Александр Браинрек
Ситуация

Случилось

Дед Иван бежал, подвывая, по раскисшей от осенних дождей улице, плюхая тяжёлыми кирзачами по лужицам. В правой руке он сжимал длинный самодельный нож. Добежав до нужного дома, вломился всем телом в тощую калиточку, та с хрустом распахнулась, громко хлопнув о забор. Не обращая внимания на, выскочившую из перекошенной будки с заливистым лаем, рыжую шавку, затопал сапожищами по деревянным ступеням крыльца, оставляя на них комья грязи. Распахнул дверь в дом и закричал:

– Колька! Коооля!

В сени выглянула встревоженная хозяйка, но увидев соседа с перекошенной физиономией и ножом в руке, с визгом заскочила назад.

– Коооля! – Кричал дед и рвался в горницу.

Николай, здоровый мужик лет сорока пяти, перехватил того на пороге, выхватил нож, но деда это ничуть не смутило, он доковылял до стула и плюхнулся в него, мелко подрагивая всем телом.

– Что случилось? – Спросил Николай.

– Там… Там… Там это… – Замямлил дед.

Николай достал из буфета графин, плеснул из него в гранчак и со стуком поставил стакан перед дедом. Тот схватил его дрожащими руками и осушил разом. Зажмурился на секунду, затем с шумом выдохнул. Николай сел напротив деда и стал ждать, пока тот придёт в себя. Из дальнего угла за действом наблюдала перепуганная жена Николая – Галя.

– В общем, – заговорил дед, – решили свинью зарезать сегодня. Ну приготовили всё, пошёл в сарай, к ней, значит, а она…

Деда снова заколбасило, он схватил графин, плеснул в стакан и забросил содержимое быстрым движением в самое горло. Собрался с духом и продолжил:

– ОНА ГОВОРИТ МНЕ – НЕ УБИВАЙ!

После секундного ступора Николай выдохнул и расслабился, в углу хихикнула Галя.

– Ну ты, дядь Ваня, даёшь. Ну тебя, с такими приколами.

– Да не шучу я! Вот те крест! – Размашисто перекрестился дед.

Николай внимательно посмотрел на деда, потом на грязные следы от дедовых кирзачей на полотняных дорожках.

– Ты как себя чувствуешь? Мож у тебя горячка белая?

– Да за кого ты меня держишь, – взбеленился дед, – я тебе что, алкаш какой!?

– Ладно-ладно, успокойся, не хотел я тебя обидеть, – стал оправдываться Николай. – Ну, может, показалось, послышалось. Бывает ведь.

– Пойдём, Коленька, со мной, а? Пойдём вместе посмотрим. Пойдём, – стал уговаривать дед.

Николай вздохнул, встал, потянулся за фуфайкой:

– Ладно, пойдём.

В сарае пахло сеном и навозом. За жидкой перегородкой из тонких жердей чем-то смачно похрустывала корова. А тут, в небольшом загончике, увлечённо полоскала своё рыло в корыте с жидким варевом упитанная хрюшка.

– Ну? – Николай посмотрел осуждающе на деда.

– Щас, щас, – засуетился дед. Хотел было зайти к хрюшке в загончик, но передумал, осмотрелся по сторонам и потянулся к вилам, стоявшим в ближнем углу. Это движение заметила свинка, перестала плескаться в корыте и уставилась на деда. Замер и дед с вытянутой рукой, а из-под засаленной ушанки лоб прочертила капля пота.

– А черт бы вас побрал! – ругалась в пол голоса дородная тётка, выковыривая из грязи лисапетку. Уж она так аккуратно рулила по узенькой тропке вдоль самого забора, аж до тех пор, пока не доехала до двора деда Ивана. А там, как выскочили энти двое полоумных из сарая с воплями, тут она управление то и потеряла, колесо съехало в глубокую колею. Велосипед завалился набок прямо в жижу, а Зинка, так тётку звали, рухнула сверху, вдавливая технику в болото.

Николай достал сигарету. Зажигалка долго не зажигалась, потом долго приплясывала, никак не попадая в сигарету. Наконец, Николай от души затянулся:

– Так чё она там сказала?

