Название книги:

Метанойя

Автор:
Евгений Борисович Гиренок
Метанойя

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Выдвинув пепельницу, я порылся в ней и, найдя окурок подлиннее, с наслаждением прикурил. Потом включил фары и, осторожно развернувшись на песке, покатил в сторону города.

Мир, такой привычный и знакомый, вдруг приобрел особенную резкость, словно с глаз упали какие-то дурацкие очки, искажавшие действительность. Вроде бы все осталось таким же– та же дорога, тот же лес, те же небо и звезды– но гораздо отчетливее, понятнее, ближе и роднее. Я с удивлением поглядывал по сторонам, недоумевая, как раньше не замечал строгой, разумной красоты во всем, что меня окружает. Наверное, на самом деле все действительно просто. Есть Бог, и есть люди. И не Бог создан для людей, но люди созданы Им и для Него. И человек сотворен по образу и подобию Бога– как перчатка является подобием руки. Но сама по себе перчатка ничто, в ней нет смысла, если нет руки– только рука ее делает нужной и полезной. И человек без Бога– ничто, и даже меньше, чем ничто, ведь только Бог наполняет жизнь подлинным смыслом и содержанием. И та бесконечная пустота в душе– она для Бога, только Он может заполнить ее…

Странное состояние. Я не мог бы с точностью передать его словами, я даже не понимал, потерял я что-то или нашел, забыл или вспомнил. Как будто маленькое пульсирующее пятнышко вдруг ожило в груди, источая короткие волны тепла и противостоя окружающей ледяной тьме,– как тлеющей внутренним светом уголек ночного костра, как горящая восковая свеча в осеннем тумане. И это маленькое пятнышко света согревало душу и пробуждало в ней надежду на лучшее, надежду на то, что я буду жить. И такими нелепыми, такими горделивыми, напыщенными и глупыми показались мне какие-то прежние философские концепции. Мудрствования о тайнах мироздания, рассуждения о нравственных ценностях– все бессмысленно и смешно без Бога, как перчатка без руки.

Где я видел эту картину? Странник. Добрый и скромный стоит у наглухо закрытых, успевших зарасти колючими плетями дверей и тихонько стучит… «Се, стою у дверей и стучу». Он надеется, что Ему откроют, Его узнают. Но в доме вовсю орет музыка, которую старается перекричать телевизор. В доме ссорятся и выясняют отношения сразу несколько человек. В доме все озабочены миллионами проблем– и личных, и глобальных. Возможно, Страннику и отворили бы, ведь люди в доме не настолько злы и безжалостны, но вся беда в том, что тихий стук никто не услышит.

Господи! Я услышал Твой зов, я услышал, как Ты тихонько стучишь в двери моего сердца. И я очень хочу их открыть. Но оказывается, что петли намертво заржавели, а ключ от замка потерялся. Господи! Я знаю, что любой ценой мне нужно их открыть, пусть даже придется рубить их топором страданий. Я знаю, Ты не уйдешь, пока я борюсь с этой дверью: я слишком долго сидел взаперти и вдруг услышал голос Свободы. Господи Иисусе Христе,Сыне Божий, помилуй мя!

Впереди показались первые городские дома, и только тогда я сообразил, что не встретил на дороге никакого намека на бар «Ярви». Всего лишь сон?.. «Ягуар» не спеша катился по улицам, на которых еще витала праздничная эйфория, но с каждой минутой порывы ветра разгоняли ее остатки. Город еще не спал– несмотря на почти безлюдные улицы, окна домов горели теплым уютным светом, а кафе и рестораны были полны посетителей. Но праздник уже кончился, и лишь самые стойкие натужными усилиями пытались зацепиться за него, не дать ему уйти, продлить миг беспечности и веселья. Тщетно, ночь в очередной раз одерживала победу над маленьким городом, растворяя его в себе.

Через несколько минут я остановил машину напротив бара «Норд» и, собравшись с духом, открыл дверь и ступил на асфальт. Конечно, ничего особенного не произошло– земля не разверзлась, молния меня не убила. Здесь все было вроде бы по-прежнему– несколько ступенек вниз, ведущие в темный полуподвальчик бара, сквозь тяжелую дубовую дверь. Но кто мог сказать, что ждет меня за этой дверью, какой окажется нынешняя реальность? Я сделал глубокий вдох, словно готовясь к погружению, и решившись, вошел, тут же окунувшись в мягкую, до мелочей знакомую атмосферу. Как же давно я здесь не был! Сколько жизней прошло с тех пор?

Бармен Стас, аккуратный молодой человек в белой рубашке с черной бабочкой, мгновенно заметил меня и приветливо махнул рукой:

– Джем, давай сюда!

Я подошел к стойке и, забравшись на высокий табурет, огляделся. Несмотря на поздний час, здесь было многолюдно– давно такого не наблюдалось, и в основном люди все были незнакомые. Конечно, три-четыре компании за столиками в разных углах мне были неплохо известны, да и я им тоже, но никого из достаточно близких знакомых я не заметил. Не было и Лисички, хотя в отдаленном уголке души я хранил надежду, что найду ее здесь целой и невредимой. Я успел поверить в это, пока ехал по городу, но оказалось, что напрасно.

Я обратился к Стасу.

– Налей, пожалуйста, мне вишневого сока.

Он слегка удивленно улыбнулся:

– Просто сок?

– Да, старина, просто стакан вишневого сока. И еще пачку сигарет.

Он слишком давно здесь работал и достаточно неплохо знал меня, поэтому не стал усердствовать в расспросах, а просто выполнил заказ. Я с удовольствием отпил сразу половину стакана и, распечатав пачку сигарет, закурил. Потом как бы невзначай спросил:

– Стас, а Лисичка была?

Он коротко ответил:

– Была.

Мое сердце радостно вздрогнуло и забилось быстрее.

– А давно ушла?

Стас невесело усмехнулся:

– Она не ушла, ее увезли.

Сердце споткнулось и упало куда-то в живот. Через силу я выдавил.

– Что случилось, Стас?

Он неопределенно махнул рукой.

– В принципе, то, что давно должно было случиться. Она опять нагрузилась до невменяемости– похоже, какие-то наркотики, плюс ударная доза алкоголя. Блин, Джем, доведет вас эта наркота… Слышал, небось, у Сида башню рвануло? Сейчас в дурке лежит… Лисичка вот…

– Так что с ней?

– Короче, нагрузилась и собралась идти домой. Вышла из бара, стала улицу переходить, и ее троллейбус сбил.

– Насмерть?

– Да нет, жива. Но трепануло ее по-серьезному– переломы, сотрясение. Короче, состояние тяжелое. Мы звонили в больницу, ее в республиканскую отвезли.

Я сильно затянулся сигаретой.

– А во сколько же это случилось?

– В начале двенадцатого, минут десять– пятнадцать… Джем, ты бы видел, что тут творилось! Народу– миллион, дорожной инспекции понабежало– машин десять, «скорая», все в мигалках, движение перекрыли… короче, шоу незабываемое. А когда все закончилось, толпа к нам повалила– столько народу у нас еще никогда не было. Мы на одной только выпивке недельную выручку раза в три перекрыли.

Я чуть-чуть успокоился и даже улыбнулся:

– Получается, что вы еще должны Лисичке за такую рекламу?

Он отшутился:

– За нами не заржавеет. Ребята завтра собрались ее навестить.

Стас вдруг прервал сам себя и пристально вгляделся в мое лицо.

– А у тебя что случилось?

– В каком смысле? С чего ты взял?

– Смотрю вот на часы– время уже два, а ты совершенно трезвый. Обычно ведь к этому времени ты становишься на китайца похожим, глаза не открываются, а сейчас выглядишь даже очень прилично, по-славянски.

Я согласился:

– Начинаю пересматривать свое отношение к наркотикам. Может быть, у меня получится сказать им «нет»?

– Захочешь– получится. Только не настраивайся на легкую победу.

– Да я и не настраиваюсь.

Тут к стойке подкатили пара ребят с девицами, Стас был вынужден прекратить наш разговор и заняться прямыми обязанностями. Я не стал дожидаться, пока он освободится– мне сейчас совершенно не хотелось говорить, тем более все, что в данное время казалось для меня важным, уже прозвучало, а поддерживать пустой разговор ни о чем я не мог бы. Да и что-то не очень уютно я себя чувствовал здесь сегодня: все-таки бар– это не место для того, чтобы оставаться трезвым. Допив остаток сока, я кивнул Стасу и направился к выходу, на заботясь о деньгах– Стас все скрупулезно учитывает и в конце месяца выставляет счет.

Выйдя из бара, я еще не знал, куда пойду или поеду или что буду делать. Во всяком случае, домой мне пока не хотелось. Я только-только начал возвращаться в свой мир, в свою реальность, и мне хотелось прочнее укрепиться в ней. Мне требовались еще подтверждения того, что другие миры– лишь страшный сон. Я опять сел за руль и поехал вниз по проспекту– совершенно бесцельно, лишь бы двигаться куда-то.

Незаметно для себя после долгого кружения по тихим маленьким улицам я подъехалку старому четырехэтажному зданию из желтого кирпича и вдруг осознал, что это моя школа. Сколько времени я не был здесь? Лавина сентиментальных воспоминаний буквально захлестнула меня.

Уже больше четверти века прошло с того дня, когда двери школы впервые распахнулись для меня. Другое время, другая страна, другие люди, другой я– было ли это вообще? Сейчас тот день воспринимался скорее как добрый сентиментальный сон с ярко выраженным привкусом ностальгии. Деловито спешащие школьники в синих костюмах, похожие на штурманов дальнего плавания, ослепительно-белые фартуки девочек, огромные шуршащие целлофаном букеты цветов, радостные улыбки, смех, приветствия. Тогда мне казалось, что я попал в другой мир: с огромным ранцем за спиной, как меленький космонавт, я готовился к высадке на незнакомую планету под названием ШКОЛА, и мне было одновременно и страшно, и радостно. До этого я никогда не видел столько детей сразу, мгновенно растерялся от этого шумного сборища и надеялся только на мать, которая, безошибочно сориентировавшись в океане детей, подвела меня к пожилой седой женщине, которая и оказалась моей учительницей.

Для меня все было необычно– и старый район города, где я до этого почти не бывал, и огромная школа послевоенной постройки, совершенно непохожая на современные стеклянно-бетонные кубы, и желтые клены, уже начавшие ронять свою причудливо изрезанную разноцветную листву, и речка, приветливо журчащая сразу же за школьным стадионом, и белая деревянная церквушка через дорогу от школы с голубым остроконечным конусом, увенчанным крестом. Я едва успевал тогда вбирать в себя новые впечатления, которые сменялись с калейдоскопической быстротой.

 

Деревянная церквушка… Потом она очень часто привлекла мое внимание, манила и в то же время пугала своей таинственностью, непонятностью. Несколько раз я даже набирался смелости и заходил туда, и всегда мне становилось очень страшно, хотя я не знал почему.

Я посмотрел в ту сторону, где за белым забором кладбища в черный бархат неба вонзился позолоченный крест. И внезапно я понял, что очень хочу снова войти в эту церквушку, войти не для того, чтобы посмотреть, а для того, чтобы остаться там. Мне было трудно полностью объяснить свой порыв и передать чувства, наполнившие меня. Казалось, меня захлестнул всплеск энергии– так сильно рванула проснувшаяся душа. И сразу стало ясно, для чего я здесь.

Медленно-медленно «ягуар» перекатился через недлинный мосток, под которым бурлила речушка, изо всех сил старавшаяся выглядеть большой и полноводной. Странно, когда-то она и казалась мне именно такой… А почти сразу за мостом начиналась ограда старого, почти заброшенного кладбища с покосившимися крестами, провалившимися и осевшими могилами и причудливыми старинными надгробными памятниками. Здесь уже давно никого не хоронили, и кладбище беспорядочно заросло кустами бузины и кленами с пожелтевшей листвой. Здесь днем-то не ходили люди, а уж ночью и подавно смельчаков не находилось. И только к деревянной церквушке была проложена дорожка от давно не открывшихся ворот– все, кому нужно, проходили в небольшую калитку.

Прошел в эту калитку и я, испытывая все больше охватывающую меня радость. Наверное, надо было подождать утра– зачем я иду ночью, ведь ночью храм закрыт? Но, к моему удивлению, узенькие, вытянутые вверх окошки тускло светились теплым красноватым светом горящих свечей. Здесь все было пронизано мистикой, от которой буквально мурашки по спине пробегали: черные, давно не крашенные могильные ограды, чугунные кресты с причудливыми вензелями, скрип деревянных мостков, задумчивый шелест листвы…

Я осторожно поднялся на небольшую паперть и потянул на себя старую филенчатую дверь. Она со скрипом отворилась, и я вошел в темный притвор, чувствуя, как ко мне возвращаются все детские страхи. Каждую секунду я был готов развернуться и попросту убежать отсюда, но все-таки пытался держать себя в руках. Тихо-тихо я открыл еще одну дверь и оказался словно в другом измерении. Со всех сторон из таинственного полумрака на меня смотрели с икон лики святых, а прямо напротив, с креста на стене, взирал распятый Иисус Христос. Легонько потрескивали свечи, и в воздухе плыл аромат какой-то смолы, смешанный с дымом ладана.

Впереди лицом к алтарю, а спиной ко мне стоял высокий длинноволосый человек в черной рясе и молча крестился и кланялся. Услышав, как я вошел, он обернулся, и я вздрогнул, поразившись до глубины души. Это был тот самый иеромонах, отец Григорий, казалось, он ничуть не удивился моему появлению в три часа ночи. Он спокойно подошел ко мне и просто сказал:

– Мир вам.

И в моей груди вдруг судорожно сжался какой-то комок, а на глаза навернулись слезы. Я понял, что если произнесу хоть слово, то попросту расплачусь. Отец Григорий участливо смотрел на меня и видя, что я никак не могу заговорить, спросил сам.

– У вас что-то случилось? Я могу вам помочь?

Я растеряно пролепетал:

– Я не знаю… Мне трудно собраться с мыслями… Я думал, здесь закрыто… Три часа ночи…

Он согласно кивнул:

– Да, вы правы. Мне нравится молиться ночью, в одиночестве. Такая тишина, такая благодать… К сожалению, это слишком редко удается мне– обычно масса дел все силы отнимает. Но сегодня как раз вот не спалось.

Я почувствовал себя виноватым:

– Значит, я помешал вам?

Он по-другому посмотрел на меня, и я увидел, как его глаза буквально лучатся внутренним светом, словно он улыбнулся ими. Точно такой же взгляд у него был при первой нашей встрече– в моем сне?

– Как люди могут помешать священнику? Ведь это мой долг– помогать людям, и если человек приходит ко мне, значит, его послал Господь. В нашем мире не бывает случайностей– за всем, что с нами происходит, видна рука Господня. Если вы оказались здесь, да еще в такое время, и встретили меня– разве можно сомневаться, что это Бог устроил нашу встречу? Кстати, слово «встреча» в сербском языке означает «радость», и я действительно радуюсь, что вы пришли.

Я больше не мог удерживать слезы, и они сами собой потекли из глаз. Я смутился, попробовал их вытирать, но только размазал по всему лицу. Отец Григорий понимающе кивнул:

– Плачь, плачь… Слезы– это хорошо, значит, душа жива. Сначала бывают слезы жалости к самому себе, а потом они становятся слезами покаяния пред Богом.

Я тихо спросил:

– Батюшка, где мне найти Его?

– Где? В своей душе… Обычно мы привыкли думать о Боге в лучах Его славы, величия, силы и гнева. Господь Пантократор, Бог Вседержитель. И это правильно– о таком Боге можно думать и молиться Ему в страхе и трепете… Но Бог захотел явиться нам так, как ни один человек не мог себе Его вообразить или представить или даже подумать. Потому что Бога беспомощного, Бога смиренного, Бога уязвимого, побежденного, битого. мучимого, Бога как будто убитого никто себе не мог представить. Этот Бог нам явился– Он нам показал, что нет такой бездны, которая для Него слишком глубока, нет такой обездоленности, которая превосходит Его способность все отдать, всего Себя, до конца, чтобы поделиться с нами тем, что Он Сам есть: Жизнь вечная, вечная Радость, Сияние и Свет, Истина и Торжество. Этого Бога можно познать, только когда обездоленность, горе, несчастье, одиночество, сиротство вдруг нас охватят и будут держать в своих тисках. Загляни в свою душу, и ты увидишь, что она создана для Бога, и ничто на свете, кроме Самого Бога, не может ее заполнить до конца.

Он чуть помолчал и предложил:

– Оглянись вокруг. Видишь, эти лики тех, чьи души просияли светом Бога. Эти люди просияли не своим светом, не своими талантами, не своим умом, не своей красотой, не своим красноречием, не своей ученостью, а светом Духа Святого, светом благодати, сиянием Божиим. Человек призван быть пламенем, но мы забываем об этом, мы не горим, а лишь дымим, как сырые дрова. Святые Отцы говорили: никто не может отвернуться от земли и обратиться к небу, если не увидит на лице или в глазах хоть одного человека сияние вечной жизни. Ты хочешь найти Бога, ты жаждешь Его Света, но между тобой и этим Светом стеной встает твоя греховность, холодность, неверие.

– И что мне делать?

– Сначала понять, осознать то, что разделяет тебя и Бога, осознать свой грех. А потом очиститься от него, избавиться от него– ведь нам оставлено покаяние, и именно покаянными слезами призывается Милосердие Господне и Его любовь. Слово «грех» значит ошибка, и открывая его, мы признаем свои жизненные ошибки, признаем свою неправоту пред Богом. И именно в покаянии ощущается душа и разрушается стена греха. «Блаженны плачущие, ибо они утешатся». Через покаяние мы познаем самих себя, познаем собственную душу, познаем окружающий мир. И только через глубокое, искреннее покаяние в сердце происходит встреча с Богом.

– Но я не умею каяться, батюшка…

– Моли Бога, и Он откроет тебе душевные очи, как отверз глаза слепому. И ты увидишь весь смрад греха, и ужаснешься, и заплачешь, и покаешься. Пойми одно– к Богу нельзя прийти собственными усилиями, полагаясь на свой труд; Он Сам приходит, когда видит, что ты готов Его принять. Начни– и Он продолжит, сделай шаг– и Он сделает два, попроси– и Он поможет.

– Но как начать?

Он улыбнулся.

– Да прямо сейчас. Ты крещеный?

– Да, но это было очень давно, в детстве. А так– я даже крестик и тот не ношу.

Батюшка с легкой укоризной покачал головой.

– Плохо. Но не смертельно.

Он подошел к деревянному резному столику в углу и, открыв стоящий на нем железный ящичек, достал из него несколько нательных крестов на шелковых нитках. Отделив один, он протянул его мне, а остальные убрал обратно.

– Вот, возьми– это знак того креста, что возложен на тебя Господом. Неси свой крест со смирением и ясным сознанием, а все остальное приложится.

Я надел крестик и, поцеловав его, внезапно решился:

– Батюшка, а могу я попробовать исповедоваться?

– Для этого всегда время подходящее, а сейчас особенно. Мне только необходимо приготовиться– облачиться надлежащим образом.

Он на несколько минут вышел в боковой придел, а вернулся уже в епитрахили и поручах. Повернув меня лицом к алтарю, он встал рядом и начал читать молитвы. Я почти не разбирал слов– церковно-славянский язык воспринимался как красивая, но непонятная вязь с каким-то особенным внутренним ритмом. И душа чувствовала этот ритм, проникаясь необыкновенным присутствием Бога. Когда отец Григорий, заканчивая молитву, возвел глаза к иконе Спаса Нерукотворного и сказал: «Се чадо, Христос невидимо стоит, приемля исповедание твое…», я нисколько не усомнился, что так и есть.

И мы начали. Я потерял счет времени и даже воспоминание о нем, словно оно перестало существовать, я впервые в жизни попытался искренне говорить о себе, ничего не тая, не пытаясь оправдываться и выглядеть лучше. Мне было и стыдно, и трудно, но я понимал, что если хочешь исцелиться, то надо подробно и правдиво поведать врачу о своей болезни. Я говорил и говорил, и когда мне казалось, что сказал все, батюшка задавал вопрос и поднимал новый пласт, о котором я даже и не подозревал. Я никогда не думал, что зло так сильно пустило метастазы в моей душе, так срослось с ней. Получалось, что вся моя жизнь– это сплошной сгусток греха, непрекращающаяся ошибка. Комок грязи, маравший все, к чему прикасался. И я вдруг понял, что давно уже повинен смерти, и только бесконечная милость Божия может меня спасти. Спасти от чудовищной власти греха надо мною, над моими мыслями, моими словами, моими делами. Власти, которую обманом захватили призраки, потерявшие возможность реального бытия и теперь стремящиеся ложь сделать истинной, помочь ей обрести действительность и сделать мою жизнь адом. И однажды попав под эту власть и впустив в свою душу зло, я уже не могу сам избавиться от него, как невозможно самому вытащить себя за волосы из болота. Призраки обрели сущность и стали управлять моими мыслями, моими желаниями, моей волей, постепенно убивая ослепшую душу, которая даже и не понимала, что с ней происходит. Но для того и пришел Иисус на землю, чтобы разрушить это плен, освободить гибнущие души и подарить им жизнь. Иисус Спаситель, Господь мой и Бог мой… «В бездне греховней валяясь, неизследную милосердия Твоего призывая бездну…» Слезы душили меня, в носу щипало, а в горле сжался ком, так что даже и говорить было трудно. В какой-то момент я замолчал и просто заплакал, тоскуя по распятому мной Господу, Которого я предал, от Которого отрекался своей жизнью, от Которого убегал, боялся и ненавидел. Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго. Я знал, что Господь слышит меня, я чувствовал. Как Он стоит рядом и вопрошает, как когда-то вопрошал Петра: любишь ли Меня? Я сокрушенно кивал головой и шептал: да, Господи. И с души спадали тяжелые цепи, освобождая ее полет, и она радостно трепетала, взмывая в небо и прикасаясь к чудесному Свету, и тут же возвращаясь обратно, как бы приглашая взлететь тело и наполняя его необычайной легкостью.

И когда батюшка покрыл мою голову епитрахилью и прочитал разрешительную молитву, я почувствовал, что уже никогда не смогу забыть это состояние– состояние души, сбросившей непомерный груз греха и вырвавшейся из мрака пустоты. Вырвавшейся из ада.

Отец Григорий немного устало улыбнулся и крепко обнял меня.

– Все, сыне, первый шаг сделан. Теперь главное– не останавливаться, а идти и идти. Ты будешь спотыкаться. Ты будешь падать, но все равно вставай и иди. Ведь нам оставлено покаяние, и ни в чем ином нет такой радости жизни. Толька эта радость, радость души обретающей Бога, является настоящей. В нашем бытии никто не сможет отнять ее у кающегося человека. Совершенных людей нет, все мы грешны, но как только грех омрачает твою жизнь, спеши принять лекарство покаяния. Ведь не здоровые нуждаются во враче, а больные, и Христос пришел не праведных, но грешных призвать к покаянию и спасти. Аминь.

Мы еще долго потом разговаривали о вере– батюшка рассказывал мне о Православии, о Церкви, о богослужении, о Святых Таинствах, и я только поражался– как же я раньше жил без этого? И лишь когда в узких окнах храма забрезжили первые проблески серенького рассвета и начали приходить люди на утреннюю молитву, отец Григорий попрощался со мной и велел почаще приходить. Но я и сам чувствовал, что теперь просто не смогу не ходить в церковь. Меня действительно переполняла необъяснимая внутренняя радость– тихая и спокойная, кроткая и нежная. Мне хотелось улыбаться всем людям, хотелось каждому подарить частицу своего настроения, своей радости, своего счастья.

 

Я вышел из храма и полной грудью вдохнул холодный утренний воздух. Утро– самое подходящее время, чтобы начинать новую жизнь. Все казалось мне прекрасным– и эта скромная деревянная церквушка, и старинное кладбище, и речушка, шумящая поодаль, и город, досматривающий предрассветные сны. Я действительно люблю этот мир, созданный Богом, эти небо и землю, это солнце и эти звезды– слава Богу за все!

Я не спеша прошагал по деревянным мосткам и вышел через калитку на улицу и чуть не наткнулся на маленькую фигурку девушки, пристально смотревшей на мою машину. Она была одета в дешевое драповое полупальтишко, длинную черную юбку и поношенные ботинки со шнуровкой, а на голове у нее был светлый платок. Услышав мои шаги, девушка обернулась, и я вздрогнул, узнав ее. Это была Эля– маленькая девчонка из волшебного сна с несчастливым началом. Те же глаза за толстыми стеклами очков в старомодной круглой оправе, то же лицо без грамма косметики, и те же губы, что шептали мне слова любви.

Она в упор смотрела мне в глаза, как будто очень хотела что-то прочитать в них. И казалось, что нет силы, способной разъединить наши сцепившиеся взгляды. Это было как наваждение: ни мыслей, ни слов– одни лишь глаза напротив. Наконец она чуть слышно вздохнула и провела ладонью по лбу, словно отгоняя какой-то образ. И я услышал ее голос:

– Я видела сон… И в нем был ты… Ты ведь Джем? Я очень хотела увидеть тебя…

Моему сну, вызванному отнюдь не полетом пчелы вокруг граната и далеко не за секунду до пробуждения, мог бы позавидовать любой сюрреалист…


Издательство:
Автор
Поделиться: