Название книги:

Похищение Европы

Автор:
Татьяна Беспалова
Похищение Европы

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+
 
Но мир наш любовь спасёт, красота.
За окнами тает снег, видишь?
За этими стенами изо льда,
Теплится вера и надежда выжить.
За редкими лужами серых слёз,
За полным отчаянием и тоской
Мы верим в лучшее, верим в то,
Что этот мир спасёт добро и любовь.
Добро и любовь.
Та Сторона.
 

© Беспалова Т., 2020

© Издательство ООО «АрсисБукс», 2020

© Дизайн-макет ООО «АрсисБукс», 2020

Пролог

– Курдские ополченцы, говоришь? Пошло славное воинство воевать за Аллаха! Немного заблудилось и попало на минное поле. Стали вызванивать своим, дескать, выручайте, братцы! У братцев была реактивная система разминирования. «Змей Горыныч» называется. Не слыхал, борода? Да чего ты понимаешь! Как ею пользоваться? Да её во вторую чеченскую применяли. Ты сам-то там не был? А я так думаю, что был. По возрасту как раз проходишь. Короче! Разминирование осуществляется путём возникновения ударной волны от взрыва заряда. Взрывная волна воздействует на взрыватель мины. Догнал, борода? Система, разумеется, российская. Не знаю я, где курды её взяли. В каком-то вашем «военторге». Ну так вот, лупанули «Горынычем». Мимо. Поколдовали и снова: бах. Рядышком. Что надо! Но тут нежданчик получился: на поясах воинства сдетонировали гранаты РГО. Повезло тем, у кого их не было. В общем, повод уцелевшим помянуть «ихтамнет». Мораль: нефиг шастать по минным полям. Я к тому это говорю, что может нефиг целиться? Если перед нами минное поле, не лупануть ли из «Горыныча». Если у них и есть что на броне, тоже сдетонирует. Как ты думаешь, Затычка?

Но Абу Маариф аль-Эфвэ молчал. Не отнимая бинокля от глаз, он вглядывался в каменистую степь. За кромкой горизонта один за другим возносились дымные грибы дальних разрывов. Шурали слышал глухой рокот. Там шёл бой. Не дождавшись реакции командира, русский обернулся к Шурали. Едкий, как сок недозрелого лимона, холодный, как лед на вершинах Шахфулади[1], взор его серых, с тёмной каймой вокруг радужки, глаз вонзился в Шурали.

– А ты, борода, выходит, снайпер?

Языком арабов русский владел в совершенстве, но Шурали не знал, что ответить на такой простой, казалось бы, вопрос. Ему не хотелось демонстрировать северянину своё знание арабского языка. Можно пока притворяться глухонемым или, как вариант, заговорить с ним на английском. В отряде Затычки бойцы часто разговаривали друг с другом на языках американцев и европейцев. Шурали мог говорить на английском и немецком, но писал только на английском. Делал это без удовольствия – слишком тяжелы были воспоминания о долгом сидении в американском лагере под Умм-Каср[2].

Русский был высок, жилист, длинноног и длиннорук. Молодая его борода уже значительно отросла и закрывала всю шею, до груди. Подвижный как макака, он никак не мог усидеть за бруствером окопа. Его белобрысая голова то и дело высовывалась наружу. Он, действительно, являлся хорошей мишенью для снайпера. Но, по счастью, единственный настоящий снайпер сидел сейчас рядом с ним, плечом к плечу, в теплой пыли на северной окраине Халеба. Совсем иначе пойдут дела, когда они войдут в город. Там снайперы неверных сидят на каждом перекрестке. Там северянину и настанет конец, но пока…

– Мы войдем в город с наступлением ночи, – где-то у них над головой проговорил Абу Маариф аль-Эфвэ по прозвищу Затычка. – Там применим другую тактику. Возможны большие потери. Аллах призовет к себе самых отважных и неразумных…

Затычка со свитой расположился в укрытии позади окопа – обычной для этой войны конструкции из мешков, наполненных песком с узкой амбразурой посередине. Свита Затычки состояла из двух его жен, его наперсника Фархата и русского прислужника. Сейчас в амбразуре были видны четыре пары глаз: чёрные, серые, синие, карие. И все внимательные, если не сказать озабоченные. Русский прислужник, по обыкновению, смотрел на мир через солнцезащитные очки.

– Я вижу движущийся предмет! – прокричал русский. – Там! Смотрите! Сейчас он отделится от горизонта!

Разноцветные глаза впились в размытую линию, отделяющую небо от земли. Шурали тоже на миг показалось, что он видит быстро движущийся угловатый предмет. Вот он мелькнул между столбами дыма и огня, но прозвучал новый взрыв и новое дымное облако скрыло его.

Прислужник Затычки что-то ответил русскому на языке их народа. Шурали не понял ни слова. Но уяснил главное: это грубая отповедь, которая, впрочем, нимало не смутила русского. Он съехал с бруствера на животе, ногами вперед, снова устроился рядом с Шурали, снова заговорил на языке арабов.

– Аллах ведает, что ждет нас в Алеппо. В былые времена я пил огненную воду, но сейчас не могу. У тебя нет травы?

– Нет, – отозвался Шурали. – Ты из каких мест, брат?

– С Тюмени.

– Не знаю такого кишлака.

– Тюмень – большой город. В России. За Уралом. Там снега больше, чем здесь пыли. Там живет другой народ. Они такие… Ты знаешь… Ну, русские они.

Он пощелкал грязными пальцами, пошевелил бородой…

– Это что-то значит? Я не понял, – сказал Шурали.

Шурали хотелось, чтобы он продолжал говорить. Интересный язык! Казалось, русский хочет забыть его, но не получается никак, хотя арабский знает, как родной. О, способность к глубинному познанию чужих языков возвышает человека над временем и пространством, приближает к Аллаху. Эту ценнейшую из житейских истин Шурали в полной мере смог постичь во время четырехлетнего сидения в фильтрационном лагере под Умм-Касром. Тамошний его наставник, майор Абрамс, сумел выгравировать основополагающие аксиомы на скрижалях его не испорченного гуманитарными науками сознания. Он преподал ему не только иностранные языки, но и основы политологии и обществознания. От него Шура-ли узнал, что русских много, а если это так – они страшная сила. У такой силы должна быть и могучая идея. Ни одно воинство не может размножиться и воодушевиться на значимые свершения без достойной идеи. Да, майор Абрамс преподал Шурали немало полезных наук. Но язык русских! Его майор и сам не знал.

– Многие в бога не верят. Некоторые делают вид, что верят. В церковь ходят и всё такое. А на самом деле – ни рая, ни ада для них нет. Одно только мясо, кровавое мясо – живое или мертвое.

– У вашего народа есть поэты? – теперь Шурали заговорил с ним на языке дари. – Ты знаешь, что такое стихи?

– Вот смотрю я на эту каменистую степь и чудится мне всякая фигня… – Русский, словно не слыша его вопроса, продолжал лопотать, обильно пересыпая язык арабов словами родного языка, непонятного пока Шурали. Нет, лучше вовсе не смотреть на него. Этот человек, как и многие бойцы ан-Нусры, одержим приспешниками Неназываемого. Шурали отвернулся.

Русский просто хотел привлечь внимание Шурали и потому, наверное, толкнул его под локоть. Шурали уставился на него, пытаясь изобразить на лице преданность и любопытство.

– Ну и рожа у тебя! Волосы чернее вашей проклятой нефти, а глаза, как у старика. Сколько лет воюешь? – русский усмехнулся. – Смотрю я на степь и представляю себе белый сумрак. Знаешь ли ты, брат-пушту, что такое белый сумрак? Нет, ты этого не можешь знать. Так бывает у нас в Тюменском крае, в начале зимы, ближе к вечеру. Смотришь в окно, а там и бело и темно одновременно!

Внезапно он подскочил, замахал руками, задыхаясь воплем.

– Эййй! Ээээ! – хрипел он и пена выступила на его губах.

Шурали прижал к глазу трубу оптики. Действительно, по извилистой грунтовке в их сторону пылил желто-крапчатый «Хамвей».

– Наводи! – хрипел Затычка. – Огонь!

Бородатый наводчик-курд припал глазом к окуляру системы наведения. Шипение, хлопок, металлический лязг, вонь выхлопа. ПТУРС[3] низко прошел над их головами, но русский не только не пригнулся – он подпрыгнул! Неужели намеревался оседлать ракету? Настоящий слуга шайтана!

Шурали не отпускал хамвей из перекрестья прицела. Автомобиль несся на предельной скорости. Траектория его движения точно соответствовала изгибам грунтовой дороги. Похоже, смертник знал о минном поле и, намереваясь непременно донести свой смертоносный груз до их позиции, тщательно избегал обочин. Шурали следил за полетом ракеты. Курд совершил пуск из установки «Милан». Смертник-водитель «Хамвея» заметил момент пуска и резко свернул вправо, спрямляя изгиб дороги. Ракета виляла дымным хвостом, несколько раз меняя направление полета. Шурали через пару секунд стало понятно – она упадет позади движущегося хамвея.

– Мимо! – прошептал он, отнимая от глаза прицел.

– Как же так? Ведь перед нами минное поле! Говорю же, надо бить по грунту. Эй, где гранатомёт?

 

Он выскочил из траншеи и побежал в ту сторону, где возле бригадной БМП копошились наводчики противотанковых установок. Один из них – туповатый и нерасторопный малый из числа новобранцев – готовил к залпу «Джавелин»[4]. Шурали разметал расчет дарами приклада. Его винтовка с богатым обвесом не успела коснуться земли, подхваченная русским.

– Не нравятся мне системы «выстрелил и забыл»[5]. А винтовка у тебя хорошая. Эй дабл ю. А оптика! Наверное, сквозь землю видишь, э? – русский бормотал, пока Шурали пристраивал на плечо прицельно-пусковую систему. Где-то под гусеничной тягой БМП всё ещё барахтались в пыли двое новобранцев Затычки – штатный расчет «Джавелин».

– Готовься к залпу! – рычал Затычка.

– Огонь! Огонь! – вопили вокруг.

– Ещё погоди немного! – шептал над самым его ухом русский. Шурали оглянулся. Ловкач смотрел в прицел его AW. – Теперь пора! Давай!

Секундная заминка. Цель найдена. Шурали привел в действие пусковой механизм. Хлопок оглушил. Отдача ударила в плечо. Вонь выхлопа заполнила легкие. Перед его глазами возник волчий оскал русского.

– Нет, не люблю я системы «выстрелил и забыл». Но мы с тобой не промахнулись, Шурали!

Ах, как он был прав! Пара медленных секунд – и за плечами его вознеслась разрастаясь дымная гора. Протуберанцы адского пламени пронзали её вдоль и поперек. За восторженным воем товарищей Шурали не расслышал звука разрыва.

– Аллах акбар! – вопили на все лады бойцы бригады Затычки.

– Аллах акбар! – рычал грозный командир.

– Аллах акбар! – повторяли потрескавшиеся губы русского.

– Аллах акбар! – воскликнул Шурали, сбрасывая с закосневшего плеча прицельно-пусковое устройство ПТРК.

* * *

Они забрались на броню. Русский достал из кармана куртки недогрызенный початок вареной кукурузы и протянул его Шурали.

– Бери! Пучит меня от местной еды. Хочется настоящего парного мяса. Но не баранины. Она слишком жирная. Ещё хочу вареной картохи. Да, я стал воином Аллаха, но брюхо по-прежнему остается русским, – он говорил в обычной своей манере, посыпая тесто речи приправами из смеси русских и арабских бранных слов.

– Кто ты? – спросил Шурали на языке дари. – Твоё имя Ибрагим Абдула. Я слышал – так называл тебя Затычка.

– Алёша, – ответил русский. – Можешь называть меня и так, пушту. Пусть это будет моим погонялом в этой банде. И ещё мне не понятно. Ты опытный человек – давно воюешь, вот и ответь. Как же так? Мы заходим в Алеппо с севера и должны увидеть трехцветные флаги с двумя зелёными звездами. А что мы видим? Смертника на хамвее? На придурков Башара Асада это не похоже. Они трусливы как шакалы.

– Скорее всего – это бригада Лива-Алькудс. Палестинцы, – улыбнулся Шурали. – Шакалы Асада берегут свои жизни. А ты знаешь язык пуштунов! Я рад!

– Послушай, браток. Я сидел в тюрьме, – проговорил Алёша. – Недолго. Обвинили напрасно. А потом моими наставниками стали салафиты.

– Ты говоришь на языке дари довольно свободно, а на арабском ещё лучше, – заметил Шурали. – Я отлично понимаю тебя. Но, если позволишь, я не стану называть тебя твоим новым именем, Ибрагим Абдула. Я стану называть тебя так же, как называла тебя твоя матушка. Ты не против?

Молодая борода русского заметно дрогнула.

– Хорошо. Алёша – это моё имя из прошлой жизни.

– Так звала тебя мать?

– Я не помню матери. Сирота.

– Как же так? А дядья и тетки? А братья и сестры? Кто воспитывал тебя?

– Послушай, солдат! Я не понимаю твоих вопросов. Я просто щепка, рвань, осколок. Таких как я у нас называют Иванами, родства не помнящими. Я предатель, но может быть Аллах простит мне моё предательство, если я пролью кровь во славу его? – он снова принялся путать слова родного языка с арабскими. Шум двигателя и лязг гусениц пожирали слова, оставляя для ушей Шурали лишь обрывки фраз.

Шурали вслушивался в звучание незнакомых слов. Он чувствовал горечь, но понял дословно лишь слово: «иван». Чужая речь казалась ему слишком грубой. Угловатые слова песьим лаем вырывались изо рта его нового товарища. Никакой поэтики, только боль. Слишком много боли. Шурали осторожно положил ладонь на плечо русского.

– Вот видишь! Мой дед говорил о гяурах так: они стали забывать почитание старших. Не уважают даже своих матерей и отцов. Мужчины перестали заботиться о женщинах, дали им слишком много воли. И потому их мир рухнет. Так говорил мой дед.

Беседу их прервал грозный оклик Затычки. Их БМП вкатился на окраинную улицу пригорода Халеба. Степь кончилась. Теперь их со всех сторон обступали угрюмые руины. Хруст каменного крошева под гусеницами, горький запах пороховой гари пополам со сладким душком мертвечины – вот основные приметы нынешних сирийских городов и Халеб в этом смысле не хуже и не лучше, чем любой другой.

Часть 1
Моя мама, не печалься, моя мама, не грусти[6]

* * *

– Надень драгоценность на шею мальчику, – назидательно сказал отец.

Мать не любила противоречить мужу и быстро повиновалась. Сестры сидели кружком и смотрели, как мать надевает Ияри на шею цепь. Ияри напрягся. Он ждал, что звенья цепи обожгут его кожу холодом, или шершавая проволока, из которой они изготовлены, укусит нежную кожу у него под волосами. Но ничего подобного не произошло. Цепь оказалась гладкой, как шелк, а амулет – невесомым и странно теплым. Ияри взял его в руку. Размером как раз с ладонь восьмилетнего ребенка, он весь был испещрен черточками, кружками и треугольниками. Золотое тиснение окружало фигуру сидящего на троне бородатого мужчины в высокой короне. На коленях мужчины в смиренной позе восседало животное, слишком мелкое, чтобы называться львом. и слишком горделивое, чтобы быть простым котом.

– Это Гильгамеш – первый из царей нашего народа, – пояснил отец.

– И его лев? – Ияри с немалым трудом оторвал взгляд от медальона и посмотрел на отца.

Не столь важны слова родителя, сколько его взгляд. Порой и мимолетной улыбки отца было достаточно для Ияри, чтобы Ияри мог уловить глубинную суть происходящего. А мать часто говаривала, будто вопреки всем законам и установлениям Аллаха, отец, а не она, вскормил и взлелеял Ияри с самого его появления из материнского чрева. И не мудрено! Единственный сын после трех дочерей. Сестры Ияри – все три погодки – сидели вокруг стола на низеньких стульях. Перед каждой стояла инкрустированная серебром чашечка с ароматным напитком. Такой чай отец привозил из командировок в Индию. Когда их семья убегала из Аль-Фарафра в Цитадель, мать захватила с собой именно этот сервиз – шесть чашек и большой, инкрустированный серебром чайник.

– Он не предназначен для посторонних глаз, – проговорила мать, пряча медальон за вырез рубашки Ияри. – Никому не показывай его. Ты видел символы? – Да.

– Это мощное заклинание, – мать округлила глаза и выпятила губы.

Она всегда так делала, когда рассказывала сыну страшную сказку перед сном, и Ияри понял – заклинание не настоящее, а медальон – просто очень дорогое украшение. Оно сделано из золота в не такие уж давние времена. А теперь, хоть оно и является музейным экспонатом, отец забрал его себе. Ведь музея больше нет. Мать всегда плакала, вспоминая об утраченных древностях – статуях, керамике, барельефах. Варде удалось сберечь медальон только потому, что он был достаточно мал.

