Название книги:

Ката

Автор:
Стейнар Браги
Ката

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

В тот день, когда пропала Вала, небо было ясным. Я пришла с работы поздно днем; у нас в больнице все вроде бы шло своим чередом, ничего особенного я не запомнила, только вот это: небо было таким пронзительно-синим и бездонным, что казалось: стоит мне сделать неосторожный шаг – например, споткнуться, – и я улечу прямо в небеса.

Хотя, наверное, это я только потом так подумала.

Когда я вошла в прихожую, то услышала голос Валы на втором этаже и крикнула ей: «Я пришла!» Она не отвечала. Я включила радио и перекусила, как у меня заведено. А после этого поднялась на верхний этаж – и тут все изменилось. Я услышала, как Вала плачет в своей комнате, постучалась и вошла. Она недавно вышла из душа и лежала на животе, подпоясанная полотенцем, – и плакала. Но в ее плаче не было ничего показного: она рыдала горько, беззащитно. Я села рядом и спросила, что случилось; но от нее не удалось добиться ни ответа, ни даже взгляда, – пока я не сказала, что позвоню пастору Видиру. Тогда она заявила, что сегодня вечером в школе танцы, на которые должны прийти все, и какие-то одноклассники тянут ее туда с собой.

Раньше Вала ни про какие подобные мероприятия не говорила, но мне показалось логичным и естественным, что она идет на танцы, которые устраивают после сдачи экзаменов осеннего семестра. Я знала, что многие косо смотрят на нее из-за того, что она служит в церкви, и в школе ее дразнят – хотя и не сильнее, чем можно ожидать в наше время. Некоторые одноклассники прозвали ее «Исусочка» – об этом я прочитала позже в материалах дела. Сама Вала никогда об этом не рассказывала; у меня сложилось впечатление, что в школе она хорошо вписалась в коллектив, хотя друзей у нее было не так чтобы очень много, – так что я подбодрила ее: «Давай, сходи на танцы, повеселись».

«Я так боюсь!» – ответила Вала. Она сама не знала, отчего, но у нее в животе были колики, словно она чуяла близкую беду. Тут Вала снова принялась плакать, пока я не сказала ей, что раз уж ей так плохо, она может остаться дома, ведь никто ее туда не гонит, – но она ответила, что непременно должна пойти.

Потом я лучше поняла, отчего Вала так нервничала. По свидетельству одноклассников, впоследствии опрошенных полицией, а также как следовало из ее переписки с Батори, она была влюблена в одного парня, который должен был прийти и на танцы, и на вечернику перед ними, и, без сомнения, как раз это сильнее всего и повлияло на ее решение пойти. И советы Батори тоже.

Где-то в половине седьмого Вала спустилась на нижний этаж, накрашенная, одетая в черное платье до колен, приталенное и слегка декольтированное – но не настолько, чтобы считаться нескромным. Волосы у нее были красивые, уложенные, выглядела она шикарно, и я сказала ей об этом, а еще, кажется, что-то насчет того, что на танцполе у нее от поклонников отбоя не будет. Она ответила, что еще не решила, точно ли пойдет, накинула на плечи плед и уселась в гостиной с ноутбуком.

Я спросила, не хочется ли ей поесть, но Вала, как я и ожидала, отказалась. Я сидела на кухне одна, ела спагетти, которые приготовила до этого, а когда закончила, Вала подошла ко мне и сказала, что наконец приняла решение: она все-таки поедет. Спросила, не подвезу ли я ее туда, где у класса проходит вечеринка перед танцами и где собрались встретиться ребята. Я ответила: «Конечно!» По дороге на Вогар[1] Вала молчала, и я помню, что мне было не по себе: ее слова о том, что она боится, вдруг произвели на меня такое странное впечатление, и у меня закралось подозрение, что она что-то от меня скрывает. Ах, почему я тогда ни о чем не спросила!..

Мы долго кружили по Вогар: адрес вечеринки Вала забила в телефон, но забыла его дома. В конце концов, мы выбрались на правильную дорогу. Я припарковала машину на темной стоянке возле таунхаусов напротив Колледжа у Пролива. И тут снова почувствовала, как меня охватывает этот страх – сильнее, чем прежде. Помню, как смотрела на Валу, а та не торопилась выходить из машины. Как знать, может, она все же до последней минуты колебалась…

Я больше и не помню, как она выглядит, – но помню ее профиль, когда она сидела рядом со мной в темноте: волосы вьются надо лбом, губы чуть-чуть выпячены, глаза блестят и смотрят на окрестные дома: где-то в них квартира, в которой собрались ее одноклассники.

И вот Вала вышла. Перед тем как захлопнуть за собой дверь, заглянула в машину и сказала «Спасибо» за то, что я подбросила ее. Мы не поцеловались на прощание, у нас не было привычки много целоваться или трогать друг друга, разве что под Новый год и Рождество. Вала сказала, что до полуночи вернется, – и попрощалась, а я видела по ней, что она решила поторопиться, пока не передумала.

А что было дальше, мне рассказали в полиции. Сперва, после того как Вала пропала, мне казалось: я могу найти ее, вчитываясь в материалы дела, словно они – ребус, у которого есть ответ. Я так часто читала их, все эти показания свидетелей в алфавитном порядке, кто что сказал, – и все же не вижу разгадки…

Попрощавшись со мной, Вала подошла к дому номер 33 и позвонила в дверь. Хозяин, фигурирующий в деле как «Z», открыл и сказал, что его удивляет появление Валы, ведь раньше она никуда с классом не ходила: ни на вечеринки, ни в боулинг, ни на танцы, ни на концерты. Z предложил Вале пива, коль скоро она ничего не принесла с собой, но та отказалась. Тогда Z спросил: «Не пьешь, что ли?» – а Вала засмущалась, стала отнекиваться, сказала, что иногда пьет, взяла у него пиво и высосала полбутылки. После этого она оживилась, перестала краснеть, смеялась, рассказывала анекдоты. По показаниям свидетеля М, который дал Вале «Баккарди бризер», когда она выпила пиво, в начале учебного года Вала, в отличие от многих, не знала никого в классе, а знакомиться с людьми ей было трудно; когда к ней обращались, она всегда стеснялась, и, судя по всему, ей не очень нравилось бывать в компаниях.

Свидетельницы Е и F показали, что звонили Вале после последнего экзамена и звали на вечеринку. До того они приглашали ее после уроков в кафе; а после этого по всему классу разнеслось, что Вала – верующая, ходит на богослужения в сектантскую общину, ездит в летний лагерь, читает Библию перед сном, собирается стать миссионером в Малайзии – и после этого ее прозвали «Исусочка». Ни Е, ни F не имели ничего против того, что Вала – верующая, и хотя она и казалась им странноватой, они совершенно искренне стремились познакомиться с ней получше, чтобы она не была в классе изгоем.

Свидетель Х пришел на вечеринку с опозданием и увидел, что Вала стоит на веранде позади дома, курит, без умолку болтает и вообще выглядит странно и неприятно. Она стреляла у всех гостей на вечернике сигареты и пиво и часто смотрела на одного парня из класса – D. Свидетель описывает его как высокого и симпатичного, утверждает, что учился он хорошо, но в школе слыл донжуаном. Пил он много, и свидетель показал, что один раз слышал, как тот утверждает, что верующие девчонки – это «секси».

Свидетель D утверждает, что пришел на вечеринку поздно и не здоровался с Валой, но заметил, что она пристально смотрит на него с веранды, где просидела большую часть вечера. Он признался, что иногда во время урока подмигивал ей и тайком подшучивал над ней, но потом ему было за это стыдно. После одного экзамена незадолго до Рождества Вала и D уходили из класса одновременно, и D спросил, собирается ли она на рождественский бал, и звал ее туда. Свидетельницы Е и F сказали, что в самый разгар вечеринки отвели Валу в ванную, где она воспользовалась косметикой одной из них и призналась в своем неравнодушии к D, а также спросила, что они думают о его новой возлюбленной, R, которая тогда только пришла на эту вечеринку, – а они, с их слов, не стали об этом разговаривать. По дороге обратно на веранду Вала скорчила этой девушке гримасу, после чего F порекомендовала ей не злоупотреблять алкоголем, так как вечер еще только начинается.

После вечеринки Вала вместе с Е, F и С поехала в такси на танцы, где танцевала много и, казалось, пребывала на танцполе в каком-то своем мире, пока D и R также не начали танцевать. Тогда Вала начала хватать незнакомых парней и танцевать с ними близко от D и R, как бы с целью заставить D обратить на нее внимание и возбудить его ревность. С одним из парней, К, она начала целоваться и, с его слов, положила его руку себе на грудь, однако К это не понравилось, и он ушел. В конце концов, R разозлилась, поскандалила с D и убежала с танцпола, а D отругал Валу за то, что та прицепилась к нему, сказал, что она ему неинтересна и что она ненормальная. После этого Вала еще немного потанцевала одна, а затем все увидели, как она нетвердым шагом выходит с танцпола и садится за пустой столик в углу. Свидетельница Е поднесла ей стакан воды, который Вала полностью осушила, а потом наполнила пивом из бутылочки, захваченной с собой с вечеринки. Е вернулась на танцпол, и когда она через несколько минут вновь посмотрела в угол, Вала все еще сидела там, а полчаса спустя ее там уже не было.

Оставшуюся часть вечера Валу больше никто не видел; со столов убрали стаканы, и помещение опустело. По дороге домой Е и F обсуждали, что с ней стало. Они не исключали, что она убрела куда-нибудь с танцев пьяная, и боялись, что с ней случится несчастье или даже что она сама что-нибудь сделает с собой после того, как D отчитал ее. В конце концов, они решили не волноваться: скорее всего, она уехала на такси домой, чтобы проспаться.

В час ночи я встала с постели, не в силах больше ждать. Я знала, что звонить Вале бесполезно: ведь свой телефон она забыла дома. Связываться с ее одноклассниками я не спешила: мало ли, вдруг она сейчас сама вот-вот войдет в дом… Мне не хотелось, чтобы ее стали считать еще более странной – девочкой, чья ненормальная истеричная мамаша названивает людям среди ночи. Так что я вошла в ее комнату, села на кровать и стала ждать. В семь утра я все еще сидела там и ждала – и через неделю, месяц и год я все еще ждала. Но Вала так и не вернулась домой.

 

Похороны

1

Они вдвоем сидели молча. Ката водила пальцами по столешнице, как бы разглаживая ее. Но та и без этого была ровной-ровной. Стол был сделан из тикового дерева: жесткий, тяжелый, темный, привезенный в Исландию где-то полвека назад из Бирмы роднёй Тоумаса.

Она то и дело всматривалась в эту столешницу, но так ничего и не высмотрела. Наконец убрала руку и принялась глядеть во все глаза на Тоумаса, погрузившегося в чтение газеты «Моргюнбладид»[2]. Наверное, через миг он оторвется от чтения, увидит ее напротив, заметит, как тихо в комнате, встанет и включит радио. Всё как всегда: та же тишина, та же радиостанция, та же утренняя передача…

Ночью накануне ей приснилось, что они сидят на морском дне и смотрят друг другу в глаза через стол, окруженные мраком и холодом, стискивавшими их со всех сторон; если б кто-нибудь из них открыл рот, туда натекло бы что-то, что нельзя назвать, и их захлестнуло бы. Далеко над ними слышался рокот волн, неистово бросавшихся на берег.

Раньше она никогда не видела такого: непокой природы, ее негармоничность.

– Ничего, если я включу радио? – спросил Тоумас и встал, не дожидаясь ответа. В отличие от нее, он слушал новости по радио, смотрел их по телевизору в те редкие разы, когда бывал дома, а на работе читал Интернет-СМИ – самые опасные. В Интернете новости публиковались раньше всего и цензурировались настолько небрежно, что зрители могли узнать в них своих близких.

Ката доела бутерброд и положила свернутую салфетку на тарелку. Как же я тебя люблю, Тоумас, ненаглядный мой… Хочу лечь в твои объятья и лежать там вечно, прорваться к тебе сквозь все, что нас разлучает

По пути на кухню она захватила с собой поднос для сыра, хлеб и варенье, вопросительно посмотрела на Тоумаса, а он помотал головой. Затем убрала продукты, ополоснула чашку и тарелку и засунула их в посудомоечную машину. После того как дизайнер интерьеров переделал ей нижний этаж, они больше не завтракали там – за тем высоким столом, на высоких стульях, при галогеновом свете из железных кубов на стенах и потолке. Ката уже давно собиралась что-то с этим делать – но потом все изменилось.

* * *

В половине девятого в канцелярии они вспоминали события минувшей ночи и обсуждали предстоящие задания. Ночь обошлась без происшествий, никого не перевели в другое отделение, новых больных не поступило. Женщина из «4С», Сигрид, все еще лежала в изоляции, и, согласно принятому накануне вечером решению, ее продержат там как минимум еще две недели. Ката слушала и одновременно пробегала глазами ночные отчеты и результаты анализа крови трех амбулаторных больных, собиравшихся на капельницу. У одной из них, пожилой женщины по имени Андреа, которую Ката помнила с прошлых визитов, лейкоциты были пониженные, но не настолько, чтобы прописывать ей лекарства. Новеньких среди них не было, что облегчало задачу; все три уже были записаны на прием, каждая к своему специалисту. У молодого парня девушка записалась на прием к соцработнику при больнице и ожидалась к трем часам. Никого из больных в отделении не выписывали домой и не переводили в хоспис в Коупавог[3].

После собрания Ката поспешила заказать анализ крови для пациента, которому опять предстояло ставить капельницу, если от предыдущего курса лечения ему не станет хуже; поскольку лекарства оказывали на костный мозг подавляющее воздействие, порой случалось, что иммунная система оказывалась парализована из-за недостатка лейкоцитов, – и тогда приходилось откладывать лечение или временно класть пациента в стационар, чтобы за ним было можно наблюдать. Позвонил водитель автобуса с автовокзала и сообщил, что сейчас им привезут больного на такси – одного из пациентов, которому ставили капельницу. Ката ответила, что встретит его у входа.

Она сделала еще несколько звонков, заказала в палаты покрывала и пожаловалась, что пульт управления телевизором не работает. Затем послала свою коллегу Фьоулу в провизорскую за свежими дозами медикаментов, взяла кресло-каталку и покатила ко входу встречать Кьяртана – того, кто звонил с автовокзала. Ему было тяжело ходить. Немного подождав, увидела, как к дверям больницы подъезжает такси, помогла Кьяртану заплатить своей карточкой, вылезти из машины, подвела его к креслу-каталке и предложила сесть.

– Я сам дойду, – сказал он, помотав головой. Ката ничего не ответила, только ласково улыбнулась и подождала, пока он все же усядется.

Если ей не изменяла память, Кьяртан был фермером, с хутора где-то под Боргарнесом, держал коров, овец и экономку-португалку, которая иногда готовила маленькое экзотическое блюдо – сам Кьяртан называл его «патас», а у Каты были веские основания полагать, что речь идет о тапас. Он был неразговорчив, и в его прошлые визиты Ката заметила, что телевизор он смотрел, не двигая глазами; как будто просто пригвождал их к экрану или стене над ним, чтобы не глядеть вокруг: на лекарства, текущие в его жилы по трубкам, на других пациентов, которые то бледнели, то отекали, совсем как он сам, и сливались со стенами. После того как Ката узнала, что у него уже нет в живых ни родителей, ни братьев, а экономка мало знает по-исландски, она предложила ему записать его на консультацию к психотерапевту.

– Это как тот придурок – Вуди Аллен? – сказал тогда Кьяртан, смотря отсутствующим взглядом. При наихудшем раскладе, если придется назначить паллиативное лечение (вероятность чего постоянно возрастала), – он, может быть, перестанет робеть и разоткровенничается. Но бывали и такие пациенты, которые даже на смертном одре сдерживали слезы из опасения показаться ненормальными или еще какими-нибудь. Показать, что их переполняют чувства. Как будто это что-то постыдное.

Она покатила Кьяртана по наклонному коридору на второй этаж и завезла в гостиную в своем отделении.

По пути из гостиной в бедре у Каты что-то щелкнуло. Ногу пронзила колющая боль, она громко выругалась и взглянула на ничего не выражающее лицо санитарки, катившей перед собой тележку.

– Зараза, – прошипела Ката чуть тише и потерла бедро. – Ты что, по сторонам не смотришь?

– Тот же вопрос, – надменно ответила девушка. Ее грудь была тугой, а халат расстегнут так низко, что было видно ложбинку между грудями; брови – выщипанные черные черточки, при том что сама девушка была блондинка; лицо скрыто под толстым слоем макияжа. Она и раньше обращала на себя внимание Каты – из-за того, что однажды во время воскресного дежурства от нее пахло вином. Ката тогда спросила: «Что это за деваха?» – а Инга уточнила: «Ты про эту телку?»; и тогда Ката впервые услышала, что это слово применимо не только к сельскохозяйственным животным.

Не успела она найти ответ, девушка зашагала прочь. Недолго помешкав, Ката направилась в другую сторону, вышла с территории отделения, заперлась в туалете и завопила так громко, что до конца смены у нее еще звенело в ушах.

2

По дороге домой Ката заглянула в торговый центр на площади Эйдисторг, где обычно делала покупки. В мясном отделе она долго переминалась с ноги на ногу и обсуждала с мясником самую горячую новость недели – зарплату членов комиссии в каком-то банке, но вскоре им это надоело, и они переключились на погоду: тут хотя бы было о чем поспорить.

– Подряд трех дождливых дней не бывает, – отрезал мясник, вытирая руки о передник.

– Интересная теория, – заметила Ката и усмехнулась (последнее продавцу, кажется, не понравилось). – То-то я смотрю, тучи на небе все копятся и копятся… По мне, тогда уж лучше дождь: так хотя бы честнее.

– Дождь – это хуже всего, – ответил он, помотав головой.

На носу у него были очки: маленькие, квадратные, в тонкой, почти незаметной оправе. Когда мясник глубоко задумывался или робел (это у него накладывалось одно на другое), он брался за очки средним и большим пальцами и резко сдвигал их вверх по переносице. Что-то в его движениях убеждало Кату в том, что мясник никогда их не чистит; в конце дня он оттирал руки дочиста, но на очках был многомесячный слой крови животных, и с них зараза опять переползала на пальцы – когда он глубоко задумывался – и на все, к чему он прикасался вне работы: жене, детям, внукам, зубной щетке. Если б его лицо просканировали ультрафиолетом, оно, несомненно, показалось бы почти сплошь белым от разложившихся частичек крови и протеина.

Они не стали продолжать разговор; Ката попросила триста граммов рыбного полуфабриката. На кассе она прихватила глянцевый журнал, чтобы почитать за едой, а затем сходила в винный магазин и купила две бутылки белого вина и «Малибу».

В прихожей по привычке позвала «Ау!» – но никто не отозвался. Тоумас еще раньше прислал ей эсэмэску, что раньше десяти домой не придет. Она убрала продукты в холодильник и включила духовку. Пока та разогревалась, быстро прошла в спальню, а там переоделась в халат и осмотрела свои ногти. Наносить макияж ей не особенно нравилось, но, насмотревшись на то, во что превращаются ногти пациентов после онкологической терапии (меняется цвет, появляются полоски, вплоть до того, что ногти трескаются), Ката стала стараться содержать собственные ногти в порядке.

Она подпилила ногти пилкой, нанесла на них тонкий слой закрепителя и два слоя черного лака. Постояла, как статуя, расставив пальцы, пока лак не высох, а затем спустилась в кухню, поставила рыбу в духовку и налила себе вина. Она прихлебывала его мелкими глотками – и наконец ей удалось полностью расслабиться.

За едой Ката рассеянно листала журнал, потом достала брошюру общины «Филадельфия» и посмотрела расписание церковных служб, хотя знала его наизусть. В восемь был молебен, в котором она иногда участвовала. Если выпьет кофе быстро – еще успеет туда заглянуть. На мессах оживленности было больше – но все же она ходила и на молебны или передавала по телефону молитвы кого-нибудь из пациентов. Хотя ей ни разу не удавалось достичь «спасения» и раствориться в «свете», на богослужениях Ката порой ощущала Его ласковое присутствие.

После ужина она переместилась в гостиную. Молебен начинался через полтора часа, примерно тогда, когда Тоумас обещал прийти домой. Да только его обещания никогда не выполнялись, раньше полуночи он не приходил.

«Я это заслужила», – пробормотала Ката. Решила покурить. Сбегала на верхний этаж за пачкой, которую прятала в ящике с нижним бельем, открыла балконную дверь и зажгла сигарету.

Посмотрела, как в Заливе движутся в темноте волны, потом скосила глаза во двор и увидела, что на той стороне улицы припарковалась какая-то машина. Ката напрягла глаза и различила (она была в этом уверена) силуэт на переднем сиденье и красный огонек сигареты. Фары были погашены, а сама машина стояла так, что из нее было удобно следить за домом. Несколько дней назад, по дороге с работы, Ката видела ту же машину – да и вчера, кажется, тоже.

Она не была уверена… Однако на той стороне улицы домов не было, и то, что кто-то сидел там, в машине с погашенными фарами, и курил, уже само по себе было странно.

Ката потушила свою сигарету, внесла окурок в комнату и стала подумывать, не позвонить ли в полицию, не попросить ли их «сделать кружочек», – ведь на собрании в районном отделе ее заверили, что согласятся на это. Они говорили: прежде чем влезть в какую-нибудь квартиру, воры обычно какое-то время изучают привычки жильцов.

Ката бросила окурок в унитаз, спустила, а затем – раз уж она все равно здесь – подошла к дверям комнаты Валы и удостоверилась, что те заперты. Всегда существовала вероятность, что она могла вернуться, пока родителей нет, пройти прямо в свою комнату, без сил упасть на кровать и заснуть – после каких угодно несчастий, которые все это время не давали ей добраться до дому. И запереться?

 

Хотя вероятность этого и была ничтожно мала, проще всего проверить и положить конец сомнениям.

Кабинет Тоумаса был открыт. Ката вошла туда, выдвинула ящик письменного стола и вытащила ключ, который сама попросила Тоумаса спрятать. Впрочем, вскоре выяснила, где он лежит, но не показывала, что знает: так было удобнее. Она выбежала в коридор и поспешила отпереть комнату дочери, пока не передумала.

В комнате никого не было. После того как Вала пропала, Ката в первое время пылесосила там и протирала пыль, но, поскольку комната стояла закрытой, часто прибираться там не требовалось. Кажется, после того как полицейские ушли, она засунула что-то в шкаф, ботинки или носки, – а в остальном ничего не трогала.

Постель была заправлена, а на ней громоздилась гора подушек и лежала сложенная пижама Валы. На письменном столе – телефон и ноутбук, из которых полиция скопировала данные, но ничего не обнаружила. На полках стояли книги и музыкальный центр «Пионер», который Ката выбирала вместе с пастором Видиром. Посреди комнаты возвышался кукольный домик, а перед ним – деревянная скамеечка, жесткая и неудобная, которую Вала как-то нашла в подвале, и та стала ее любимой вещью.

Ката опустилась на скамеечку и принялась разглядывать закрытый фасад домика; затем потянулась к проводу, выходившему из него сзади, и нажала выключатель. Одно за другим засияли окошки, словно кто-то только что вернулся домой и теперь ходит по всем комнатам и включает свет.

О том, что Тоумас питает слабость к кукольным домикам, Ката узнала уже через долгое время после того, как они приехали из Америки. Она как-то шла мимо комнаты Валы и услышала, как отец с дочерью разговаривают, играя вместе. Тоумасу было некогда часто проводить время с Валой, но за игрой с нею он забывался; его голос становился другим, иногда он смеялся, в одночасье отставлял эту солидность, которую многие врачи, очевидно, считают неотъемлемой частью своей профессии: есть мнение, что так они лучше располагают к себе пациентов. Судя по звукам, они играли в кубики, время от времени копошились в них, а Тоумас рассказывал дочери про маленькие домики, которые называются кукольными, а в них бывают крошечная мебель, стулья, чашки, тарелки – все, что угодно, – а еще куклы; все это продается в специальных магазинах кукольных домов, а людям все равно интересно в это играть, даже когда они становятся взрослыми.

«И взрослые тоже?» – удивилась Вала. Ей было пять лет. Тоумас сказал, что самые лучшие кукольные домики – совсем как настоящие, только меньше, а еще можно попросить смастерить себе домик, который выглядит совсем так же, как и большой дом, в котором ты живешь. А потом он рассказывал про маленький магазинчик кукольных домиков, в который он часто ходил, когда они с мамой жили в большой стране под названием Соединенные Штаты Америки; в том магазине было полным-полно домиков и кукол, которые в них жили, и он рассказывал Вале про то, как выглядели эти домики, а еще про то, какие там иногда бывали выставки: тогда домики расставляли так, что получались миниатюрные города с крошечными площадями и улочками.

В Бостоне Тоумас учился в университете на хирурга, а Ката работала в университетской больнице в отделении «Скорой помощи». Их жизнь за границей была весьма небогата событиями, и когда она услышала эти слова Тоумаса, ей вспомнилось, как за ужином она всегда старалась отыскать интересную тему для разговора – в те редкие разы, когда они оба были дома, – избегая таких тем, как пациенты, болезни, операции, при их работе неизбежные каждый день. Но не помнила, чтобы Тоумас когда-нибудь сам поднимал какую-нибудь тему – и уж подавно он ничего не говорил о кукольных домиках. Иначе она запомнила бы.

Через несколько недель Ката наткнулась в шкафу в кабинете Тоумаса на стопку каталогов кукольных домов – и не выдержала. Она завела речь о «тех домиках», о которых постоянно твердила Вала, а также о магазине в «Содиненных Шатах», где они продаются, и спросила Тоумаса, почему, пока они жили в Америке, он ни словом не обмолвился ей об этом магазине – неужели частые походы в «магазин миниатюр» (муж настаивал, чтобы она называла его именно так) – это не что-то крайне необычное, чем стоит поделиться с супругой?

– Я думал, тебе это неинтересно, – ответил Тоумас; казалось, он по-настоящему удивлен. В конце концов, он попросил прощения, и она приняла его – возможно, поскольку сама мысль о том, что он скрыл от нее свое увлечение, была слишком сложна для постижения. А через некоторое время на стенах в комнате Валы появились изображения кукольных деревень, а также фото разной кукольной мебели из каталогов Тоумаса с описаниями их масштаба, материала и происхождения.

Как несложно догадаться, вскоре Тоумас купил и сам кукольный домик – первый и единственный, который получила Вала. В день ее шестилетия он втащил в гостиную громадную блестящую коробку, и Ката удивилась так же сильно, как и дочь. Вала сорвала с коробки ленты и бумагу, закрыла лицо ладонями и побоялась приближаться к домику, но Тоумас показал ей, что это не страшно. «Он не кусается», – сказал он и подвигал одну из кукол, которых купил для домика. Фасад открывался и закрывался, и к нему прилагался крохотный ключик, который Тоумас прикрепил на цепочку, чтобы тот не потерялся. Он повесил ключ дочери на шею, и с тех пор она не расставалась с ним.

Хотя вообще в комнате у Валы царил беспорядок, кукольный домик с самого начала стал своего рода святилищем, в котором все было на своих местах, все чистенькое, блестящее, тщательно протертое маленьким тампончиком и дезинфицирующей жидкостью, которые папа принес из больницы. Ведь немногочисленная мебель, привезенная вместе с домиком, была старая, хрупкая – «оригинальная», «родная»; ее смастерили специально для этого домика. Трех кукол, сидевших в гостиной за обеденным столом, когда Вала распаковала подарок, Тоумас купил, чтобы она могла играть в домике. Эти куклы не только хорошо подходили туда по размерам, но и соответствовали членам семьи в большом доме: одна из них была девочка возраста Валы, на кукле-мужчине одежда была похожа на ту, в которой Тоумас ходил на работу, а кукла-женщина, хотя была и не брюнетка, как Ката (да и такого платья в цветочек у Каты тоже не было), чем-то напоминала ее выражением лица: такие же внимательные глаза и напряженный рот.

Ката ни разу не спросила, сколько это стоило, – хотя явно немало. Этот домик стоял в несгораемой витрине в том славном магазине, в который Кате так и не посчастливилось зайти, и к нему прилагался специальный сертификат подлинности – его Тоумас хранил у себя, чтобы потом отдать Вале.

Он с самого начала подчеркивал, что, хотя домик старинный и красивый, он ни в коем случае не должен превращаться в «экспонат» – так что пусть Вала не стесняется в нем играть. Чем чаще он это повторял, тем с большим благоговением (как замечала Ката) их дочь ходила на цыпочках вокруг всего, связанного с домиком; она передвигала кукол, они у нее разговаривали, спали и ели – да, она играла, – но домик незыблемо стоял на купленном специально для него столике и возвышался над Валой, стоявшей перед ним – спина, как струна, руки вытянуты прямо, – и она водила куклами среди мебели с таким выражением лица, которое сложно было назвать беспечным.

Со временем Ката убедилась, что домик, несмотря на все увещевания Тоумаса, был связан вовсе не с игрой, а с теми отнюдь не простыми внутренними противоречиями, которые терзали саму Валу. И хотя мизансцена этих противоречий была в какой-то мере игровая, в этой игре было так мало радости, что она скорее напоминала работу. Стоило заговорить с Валой о кукольном домике – и ее взгляд тотчас становился отсутствующим, словно сама мысль о нем вызывала у нее почтение, смешанное со страхом.

Ката все больше проникалась к домику отвращением. Она не пыталась препятствовать этим играм Валы, но надеялась, что та сама забросит их. Однажды, посмотрев, как дочь разыгрывает в домике одну из этих своих показных сцен, бледная и как будто боящаяся чего-то (может, поломать какую-нибудь вещицу, что-нибудь «оригинальное»?), Ката предложила ей просто положить в домик «всякие вещи», необязательно подходящие по размеру, да и быть такой серьезной при игре тоже необязательно, – но Вала надменно отвечала: «Ничего ты не понимаешь в таких домиках!»

…И вот Ката сидит в полном недоумении, заглядывая в окошки маленького домика, словно те что-то могут поведать ей. Трех кукол уже нет – много лет назад Ката забрала их, – а мебель вся на месте: кроватка, бильярдный стол с маленькими шариками, ящичек для сигар, рюмочки, павлинье перо, столовая с маленькими салфеточками, колечком для них, ножиками и вилочками, крошечными посеребренными чайными ложечками – с таким бесчисленным количеством мелочей, что при одной мысли о нем Кате стало тошно.

1Район Рейкьявика.
2Крупнейшая центральная газета в Исландии, в которой, кроме статей, посвященных текущим событиям, публикуются новости культуры, некрологи; долгое время существовало литературное приложение. Политическая окраска этой газеты тяготеет к консервативной.
3Город-сателлит Рейкьявика.