– Спросила: – Зачем вам вилы? – понуро ответил дед.

– Херня какая-то, – сделал вывод Николай.

Выкурив сигарету в три затяга, Николай, наконец, собрался с духом, расправил плечи и решительно зашагал к сараю.

– Не могли бы вы прикрыть дверь, здесь сквозит, – раздался густой баритон с той половины, где обитала корова, едва Николай перешагнул порог, уже ненавистного ему, сарая.

Когда к обеду Колькины куры закудахтали, что мол мало им зерна на день выдают, никто уже в обморок не брякался. Лишь жена Колькина Галя, до глубины души обиженная напраслиной, философски заметила:

– Вот те раз! А чё ж жрать то теперь будем?

Гармония

Солнце мало что припекает, так ещё и слепит, играя в водной ряби, мешает следить за поплавком. Однако ж, благодати то не помеха. А ведь благодать же. В камышах резвятся болотные курочки, чавкает карп. Водную гладь небольшого лесного озерца оккупировали стаи водомерок, шарахающихся от всплесков то тут, то там, то ли окуня, гоняющего малька, то ли ещё чего. За спиной, где-то в густых кронах стучит дятел, и стук этот разлетается по всему лесу многократным эхом. Вот, вот поплавок дрогнул, ещё раз… Петрович, сухопарый мужик лет шестидесяти, привстав с раскладного стульчика, потянул руку к удочке, и, не касаясь её, замер в позе то ли лотоса, то ли кота перед прыжком, боясь потревожить пространство. И в этот самый момент наивысшего напряжения и сосредоточенности, сзади в спину, вдруг, что-то толкнуло мягко, но мощно, а над самым ухом раздалось сочное: – Гав! Петрович подпрыгнул на месте и грузно брякнулся задом на стульчик, выдав при этом громко и отчётливо:

– Идрит твою налево!

Удочка шмякнулась концом в воду, а баночка с червями перевернулась и покатилась к воде. Глаза рыбака мгновенно налились кровью, и даже лицо приобрело оттенок кровавого заката. Однако ж, стоило ему обернуться к незадачливому шутнику, как кровавый закат удивительным образом превратился в туманное утро, ибо лицо его стало белым, и, при том, невероятно благожелательным. Там сидел мишка. Небольшой, видать, молодой ещё, килограмм так под триста.

– Ну как я тебя подколол, мужик? – спросил он ехидно, елозя мощным задом по земле, устраиваясь поудобней.

– Су… су… Ага, не плохо, – с трудом выдавил Петрович, метаясь мысленно между страхом и нереализованным гневом.

– Клюёт? – задал медведь вопрос, вечный как мир.

– Клевало, – зло буркнул Петрович.

– Ну извини, не удержался, – примирительно забубнил медведь.

– Да ладно, чего уж, – дал попятную и Петрович, с облегчением прочувствовав, как злость вместе со страхом отпускают его, растворяясь где-то в астрале, но не далеко, готовые вернуться по первому свистку.

Петрович поднял жестяную банку из-под тушёнки, кинулся собирать червяков, шустро разбегавшихся в разные стороны. Медведь меж тем заглянул в ведёрко, оценил улов:

– О, мужик, не плохо, карпики, карасики жирненькие.

– Меня Иваном зовут, – огрызнулся Петрович уже и вовсе без злобы, так, по инерции.

– А меня никак не зовут, сам вот пришёл, – хохотнул медведь, и тут же добавил: – Мишка я да и мишка, у нас как-то имён нету.

– Да ты угощайся, Мишка, не стесняйся, – предложил Петрович, которого Мишкины политесы ничуть с толку не сбили, и он сразу угадал к чему тот ведёт.

– Вот спасибо тебе, Ваня, – замурлыкал медведь как кот, запуская лапу в ведёрко.

Выудив карпика побольше, Мишка смачно зачавкал, а Петрович лишь улыбнулся. Рыбы было не жалко, её тут вдоволь, да и осточертела она порядком уже с тех пор, как мясо есть перестали. Тут ведь не столько рыба, сколько сам процесс важен.

– Ну, что в мире нового? – Спросил медведь, облизнувшись.

– Да новостей вагон! У одной бессмертной «звезды» на девяностом году жизни прыщ на заднице выскочил, от чего её очередной молодой муж бросил. Вот, сейчас и обсуждают аналитики на всех каналах – как сей факт отразится на индексах какого-то там дауна Джонса.

– О как!

– А то вот ещё передают: учёные после многолетних изысканий выяснили, что какать нужно обязательно сидя, а в носу ковыряться исключительно безымянным пальцем левой руки, дабы карму не нарушить.

Мишка, крякнув, хотел что-то сказать, но передумал, задумался, видать учёные изыскания были ему не чужды.

– Ну а так чё, – продолжил Петрович, – там сгорело, там украли, там на грабли в третий раз, весело, короче. Ну, а у вас тут в лесу чего творится?

– Да у нас как-то поспокойнее, так текучка. Хряк местный на прошлой неделе достоинство о колючки поранил. А заяц нажрался позавчера дикого винограда и прокусил ухо лисе.

– Да-а, хорошо у вас, спокойно, – позавидовал Петрович.

– Так оно завсегда так. Чем ближе к природе – тем гармоничней жизнь, – поддержал Мишка.

– Ну, за гармонию – это ты загнул, – возразил Петрович, – жрёте ведь друг дружку тут без разбору.

Медведь аж оторопел от такой наглости:

– Да что ты! Сами то давно вегетарианцами стали?

– Ну недавно, но ведь стали, – как-то вовсе без энтузиазма возразил Петрович.

– Ста-а-али! – Передразнил Мишка, – Ты, Ваня, не забывай, что одно лишь единственное существо в сем мире способно убить лишь ради удовольствия или из ненависти – это человек.

Продолжать спор Петровичу не хотелось, ибо понимал, что зверюга прав, но и сдаваться животному – как-то не по-человечески. Выручила его поклёвка. Поплавок заплясал энергично, и даже медведь притих, дабы не спугнуть добычу. Ещё миг, и рыбак энергично подсёк, на крючке забился карасик. Петрович поймал добычу в руку, освободил от крючка и уже собирался бросить в ведёрко, когда снова заговорил Мишка:

– Вот обрати внимание, Ваня, зверьё то вы перестали есть, потому как заговорило с вами, а рыбка ентая вон как глазками то на тебя лупает. Но её ведь это не спасёт от сковороды, правда? Беда её лишь в том, что нет у неё голосовых связок, может лишь рот открывать.

– Да чего ж теперь, подохнуть что ли с голоду! – Взъерепенился Петрович, бросая рыбку со всей силы в ведро.

– Да нет, конечно, – примирительно возразил Мишка, – просто, такая вот она – гармония. Сложная штука. Весь мир – одна большая столовая, в которой блюда едят друг дружку.

– Загнул, однако, – хмыкнул Петрович.

– Ладно, засиделся я тут с тобой. Бывай, Ваня, спасибо за рыбку, медведь, поднялся, грациозно отряхнул зад, и поплёлся в лес.

– Будь здоров! – кинул Петрович ему вдогонку.

Ловить больше не хотелось, накатила дурацкая тоска. Чего Петрович не понимал никогда и не любил, так это поэзии – пустозвонство какое-то. Но, вот вспомнил прочитанные когда-то случайно и запавшие в душу строчки:

… Над садом

Шел смутный шорох тысячи смертей.

Природа, обернувшаяся адом,

Свои дела вершила без затей.

Жук ел траву, жука клевала птица,

Хорек пил мозг из птичьей головы,

И страхом перекошенные лица

Ночных существ смотрели из травы.

Природы вековечная давильня

Соединяла смерть и бытие

В один клубок, но мысль была бессильна

Соединить два таинства ее.

______________________

Н. Заболоцкий «Лодейников»

Собрание

Опять собрание. Опять нудные два часа бестолковой нагрузки на бедную жо… попу. Одно радует – собрание на природе. Чистый лесной воздух, пахнущий хвоей лёгкий ветерок. Красота!

– Кто за то, чтобы считать собрание открытым? – Задал удивительный своей новизной и логичностью вопрос председательствующий.

– Единогласно! – Провозгласил он через мгновение.

Ну слава Матери, уже легче.

– На повестке дня у нас один, но очень важный вопрос: – Как быть? – Продолжал председательствующий. – Если других предложений по повестке нет, то голосуем. Кто за?

– Единогласно. Итак, слово для доклада предоставляется…

В животе у Серого заурчало звонко и агрессивно, тихонько захихикали соседи по галёрке.

– Чего ржёте! – Возмутился Серый.

– Кууууууусять хося, – толкнул его в бок Заика (не путать с заЙкой).

Галёрка снова захихикала.

– Молодёжи не интересно? – громогласно прервал председательствующий докладчика, устремив гневный взор на галёрку.

Молодёжь притихла, втянув головы в плечи.

Сорок минут интереснейших выкладок и статистических данных пролетели быстро для тех, кто обладал удивительным даром – спать сидя с открытыми глазами.

– Перехожу к выводам, – наконец прозвучало с трибуны, разбудив спящих и воодушевив бодрствующих.

– Зима близко, – вещал докладчик, – и она обещает быть снежной и холодной. Дефицит питания мы в полной мере ощущаем уже сейчас. Зимой же нас ждёт катастрофа.

Собрание заволновалось. Не то, чтобы сказанное стало новостью, но озвученное официально как-то всегда будоражит толпу, и та сразу начинает проявлять признаки цивилизованного негодования. Недолго, минут пять.

Докладчик покинул трибуну, а председательствующий провозгласил: -

– Слово предоставляется главе…

В животе у Серого снова заурчало, а галёрка снова прыснула, но совсем тихо и коротко. Того, кто поднялся на трибуну, уважали. Попробуй не уважь – может плохо кончиться.

– Вариантов выхода из сложившейся ситуации у нас не много – всего один, – вещал выступающий. – То людское поселение, что вниз по реке. Оно небольшое, но пережить зиму мы сможем. У меня всё.

Публика притихла, председательствующий приподнялся со своего места:

– Обсуждаем, товарищи, активнее. У кого какие вопросы, предложения. Да, вот, товарищ Хромой, прошу, вам слово.

– Что тут говорить, – сиплым дребезжащим голосом изрёк старейший и мудрейший, – Мать не простит нам этого.

Собрание возбудилось, зашевелилось, зашепталось.

– Ну выбор то у нас простой, – поднялся снова последний выступающий, – либо прогневить Мать, либо сдохнуть с голоду.

Уже совсем скоро прения сбросили с себя нафталиновую оболочку и обрели натуральность, живость и напор, вследствие чего собрание разделилось на две неравные части. Передние ряды, которые занимали товарищи старше, опытнее и мудрее, оставались верными Матери Природе, и были готовы на лишения. Более многочисленная, молодая и энергичная аудитория задних рядов голодать ради каких-то призрачных и бесполезных убеждений была не готова.

– Прошу слова, – раздалось зычно над общим шумом, и на трибуну поднялся франтоватый молодец.

– О-о, Пижон вернулся! Ну сейчас выдаст нам сенсацию какую-нибудь. Он по сенсациям мастак, – зашепталась галёрка.

Пижон не разочаровал и сенсацию выдал.

– А известно ли вам, уважаемое собрание, что люди уже полгода как мяса не едят?

– Врёшь, фантазёр, дурак – послышались выкрики из толпы.

– Это факт, – невозмутимо ответил Пижон. – Вы тут совсем от жизни отстали в лесу дремучем. А я вот только из Европы, и в курсе всех последних событий.

Действительно, Пижон пару дней как вернулся из соседнего леса, который километрах в пятидесяти западнее. Не поспоришь – Европа.

– Так вот, – продолжал информированный источник, – зверьё всё, вдруг, на людском языке заговорило. Вот люди с перепугу их жрать и перестали.

– А мы чего же? – недоверчиво вопрошало собрание.

– Так и мы тоже, – отвечал всезнайка, – с людьми просто пока не сталкивались, вот особенность эта и не проявилась.

– Так что же, действительно они теперь мяса не едят?

– Зуб даю! Вот этот, – раскрыл пасть Пижон и ткнул когтем в выщербленный зуб (ну который не так жалко).

Собрание притихло, новость оказалась на столько шокирующей, что слов не нашлось даже у председательствующего. Никто не знал, как реагировать на такую новость и что, вообще, делать.

– Так что вы конкретно предлагаете? – взял, наконец, себя в руки председательствующий (хотя, может с руками я и напутал чего).

– А вот что, – с готовностью ответил Пижон. – Мы не станем нарушать закон и гневить Мать Природу, мы не станем харчеваться человечиной. Мы попросим их отдать нам тех, кого они теперь не едят. Это их причуды, а как по мне, так полиглот даже приятнее на вкус должен быть.

– А если не захотят отдавать, – раздался ожидаемый вопрос.

– А мы убедительно попросим. – оскалился Пижон, явив собранию на зависть крепкие зубы, ну окромя одного, щербатого.

Раздались бурные аплодисменты. Спасителя мало что не качали.

– Красава! – кричала молодёжь.

– Пижжжон, – зло прошипела из задних рядов Милашка, глядя на купающегося в лучах славы красавчика, – и трепло, – добавила отвернувшись.

– А я таки настаиваю на своём предложении! – Снова возвысился над присутствующими гордый профиль главы клана.

– Но зачем же спешить с кардинальными мерами, – примирительно забубнил председательствующий, – вот ведь вполне разумный вариант предлагается.

– А мне плевать, – взрыкнул глава, – я уже настроился!

Да, перечить сильнейшему – дело вовсе неблагодарное, но ведь демократия не имеет права кланяться звериному оскалу! Правда? А законы этой самой демократии блюлись в стае пуще невинности! И потому собрание пришло к единому мнению лишь поздним вечером, что и было отражено в Протоколе…

Протокол

Собрания стаи товарищей.

В составе…

Повестка дня…

Слушали…

Постановили:

1.      Указать людским особям, обитающим в поселении, что вниз по реке, о недопустимости бесконтрольного обладания ресурсами, представляющими особую важность для выживания иных разумных форм жизни.

2.      Изъять означенные ресурсы, и, в качестве жеста доброй воли, гарантировать людям их неприкосновенность и высочайшее уважение к самой человеческой жизни.

3.      Пункт 2 в части гарантий подлежит пересмотру ближе к концу зимы.

Собрание давно закончилось, толпа разбрелась кто куда. Уже взошёл рогатый Месяц и посеребрил невысокий каменистый утёс, одинокий и неуместный среди высоких елей. В тени утёса, положив морду на лапы, привычно уставился в манящее звёздное небо старый, избитый временем, седой волк.

– Кто бы мог подумать, что знание иностранных языков может спасти жизнь, – удивлялся он. – Хотя, лишь до поры, – пришёл к выводу минутой позже.

По другую сторону утёса предавался тяжёлым мыслям глава клана, ну или вожак стаи, если вам так привычней. Суровым он был только снаружи, а под густой серой шерстью пряталось большое сердце, тревожащееся за судьбы его сородичей. Сейчас же мысли его были о людях, о тех, что живут там, в темноте, вниз по реке:

– Мдааа, – задумчиво чесал он затылок задней лапой, – это же они отощали теперь, калорийность ни к чёрту.

Революция

Таня спешила домой. Должность младшего научного сотрудника в Институте Лингвистических Исследований Российской Академии Наук не предполагала регулярных переработок, засиживаний до ночи, или других дискомфортных ситуаций в размеренной и спокойной жизни. А тут на те вам – девятый час уже, и она, в такт учащённому пульсу, цокает каблучками по мокрому, серебрящемуся под Лунным светом, асфальту, с опаской осматриваясь по сторонам. А всему виной министерский чиновник, прибывший сегодня в их институт. Срочно было созвано совещание, которое и затянулось так допоздна. Таня все вспоминала и переваривала фрагменты того совещания.

– Позвольте, при чем тут наш институт, – искренне и энергично возмущался директор, – мы занимаемся проблемами русской лексикологии и лексикографии! А вы нам тут о свиньях! Это просто возмутительно!

– Вы, Николай Николаевич, не горячитесь, – проявлял выдержку чиновник, – свиньи эти с нами, между прочим, на русском языке и общаются. Проблема совершенно неординарная, и мы подключаем к её изучению все учреждения, хотя бы отдалённо причастные к вопросу.

Перешагнув порог своей квартиры и спешно заперев дверь, Таня, наконец расслабилась и шумно выдохнула. Тут же, в коридоре, ее встретил роскошный сибиряк, сверкая со шкафа зелеными глазами в полутьме.

– Привет, Барсик, ты чего там сидишь? – Спросила, стягивая сапоги, хозяйка.

– Добрый вечер, Татьяна Андреевна. Видите ли, в сложившихся обстоятельствах, я счёл это место наиболее благоприятным для своего пребывания в данной квартире.

– С чего вдруг? – Забеспокоилась Таня, снимая пальто.

– Волнения, Татьяна Андреевна. Волнения масс – они в любой момент могут перерасти в непредсказуемый выброс агрессии, направление и объект приложения которой совершенно невозможно предсказать заранее.

– Да ты о чём муркаешь, философ мохнатый? – стала заводиться Таня.

– Вы, Татьяна Андреевна, не горячитесь. Пройдите на кухню, вас там ждут.

– К-кто ждёт? – Испугалась Таня.

Кот демонстративно отвернулся, нагло прервав диалог, а Таня на цыпочках, щелкая по пути выключателями, двинулась в сторону кухни.

– О, Господи, – судорожно перекрестился младший научный сотрудник Института Лингвистических Исследований Российской Академии Наук. Хоть делала Таня это и впервые, но получилось довольно искренне.

Вся длинная, под мрамор, кухонная столешница была густо покрыта тараканами. Над густой колеблющейся черно-бурой массой видны были редкие крохотные транспаранты, присмотревшись к которым повнимательней, можно было прочитать «Мы не сдадимся!» на одних, «С нами Бог и Европа!» на других. Читать остальные Таня не стала, слишком уж всё мелко и не разборчиво. Вся эта масса дружно скандировала «Жратвы! Жратвы!»

Здоровенный черный таракан, дирижировавший этим ненормальным хором, замахал энергично лапками, и толпа, стала стихать. Таракан повернулся к Татьяне и выжидательно замер.

– Эт-то что? – Наконец выдавила Таня.

– Это революция достоинства, мадам, – ответил дирижер.

– Почему достоинства, – растерявшись, не впопад спросила Таня.

– Видите ли, уважаемая Таня, мы долго терпели, но дальше так продолжаться не может. Всему есть предел, и нашей толерантности также! – высокопарно пропищал главный революционер.

– Что терпели? – Совсем уж растеряно спросила Таня, нащупывая стройным, ближе к тощему, задом стул.

– Ну вы же научный сотрудник! – артистично негодовал предводитель всех ущемленных и обездоленных, – вы то должны понимать, что такое среда обитания, что такое традиции, наконец. Образ жизни, завещанный предками! Вы, Татьяна, работаете в таком прекрасном учреждении, несущем свет и гармонию в массы, а дома ведете себя как, простите, натуральный фашист!

– Короче, Склифосовский, недобитый тапком! – взрыкнула, окончательно пришедшая в себя, Таня, – вам чё надо!

– Жратвы! Жратвы! Жратвы! – Заскандировали вдруг слаженно угнетенные массы.

– Да вы совсем охренели! – стала уж и вовсе закипать Таня.

– Зря вы так, – обиделся главный революционер, – наш народ сосуществует с человеком десятки тысяч лет, и, при том, заметьте, гораздо древнее самого человека. Вряд ли мы заслужили такое хамское, с вашей стороны, отношение.

– Фу-у-у, – шумно выдохнула Таня, – обалдеть… – Встала, набрала из-под крана стакан воды и жадно выпила его. Немного успокоившись, села за кухонный стол, поставив пустой стакан перед собой.

– Так может свалите всей дружной толпой от сюда с целью мирного сосуществования с соседями, скажем, двумя этажами ниже. Возможно, там вы найдете достойный отклик в ранимых душах тех, кто искренне восхищается вашей древностью и величием.

– Вот только не надо сарказма, Татьяна. К вашему сведению, двумя этажами ниже живут такие же представители нашего народа, как и двумя этажами выше, и вообще, в каждой квартире этого прекрасного дома, и других домов тоже. Не думаете же вы, что мы начнем гражданскую войну за территории. Уверяю вас, сие в гораздо большей степени присуще вам, людям, но не нам. Если помните, я уже говорил, что мы гораздо древнее вас, а, следовательно, и…

– Мудрее, – прервала его Таня, – Ха-ха-ха! Ну это вообще умора!

– Ну-ну, – снисходительно закивал таракан.

– А не хотите ли, мудрецы усатые, дихлофосу? – язвительно зашипела Таня.

– Свобода или смерть! – заорала тараканья толпа.

Главный таракан, снова замахав лапками, успокоил скандирующих и повернулся к Тане:

– Не советую. Поверьте, всех не вытравите. Нас много, очень много, мы умеем объединяться против общего врага, в отличии от вас, людей. А потому, идя на жесткие, я бы сказал, бесчеловечные меры, будьте готовы к соответствующему ответу.

– Ты мне угрожаешь, козявка!? – вскипела Таня, нагибаясь за тапком. Но тапка не было. В суматохе революционных волнений, она забыла обуть тапочки. Возможно, этот несущественный, на первый взгляд, факт станет ещё одним поворотным пунктом в истории цивилизаций, когда, на смену взаимного непонимания и агрессии пришел диалог.

– Татьяна, Татьяна, я вас призываю к спокойствию, – примирительно зачастил таракан, – Ведь мы с вами, разумные существа, и, в конце концов, всегда сможем договориться.

– Ладно, – снизошла Татьяна, – излагай.

– Итак, – заговорил главный революционер, взобравшись на спичечный коробок, – мы ведь не требуем от вас ничего непосильного и антиморального.

– Уже легче, – съязвила снова Татьяна.

Таракан пропустил язву мимо усов и продолжил:

– Все что мы требуем – это лишь небольшие изменения в ваших привычках и образе жизни во имя создания атмосферы наиболее благоприятной для сосуществования.

– А именно? – заинтересовалась Татьяна.

– Определимся сразу, что все наши притязания ограничиваются лишь территорий вашей кухни, – продолжил таракан, – именно здесь мы убедительно просим вас, нет, даже не создавать, а лишь не уничтожать родную для нас среду обитания. Ну что вам стоит, в конце концов, оставить невымытой посуду на день-два. Не спешите тереть после ужина стол, вы его скоро до дыр протрете. Путь останутся там те хлебные крошки! Поверьте, мы сами о них позаботимся. Уменьшите частоту ваших приборок хотя бы в трое! Ведь это какая прибавка вам к свободному времени, вы сможете посмотреть сериал, почитать книгу, вместо того чтобы бесконечно убирать, убирать, убирать. А мы, тем самым, решаем свою проблему климатической и социальной катастрофы. Наши дети, наконец, будут накормлены! Мы вернемся к привычному и комфортному для нас образу жизни, искоренив, тем самым, напряженность в обществе.

Таня сидела раскрыв рот. Ну, чего греха таить, чистоту она блюла пуще своей невинности. Не то что грязи, нет, пылинки она не терпела в своей квартире. Вот сядет, бывало, в уютное кресло перед телевизором, укутается в плед, и тут – Опа! Соринка на ковре. Летит к чертям плед и вот уже тащит Таня за хобот, упирающийся и задолбаный пылесос, и тычет его рылом в мусор. И это ей эти водомерки сухопутные предлагают ЕРЕСЬ! Не мыть посуду два дня! Глаза у Тани стали наливаться красным.

– Значит я должна устроить в СВОЕЙ квартире бедлам? – зашипела она, угрожающе поднимаясь из-за стола.

Революционные массы дружно сделали глубокий вдох и затаили дыхание, медленно пятясь назад.

– Та-та-та… Татьяна, а вас прошу… – Заволновался предводитель всех угнетенных, затем, быстро взяв себя в лапы, как то и подобает настоящему лидеру, продолжил: – Вы же лингвист, откуда вы набрались слов таких – «бедлам». И как, простите, можно назвать то, что вы, люди, творите со всей планетой?

– Во-о-он отсюда!!! – заорала Таня, и бросилась вперед на ощупь, ибо глаза застилал кровавый туман.

Вокруг загремели взрывы, в голову прилетело тяжело и гулко, мир потух. Ненадолго.

Пришла в себя Таня сидя на полу, среди рассыпанных кастрюлек и ковшиков, на лбу красовалась шишка – привет от подвесного шкафчика. Это был полный провал переговоров, и, хоть до откровенного кровопролития пока не дошло, ближайшее будущее уже окрашивалось в цвета революционных зарниц, ибо ситуация сложилась весьма простая и предельно ясная: НИЗЫ – НЕ ХОТЯТ, А ВЕРХИ НЕ МОГУТ.

Выход

Мир ликовал. Рейтинги, расплодившихся как мокриц в сыром подвале, шоу, на которых эксперты многочисленных эфемерных, но невероятно авторитетных среди профессионалов широкого профиля, ассоциаций, союзов и народных институтов, аргументировано и с огоньком впаривали населению истинные знания о вреде мяса и пользе генно-модифицированной сои со вкусом бекона, разом рухнули ниже плинтуса.

– Мяса! Мяса! – душевно вопил среднестатистический желудок, сколько не пытался образумить его среднестатистический мозг, вдохновлённый истинными знаниями.

Вещали телевизоры в домах и магазинных витринах, радиоприёмники в машинах. Главная тема дня – выход найден, скотина, наконец, снова оскотинится. Препарат, избранно воздействующий на всё живое, кроме человека успешно прошёл испытания и сейчас вся мировая химическая индустрия работает на пределе своих мощностей, производя его в огромных количествах. И конечно, же лик спасителя крупным планом на всех экранах – неприметный тощий очкарик, с какого-то там университета, краснеющий и заикающийся ботаник, на которого многочисленные камеры и софиты действуют не хуже общего наркоза. Но он и не интересен никому, неважно как его зовут, неважно откуда, да и еще какие-то рожи на заднем плане, помощники, ассистенты, соавторы или кто они там – всё не важно! Важно лишь то, что уже через несколько дней в небо поднимутся тысячи самолётов, распыляя по всему миру спасительный реагент.

А ещё через неделю стали оживать бойни и мясокомбинаты. Миллионы людей вернулись к работе, и теперь их семьи смогут забыть, как страшный сон, время прозябания на свалке безработицы и нищеты.

– Мяса! Мяса! – скандировали уже не желудки, а возбуждённые праздничные толпы на улицах городов.

Ещё неделя, и кровь полилась рекой. Посетители в переполненных кафе и ресторанчиках чуть не визжали от восторга:

– Бифштекс с кровью, ха-ха-ха, побольше крови!

– О-о-о, кровяночка!

– А вот нарезка мясная, колбаска свежая, заметьте, в натуральной оболочке!

Мир ожил, мир стал счастливее, и кажется, даже немножко добрее. Всё же беда сплотила. Как-то забылись прежние претензии и обиды, потухли костры конфликтов. Пока… Пока не наелись.

Дед Иван поскрёб лезвием по грязному обломанному ногтю, проверяя заточку длинного самодельного ножа с засаленной рукояткой, удовлетворённо хмыкнул. Размашисто перекрестился на образа, висящие под потолком в углу горницы, и побухал сапожищами прочь из дома. К хлеву дед подходил с показной бодростью, а то, что руки дрожат, так то возрастное. По-хозяйски, уверенно, в кои-то веки, распахнул хлипкую дверь со щелями меж необструганных почерневших досок и ворвался в помещение. К свинячей загородке дед подходил уже не так бодро, нервно покашливая, но нож, зажатый в правой руке, придавал сил и уверенности.

Тишина стояла такая, что слышно было, как у деда урчит в животе, возрастное. Свинка, не издавая ни звука, забилась в угол, уставившись полными страха и жуткой печали, глазами на занесённый над ней нож. За хлипкой перегородкой вдруг очень тихо, но протяжно и тосклива, замычала корова. Мелкая дрожь в теле деда вошла в резонанс со спрятанными страхами и сомнениями, сразу увеличив амплитуду колебаний. Деда заколбасило по полной, нож выпал из руки.

– А-а-а, будь ты не ладно! – закричал он, и выскочил из сарайчика, размазывая по морщинистым щекам слезы.