– Не волнуйся, мальчик, – проговорил отец. – Металл цепи отлично отполирован. Этот амулет изготовили наши предки – выдающиеся мастера.

– Кем они были? – Ияри задал вопрос, несмотря на то, что ответ был известен ему.

– Наши предки – ювелиры и колдуны. Они испокон веков жили в квартале Аль-Фарафра. Ты носишь имя одного из них. А потому именно тебе по праву принадлежит медальон Гильгамеша. Возьми его в ладонь…

Отец осторожно сжал его ладонь своею и приложил к куску желтого металла.

– Чувствуешь? Он теплый?

– Да!

– Он согреет тебя, если станешь замерзать. Он предупредит об опасности. Он отведет глаза врагу и поможет против дурного глаза.

– А как же ты, папа? Теперь ты останешься без его защиты?

Отец помолчал.

– Видишь ли, сынок. Я был хранителем этого музея, а теперь стал солдатом. Вместе с другими я буду оборонять цитадель до тех пор, пока к нам не придёт помощь или… Тебе солдатом не быть. Ты станешь носителем медальона. Я так решил.

* * *

Отец отвернулся, отошел к окну, уставился в ночь. Он всегда так делал, когда семья завершала церемонию вечернего чаепития. Их квартира на одной из улочек квартала Аль-Фарафра располагалась высоко. Из окна были видны крыши соседних зданий старого Алеппо. Тень высокого, увенчанного древней крепостью холма, ложилась на них. В узких оконцах светились огоньки. Отполированные временем камни древней улочки отражали протуберанцы рекламных вывесок. Ияри не раз слышал, как мать уговаривала отца переселиться в более фешенебельный район. Но он не желал. Отказывался. Может быть потому, что старый город тих по вечерам и лишь шаркающие шаги редкого прохожего срывают эхо с высоких стен? Или потому, что из их окна был виден фрагмент зубчатой стены Цитадели? Ияри тоже не хотелось переезжать. В сопровождении меньшой из трех его сестер он любил становиться посредине узкой улочки, на которой стоял и их дом. Они стояли, взявшись за руки, и прохожим, минуя их, приходилось протискиваться бочком. А они, запрокинув головы из полумрака старого города, глазели на ярко освещенную вершину холма и корону древней крепости на ней.

По обе стороны их улочки располагались посудные и кальянные лавки, скобяные мастерские, чайные и кофейни. Сам отец и его старший брат Одишо держали в Аль-Фарафра небольшую антикварную лавочку, в которую часто захаживали туристы. И сейчас, с высоты осажденной Цитадели можно увидеть то место, где когда-то располагалась антикварная лавочка Варды и Одишо. Там, над остывшей руиной видна чудом уцелевшая античная арка. Под ней свили гнездо стервятники Джахад ан-Нусра[7] – новые хозяева старого Алеппо. Там сейчас развивается их чёрный флаг.

Отец не оставил своей привычки к размышлениям у окна на исходе длинного дня и после переселения их семьи в Цитадель. Только сейчас он стоял в неудобной позе, прижавшись плечом к древним камням, чтобы его силуэт в проеме окна не смог увидеть снайпер, засевший за линией крепостных стен.

– Это наша последняя ночь в Цитадели? – спросила младшая из дочерей отца Ияри – Яфит.

– Да, – отозвался Варда. – Пока подземный ход чист, пока о нём не прознали бородатые, надо использовать эту возможность к спасению.

Шамиран, средняя из дочерей Варды, схватила со стола последний кусочек лукума и быстро положила его в рот. Шамиран любила сладкое, а потому больше других тосковала во всё время их сидения на скудной пайке в Цитадели.

– Ложитесь спать, женщины. Завтра на рассвете Роза выведет вас из крепости.

– Уже завтра? – всполошилась мать. Она всё ещё надеялась, что Варда покинет Цитадель вместе с ними, что сопроводит их до самого Африна, где жил самый старший из дядьёв Ияри – Камбусия.

– Я не смогу сопровождать тебя, жена, – твердо проговорил Варда. – Я останусь с защитниками Цитадели. Камбусия и его семья позаботятся о вас.

– Но Роза!.. – похоже, мать решила предпринять последнюю и самую решительную попытку к сохранению целостности их семьи. – Если ты останешься, Роза останется вместе с тобой.

 

Варда вздохнул.

– Волею Аллаха, война перестала быть чисто мужским делом. Роза дала присягу на верность республике. Не хочешь же ты, женщина, чтобы наша дочь потеряла свою честь? Укладывайтесь спать. Когда Роза определится с маршрутом, вам придется выступить без промедления.

* * *

Можно обойти крепостную стену по кругу и везде под стеной видеть лишь серое, вечно неспокойное море руин – всё это раньше называлось Старым городом. Кварталы Джейда, Тайба, Крытый рынок, родной Аль-Фарафра – знакомый и казавшийся незыблемым мир превратился в нагромождения щебня и осколков цемента. Остовы стен с черными провалами оконных проёмов, чудом уцелевшие тут и там лоскуты зелени – так выглядела теперь старая часть Алеппо. Всякий раз, сопровождая старшую из трёх дочерей своего отца, Розу, в её вылазках к стене, Ияри подолгу смотрел на город. Новый облик Алеппо стал для него привычным. Распятый, полумёртвый, ссохшийся и размазанный, но родной Алеппо! Теперь Ияри любил его таким. Мальчик давно привык и к новой внешности своей сестры. Платья и платки Розы сгорели вместе с квартирой над лавкой в квартале Аль-Фарафра. Камуфляжная куртка, штаны со множеством карманов и фуражка с твёрдым козырьком стали её единственным нарядом на все времена. Каждый день затишья, перед наступлением сумерек они брали отцовский бронежилет и шли к стене. Роза фотографировала руины отцовской зеркалкой. Ияри держал перед ними бронежилет и просто смотрел на останки Старого города, выискивая среди серых волн знакомую, чудом уцелевшую мраморную арку – вход во двор их дома. У него была и иная цель. За время их долгого сидения в Цитадели младший из детей Варды непостижимым для остальных защитников твердыни образом научился распознавать места расположения снайперов. Луч ли солнышка, нечаянно упавший на линзу оптики, чуть заметное движение или едва различимый звук – ничто не оставалась без его внимания. Мальчик всегда мог предупредить Розу об опасности.

– Маршрут готов, – проговорила Роза, выключая фотоаппарат. – Пожалуй, можно поспать пару часов – и в путь.

Она схватила Ияри за руку и в своей обычной, солдатской, грубоватой манере потащила прочь от стены в безопасное место. – Во сколько мы выйдем? – спросил Ияри. – Я же сказала: через пару часов.

– Это во сколько?

– Какой же ты ещё ребёнок, Ияри! Послушай!

Она приостановилась, повесила фотоаппарат на грудь, схватила Ияри за плечи, встряхнула.

– Послушай! Береги мать! Эх, чувствую я – тяжело ей придется с тобой!

– Почему? Я уже большой! Я – мужчина и воин Аллаха.

– Не говори пустых слов, а лучше научись, наконец, распознавать время по часам!

– Мне семь лет и я многое уже умею! – возмутился Ияри.

Но зеленые глаза старшей из дочерей Варды смотрели на него с нескрываемой насмешкой. Конечно! Роза намного умнее и сильнее его, ведь ей уже давно исполнилось семнадцать!

* * *

Теперь они все походили на солдат Сирийских вооруженных сил – камуфляж, круглые каски, тяжелые армейские ботинки, косы спрятаны, лица закрыты масками, ноги и руки защищены новенькими наколенниками и налокотниками. Только мать так и не пожелала переодеться. Дородное её тело облекало обычное платье. Ияри очень любил любоваться ею именно в этом наряде из темного грезе-та в мелкий сиреневый цветочек. Не слишком яркий, в самую пору для дальних прогулок, наряд почему-то совсем не нравился Розе. А ещё мать не пожелала расставаться со своими украшениями. Наоборот, она надела на себя бусы, браслеты, не забыла и о золотой, украшенной бирюзой и кораллами диадеме – свадебном подарке дедушки Ияри. Сверкающее украшение мать прикрыла бахромчатой шалью, пожалуй, также слишком нарядной для прогулок по руинам.

– Мама слишком старомодна, – усмехнулась сладкоежка Шамиран.

А Роза вздохнула и проговорила в своей обычной насмешливой манере: – Ох, боюсь, мама, твоя шея не выдержит тяжести всех этих бус!

Они двигались цепочкой по главной площади Цитадели, в обход древнего амфитеатра, мимо наглухо закрытых главных ворот к восточной стороне стены. Там был оборудован лаз в новый подземный ход. Старый, вырытый в незапамятные времена тонелль, ведущий в западную часть Алеппо, несколько недель назад взорвали бородатые.

Ступая под низкие своды подземного хода, ведомый за руку неугомонной и проказливой Яфит, Ияри слышал последние слова Варды, обращенные к Розе:

– Оберегай мать. Не смейся над ней. Ты волею Аллаха рождена воином. Так защити же её от своего острого языка!

* * *

Вслед за Розой они вышли из тоннеля на свет, прямо к стене из песка, камней, холодильников и стульев. Ияри огляделся. Холм и Цитадель теперь возвышались над ними.

– Стиль «барокко», – тихо сказала мать. – Наверное, это стулья из отеля? – Так и есть, – отозвалась Роза.

У баррикады их встретил старый товарищ Розы, Ахикар Бакхаш – здоровый дядька с трехцветной повязкой на рукаве. Мать, приветствуя его, использовала выражение «добрый юноша». А юноша до самых глаз зарос чернющей бородой, был страшен, как шайтан, но обращался к матери с ласковым почтением:

– Не огорчайтесь, госпожа! Вы все, и господин Варда в первую очередь – настоящие герои. Если бы крепость не удержали, Алеппо пришлось бы оставить. Из Цитадели можно простреливать все основные улицы, она на господствующей высоте. Но крепость выстояла, и теперь бородатым уже вряд ли ее удастся захватить.

Младшая из дочерей Варды – Яфит – закрыла лицо ладошками. Она посматривала на Ахикара и смеялась. А Ияри устал. Он нашел себе уютное местечко среди мешков, заполненных песком. Обе младшие дочери Варды расположились неподалеку. Пока они чирикали, как две весёлые птички, Ияри рассматривал свой последний, теперь уже покинутый дом – Цитадель. В одном из темных квадратов-бойниц он заметил бликующее стекло прицела или бинокля. Цитадель рассматривала их. Может быть, это отец следит за ними через трубу оптического прицела? Ияри вздохнул, но плакать не стал – не хотелось расстраивать мать.

– Поднимайтесь! – скомандовала Роза и обе её сестры тут же вскочили на ноги.

Они перебрались на противоположную сторону баррикады, и Роза сразу нырнула в неприметную улочку, такую узкую, что молодой ишак не разойдется тут с изможденным дервишем. Несколько десятков шагов – и они оказались в бесконечных торговых рядах старого рынка. Ияри смотрел по сторонам и не узнавал этого места. Лавки либо выгорели дотла, либо были разграблены подчистую. Мать вскрикнула от ужаса, завидев валяющиеся кучей манекены. Яфит, наоборот, весело расхохоталась.

– Это больше походит на морг, чем на базар! – весело проговорила она.

Роза обернулась, сделав сердитое лицо, и приложила палец к губам. Лавка действительно напоминала трупохранилище после масштабной катастрофы. Некоторые манекены были одеты. От такого зрелища мутило. В воздухе витал сладковатый, неприятный душок. Стены рынка покрывал слой сажи толщиной с палец. В одном из коридоров мать бросилась к зарешеченному окошку. Сестры и Ахикар терпеливо ждали, пока мать не налюбуется на гробницу. Зеленые, расшитые золотом ковры покрывали мраморный саркофаг.

– Здесь все пылало неделю, – тихо проговорил Ахикар. – Галерея простреливалась, бородатые рвались к Цитадели. Видишь там кучу песка, Яфит? Мешки, в которые он был насыпан, расплавились от жара и песок высыпался. А на могиле ни пятнышка сажи, ничего не сгорело, хотя тут искры летели, как трассирующие пули.

– Мама! Нам пора идти! – сказала Роза, и Ияри потянул мать за руку.

Они снова оказались в лабиринтах руин. Ияри видел непросыхающие слезы на щеках матери. А Ахикар прилежно показывал им, где нужно пробираться по стеночкам, а где перебегать пригнувшись.

– Здесь осторожненько! Госпожа, пригните голову. Тут до позиции боевиков тридцать метров…

Из-под их ног разбегались стаи породистых и совершенно одичавших котов. Волнами накатывали запахи. Война пахла кострами из пластиковых плинтусов, пустых бутылок и частей дешевой мебели. Но главные тона в этом составном аромате – бездымный порох и человеческие экскременты.

Наконец, они вышли на открытое место. Ряды руин раздвинулись на стороны. Мать застыла на месте.

– Некогда здесь была красивейшая площадь, – сказала она. – Ты помнишь, Яфит? А ты, Шамиран? Семь фонтанов…

– Сюда, сюда! – торопил Ахикар. – Надо укрыться за противоснайперскими щитами.

Старшая из дочерей Варды всматривалась в остовы стен на противоположной стороне площади. Очевидно, опасность грозила именно оттуда.

Они нырнули за противоснайперские щиты и двинулись в обход открытого пространства бывшей площади Семи фонтанов.

Наконец, район руин остался позади. В этих кварталах Старого города стены домов пестрели государственной символикой. Руины встречались и здесь, но преобладали всё-таки целые дома.

– Что значат эти рисунки, Ахикар? – спросила Яфит.

– Причин несколько. Во-первых, так демонстрируется верность Сирии. Во-вторых, сразу видно, пересек ты линию фронта или нет. Вы слишком долго просидели в Цитадели. Теперь будете учиться жить в новом мире. Здесь главное – осторожность.

– Да, – тихо сказала Мать. – Мы просидели в Цитадели целый год.

В здании без крыши застыл искалеченный осколками Пегас. Из-под рухнувшей штукатурки вылезли античные арки, высокие и воздушные, облицованные желтоватым полированным мрамором. Точно такая же арка осеняла вход во двор их разрушенного дома. Древние арки устояли, а относительно современная крыша и перекрытия – нет. Мать снова застыла, рассматривая их. Слёзы на её щеках никак не просыхали. Возле Пегаса валяется вывернутый наизнанку газовый баллон с приваренным к нему хвостовиком.

– Это любимый боеприпас бородатых. Обладающий страшной разрушительной силой и почти отрицательной точностью. Такие баллоны запускают с изношенных танковых стволов или самодельных станков – просто в сторону противника.

– Для людей, устроивших войну в музее, точность не имеет никакого значения, – отозвалась Мать. – Более того, экспонаты, по их мировоззрению, должны быть уничтожены – это все запретное язычество.

Ияри читал вывески над лавками: «Нижнее белье», «Обувная мастерская», «Чай и сладости». Даже сумрачная Шамиран оживилась.

– Мама! Я хочу есть! – воскликнула она.

– Это позже, – сказал Ахикар. – Нам надо встретиться с вашим проводником. Дождемся его у башни, на площади Баб Аль-Фарадж.

Когда они вышли к высокой башне с часами, Мать оживилась. Ияри был несколько удивлен. Он почему-то совсем не запомнил эту башню.

– Смотрите, дети! Башню с часами построил австрийский архитектор в конце девятнадцатого века, – сказала Мать и, указывая на дома, окружавшие площадь, добавила: Прелестный колониальный стиль!

Ияри и Шамиран угрюмо уставились на попорченные осколками стены, на балконы, запелёнутые в куски пластика с маркировкой ООН.

– Куски пластика – это защита от снайперов, – пояснила Роза. – Свет из квартир не проникает на улицу, а посторонние не могут глазеть на благочестивых женщин, которые тут проживают.

1Шахфулади – горная вершина хребта Баба в центральной части Афганистана.
2Умм-Касср – город в Ираке, вблизи которого располагался фильтрационный лагерь Кэмп Букка (существовал с 2003 по 2009 г.г.).
3ПТУРС – противотанковый реактивный управляемый снаряд.
4ПТРК «Джавелин» – переносной противотанковый ракетный комплекс.
5Системы «выстрелил и забыл» – цифровая система наведения, которая действует по принципу «выстрелил-забыл»: система сама сопровождает цель и осуществляет наведение на неё ракет.
6Нашид
7«Фронт ан-Нусра» («Джабхат ан-Нусра») – «Фронт ан-Нусра» – сирийское отделение террористической организации «Аль-Каида» (группировка запрещена в России).

Издательство:
АрсисБукс
Поделится: