. – Ты оказался сообразительным парнем.

– Но этот сообразительный парень до сих пор не может понять, о какой такой тайной миссии идет речь? – откровенно признался я.

– Ну, об этом тебе лучше всего расскажет Агапит. Он, знаешь ли, очень толковый господин, хотя с первого взгляда может производить обратное впечатление.

Я искренне удивился положительному отзыву бывалого воина о господине Агапите, однако тактично промолчал и спросил о другом:

– Стало быть, ты, друнгарий, тоже отправляешься с нами в путь?

– Да, как и дюжина парней из моего отряда, – подтвердил мужчина и протянул мне кирасу, нагрудный доспех, состоящий из пластин толстой вываренной кожи, что были сплетены между собой шнуром.

– Я рад, что ты поедешь вместе с нами, – улыбнулся я, неуклюже натягивая тяжелый кожаный доспех через голову.

– Моя главная задача – обеспечить вашу с Агапитом безопасность, – поведал мне Леонид, протягивая блестящий железный шлем и короткий меч. – Ты владеешь оружием?

– Нет, – растерянно помотал я головой.

– Скверно, но может быть, оно тебе и не понадобится, – кажется, не сильно расстроился Леонид. – Хотя меч нужно всегда иметь при себе.

– Куда мы едем? – забеспокоился я после такого заявления друнгария.

– Наше направление Керасунт, – коротко ответил Леонид, одобрительно обводя меня взглядом. – Доспехи пришлись тебе впору.

Я же чувствовал себя в военном обмундировании скованно, ведь носить что-то подобное мне никогда в жизни не приходилось.

– Поездка будет опасной? – поморщился я от неприятного предположения.

– Выезжая за пределы Трапезунда, никогда не знаешь, с какой опасностью можешь столкнуться, поэтому нам следует быть готовым ко всему, – не сообщил мне ничего конкретного Леонид. – Идем, я покажу, где ты будешь спать этой ночью.

– Друнгарий, перед отъездом мне хотелось бы увидеться с Демиром, – улучил я момент и попросил о встрече со своим другом.

– Нет необходимости. Завтра утром мусульманин отправится в путь вместе с нами, – обрадовал меня Леонид, а затем повел к моему временному пристанищу, что ожидало меня в одной из абсолютно одинаковых комнат казарменного барака.

Глава 13. На запад

Ранним утром меня и нескольких солдат, вместе с которыми я ночевал на жестких лежанках в большой комнате казармы, разбудил друнгарий Леонид. Я торопливо натянул свою одежду: штаны и короткую синюю тунику, сшитую из грубого льна. Гораздо больше времени мне пришлось провозиться со шнурами защитной кирасы, плотно затянуть на себе которую, у меня получилось далеко не с первой попытки. Быстро проглотив наваристую похлебку, что по утрам полагалась императорским солдатам, я надел пояс с коротким мечом в ножнах и, взяв в руки чуть погнутый на затылке серебристый шлем, направился к выходу из казарменного барака.

Мои сотоварищи по ночлегу были давно во дворе. Все непривычные для меня действия по облачению в военное обмундирование они проделали намного быстрее и теперь были заняты тем, что седлали своих лошадей. Мельком оглядев казарменный двор, я насчитал пятнадцать коней. Получалось, что в таинственное путешествие на запад отправляемся: я, господин Агапит, друнгарий Леонид и двенадцать императорских солдат, среди которых я заметил и Демира.

Несмотря на ранний час, Никита Схоларий был на ногах и давал свои последние указания Агапиту. Помощник великого логофета был одет в роскошное и, на мой взгляд, даже излишне вычурное военное облачение, состоящее из бронзового, до блеска отполированного, чешуйчатого доспеха и шлема конической формы с золочеными вставками по бокам. Левой рукой Агапит уверенно сжимал рукоять длинного меча, что покоился в ножнах, украшенных изящным орнаментом и драгоценными камнями.

Завершив свои наставления, великий логофет подошел ко мне и строго заявил:

– Сегодня ты отправляешься к туркоманам[77], что называют себя чепни[78]. Я приказываю тебе, наблюдать и внимательно слушать все то, о чем они будут говорить у себя в лагере, пребывая в полной уверенности, что ты не понимаешь ни единого слова из их речи.

– Да, господин, – кивнул я, в первый раз услышав о каком-то неизвестном мне туркоманском племени.

– Если они замышляют недоброе против нас, то я хочу об этом знать, – продолжил наставлять меня Никита Схоларий.

– А кто является главным у чепни? – осмелился спросить я.

– Разве Агапит ничего не рассказывал тебе о предстоящей поездке?

– Нет, – сказал я чистейшую правду, и мне не было жаль, если за эту оплошность высокомерному Агапиту достанется выговор от Никиты Схолария.

– Ох уж этот дрянной мальчишка со своими играми! – без явного гнева, но с легким укором заметил императорский чиновник, и я вновь удивился тому, как суровый Никита Схоларий терпит при себе такого своенравного помощника. – Запомни, Филат, мне нужно знать, что в действительности замышляет Авшар[79], брат бея Давлета[80], который правит туркоманским племенем чепни на западных границах нашей империи. Авшар утверждает, что он – наш верный друг и союзник, который при поддержке императора готов пойти против брата и свергнуть его власть у чепни. Однако полной уверенности в этом тюрке у меня нет.

– Я все понял, господин, – подтвердил я, ведь главная цель моей поездки начала проясняться.

– Не волнуйся, Агапит по дороге обязательно расскажет тебе больше необходимых подробностей. Свое дело этот мальчишка знает, – уверил меня великий логофет и, звучно хлопнув по плечу, добавил. – Удачи тебе, парень!

Мне подвели пегую лошадь, ту самую, на которой я вчера приехал из Цитадели. Настоящей клички кобылы я не знал, поэтому так и стал называть ее Пегая. Лошадь как будто была не против и даже отзывалась мне.

Наш небольшой отряд двинулся в путь. Во главе ехали господин Агапит и друнгарий Леонид. Я пристроился в середину отряда и пустил свою Пегую рядом с черным конем Демира. Мой друг выглядел грустным, и мне показалось, что он не рад предстоящей нам дальней дороге.

– Наконец-то мы вместе с тобой отправляемся на важное задание, – сказал я Демиру по-турецки, чтобы никто из солдат не смог понять нашего с мусульманином разговора.

– Я рад, – как-то вяло отозвался мой друг.

– По твоему голосу этого не скажешь…

– Я не собирался покидать Трапезунд в ближайшее время, – признался мне турок.

– Ирис? – конечно же, я понял причину такого настроения Демира.

– Получается, Гупин, что мы ее бросаем, – горячо заявил мой друг.

– Вовсе нет, ведь монахиня осталась под присмотром твоей матушки.

– Не называй ее так.

– Ладно, не буду, – скрепя сердце, согласился я. – Ирис находится в безопасности, и, поверь мне, наш непредвиденный отъезд только к лучшему.

– Почему? Я вот так не думаю.

– Об этом я и хотел с тобой поговорить, – начал было я, но был вынужден прерваться.

Наш отряд покинул дорогу, тянущуюся по едва пробуждающемуся западному пригороду Трапезунда, и выехал на широкий тракт, где мы сразу подняли лошадей в галоп. С неохотой мне пришлось признать, что разговор с Демиром о господине Дамиане и Ирис придется отложить до первого привала.

Долгожданная мной остановка случилась поздним вечером того же дня. До этого момента мы непрерывно ехали по тракту, живописно тянущемуся вдоль морского скалистого берега Понта Эвксинского. По дороге нам то и дело попадались другие путники: пешие и конные, а также многочисленные повозки и телеги, которые с опаской сторонились военного отряда и неповоротливо пропускали нас вперед.

От целого дня в седле я, нужно признать, довольно сильно утомился. Я не был выдающимся наездником и сроду никогда не проводил на лошади более двух часов подряд. Теперь все мое тело безбожно ныло, и мне казалось, что, достигнув привала, я буду не в состоянии вновь встать на ноги и привычно разогнуть их.

В конце концов мы подъехали к подножию некоего холма, северная сторона которого была сплошь покрыта густыми зарослями лиственного леса, и друнгарий Леонид объявил ночной привал. Я с трудом спешился и мгновенно ощутил резкую боль во всех мышцах.

– Похоже, что ты давно не сидел в седле, – шутливо укорил меня друнгарий Леонид, перепоручая мою лошадь кому-то из своих солдат.

– Мне никогда прежде не приходилось проводить верхом на лошади целый день, – слабовольно пожаловался я.

– Ну, в этом случае ты неплохо справился, и завтра будет легче, – беззаботно пожал плечами Леонид, но я-то прекрасно понимал, что легче мне завтра не станет, ведь за ночь все мои мышцы окончательно задеревенеют и станут болеть намного больше.

На подкошенных ногах я направился к костру, который успели развести опытные солдаты Леонида. Короткий меч, что висел у меня на боку, доставлял в данный момент гораздо больше неудобства, нежели приносил пользы, ведь при каждом шаге он больно ударялся о мою ляжку. Воин из меня получался какой-то хлипкий. Мысленно я решил следовать философии Демира, а именно игнорировать боль, что на поверку оказалось не так уж и просто.

Мой друг присел к костру рядом со мной. На ужин нам досталась сушеная рыба, ячменные лепешки, сыр, финики и кизиловое вино.

– Я должен поговорить с тобой о господине Дамиане, – первым заговорил я с Демиром на его родном языке.

– С чего ты вдруг о нем вспомнил? – неприязненно скривился мусульманин.

– Я встретил его вчера в Цитадели.

– Не может быть!

– Нарочно не придумаешь, – хмыкнул я. – Ко всему прочему господин Дамиан узнал меня и чуть не переломал все ребра.

– Придется мне все-таки обучить тебя как следует работать кулаками, – призадумался мой друг, когда я ждал от него совсем иного ответа.

– Господин Дамиан допытывался у меня о том, где мы спрятали Ирис.

– Ты ведь ему ничего не сказал? – забеспокоился Демир.

– Нет, конечно.

– Раз ты сидишь сейчас здесь вместе со мной, значит, сумел как-то отделаться от надоедливого господина, – предположил мусульманин.

– Можно сказать, что так, – кивнул я, припоминая, как черноволосая кухарка Ирина со всего размаху ударила грозного господина Дамиана бутылкой вина по голове. – Однако вряд ли мне это удастся сделать при нашей с ним следующей встрече.

– Нам есть над чем подумать.

– И еще, Демир, я узнал, что господин Дамиан непросто богатенький сынок высокопоставленного чиновника. Он сам имеет ранг великого аднумиаста и служит под командованием своего дяди, великого доместика.

– Наши дела не очень хороши, да? – на глазах помрачнел Демир.

– Вот я и говорю, удачно сложилось, что мы с тобой покинули Трапезунд и получили немного больше времени, чтобы поразмыслить над тем, как нам действовать дальше.

– Ты ведь не выдашь Ирис?

– И в мыслях такого нет, – уверил я Демира. – Однако господин Дамиан как будто чумной. Боюсь, что он с легкостью прирежет меня в каком-нибудь темном углу, как только я вернусь в Цитадель.

– Я смогу тебя защитить.

– Каким образом, Демир? Станешь моим личным телохранителем и будешь ходить за мной по пятам по всей Цитадели?

– Почему бы и нет? – пошутил мусульманин, прекрасно понимая, что его план никуда не годится. – У тебя есть идея получше?

– Я надеялся, что ты сможешь предложить мне что-то дельное, – честно признался я.

– Я? Но ведь это ты из нас двоих самый головастый, Гупин, – криво усмехнулся Демир, а затем уже со всей серьезностью добавил. – Придется мне первым прирезать господина Дамиана.

– Ты сошел с ума?

– А какой выход у нас есть? – осведомился у меня Демир. – Это вынужденная мера. Ради благополучия Ирис.

– И ты так легко пойдешь на убийство ради одной малознакомой тебе особы?

– Не смей говорить о ней в таком тоне! Я уверен, что всю свою жизнь я ждал именно ее! Ирис предназначена мне свыше!

– Да уж, ты ждал ее все свои долгие шестнадцать лет, – невесело сгримасничал я. – А ты не допускаешь, что господин Дамиан сумеет одолеть тебя в схватке? Или ты можешь оказаться пойманным на месте преступления?

– Тогда история приобретет для нас еще более скверный оборот, – неохотно признал мою правоту Демир.

– Что тогда будет с Ирис? А с твоей матушкой и младшим братом?

– Ты ведь позаботишься о них? Обещай! – крепко схватил меня за руку мусульманин.

– Не сходи с ума, Демир. Ты сам должен позаботиться о своей семье, поэтому ни о каком убийстве господина Дамиана не может быть и речи.

– Тогда какой выход видишь ты?

– Мне нужно будет каким-то образом убедить господина Дамиана в том, что я в истории с Ирис ни при чем, и он ошибся, перепутав меня с кем-то другим.

– И как ты собираешься это сделать? – крайне подозрительно отнесся к моему плану мусульманин.

– Пока не придумал, – признался я.

– Думай лучше, Гупин, пока у тебя имеется на это время. Однако предупреждаю, если ты не выдумаешь ничего получше, то я сражусь с господином Дамианом и обязательно его прикончу, – настаивал на своем Демир, а я-то, глупец, ожидал от него каких-то здравых советов.

Всю ночь мы провели под открытым небом. Благо дождя не случилось, но вот сама ночь выдалась чрезвычайно холодной для этого времени года. Спать нам всем пришлось на твердой льняной подстилке, укрываясь собственными шерстяными хламидами. Если бы не пламя костра, которое всю ночь поддерживал сменяющийся через каждые три часа охранительный караул, то все мы промерзли до костей, а так лишь слегка околели до мяса.

Свернув с рассветом наш временный лагерь, мы двинулись по тропе, идущей между холмов. Как только мы поднялись на один из них, то в отдалении я увидел небольшую, надежно укрепленную крепость с обширным пригородом, стоящую на морском берегу.

– Триполи, – пояснил мне Демир.

– Откуда ты знаешь эти места?

– Когда-то я ездил сюда вместе с отцом.

– Но в те времена ты был ребенком, – удивился я.

– Так или иначе, все мои поездки с отцом я помню очень хорошо. Их, к сожалению, было не так много.

– Тебе сообщили, куда именно мы направляемся?

– Друнгарий сказал, что мы едем на запад, – пояснил Демир и продолжил размышлять вслух. – Если мы едем не в Триполи, то, скорее всего, держим путь в Керасунт.

– Ага, – подтвердил я правильность догадки своего друга.

– Не так и сложно сообразить, – довольно заулыбался Демир.

– Что еще тебе рассказали о нашей поездке? – полюбопытствовал я, пока Агапит с друнгарием Леонидом по-прежнему напряженно о чем-то переговаривались, и весь наш отряд продолжал топтаться на верхушке холма.

– Ничего конкретного, – признался Демир. – Я знаю, что мы едем куда-то на запад, и нам приказано обеспечивать охрану тебе и вон тому высокомерному господину по имени Агапит.

– Он тебе не нравится? – догадался я.

– А ты от него в полном восторге, как я посмотрю, – подшутил надо мной Демир. – Он на самом деле какая-то важная персона? Или больше из себя изображает?

– Похоже, что он по-настоящему важен.

– И ты тоже важная персона?

– Я? Нет! – посмеялся я над предположением Демира. – Не удивляйся, но я здесь в качестве слуги господина Агапита.

– Ты?

– Я.

– Тогда я тебе не завидую, дружище. Он, похоже, на редкость неприятный тип.

– Хочу тебя предупредить, Демир, – доверительно проговорил я. – Не удивляйся ничему, что будет происходить дальше, особенно когда мы достигнем конечной цели нашего путешествия.

– Ясное дело, Гупин, что господин Никита Схоларий нас с тобой не на приятную весеннюю прогулку отправил, да еще и так срочно в канун христианской Пасхи.

Наконец господин Агапит и друнгарий Леонид сумели достигнуть какой-то договоренности, и наш отряд вновь двинулся в путь. Спустившись с холма, мы последовали по узкой тропе, неровно петляющей между рослыми дубами.

– Пытаемся объехать посты, – негромко сообщил своему приятелю рябой солдат, ехавший у меня за спиной.

Из зарослей дубового леса показались двое разведчиков, что были высланы друнгарием Леонидом впереди нашего основного отряда. Новости они привезли тревожные.

– Мы наткнулись на дозорных, – сообщил поджарый мужчина с чуть вытянутым лицом.

– Сколько человек? – требовательно спросил у него друнгарий Леонид.

– Не больше двадцати, – доложил разведчик. – Нам удалось оторваться, но если мы продолжим двигаться дальше по тропе, то рискуем выехать им навстречу.

– Кто они такие? – продолжал расспросы Леонид.

– У дозорных стяг со знаменем Каваситов, – ответствовал разведчик.

– Дело дрянь! – выругался Агапит. – Разворачиваемся и возвращаемся обратно к холмам!

– Тогда мы рискуем не успеть к назначенному времени, – предупредил его друнгарий Леонид.

– Повстречаться с отрядом Каваситов для нас неприемлемо, ведь вступать в бой и привлекать внимание нам запрещено, – с раздражением пояснил Агапит и повторил свой приказ. – Разворачиваемся! Сейчас же!

Солдаты повиновались, однако уехать далеко нам не удалось. Покинув дубовую рощу, мы оказались у подножия близлежащего холма, а на тропе за нашими спинами появилась группа всадников. Похоже было на то, что наш побег провалился, и нам все-таки предстояло встретиться лицом к лицу с людьми Каваситов.

– Я командир дозорного отряда Геннадий Ус[81]! – выкрикнул один из преследовавших нас всадников. – Я служу господину Льву Каваситу!

После этого заявления плотный мужчина с сильно оттопыренными ушами неспешно направил свою лошадь в сторону Агапита, в котором благодаря дорогим доспехам сразу признал главу нашего отряда.

– Мы немного заблудились в холмах, – тоном высокородного и напыщенного господина заявил Агапит.

– Куда же изволил направляться достопочтенный господин? – мгновенно уловил необходимую манеру общения Геннадий Ус, который, очевидно, принял во внимание и то, что его и наш отряды были примерно равны по численности.

– В Керасунт, – ответил Агапит, и я удивился, что он не стал скрывать конечного пункта нашего путешествия.

– Тогда тебе, уважаемый господин, повезло, что ты встретил нас, – хитро улыбнулся Геннадий Ус. – Могу ли я узнать твое благородное имя?

– Меня зовут Алексей Калистрат, – не иначе как на ходу сочинил Агапит. – Я направляюсь в Керасунт, чтобы жениться на своей невесте, благородной даме по имени Поликсения.

– Женитьба – дело хорошее, мой господин, прими мои поздравления, – как-то не очень искренне проговорил командир отряда Каваситов. – Однако ехать в Керасунт тебе следовало по приморскому тракту, что тянется вдоль морского берега, и заночевать в Триполи.

– Этот глупец, – нахально указал Агапит на друнгария Леонида, – утверждал, что знает короткую дорогу, которая идет через холмы. Мне, видишь ли, хочется побыстрее добраться к своей невесте в Керасунт.

– Стало быть, ты, господин, – осклабился Геннадий Ус, – не поехал в Триполи вовсе не потому, что не хотел платить дорожной подати дуке Льву Каваситу.

– Да как ты посмел такое подумать! – наигранно возмутился Агапит.

– В этом случае ты, щедрый господин, не откажешься уплатить положенную за проезд через земли дуки Льва Кавасита подать нам, его вернейшим слугам.

– Конечно же, не откажусь. Я еще и доплачу за твои труды и беспокойства, командир, если ты подскажешь мне безопасную дорогу в Керасунт.

– Самая безопасная дорога, господин, известна всем – тракт вдоль морского берега, – разговорился Геннадий Ус, завидя в руках лже-Алексея Калистрата кошель с деньгами. – Поезжай, благородный господин, по тропе, да не сворачивай в дубовый лес. Так ты доедешь до небольшого поселения, от которого поверни направо. Дорога, что проходит там, и выведет тебя на приморский тракт. Если же ты решишь ехать через холмы или дубовый лес, то без знающего эти места человека снова заплутаешь.

– Благодарю за совет. Именно так я и поступлю, – согласился Агапит и бросил свой кошель в руки командира отряда Каваситов.

Геннадий Ус с жадностью вцепился в деньги, не до конца веря в неожиданную щедрость молодого и высокомерного господина. У самого же Агапита, похоже, не было другой возможности мирно, не вступая в схватку, разъехаться с дозорным отрядом.

Нарочито спокойно и невозмутимо Агапит двинулся вперед в направлении приморского тракта. Приспешники Каваситов принялись торопливо перед ним расступаться. Нашему отряду ничего не оставалось, как последовать примеру своего предводителя. Что мы и сделали в такой же невозмутимой манере.

Какое-то время отряд Геннадия Уса наблюдал за нашими передвижениями, но потом двинулся в противоположную от нас сторону. Когда всадники Каваситов скрылись из вида за первым холмом, наш отряд вновь вернулся на тропу, что вела в дубовую рощу, и упорно продолжил свое путешествие на запад.

Остаток дня мы неспешно ехали сначала по дубовой роще, а потом долго петляли между невысокими холмами. Затем мы заехали в лиственный лес с буйными папоротниковыми зарослями, по которому продолжали двигаться вплоть до самого вечера, более не встретив на своем пути ни единой живой души.

– Ловкий, однако, оказался этот господин Агапит. Я его недооценивал, – заметил мне по-турецки Демир, с усердием начищая свой меч, во время очередного ночного привала.

– Вряд ли великий логофет решит приблизить к себе никчемного человека, – согласился я. – А тебе, Демир, известно, кто такие Каваситы?

– Местное очень богатое семейство, – принялся растолковывать мне мусульманин. – Они властвуют на этой земле, да так успешно, что им даже сам император Василий не указ.

– Разве такое может быть?

– Может, – недобро усмехнулся мой друг. – Дука Лев Кавасит состоит на императорской службе, но на деле он здесь вроде местного царька, управляет всем и всеми, а главное, собирает пошлины с каждого проезжающего. Того, кто не желает платить и едет через леса и холмы, выслеживают его дозорные отряды вроде того, с которым мы сегодня повстречались.

– Утешает хотя бы то, что нам удалось обойтись без кровопролития. Мне показалось, что солдаты Каваситов были не прочь на нас напасть.

– Мы бы с легкостью их одолели, – не сомневался Демир и гордо заявил мне. – Один воин императора стоит двух или даже трех солдат противника.

– Кто же рассчитал такую арифметику?

– Это всем хорошо известно, – невозмутимо подтвердил Демир.

– Теперь и я буду это знать, – со смешком принял я столь неоспоримый аргумент своего друга.

– Филат, – послышался голос друнгария Леонида. – Господин Агапит желает поговорить и ждет тебя у костра.

– Уже иду, – ответил я Леониду, а сам подумал, неужели Агапит наконец-то соизволил мне что-то рассказать.

– А ты, мусульманин, – продолжал Леонид, – заступаешь в ночной караул вместе со мной.

– Слушаюсь, командир, – с готовностью отозвался мой друг.

Я не спеша направился к костру, у которого в полном одиночестве и глубочайшей задумчивости сидел Агапит.

– Ты водишь дружбу с мусульманином? – спросил у меня помощник Никиты Схолария, продолжая крайне сосредоточенно смотреть на пламя костра.

– А что плохого в том, что Демир – мой друг? – возмутился я. – К тому же, если для тебя, господин, имеет значение, то мой друг является христианином.

– Крещеная мартышка? Забавно! – скривился Агапит.

Я сделал над собой изрядное усилие для того, чтобы сдержаться и не ответить Агапиту какой-нибудь колкостью. Уже немного зная этого заносчивого господина, я понимал, что он по непонятной причине в очередной раз подсмеивается надо мной. Однако держать себя в руках мне приходилось не только потому, что Агапит был главой нашего отряда, но и от того, что нам вдвоем предстояло выполнить важное, порученное Никитой Схоларием, задание.

– Великий логофет был недоволен тем, что ты, господин Агапит, не сообщил мне все подробности нашей поездки, – попытался я, хотя бы немного, задеть за живое самолюбие красавца-грека.

– Отец почти всегда мной недоволен, – невозмутимо отреагировал на мой выпад Агапит.

– Твой отец? – тупо переспросил я.

– Великий логофет Никита Схоларий – мой отец. Ты об этом не знал, да? – криво усмехнулся Агапит.

– Не знал, – подтвердил я, присаживаясь поближе к костру.

– Мы не кричим об этом на Майдане, поэтому мало кому известно о нашем родстве.

– Но вы совсем не похожи друг на друга, – вырвалось у меня, и я поспешил добавить, – внешне.

– Да ты, как я посмотрю, знаток в вопросах внешности, – вновь принялся подкалывать меня Агапит. – Ладно, перейдем к делу. Перво-наперво прекрати общение со своим мусульманином. Не понимаю, зачем вообще Леониду вздумалось тащить язычника вместе с нами.

– Возможно потому что…– начал было я отвечать Агапиту, но тот меня перебил.

– И перестань постоянно трындеть с ним по-турецки.

– Я учту твое пожелание, господин…

– Скажи, а ты и с моим отцом так же дерзко разговариваешь, как со мной сейчас? И ему это нравится, да? А я-то не пойму, отчего он так к тебе неравнодушен? Может быть, между вами есть кое-что еще, о чем я не знаю, а?

– Я принимаю к сведению все твои замечания, господин, – начиная закипать от возмущения, проглотил я недвусмысленный намек Агапита.

– Кстати, ты не забыл, что на все время поездки становишься моим самым послушным и услужливым слугой, который только может быть?

– Господин Никита Схоларий дал понять, что я должен изображать твоего слугу, господин Агапит, причем в тех случаях, когда это будет необходимо.

– Ну тебе ведь нужно потренироваться. Принеси-ка мне… – с издевкой начал было сын Никиты Схолария.

– Считай, господин, что я уже достаточно натренирован для подобной работы. Ты хочешь сообщить мне что-то еще? – вызывающе грубо прервал я Агапита.

– Остальное из того, что я тебе скажу, должны знать исключительно мы двое, тебе понятно? – мгновенно стал очень серьезным сын великого логофета. – Надеюсь, что ты умеешь держать язык за зубами и не побежишь рассказывать обо всем услышанном своему смуглому дружку.

– Вообще-то, я не болтлив, – насупился я, сказав не совсем правду.

– Отрадно слышать, – опять скривил свой красивый рот Агапит. – Итак, мы едем на встречу с Авшаром, младшим братом бея Давлета, что происходит из дрянного рода туркоманских кочевников под названием чепни.

– Языку которого меня и обучали всю прошлую зиму, – уточнил я для самого себя.

– Так вот, бей Давлет заправляет в Керасунте, – поведал мне Агапит.

– Разве там правит не император Василий? – удивился я. – Насколько мне известно, Керасунт является территорией Трапезундской империи.

– Ах, ты же пришлый и толком ничего не знаешь, – снисходительно махнул на меня рукой красавец Агапит. – Если смотреть на официальную карту, то Керасунт в самом деле входит в состав Трапезундской империи. Однако подлинное положение дел таково, что там командуют чепни во главе с беем Давлетом. Этот тюрок настолько обнаглел, что даже посмел требовать от императора Василия ежегодную плату за свой милостивый отказ вторгаться глубже в восточные владения империи.

– Император Василий платит бею Давлету дань?

– Василевс заплатил наглецу лишь однажды, а именно два года назад, – поведал мне Агапит. – Если верить донесениям наших шпионов, то бей Давлет собирает людей и готовится к военному походу. Однако куда именно он намеривается направить свои силы, мы точно не знаем. Раздор, который есть в этой скверной семейке между беем Давлетом и его младшим братом, нам на руку. Я надеюсь, что Авшар нынче же сообщит мне точные сведения относительно планов своего братца на это лето. Кроме того, было неплохо, если за то время, что мы с ним не виделись, он наконец-то осмелел и на деле, а не на словах, вознамерился лишить власти своего честолюбивого родственника.

– А если Авшару ничего не известно о планах бея Давлета? – предположил я.

– Вряд ли, – прищурился Агапит. – Они все же братья и живут на одной земле. Если один из них собирается в военный поход, то другой обязательно будет об этом знать.

– Получается, что мы направляемся на встречу с Авшаром?

– Да, и его брат не должен об этом узнать.

– А Авшар не может обмануть нас и заманить в ловушку? – дал я вдоволь разыграться своей фантазии.

– Тюрок клянется своим мусульманским Богом, что стремится к союзу с Трапезундом и ищет поддержки императора Василия. Хотя кто поймет этих мусульман, полностью доверять им никогда нельзя. Что же касается твоего задания, то тебе предстоит узнать, что именно замышляет Авшар. Нам важно удостовериться в том, не обманываемся ли мы, слепо доверяя тюрку и посылая ему золото на подготовку мятежа против брата.

– И каким образом я должен об этом узнать? – изумленно уставился я на Агапита.

– Твоя забота, – наигранно равнодушно заявил мне сын Никиты Схолария. – Отец сказал, что ты сообразительный парень и сам поймешь, что и как тебе делать. Хотя сейчас, глядя на тебя, я как-то очень сомневаюсь в твоих способностях.

– Что еще я должен знать, господин? – спросил я у Агапита, пытаясь осмыслить всю сложность предстоящего мне задания.

– Обо всем важном или о том, что тебе покажется таковым, ты должен докладывать лично мне.

– Конечно.

– Даже друнгарий Леонид не в курсе всех наших планов, – предостерег меня Агапит, а потом, хитро ухмыльнувшись, повторил свой прежний приказ. – Слуга, принеси-ка мне вина!

Я решил, что сейчас не самое подходящее время для того, чтобы начинать снова пререкаться с Агапитом. Взяв бурдюк с вином, что лежал на земле в нескольких шагах от меня, я бросил его в руки сына Никиты Схолария. Тот ловко поймал затребованное вино и довольно засмеялся.

– И запомни, – бросил мне вдогонку Агапит, – личный слуга должен всегда находиться при своем господине на тот случай, если у того возникнут какие-либо желания. Поэтому тебе следует спать рядом со мной и ехать завтра не около своего драгоценного мусульманина, а у меня за спиной. Тебе все ясно?

Так я понял, что игра началась.

Глава 14. Хитрый брат

Прекрасное лицо Элени с искрящимися нежностью глазами медленно приближалось к моему, и я ощутил прикосновение ее мягких теплых губ. Приятная иллюзия была разрушена в один миг грубым толчком в спину. Я тотчас же проснулся.

Наш временный лагерь пришел в движение, и я был последним, кто продолжал лежать, укутавшись в свою серую хламиду, у давно потухшего костра. Долго предаваться приятным мыслям об Элени мне не дали. Менее чем через четверть часа наш отряд двинулся в путь.

Я ехал на Пегой за спиной у Агапита, беспрекословно выполняя наш с ним вчерашний уговор. С самого утра сын Никиты Схолария не сказал мне ни слова, и я благодарил Бога за то, что сегодня у него нашлись заботы поважнее, нежели бросать в меня очередную порцию своих язвительных шуточек.

Признаюсь, что в последние дни Агапит несколько раз сумел меня удивить. Оказалось, что привыкший к исключительному комфорту и непомерной роскоши мужчина легко переносил все трудности нашего путешествия. Наравне со всеми он спал на жесткой льняной подстилке, правда, обернувшись своей дорогой и добротно сшитой хламидой, а также без лишних возражений поедал простую солдатскую пищу, которая даже мне казалась пресной и почти безвкусной. Из прежних привычек у Агапита осталась лишь излишняя озабоченность собственным внешним видом. Так, поутру он тщетно пытался расчесать свои длинные, прежде непременно уложенные ровными изящными кудрями, а нынче изрядно спутавшиеся волосы, но быстро отказался от бесполезного занятия, собрав свою пышную гриву в конский хвост на затылке.

Наш отряд принялся кружить между холмами будто бы в поисках какого-то определенного места. Ровно в полдень, взобравшись на высокий, покрытый буйной весенней зеленью холм, мы остановились. Перед нами открылась чудесная панорама с видом на реку, изгибающуюся у подножия холма, лесной массив, что тянулся в южном направлении, и равнину, которая уходила далеко на север и только у самого горизонта переходила в невысокие скалистые горы.

– Мы на месте, – объявил Агапит.

– Ты уверен? – переспросил друнгарий Леонид, однако в его голосе я не услышал большого сомнения.

– Да, – подтвердил сын Никиты Схолария и отдал распоряжение. – Друнгарий, устанавливай стяг и будем ждать.

Леонид достал из своей сумки аккуратно свернутое в рулон ярко-красное полотно и, тщательно расправив, надежно прикрепил его к древку своего копья. Затем мужчина проехал немного вперед и воткнул самодельный стяг в землю. Красное полотнище начало порывисто развеваться на ветру, а мы продолжили сидеть верхом на лошадях до тех пор, пока из леса по другую сторону реки не показалось пятеро всадников. Они быстро перешли реку вброд и тут же направились в нашу сторону, легко пустив своих лошадей вверх по холму.

– Начинается, – почти беззвучно проговорил Агапит, обращаясь то ли ко мне, то ли к самому себе.

К нам подъехало пятеро всадников на каких-то очень некрасивых, малорослых и коротконогих лошадях темно-рыжего окраса с узкими мордами. Сами тюрки оказались вооружены изогнутыми мечами и одеты в яркие разноцветные кафтаны. Приблизившись к нам, всадники остановились, а вперед выехал лишь один из них – мужчина с длинными черными усами, которые свисали ему чуть ли не до самых плеч.

– Приветствую тебя, господин Агапит! – проговорил туркоман, слегка коверкая греческие слова. – Мы прибыли сюда по приказу Авшара, чтобы встретить и сопроводить тебя в лагерь.

– Рад видеть тебя, Джет[82], – важно отвечал Агапит, и я понял, что эти двое неплохо знают друг друга. – Все ли благополучно у моего драгоценного друга Авшара?

– Благословение Аллаху, Авшар находится в полном здравии и с нетерпением ждет встречи с тобой, – проговорил Джет, склонив свою голову в почтительном поклоне.

Мы последовали за нашими провожатыми и, лихо спустившись с холма, без каких-либо затруднений пересекли мелководье извилистой реки. Неспешно въехав в лес, в скором времени мы оказались на огромного размера поляне, которая со всех сторон была надежно сокрыта зарослями густого леса.

В центре поляны я увидел огромный шатер алого цвета, что был украшен золотыми звездами и полумесяцем на макушке. Перед входом в шатер нас встречал Авшар.

С неподдельным интересом я принялся разглядывать тюрка. На вид он был ровесником Агапита, а значит, ему должно было быть чуть больше двадцати лет от роду. Авшар был одет в длинный кафтан золотистого цвета, отделанный богатой меховой оторочкой, и подпоясан широким поясом, из-под которого выглядывала рукоять инкрустированного драгоценными камнями клинка.

– Агапит, мой друг! – выступил навстречу сыну Никиты Схолария туркоман, гостеприимно раскрывая ему свои объятия. – Как дорога? Надеюсь, ты добрался без происшествий?

По-гречески Авшар говорил удивительно чисто и почти без акцента. Не иначе как его с малых лет обучали моему родному языку.

Агапит спешился и, бросив мне поводья своей лошади, поспешил якобы по-дружески обнять за плечи тюрка.

– Благодарю тебя, дорогой Авшар, добрался я благополучно, – ответил Агапит таким сладким голосом, что если бы я не знал правды, то никогда не заподозрил его во лжи.

– Рад слышать, – похлопал туркоман своего гостя по плечу. – Желаешь отдохнуть и перекусить с дороги?

– Желаю, очень желаю, – подтвердил Агапит. – Позаботишься о моих людях и лошадях?

– Конечно, мои слуги проследят, чтобы твои люди ни в чем не нуждались, – уверил Авшар, и мужчины без дальнейшего промедления скрылись внутри огромного шатра.

Никто из слуг Авшара не говорил по-гречески. Однако при помощи жестов они показали, куда нам следует отвести лошадей. И если наш отряд во главе с друнгарием Леонидом разместили в самом дальнем углу лесной поляны, то меня с серым конем Агапита и моей Пегой отправили в противоположенное направление. А именно туда, где на длинной привязи уже паслось три дюжины темно-рыжих коротконогих лошадей.

Я принялся за дело. Благо мое общение с конюхом Агваном не прошло даром, и я достаточно ловко научился как седлать, так и расседлывать лошадей. В то же самое время я старался оглядеться вокруг. Так, помимо шатра бея я насчитал еще три шатра размером поменьше. Рядом с каждым из них сидели воины и слуги Авшара, среди которых я, однако, не приметил ни единой женщины.

Невооруженным глазом было видно, что люди Авшара, кто открыто, а кто искоса, посматривали в мою сторону. Наконец двое тюрок решились приблизиться ко мне, с любопытством наблюдая за тем, как я с помощью шершавой щетки тщательно начищаю бока серому коню Агапита. Как я узнал позже, подобный уход за лошадьми чепни не практиковали и смотрели на меня в тот момент, пожалуй, как на необычную и удивительную забаву.

– Красивый конь у твой господин, – на ломанном греческом языке проговорил один из мужчин, а именно тот, что был постарше и со шрамом во всю левую щеку. – Сколько твой господин платить за конь?

– Конь господина Агапита и вправду замечательный, – принялся я четко проговаривать слова, чтобы туркоман мог хорошо меня понимать. – Однако цены лошади, добрый господин, я не знаю. Полагаю, что для моего хозяина этот конь бесценен.

– Все есть цена, – заметил мой собеседник, очевидно, имея в виду, что все в нашей жизни покупается и продается, если суметь дать правильную цену.

– Твоя правда, господин, но цены лошади я не знаю, – покорно повторил я.

– Господин велит щекотать его конь? У тебя нет другой работа для господин? – осведомился у меня любопытный тюрок.

– Мой господин привык нагружать меня работой. Сегодня он приказал мне щекотать двух этих лошадей, – указал я на серого коня Агапита и свою Пегую.

Шутка получалась отменная, но вот только туркоман никоим образом не был в состоянии ее оценить.

– Хороший господин. Правильно. Надо заставлять слуга всегда работать, но надо кормить тоже.

– Я успел проголодаться, – заметил я, ведь голоден я в годы своей молодости был почти всегда.

– Тогда сядь и ешь как мы, – пригласил меня перекусить тюрок.

Оставив наших лошадей на привязи вместе с теми, что принадлежали Авшару, я последовал за двумя туркоманами и оказался у костра, на котором жарилась какая-то очень крупная дичь. Усевшись на корточки в подражание пяти тюркам, что находились здесь же у костра, я получил от мужчины со шрамом на лице небольшой кусок птичьей грудки. На мой вкус мясо было сильно пережарено, поэтому как я ни пытался, так и не смог определить, что за дичь я съел.

– Есть сейчас война у твой главный господин? – продолжил общаться со мной разговорчивый тюрок, имея в виду, ведет ли в настоящее время какую-либо войну мой император.

– Нет, господин. Император Трапезунда почитает мир, – отвечал я, обгладывая очередную косточку.

– Главный господин должен всегда иметь война. Если сильный враг, тогда иметь мир, – в переводе на человеческий язык это означало, что сильный владыка должен был постоянно вести войны и быть в мире исключительно с сильным противником.

– И много войн имелось на твоем веку? – спросил я, невольно задержав взгляд на шраме, что был оставлен на левой щеке мужчины кем-то из его врагов.

– Много и будет много, много, – отвечал мне тюркский воин, смачно вытирая жирные руки о полу своего изрядно перепачканного кафтана.

– И что же главное в войне, храбрый господин?

– Взять противника вдруг, – получалось, что самое важное, по мнению моего собеседника, было застигнуть противника врасплох.

– Вот как?

– Ягмыр[83], – и туркоман гордо указал на себя. – Всегда вдруг.

Почти бесшумно у костра появился Джет, тот самый тюрок с длинными черными усами, что встретил наш отряд на холме и сопроводил в лагерь Авшара.

– Твой господин, – обратился ко мне Джет по-гречески, – приказал приготовить его лошадь. Мы отправляемся на охоту.

– Слушаюсь, – с наигранной готовностью ответил я.

– Твой господин также желает, чтобы ты поехал вместе с ним, поэтому оседлай и свою лошадь тоже.

Приказ Агапита был выполнен мной очень быстро, и я уже несколько минут стоял у входа в большой шатер бок о бок с людьми Авшара, что держали под уздцы несколько рыжих коротконогих лошадей. Ожидание затягивалось, и я с невинным взором всматривался в людей вокруг себя, не забывая при этом прислушиваться к их разговорам.

– Наш Авшар не такой, как его брат. Только и знает, что по охотам разъезжать, когда о битвах и знатной добыче думать надо, – долетели до меня слова одного из туркоманских воинов, что стоял со своим товарищем прямо передо мной и вел разговор на родном языке.

– Бей Давлет никогда не обижал брата и обязательно выделит ему долю добычи в предстоящем походе, – уверил своего приятеля второй воин.

– Пока мы тут греков развлекаем, бей приберет к своим рукам все самые ценные богатства, и нам от военной добычи достанутся только малые крохи, – заметил первый и с подозрительным прищуром посмотрел на меня, видимо, с целью убедиться, что я из его речи ничего не понял.

Я же, в свою очередь, продолжал чесать за ухом у коня Агапита и насвистывать себе под нос какую-то маловразумительную мелодию.

– До чего же мерзкие у этих греческих ублюдков рожи, – сплюнул тюрок в сторону и отвернулся, окончательно утвердившись в моей полной бестолковости.

Из шатра появились долгожданные господа: Авшар в сопровождении Агапита. Мужчины находились в приподнятом настроении, беспрестанно смеялись и шутили. Кажется, в компании друг друга им было очень даже неплохо.

Агапит смерил меня высокомерным взглядом и тут же ловко взобрался на своего серого коня. Принимая из моих рук кожаные поводья, он шепнул мне:

– Держись за мной.

Я взобрался на Пегую и двинулся следом за Агапитом. Желающих принять участие в охоте выстроилась целая колонна. Здесь были конные воины Авшара, кто-то из его приближенных, а также с десяток пеших слуг. Заметил я и друнгария Леонида, который вместе с пятью нашими солдатами примкнул к середине длинного шествия.

Мы пересекли лес и выехали к реке. Той самой, что несколькими часами ранее была перейдена нами вброд. Повернув на север, мы неспешно проехали несколько десятков метров по бескрайнему равнинному участку земли, после чего остановились, и Авшар громко высказал свое предложение:

– Дорогой друг Агапит, устроим небольшое соревнование, чтобы добавить интереса и азарта нашей охоте.

– С радостью, – отозвался сын великого логофета. – Что ты предлагаешь?

Туркоман взмахнул рукой, и перед ним появились двое его слуг, каждый из которых держал на руке по одной ловчей птице.

– На правах гостя выбирай своего охотника: сокол или ястреб?

Агапит приблизился к птицам, мирно сидящим в чудных кожаных колпачках, полностью закрывающих им глаза, внимательно присмотрелся и с видом опытного охотника сделал свой выбор:

– Сокол.

Кажущимися вполне привычными движениями сын Никиты Схолария натянул толстую кожаную перчатку и посадил выбранную им птицу с темно-коричневой пятнистой расцветкой на свою левую руку. Едва слышно звякнул маленький серебряный бубенчик, что был привязан к правой лапе птицы.

Авшар одобрительно хлопнул в ладоши:

– Отличный выбор, друг мой!

Не желая более медлить, тюрок подал сигнал, и несколько человек с длинными шестами двинулись по равнине врассыпную, издавая странные кричащие звуки и беспрестанно орудуя в траве своими необычными палками. В это время Агапит снял кожаную шапочку с головы сокола и, дав птице немного оглядеться вокруг, поднял ее вверх, легким толчком отправляя в небо.

Сокол взвился над нашими головами. Стремительно набрав высоту, он начал парить над огромной равниной. Загадочные действия слуг Авшара вскоре дали свои результаты. Какая-то крупная птица, издав истошный вопль, грузно побежала от своих преследователей по земле и через несколько мгновений взлетела.

– Дрофа! – воскликнул Авшар, с азартом наблюдая за начавшейся соколиной охотой.

Сокол, заметив дрофу, резко спикировал на свою жертву, да так резво, что на нас с неба полетели целые клочья рыжих перьев. Следующим заходом хищная птица намертво вцепилась в дрофу, которая была в несколько раз больше самого охотника, и, сливаясь с ней в каком-то жутком и одновременно завораживающем танце, потащила свою жертву вниз. Расцепив когти только у самой земли, сокол выпустил дрофу, и она всем телом упала на землю. Однако дрофа не погибла. Птица встала на ноги и, распушив свои рыжие перья, приготовилась к отражению новой атаки. Сокол, успев опуститься на землю, встал напротив своей жертвы, которая с диким криком бросилась на него. Доли секунды – и сокол впился когтями в горло дрофы, которая, находясь в агонии, еще немного сопротивлялась, но быстро обмякла и перестала двигаться.

Агапит пришпорил своего коня и бросился к соколу с его добычей. Спешившись, он победоносно поднял ловчую птицу на своей левой руке, а подоспевшие люди Авшара, подобрали с земли мертвую дрофу.

– Поздравляю, мой друг! Первая победа за тобой! – с завистью проговорил Авшар, неторопливо подъезжая к Агапиту.

На руке у тюрка сидел ястреб: серая птица со светлой грудью в отчетливую поперечную рябь.

– Мой черед! – воскликнул Авшар и выпустил ястреба в небо.

Агапит поравнялся со мной, продолжая все так же гордо держать на своей руке сокола в щегольском колпачке, и едва слышно спросил:

– Тебе уже есть, что мне сообщить?

– Твоя птица великолепна, господин! – не сдержал я своего искреннего восхищения, впервые воочию наблюдая за соколиной охотой.

– Я подразумеваю иное. Есть ли тебе что доложить мне относительно нашего дела? – жестко осадил меня Агапит.

– Нет, господин, – решил повременить я до вечера, тем более что узнать что-то важное мне пока так и не удалось.

Агапит скривился, а потом неспешно направил свою лошадь к Авшару, что пристально смотрел в небо. Его ястреб лишь единожды вяло атаковал несчастную перепелку и после этого, потеряв к ней интерес, продолжил неподвижно висеть над равниной.

– Думаю, что твой ястреб слишком сыт, – участливо заметил Агапит с выражением явного превосходства на лице.

Туркоман, не скрывая своего разочарования и даже гнева, несколько раз грубо выругался на своем родном языке, а затем приказал ловчему:

– Сверни шею этой безмозглой птице!

Опомнившись через несколько минут, туркоман, как ни в чем не бывало, продолжил разговаривать с Агапитом по-гречески вполне дружелюбным тоном:

– Все для того, чтобы принести радость моему дорогому гостю!

– Благодарю, Авшар, твой сокол доставил мне огромное удовольствие.

– На этом позволь завершить развлечение охотой и перейти к следующему, намного более приятному времяпрепровождению, – и Авшар дал своим людям команду о возвращении в лагерь.

Соколиная охота, хотя и завершилась как-то слишком быстро, произвела на меня неизгладимое впечатление. Мне хотелось вновь увидеть, как стремительный сокол взмывает в небо и с невероятной скоростью настигает свою добычу. Однако из-за неудачи с ястребом Авшар был расстроен и, судя по всему, намеревался как можно скорее покинуть место своего поражения.

К нашему возвращению в шатре Авшара был приготовлен праздничный ужин. В этот раз по приказу Агапита я должен был прислуживать ему за столом.

– Он чудно исполняет все мои прихоти, – в который раз двусмысленно выразился на мой счет Агапит. – Столь безотказного слугу найти нынче не так просто.

Авшар развязно загоготал, словно оценил шутку Агапита и нашел ее удачной. После этого он едва слышно заметил кому-то из приближенных на своем родном языке:

– Посмотри-ка, у этого грека есть даже мальчик для его грязных прихотей.

В соответствии с отведенной мне ролью я не мог ничем ответить на уничижительную реплику Агапита и лишь смиренно последовал в шатер, выполняя волю своего временного господина. Внутри шатра на устланном коврами полу я увидел длинный и очень низкий стол, который был уставлен самыми разнообразными кушаньями и яствами. От аппетитного запаха мяса и специй у меня начало сводить желудок, поэтому я мужественно решил, что не стану глазеть на богатую господскую трапезу.

Авшар и его гости уселись вокруг стола прямо на пол. Начались разговоры, в основном о всяких пустяках, не имеющих никакого отношения к Трапезунду. К примеру, Авшар с воодушевлением рассказывал о том, какого чудного жеребенка понесла в прошлом месяце его любимая кобыла и только, между прочим, упомянул о том, что взял себе третью жену. Другие знатные чепни обсуждали лошадей и охотничьих собак, некоего ловкого стрелка по имени Мурад, который точно попадает в яблоко с расстояния в сто двадцать шагов, а также упомянули о каком-то удивительном заморском мече, что купил некий Саббат у одного вороватого торговца из Сирии. Я же продолжал стоять за спиной у Агапита и исправно подливать в его бокал вино, от которого, как мне показалось, он успел слишком быстро захмелеть.

– Хочу поговорить с тобой наедине, мой дорогой Агапит, – громогласно объявил Авшар и поморщился, одним залпом выпив какой-то прозрачный, но ядреный напиток.

Туркоманы, услышав приказ своего господина, принялись вставать со своих мест и неспешно потянулись к выходу из шатра.

– Своего мальчика тоже можешь отпустить. Уверяю, что он тебе сейчас будет без надобности, – с наглой ухмылкой проговорил Авшар, на что сын Никиты Схолария лениво махнул мне рукой, и я с быстрым поклоном покинул шатер.

Я был раздосадован. Мне хотелось остаться внутри и услышать, что скажет Агапиту брат бея Давлета. Однако меня, как и всех остальных, бесцеремонно выставили из шатра. Я надеялся, что Агапит, хотя и был пьян, все еще оставался в состоянии воспринять то, что собирался поведать ему тюрок.

Смеркалось. Я присел у ближайшего костра, где ужинало с десяток солдат Авшара. Один из них грубо сунул мне хлебную лепешку и кружку какой-то коричневой жижи, которую я предпочел даже не пробовать.

Тюрки у костра бросали на меня свои пренебрежительные колючие взгляды и не сразу вернулись к прежним разговорам. Я тихо сидел и безропотно слушал, как люди Авшара говорили о своих семьях и некоем, предстоящем им вскорости, военном походе.

Я припомнил, что двое солдат у шатра Авшара также упоминали некий поход. Впрочем, это были лишь слова. Единственное по-настоящему важное, узнанное мной из разговоров рядовых тюрок, было то, что бей Давлет и Авшар не находятся в ссоре, как полагали Никита Схоларий и Агапит.

На туркоманский лагерь успела спуститься ночь, когда из темного леса к шатру, что был установлен прямо напротив нашего костра, выехало шестеро всадников. Все они были в доспехах и хорошо вооружены. Самый крупный из них спешился и заговорил с длинноусым Джетом.

Я понял, что, сидя на одном месте, не смогу узнать ничего стоящего. Каким-то образом мне следовало подобраться поближе к шатру и разузнать, что за новый воин появился в лагере Авшара, и о чем он теперь напряженно разговаривал с Джетом.

– Куда ты ходить? – внезапно опустилась на мое плечо тяжелая рука Ягмыра, который возник будто из сумрака за моей спиной.

– Мне нужно облегчиться, – мгновенно сообразил я и начал характерно переминаться с ноги на ногу.

– Лес! – отпуская мое плечо, показал тюрок на черные заросли ближайшего кустарника, а у меня начали закрадываться подозрения в том, что Ягмыр мог быть приставлен для того, чтобы следить за мной.

Неторопливо я направился в сторону, указанную туркоманом. Однако стоило мне скрыться за первым кустом самшита, как я принялся с осторожностью пробираться сквозь лесные заросли по направлению к шатру, у которого по-прежнему стояли Джет и загадочный новоприбывший в лагерь Авшара воин.

Риск того, что чепни обнаружат меня, был велик. Успокаивал я себя исключительно тем, что на моей стороне была непроглядная темень ночи. К тому же в случае моего обнаружения, я всегда мог прикинуться недотепой, что в силу своей глупости забрел куда-то не туда. О том поверили бы такому объяснению тюрки или нет, я решил даже не думать.

Оставаясь никем не замеченным, мне удалось подобраться к шатру и притаиться в его могучей тени. Стараясь не делать никаких резких движений, я лег на землю ничком и, полностью слившись с темным полотнищем шатра, замер в неподвижности.

Я прислушался. До меня начали доноситься слова из беседы Джета и второго, недавно прибывшего в лагерь Авшара, тюрка.

– Им недолго осталось есть наш хлеб, – изрек незнакомый мне тюрок.

– Давно пора расправиться с погаными греками, и в особенности с тем волосатым, надменным ублюдком, что посмел сегодня на охоте прилюдно унизить Авшара, – сердито вторил незнакомцу длинноусый Джет.

– Где же Авшар? Он что-то не торопится…

– Все ведет задушевные беседы с мерзким греком.

– Неверный снова привез Авшару золото?

– Нет, только серебро и не в пример прошлому году в несколько раз меньше.

– Ну вот, Авшар идет к нам, – заметно оживился новоприбывший воин.

– Арслан[84], – услышал я голос Авшара, – ты прибыл с известиями от брата?

– Бей Давлет шлет тебе свое братское приветствие и строжайшее повеление, – почтительно отвечал воин, которого звали Арсланом.

– Идем в шатер. Там ты мне подробно обо всем расскажешь, – приказал Авшар немного усталым голосом.

Чепни скрылись в шатре, и я перестал их слышать. Недолго думая, я решил рискнуть и вытащил свой острый нож из дамасской стали, что теперь прятал в голенище сапога, ведь простой слуга не мог позволить себе иметь такого дорогого оружия. С молитвой к Всевышнему на устах я аккуратно надрезал ткань шатра. Плотный материал поддался удивительно легко и на мое счастье беззвучно. Через одно мгновение я вновь мог слышать речь тюрок, отчетливо разбирая каждое их слово.

– И какой же приказ шлет мне мой брат? – спросил Авшар у Арслана.

– Достопочтенный бей Давлет повелевает тебе, Авшар, убить всех греков, что прибыли к тебе для переговоров, – передал жестокое распоряжение посланник Арслан.

– Он так решил? – с явным неудовольствием переспросил Авшар и язвительно добавил. – В прошлом году эти же самые греки моего брата не смущали. В особенности его радовало, когда они привезли мне золото.

– Ты знаешь, что в этом году бей собирается в поход на Трапезунд. Он подчинит себе гордого греческого правителя и разграбит его город.

– Выходит, брат твердо решил напасть на Трапезунд и его более не одолевают прежние сомнения?

– Бей Давлет принял окончательное решение и уже призвал под свои знамена всех верных ему союзников.

– И когда именно мой брат собирается отправиться в поход? Я остерегаюсь, не обнаружим ли мы свои планы, если греческие посланцы вовремя не вернутся обратно?

– Да ты, как-то излишне печешься о судьбах поганых греков, – с нотками подозрительности заметил Арслан. – Не просто так, значит, бей сомневается в тебе и остерегается предательства.

– Никогда! – крайне эмоционально воскликнул Авшар. – Я клянусь Аллахом, что такого не произойдет никогда! Я принес клятву верности своему брату и буду свято чтить ее до конца своих дней!

– Что ты пообещал неверным?

– Только то, что велел мне мой брат, – с покорностью в голосе отвечал Авшар. – Я сказал их главному греку по имени Агапит, что бей Давлет и в мыслях не имеет идти на Трапезунд, а собирается объединиться с ак-куйунлу[85] и совершить набег на грузинские земли.

– А то, что ты намереваешься свергнуть брата, говорил?

– Так велел мне сам бей Давлет, – испуганно принялся оправдываться Авшар. – Все золото и серебро, что греки привозят мне на подготовку лже-мятежа, я исправно отсылаю брату и не оставляю себе ни единой монеты.

– И что же, грек поверил твоим словам?

– Не знаю. К вечеру он был настолько пьян, что соображал с трудом, – замялся Авшар, а я мысленно обругал Агапита всеми срамными выражениями, которые только знал. – Итак, по воле брата я должен буду перебить всех греческих посланцев из Трапезунда?

– Таков приказ нашего бея. После того как выполнишь его, тебе надлежит с оставшимися при тебе людьми явиться к брату и присоединиться к его непобедимому войску.

– Я все понял и в точности исполню приказ брата, – согласился Авшар. – Однако давай отложим расправу над неверными до завтрашнего утра. Я жутко устал, развлекая этого болтливого грека. К тому же будет неплохо допросить его, когда он будет пребывать в трезвом состоянии, ведь он может знать много полезного, что пригодится нам при взятии Трапезунда.

– Завтра так завтра. Я и сам провел весь день в седле и не откажусь от хорошего ужина и сна, – согласился Арслан.

– Мой дом – твой дом, моя пища – твоя пища, – заверил Авшар посланца своего брата.

– Приставим к грекам охрану, – впервые подал голос Джет. – Никуда они от нас ночью не денутся.

– Много людей приехало вместе с главным греком? – осведомился Арслан.

– Тринадцать солдат и один малахольный мальчишка, – пояснил Джет.

– Урод-то ему зачем? – удивился посланник бея Давлета.

– Кто его знает. По мне, так все греки настоящие извращенцы, – дал свое объяснение моему присутствию в свите Агапита Авшар.

Я выдохнул. Похоже, что мне удалось узнать по-настоящему важный секрет, ради которого Никита Схоларий и отправил меня в стан к туркоманам. Теперь мне оставалось незаметно ускользнуть со своего шпионского поста и разыскать Агапита. Даст бог, он будет в состоянии выслушать меня и продумать план наших дальнейших действий.

Времени оставалось не так много, ведь на рассвете нас всех должны были перебить. С ужасом я осознал, что на кон были поставлены не только жизни солдат нашего отряда, но и будущее Трапезундской империи. Мне следовало спешить.


Глава 15. В бегах

Я вошел в шатер и увидел Агапита. Словно магометанский султан, сын Никиты Схолария полулежал на возвышении, устроенном из ярких покрывал и подушек, неторопливо вдыхая в себя дым, исходящий из длинной курительной трубки. Слева от него неподвижно лежала какая-то девушка. Сверху донизу она была так укутана покрывалом, что я смог разглядеть только небольшую часть ее смуглого лица и разбросанные по подушкам толстые, сплетенные в тугие косы черные волосы.

От увиденной сцены я смешался. Остановившись в нерешительности, я не знал, как мне следует поступить, ведь догадаться о причинах присутствия девушки в постели у Агапита было несложно.

Агапит, увидев мое изумленное лицо, весело рассмеялся и отложил свою длинную трубку в сторону.

– У меня тут гостья, – ухмыляясь, заговорил сын великого логофета. – Но ты не смущайся, она немного притомилась и уже отдыхает.

К моему удивлению, Агапит оказался одетым и полностью трезвым. Я быстро сообразил, что он более чем искусно ведет свою игру и я, по всей видимости, так же, как и Авшар, попался на его уловку.

– Не стой с таким лицом. Проходи и садись, – с легким раздражением в голосе предложил мне Агапит. – Выпьешь вина? Ты какой-то бледный и напряженный.

Я кивнул и присел на пушистую серую шкуру напротив Агапита. Сын Никиты Схолария любезно подал мне чашу с вином, и я, сделав глоток, ощутил во рту терпкий и немного вяжущий вкус напитка.

– Так лучше? – проявил Агапит совсем несвойственную для него заботу.

– У меня есть важные новости, – наконец заговорил я. – И должен признаться, что они не самые приятные.

– Говори, – мгновенно утратил свой игривый тон сын Никиты Схолария.

Собираясь с мыслями, я ненароком окинул взглядом туркоманскую девицу. Агапит, уловив это мое движение, самоуверенно заявил:

– На сию милую особу тебе не стоит обращать внимания. Она спит и видит чудесные сны.

С этими словами сын Никиты Схолария продемонстрировал мне стеклянный флакончик с полупрозрачной жидкостью, в котором, должно быть, находилось снотворное. А это могло означать только одно: Агапит намеренно усыпил туркоманку.

– Я узнал, что Авшар не наш союзник. Он действует заодно со своим братом, беем Давлетом, который намеривается напасть на Трапезунд, – на одном дыхании выпалил я.

– Рассказывай все спокойно и по порядку, – наморщил свой идеально ровный лоб Агапит.

Следуя приказу, я изложил сыну Никиты Схолария сначала содержание разговора Авшара с воином бея Давлета по имени Арслан, стараясь перевести каждую произнесенную тюрками фразу на греческий язык точно слово в слово. Затем я поделился с ним тем, что слышал от воинов Авшара у костра и господского шатра, пока дожидался, когда он вместе с Агапитом отправится на охоту.

– Не буду лукавить, ты принес неожиданные известия, – отчетливо скрипнул зубами Агапит. – Я подозревал, что Авшар многое от меня утаивает и никакого заговора против брата не замышляет. Однако то, что бей Давлет решился пойти на Трапезунд! Ты уверен, что все понял правильно?

– Да, уверен. Мои сведения верны.

– Ну и ублюдок же этот Авшар, – зло выплюнул Агапит. – А ведь как старательно он убеждал меня, что Трапезунд бея не интересует и этим летом Давлет собирается объединиться с ак-куйунлу и отправиться в грузинские земли.

– Я могу повторить весь разговор, что состоялся между Авшаром и посланцем его брата, на туркоманском языке слово в слово, если ты, господин, этого желаешь, – настаивал я на своем, не зная, какие еще доказательства я могу привести, чтобы Агапит мне поверил. – Но следует торопиться, ведь завтра поутру нас всех собираются прирезать, а тебя, господин Агапит, будут допрашивать и пытать.

– Ты думаешь, я тебе не верю? – криво усмехнулся Агапит. – Расслабься, вряд ли у тебя хватило бы мозгов придумать всю эту историю целиком.

– Нам нужно бежать из лагеря Авшара и как можно скорее добраться до Трапезунда, – пропустил я мимо ушей очередную колкость Агапита.

– Убраться отсюда прямо сейчас нам не удастся, – возразил мне сын великого логофета. – В лесу такая темень, что мы лишь выдадим себя да ноги переломаем. Уходить из лагеря нужно утром. Ты ведь говоришь, что тюрки выставили охрану у шатра и до завтрашнего утра не станут нас тревожить?

– Мы можем сами атаковать туркоман этой ночью, пока они будут спать, – предложил я и сам же ужаснулся от собственных мыслей.

– Нас слишком мало. К тому же если людям Авшара дан приказ не спускать с нас глаз, то добрая половина лагеря будет бодрствовать этой ночью.

– Что же нам делать?

– Я думаю, – напряженно буркнул Агапит и всем телом откинулся на мягкие подушки.

Я принялся нетерпеливо ждать, когда сына Никиты Схолария осенит какая-то блестящая идея, и нервно тарабанил пальцами по колену своей правой ноги.

– Не суетись. Лучше приляг и отдохни, – указал мне Агапит на место между собой и тюркской девицей.

На минуту я замешкался.

– Не переживай так сильно за свою невинность. Девица проспит до завтрашнего полудня, – подначивал меня Агапит, и я почувствовал, что все-таки начинаю на него злиться.

Недовольно сопя, я улегся на указанное мне сыном Никиты Схолария место. Вытянуть ноги и потянуться всем телом было невероятно приятно. От удовольствия я даже закрыл глаза и начал погружаться в приятную дрему.

– Значит так, – мне показалось, что как-то слишком быстро вывел меня из состояния полной расслабленности Агапит, – убраться из чертова логова Авшара мы сможем не ранее, чем с первыми лучами солнца.

– Нужно предупредить друнгария Леонида. Вместе мы сможем…– начал было горячо говорить я.

– Вместе мы ровным счетом ничего не сможем, – грубо перебил меня Агапит. – Однако друнгария Леонида и в самом деле необходимо предупредить. Мы с тобой отправимся в одну сторону, а он с отрядом – в другую.

– Почему мы не можем сбежать все вместе?

– Нас сознательно разместили в разных частях лагеря, чтобы мы при случае не смогли сговориться и уйти вместе. Кроме того, именно мы с тобой обладаем важными сведениями, которые во что бы то ни стало нужно доставить в Трапезунд, а долг отряда – защищать нас и обеспечить безопасный отход. Теперь понимаешь?

– Да, – поспешно кивнул я.

– Сейчас ты пойдешь и отнесешь нашим людям пару бутылок вина. А для того чтобы не вызвать подозрений своим поздним визитом, дашь понять тюркам, что мне сумасбродно вздумалось даровать своим верным солдатам эту милость. Увидев друнгария, передай ему, что нас предали и на рассвете он вместе со своими людьми и лошадьми должен будет покинуть лагерь, но так, чтобы отвлечь тюрок от нашего с тобой побега. Скажи, что мы встретим его за холмом, на котором ожидали проводников от Авшара. И еще пусть Леонид позаботится о лошадях для нас двоих, иначе пешком до Трапезунда нам придется идти целую вечность.

– Как же малый отряд сможет сдержать сотню тюрок, что расположились в лагере? – усомнился я в плане Агапита.

– Я отдаю приказ, а друнгарий Леонид выполняет его. Каким образом он это сделает, не моя забота, – сухо отрезал тот.

– Но как мы сбежим из лагеря?

– Мы пойдем через лес, – не предложил ничего неожиданного Агапит. – Сколько людей, ты говоришь, охраняет наш шатер?

– Шестеро.

– Отлично, – Агапит поднялся со своего места и, проделав несколько загадочных манипуляций, которые были скрыты от меня его широкой спиной, протянул мне две бутылки вина. – Отдашь нашим стражникам, и будем надеяться, что они не удержатся от соблазна выпить на дармовщинку. Если все пройдет как надо, то к утру они будут крепко спать. А вот эти две бутылки ты передашь друнгарию Леониду. Очень прошу тебя, не перепутай!

– Не перепутаю, – уверил я Агапита и спрятал вино, предназначенное для нашего отряда, в сумку, а две бутылки, что я должен был вручить туркоманским стражникам, взял в свою правую руку.

– Справишься?

– Да.

– Тогда ступай, а мне требуется еще немного поразмыслить, – сказал Агапит и снова расслабленно развалился на мягких подушках.

Я вышел из шатра и почувствовал, как на меня пахнуло приятной прохладой ночи. Двое из тех, что охраняли шатер Агапита, шагнули в мою сторону и вопросительно уставились на меня.

– Мой господин выражает вам свою благодарность, доблестные воины, за то, что вы охраняете его покой, и в награду посылает вам вино, – сказал я по-гречески и протянул тюркам дар от Агапита.

Чепни на минуту замешкались, пытаясь понять, что именно я им предлагаю. Наконец один из наших стражников взял из моих рук вино и ответил довольно бегло по-гречески:

– Передай нашу благодарность своему господину.

Я кивнул, а про себя подумал, что нам с Агапитом следует соблюдать осторожность и намного тише говорить о своих планах, чтобы шустрый тюрок не сумел нас подслушать.

Не теряя времени, я направился к отдаленному костру, у которого устроился друнгарий Леонид с отрядом. Откровенно говоря, я испытывал серьезные опасения, что стражники окликнут меня и запретят выходить из шатра. Однако, на мою удачу, внимание тюрок оказалось поглощено вином и предвкушением не столь скучной ночи в карауле, как они ожидали.

Агапит оказался прав. Лагерь туркоман, несмотря на глубокую ночь, не спал. Не одна дюжина воинов Авшара сидела вокруг своих костров и неотрывно наблюдала за мной весь путь, что я проделал от шатра Агапита до наших людей, размещенных в дальнем углу поляны.

– Наш щедрый господин Агапит просил передать своим верным солдатам вот это вино, – громко проговорил я, подходя к Демиру и протягивая ему две бутылки вина, что прежде лежали у меня в сумке.

Я намеренно говорил очень громко, чтобы люди Авшара, которые размещались в нескольких шагах от стоянки нашего отряда, слышали меня и не заподозрили в опасном замысле. Теперь я не исключал и того, что кто-то из них мог хотя бы немного понимать греческий язык.

– Отлично! – радостно воскликнул солдат с рябым лицом и выхватил из рук Демира одну из принесенных мной бутылок. – Как раз вовремя!

– Демир, мне нужно поговорить с друнгарием Леонидом, – прошептал я своему другу.

– Понятно, – не удивился причине моего прихода Демир и указал на своего командира, который расположился на некотором отдалении от костра.

Я приблизился к Леониду и присел подле него.

– В чем дело, Филат? – напряженно спросил у меня друнгарий, явно предчувствуя недоброе.

– Я пришел передать тебе приказ господина Агапита, – тихо заговорил я.

– Слушаю.

– Нас предали, и завтра поутру тюрки собираются учинить над нами расправу.

– А я-то терялся в догадках, отчего мы удостоились такого пристального внимания, – и едва заметным движением руки друнгарий Леонид указал мне на туркоманских воинов, что расположились в непосредственной близости от нас.

– Господин Агапит намеривается покинуть лагерь ранним утром и приказывает тебе, друнгарий, прикрыть наш с ним отход, – при передаче этого жестокого приказа сына Никиты Схолария в горле у меня резко пересохло.

– Непростая задача…

– После мы должны будем встретиться за холмом, на котором с красным стягом ожидали провожатых от Авшара. И еще господин Агапит велел привести туда для нас с ним лошадей.

– Я понял Агапита. Он разузнал что-то важное, о чем непременно должен сообщить в Трапезунд.

– Именно так, друнгарий. Речь идет о вполне реальной угрозе для империи. Извини, но большего я тебе сказать не могу, – вовремя прикусил я язык, вспомнив о данном Агапиту обещании не болтать лишнего.

– Все и так, без твоих объяснений понятно, – не стал расспрашивать меня друнгарий. – Скажи Агапиту, что я исполню свой долг. Однако пусть не рассчитывает на большое преимущество, ведь нас слишком мало для того, чтобы суметь надолго задержать тюрок.

– Я передам твои слова, друнгарий, – с уважением посмотрел я в лицо человеку, который должен был обладать невероятной храбростью, чтобы сказать нечто подобное.

– Агапит уже придумал, как вы оба сможете покинуть лагерь бея незамеченными? – хладнокровно спросил у меня Леонид.

– Да, – не вполне уверенно отозвался я.

– Скажи Агапиту, что вам нужно быть бдительными. Я видел, как тюрки расставляли в лесу дозорные караулы.

– Я предупрежу об этом господина Агапита.

– Завтра на рассвете я обязательно отправлю за холм человека с лошадьми для вас двоих. Если задумка Агапита сработает, то вы должны будете сразу и без остановок ехать в Триполи, а уже потом добираться до Трапезунда. Именно так будет безопаснее всего. Нас не ждите.

Я опустил глаза, начиная все более отчетливо осознавать, что предстоит сделать Леониду. В схватке, которая ожидала его и наш малый отряд на рассвете, остаться в живых не было ни малейшей возможности.

– Возвращайся к Агапиту, – распорядился Леонид. – И если на то будет воля Божья, то мы с тобой еще свидимся.

– Можно одну просьбу? – осмелился спросить я.

– Завтра к вам за холм вместе с лошадьми я отправлю Демира, – понял меня без слов друнгарий.

– Спасибо, – только и сумел выдавить я.

Друнгарий Леонид вымученно улыбнулся и по-дружески потрепал меня по плечу. Я встал и направился к Демиру, ведь я не мог уйти, не сказав своему другу нескольких, таких важных слов.

– Что-то случилось? – насторожился мусульманин.

– Прошу, не делай хмурого лица и улыбнись, как будто я рассказываю тебе какую-то смешную шутку, – попросил я своего друга.

Демир сначала удивленно посмотрел на меня, но потом все же выполнил мою странную просьбу. Чепни, что наблюдали за нами, тут же отвернулись и заговорили о чем-то своем.

– Мы вляпались в скверную историю, Демир, – едва слышно поведал я своему другу. – Поэтому я прошу тебя быть завтра особенно осторожным и в точности выполнить приказ друнгария Леонида.

– Конечно, – согласился мой друг. – Если командир отдаст мне приказ, то я буду обязан его исполнить.

– Пообещай, – настаивал я, опасаясь, что Демир откажется оставить свой отряд на погибель.

– Клятвенно обещаю! Да в чем дело-то?

– Позже друнгарий сообщит тебе все необходимое, – ушел я от прямого ответа. – Просто береги себя, и увидимся завтра.

– До завтра! – толком ничего не поняв, попрощался со мной Демир, а я под неусыпным контролем нескольких десятков тюркских глаз неспешно направился в шатер к Агапиту.

Шестеро наших стражников все так же пребывали на своем посту. Мужчины расселись на земле у самого входа в шатер и уже успели откупорить обе бутылки с вином, что были переданы им мною от имени Агапита.

– Как все прошло? – с невозмутимым видом осведомился у меня Агапит, в то время как его туркоманка продолжала безмятежно спать, даже не изменив позы.

– Я передал друнгарию Леониду твой приказ, господин.

– И что ответил тебе друнгарий?

– Он сказал, что исполнит свой долг и прикроет наш побег, – сообщил я Агапиту намного тише.

– Боишься, что нас могут подслушать? – сообразил сын великого логофета.

– Один из наших стражников говорит по-гречески.

– Тогда перейдем на вольгаре, – предложил мне Агапит и бегло заговорил на тосканском диалекте, чем очень сильно меня удивил. – Что еще сказал тебе Леонид?

– Друнгарий посоветовал нам остерегаться дозорных, что могут повстречаться в лесу. Он также подтвердил, что отправит к нам за холм человека с лошадьми, – отвечал я на флорентийском вольгаре, но не с таким чудесным произношением, какое было у сына Никиты Схолария.

– Отрадно слышать, – вздохнул Агапит, и я невольно подумал о том, что он мог сомневаться в преданности Леонида.

– Друнгарий советовал нам сначала ехать в Триполи, а уже потом отправляться в Трапезунд.

– Я думаю точно так же. Однако до Триполи нам еще нужно как-то добраться.

– А как же наш отряд? Неужели мы его бросим? – не сдержался я и прямо спросил у Агапита.

– Что за сентиментальность, Филат? – оказывается, он помнил мое имя. – Мы находимся на императорской службе и делаем то, что велит нам долг. Перед каждым из нас была поставлена определенная задача, и с самого начала было понятно, насколько ставки в этой игре высоки. Все мы знали, на какой риск идем.

– Может, и не все, – огрызнулся я.

– За задницу свою переживаешь, что ли? – снова принялся язвить на мой счет Агапит.

– Вовсе нет, – насупившись, проворчал я.

– Значит, за чью-то чужую задницу переживаешь? Я даже могу догадаться, за чью именно, – конечно, Агапит имел в виду моего мусульманского друга Демира, к которому испытывал какую-то странную и стойкую неприязнь.

– Должен же быть какой-то другой выход? – бессильно выдохнул я.

– Выход такой, что мы сейчас ложимся спать, чтобы завтра, а точнее, уже сегодня утром, уйти из проклятого лагеря, – и Агапит похлопал ладонью по месту подле себя, призывая меня его занять.

Мне пришлось подчиниться. Удобно устроившись на нескольких пушистых подушках, я, несмотря на нависшую над нашими головами смертельную опасность, почти мгновенно уснул.

– Нам пора, – услышал я голос Агапита у своего уха, как мне показалось, почти сразу после того, как я погрузился в сон.

Я открыл глаза. Наш шатер слабо освещался тусклым светом небольшой масляной лампы. Девица-туркоманка продолжала все так же безмятежно спать слева от меня, вот только, наконец, соизволив перевернуться на другой бок.

Агапит, ловко натягивая свои доспехи, негромко бросил мне:

– Шевелись! Твои вещи вон там, в углу!

Приглядевшись, я увидел свои кирасу, шлем и меч, с которыми мне вчера, по прибытии в лагерь Авшара, пришлось расстаться. Каким образом мои вещи оказались в шатре у Агапита, когда я оставил их в загоне вместе с амуницией для лошадей, я решил не спрашивать и попытался как можно скорее натянуть на себя военное снаряжение.

– Снаружи еще темно, – тихо проговорил я, осторожно заглянув в щель, что образовалась между тканевыми полотнами, висевшими над входом в шатер. – Наша охрана, кажется, спит.

– Самое время уходить, – сухо отозвался Агапит и с опаской добавил: – Не высовывайся. Мы пойдем другим путем.

Я посмотрел на Агапита. В его руках лежал тонкий клинок, очень похожий на мой нож из дамасской стали. Легким взмахом руки он бесшумно распорол полотнище шатра в том месте, откуда мы могли напрямую отправиться в лес, минуя нашу спящую охрану.

– Следуй за мной и не шуми, – дал мне сын Никиты Схолария последние указания перед тем, как скрыться в прорези шатра.

Я последовал за Агапитом и осторожно вылез наружу через проделанное сыном Никиты Схолария отверстие.

Солнце еще не встало, и лесная поляна освещалась скудным светом к рассвету едва горевших туркоманских костров. Строение шатра удачно скрывало нас от центра поляны и немногих людей Авшара, что продолжали бодрствовать.

Используя тень, что отбрасывал шатер на землю, мы с Агапитом быстро пересекли небольшое пространство, отделявшее наше временное пристанище от лесной чащи, и засели в ближайших, каких-то ужасно колючих кустах.

– Что теперь? – прошептал я Агапиту.

– Молчи и иди за мной, – недовольно рявкнул на меня тот. – Постарайся не шуметь и обойтись без своих глупых вопросов.

Я замолчал и двинулся за Агапитом, который почти бесшумно лавировал между темных очертаний кустов и деревьев. Сын Никиты Схолария как будто видел в темноте и всю свою жизнь только и занимался тем, что в потемках бегал по этим самым лесам.

От меня шуму было намного больше, поэтому Агапит даже несколько раз сердито шикнул на меня. Я старался, но ничего не мог поделать, ведь передвигаться нам приходилось почти в полной темноте. Зачастую я точно не видел, куда наступал, поэтому то и дело мои ноги опускались на сухие ветки и палки, отчего раздавался характерный треск.

Неожиданно послышался голос, говоривший на тюркском языке:

– Стой! Кто идет?

– Свои, – отозвался я на том же языке и только после этого подумал, стоило ли мне вообще отвечать.

– Кто это? Ты, Таймураз? – спросил у меня голос из сумрака.

– Я пришел тебя сменить, – продолжил импровизировать я.

– Так рано? – с этим вопросом из-за толстого ствола дерева вышла тень, которая превратилась в коренастого мужчину, а затем прозвучал все тот же голос: – Ты не Таймураз! Парни, бей их!

Агапит проворно подскочил к тюрку и с размаху полоснул его своим мечом по горлу. Послышалось прерывистое хлюпанье, и голос, говоривший со мной, затих. За нашими спинами возникли две тени, которые оказались двумя невысокими мужчинами. Они набросились на нас. И в то время как Агапит, выскочив вперед, успел скрестить свой клинок с одним из нападавших, я лишь неумело доставал из ножен свой короткий меч, которым мне ни разу в жизни не приходилось пользоваться.

Второй тюрок стремительно налетел на меня и одним сильным ударом выбил оружие из моих рук. Я отступил на один шаг назад и, ненароком споткнувшись о какую-то корягу, больно упал на спину. Мужчина навис надо мной, занеся изогнутый полумесяцем меч. Все, что я успел сделать, сгруппироваться и откатиться в сторону. Мой противник рубанул мечом, но попал в пустоту. Я же, улучив подходящий момент, со всей силы лягнул туркомана обеими ногами. Тот, не устояв от неожиданного удара, грузно завалился набок.

Внезапно лезвие меча откуда-то сверху пронзило грудь туркоманского воина. Мужчина ахнул, почти сразу испустив дух. Передо мной стоял Агапит, который успел разделаться со вторым тюрком и теперь спас мою шкуру, прикончив третьего дозорного из ночного караула Авшара.

– Ну и толку от тебя, только языком чесать можешь, – изрядно запыхавшись, бросил мне сын Никиты Схолария. – Ты хоть не ранен? Идти можешь?

– Могу, – подтвердил я и тут же поднялся на ноги.

Мы с Агапитом двинулись дальше по лесу. Я невольно подумал о том, что сын Никиты Схолария был не только манерным, капризным, высокомерным и изнеженным господином, которого я впервые встретил в Цитадели и он мне решительно не понравился, но и отличным воином, несколько мгновений назад спасшим мне жизнь.

– Спасибо тебе, господин, за спасение, – решил я поблагодарить Агапита, хотя и ожидал, что в ответ от него услышу очередную порцию колкостей, которые мне, однако, показались малой платой за собственную жизнь.

– Что поделаешь, если тебя навязали на мою голову, – без явного гнева проговорил Агапит. – Надо было сказать, что ты совсем не умеешь обращаться с оружием.

– Совсем не умею, – понуро признался я.

– Если останемся живы и выберемся из этой передряги, то тебе придется научиться, Филат, по-другому никак.

– Да, господин, я научусь, – пообещал я, поняв, что на данный момент это уже не моя мальчишеская блажь, а настоящая жизненная необходимость.

Светало, а мы с Агапитом только выбрались из лесной чащи. Перед нами предстала река, перебраться через которую сын великого логофета явно намеревался при помощи старого, наполовину развалившегося моста. У меня не оставалось сомнений в том, что Агапит намеренно направлялся к этому самому мосту, а значит, неплохо знал места, в которых мы оказались.

Благополучно миновав реку, я увидел холм. Тот самый, за которым мы должны были встретиться с Демиром. Я верил, что моему другу удалось выбраться из лагеря Авшара живым и привести нам обещанных друнгарием Леонидом лошадей.

С противоположенной стороны реки послышались крики. Я обернулся, но, как оказалось, крики раздавались не позади, а впереди нас. В то же мгновение из леса, как раз в том месте, где мы вчера переходили реку вброд, вылетел всадник. За собой на привязи он тащил лошадь, и я искренне понадеялся на то, что это был Демир.

– Пригнись! – скомандовал Агапит, и я мысленно решил, что больше не стану ни в чем ему перечить и постараюсь во всем доверять.

Одинокий всадник только успел приблизиться к броду, когда из леса вылетела стрела и угодила в лошадь, которую он тащил за собой на привязи. Животное дико заржало и тяжело свалилось на землю. У конника не оставалось иного пути. Он отпустил поводья раненой лошади и, миновав реку вброд, принялся энергично взбираться на холм.

В лесу тем временем продолжали раздаваться громкие крики. Все более отчетливо до моих ушей стал доноситься протяжный скрежет металла. Было очевидно, что наш небольшой, но смелый отряд вступил в бой с превосходящими силами противника.

– Мы остались без лошадей, – зло сплюнул в сторону Агапит. – Все равно идем за холм. Может быть, еще кто-то из наших людей сумеет туда добраться.

Пригибаясь пониже к земле, мы с Агапитом двинулись к холму. Однако мы не стали подниматься на его вершину, как это сделал кто-то из наших людей, а обогнули холм через редкий подлесок. Подобным образом мы вышли точно на всадника, что уже поджидал нас в условленном месте.

– Демир, ты живой! – искренне обрадовался я и бросился навстречу к своему другу.

– Что с друнгарием Леонидом и отрядом? – требовательно вопросил Агапит.

– Они бьются в лесу, – пояснил Демир и, взглянув на Агапита, виновато добавил: – Извини, господин, но привести лошадей у меня не получилось. Чепни использовали стрелы и убили их.

– Чудно! У нас теперь есть одна лошадь и целая куча тюрок на хвосте! – выразительно скривился Агапит.

– Ты можешь взять эту лошадь, господин, – предложил я. – А мы с Демиром пойдем пешком.

– Чтобы вас прирезали сейчас, а меня через час? – вернулся к своей привычно-невыносимой манере общения Агапит.

– Недалеко отсюда есть поместье, – вспомнил Демир. – Я видел его, когда мы ехали в туркоманский лагерь. Возможно, что там мы сможем позаимствовать, пусть даже украсть, пару лошадей.

– Украсть? Предложение, достойное доблестного солдата императора! – продолжил насмехаться Агапит, а я заметил, что скулы на лице у Демира до предела напряглись.

– Что нам тогда делать, господин Агапит? – встрял я, желая не допустить открытого всплеска гнева моего друга.

– За каким именно холмом находится поместье? – немного спокойнее спросил Агапит, на что Демир молча ткнул пальцем на холм, лежащий в восточном направлении. – Поместье греческое?

– Не знаю, – угрюмо процедил мусульманин.

– Ладно, нет времени препираться, – заявил Агапит и обратился ко мне: – Я и ты садимся на несчастного коня и едем в поместье в надежде раздобыть там еще двух лошадей. А этот, – и красавец-грек указал на Демира, – пусть идет пешком следом за нами.

– Тогда и я пойду пешком вместе с ним, – заявил я, совсем позабыв о недавнем обещании, данном самому себе, что более не стану перечить Агапиту.

– Чтобы тебя прикончили, как попытались давеча в лесу? – напомнил мне Агапит недавнее происшествие, и моя решительность заметно поубавилась, а сын Никиты Схолария продолжил: – Твой мусульманин ничем не отличается и выглядит почти так же, как и проклятые чепни, поэтому если они его нагонят, то не станут трогать.

– А я говорю на языке чепни, – не раздумывая, возразил я.

– А выглядишь, как тощий греческий ублюдок, – заключил Агапит. – Сейчас же садись на лошадь, и я больше не хочу слышать от тебя ни единого возражения!

– Филат, господин прав. Тебе лучше поехать с ним и дождаться меня в поместье. Я быстро бегаю.

– Долго тебя ждать я не намерен, – нетерпеливо повторил свой приказ Агапит, уже сидя на коне.

Мне пришлось занять место за спиной у сына Никиты Схолария.

– Держись за меня крепко. Только сегодня я позволяю тебе нарушить мою интимность, – с откровенной иронией в голосе заявил мне Агапит.

– Да, господин, – и я неловко ухватился за сына великого логофета.

– Что ты, Филат, прямо как юная дева, робеющая перед первой брачной ночью, – выдал очередной перл Агапит. – Если свалишься с лошади, я возвращаться за тобой не намерен.

После этих слов я что есть силы сцепил свои руки вокруг торса мускулистого Агапита. Тот стеганул коня, и мы понеслись к холму, за которым надеялись раздобыть еще двух так необходимых нам лошадей.


Глава 16. Преследователи

Ехать вдвоем на лошади оказалось неудобно и к тому же очень больно. Если Агапит занял место в седле, то я смог устроиться только на крупе у лошади, отчего во время скачки отбил себе все, что мог. Кроме того, без стремян мои ноги бессильно болтались в разные стороны, и если бы не мертвая хватка, которой я вцепился в Агапита, то несколько раз мог свалиться и сломать себе шею. Я был уверен, что сын Никиты Схолария тысячу раз пожалел о том, что взял меня с собой, и когда мы доберемся до поместья, он не упустит возможности в самых ярких выражениях поиздеваться надо мной.

Взобравшись на холм, на который указал Агапиту Демир, в низине я в самом деле увидел поместье. Скорее, это было даже не поместье, а небольшая ферма с каменным домом, окруженным несколькими подсобными помещениями, крохотным садом и виноградником. На поле, что также прилегало к территории фермы, неспешно работали мотыгами полдюжины обритых налысо рабов в грязных, местами разорванных в клочья балахонах.

– Я желаю видеть хозяина поместья, – важно заявил Агапит, когда мы с ним подъехали к мужчине с кнутом, что начальственно взирал на несчастных рабов.

Я сомневался, что именно этот мужчина в засаленной тунике окажется хозяином поместья. Вероятнее всего, он был лишь слугой, что приглядывал на ферме за ленивыми рабами. Мгновенно оценив внешний вид Агапита и его богатые доспехи, мужчина с кнутом поклонился, а его лицо приобрело подобострастный вид.

– Почтенный господин, моего хозяина ты найдешь в доме, – ответил слуга и указал нам с Агапитом на двухэтажный каменный дом за своей спиной.

– Понятно, – кивнул Агапит и, грубо толкнув меня локтем, скомандовал: – Что расселся, слезай!

Я отцепился от спины Агапита, к которому пристал, словно надоедливый репей, и, думается, намного превысил щедро определенный мне сыном великого логофета предел его интимности. Спешившись, я попытался размять свои ноги. Все, что было у меня ниже пояса, безбожно ныло. Агапит же, быстро соскочив с лошади, продолжил расспрашивать слугу.

– Как имя твоего господина?

– Моего хозяина зовут Трифон, – вновь поклонился тот Агапиту.

– Он грек?

– Да, – как будто с небольшой заминкой ответил слуга.

– Разводит ли твой хозяин лошадей?

– У господина есть несколько голов в стойле, – неопределенно ответствовал мужчина с кнутом.

– Позаботься о моем коне, пока я буду говорить с твоим господином, – распорядился Агапит и сунул кожаные поводья слуге, который растерялся, будто бы не зная, как следует обращаться с лошадьми.

Не мешкая более ни минуты, Агапит и я следом за ним направились к каменному дому с плоской крышей, сделанной из серых продолговатых плиток. Мы пересекли двор, окруженный с двух сторон подсобными постройками, в самом центре которого располагался изрядно заржавевший давильный прибор для винограда и несколько разбросанных в полном беспорядке глиняных кувшинов. Было очевидно, что хозяин фермы занимался винным промыслом, однако дела у него шли не самым лучшим образом.

Из дверей дома вышел немолодой господин с круглым лицом и еще более круглым животом, который был до того странной формы, что казалось, будто мужчине под тунику засунули большой арбуз, а потом отчего-то забыли его оттуда достать. Хозяин мгновенно оценил представительный вид Агапита и дружелюбно, но при этом несколько лукаво, заулыбался.

– Приветствую тебя, многоуважаемый господин! Меня зовут Трифон, и я хозяин этого имения, – представился мужчина. – Чем я обязан твоему визиту?

– Меня зовут Алексей Калистрат, – вновь использовал Агапит свое маскировочное имя. – Я направляюсь по делам в Керасунт, но вот незадача, лошадь моего слуги охромела, и теперь нам нужна новая. Не разводишь ли ты, добрый помещик, лошадей?

– Что ты господин, у меня самого в конюшне лишь пара дохлых кляч, – ответил хозяин фермы и испытующе посмотрел на Агапита, ожидая, что тот скажет в ответ.

– Я готов дать тебе хорошую цену, – произнес Агапит волшебные слова.

Фермер изменился в лице и даже просиял, ожидая от Агапита именно таких слов. Я же удивился, чем сын Никиты Схолария собирался заплатить за лошадей, хотя и не исключал, что у него под доспехами вполне могло быть запрятано не только секретное сонное снадобье, но и куча серебряных монет.

– Есть у меня один добрый конь как раз для такого важного и щедрого господина, как ты, – хитро заговорил Трифон. – На ярмарке прошлой весной я отдал за него целый талант серебра.

– Нам нужны две добротные лошади, – пояснил Агапит.

– Две?

– Именно две, и цену за них я дам тебе хорошую.

Втроем мы пошли на конюшню, которая находилась на первом этаже хозяйского каменного дома вместе с амбаром и другими подсобными помещениями. Как выяснилось, Трифон был владельцем четырех лошадей, но все они показались мне какими-то слишком костлявыми и низкорослыми. Тот замечательный конь, за которого хозяин год назад якобы отдал талант серебра, оказался вполне заурядным и плохо ухоженным. Его светло-коричневая шерсть местами нещадно скаталась, а волосы из гривы и хвоста торчали в разные стороны неряшливыми соломенными паклями. Цена ему была от силы с десяток серебряных монет, и вряд ли фермер Трифон, даже год назад, мог отдать за него столько чистого серебра.

Агапит мельком взглянул на лошадей и поморщился. Впечатление они производили не самое благоприятное. Однако привередничать нам не приходилось. Мы согласились на замечательного коня Трифона и миниатюрную кобылу, которая по сравнению с остальными выглядела не столь изможденной и была в состоянии везти на себе легкого всадника.

Сын Никиты Схолария снял со своей шеи цепь толщиной в мой указательный палец, которая каким-то мудреным способом была сплетена на одну половину из золота, а на другую – из серебра. На наших с Трифоном глазах Агапит своим мечом разрубил цепь ровно на две части. Одну половину он протянул хозяину фермы в качестве платы за лошадей, а вторую припрятал у себя в кожаном поясе. Даже в разрубленном виде металл во много раз превышал настоящую цену двух кляч, и глаза Трифона сначала округлились от удивления и неожиданности, а потом алчно заблестели. Хозяин фермы поклонился красавцу-греку и, раскрасневшись от радости и восторга, принял щедрую плату.

– Прикажи, хозяин, тотчас же оседлать лошадей, – дал указание Агапит. – Думаю, сумма, которую я тебе заплатил, включает седло и сбрую.

– Несомненно, господин, – вожделенно тискал в руках драгоценный металл Трифон. – А не желает ли достопочтенный господин перекусить перед дальней дорогой?

– Желает, – согласился Агапит. – Но только быстро. У нас мало времени.

Поднявшись по массивной деревянной лестнице, прямиком из конюшни мы попали в просторное, но какое-то кажущееся совсем пустым, помещение с большим массивным столом посередине. Хозяин немедленно удалился, чтобы сделать распоряжения по поводу угощения для нас и припрятать богатство, которое неожиданно свалилось ему на голову.

Я уселся за пустой стол и обратился к Агапиту:

– Господин, ты явно переплатил плутоватому фермеру.

– Знаю, – удивительно спокойно и даже как-то равнодушно отреагировал сын Никиты Схолария на мою смелую критику. – Дай угадаю. Ты подумал, что, имея оружие, мы могли просто-напросто забрать у хозяина фермы его старых, никому не нужных кляч. Однако это было бы слишком хлопотно и шумно, поэтому пусть лучше негодяй подавится моими деньгами.

– Нам следует спешить, господин, – продолжил беспокоиться я о возможном преследовании.

– А своего смуглого друга ты дождаться не намерен?

– Мы можем поехать Демиру навстречу, – предложил я.

– Вот еще! – хмыкнул Агапит. – Дотопает твой дружок сам, ничего с ним не сделается. Хватит с нас и того, что мы дождемся его в этом захолустье. К тому же я сегодня еще не успел позавтракать.

В комнате вновь появился хозяин дома. Следом за ним вошли двое его слуг и принялись проворно расставлять перед нами на столе глиняные чашки и кружки, наполненные какой-то малопривлекательной по внешнему виду и запаху едой.

– Откуда изволит ехать уважаемый господин? – заискивающе поинтересовался Трифон у Агапита.

– Из Триполи, – смело соврал сын Никиты Схолария.

– А мне показалось, что достопочтенный господин изволил спуститься с холма, а это, надо сказать, в некоторой степени совсем иное направление, – мягко подловил Агапита на лжи прозорливый фермер.

– Мы немного заплутали, – коротко ответил Агапит, принимаясь за разваренную овощную похлебку.

– Немудрено, господин, – с наигранной отзывчивостью заметил Трифон. – Без провожатого из местных тебе не стоило рисковать и съезжать с приморского тракта.

– Очень уж много на этом тракте всякого люду, что так и норовят со своими телегами перегородить дорогу, а мне, понимаешь ли, гостеприимный хозяин, нужно побыстрее добраться в Керасунт.

– Что же господина так туда торопит?

– Дела личного, я бы даже сказал, сердечного характера.

– Женщина? – догадался Трифон, и его глаза сально заблестели. – Тогда дело ясное, что так невтерпеж.

– А твоя хозяйка где? – осведомился Агапит.

– Она померла, упокой Всевышний ее душу. Два года как моей жены нет на этом свете.

– А это кто? Твоя дочь? – указал сын великого логофета на молодую ладную девицу с большими зелеными глазами, что принесла нам вино.

– Моя воспитанница, – чуть замялся хозяин. – Ее зовут Мария. Она чудесная девушка, и я привязался к ней всей своей душой.

– И телом, – бесстыдно добавил Агапит и продолжил: – Не смущайся, хозяин, к такой чудной девице грех не привязаться.

– Не встретил ли ты кого-нибудь, мой дорогой господин, пока ехал через холмы? – поспешил переменить щекотливую тему Трифон.

– Ты, хозяин, кого – не тюрок ли имеешь в виду?

Фермер как-то напряженно сглотнул, но нашелся и с невинным выражением на лице проговорил:

– Шалят они тут иногда.

– И как ты с ними ладишь? Вроде хозяйство у тебя славное. Они тебя не трогают? – откровенно приукрасил действительность Агапит.

– Я человек маленький и стараюсь ладить со всеми, – сладким голосом пропел Трифон. – Плачу все подати, так за что им меня трогать?

– Ты сам, хозяин, судя по имени, грек, да и выговор у тебя правильный. Вот только я не пойму, не хватает у тебя чего-то для настоящего грека.

– Я грек по отцу, – с осторожностью заметил Трифон. – Ну а мать моя была из местных, да померла быстро, когда я был совсем мальцом.

Я не мог не уцепиться за последнюю фразу Трифона и невольно предположил, что мать фермера вполне могла происходить из племени чепни. Скорее всего, именно по этой причине тюрки его и не трогали. Признаюсь, что хозяин фермы мне отчаянно не нравился, и я с открытой подозрительностью взирал на него. Мое недоверие, кажется, передалось Агапиту, и тот, наконец, вспомнил о том, что нам давно пора отправляться в путь.

– Не соберет ли твоя красавица нам еды в дорогу, чем доставит мне огромное удовольствие? – дружелюбно предложил Агапит.

– С большой радостью, – уверил его Трифон и шепнул что-то девице Марии, которая начала суетливо пихать еду в старую и немного запачканную сажей дорожную сумку.

– А ты, – командным голосом обратился ко мне Агапит, когда я закончил хлебать тарелку с невкусной похлебкой, – пойди и проверь наших лошадей!

– С лошадьми все в полном порядке. Они уже запряжены и готовы к дороге, – сообщил Агапиту хозяин дома. – Сейчас Мария принесет нам мясной пирог. Горячий, прямо из печи, он уже почти готов. Осталось подождать каких-то несколько минут.

Агапит же, проигнорировав увещевания Трифона, повторил мне свой приказ:

– Чего ждешь? Иди!

Я спустился в конюшню. Лошади, которых купил Агапит, по-прежнему находились в своих стойлах, и никто даже не думал запрячь их для нас и вывести во двор. Ни на конюшне, ни во дворе я не встретил ни единой живой души, поэтому, хорошенько оглядевшись вокруг, сам отыскал в одном из углов конюшни два потертых седла и целый ворох довольно потрепанных, а местами даже порванных уздечек.

Не без труда снарядив лошадей в дорогу, я вывел их во двор и привязал к деревянному столбу, у которого уже давно нетерпеливо топтался на одном месте наш конь. Никто из слуг фермера не подумал заняться им и даже не удосужился напоить и накормить бедное животное. Поэтому я набрал воды в колодце, что был вырыт за сараем, и накормил беднягу краюхой хлеба, которую успел стащить со стола, перед тем как Агапит выпроводил меня на улицу.

Теперь я стоял во дворе рядом с лошадьми и смотрел на холм, на вершине которого появилась пока едва различимая, но быстро приближающаяся к поместью человеческая фигура. Я не сомневался в том, что это мой друг Демир.

Усевшись на коня, что с аппетитом умял мой хлеб, я взял под уздцы жеребца, купленного у Трифона, и отправился навстречу мусульманину.

– Мы достали лошадей! – радостно сообщил я своему другу.

– Нам нужно уходить, Гупин! Сюда едут чепни! – тревожным голосом объявил мне Демир, вскакивая на лошадь фермера Трифона.

– Ты их видел? Сколько? – выкрикнул я, ведь мы с моим другом уже во весь опор неслись по направлению к поместью фермера Трифона.

– Человек пятнадцать! Не больше!

Получалось, что на наш след все-таки напали. Нас оказалось трое против пятнадцати. При этом нужно учесть, что от меня в бою не было никакого толка. Нам следовало бежать из низины как можно скорее и куда подальше.

– Держи лошадей, Демир, а я за господином Агапитом! – крикнул я своему другу, когда мы достигли двора поместья.

Сломя голову я взлетел на второй этаж каменного дома фермера Трифона и на ходу прокричал:

– Господин, чепни! Они идут сюда!

– Вот ведь чертовы тюрки! – выругался Агапит, вскакивая со стула.

– Они не причинят вам никакого вреда, не стоит об этом беспокоиться. Туркоманы проезжают мимо и заезжают ко мне иногда, – попытался успокоить нас Трифон, чем вызвал у меня еще больше подозрений на свой счет.

– Еще встретиться здесь с туркоманами нам не хватало! Сейчас же уходим! – распорядился Агапит.

– А как же пирог? – изобразил искреннее недоумение фермер.

Однако Агапит уже успел покинуть комнату и торопливо спускался по лестнице во внутренний двор. Я же, не забывая о припасах, что приготовила для нас в дорогу зеленоглазая дева по имени Мария, схватил сумку с едой и только после этого бросился к выходу из комнаты.

К моменту, когда я появился во дворе, Демир и Агапит сидели верхом на лошадях, а с гребня холма спускался, с каждой минутой неумолимо приближаясь, небольшой отряд всадников.

– Это за нами, – тупо констатировал я, садясь на доставшуюся мне самую хилую кобылу.

– Поехали! Движемся очень быстро! – хмуро приказал нам Агапит.

Сын Никиты Схолария взял себе лучшую из имеющихся лошадей, а именно жеребца, что был в нашем отряде с самого отъезда из Трапезунда. Это позволило Агапиту почти с первых минут уйти от нас с Демиром в отрыв. Мне же досталась низкорослая и ужасно вредная кобыла, которая всячески упорствовала и не сразу пошла вскачь. В том, что мне предстоит с ней изрядно намаяться, я даже не сомневался.

Выехав с территории поместья, я не удержался и обернулся. Наши преследователи неумолимо приближались. Вот только их было не пятнадцать, а немногим меньше, чем утверждал Демир, ровно дюжина. Однако и этого могло быть вполне достаточно для того, чтобы расправиться с нами.

Миновав холмы, я выехал на лесную просеку, идущую через темный густой лес с преобладанием бука, мха и папоротника. Агапит давно скрылся из вида, а вот Демир, видя мое затруднение с лошадью, сдерживал своего коня, того самого замечательного жеребца Трифона, который оказался намного резвее моей рыжей клячи.

У меня же никак не получалось заставить свою лошадь двигаться быстрее. Я отчаянно колотил ее бока пятками, но рыжая кобыла лишь тяжело сопела и кряхтела мне в ответ. Вдруг она резко дернулась и издала какой-то странный глухой хрип. Сначала я даже не понял, что произошло, почувствовав мощнейший толчок сзади. Неожиданно и резко я вылетел из седла куда-то вперед и больно стукнулся правым плечом о толстый ствол большого замшелого бука. Я сел и какое-то время беспомощно хлопал глазами, наблюдая за тем, как моя лошадь бьется в мучительных конвульсиях, ведь из ее живота торчала стрела, а из раны обильно текла кровь.

В голове мелькнула мысль, что мне пришел конец. Я ужаснулся и по-мальчишески отказался в это поверить. Поворотив своего коня, ко мне подъехал Демир. Мой друг спешился, подбежал ко мне и начал сильно трясти за плечи. Я пришел в себя и даже смог встать на ноги, однако было уже поздно. Чепни нагнали нас и принялись окружать.

– Держись за мной, и как только дам тебе команду, беги в лес, – распорядился Демир, вынимая свой меч и принимая боевую стойку.

Мы с мусульманином оказались в настоящей западне. Даже мне было очевидно, что бежать глубоко в лес было уже слишком поздно.

Передо мной возникло знакомое лицо со шрамом во всю левую щеку. Во главе наших преследователей оказался Ягмыр, тот самый тюрок, что разговаривал со мной в лагере Авшара на ломаном греческом языке.

– Куда бежать? Нет бежать! – торжествующе загоготал туркоман. – Бросать меч, и мы не убить!

– Да пошел ты! – рявкнул на него Демир. – Толстая безмозглая свинья! Выйди и сразись со мной один на один как настоящий мужчина!

Ягмыр смерил взглядом моего друга и гневно прохрипел в ответ:

– Я тебя резать!

– Беги в лес! – негромко скомандовал мне Демир.

– А ты?

– Я за тобой.

Со всех ног я бросился в гущу леса, неловко виляя между буковых деревьев и густо растущих папоротников. Но тут дорогу мне преградил тюрок. Он был верхом на лошади и с пугающей уверенностью двигался прямо на меня.

Впрочем, первая атака туркомана не удалась. Я сумел уклониться от свирепого врага, нырнув между соседними деревьями. Мужчина что-то гневно прошипел мне в ответ, ведь вести бой в густом лесу с пешим противником оказалось для него неудобно.

Мой преследователь спешился и, оскалив зубы, вновь двинулся на меня. Доставать меч из ножен мне не было никакого смысла, ведь удачно воспользоваться этим оружием в бою с опытным противником я все равно не сумел бы. У меня оставался лишь нож, мой чудесный клинок из дамасской стали. Я достал его из голенища своего сапога и удобно вложил в правую руку. Тюрок остановился и дико заржал, увидев оружие, которым я собирался дать ему отпор. Я же принял привычную стойку и, доверившись инстинкту, почти не целясь, метнул нож.

К счастью, я и в этот раз оказался исключительно точен, всадив свой острый клинок чуть ниже кадыка тюрка, точно во впадину над его грудиной. Я хорошо помнил наставления Демира, который утверждал, что попадание в это самое место вызывает мгновенную остановку сердца у противника. Грозный туркоман замер и через долю секунды упал замертво.

Я приблизился к телу тюрка, с трудом преодолевая желание бежать из этого самого леса как можно дальше. Одним сильным рывком выдернул нож из горла своего противника. Кровь мужчины неожиданно брызнула мне в лицо, и от этого я резко вздрогнул. Вытерев свои щеки и верный нож краем туники, я оглянулся. За моей спиной шла настоящая битва.

Я увидел Демира, что сражался на мечах сразу с двумя противниками, и неизвестно откуда взявшегося Агапита, который должен был быть уже где-то очень далеко от букового леса. По мере приближения к месту схватки я приметил еще одного рослого мужчину. Мощными ударами топора он загонял в густые папоротниковые заросли какого-то низкорослого тюрка. Я узнал этого воина. Это был друнгарий Леонид, а рядом с ним бились двое солдат нашего отряда. Каким чудом они оказались на проселочной дороге букового леса, у меня не было ни единой мысли.

И вдруг я заметил, как какой-то тюрок, сидящий на коротконогой лошади, целится из своего лука в Демира. Я бросился к лучнику и, вновь метнув свой верный нож, попал туркоману в лицо. Хлынула кровь. Мужчина дико заорал и упал с лошади на землю. Не думаю, что я своим броском сумел проломить череп стрелка, скорее всего, лишь повредил несколько кровеносных сосудов. В порыве гнева я подбежал к поверженному туркоманскому лучнику, что продолжал лежать на земле, закрывая лицо руками, достал свой короткий меч и начал отчаянно колотить им нашего врага. Именно колотить, потому как по-настоящему прорубить плотный доспех тюрка у меня не хватало сил.

– Не руби, а коли его! Со всей силы коли! – кричал мне Демир, который, расправившись со своим противником, уже спешил ко мне на подмогу.

Я занес свой короткий меч, который был предназначен именно для колющих, а не для рубящих ударов, вертикально и со всей силы попытался вонзить его в живот туркомана. Мое оружие едва надорвало кожаный доспех противника и слегка оцарапало живот мужчины, который начал еще более истошно орать и дергаться на земле.

Ко мне подоспел Демир. Одним точным ударом по шее он практически отрубил голову недобитого мною противника.

– Зачем ты вернулся, Гупин? Я же сказал тебе бежать в лес! – гневно заорал на меня Демир.

– Он целился в тебя из лука, – испуганно пролепетал я.

Мои руки и одежда были в крови, и я ощутил, как меня начинает бить крупная дрожь.

– Гупин, чертов ты ублюдок, убить стрелой в ближнем бою невозможно, только оцарапать, потому что стрелы не могут пробить кольчугу и отскакивают от нее! – громогласно выругал меня Демир, ведь бой с нашими преследователями был окончен и все, кроме одного-единственного пленника, были мертвы или смертельно ранены.

– Где Филат? Найдите мне его! – услышал я голос Агапита.

Сын Никиты Схолария держал свой меч у горла тюрка, стоявшего перед ним на коленях. Он пытался спрашивать о чем-то у пленника, но тот делал вид, что не понимает его.

– Тебя зовут, – бросил Демир, и я, против воли продолжая дрожать от пережитого мною кровавого испытания, направился к Агапиту.

– Ты видел этого грязного язычника в лагере Авшара? – строго спросил у меня сын Никиты Схолария, когда я приблизился к нему и плененному им туркоману.

– Да, его зовут Ягмыр, – признал я своего разговорчивого знакомого.

– Подонок прикидывается, что не понимает меня. Поэтому спроси на его языке, как он узнал, что мы находимся в поместье у Трифона. Не верю я в такие удачные совпадения.

Я перевел вопрос Агапита пленнику. Ягмыр изумленно уставился на меня, совсем не ожидая, что я так хорошо владею его родным языком.

– Ты, греческий кусок дерьма! – зло обозвал меня туркоман. – Ты знаешь мой язык? Ты вынюхивал что-то в нашем лагере?

– Что он говорит? – настороженно переспросил у меня Агапит.

– Пока ничего особенного. Лишь ругает и оскорбляет меня, – отделался я общими словами.

– Скажи, если он ответит на мои вопросы, то я убью его милосердно. Одним ударом меча в сердце. А если примется упорствовать, то мне придется резать его по частям долго и мучительно, – заявил красавец-грек.

Честно говоря, я сам похолодел от такого зловещего обещания Агапита. Мне не хотелось верить в то, что сын Никиты Схолария способен сделать с пленником что-то подобное. Однако он не переставал меня удивлять. Теперь я даже слишком хорошо знал, что от него можно было ожидать все что угодно. Может быть, даже и жестокой расправы над пленным.

– Трифон послал за мной, – возымели действие на Ягмыра последние слова Агапита. Он отлично понимал все вопросы и не нуждался в моем переводе, однако упрямо продолжал говорить на своем родном языке. – Трифон мой свояк и всегда шлет мне весточку, когда к нему заезжают богатые господа, которых можно ограбить. В этот раз было так же. Мы ехали в поместье и не подозревали, что встретим там тех, кого хозяин разыскивает по всей округе с самого рассвета.

Я перевел ответ тюрка Агапиту.

– Надо было прирезать этого прощелыгу Трифона, – горестно посетовал Агапит и задал свой следующий вопрос: – Кто, кроме тебя и твоих людей, знал о греках в поместье Трифона?

– Никто, – был ответ Ягмыра.

– Куда именно Авшар разослал своих людей, чтобы разыскать нас?

– Мой господин ищет вас повсюду! С его земли вам не уйти! Осталось немного! Мои братья по оружию обязательно настигнут вас и выпустят всем до единого кишки! – зло расхохотался тюрок, а затем добавил послание, предназначавшееся лично мне. – Я тебя, крысеныш, пожалел и пригласил к нашему костру, а ты оказался неблагодарным мерзким ублюдком! Я тебя убью! – и пленный мужчина рванулся в мою сторону.

Реакция Агапита оказалась молниеносной. В один миг он вонзил свой острый клинок туркоману между лопаток.

– Пора убираться отсюда, – распорядился Агапит, после того как последний из наших преследователей был повергнут.

– Парамон ранен, – послышался тревожный голос Леонида.

Я увидел, как друнгарий склонился над своим солдатом: рябым мужчиной, что только вчера вечером радовался вину, принесенному мною от имени Агапита. Теперь императорский солдат беспомощно лежал с распоротым животом, не шевелился и не подавал никаких признаков жизни.

– Он больше не жилец, Леонид, – жестко заявил Агапит, едва взглянув на раненого солдата. Затем перевел взгляд на меня и отдал новое распоряжение: – Пойди и отыщи наших лошадей!

– Моя лошадь убита, господин.

– Тогда возьми любую другую. Нашим мертвым врагам их лошади более без надобности.

Я предпочел не злить Агапита и огляделся вокруг. Тела наших врагов были разметаны по всей лесной просеке, и я всячески старался не смотреть на жуткие последствия страшного боя, сосредоточившись исключительно на поиске лошадей.

Оказалось, что конь Агапита мирно стоял под соседним буком и с аппетитом щипал редкую зеленую траву. Я привязал его к дереву, чтобы он в поисках более сочной зелени не вздумал забрести поглубже в лес. После этого схватил за поводья первую попавшуюся мне малорослую коричневую с белыми пятнами лошадь, что прежде принадлежала кому-то из туркоман. Животное не упиралось и сразу пошло со мной. С убитой подо мной лошади хитроумного фермера Трифона я не забыл стянуть сумку с провиантом и теперь был полностью готов к продолжению нашего нелегкого пути.

Рябой воин по имени Парамон умер. Демир затащил его труп в густые заросли папоротника, слегка присыпав сухими ветками и накрыв травой. Хоронить тело верного солдата императора, как полагается, в земле не было времени.

Нас оставалось пятеро: я, Демир, Агапит, друнгарий Леонид и еще один оставшийся в живых после всех передряг жилистый воин невысокого роста, которого звали Федулом. В таком составе мы и двинулись дальше в путь. Нам следовало торопиться, поэтому свои вопросы о чудесном появлении друнгария Леонида на богом забытой проселочной дороге в буковом лесу я оставил до более удобного случая.


Глава 17. Триполи

Мы покинули злосчастный буковый лес и продолжили свой путь без остановок, только изредка переговариваясь друг с другом. Ехали мы то полем, то очередной лесной просекой, то кружили между кажущимися мне совершенно одинаковыми холмами. Все, что я знал, мы избегаем встречи с людьми Авшара и направляемся к приморскому тракту, который должен был безопасно привести нас в Триполи, а затем в Трапезунд.

Несколько раз издалека мы замечали небольшие отряды тюрков, но, не искушая судьбу, ускорялись и уходили прочь, не давая врагам малейшей возможности заметить нас и начать преследование. Моя новая лошадь хотя и была коротконогой, оказалась удивительно резвой и послушной. Я ни разу не отстал от нашего быстроходного отряда и изменил свое мнение о некрасивых и маленьких туркоманских лошадях в лучшую сторону.

Начинало темнеть, а мы так и не выехали на приморский тракт. Впрочем, Агапит оставался невозмутимым и самоуверенно утверждал, что мы следуем в верном направлении. Никто из нашего отряда даже не думал спорить с сыном Никиты Схолария. Кажется, кроме Агапита, ни один из нас толком не знал местности, в которой мы находились, и принял за благо слепо довериться нашему бесспорному командиру.

Наконец мы приблизились к какому-то невысокому холму, у подножия которого бойко журчал ручей. Почти со всех сторон холм был окружен плотным кольцом из деревьев, поэтому Агапит решил, что это место неплохо подойдет нам для ночного привала.

Я спешился и вместе со своей лошадью приблизился к ручью, сумев утолить жажду, страшно мучившую меня несколько часов кряду. Я омыл свое лицо и предпринял попытку смыть с рук остатки чужой крови, которая настолько сильно въелась в мои ладони, что они приобрели непривычный коричневатый оттенок. И если я довольно легко сумел очистить от остатков крови и грязи свои доспехи и оружие, то вот подол моей синей туники даже после всех стараний оказался в мутных темно-бордовых пятнах.

– Знатно нас потрепали, – заметил Демир, который отправился на ручей следом со мной и теперь промывал в холодной проточной воде свои, хвала Господу, немногочисленные ссадины и порезы.

– Ты спас мне жизнь, а мог бы уехать прочь, – сказал я своему другу с искренней благодарностью.

– За кого ты меня принимаешь, Гупин? – обиделся мусульманин.

– Сколько наших врагов ты убил в лесу?

– Троих, – отозвался мой друг. – Если не считать того, которого ты сам не сумел добить.

– Я сегодня впервые убил человека, – поведал я Демиру. – Там, в лесу был еще один тюрок, который напал на меня с мечом.

Произнесенные вслух слова вызвали у меня в душе бурю противоречивых эмоций. Я понимал, что туркоман в лесу был врагом, и если бы я оказался менее удачлив, то он без малейших сожалений лишил меня жизни. Однако одно дело понимать разумом необходимость убийства или даже видеть, когда оно совершается другими, и совсем иное ощущение, если ты сам становишься убийцей, а потом к тебе медленно приходит осознание того, что отныне на твоих руках есть кровь другого человека.

– Как ты его убил? – с непонятным для меня интересом спросил Демир, и я осознал, что моему другу незнакомы муки совести, которые я теперь испытываю.

– Ты хорошо обучил меня метать нож.

– По правде говоря, я не мог себе представить, что этот навык понадобится тебе так скоро, – признался мусульманин. – Надо было внять твоим просьбам и обучить простейшим приемам владения меча. Когда мы вернемся домой, то сразу приступим к тренировкам.

– Вот и славно, ведь если бы не ты и господин Агапит, то меня за сегодняшний день могли прикончить дважды, – нерадостно подсчитал я.

Демир нахмурил брови. Он недолюбливал Агапита так же, как и сам сын Никиты Схолария моего мусульманского друга.

– На редкость противный тип этот господин Агапит, но признаю, что дерется он отменно.

– Похоже, что он обладает многими знаниями и полезными навыками.

– Наверное, – с неохотой согласился мой друг. – Я не представляю, как тебе удается находить с ним общий язык.

– Ты знаешь, все не так плохо, как может показаться, – отозвался я, осознавая, что понемногу начал привыкать к крайне противоречивому характеру Агапита.

Я ощупал свое нещадно нывшее плечо, которым при падении с подстреленной туркоманами лошади умудрился удариться о ствол старого и толстого бука. Мои кости были целы, и, судя по всему, я даже ничего себе не вывихнул и не растянул. Безжалостно болел только огромный синяк, что с молниеносной скоростью захватывал мою правую руку. Разодранные в кровь локти и колени за значительную травму я уже не считал.

В остальном мы все, за исключением друнгария Леонида, отделались довольно легко. А вот опытный воин оказался ранен, причем узнали мы об этом, лишь расположившись на ночевку. Выяснилось, что ранение в руку друнгарий получил этим утром, когда вместе с отрядом прикрывал наш с Агапитом побег из лагеря Авшара. Тогда рана показалась Леониду незначительной, однако теперь рука мужчины распухла и почти перестала двигаться.

И вновь Агапит проявил свой новый неожиданный талант. Он внимательно осмотрел руку друнгария, а затем обработал рану каким-то снадобьем, которое уже привычным манером извлек из потайного места в своей тунике. После этого сын Никиты Схолария плотно перевязал руку Леонида лоскутом, беспощадно оторванным от собственной туники.

В очередной раз я отметил, что Агапит был невероятно хорошо подготовлен к нашей поездке и ко всем неприятностям, которые могли произойти с нами в дороге. Неожиданно ко мне пришло осознание того, что секретные и опасные поручения своего отца он выполнял не впервые и потому точно знал, что и когда ему следовало предпринять.

– Тебе нужен лекарь, Леонид, – с тревогой произнес Агапит. – Иначе ты рискуешь остаться без руки.

– Рана не так плоха. Я уверен, что дотяну до Трапезунда, – упорно настаивал на своем друнгарий.

– Завтра мы будем в Триполи и найдем тебе лекаря, а пока терпи, солдат, и молись Господу.

После недолгих пререканий мы, несмотря на риск быть обнаруженными тюрками, все же решили развести небольшой костер. Я достал сумку с припасами, что достались мне от фермера Трифона. Ничего особенного в сумке не обнаружилось: всего пара черствых буханок хлеба, несвежее мясо и бутылка вина, что удивительным образом не разбилась в результате всех моих сегодняшних полетов и прочих неожиданностей.

Скудная еда вызвала невероятный восторг у всех моих сотоварищей, потому как съестного у них при себе не обнаружилось вовсе. Подсев поближе к пламени костра и немного утолив голод, мы принялись обсуждать произошедшее в лагере Авшара.

Свой рассказ начал друнгарий Леонид:

– Мы подготовились. Перед самым рассветом я приказал по-тихому оседлать несколько лошадей. Если чепни и видели это, то никак не отреагировали. Забегали они лишь с первыми звуками трубы. Тогда-то мы и поняли, что побег Агапита и Филата удался. Я отправил Демира вместе с лошадьми пробираться к вам за холм, а мы рассредоточились по лесу, чтобы принять бой и воспрепятствовать врагу переправиться через реку. Однако надолго задержать тюрок в лесу нам не удалось. Один из них оказался настолько проворным, что сумел зацепить меня мечом, – с неудовольствием глянув на свою раненую руку, поморщился друнгарий Леонид.

– Я сожалею, командир, что не сумел выполнить приказ. Лучники подстрелили лошадей, и мне не удалось привести их в условное место, – проговорил Демир, и я видел, как глубоко он переживает свою неудачу.

– Твое задание было не из простых, – поддержал моего друга Леонид. – Никто из нас не застрахован от меткого выстрела из лука.

– А что произошло дальше? Как тебе, друнгарий, удалось отыскать нас в буковом лесу? – не терпелось разузнать мне.

– Нас было ничтожно мало, и пришлось отступать. Я уходил вместе с двумя солдатами, пытаясь увести врага следом за собой в противоположное от вас направление. Однако чепни отчего-то не стали преследовать нас. Тогда мы перешли реку по старому мосту и поехали через холмы. Там мы заметили вас троих, преследуемых туркоманским отрядом, и двинулись следом. Нагнать тюрок, а заодно и вас нам удалось в буковом лесу, когда схватка была уже в полном разгаре.

– Ты подоспел вовремя, Леонид, – вставил Агапит. – Без вашей помощи мы были обречены.

Я молчал, потому как чувствовал в произошедшем свою вину. Бой в буковом лесу начался из-за того, что подо мной убили лошадь, а Демир с Агапитом, рискуя своими жизнями и успехом всей нашей тайной миссии, не бросили меня на произвол судьбы. И если поступок Демира я мог понять, как-никак мы были с ним близкими друзьями, то действия расчетливого Агапита объяснял только его непременным желанием доставить к своему отцу свидетеля разговора между Авшаром и воином бея Давлета по имени Арслан, в котором обсуждалось нападение тюрок на Трапезунд.

– Будем надеяться, что принесенные жертвы были не напрасны, – с горечью в голосе заметил друнгарий.

– Твои люди погибли во имя важного дела, – с непоколебимой уверенностью подтвердил Агапит.

Ночь, что мы провели у подножия холма, оказалась на удивление мирной и спокойной. По очереди мы несли караул у костра, но чепни нас так и не побеспокоили.

С рассветом мы оседлали лошадей и, ко всеобщему облегчению, к полудню выехали на широкий приморский тракт, который должен был привести нас в Триполи.

Ехать нам приходилось неторопливо, чтобы не наскочить на других путников и бесчисленные телеги, что едва тащились по дороге и постоянно возникали у нас перед носом. Кроме того, друнгарию Леониду становилось хуже. Опытный воин терпел и старался не подавать вида, но я видел, что мужчине было все тяжелее ровно сидеть в седле, а от боли и напряжения пот градом струился по его лбу.

В Триполи мы добрались к вечеру. Приморский тракт, что был зажат между высокими холмами и неспокойным Понтом Эвксинским, по мере приближения к городу стал еще более оживленным. По дороге нам начало попадаться все большее количество жилых домов, что были густо рассыпаны на мощных склонах больших и почти безлесных холмов.

Мы подъехали к пропускному пункту в город. Похоже, что за право въезда в Триполи нам вновь предстояло заплатить пошлину в казну дуки Льва Кавасита. Без лишних размышлений Агапит расстался с очередным серебряным аспером, при этом не преминув устроить городским стражникам небольшой допрос:

– Есть ли в городе хороший лекарь?

– Как же не быть, господин, непременно есть, – подтвердил стражник с ужасно хриплым голосом.

– Мне нужен знающий врачеватель, и чтобы ехать было недалеко, – повторил Агапит свое требование непонятливым стражникам.

– Скоро ночь на дворе, но можно попробовать заехать к Симеону Главку, – вступил в разговор второй стражник, что был помоложе и говорил более звонким и приятным на слух голосом.

– Нет, к Главку лучше не надо, – отверг предложение хриплый мужчина. – Последний раз, когда он лечил меня от боли в животе, то от его проклятого зелья у меня живот еще больше прихватило, а к вечеру вдобавок и спину переклинило.

– Тогда лекарь Заза? – не отчаивался молодой стражник.

– Нет, этот лекарь настолько стар, что даже свое собственное имя постоянно забывает. Негоже такого солидного господина к нему отправлять, – возмутился хриплый.

– Нет у вас в городе нормального лекаря, что ли? – начал заметно раздражаться Агапит.

– Если господин готов хорошо заплатить, то он может отправиться к Мойше, – предложил молодой солдат.

– Точно. Этот лекарь – еврей, но уж очень знающий, – подтвердил стражник с хриплым голосом.

– Только до денег он сильно жадный, – вставил молодой солдат. – Вот в прошлом году моя жена…

– Заканчивайте вашу болтовню. Где живет ваш многоумный еврей? – грубо перебил разговорчивых стражников Агапит.

– Езжай, господин, по главной дороге до крепости. Потом поверни направо и поднимись вверх по холму. Там ты увидишь маленький каменный дом с большой шестиконечной звездой над дверями, в котором и живет лекарь Мойше, – услужливо пояснил хриплый.

– Благодарю, – и Агапит бросил каждому из говорливых стражников по медной монете.

Впятером мы въехали в город.

На обочине дороги я приметил мужчину, который вместе со своим приятелем с явным интересом наблюдал за нами все то время, что Агапит разговаривал с городскими стражниками. Приглядевшись, я признал в любопытствующем Геннадия Уса, командира дозорного отряда дуки Льва Кавасита, который несколькими днями ранее наткнулся на нас в лесу. Сподвижник Каваситов, однако, не предпринял ни единой попытки приблизиться к нам и заговорить. Поэтому наш небольшой отряд неторопливо прошествовал мимо, и никто из моих сотоварищей даже не обратил внимания на Геннадия Уса.

Впереди показалась крепость. Построенная из светло-коричневого камня, она полностью занимала небольшой скальный выступ, что резко врезался в волны неспокойного моря. Мы свернули направо, как указали нам городские стражники, и, поднявшись вверх по холму, уперлись в крошечный каменный домик с крупно намалеванной шестиконечной звездой над деревянной, местами слегка надтреснутой дверью.

Агапит спешился и привычно сунул мне поводья своей лошади. Не церемонясь, он взошел на невысокое крыльцо и начал с силой стучать кулаком в старую дверь.

В доме послышался какой-то еле уловимый шорох, а в темном окне мелькнул скудный свет от восковой свечи.

Дверь медленно и со скрипом отворилась. На пороге стоял старик с длинными седыми волосами и с намного более длинной неряшливой бородой. Узкие щелочки его глаз лукаво скользнули по всем нам, внимательно оценивая и изучая.

Старик заговорил с нами первый своим дребезжащим голосом:

– И зачем было так шуметь, молодые люди? Час поздний, я сплю и не жду гостей.

– Ты лекарь по имени Мойше, старик? – и бровью не повел Агапит.

– И что, если так? – с вызовом ответил еврей. – По тебе вот и не скажешь, что ты больной, если только немного буйный. Посмотри, как расшумелся.

– Болен не я, а мой друг, – объяснил Агапит и указал старику на друнгария Леонида, который, отказавшись от нашей с Демиром помощи, начал несколько неуклюже слезать со своего коня.

– Мои услуги стоят денег, – щурясь, рассматривал Леонида еврей Мойше. – Будет ли у тебя, чем заплатить? Я, знаешь ли, молодой человек, благотворительностью не занимаюсь.

– Хватит брюзжать, старый ты еврей. Я заплачу тебе сполна, если вылечишь рану моего друга, – с раздражением в голосе пообещал Агапит.

– Колотая или резаная? – мгновенно оживился старик.

– Что? – не понял Агапит, придерживая Леонида, который поднимался на невысокое крыльцо.

– Рана, говорю, какая? Колотая или резаная? Глухой ты, что ли? – и не думал тушеваться еврей.

– Резаная, – с усилием выдавил друнгарий. – Нанесена мечом вчера поутру.

– С тюрками или со своими единоверцами изволили воевать? – осведомился прозорливый еврей, впуская Леонида, а следом за ним и Агапита в свой дом.

– Какое твое дело старик? Я тебе плачу не за разговоры, а за работу, – сурово осадил еврея Агапит.

Я привязал лошадей во дворе и вместе с Демиром вошел в дом старого еврея. В нем оказалась всего-навсего одна комната, которая вся целиком была заставлена какой-то сильно обшарпанной мебелью. Стол, стулья, шкафы, сундуки и все другие поверхности в доме были заставлены бесчисленным количеством склянок, бутылок, пузырьков и чашек, а над нашими головами нависали толстые вязанки вонючих трав, которые мы все как один постоянно задевали своими головами.

Старик Мойше усадил друнгария на деревянный стул, который тут же затрещал. Я даже забеспокоился, что под весом Леонида хлипкая мебель еврея может развалиться прямо на моих глазах. Мойше тем временем размотал рану друнгария, которая, как я заметил, уже начала гноиться, и принялся за ее тщательный осмотр.

– Ну, что я могу сказать, – заговорил еврейский лекарь через какое-то время, обращаясь то ли к друнгарию, то ли к Агапиту, а может быть, и ко всем нам, что собрались в его доме. – Рана нехорошая, плоть начала гнить, отчего у молодого человека столь сильный жар.

– Скажи, старик, ты в силах что-то сделать или нам поискать кого-то помоложе да посноровистее? – уязвил неторопливого еврея Агапит, явно теряя остатки своего терпения.

– Не оскорбляйте Мойше, молодой человек, если вы не знаете Мойше, – кажется, не так уж и оскорбился еврей. – За такую рану не каждый лекарь возьмется, а если и возьмется, то сохранение руки не станет обещать. Случай-то непростой.

– Ты сам-то сможешь мне помочь? – с надеждой спросил у еврея Леонид.

– Если хорошо заплатишь, – без лукавства ответил старик. – А в остальном даже не утруждайте себя, молодые люди, тем, чтобы угрожать мне или запугивать. Я живу на этом свете очень давно и успел повидать всякого.

– Этого тебе будет достаточно для того, чтобы заткнуться и начать врачевание? – рявкнул на старика Агапит, доставая из-за пояса вторую половину своей разрубленной на две части золотой с серебром цепи.

Еврей сощурился и, затаив дыхание, принялся старательно изучать цепь.

– Плата подходящая, – удовлетворенно кивнул старик. – Оставьте своего раненого друга у меня до завтрашнего утра, а сами пойдите прочь, ведь вы только и делаете, что меня отвлекаете.

– Я останусь с командиром, – вызвался солдат друнгария Леонида по имени Федул.

– Тогда нагрей горячей воды, – распорядился еврейский лекарь. – Остальных господ попрошу удалиться из моего дома. Спуститесь вниз по холму к главной дороге. Там для ваших нужд имеется трактир.

– Лошадей хоть на твоем дворе мы оставим? – не стал спорить со старым евреем Агапит.

– Пожалуй, – как-то безразлично ответил Мойше, уже копошась на столе в куче своих банок и склянок.

Втроем мы вышли из дома лекаря и направились вниз по темной ночной дороге, что вела нас к крепости и трактиру.

– До чего же бесстыжие и наглые эти евреи, – в сердцах выругался Агапит.

– Почему мы тогда доверили старику лечение друнгария Леонида, если он так не понравился тебе, господин? – осведомился я.

– Еврейские лекари хотя и известные всем проходимцы, но в медицине обычно неплохо смыслят, – пояснил Агапит. – А рана у Леонида и правда наипресквернейшая.

– Командир может лишиться руки? – забеспокоился Демир.

– Надеюсь, что нет, – холодно отозвался Агапит. – Завтра увидим.

Спустившись к главной дороге, напротив защитной крепости города Триполи мы увидели небольшой трактир с чудаковатым названием «Скрипучая телега». В остальном трактир оказался самым что ни на есть обыкновенным: с видавшими видами столами и стульями, заурядной пищей и еще более посредственной выпивкой. Почти наполовину заведение было заполнено подвыпившими мужчинами, отчего в трактире было шумно и до тошноты воняло потом и проквашенной капустой.

Мы устроились за свободным столом, что располагался недалеко от входа. Владелец трактира, щуплый мужчина с сильно выступающим на шее кадыком, подошел к столу и принял наш незамысловатый заказ.

– Можно ли будет, хозяин, у тебя где-нибудь переночевать? – спросил Агапит.

– Отчего же нельзя, можно, – без долгих раздумий согласился мужчина, разливая для нас по кружкам дешевое вино. – Если вы люди хорошие и меня не обидите, то извольте заночевать в сарае.

Агапит выложил на стол пару серебряных монет, и мне вновь стало любопытно, насколько в этой поездке был велик его денежный запас. Только слепой мог не заметить, что с деньгами и другими материальными ценностями Агапит расставался легко и без лишних сантиментов. Я предположил, что сын Никиты Схолария никогда прежде не испытывал настоящей нужды и воспринимал богатство своей семьи как нечто само собой разумеющееся.

– Ну, еще одну ночь в вонючем сарае я, пожалуй, переживу, – потянувшись всем телом, тяжело откинулся на спинку монотонно скрипящего стула Агапит.

– Завтра мы вернемся в Трапезунд, господин? – уточнил я.

– Да, но вряд ли нам там придется пить, гулять и веселиться, – заметил Агапит и испытующе посмотрел сначала на меня, а потом на Демира.

И если я невольно кивнул сыну Никиты Схолария, понимая, о чем может идти речь, то Демир с недоумением уставился на Агапита. Тот же, убедившись, что я, как и обещал, благоразумно держал свой язык за зубами и ничего не рассказал мусульманину о наших с Агапитом секретах, принялся безучастно глазеть на покрытый густой копотью потолок.

Хозяин заведения принес нам жареной телятины, хлеба и немного свежих овощей. Разговор за столом у нас не клеился, и мы, радуясь еде, принялись жадно поглощать немного пресную и недосоленную трактирную пищу.

– Господин Агапит Схоларий, ты ли это? – раздался чрезмерно восторженный голос, обращенный к Агапиту.

К нашему столу приблизился молодой мужчина. Судя по его богатой шелковой одежде и напыщенно-развязной манере поведения, он принадлежал к одному из богатейших и влиятельнейших семейств Триполи. Что-то едва уловимое в том, как держался незнакомец, напомнило мне самого Агапита. Вот только был он не настолько красив и статен, как сын Никиты Схолария. Скорее, даже наоборот. Незнакомый мне господин был слегка полноват и имел какое-то чересчур широкое лицо с далеко посаженными раскосыми глазами.

– Господин Лев Кавасит! – также притворно обрадовался Агапит. – Какими судьбами ты здесь? В обычном трактире?

Произнесенное Агапитом имя за последние несколько дней я слышал несколько раз. Именно так звали местного дуку, который заправлял в Триполи и близлежащих землях. Однако знакомец Агапита показался мне слишком молодым, чтобы занимать такой высокий и ответственный пост.

– Пришел поприветствовать старого друга, если ты не против, – нарочито сердечно объявил Лев Кавасит. – Ты ведь совсем забыл про меня. В гости не приглашаешь и сам не заезжаешь.

– Откуда ты узнал, что я в Триполи? – прямо спросил Агапит и, сделав небольшой глоток вина, неприятно поморщился.

– Не только у тебя, мой дорогой друг, есть глаза и уши повсюду, – почему-то подмигнул именно мне приятель Агапита.

Мужчина, что звался Львом Каваситом, уселся на стул рядом с сыном Никиты Схолария и положил свою руку ему на плечо. Агапит улыбнулся, но я приметил едва заметные морщинки в уголках его рта, быстро сообразив, что встреча с так называемым старым другом не является для него желанной и долгожданной.

– Как поживает твой отец? – задал, на первый взгляд, самый обыкновенный вопрос Агапит.

– Собирает положенные ему пошлины, как ты сам мог убедиться, – слащаво улыбнулся Кавасит в ответ.

– Твой отец всегда славился практичным подходом к делу и во всем умел найти для себя выгоду.

– А с какими такими делами прибыл в наши края достопочтенный господин Агапит Схоларий? Он же Алексей Калистрат? – лукаво сощурился приятель Агапита.

После упоминания имени, которым Агапит неоднократно назывался во время нашего путешествия, я понял, что его осведомителем должен был быть Геннадий Ус. Именно командира одного из дозорных отрядов дуки Льва Кавасита мы, должно быть, не случайно встретили на въезде в город.

– Я здесь нахожусь с самыми что ни на есть ничтожными делами, которые не стоят, Лев, твоего даже малейшего внимания, – искусно ушел от ответа Агапит.

– До чего же я люблю твою игривость и неизменно следующую за тобою по пятам таинственность! – громко рассмеялся Кавасит. – Пойдем со мной, Агапит! Нечего нам, таким старым и добрым друзьям, засиживаться в мерзком трактире. А вот мальчиков твоих я не приглашаю. Они ведь у тебя достаточно взрослые, чтобы ты смог оставить их одних на целую ночь?

– Что же, идем, – нехотя согласился сын Никиты Схолария. – Пойло в этом трактире совсем никуда не годится.

– Удивляюсь я, – приторно сладко пропел приятель Агапита. – Как ты с твоим-то утонченным вкусом вообще можешь пить такую редкостную гадость.

– Филат, – обратился ко мне Агапит, – как закончите с ужином, сразу отправляйтесь спать. Не засиживайтесь в трактире и не ищите себе приключений.

– Кто бы мог подумать, Агапит! Ты стал прямо как моя мамаша, что следит за моим моральным обликом, но, увы, тщетно! – тут же сыронизировал Лев Кавасит, а я подумал, что оба приятеля определенно друг друга стоят.

– Мы в точности исполним твой приказ, господин, – кивнул я, подтвердив, что Агапиту о нас с Демиром не стоит волноваться.

– Пойдем-ка, мой друг, отсюда побыстрее, а то меня уже тошнит от этого паршивого места! – поспешно встал с трактирного стула Лев Кавасит.

Не сказав нам более ни единого слова, Агапит и его приятель быстро покинули трактир.

– Еще один такой же странный господин, как и твой Агапит, – усмехнулся Демир.

– Ну, Лев Кавасит, по-моему, человек с гораздо большими странностями, нежели господин Агапит, – вслух предположил я.

– У избалованных богатством и властью свои причуды, – пожал плечами мой друг. – Главное, что мы избавились от господина Агапита на целую ночь.

– Надеюсь, что с ним ничего не случится. Он как-то не очень обрадовался неожиданной встрече со старым приятелем.

– А я смотрю, вы друг о друге уже начали проявлять заботу, – ревниво отметил Демир.

– Я беспокоюсь исключительно из-за того, что у нас с господином Агапитом есть общее важное дело, – посчитал необходимым пояснить я Демиру.

– А ты случаем следить за ним не собираешься?

– Думаю, что не стоит, – воспринял я предложение мусульманина как очевидную шутку.

– Вот и правильно. Пошли в сарай, а то я уже валюсь с ног от усталости.

Маленький сарай, в котором хозяин трактира разрешил нам переночевать, был на добрую половину набит пустыми деревянными ящиками и бочками. Совсем немного сена нам удалось обнаружить в его самом дальнем углу. Недолго думая, мы с Демиром расстелили на сене свои хламиды и улеглись.

– Итак, Гупин, ты принял решение, что мы с тобой будем делать со зловредным господином, который преследует Ирис? – напомнил мне Демир о господине Дамиане.

– Я совсем о нем позабыл, – признался я, ведь в свете последних событий наша проблема с безумным поклонником Ирис отошла на второй план.

– А зря. Завтра мы возвращаемся в Трапезунд.

– Я не знаю, Демир. Честно не знаю, что нам следует предпринять в отношении господина Дамиана.

– Значит, решено. Я прикончу ублюдка, что не дает Ирис спокойно жить, – убежденно заявил мой друг.

– Не говори ерунды, – одернул я мусульманина, а сам понадеялся на то, что кухарка Ирина, огрев господина Дамиана винной бутылкой по голове, окончательно стрясла ему мозги и тот напрочь забыл обо всем, что касается меня, Ирис и Демира. – Ты ведь хотел спать? Так давай спи!


Глава 18. Римская вилла

Агапит появился утром. Сын Никиты Схолария был нервный и взъерошенный, как будто не мы, а он вместо теплой постели спал на мокром, отдающем гнилостью сене и утолял голод не добротной пищей, а не первой свежести подгоревшей телятиной, запивая ее старым и прогорклым вином. Наблюдая за хмурым настроением нашего главного командира, я пришел к заключению, что встреча со старым другом не принесла ему большой радости. Удовлетворить свое любопытство расспросами, не вызвав при этом гнева Агапита, я так и не решился.

Нам с Демиром пришлось обойтись без добротного завтрака. По утверждению Агапита, мы проспали до позднего утра и должны были спешить. Он позволил нам лишь только перехватить в трактире пару вчерашних, изрядно подсохших лепешек. После чего мы все без промедления отправились к дому еврейского лекаря Мойше.

Старик-еврей не спал и уже давно поджидал нас.

– Что-то вы не торопитесь за своим другом, молодые люди, – в качестве приветствия проворчал лекарь.

– А тебе, старик, не терпится от нас поскорее избавиться? – язвительно парировал Агапит. – Я заплатил тебе намного больше, чем требовалось. Так что изволь нас еще немного потерпеть.

Мы вошли в единственную комнату в доме старика Мойше. Друнгарий Леонид сидел за столом и вместе со своим солдатом Федулом уплетал за обе щеки наваристую гороховую похлебку с кусками жирного подкопченного мяса. Я даже позавидовал этим двоим, ведь старая лепешка из трактира, что я с трудом дожевал по дороге, сухим и жестким комом встала у меня в горле.

– Тебе, Леонид, как я вижу, намного лучше, – заметил Агапит, внимательно разглядывая командира своего практически несуществующего отряда.

– Да, Агапит. Я чувствую себя хорошо, – подтвердил друнгарий. – Жар спал, и я уже могу шевелить раненой рукой.

– Мойше сказал, что вылечит. Значит, вылечит, – недовольный, что его умения были поставлены под сомнение, продребезжал старый еврей.

– Спасибо тебе, старик! От всего сердца спасибо! – искренне поблагодарил обычно более сдержанный в выражении своих эмоций друнгарий Леонид.

– Тебе, – еврей Мойше неуклюже сунул в руку Леонида какую-то маленькую непрозрачную баночку. – Пусть вечером кто-нибудь из твоих друзей сменит повязку и намажет рану мазью. Да нежирно и только по краям.

– Понял, – охотно принял Леонид лекарственную мазь от старика Мойше.

– Ты сможешь ехать верхом? – уточнил у друнгария Агапит.

– Конечно, смогу, – кивнул тот, даже немного возмущенный подобным вопросом.

– Ну, хоть одна хорошая новость, – звучно выдохнул Агапит и отдал приказ: – Мы выезжаем из Триполи прямо сейчас!

– Что это с ним сегодня? – поинтересовался у меня Леонид, когда сын Никиты Схолария стремительно вышел из дома Мойше и направился к нашим лошадям.

– Не знаю, – пожал я плечами. – Встал не с той ноги?

– Тогда нам и правда лучше поторопиться, – криво усмехнулся Леонид, поднимаясь из-за стола.

– А как же наши лошади? – вспомнил я, ведь если они всю ночь простояли без еды и воды, то вряд ли были пригодны для того, чтобы мы могли продолжить наш путь в Трапезунд.

– О лошадях позаботился Федул, – указал мне Леонид на своего верного солдата. – Лекарь Мойше был очень любезен и выделил нам овса и воды, чтобы мы смогли накормить и напоить их.

– Значит, мы в самом деле можем ехать, – согласился я.

Друнгарий Леонид и старый еврей простились удивительно тепло. Я должен был признать, что еврейский лекарь не являлся настолько грубым и ворчливым, как отчего-то хотел нам показаться.

– Чего вы так долго возитесь? – недовольно бросил нам Агапит.

Сын Никиты Схолария уже садился на свою лошадь и нетерпеливо ждал, когда все остальные сделают то же самое.

– Мы готовы, господин, – миролюбиво отозвался я, устраиваясь на крупе у своей низкорослой кобылы.

Путь до Трапезунда был проделан нами без новых неприятностей и дорожных неожиданностей. Агапит по большей части либо молчал, либо высказывал нам свои новые, ничем не обоснованные претензии. Для себя я решил, что поведение Агапита стало меняться по мере его приближения к Трапезунду и он вновь начал превращаться в прежнего высокомерного и жутко манерного типа, который на протяжении всего нашего знакомства меня изрядно раздражал. Однако теперь, зная сына Никиты Схолария намного лучше, я гораздо спокойнее реагировал на все его придирки, а язвительные замечания в мой адрес удивительным образом перестали быть для меня столь обидными, как прежде.

В Трапезунд мы прибыли под вечер, когда солнце уже начало приближаться к горизонту. Я был уверен, что мы сразу направимся в Цитадель, однако Агапит распорядился иначе.

– Леонид, – обратился сын великого логофета к друнгарию, – поезжай со своими людьми в казармы, а мы с Филатом отправимся в другое место.

– Могу я узнать, куда мы следуем, господин? – спросил я, когда наши попутчики скрылись из вида, а мы с Агапитом свернули на одну из пригородных дорог.

– Сначала переговорим с отцом, – усталым голосом, но без прежнего ерничества, ответил мне Агапит. – Ты расскажешь ему обо всем, что слышал в лагере туркоманов.

Не прошло и получаса, как мы с Агапитом подъехали к большой усадьбе, что со всех сторон была обнесена высокой выбеленной стеной. Через широкие распашные ворота мы въехали в красивый, утопающий в зелени и цветах сад, где изумительно сладко пахло розами и пионами. Перед нами возник огромный двухэтажный дом, выстроенный в римском стиле, с множественными ярко-оранжевыми крышами и бесконечно длинными портиками вдоль всего внутреннего фасада здания.

Навстречу к нам вышли слуги. Они бросились к Агапиту и принялись наперебой ему кланяться. Сын великого логофета спешился и, оставив свою лошадь на попечение одного из прислужников, направился в дом, попутно раздавая свои бесчисленные указания. Так, Агапит потребовал подготовить для него купальню, при этом обязательно проследить, чтобы вода в бассейне была хорошо прогрета, а в масло для мытья было добавлено несколько капель лаванды и розмарина. Также он желал, чтобы для него приготовили свежую смену белья и одежды. Кроме того, красавец-грек жаждал горячей еды, а именно зажаренных в оливковом масле фазанов. Слуги, привычные к обилию требований своего молодого хозяина, внимательно слушали Агапита и покорно кивали. Мне же оставалось лишь следовать по пятам за сыном Никиты Схолария по яркому мозаичному полу сквозь лабиринты комнат с неизменными мраморными колоннами и древнеримскими статуями.

Наконец, вместе с Агапитом мы вошли в большую комнату, которая сверху донизу была заставлена книжными шкафами и полками и должна была служить семейству Схолариев домашней библиотекой. В комнате я увидел Никиту Схолария. Великий логофет сидел за массивным столом с ножками в форме львиных голов и сосредоточенно писал какую-то бумагу.

– Ну вот вы и вернулись, – заговорил Никита Схоларий без приветствия, как будто мы с Агапитом отсутствовали целую вечность.

– А я-то как рад нашему благополучному возвращению, – иронично заявил Агапит, поудобнее устраиваясь в большом кресле напротив стола Никиты Схолария.

– Надеюсь, что поездка прошла успешно и вам удалось разузнать что-то важное, – строго проговорил великий логофет, небрежным жестом указывая мне на соседнее с Агапитом кресло.

Я сел и провалился во что-то невероятно мягкое. Несмотря на присутствие в комнате сурового Никиты Схолария, мое измученное тело начало расслабляться, отчего я сразу захотел спать. Через силу подавив подступивший к горлу зевок, я все же постарался сосредоточиться на разговоре с императорским чиновником.

– Поездка получилась крайне познавательной, – медленно заговорил Агапит, а потом вновь замолчал, взяв длинную паузу, точно как в театре.

– Не играй со мной, Агапит. Сегодня я к твоим фокусам не расположен. Говори прямо и по делу, – требовательно приказал Никита Схоларий.

Агапит выпрямился в кресле. Удивительно кратко и толково он рассказал все, что нам удалось узнать во время поездки к Авшару. Никита Схоларий ни разу не перебил сына, но я отчетливо видел, как желваки на его скулах напряглись, а глаза сделались намного более строгими, чем обычно.

– Выходит, съездили вы не зря, – проговорил Никита Схоларий, когда Агапит закончил свой доклад.

– А твой парень оказался толковым, – неожиданно похвалил меня Агапит, и, как ни силился, я не заметил в его голосе ни намека на привычную издевку. – Если верить тому, что он говорит, то этим летом нам следует готовиться к войне.

Никита Схоларий перевел свой строгий взгляд на меня. От напряжения я сморгнул и невольно выпрямил спину.

– Теперь я хочу узнать от тебя, Филат, что в точности ты слышал в лагере Авшара, – отдал мне приказ высокопоставленный чиновник.

Я начал с того, что пересказал великому логофету разговор Авшара с воином бея Давлета по имени Арслан, не гнушаясь дотошно переводить на греческий язык каждое сказанное тюрками слово.

– Вот это я понимаю, память! – с неожиданным для меня восторгом произнес Агапит. – Пожалуй, впервые я кому-то по-настоящему завидую!

Никита Схоларий, однако, не разделял неожиданного восхищения своего сына относительно моих способностей. Императорский чиновник откинулся на спинку резного стула и принялся рассуждать вслух:

– Если верить словам Филата, то все выглядит так, что чепни по правде собираются в поход на Трапезунд.

– Не думаешь же ты, что парень мог все это придумать? – спросил у отца Агапит, и меня задело за живое, что моим словам могут не верить, а ведь я говорил правду, может быть, неожиданную и неудобную, но именно такую, какая она есть.

– Нет, Филату я верю, – утвердительно проговорил Никита Схоларий и снова посмотрел мне в глаза. – Я только думаю, что намерения людей очень часто расходятся с делом. К тому же чепни могли умышленно ввести Филата в заблуждение. Не забывай, Агапит, что у него нет никакого опыта в подобных делах и наши противники вполне могли воспользоваться его наивностью и неосведомленностью, имея целью обмануть нас.

– Как это? – не до конца понял я.

– Язычников нельзя недооценивать. Они не простаки и могли, к примеру, распознать в тебе соглядатая, подстроив все именно таким образом, чтобы ты услышал, а затем передал нам то, что им было необходимо, – предположил Никита Схоларий.

– Зачем же было тогда уверять меня и Филата в двух противоположных вещах? Нет, в твоей очередной теории заговора, отец, что-то не клеится, – возразил Агапит. – По мне, так все указывает на то, что чепни собираются навестить нас этим летом, в чем Авшар меня как раз таки всячески пытался разубедить.

– Честно говоря, я не могу поверить в то, что бей Давлет настолько безумен и решится исполнить свою угрозу нападения на Трапезунд, – нервно стуча пальцами по деревянной столешнице, поделился с нами своими сомнениями Никита Схоларий.

– Мое дело, отец, раздобыть сведения, а ты уж сам думай и решай, что тебе с ними делать, – внешне беззаботно отмахнулся от великого логофета Агапит.

– Ну уж нет, тебе тоже иногда полезно пораскинуть мозгами, – возразил Никита Схоларий. – Что ты можешь сказать мне о людях Авшара? Их количестве и подготовке?

– Мы находились во временном лагере, где тюрок было около сотни. Большая часть из них воины. Основных сил мы не видели. Что любопытно, преследовали нас чепни малыми группами численностью не более десяти-пятнадцати человек.

– А это может означать только одно, – продолжил Никита Схоларий мысль своего сына. – Основные силы Авшара сосредоточены в другом месте.

– У бея Давлета? – догадался я.

– Или находятся на подходе к его войску, – одобрительно кивнул мне великий логофет.

– А что доносят другие твои соглядатаи? – осведомился у отца Агапит.

– Лишь то, что бей Давлет стоит лагерем недалеко от Чобан-кале и готовится к военному походу на грузинское пограничье, – поделился Никита Схоларий имеющимися у него сведениями, которые полностью совпадали с тем, что Авшар пытался внушить Агапиту.

– Все ясно. Если бей Давлет собирался объединиться с ак-куйунлу и пойти в Грузию, то продвинулся бы намного глубже на восток, – разумно подметил Агапит.

– Это может быть отвлекающим маневром, – не сдавался императорский чиновник.

– Ты знаешь, отец, в Триполи я встретил Льва Кавасита, – отчего-то вспомнил Агапит.

– Дуку?

– Нет, его сына.

– Не говори мне, что ты опять с ним напился и выболтал что-то лишнее, – нахмурился Никита Схоларий.

– Вовсе нет, – отрицательно покачал головой Агапит, а мне стало очевидно, на чем могла строиться так называемая дружба Агапита и младшего Кавасита. – Я хотел сказать, если чепни направятся в Трапезунд, то им, скорее всего, придется пройти через земли Каваситов, ведь на южной границе столицы у нас сплошные горы.

– Логично, – согласился Никита Схоларий. – А твоему давнему приятелю что-то известно о планах бея Давлета?

– Он ничего не знает, хотя и старательно напускал загадочности в наш с ним разговор.

– Дуку мы предупредим, – принялся составлять порядок необходимых действий великий логофет. – Несколько императорских отрядов придется перебросить с восточной границы на западную. Кроме того, следует усилить гарнизон самой столицы.

– Ты не хочешь сначала обсудить свои мысли с императором? – подколол Агапит своего отца.

– Обязательно сделаю это, но прежде я должен разработать план, который завтра смогу предложить василевсу, – пребывая в задумчивости, спокойно отвечал сыну Никита Схоларий.

– Тогда не стану тебе мешать и отправлюсь в купальню, – решительно заявил Агапит, вставая со своего большого кресла. – Ни единой минуты я более не хочу терпеть на себе мерзкую вонь, которой пропитался насквозь за время нашей славной поездочки.

Я подумал, что не такая уж и большая беда вернуться домой дурно пахнущим, но при этом живым и здоровым. Мне невольно вспомнились солдаты друнгария Леонида, сложившие свои головы во имя того, чтобы мы с Агапитом смогли привезти в Трапезунд предупреждение о грозящей империи угрозе. Сына великого логофета же, по всей видимости, вновь намного больше стала волновать его собственная внешность, нежели благополучие Трапезунда.

– Задержись немного, Агапит, – распорядился Никита Схоларий. – А ты, Филат, ступай и хорошенько вымойся. Завтра ты вместе с нами отправишься на прием к василевсу.

Я поклонился великому логофету и торопливо покинул библиотеку. Слуга, что стоял у дверей, взялся сопроводить меня в купальню.

Купальней оказалось огромное по своим размерам помещение, которое со всех сторон было окружено мощными колоннами из крапчатого, почти кремового цвета мрамора. Непрерывно по стенам, потолку и полу купальни тянулись мозаики с изображениями полуобнаженных женщин и мужчин, а также странных козлоногих и рогатых существ, которых в древнеримской мифологии называли фавнами. Увлечены все эти люди и мифические существа были не только, и даже не столько омовениями, сколько любовными утехами, которыми они занимались в разных и по большей части совершенно непристойных позах и положениях. Должен признаться, что подобные крайне откровенные изображения, которых мне прежде никогда не приходилось видеть, меня смутили. Однако я твердо решил, что пришел сюда для того, чтобы вымыться, а не глазеть на бесстыжие картинки, которые тем не менее так и притягивали мой неискушенный взгляд.

Раздевшись догола, я с головой погрузился в бассейн, что был устроен в центре купального помещения. Горячая вода приятно окутала мое уставшее, местами израненное тело.

Я осмотрел свое левое плечо. Огромный синяк никуда не делся. Однако он успел изменить цвет и вместо насыщенно-синего приобрел мутноватый желтовато-серый оттенок. Ссадины и царапины на локтях и коленях заживали быстро и хорошо, уже успев покрыться толстой, слегка грубоватой корочкой.

Слуга дома Никиты Схолария, что сопровождал меня, принес купальные принадлежности и вызвался натереть меня маслом. Я отказался от его услуг и отослал прочь, предпочитая остаться в одиночестве и вымыться самостоятельно.

Начал я с того, что намылил голову какой-то хорошо пенящейся жидкостью с приятным, сильным ароматом пряностей. После этого неспешно натер свое тело и особенно ссадины душистым благовонным маслом.

Оказавшись один в полной тишине, я испытал несказанное облегчение оттого, что вернулся в Трапезунд и наша безумная, полная настоящих опасностей поездка на запад к туркоманам подошла к концу. Мне показалось, что за последние несколько дней я изменился и даже как-то повзрослел. Я стал менее легкомысленным, что ли, и более не рвался участвовать в откровенно рискованных и опасных авантюрах.

Блаженно закрыв глаза, вспомнил об Элени. Осознав, насколько сильно я по ней соскучился, захотел как можно быстрее увидеть девушку, обнять ее и поцеловать.

– Ты что? Уснул? Так недолго и утонуть, – раздался голос Агапита над моим правым ухом.

Резко открыв глаза, я обнаружил, что почти половина моей головы успела погрузиться в воду. Должно быть, мне было до того хорошо, что если бы не Агапит, то через пару мгновений уснул прямо в воде.

Я посмотрел на Агапита. Он распластал свои сильные мускулистые руки вдоль мозаичного бортика бассейна. Его грудь медленно вздымалась и опускалась при каждом глубоком вдохе и выдохе. Сын Никиты Схолария сладостно закатил глаза и, кажется, испытывал состояние полнейшего восторга и блаженства одновременно.

Почувствовав странную неловкость и даже смущение от присутствия Агапита рядом со мной в обнаженном виде, я все-таки попытался расслабиться и вновь закрыл глаза. А вот Агапиту, похоже, не было знакомо чувство стыда или смущения. Сделав в воде несколько гребков, он ловко оказался слева от меня и бесцеремонно взялся за мою травмированную руку.

– Что у тебя с плечом? – указал Агапит на мой колоритный синяк.

– Всего лишь синяк, господин, который я получил, упав с лошади в буковом лесу, – пояснил я. – Рука не сломана и почти не болит.

Не успел я договорить до конца, как Агапит принялся ощупывать и вертеть мою руку почти так же, как он проделывал это с раненой рукой друнгария Леонида на ночном привале пару дней назад. Манипуляции Агапита отдавали ноющей болью в моей руке, но в остальном моя конечность двигалась свободно и легко.

– За тобой нужен глаз да глаз, – криво усмехнулся Агапит. – Рука у тебя не сломана и заживет как раз к началу твоих упражнений с оружием.

– Каких упражнений? – изумленно уставился я на сына Никиты Схолария.

– Самых обыкновенных: с мечом, луком, топором и чем тебе еще захочется, – невозмутимо пояснил мне Агапит. – В следующий раз даже не надейся, что я буду спасать твою задницу. Тебе придется научиться защищать себя самому.

– В какой следующий раз, господин? – все больше удивлялся я словам Агапита, ведь из них следовало, что наше так называемое сотрудничество не ограничится только недавним путешествием к туркоманам.

– Филат, хотя бы сейчас, когда нет посторонних людей, перестань называть меня господином, – наигранно раздраженно проговорил Агапит. – Я, знаешь ли, не настолько стар и чванлив, чтобы непременно требовать от каждого человека из моего окружения подобострастного отношения к моей собственной, несомненно, блистательной личности.

– Да, господ…– осекся я на привычном слове и, решив воспользоваться неожиданно доброжелательным настроем Агапита по отношению ко мне, без стеснения спросил у него: – Кто для тебя господин Лев Кавасит, что встретился нам в Триполи? Ты ведь его из-за чего-то недолюбливаешь?

– Один поганец, – пристально посмотрел мне в глаза сын Никиты Схолария, явно раздумывая, отвечать ему на наглый вопрос или в очередной раз язвительно посмеяться надо мной, – что вечно сует нос не в свои дела.

– И во что же он сунул свой нос в этот раз? – и не думал сдаваться я.

– В то, во что и ты суешь сейчас.

– То есть? – не понял я.

– Не в свое дело, – одернул меня Агапит и, лениво рассекая воду руками, поплыл к противоположенному бортику широкого бассейна, не желая продолжать неугодный ему разговор.

Я решил, что купания мне на сегодня более чем достаточно.

Стоило мне вылезти из бассейна, как ко мне подскочил все тот же вышколенный слуга Никиты Схолария, что прежде привел меня в купальню. Сначала он принялся энергично обтирать меня большим льняным полотном, а после этого помог надеть длинный и мягкий балахон, принесенный вместо моей испорченной одежды.

После купальни я, ведомый все тем же усердным слугой, отправился в комнату, что была выделена мне в доме Никиты Схолария для ночлега. Миновав несколько залов и один очень длинный коридор, я очутился в просторном холле. В свете масляных ламп он казался мне совершенно безлюдным, пока до моих ушей не донеслось едва уловимое шуршание за ближайшей из мраморных колонн.

Я обернулся и увидел клочок одежды цвета лазури, что выглядывал из-за статуи какой-то из древнеримских богинь. Остановившись, пригляделся. Все из-за той же римской мраморной фигуры показался чей-то любопытный глаз и тут же исчез.

– Наша госпожа изволит озорничать, – пояснил мне слуга под звонкий девичий смех и легкий топот удаляющихся шагов.

– А кто твоя госпожа? Как ее зовут? – полюбопытствовал я, ведь речь должна была идти о ком-то из семейства Никиты Схолария.

Слуга с удивлением и как будто даже оскорбившись оттого, что я не знаю, кто его госпожа, ответил мне:

– Госпожа Лавиния – дочь господина Никиты Схолария.

– А есть ли у великого логофета другие дети, кроме господина Агапита и госпожи Лавинии? – решил расспросить я.

– Мне не велено обсуждать хозяев дома с гостями, – фыркнул на меня недовольный дальнейшими вопросами слуга и, завернув в следующий коридор, указал на дверь комнаты, в которой мне предстояло провести ближайшую ночь.

Я вошел внутрь и не мог не начать любоваться фресками и мозаиками, которыми в моей временной комнате было украшено все вокруг. И если на стенах были фрески с изображениями богатых фруктовых садов Трапезунда, то на полу красовалась не менее искусная мозаика, что с удивительной точностью имитировала пруд с форелью и золотыми карпами.

В центре комнаты, прямо напротив входа стояла высокая и широкая кровать. При мысли о том, что эту ночь я проведу с таким невероятным комфортом, на моем лице появилась тупая, но совершенно счастливая улыбка.

Рядом с роскошной кроватью стоял круглый столик с ужином, предназначавшимся для меня одного. На большом серебряном блюде я обнаружил зажаренного в масле фазана, которого так жаждал получить на ужин Агапит. Кроме того, здесь имелся свежий сыр, а также невероятно ароматный хлеб с семенами кунжута, который был не иначе как только что вынут из печи.

В гостях у Никиты Схолария мне начинало нравиться. Я сел на кровать и с аппетитом принялся за еду.


Глава 19. Гора Митры

Наутро меня разбудил слуга, все тот же, что сопровождал вчера вечером до комнаты. Иначе проспать в мягкой и уютной постели я мог бы, наверное, до обеда, а может быть, и до самого вечера. Умывшись и быстро позавтракав рыбным пирогом и супом с креветками, переоделся в принесенную мне почти новую одежду, что была пожалована от щедрот Никиты Схолария в связи с предстоящей нам аудиенцией у императора Василия.

Слуга старательно прислуживал мне, при этом не сказав ни единого лишнего слова. Сам факт того, что кто-то так суетится вокруг меня, казался до крайности необычным и непривычным. Конечно, в доме у моего отца были слуги и даже рабы, которые обслуживали нас, но в ту пору я был маленьким мальчиком и воспринимал все это как неотъемлемую часть своей жизни. Теперь же я настолько привык к самостоятельности, что назойливость слуги воспринималась мной как вынужденная необходимость, с которой мне временно требовалось мириться, раз уж в доме Схолариев так было принято.

Когда закончил с одеванием, слуга сопроводил меня в комнату, где уже находились оба Схолария: отец и сын. И если великий логофет был одет в официальное красное с золотом одеяние, положенное его чину при дворе, то Агапит принялся за старое и вырядился по последней моде. На нем была далматика цвета синей лазури с широкими рукавами и безумно дорогой вышивкой золотой нитью на груди. Длинные волосы Агапита приобрели прежний лоск и блеск. Завитые идеально ровными крупными кудрями, они ниспадали мужчине на плечи и придавали ему более женского изящества, нежели суровой мужественности, которая проявилась в нем сполна во время нашего недавнего путешествия к туркоманам. Стоял сын Никиты Схолария в картинной позе, внимательно изучая свои руки, а точнее, ногти, которые были начищены у него, словно у какой-нибудь придворной дамы, до чуть розоватого блеска.

Неожиданно меня охватило любопытство и даже непременное желание узнать больше о других членах семейства Схолариев. Я попытался представить себе, какой должна была быть жена великого логофета. Такой же сдержанной и строгой, как он сам, или же красивой и порывистой, как Агапит, который, как я уже мог убедиться, и по характеру, и по внешности мало походил на своего отца.

Я предположил, что у Никиты Схолария могли быть и другие дети, кроме Агапита и Лавинии. Вдобавок сам Агапит в силу своего возраста определенно должен быть женат. Супруга отчего-то представилась мне под стать ему, а именно – божественно прекрасной и с такими же странностями в характере, какие были у Агапита.

– Время пришло, едем во дворец! – отдал команду великий логофет, чем вывел меня из недолгих размышлений.

На прием к императору Трапезунда мы отправились верхом в сопровождении восьми личных телохранителей Никиты Схолария. Наша конная процессия уверенно шествовала по улицам города, и прохожие, встречающиеся на пути, в спешке расступались перед нами. Кто-то из них узнавал великого логофета, а кто-то просто видел в солидном господине богатого и влиятельного чиновника, которому лучше не переходить дороги в прямом и переносном смысле.

Я ехал на серой немолодой кобыле в яблоках, что была не пуглива и этим превосходно подходила для недолгих поездок по городу. Мне казалось, что в этот раз мы уж точно направляемся в Цитадель, но я вновь ошибся. Миновав Средний город, а затем прекрасную улицу Виа Империале, мы выехали на Майдан. Почти сразу покинув огромное пространство, переполненное разным людом, принялись подниматься на высокий холм, известный в народе как гора Митры.

И если под холмом располагался монастырь Богородицы Теоскепасти, в котором два последних года провела Ефросинья-Ирис, то на самой горе находился летний дворец императора Василия. В свою сезонную резиденцию государь нынче перебрался подозрительно рано и, на радость придворным сплетникам, без своей молодой ромейской супруги.

Летний дворец василевса был выстроен в красивом и удивительно живописном лесу. Воздух здесь был наполнен какой-то невероятной свежестью и приятной прохладой, а веселое щебетание птиц действовало на редкость упоительно и умиротворяюще. А еще с горы Митры открывался воистину чудесный вид: город и бездонное голубое море были отсюда как на ладони.

Двухэтажное здание дворца было возведено из белоснежного камня, а его узкие продолговатые окна облицованы красным кирпичом, выложенным сложным геометрическим орнаментом. Войти в здание дворца можно было через три двери, из которых средняя изготовлена из серебра, а две крайние – из полированной меди. Во дворе летней императорской резиденции стояла большая медная чаша, края которой были окованы серебром. Рядом с ней находились две фигуры драконов с разинутыми пастями. Чудища выпускали водяные струи и заполняли живительной влагой все пространство великолепной чаши, доставляя великую усладу в жаркие летние дни.

Ожидать аудиенции у правителя Трапезунда нам пришлось недолго. Глашатай императора, мужчина в красном одеянии, которого я видел в Цитадели уже не раз, привел нас в исключительно прекрасную комнату. Стены этого помещения были выложены пластинами из разноцветного мрамора, а на полу и потолке красовались позолоченные фигуры людей: женщин, мужчин и детей, собиравших богатый осенний урожай.

Василевс восседал за столом с громоздкой каменной столешницей, сосредоточенно изучая государственные бумаги. Одет император был в темно-синий шелк и парчу. Василий не надел короны, и я воочию смог оценить удивительную густоту его черных волос, которые были аккуратно уложены с ровным пробором посередине.

– Великий логофет Никита Схоларий и скутерий Агапит Схоларий, приветствую вас! – громогласно проговорил император Василий, откладывая свои бумаги в сторону.

Только теперь я узнал, какой чин был у Агапита при дворе. Мне показалось очень странным, что я ни разу не видел, как сын великого логофета выполнял свои прямые обязанности. Не иначе как его титул был прикрытием для тайных дел.

– Мне доложили, Никита, что у тебя есть важные новости для меня, – продолжил говорить василевс. – Я весь внимание.

– Доброго тебе дня, мой славный император! – проговорил великий логофет, приближаясь к василевсу.

Император Трапезунда протянул чиновнику руку, и Никита Схоларий, низко поклонившись, с глубочайшим почтением облобызал ее. От Ливадина я знал, что притрагиваться, а уж тем более целовать василевса, могли только самые близкие люди из императорского окружения. Привилегия, что была дарована Никите Схоларию, лишний раз подтверждала, насколько великий логофет был уважаем при трапезундском дворе.

– У меня имеются известия первостепенной важности, – со всей серьезностью заявил Никита Схоларий.

– Присядь-ка сюда, Никита, – и император указал своему чиновнику на стул с резной каменной спинкой, стоявший напротив него.

Великий логофет подчинился. Он занял указанный василевсом стул, а мы с Агапитом продолжали стоять на прежнем месте, оказавшись за спиной у Никиты Схолария.

Мою скромную персону василевс даже не заметил. Я же был чрезвычайно взволнован визитом к императору Трапезунда. Щеки у меня горели от возбуждения, ведь это было впервые, когда я видел государя Василия так близко. Прежнюю аудиенцию по случаю его венчания с ромейской принцессой я в расчет не брал, ведь тогда император находился слишком далеко от меня и в соответствии со сложным придворным церемониалом не произнес ни единого слова, предоставив все общение с подданными своему глашатаю.

– Как тебе известно, мой император, Агапит был отправлен с секретной миссией к туркоманскому племени чепни, – с расстановкой начал докладывать Никита Схоларий.

– Да, Никита, я помню. Мы это с тобой обсуждали, – подтвердил император. – Каковы результаты поездки?

– У нас появились сведения о том, что чепни во главе с беем Давлетом собираются напасть на Трапезунд.

– Что за чушь, великий логофет?! – отмахнулся от своего чиновника василевс.

– Боюсь, что мы должны воспринять эти неприятные новости очень серьезно, государь, – не отчаивался и продолжал настаивать Никита Схоларий.

– Объясни мне, от кого именно тебе известно о готовящемся нападении на Трапезунд? – решил уточнить Василий. – Это поведал Агапиту брат бея Давлета Авшар? Если так, то я не стал бы слепо верить тюрку.

– Авшар как раз-таки приложил все усилия, чтобы убедить Агапита в обратном.

– Тогда каким образом ты получил подобные сведения? Не от пророков ведь да прорицателей?

– Нет, мой император. Эти важные сведения добыл для нас вот этот мальчик, – и Никита Схоларий рукой подозвал меня к себе.

Я приблизился к великому логофету на своих одеревенелых от волнения ногах и низко поклонился императору. Государь Трапезунда сидел в двух шагах от меня и даже на одно мгновение удостоил меня своим взглядом.

– Кто этот мальчик, великий логофет? – с явным недоверием спросил император.

– Его зовут Филат. По моему приказу он обучался тюркскому языку. Вместе с Агапитом в качестве его незаметного слуги парень был отправлен в лагерь к Авшару, чтобы слушать разговоры туркоман и передать нам то, о чем те не станут говорить открыто.

– Твоя юная поросль шпионов? – звучно расхохотался император. – Готовишь смену Агапиту?

От удивления, что меня определили в шпионы, моя физиономия непроизвольно вытянулась. Только теперь я понял, что именно заинтересовало во мне Никиту Схолария, все задания которого были направлены на то, чтобы проверить, насколько я с моими особенными талантами подхожу для данной роли. Мне стало очевидно и положение Агапита, чье крайне необычное поведение вполне объяснялось тем множеством лиц и масок, которые он в себе носил и при необходимости с удивительной легкостью надевал.

– Что-то вроде того, – невнятно пробормотал в ответ Никита Схоларий.

– Не слишком ли опрометчиво, Никита, верить малолетнему мальчишке? – мягко упрекнул своего чиновника государь. – Ты, мой друг, стареешь и становишься все более сентиментальным.

– Я не доверился бы парню, если не проверил его прежде в другом важном деле, – смело отвечал василевсу великий логофет. – Ведь именно этот мальчик обнаружил заговор двух гурийцев против твоей супруги, мой император.

Василевс изменился в лице и мрачно сдвинул брови. Я понял, что, несмотря на полную таинственность, Никита Схоларий сообщил правителю Трапезунда о попытке отравления Палеологини за несколько дней до свадьбы. Император Василий кивнул великому логофету, давая знать, что он прекрасно помнит о тех событиях и нет нужды продолжать говорить о случившемся дальше.

– Выходит, ты, великий логофет, веришь, что чепни готовятся с нами воевать? – после недолгой паузы стальным голосом вопросил василевс.

– Мы должны учитывать и такую вероятность, мой император, – дипломатично отозвался Никита Схоларий. – К любым неожиданностям лучше подготовиться заранее, нежели оказаться захваченными врасплох.

– Хорошо, Никита. Предположим, что чепни собрались на нас напасть, – и император с беспокойством погладил рукой свою блестящую, раздваивающуюся на концах черную бороду. – В этом случае их путь должен будет лежать через Триполи и земли Каваситов.

– Именно так, мой император.

– Дуку следует уведомить о возможной угрозе, как и глав других городов империи, что могут оказаться на пути у тюрок.

– Слушаюсь, мой император.

– Однако я нахожу крайне необычным, если дука Кавасит не в курсе военных планов бея Давлета. Это с его-то осведомленностью и умением лезть не в свои дела.

– Кто его знает, – пожал плечами Никита Схоларий. – Для большей надежности было бы неплохо перебросить несколько военных отрядов с восточной границы империи в западном направлении.

– И ослабить границу на востоке? – недовольно вперился глазами в своего чиновника Василий.

– На востоке у нас мир.

– Пока что мир, – шутливо погрозил указательным пальцем василевс Никите Схоларию.

– У нас нет никаких сведений об угрозах с востока, – настаивал великий логофет. – Монголы получили свои дары и до следующего лета не станут нас беспокоить.

– Затраты, великий логофет, с этим связаны большие затраты, – с досадой в голосе выдохнул император Василий, обнаружив некоторую скупость своего характера. – А что скажет нам твой сын Агапит? Он сегодня какой-то на редкость тихий и молчаливый.

– Если мне будет дозволено высказаться, мой император, – вступил в разговор Агапит, – я скажу, что Авшар долгое время беззастенчиво врал нам. Он не готовил свержения брата, а выманивал у нас деньги и кормил пустыми обещаниями. Думаю, что его люди уже присоединились к бею Давлету и вовсю готовятся к предстоящим военным действиям. Трапезунд – знатная цель, а чепни – алчный и тупой народ, который только в силу своей глупости и ограниченности может надеяться на успешный исход нападения на столицу. Ведь им не дано осознать той силы и могущества империи, которой придется противостоять.

– Достойный у тебя сын, Никита! Очень достойный! – похвалил Агапита император и одобрительно улыбнулся. – Всегда умеет так хорошо сказать, что ему невольно начинаешь верить.

– Рад служить тебе, мой император, – страстно ответил Агапит, в голосе и фигуре которого читались исключительно достоинство и отвага.

– А что доносят другие твои шпионы, великий логофет? Бесчисленное количество тех, кого ты щедро кормишь из моей казны?

– Все сообщают, что чепни готовятся к военному походу. Однако единства мнений при определении их точной цели нет, – насколько мог пространно ответствовал Никита Схоларий.

– Вот и я думаю, великий логофет, не устраиваешь ли ты напрасный переполох, ожидая язычников под стенами Трапезунда?

– Мой император, – осмелился подать свой голос я, и государь озадаченно на меня посмотрел. – Прошу прощения за мою наглость и дерзость, но я тоже хотел бы высказаться. Я собственными ушами слышал то, как Авшар обсуждал нападение туркоман на Трапезунд. Почти весь наш отряд погиб, предоставив нам с господином Агапитом возможность вернуться и доставить тебе эти важные сведения. Прошу, мой государь, не пренебрегай ими, какими бы нелепыми и невероятными они тебе ни показались.

Я закончил крайне эмоциональную речь и почувствовал, как в горле пересохло.

– Посмотри-ка, Никита, какой он у тебя молодой да резвый, – усмехнулся император, кажется, нисколько не рассердившись на меня за откровенную вольность. – Из таких вот мальчиков и вырастают верные служители императорской власти. Однако, парень, ты уверен, что ничего не перепутал и понял тюрок правильно?

Для пущей убедительности я вновь слово в слово воспроизвел диалог Авшара с воином бея Давлета по имени Арслан, конечно же, с переводом на греческий язык.

– Признаюсь, звучит убедительно, – снисходительно кивнул мне василевс, а затем обратился к Никите Схоларию. – После полудня, великий логофет, я созываю Малый совет. Приглашаю тебя, великого доместика, великого дуку и протовестиария. Вместе мы поразмыслим над твоими новостями. А пока можешь идти вместе со своими молодыми да дерзкими шпионами.

Все мы низко поклонились императору и спешно удалились из его покоев. Я ожидал, что Никита Схоларий примется отчитывать меня за фамильярность, которую я допустил, обратившись к василевсу без его на то дозволения. Однако великий логофет ничего не сказал мне, начав напряженно переговариваться с Агапитом о кажущихся мне совершенно очевидными вещах.

– Император воспринял наши сведения без явного восторга, – скривился Агапит.

– Его Величество часто верит в то, во что ему хочется или удобно верить, – со знанием дела заявил Никита Схоларий. – Однако на его мнение можно повлиять. Для этого мне нужно лишь немного больше времени.

– Ты-то сам веришь в угрозу Трапезунду, исходящую от бея Давлета?

– Я мыслю рационально, Агапит, и прекрасно понимаю: если существует даже малейшая вероятность того, что чепни на нас нападут, то мы должны быть к этому готовы. Император, как всегда, считает деньги, но если туркоманский бей явится сюда, то может статься, что считать василевсу будет уже нечего.

– Как всегда, прямо в точку, великий логофет, – усмехнулся Агапит и театрально поклонился своему отцу.

– А ты, Филат, можешь идти. Сегодня ты мне больше не понадобишься, – на одно мгновение вспомнил о моем существовании Никита Схоларий, после чего в сопровождении своего сына двинулся дальше по коридору летнего императорского дворца.

В Цитадель я отправился пешком, проворно петляя по шумным и многолюдным торговым улицам Трапезунда. Признаюсь, я пребывал в сильнейшем впечатлении от встречи с василевсом. Мне казалось, что именно таким, как Василий, и должен быть правитель могущественной империи: мужественным и властным. То, что он и ромейская принцесса не поладили друг с другом, казалось мне чем-то невероятным. Император – видный мужчина и вряд ли мог быть груб или неучтив с ромейкой. Мне подумалось, что Палеологиня была слишком юна и василевс всего лишь дал ей время для того, чтобы она немного повзрослела.

Добравшись до Цитадели, я первым делом заглянул на конюшню к Агвану.

– Тебя долго не было, – по-дружески непосредственно обрадовался мне конюх.

– Мне пришлось уехать из города по служебным делам, – туманно ответил я.

– А где гнедо-пегая кобыла?

– Не знаю, – вынужденно слукавил я.

К вопросу Агвана о пегой, что осталась в лагере у туркоман, я оказался не готов. Рассказать конюху правду, то есть где пробыл на самом деле всю последнюю неделю, я, конечно же, не мог. Тем не менее все равно испытал приступ неловкости из-за того, что мне пришлось врать своему доброму приятелю.

– Ты видел Элени? – поспешил я сменить тему.

– Да, передал ей твое сообщение, – кивнул парень. – Каждый день она приходит сюда и спрашивает о тебе.

– Когда ты видел Элени последний раз? – уточнил я.

– Вчера вечером, – припомнил Агван и добавил: – Она оставила для тебя записку.

У нас с Элени имелось особое секретное место, где мы оставляли короткие послания друг для друга. Если точнее, то это было отверстие между двумя неплотно прибитыми досками в самом глухом из уголков конюшни. Агван знал о нашем потайном месте, однако я верил парню. К тому же конюх совсем не умел читать.

Я вытащил маленький клочок бумаги, на котором без указания имени был написан следующий текст:


«Ты в первый раз уехал так надолго. Я тебя жду. Приезжай поскорей».


Фразы, написанные Элени, были похожи на те, что родные люди обычно пишут в длинных письмах, подразумевая, что адресат прочтет их и сразу поспешит в обратный путь. В моем случае все было иначе, но я взял грифель, что прятал между досками, и написал на обратной стороне бумаги свой ответ:


«Я вернулся и жду тебя каждый вечер на нашем месте».


Вернув записку на прежнее место, я отправился в свою комнату. Как ни надеялся избежать встречи с Ливадином, на лестнице я встретил именно своего учителя.

– Филат, где ты пропадал целую неделю? – первым заговорил Ливадин, внимательно осматривая меня с ног до головы.

– Учитель, я уезжал по делам моей новой службы. Извини, но это было так срочно, что мне никак не удалось тебя предупредить.

– Ты так и не сказал мне, кем служишь в ведомстве Никиты Схолария, – продолжил допытываться у меня учитель.

– Писарем, – был вынужден соврать я.

Лгать дорогому и значимому для меня человеку было особенно неловко. Да я и прежде не всегда был кристально честен с Ливадином. Иногда утаивал от своего учителя какие-то незначительные сведения, но исключительно для того, чтобы поберечь его нервы, а еще не получить череду бесконечно длинных нравоучений, которые неизменно следовали за моей проказой. Теперь же мне приходилось осознанно скрывать от Ливадина правду о более значимых вещах, отчего мне сделалось по-настоящему стыдно.

– Куда ты ездил, мой мальчик? – заинтересовался мой учитель.

– В Триполи, – почти не пришлось сочинять мне.

– И что ты там делал?

– Всего лишь переписывал документы, которые срочно потребовались господину Никите Схоларию, – продолжил импровизировать я.

– А что у тебя с руками? – не мог не заметить Ливадин незначительные ссадины на моих руках.

– Я упал с лошади, господин.

– Опять?

– Ты же знаешь, учитель, иногда я бываю ужасно неловким, – такое объяснение хорошо срабатывало с Ливадином уже не в первый раз.

– Тебе нужно быть внимательнее, мой мальчик. Ты нынче служишь в другом ведомстве, и у меня нет возможности приглядывать за тобой так же, как я делал это раньше, – принялся сокрушаться Ливадин. – Говорят, что великий логофет Никита Схоларий – очень суровый начальник.

– Правду говорят, учитель, – подтвердил я и дал обещание: – Впредь я постараюсь заходить к тебе чаще.

– Надеюсь, но не очень верю, – по-доброму рассмеялся мой учитель и по-отечески приобнял меня за плечи. – Ладно, ступай. Тебе следует хорошенько отдохнуть с дороги.

Я поднялся в свою комнату, хотя отдыхать мне совсем не хотелось. С разочарованием я заметил, что оба кувшина, которые мы с моим соседом Михаилом Панаретом держали у себя в комнате, были пусты. Мне же, как нарочно, хотелось пить. Поэтому я, недолго думая, отправился на кухню, где встретил не только черноглазую красавицу Ирину, что однажды спасла меня от гнева грозного господина Дамиана, но и ее начальницу – сварливую и толстую повариху.

– Чего тебе надо? – недовольно уставилась на меня вздорная женщина, выпятив вперед свою толстую нижнюю губу. – Ужин будет нескоро.

– Я хочу взять немного воды и вина, – объяснил я и показал толстухе два пустых медных кувшина в своих руках.

– А к колодцу пойти не додумался? – хамовато ответила мне кухарка.

– У нас имеется колодец с вином? – притворно изумился я. – Об этом мне до сегодняшнего дня еще не доводилось слышать.

Похоже, что общение с Агапитом отразилось на мне намного сильнее, чем думал, и я невольно перенял его язвительную манеру общения.

Ирина засмеялась моей шутке, прикрывая рот руками, а толстая кухарка, сердито цокнув языком, тут же дала девушке указание:

– Налей ему воды и вина, а потом отправляйся собирать свои вещи. Вечером тебя отвезут в Летний дворец.

– Тебя давно не было видно, – заговорила со мной Ирина после того, как толстая кухарка покинула дворцовую кухню.

– Тебя переводят в Летний дворец? – ответил я вопросом на вопрос.

– Да, – отчего-то немного смутилась девушка, но продолжила говорить не о себе, а обо мне, причем таким тоном, как будто мы с ней были знакомы целую вечность. – И где же ты пребывал все это время? Не хочешь мне рассказать?

– У меня были неотложные дела, – с важным видом заявил я.

– А я-то думала, что ты прячешься от господина Дамиана, – дерзко пошутила Ирина, наливая воду в один из принесенных мной кувшинов.

– Я от него не прячусь, – немного помедлил я с ответом. – Но и встречаться вновь, не спешу.

– Ты его еще долго не увидишь.

– Почему? – обрадовался было я.

– Бутылка вина из дворцового погреба оказалась намного крепче, чем голова господина Дамиана, которую я решительно переоценила, – ухмыльнулась Ирина. – Как я слышала, господин Дамиан нездоров и уже целую неделю не появлялся в Цитадели.

Я вздохнул с явным облегчением и заметно повеселел.

– Не сильно расслабляйся, – заметила девушка мою откровенную радость. – Как только господин Дамиан поправится, так сразу придет по твою душу.

– Может, и не придет, – искренне захотелось поверить мне своим же словам.

– Что ты ему сделал? Отчего он тебя преследует? – предприняла Ирина новую попытку узнать мою тайну.

– Ничего.

– Ты мне не доверяешь? – предположила девушка и уставилась на меня своими большими черными глазами.

– Это не мой секрет, Ирина.

– Так здесь кроется какая-то тайна? Я так и знала! – хитро подмигнула мне черноволосая красавица.

– Можно и так сказать, – неохотно промямлил я. – С этим господином Дамианом можно как-то договориться?

– С ним никак не договориться, Филат. Самое действенное ты уже видел – огреть эту скотину бутылкой по голове или любым другим способом ввести в бессознательное состояние.

– Второй раз мне вряд ли так повезет, ведь ты теперь будешь жить не в Цитадели, а в Летнем дворце, – сознательно упомянул я о срочном отъезде Ирины из Цитадели.

– Ну, в охранники я к тебе точно не пойду, – продолжила дурачиться Ирина.

– Отчего же? Ты ведь согласилась пойти в кухарки? – я упорно подозревал, что девушка мне что-то не договаривает, впрочем, как и я ей.

– Мне осталось недолго ходить в кухарках.

– Откуда у тебя такая уверенность?

– Я точно знаю, – убежденно ответила мне девушка и загадочно добавила: – Мне известно намного больше, чем ты можешь себе представить.

– При этом ты ничего не расскажешь мне? – подыгрывал я Ирине, не особо веря ее словам.

– Ты ведь тоже молчишь и даже не думаешь говорить мне о том, что за дела у тебя с господином Дамианом. И где ты пропадал всю последнюю неделю. Я уверена, что поранился ты не за письменным столом, – указала Ирина на мои незначительные ссадины на руках.

– Упал с лошади, – повторил я то же самое объяснение, которым вполне удовлетворился мой учитель.

– Не смеши меня, – не поверила мне девушка.

– Серьезно.

– Ладно, считай, что мы с тобой квиты. Оба держим наши секреты при себе, по крайней мере, пока что, – продолжила напускать таинственности в наш разговор Ирина.

Тем временем на кухню вернулась толстая повариха и возмущенно бросила мне:

– Как? Ты еще здесь?

– Уже ухожу, – коротко отозвался я и, прихватив оба кувшина: один с водой, а другой с вином, отправился в свою комнату.


Со дня моего возвращения в Трапезунд начали безжалостно проходить дни и даже недели, но ничего особенного не происходило. От Демира я знал, что их шестой отряд во главе с оправившимся от опасной раны друнгарием Леонидом был отправлен в Триполи. Каких-то других изменений в столице я не заметил. Жизнь в Трапезунде шла своим, давно устоявшимся чередом, и вся история, связанная с возможным нападением туркоман на Трапезунд, стала представляться мне сущей бессмыслицей, выдуманной чуть ли не лично мной.

Травмы, что я получил в результате поездки в лагерь Авшара, давно зажили, но никаких уроков военного мастерства, в которых я теперь сам видел крайнюю необходимость, у меня так и не началось. Каждый день я самостоятельно упражнялся в метании ножа для того, чтобы поддерживать полезный навык, который однажды уже спас мне жизнь.

Никаких распоряжений от Никиты Схолария не поступало. Великий логофет не посылал за мной и не призывал меня. Агапит тоже не появлялся, и я праздно проводил время, дни напролет слоняясь между библиотекой и конюшней. Изредка отправлялся в город, но без Демира эти вылазки не казались мне веселыми и забавными, как прежде.

Несколько раз я посещал мать Демира, госпожу Дуйгу, которая всегда радушно принимала меня в своем доме. С особенным усердием она кормила меня, неизменно повторяя, что мне нужно начать хорошо питаться, если не хочу, чтобы меня сдуло при первом же сильном порыве ветра. В ее доме я неизменно встречал Ирис. Девушка всегда радовалась моему приходу. С увлечением она рассказывала мне о том, что обучилась готовить какое-то новое турецкое лакомство, непременно угощая меня им, или же демонстрировала свои успехи в шитье и вышивке. Мне казалось, что монахиня сумела найти чуть ли не полное взаимопонимание с матушкой Демира, она более не заговаривала о том, чтобы вернуться в монастырь.

Почти каждый день я виделся с Элени, но даже эти частые встречи были для меня недостаточны и быстротечны. Самым удивительным образом у меня обострилась наблюдательность, и я начал подмечать малейшие изменения во внешности или настроении девушки: будь то новая прическа или легкая грусть, которая почти всегда была вызвана дурным настроением ромейской принцессы и мгновенно уходила прочь, когда мы с Элени были вместе.

По просьбе девушки я часто рассказывал ей увлекательные книжные истории, которые Элени так любила. Пожалуй, впервые в жизни я испытывал столь острое желание заботиться о ком-то, кроме себя самого. Рядом с Элени я более не чувствовал себя одиноким и брошенным на произвол судьбы, как это было прежде, на протяжении многих лет. В наши с Элени недолгие моменты встреч только радость и счастье наполняли мою душу. Я боялся сказать, наверное, даже признаться самому себе в том, что в первый раз полюбил так искренне и всем сердцем.

И вот однажды на рассвете гулко загудели трубы. Я проснулся и прислушался. Такие звуки были мне знакомы. Но нет, эти трубы не принадлежали войскам императора Василия.

Одно мгновение, и я все понял. Они пришли.


КОНЕЦ первой книги


Подробности о продолжении романа «Миртаит из Трапезунда»

узнавайте в группе автора вконтакте:

https://vk.com/vizantijskij_blog


Историческая справка от автора


О месте действия

Трапезундская империя была греческим православным государством, которое существовало на южном побережье Черного моря в северной части современной Турции на протяжении 257 лет с 1204 по 1461 год. Основной причиной образования Трапезундской империи на исконно ромейских землях стало, однако, не взятие Константинополя латинянами в результате Четвертого Крестового похода (как это принято думать) и условный «распад» Ромейской империи[86], а внешнеполитические интересы знаменитой грузинской царицы Тамары.

Основатель династии Великих Комнинов в Трапезунде Алексей и его брат Давид приходились родственниками легендарной царице Тамаре и еще малыми детьми были увезены в Грузию после свержения их деда, императора Андроника I Комнина в 1185 году. Таким образом, Четвертый Крестовый поход стал лишь удачной предпосылкой для того, чтобы молодые наследники Комнинов при поддержке грузин заняли Трапезунд в апреле 1204 года. И если царица Тамара стремилась получить дополнительную опору в лице еще одного христианского государства на востоке, то Алексей и Давид вполне могли грезить о реставрации Ромейской империи под своей собственной властью, рассматривая занятие Трапезунда лишь как один из первых шагов к достижению своей амбициозной цели.

После установления власти в Трапезунде потомки императорской династии Комнинов стали именовать себя Великими Комнинами[87]. В отличие от державы Ромеев[88] здесь почти сразу сложился жесткий династический принцип наследования. Исключительно кровные члены семьи Великих Комнинов могли становиться владетелями Трапезунда[89].

Нужно сказать, что на протяжении всей своей истории Трапезундская империя была очень тесно связана с Романией в политической, экономической, культурной и религиозной областях. Основными жителями здесь были греки. Они говорили на общем с ромеями греческом языке с местной примесью самых разных диалектов, естественным путем усвоенных от тех, кто жил с ними бок о бок, а это грузины, армяне, туркоманы, турки, итальянцы и др.

В исторической литературе очень любят отмечать территориально выгодное расположение Трапезунда для морской (выход в Черное море) и сухопутной (здесь проходил шелковый путь) торговли. Однако в связи с этим нечасто говорят о том, что Трапезундская империя с самого своего образования почти со всех сторон находилась в мусульманском, враждебном для греков, окружении. Единственным реальным союзником в регионе для Великих Комнинов была христианская Грузия. Однако уже с середины XIII века Грузинское царство начало терять свое прежнее могущество, а значит, императорам Трапезунда предстояло на долгие годы остаться в мусульманском окружении фактически один на один. В этом вопросе Великим Комнинам приходилось рассчитывать не только на военную силу (так как происходили постоянные стычки с различными туркоманскими племенами, а позже началось противостояние с турками-османами), но и на традиции хитроумной дипломатии, которая в основном сводилась к двум вещам: выплате дани более сильному противнику (например, монголам) и еще более действенной брачной дипломатии (со второй половины XIV века трапезундские императоры выдали почти всех своих дочерей и сестер замуж за мусульманских правителей).

Просуществовала Трапезундская империя до 1461 года и пала от рук османских турок через восемь лет после Константинополя.


О терминологии

В рамках исторической справки нельзя не коснуться вопроса о применении или неприменении мной некоторых исторических терминов.

Самым спорным в моей книге долгое время являлось, пожалуй, обозначение «Византия» или «Византийская империя». Этот анахронизм при повторной редактуре был мной все-таки заменен на аутентичное название, которое можно перевести на русский язык как «Романия», «Ромейская империя» или «держава Ромеев». Сами же византийцы гордо называли себя ромеями, то есть римлянами.

Еще одним относительно спорным названием в моей книге является «Константинополь». Ромеи часто называли свою столицу просто «Город» или по-гречески «Полис» (Константина) и обязательно писали ее название с большой буквы. По сути, это наименование является аналогом более привычного для русскоязычного читателя названия «Константинополь». Собственно этим и объясняется то, что мой выбор вновь склонился в пользу более известного широкой аудитории термина.

Аутентичное название Трапезундской империи также было несколько иным. В переводе на русский язык оно дословно звучит как «Империя Трапезунд» и, откровенно говоря, не очень сильно отличается от более привычной для нас версии. Поэтому чаша моих внутренних весов вновь склонилась в сторону литературности и применения общепринятого у историков терминологического аналога.

От чего у меня никак не получилось отказаться, так это от некоторых аутентичных географических названий, а также оригинальных обозначений придворных титулов и средневековой греческой одежды. Объясняется это очень просто. Титулы и одежда имели огромное значение в греческом средневековом мире, ведь они говорили о статусе, положении в обществе и благосостоянии своего обладателя. К тому же к этим словам в русском языке нельзя найти более простых аналогов. Согласитесь, что будет не совсем верно называть женскую тунику – платьем, а пендалии на короне у императора – серьгами.

Очень надеюсь, что обилие исторических слов и терминов (особенно в начале книги), не очень сильно смутило вас, мои дорогие читатели. Мне кажется, что подобное положение дел вполне закономерно, ведь вам должно было погрузиться в иную историческую эпоху. Мой активный подстрочник имел одну-единственную цель – максимально помочь и ни в коем случае не «напрягать». Если вам хотелось, то вы всегда могли посмотреть пояснение к неизвестному слову, а не искать его значение непонятно где в интернете.


О достоверности событий

В основе романа лежат подлинные исторические события, которые происходили в Трапезундской империи между 1335 и 1340 годом. В этот период времени у власти в Трапезунде пребывал император Василий Великий Комнин. Находясь под постоянным давлением туркоман, монголов и других тюркских племен мусульманского вероисповедания, василевс был вынужден балансировать между Романской империей и Грузией – государствами, которые являлись одновременно, и собратьями по вере, и непримиримыми политическими соперниками.

В 1335 году чаша весов внешней политики Трапезунда склонилась в сторону Константинополя. Династический брак с дочерью императора Андроника III Палеолога был призван стать важной составляющей в союзе двух греческих держав, однако по доподлинно неизвестным причинам оказался несчастливым и крайне драматичным.

Сразу хочу отметить, что моя книга – не учебник по истории, а художественное произведение, в основе которого находятся реальные исторические события. О тех далеких временах мы, к сожалению, знаем не так много, поэтому имеющиеся в истории Трапезунда лакуны были частично заполнены мной вымышленными героями, событиями, происшествиями и домыслами.


О реальных и вымышленных персонажах

Часть героев моего романа – реальные исторические лица. Другая часть – вымышленные персонажи, которые были предельно органично вписаны в канву исторического повествования.

Именно таковым является главный герой романа – Филат Серапул. Замечу, что знатный род Серапулов существовал в реальности и его представители проживали в Константинополе в середине XIV века. Однако любые совпадения с настоящей семьей Серапулов в моей книге являются случайными. Неслучайна только судьба главного героя. Грамотные и образованные люди с хорошей памятью и способностями к иностранным языкам всегда высоко ценились при императорском дворе. Кроме того, в средневековом мире ромеи и трапезундские греки неизменно славились своим коварством и развитой шпионской сетью, которая неусыпно взращивала для себя людей подобно тому, как это случилось с Филатом Серапулом на страницах «Миртаита из Трапезунда».

О реальных исторических личностях в моем романе говорить неcколько сложно. Проблема здесь заключается в том, что мы знаем об этих людях очень мало, и для того чтобы герои не получились слишком плоскими и откровенно неинтересными, мне во многих местах приходилось приправлять их личности определенной долей художественного вымысла. Однако те черты характера и внешности, что нам об исторических героях книги сегодня достоверно известны, ни в коем случае не были мной забыты и незаслуженно упущены.

Так, не секрет, что император Василий отличался скупостью и бережливостью, а его первая жена Ирина Палеологиня непростым характером и, как бы мы сегодня сказали, крайней степенью амбициозности.

Образ Никиты Схолария, наверное, больше всего подвергся художественной обработке. На момент повествования книги, нам из исторических источников о Никите Схоларии почти ничего неизвестно. Мы не знаем ни его титула, ни доподлинной роли при дворе императора Василия. Однако активное участие Никиты Схолария и та значимая роль, которую мужчине только предстояло сыграть в дальнейших политических интригах при трапезундском дворе, помогли мне сформировать его книжный портрет. Опытный интриган никогда не упускал своей выгоды, но при этом часто ошибался, оказываясь в многочисленных политических интригах Трапезунда не на той стороне. Что до Агапита, то этот персонаж был полностью придуман мной. Да, у Никиты Схолария был сын, но данные о нем настолько ничтожны, что мне было намного проще сочинить этот персонаж с нуля.

В моем романе также фигурируют два писателя, представляющих собой исторические личности, Михаил Панарет и Андрей Ливадин. Именно благодаря сочинениям этих авторов мы знаем о событиях, происходивших в Трапезундской империи в 30-е годы XIV века. Во многом характеры и поведение Панарета и Ливадина реконструировалось мной по их же текстам. Более того, некоторые сведения о Ливадине, например, о его рисковой натуре в детстве и дружеских отношениях с императором Василием, являются исторически достоверными.


Об аутентичности сюжетов

Когда речь заходит о романе, претендующем на историчность, неизменно встает вопрос о его подлинности и соответствии реалиям далекого прошлого. Безусловно, достичь стопроцентной аутентичности неимоверно сложно, и даже невозможно, потому как это художественное произведение, а не фундаментальное научное исследование, которое также не застраховано от ошибок и заблуждений. Ко всему прочему, о далеком прошлом мы имеем отрывочную информацию, зачастую оценивая исторические события сквозь призму своего собственного опыта и современных знаний.

С уверенностью могу заявить, что все сюжеты, включенные в роман, соответствуют духу времени. Пусть иногда они кажутся современному читателю наивными и смешными, забавными и простодушными, но именно таковым во многом было мышление людей Средневековья. Для того чтобы убедиться в этом, достаточно заглянуть в произведения кого-нибудь из средневековых сочинителей. В частности, кража любимого коня является одним из популярнейших сюжетов, а об украденных или сбежавших монашках – не писал в те времена, пожалуй, только очень ленивый автор.

В книге осознанно избегалось повышенное внимание к религиозным вопросам, которыми была поглощена, пожалуй, большая часть сознания средневекового человека. Причина заключается в том, что это исторический роман, а не религиозный труд и нынешнему читателю вряд ли захочется глубоко погружаться в подобную тему в историко-художественном произведении. Кроме того, моя книга сознательно была написана осовремененным языком с очень легкой стилизацией «под старину» и выборочным использованием аутентичной терминологии. Сделано это было исключительно для того, чтобы как можно сильнее приблизить далекое прошлое к современности и сделать его понятнее и интереснее сегодняшнему читателю.


Рис. 1. Карта Трапезундской империи (1335-1340 гг.)


Рис. 2. Карта города Трапезунда (1335-1340 гг.)

# Примечания

1

Оригинальным самоназванием Византийского государства является Ромейская империя, Романия или держава Ромеев, себя византийцы гордо называли ромеями, то есть римлянами.

2

Император Андроник III Палеолог правил в Романии с 1328 по 1341 год.

3

Константинопольская эра или год от Сотворения мира вычисляется прибавлением к нынешнему православному летоисчислению от Рождества Христова цифры 5508.

4

Константинополь – столица Ромейской империи, сегодня город Стамбул (Турция). Сами ромеи называли столицу империи Город (по-гречески Полис) Константина, что, в сущности, является аналогом более привычного для русскоязычного читателя названия «Константинополь».

5

Понт Эвксинский – аутентичное название Черного моря у греков.

6

Василий Великий Комнин, сын императора Алексея II, правил в Трапезундской империи на момент повествования книги.

7

Георгий Победоносец – христианский святой и великомученик, который был обезглавлен во время Великих гонений на христиан по приказу римского императора Диоклетиана в 303 году.

8

Речь идет о мамлюкском султане Египта Мухаммаде I ан-Насире, который трижды восходил на престол: с декабря 1293 по декабрь 1294, с 1299 по 1309 и с 1309 до своей смерти в 1341 году.

9

Хламида – короткий мужской плащ.

10

Скрипторий – мастерская по переписке рукописей и манускриптов.

11

Филат Гупин – Филат Головастик (в переводе с греч. языка).

12

Вольгаре – простонародный язык, который в Средние века был обиходным для жителей Апеннинского полуострова.

13

Бак – носовая часть верхней палубы галеры.

14

Флорентийский вольгаре или тосканский диалект был «элитарным» языком, на котором были написаны все наиболее значительные памятники поэзии и прозы XIII-XIV веков.

15

Греческий огонь изготавливался из нескольких секретных составляющих, включая серу и селитру. По официальной версии он был придуман инженером и архитектором еврейского происхождения Каллиником из Гелиополиса в 717 году.

16

Василевс – греческий аналог титула «император», фактически слова-синонимы.

17

Ператея (еще можно встретить транслитерацию как Ператейя, Ператия) – название части полуострова Крым у трапезундских греков, а именно вассальных им территорий следующих городов: Херсонес, Судак, Керчь, Тамань и их предместья.

18

Согласно ромейскому летоисчислению, новый год начинался c 1 сентября.

19

Далматика – мужская или женская одежда (похожая на тунику) из шерсти или шелка с широкими рукавами до запястий.

20

Туника – мужская или женская одежда в форме балахона, которая обычно изготавливалась из шерсти или льна. Туника, в отличие от далматики, была более простой, повседневной одеждой с длинными и узкими рукавами.

21

Мужские штаны в Романии были двух типов: короткие – длиной до колен, или длинные – до щиколоток. Особенность ромейских штанов заключалась в том, что обе их половины надевались как отдельные части: в виде чулок или гетр, которые прикреплялись завязками к кожаному поясу.

22

Император Алексей II Великий Комнин правил в Трапезунде с 1297 по 1330 год.

23

Месхетия – территория на юге современной Грузии.

24

Деспина – синоним титула «императрица», который использовался в Трапезунде.

25

Порфира – материя пурпурного цвета была предназначена для изготовления верхней одежды императора и членов его семьи.

26

Палла – разновидность женской накидки-плаща.

27

Автократор – еще один синоним для титулов «император» и «василевс».

28

«Великий император и автократор всей Анатолии, Иберии и Ператеи, Василий Великий Комнин» – полная и аутентичная версия титула императора Трапезунда, в котором Анатолия – Малая Азия, Иберия – Кавказ, Ператея – Крым.

29

Трехкратное «многие лета» было официальной формой приветствия императора в греческих землях.

30

Греческий крест – равносторонний крест, состоящий из двух одинаковых прямоугольных перекладин, пересекающихся под прямым углом.

31

Маргос – неистовый (в переводе с греч. языка).

32

Дивитисий – церемониальная шелковая туника, которую носил император и некоторые из высших сановников.

33

Лорос – длинный и узкий пояс из плотной, украшенный золотыми чеканными пластинами и драгоценными камнями, являющийся древним символом власти греческого императора.

34

Пендалии – висячие украшения на короне василевса, идущие от виска к плечам.

35

Годы правления Алексея I Великого Комнина в Трапезунде с 1204 по 1222 год.

36

Комнины –аристократический род и императорская династия, правившая в Романии в 1057-1059 и 1081-1185 год.

37

Ангелы – династия ромейских императоров, находившаяся у власти с 1185 по 1204 год.

38

Великий логофет – высший чиновник, под контролем которого находилось все гражданское управление, включая также всю императорскую документацию и внешнеполитическую деятельность.

39

Питание, как правило, было двухразовым. Первая трапеза – завтрак (аристон), вторая – обед-ужин (дипнон).

40

Потир – глубокая чаша с длинной ножкой и круглым основанием, зачастую сделанная из золота или серебра.

41

Евхаристия – церемония церковного причащения.

42

Филигрань – ювелирная техника, использующая ажурный или напаянный на металлический фон узор из тонкой золотой, серебряной проволоки.

43

Хорци – мясо (в переводе с грузин. языка).

44

Малхаз – князь (в переводе с грузин. языка).

45

Гоча – старец (в переводе с грузин. языка).

46

Константин Великий – позднеримский (или ранневизантийский) император, который сделал христианство господствующей религией. Он правил в период с 306 по 336 год.

47

В обязанности претора дима входило наблюдение за порядком в столице, а подчинялся этот чиновник непосредственно императору.

48

Мистик – чиновник, который возглавлял императорский нотариат.

49

Отец императора Андроника III Палеолога – Андроник II Палеолог правил в Ромейской империи с 1282 по 1328 год.

50

В средневековом греческом мире должности и титулы не передавались по наследству, как это было во многих государствах Западной Европы. Придворные звания нужно было заслужить.

51

Георгий V Блистательный – царь Грузии в 1299 и в 1314-1346 год.

52

Простагма – документ императорской канцелярии, обычно относительно какого-то распоряжения правителя, который сопровождался его личной подписью и печатью.

53

Минускул или минускульное письмо – алфавитное письмо, состоящее из строчных букв, то есть из букв, начертание которых мысленно укладывается в четыре горизонтальные линии.

54

Протовестиарий – одна из наивысших должностей при дворе в Трапезундской и Романской империях.

55

«Виа Империале» – Императорская улица (в переводе с итал. языка).

56

Друнгарий – начальник военного отряда, обычно численностью в 500 человек.

57

Дуйгу – чувство (в переводе с турец. языка).

58

Догу – восток (в переводе с турец. языка).

59

Свадьба Василия Великого Комнина и Ирины Палеологини состоялась 17 сентября 1335 года.

60

Нартекс – названия внутреннего и внешнего вестибюлей греческой церкви.

61

Неф – вытянутое помещение, ограниченное с двух продольных сторон рядом колонн или столбов, отделяющих его от соседних нефов.

62

Багрянородный или Порфирородный – эпитет, который употреблялся в отношении детей ромейского императора обоего пола, рожденных в законном браке во время его правления. До XII века такие дети обязательно должны были появляться на свет в особом зале Большого дворца в Константинополе, украшенном царским мрамором под названием порфира.

63

Корона – один из традиционных даров ромейского императора, когда он хотел показать свое расположение к правителю, находившемуся ниже него по рангу.

64

Протонотарий – очень высокая и значимая должность при императорском дворе в Константинополе и Трапезунде.

65

Паракимомен печати – высокая должность при императорском дворе в Константинополе. Такой чиновник должен был отвечать за скрепление документов личной печатью императора.

66

Большой дворец в Константинополе был заложен Константином Великим между Ипподромом и храмом Святой Софии и оставался главной резиденцией ромейских императоров с 330 по 1081 год.

67

В форме хрисовула или золотой буллы императорская канцелярия изготавливала законы, межгосударственные договоры и важнейшие жалованные грамоты, которые затем скреплялись личной подписью императора и его золотой печатью.

68

Transeat a me calix iste – да минует меня чаша сия (перевод с латин. языка).

69

Майдан – главная торговая площадь в Трапезунде.

70

Андроник правил в Трапезунде с 1330 по 1332 год и в борьбе за власть убил двух своих братьев Георгия и Михаила. В 1330 году будущий император Василий бежал от преследования старшего брата в Константинополь.

71

Восьмилетний Мануил II номинально находился у власти в Трапезунде 8 месяцев в 1332 году.

72

Архонтами называли высшие должностные чины в Ромейской и Трапезундской империях.

73

Бюгдуз – услужливый (в переводе с туркмен. языка).

74

Греки называли кахолонг камнем жизни.

75

Митра – индоиранское божество, которому поклонялись в дохристианские времена на территории южного Причерноморья. На горе Митры в Трапезунде когда-то находилось святилище этого божества.

76

Великий доместик – глава императорской сухопутной армии.

77

Туркоманами ромеи и трапезундские греки называли туркмен (народ тюркского происхождения).

78

Чепни – богатырь (в переводе с туркмен. языка).

79

Авшар – проворный в результате (в переводе с туркмен. языка).

80

Давлет – богатство (в переводе с туркмен. языка).

81

Ус – ухо (в переводе с греч. языка).

82

Джет – сражение (в переводе с туркмен. языка).

83

Ягмыр – дождь (в переводе с туркмен. языка)

84

Арслан – лев (в переводе с туркмен. языка).

85

Ак-куйунлу – союз туркоманских племен, что кочевали к юго-востоку от Трапезундской империи.

86

После 1204 года на смену официальной идеологии о том, что Константинополь – центр империи, и даже мира, пришла новая теория, идея которой заключалась во временном переносе столицы в другое место. Куда именно? В первой половине XIII века на это звание претендовали три города: Никея, Эпир и Трапезунд.

87

Об имени «Великий Комнин» в исторической науке до сих пор ведутся споры. То ли слово «великий» было прибавкой к родовому имени династии, то ли новым почетным титулом (как великий логофет или великий доместик). Вероятно, новые правители подобным образом стремились подчеркнуть свое достоинство и одновременно показать преемственность, а также отличие от императорской династии Комнинов, что ранее правила в Романии.

88

О династическом принципе наследования. Долгое время ромейские императорские династии держались у власти только благодаря инструменту «соправительства», то есть бразды правления в империи передавались коронованным соправителям, а не сыновьям и братьям (большинство из которых были своевременно коронованы соправителями). Считается, что строгий династический принцип наследования власти в Романии закрепился только при Палеологах.

Здесь еще следует вспомнить о таком понятии как «порфирородные дети», то есть законнорожденные дети императора, которые имели право на наследие венценосного отца. Однако становились они правителями (если им действительно это удавалось) в основном благодаря тому, что уже были коронованы при жизни своих отцов, а также пользовались поддержкой родовой аристократии, чиновников, армии и т.д. В большей степени прозвание «Порфирородный» или «Порфирородная» было чем-то вроде почетного «титула» к имени императорских детей «рожденных в порфире».

89

Из строгого династического принципа наследования выпадает только второй правитель Трапезунда Андроник Гид (1222-1235). Известно, что у основателя династии Алексея I на момент смерти был только один малолетний сын Иоанн. Андроник Гид же был зятем первого императора Трапезунда и очень успешным военачальником, который мог помочь удержать новообразованное государство за Великими Комнинами. Историки до сих пор ведут споры о том, был ли Андроник узурпатором власти в Трапезунде или же легитимным правителем (через брак с дочерью Алексея I он принадлежал к роду Великих Комнинов), может быть, даже кем-то вроде регента или временного местоблюстителя до совершеннолетия Иоанна I Аксуха (1235-1238), который в результате получил власть, хотя и ненадолго.