Ирина Батальская
До свидания, моя хорошая

13 сентября 2019 года.

Оглядываясь назад, сложно себе представить, что мы прошли через всё это. Но мы смогли. У нас был выбор, но даже сейчас, пролив столько слёз, я думаю, что мы, скорее всего, приняли правильное решение.

И если кто-нибудь спросит меня, приняли бы мы еще раз такое же решение, я уверенно скажу „да“.

Ведь здесь по большому счету нет никакого героизма. Здесь есть только боль. Боль – и любовь. И еще то, что я до сих пор не могу произнести. Я протягиваю руки и свет играет на моих ладонях – и тогда я уверена – это ты посылаешь мне такие красивые, такие живые лучи.

Вообще же я уже привыкла к такой жизни – это когда долго размышляешь, прежде, чем позволить себе сказать „доброе утро“, прислушиваешься к себе – а доброе ли? Слишком часто во время той истории мне желали доброго утра, хотя ничего доброго в нём не было. До сих пор очень часто я отделываюсь быстрым „привет!“ И стараюсь не смотреть в глаза. Раньше я любила утра. Сейчас – ненавижу.

И всё вроде бы идет у тебя по плану, дела делаются, проблемы решаются, кофе с урчанием льется из кофейной машины в любимую чашку и сдабривается миндальным молоком… Восхищаешься шикарными розами, выращенными соседкой – и себе мечтаешь завести такие же… не сейчас, но, может быть, через год… а потом вспоминаешь… вспо-ми-на-ешь… и всё, и – словно вскрывается болезненная рана, которая все никак не затянется, с которой раз за разом срывают тонкую шкурку, как только она начинает заживать. И литры, литры слёз – опять, снова – откуда их столько? Я раньше даже не знала, что можно столько плакать… и только немного позже, автоматически соединяя в голове следствие с причиной, вдруг приходишь к мысли, что приближается та самая дата… пятнадцатое число.

Пятнадцатое число каждого месяца – оно для меня особое. Это день, когда обрушились наши ожидания, это день, после которого пришлось многое переосмыслить… Не тридцатое – эта дата вызывает легкую грусть – но пятнадцатое, день, в который всё перевернулось…

17 мая 2018 года

На протяжении вот уже нескольких лет в моих снах периодически присутствует одна и та же деталь. Огромный заброшенный дом, многоэтажка с разбомбленными, как будто во время войны, балконами, на которых сушится пёстрое тряпьё. Как будто дом населён, но лишь подойдя ближе, чувствуешь гулкую пустоту и особенный, сильный запах свежевскопанной земли, исходящий от него. При этом, опять же, несмотря на пустоту, создаётся впечатление непрерывного движения внутри, как будто люди все-такие есть, но они не видимы обычному глазу. Этот дом просто стоит, но он не играет никакой роли в сюжете моих снов. Сегодня я снова видела его. И наконец решилась описать свой повторяющийся сон. Возможно, мне выдаёт его мое подсознание… но что он значит, я до сих пор не поняла.

Странные вещи, объяснения которым нет, творятся в последнее время. Вчера, выходя из редакции, Сенька нашёл на земле самодельную фигурку из бусин – такие обычно продают на благотворительных базарах, собирая деньги на что-либо. Собственной ценности такие фигурки обычно не имеют, они служат для сбора средств на какую-нибудь цель. Фигурка называется «ангел» и многие верят, что это ангел-хранитель, но я к этому отношусь скептически. Просто фигурка топорненькая, из чёрных бусинок и дешевых железных элементов. Сенька же вручил ее мне.

–Смотри, какой ангелок, – сказал он, – интересный такой.

Вообще он не любитель бижутерии, да и я тоже, но почему-то захотелось повесить ангелка на собачку молнии кошелька и теперь он болтается там.

18 мая 2018 года

Май вообще всегда был моим любимым месяцем. В мае мы с Сеней познакомились – тогда он был высоченным лопоухим студентом, смешным и несуразным, но очень милым. Целыми днями пропадал в разных издательствах и на бесплатных практиках, за которые ему щедро платили конфетами – а он постоянно таскал эти конфеты на свидания. Как я придумывала сто пятьдесят отговорок, лишь бы только эти конфеты не брать… А потом… потом мы стали парой и в первую же нашу совместную годовщину дружно забыли о том, что сегодня именно та дата… Так у нас повелось – причем, это совершенно не специально.

Сегодняшнее утро началось с неприятной головной боли. Пульсировал висок, боль приходила скачками. А ведь мне еще надо отвести мальчишек в садик и готовить презентацию. Хорошо, что Сеня взял на себя часть заданий. Гришку и Мишку именно он сегодня отвёз.

Потом эта противная мелодия на телефоне. Я думала, что он всегда в беззвучном режиме, но оказывается, нет. Причем я понятия не имею, кто установил именно Сиртаки звуком-напоминанием. Точно не я. Наверное, Сеня?

Напоминание оповещало меня, что я давно ничего не отмечала в календаре. В моем женском календаре, я веду его на смартфоне – так удобнее и он всегда под рукой. Ну мало ли, я часто забываю заходить в приложения и отмечать там разное – вот и об этом календаре я, видно, как-то подзабыла, а он „разволновался“. Хорошо, что хоть кто-то помнит, раз не я сама. Последний раз отмечала почти два месяца назад, но апрель выдался богатым на события – сначала 18 апреля у Гриши день рождения – четвертый! До сих пор не верю! К нам приезжали Гончаровы из Америки, я таскала их по городу, каждый уголок обсказала, наверное, а они почти как наши вездесущие туристы из Азии – везде со своим фотоаппаратом и все надо заснять! Они гостили полторы недели, потом Сеня был на майские дома и еще взял себе неделю отпуска – и тоже всё как-то завертелось… А ведь я и правда не отмечала в календаре ничего, начисто забыла… Но, вроде бы, ничего и не должно было быть, мы были очень осторожны…

[Дополнено 18 мая 2018 через полчаса]

После того, как я дописала то, что написано выше, я решила, все же, удостовериться в том, что ничего такого не происходит. Тест у меня был. Один, но надежный, проверенный. Конечно, я думала, что ничего и быть не может… Но результат – положительный! До сих пор меня трясет, холодная дрожь и зубы стучат… как так вышло, я не представляю. Сначала я разрыдалась. Эти две полоски похоронили все мои планы на ближайшие пару лет. Не будет уже точно предновогодней выставки в Дюссельдорфе, не поедем кататься на лыжах, а ведь Гришка спит и видит себя в лыжном костюме на склоне!

И даже декабрьского экзамена – и его не будет! Срок я точно не знаю, но где-то зимой. Январь, наверное. Надо записаться к врачу. Он скажет. Посмотрит – и скажет. Если эта беременность вообще здоровая. Когда были Гончаровы, мы выпивали с ними – не то, чтоб много, но было пару раз… ох…

Я уже все решила. Беременность эта нежеланная, но малыша я оставлю. А Сеня пусть думает, что хочет. Нам будет непросто без поддержки, но как-нибудь справимся.

Как же, конечно, невовремя всё это…

И ещё постоянные размолвки в последнее время. Мало нам кризиса в отношениях? Теперь вот еще одно испытание… Как мне Сене рассказать?

Что-нибудь придумаю. Придумаю.

19 мая 2018 года

Сеня, на мое удивление, отреагировал ровно. „Или у нас будет футбольная команда, или родится, наконец, девочка.“ – вот, что он сказал. Я записалась к женскому врачу и – вот чудеса! Впервые за все мои беременности! – приём уже прямо на следующей неделе. Посмотрим, что скажет.

22 мая 2018 года

Есть, есть сердцебиение! Но это еще не всё, пишу сюда, чтобы не забыть. Врач, конечно, всё замерил, так вот, по замерам сейчас уже девятая неделя. То есть, я почти целый месяц ходила в неведении…

Врач взял все необходимые анализы и тут же выдал материнский паспорт – пришлось взять новую книжечку, старый уже полностью исписан данными о предыдущих беременностях.

Кровь взяли, ну и так, как обычно, вес измерили – но он пока не изменился. Вообще в этот раз все не так и беременность эта, конечно же, не запланированная. Нежеланная. Я до сих пор, второй уже день плачу, плачу горько и понимаю, что выхода тут нет. Потому что на самом деле я боялась… подсознательно боялась не увидеть на мониторе это маленькое сердце, а теперь я спокойна.

Срок поставили в новый год – 30 декабря. Все будет хорошо, хотя в этот раз все ощущается иначе… Всё будет хорошо. Новый год встретим уже другим составом.

22 мая 2018 года – малышу: Здравствуй, мой хороший, мой маленький – или маленькая, хорошая. Отчего-то в этот раз я внутренне уверенна, что ты – девочка. Никогда, ни к одному из твоих старших братьев, не обращалась я письменно – а к тебе почему-то не могу обратиться даже шепотом – и поэтому пишу. Сегодня видела тебя на чёрно-белой картинке УЗИ. Врач сказал, что ты развиваешься хорошо. Что твой день рождения будет зимой, под новый год. Я когда увидела тебя, поняла, как сильно ты мне дорог. Скоро увидимся. Обнимемся. Прижмёмся друг к другу. Целую тебя. Мама.

25 июня 2018 года

Я все время забываю делать записи, а между тем, сегодня мы перешагнули во второй триместр. Сегодня началась 14-я неделя беременности. Пока что мне хорошо и ничто не беспокоит. Вообще в этот раз моё самочувствие отличается от беременностей Гришей и Мишей. Меня не тошнит, мне не хочется ничего особенного – как будто и не происходит ничего. Ношу всё еще свои обычные платья и джинсы, нигде не жмет и вообще никакого дискомфорта не испытываю. Сеня даже порой переспрашивает, а точно ли я беременна. Мальчишки носятся вокруг меня – у них уже свои игры.

Отпраздновали позавчера мишкины два года. Веселились до упаду, до ночи просидели на нашем любимом месте для пикника – хорошо, что дети уже не совсем малыши и даже именинник уснул около полуночи, но зато и проснулся на следующий день неожиданно поздно и дал всем выспаться.

Малышу: всё хорошо. Братики тебя уже ждут. На фотографии, конечно, не поняли, что это светлое пятно в темной оболочке – ты. Постоянно спрашивают о тебе. Завтра увидимся на УЗИ. Целую тебя. Мама.

26 июня 2018 года

На УЗИ мы сегодня были оба – я и Сеня. Мальчишки – в садике, да и слишком абстрактно это всё для них. Делали обязательный анализ, сейчас 14-я неделя, пока успели запрыгнуть, как говорится, в последний вагон по времени – сделали тест на синдром Дауна. Оказался отрицательным. Подождем анализ крови. Малыш вертелся, уворачивался от датчика. Но мы его увидели. Сразу вместе с анализом на СД посмотрели пол. Пока что мое предчувствие верно и врач предполагает девочку. Бурно радовались в кабинете! Наконец-то дочь! Наша Маргарита, наша Гретхен – как предложил назвать ее Сеня. Предложил, конечно, не просто так – ведь Гретхен – персонаж его любимой книги, „Фауста“. Ну а что, хорошее имя, так и назовем, я согласна. Возможно, я ещё налягу на классику – кто знает, но Маргарита или Маргарете – это звучит хорошо и отлично сосчитается с нашей фамилией. Если я сейчас и плачу, то только от радости, что всё происходит именно так.

Договорилась насчет экзамена, разрешают перенести. Выставка в Дюссельдорфе до сих пор под большим вопросом.

Малышке:

Моя хорошая, маленькая! Моя славная нежная Гретхен! Сегодня мы получили известие о том, что можем тебя назвать именно так – и ты получила свое имя. Ты здоровая девочка, я уверена в этом. Люблю и обнимаю. Мама.

15 августа 2018

21 неделя и 3 дня. Я пришла на плановый осмотр, сегодня одна. Сеня хотел присутствовать, но совершенно некстати подхватил какую-то особо противную разновидность летнего гриппа. Он уже почти здоров, но всё же…

Мой врач в отпуске и мне пришлось ехать к заменяющей его коллеге. Фамилия у нее Зеель. Седиге Зеель. Звучит красиво. Но еще больше – и не так красиво – звучит навязчивая мелодия в голове, песенка на выдуманном языке, которую все выходные слушали мальчишки.

Госпожа Зеель находится со своим врачебным кабинетом на втором этаже большого „дома врачей“ – там сразу несколько женских докторов, кардиология, ортопед и на первом этаже – огромная аптека. Очень удобно, кстати.

Вхожу вся уже предвкушая темный монитор и малышку белыми пятнами на нём. Люблю ходить на УЗИ, для меня каждый раз – как впервые.

Пока сижу в комнате ожидания, успеваю уступить место другой беременной, на большом сроке. Мне привычно, я могу и постоять, мест-то действительно мало. Переписываемся с Сенькой:

–Еще не в кабинете?

–Вот стою жду, очередь тут такая, нехилая.

Наконец помощница врача вызывает меня, немного исковеркав фамилию. Мне привычно, что поделать… Захожу. Доктор Зеель – женщина лет пятидесяти, орлиный нос, чёрные волосы с проседью. Очень густые черные брови, при этом тонкие, как у музыканта, пальцы на руках.

Она начинает осмотр с кресла. Всё в норме. Тогда просит меня перейти на кушетку. Мы общаемся очень тепло, доктор Зеель за те менее десяти минут, что она обследует меня, успела войти в доверие. Редко я такое видела раньше, врачи тут все больше держат дистанцию. А она – как мама или подруга, очень заботливая.

Выдавливает холодный гель мне на живот, предварительно прокомментировав: „Какой миниатюрный, аккуратный. И не скажешь, что третья беременность – выглядите превосходно!“ А живота почти и нет, если не знать, то заметить его сложно.

Она начинает водить датчиком по животу. Белые пятна плавают на экране, иногда соединяясь – и тогда картинка застывает и начинаются замеры.

–Смотрите, вот ребенок. Голова. Голова 46, всё по срокам верно и соответствует, ведь так?

Я киваю. Так.

–Да, 21 неделя и 3 дня.

–Смотрим дальше, – продолжает доктор Седиге. (Это я про себя так называю врачей, по именам) – Смотрите, сейчас так удачно лежит и можем быстренько глянуть пол – ну а потом пойдем дальше. Вам кого обещали?

–Девочку.

–Ну так будьте уверены, что девочкой она и осталась, – сияет доктор и переходит к следующим замерам уже более деловито.

–Так, вот бедро. Измеряем…

Она вводит данные и система выдает расчёты по срокам. Мелькает на мониторе цифра 18.

–Как восемнадцать, – вдруг растерянно бормочет себе под нос врач, – как? Нет, ошибка, не может быть. Перемеряем… Бедро…

–18 недель, – выплевывает непоколебимый компьютер и хотя я мало что в этом понимаю, от внезапно изменившегося выражения лица доктора мне становится не по себе.

Что-то не так? – думаю я и уже мысленно казню себя за нерегулярное питание и постоянную нервотрепку вкупе с недосыпом. Мне категорически не хотелось мяса в последние пару месяцев, но я ела его всё равно понемногу. Может, причина в этом и ребенок недополучил полезных веществ? Мое сознание усиленно цепляется за все возможные причины, но разум тут же холодно отметает их. Всё это длится всего несколько секунд, но мысли проносятся в голове с невероятной скоростью. Доктор Седиге внимательно смотрит на меня и произносит:

–Я вижу кое-что странное. Прошлые УЗИ были нормальными?

–На прошлом мой врач сказал, что плод минимально меньше, чем положено по сроку. Но не критично.

Моё сердце бьется где-то в горле. Как будто я виновата в том, что с развитием что-то не так. Я вжимаюсь в кушетку: сейчас, сейчас она скажет…

–Когда я замерила бедренные кости, то выяснилось, что они по длине существенно отстают от срока развития ребенка. Обе ноги.

Я сглатываю и киваю. А доктор продолжает:

–Обязательно будем обследовать и выяснять причину, прямо сейчас же. Мне надо связаться с коллегой, он сидит в этом же здании. Пожалуйста, лежите. Я сейчас позвоню и вернусь к вам.

Она встает и выходит в смежный кабинет с письменным столом и телефоном, там мы сидели в самом начале; а я остаюсь одна в зашторенной комнате. Через дырочки в опущенных полосках жалюзи пробивается кружевной свет и если протянуть руку, играет узорами на ладонях. Снаружи – жаркий и солнечный августовский день, температура воздуха – за тридцать градусов. Но мне становится холодно, вдруг резко невыносимо холодно и начинает знобить… пока я еще очень смутно понимаю происходящее, потому не впадаю в истерику и не плачу, и только по старой детской привычке грызу ногти… ноготь на большом пальце левой руки я успеваю сгрызть до крови, сама того не заметив.

Доктор возвращается и снова произносит:

–Сейчас, сейчас, подождите, госпожа Островски. Сейчас придет коллега из соседнего врачебного кабинета.

И мы начинаем говорить – нельзя сказать, что ни о чем, потому, как говорим мы о моих старших детях и о детях доктора Седиге, которые родились еще в Иране, приехали в очень юном возрасте, а теперь уже даже не говорят по-персидски. Видно, что она очень хочет отвлечь, проявить участие… мы болтаем и она интересуется мальчишками и их развитием и увлечениями и, к счастью, не добавляет то, что добавляет каждый, кто узнает о моей беременности девочкой, „Ну вот, теперь у вас комплект“. Я вообще ненавижу слово „комплект“, потому, что у меня семья, а не костюм-тройка, чёрт побери. Я не выношу на дух, и не выносила в прошлую беременность Мишкой, когда говорили, что нам обязательно нужна будет девочка. Кто это решает, я была вполне довольна и двумя сыновьями, и вообще, ещё один ребенок совершенно не входил в планы, но… но вот он, вот его сердце – и оно уже более половины срока бьётся во мне.

Стук в дверь кабинета, заходит высокий мужчина с бронзовым от загара лицом. Он довольно молодой – ему лет сорок – и очень ухоженный, особенно руки – на это я успеваю обратить внимание, когда он подаёт мне руку для рукопожатия. Потом садится за монитор и берет в руку датчик УЗИ – пальцы мягкие и очень аккуратные ногти. Почему я смотрю именно на руки? Почему именно на них?

–Кауфман, – низким голосом приставляется он. Я в ответ называю свою фамилию, но он уже не слушает – его интересует то, что увидела доктор Седиге. Они начинают работать уже вдвоем. Датчик снова на моем животе, они оба смотрят в монитор – долго, бесконечно долго проводят замеры, повторяют их, что-то с чем-то сравнивают, делают заметки… проверяют также и внутренние органы малышки, там оказывается тоже не всё в порядке.

Наконец доктор Кауфман поворачивается ко мне и впервые смотрит мне в глаза. Его взгляд тревожен и мне вдруг становится видно, что несмотря на бронзовый загар, под глазами лежат тени.

–Госпожа Островски, давайте я начну с хорошего, потому что в том, что мы увидели с госпожой Зеель, преобладает, всё-таки, плохое. Итак, хорошее: с количеством околоплодных вод всё в порядке.

Я пока не знаю, радоваться ли заранее, но позволяю себе осторожно улыбнуться – только слегка, углами губ. А он уже продолжает:

–Теперь к плохому. Конечности и грудная клетка развиты не по сроку, они сильно отстают…

Он говорит еще что-то, но я, хотя и напрягаюсь, понимаю всё меньше и меньше. В целом, прогноз неблагоприятный.

–Если же в общем, – деликатно вклинивается в речь доктора Кауфмана мягкий голос госпожи Зеель, то мы имеем дело с одним довольно нехорошим диагнозом. Я назову вам его перед тем, как вы уйдёте, однако это пока лишь наше предположение. Точнее сказать сейчас сложно. Много нам пока увидеть не удалось и с этим мы должны будем еще разобраться. Анализы скажут больше и там уже будет виднее, что делать.

Доктор Седиге называет мне предполагаемый диагноз – и этот набор медицинских терминов въедается в мою память моментально…

Оглушённая, я выхожу из кабинета и иду в туалет. Там долго умываюсь, смываю с лица всю косметику, пью воду горстями. Тут же пытаюсь искать в интернете информацию, но глаза застилает пелена из слёз, читать не получается и я откладываю эту затею. Тогда я набираю номер Сени. Он, кашляя, весело басит мне что-то в трубку. Когда он понимает, что в ответ я могу лишь всхлипывать, то осторожно спрашивает, как всё прошло.

–Плохо, – отвечаю я, – совсем плохо.

И вкратце, шепотом, всхлипывая, пересказываю ему всё то, через что мне пришлось пройти за прошедший час. Кладу трубку. Еще умываюсь и обтираю лицо бумажным полотенцем. Вдох – выдох, глубокий вдох – выдох… Я пытаюсь сравнять дыхание, чтобы не пугать людей и не вызывать ненужного любопытства.

Из приёмной я стараюсь уйти как можно тише, почти шепотом спросив дату следующего приема. Следующий прием назначен на послезавтра…

17 августа 2018 года

Каждый проживает горе по разному. Я попыталась не впадать в отчаяние – и это пока что удается, хотя два дня – срок совсем не показательный.

С позавчерашнего дня я разделилась на два почти отдельно существующих человека – иначе не выжить. Вот она я, старая и всем привычная, играющая с детьми, фотографирующая заказы – ведь они ждать не станут (хотя до обработки руки пока не доходят) и отпускающая в меру смешные шутки.

Но на самом деле за красиво выстроенным фасадом, за улыбкой, которую приходится предъявлять, как пропуск в общество людей, у которых ответ на вопрос „Как дела?“ всегда будет „Всё в порядке“, царит такой хаос и такой шквал мыслей, что я даже не знаю, как мне до сих пор не сорвало крышу. Настоящую меня видит только Сеня – да и то – по вечерам, после отбоя.

Позавчера весь вечер я проплакала на его плече и – вот честно – не было сил искать информацию и вчитываться, потому что казалось, что предел боли уже достигнут. Наутро стало немного полегче. В перерывах между фотографированием заказов, сидя в трамвае или на паузе в кафе за чашкой кофе и бутербродом, я искала в интернете информацию о предполагаемом диагнозе. Предполагаемом. Об этом нельзя забывать.

Выходило всё совершенно неутешительно – даже при том, что мы находимся в Германии и медицина здесь развита хорошо. Я изучила информацию сначала на родном русском, затем залезла в немецкоязычные источники и уже в конце выслала Сене статью на английском (которым он владел в силу профессии чуть ли не лучше немецкого). Проявления поставленного предполагаемого диагноза были настолько ужасными, что я, читая всё дальше и дальше, зажмуривалась, как от боли… но продолжала, мне надо было знать всё до последней буквы, чтобы понимать, с каким врагом мы имеем дело.

Источники все, как один, выдавали: такого ребенка нельзя вылечить.

Придя домой, мы с Сеней еле дождались отбоя и продолжили чтение.

По наблюдениям психологов, люди с таким диагнозом – если выживают – остаются чаще всего интеллектуально на уровне младенцев, с годами интеллектуальные способности не сильно улучшаются. И ещё, и ещё, и ещё… и каждый из перечисленных пунктов – как будто новый удар по уже открытой ране…

Сегодня мы снова ездили к врачу. Мой врач всё ещё отсутствует, мы были у доктора Седиге, господин Кауфман тоже пришел – и еще одна дама, коллега по фамилии Кривальд. Они снова долго-долго смотрят, замеряют, спорят… Это на самом деле, как страшный сон. Для подтверждения диагноза выписывают анализы, список внушительный, но ничего, я готова их сдать.

Но в голове засело всё, что мы прочли за вчерашний вечер, а это ад, ад для моей Гретхен. Она никогда не сможет вести нормальную жизнь, ей там не будет места и она ежедневно будет испытывать боль… Хочу ли я такой жизни для своего ребёнка? Да и жизнь ли это вообще? Да, и такие тоже живут, безусловно. Выживают. В Германии вообще к инвалидам, к счастью, относятся совершенно иначе, чем на нашей с Сеней родине, но… дело даже не в этом. Хотим ли мы обречь Гретхен на пожизненные страдания? Скажет ли она нам „спасибо“ за такую жизнь? Имеем ли мы вообще право заставлять её жить вот так? Ведь это – даже не жизнь, это – существование… И если сейчас говорить совсем уж начистоту – сможем ли мы в случае если она выживет – всю жизнь быть привязанными к больному ребенку? Сможем ли мы выстроить свою жизнь так, чтобы это получилось? Помощи у нас здесь нет, мы со всем справлялись самостоятельно и уже двое здоровых детей стали испытанием для нас… это сложно, это изматывает, это не те сладкие фотографии, которые обманывают нас о счастье материнства… реальность куда жёстче. А с больным ребёнком? Не думаю, что мы справимся.

Я переглядываюсь с Сеней. Его рот плотно сжат, а между бровей пролегла глубокая морщина. Мне кажется, что в эти минуты он думает о том же, о чем и я. Мне кажется… но я не уверена…

Когда нас оставляют одних, Сеня гладит меня по руке.

–Нам надо будет решить, – шепотом говорит он по-русски, чтобы врачи за стенкой не поняли, – надо будет решить…

И я понимаю, что да, придётся, но в моей голове сам собой просто и сложно одновременно, возникает ответ. И ответ этот состоит в том, что если принять во внимание всё, всё вышеперечисленное, малышке нашей лучше было бы совсем не рождаться. Мы не можем обрекать её, ни в чем не виноватую, на такие мучения. Себя и мальчиков – на такие сложности. Конечно, можно трусливо оставить всё, как есть – и тогда она, конечно, родится такой… какой родится, если выживет… мы будем таскать её по больницам, дышать за неё будет аппарат, мы проведем бессчётное количество операций, терапий, но… а надо ли всё это? Сказать, что мы не смогли тогда, во время беременности, принять другое решение – проще всего. А вот дочка… бедняга, ей просто очень не повезло.

Когда мы выходим из здания, сцепившись даже, а не взявшись за руки, меня снова начинает трясти. В машине мы обнимаемся. Мы знаем – и в то же время не знаем ответ. А что скажут люди? Плевать, что скажут люди. Сенька достает телефон и набирает номер матери – сейчас ему не важно, что международные звонки стоят недёшево, ему нужен совет.

И сидящая в отдаленном от нас двумя тысячами километров Киеве, София Михайловна сначала изумляется, затем плачет, но в ответ на вопрос сына, отчеканивает – ваше решение кажется мне наиболее верным. Держитесь, дети. Держитесь. Я сегодня куплю билет и вылетаю к вам первым же рейсом.

Этот разговор немного облегчает обстановку и у нас ненадолго появляются силы – а они нужны. Нужно забрать мальчишек из садика и провести с ними остаток вечера.

Чтобы немного отвлечься, мы вчетвером отправляемся есть мороженое, но мне кусок не лезет в горло и я скармливаю свою порцию Гришке, а Сеня с его больным горлом так и вообще заказывает себе горячую вафлю и безучастно сидит, ковыряя ее вилкой. В конце вафля оказывается в мишкиной тарелке к его огромному удовольствию.

–Мама, у тебя там беби, сестричка? – допытывается Гришка, глядя на живот.

–Да, котик, сестричка, Маргарита.

–Магаита? – делает огромные глаза Мишка, – Магаита?

Холодность разума постепенно возвращается ко мне.

–Да, котенок. Ты же помнишь? Тебе вкусно? Ты во что сегодня играл в садике?

–Играл с Лолой! И еще он бегал! – отвечает за брата Гриша. Ему проще говорить, Мишка пока только осваивает этот навык.

После отбоя у нас обоих уже нет сил и мы просто занимаемся чем-то. Какими-то неважными мелочами. Я впервые за несколько лет отчего-то берусь за никому сейчас не нужное вязание…

Воскресенье, 19 августа 2018 года

С тех пор, как мой мир перевернулся и стремительно несётся в пропасть, прошло всего четыре дня. Четыре дня, которые ощущаются, как вечность.

Мы пережили выходные. В субботу водили мальчишек в музей природы на выставку о динозаврах – как раз выдался дождливый день и музей был полон народу. Я старалась отвлечься и не думать, посвятить время ребятам и побольше рассказать им того, что сама знаю. Гриша уже очень многие виды знает и сам, а новые названия схватывает просто на лету! Мишке пока просто нравятся зубастые пасти и длинные когти древних ящеров. Когда я была подростком, лет четырнадцать мне было, меня захватила эта тема и я много чего тогда читала о динозаврах… Может быть потому, что в дошкольном возрасте мои интересы крутились вокруг другого? Да и вообще, тот мой возраст пришелся на предраспадные годы Советского Союза, а динозавров в СССР не было. Как-то другим интересовались, но до сих пор я не помню, чем. Потом я быстро наверстала упущенные знания и пока мои одноклассницы осваивали основы макияжа и соблазнения мальчиков, я жадно вчитывалась в книги по палеонтологии.

Сегодня прилетела из Киева София Михайловна. Ездили встречать, дети радовались, мы с Сенькой наревелись. Но какое облегчение для нас – её приезд!

Когда мы сидели в машине, выезжая из аэропорта, она крепко сжала сенькину руку, находившуюся на ручке переключения передач и сказала тихо: „Будь с Машей. Мальчиков я на время своего приезда полностью беру на себя.“ Она взяла ради нас отпуск, хотя, вообще-то, не планировала (София Михайловна в Киеве держит собственный ресторан вместе со своим старшим сыном, братом Сеньки, Владом).

Вечером, уложив мальчиков, мы долго рассказывали ей нашу ситуацию в деталях, показывали врачебные выписки, вместе читали статьи в интернете… София Михайловна плакала, но понимающе кивала.

И тогда, уже озвучив все возможные последствия – от лёгких до самых тяжелых, я сказала им двоим – теперь уже официально:

–Мы с вами уже начинали говорить на эту тему. Я думаю, что правильнее всего в таком состоянии нашей Гретхен не рождаться живой.

Сеня подошел и обнял меня.

–Я тоже думал об этом. Но думал, что ты не поймешь и захочешь оставить…

–На что оставить? На мучительную жизнь? – я начинаю рыдать, меня трясет и, отстранившись на секунду, я вижу в уголках сениных глаз слёзы.

Завтра 20 августа и предварительное решение принято обоюдно, но ещё не проведены все исследования.

Понедельник, 20 августа 2019 года

Рано утром прием в клинике. Университетская клиника – огромная, как и все в городе – этажи, стекло и бетон; снующие люди в халатах и без. Нам назначено (назначал доктор Кауфман) УЗИ плода, целый список, в подробности которого я так и не смогла вчитаться. Вероятнее всего, по договоренности с врачем из клинике будет назначен амниоцентез. Возьмут генетический анализ. Может, станет яснее насчет диагноза…

Мы поднимаемся на лифте на четвёртый этаж и смиренно ждём под дверями кабинета. Выходит медсестра в розовом халате и приглашает войти. Она ловко меряет давление и расспрашивает только самое важное. Берёт кровь на анализ, в этот раз много крови. Малышка начинает двигаться в животе.

Уходит медсестра и мы снова одни. На стенах – плакаты с цветами и пухлыми улыбающимися младенцами, которые мне сейчас совершенно не хочется видеть. Я думаю о страшном – о том, что если кости малышки так отстают в развитии, то, возможно, и грудная клетка просто не разовьётся, как надо и не даст развиться лёгким. Тогда она хотя бы умрет сама. Иначе она может родиться живой и если её реанимируют, то… я даже не хочу себе представлять… пожалуйста, думаю я, моя хорошая, Гретхен, уйди лучше сама, не делай так, чтобы нам пришлось… пришлось сейчас прерывать беременность…

Выходит врач, представляется: доктор Бауэр. Он пожилой, в очках и вообще выглядит довольно стандартно для мужчины-врача. Фамилия тоже не из редких. Он отсылает Сеню в дальний угол кабинета на мягкое кресло, а меня немного расспрашивает (опять те же вопросы, я не выношу их уже!), проводит обычный осмотр и включает аппарат узи.

Сначала я не смотрю на монитор и полностью погружаюсь в свои мысли. Наверное, это такая защитная реакция. И вдруг мне начинает казаться, что весь ужас прошедших пяти дней – не более, чем ошибка. Я поворачиваю голову. Вдруг улыбаюсь… Конечно, вот она на мониторе, на черном фоне белыми пятнами – моя дочь! Вот милый носик-пуговка, вот она двигает руками и ногами…

–Отставание в росте костей конечностей, – непреклонно резюмирует доктор Бауэр, проведя замеры и надежда затухает. Углы рта ползут вниз и в груди становится тесно. Я бы не ставил диагноз так однозначно, как госпожа доктор Зеель и господин Кауфман, нужен ещё амниоцентез. Тогда будет немного яснее.

Он поясняет мне, как будет проходить процедура и спрашивает моё согласие. Я молча киваю. Сеня молча кивает. Доктор назначает нам дату, это 22 августа, среда и это уже послезавтра.

Мы выходим из кабинета и первым делом Сенька ищет в интернете подробнее о процедуре, через которую предстоит пройти. Вслух зачитывает мне, что манипуляция предстоит неприятная, но необходимая и лучше всего мне не смотреть на весь процесс.

В молчании едем домой и, выйдя из машины, уже в гараже долго стоим, крепко обнявшись. И Гретхен между нами, там в животе, почувствовав это, начинает пинаться. По моим щекам текут слезы и я шепчу ей: „Милая, милая, не надо, не надо…“, хотя на самом деле пытаюсь запомнить каждое ощущение от её жизни там, внутри…

Дома Мишка и Гришка бросаются к нам из бабушкиных объятий.

–Где вы были? – тут же начинает допрос Гриша.

Сенька – хороший актёр и быстро подстроившись под ситуацию, выдает:

–Мы были на необитаемом острове, помогали пиратам искать клад! Мама нашла, вместе выкапывали и очень устали! Как там ужин? Я жутко проголодался!

–Мам, ты нашла клад? – вопрошает Гришка.

–Да, котик. Представляешь, нашла вот…

Сил у меня совсем никаких нет и я отпрашиваюсь в спальню под предлогом того, что сильно болит голова. Придавлена своей болью, я засыпаю и мне снова снится город и огромный заброшенный дом среди живых и многолюдных улиц. Яркие тряпки колышутся в пустых глазницах окон, какие-то обрывки висят на балконах, а прохожие обходят этот дом, будто никому нет дела до него. Я пытаюсь подойти и войти внутрь, но у меня не выходит. Я даже не могу приблизиться к входной двери…

Когда я проснулась, было уже утро следующего дня, 21 августа.

Среда, 22 августа 2018 года

На сегодня назначен амниоцентез. Я немного успела морально подготовиться к процедуре, почитала о том, как и что – но разве можно подготовиться полностью, когда вопрос стоит ни много ни мало – о жизни и смерти ребёнка?

Я пыталась работать, но в итоге выпросила удалёнку и засела за обработку старых „хвостов“, которые и так уже просит предъявить начальство. Работать сложно, но хорошо, что работа вообще есть – я хотя бы немного могу отвлечься. Сеня все эти страшные дни совсем не работал – взял отпуск и везде сопровождал меня. Снимал немного напряжение и был первым, с кем я могла поделиться мыслями и чувствами от происходящего. На процедуру взятия околоплодных вод мы тоже пошли вдвоем, так было можно.

Гулкий холл клиники, снующие люди, лифты вверх-вниз… Снова поднимаемся в таком прозрачном лифте на все тот же четвёртый этаж. Нас уже встречает врач, он тоже тот самый, доктор Бауэр собственной персоной.

Мы попадаем в кабинет с проворной медсестрой с очень густыми бровями, которая очень быстро носится, помогая врачу и сама постоянно меня подбадривает и понимающе жмет моё запястье перед процедурой. Уже через несколько секунд я понимаю, почему.

Ложусь на кушетку…

Я стараюсь не смотреть и прошу мужа тоже не смотреть туда, вниз – вместо этого мы смотрим друг на друга. Когда шприц наполняется, я с недоумением и испугом вижу, что воды какого-то странного цвета, они желтые, но не мутные, просто цвет некрасивый, неприятный… Насколько я помню, такого цвета вод у меня не было с мальчиками – оба раза были прозрачные.

Я взволнованно спрашиваю врача, нормально ли, что такой цвет. И он осторожно отвечает, что да, и такое бывает, да, темнее, чем норма, но ничего страшного, пугаться не стоит.

Конечно не стоит, думаю я себе – у нас уже есть, от чего пугаться, а тут – всего-то навсего цвет вод не очень аппетитный, подумаешь.

Шприц уносит медсестра и с этого момента начинается наше ожидание. Толком никто ничего не знает, точного диагноза у нас до сих пор нет.

Я лежу после процедуры какое-то время и мы с Сенькой пытаемся понять, что делать и как делать и вообще, как быть дальше. Место прокола неприятно тянет, но это ощущение вскоре затухает.

Мы? Что у нас есть? У нас есть два подробных УЗИ, на которых сохраняется отставание роста костей и ни о чем хорошем это не говорит. Хочется проснуться от этого кошмара. Хочется приехать сюда в декабре с сумкой, в которой будут лежать персикового цвета одёжки для Гретхен и еще ночная рубашка на пуговках – для меня.

Когда мы выходим из отделения, то сталкиваемся с только что родившей молодой женщиной. Она одета в бежевое платье и аккуратно катит перед собой кроватку с новорожденной малышкой. На табличке, венчающей кроватку, стоит имя: „Margarete Anna Müller“ и дата рождения. Я вздрагиваю. Неужели девочку тоже зовут Маргарете? Или мне показалось? А уже и не проверишь – бежевое платье – оно вон, в другом конце коридора. И я стараюсь сделать вид, будто ничего и не было, а по щекам сами собой катятся, катятся слёзы – от бессилия. Я ничего не могу сделать…

Четверг, 23 августа 2018 года

По нашему случаю собирается целый консилиум.

Доктор Бауэр просит заехать завтра, а на сегодня – ещё одно большое УЗИ – у другого врача.

Едем на другой конец города, в другую клинику. Просторный холл с прохладными голубыми стенами, на рецепции – экзотическая красавица с сотней косичек на голове, упрятанных под нежно-розовой шапочкой. Она быстро перелистывает наши документы и мой материнский паспорт, потом вдруг смотрит мне прямо в глаза из своего окошка и сочувственно кивает. Надо же, думаю, а мне казалось, они тут привычные ко всякой жести…

Девушка (на бейджике написано имя Катрин) просит далеко не уходить и ждать прямо тут же – врач нас сейчас заберёт.

Мне вдруг становится будто бы немного легче, а может, это только кажется от такого количества плохого за последнее время, и я говорю, что тут такое всё голубое, как море. А мы – будто рыбки. И глупо смеюсь. Долго тихо смеюсь, навзрыд – будто рыбки, да. И Гретхен немного толкает меня изнутри, потому что самая главная рыбка тут, безусловно, она.

Приходит высокий и прямой, будто негнущийся, человек в халате – доктор Михаилофф. Несмотря на русскую фамилию, по-русски он ничего сказать не может и со скромной улыбкой повествует что-то о дедушке, бежавшем от советской власти еще в начале прошлого века. Да и вообще, пришли мы сюда, конечно, за другим. Михаилофф интересуется диагнозом и, получив ответ (предположительный, диагноза нет до сих пор), только и комментирует: „Как ужасно.“ Он вообще весь какой-то неподвижный, деревянный и все его черты будто выточены из чего-то твердого.

Мы входим в кабинет. Я снова ложусь на кушетку и поднимаю футболку.

Он долго смотрит, меряет кости малышки, задает те же самые вопросы, что мне уже задавали разные другие доктора…

–Ну, что я могу вам сказать, госпожа Островски, – начинает он. – прогноз мой вам не понравится, но я должен быть с вами честен. Скорее всего, диагноз будет несовместим с жизнью вне утробы. Ребёнок не задышит. Лёгкие могут выпасть в брюшную полость… Неблагоприятный прогноз. Я могу назвать вам еще много разных научных терминов, но вас это не успокоит, поэтому коротко: вы можете прервать беременность и сделать это надо будет уже сейчас. Решать, конечно, только вам. Вы хотите доносить? Это тоже ваше право.

–Мы хотели бы сделать прерывание, – объясняю я, – если по результатам генетического анализа…

–Я всё понял, – кивает Михаилофф. – Тогда сейчас я созвонюсь с доктором Бауэром.

Он звонит и тут же входит ассистентка и приносит нам два стакана воды. Пока мы пьем, доктор Бауэр сообщает Михаилоффу подробности анализа, результаты которого он только что получил по электронной почте.

–Прогноз плохой, – говорит Михаилофф, едва положив трубку. – Я выпишу вам направление на прерывание. Это будет в другом городе. В М. есть специальное отделение для таких случаев, как ваш.

Неужели мы сказали это вслух? Точнее, неужели это сказала я? Вот она я и слышу свой голос будто со стороны: „Мы бы хотели сделать прерывание…“ Что она несёт? Ей в декабре только предстоит родить, девочка здорова и её назовут Маргаритой – какое прерывание, стоп!

Но доктор Михаилофф смотрит на меня поверх очков, затем накрывает мою лежащую на столе руку своей огромной ладонью:

–Вам тяжело, я понимаю это.

Нет, он не понимает даже сотой доли того, насколько это больно. Что-то твердит про комиссию по этике и какие-то параграфы в каком-то законе… Сеня, бледный как мел, подходит и, запинаясь и ошибаясь в немецком, чего обычно с ним не случается, говорит, что доктор, вообще-то, прав. А у меня есть еще несколько дней. Несколько дней. Михаилофф смотрит в календарь на компьютере и сверяет его с каким-то вторым календарем. Так мы узнаем дату, в которую малышка сначала умрет, а затем родится. Красивая дата, тридцатое число. И дата родов тоже была тридцатого. Я и сама родилась тридцатого, правда, октября, но какое это теперь имеет значение? Тридцатое августа 2018 года…

И, хотя мне казалось, что морально я подготовилась к такому повороту событий, я не выдерживаю…

–Вам надо будет обязательно пройти консультацию с психологом, – осторожно добавляет Михаилофф и быстро пишет мне фамилию и номер телефона какой-то женщины.

Мы выходим из кабинета и бредём к машине. В машине долго сидим, крепко обнявшись и Сенька начинает искать в интернете информацию о фетоциде. Находит статью на русском языке (по старой привычке) и дает мне почитать. Мои глаза цепляются за слова „вводят хлорид калия, чтобы остановить сердечную деятельность“

Ночью меня преследует это название… Хлорид калия, хлорид калия, я просыпаюсь среди ночи, иду на кухню пить воду… хлорид калия… Гретхен начинает толкаться… хлорид калия… ты выбрала сама… хлорид калия… ядовитые мысли змеями клубятся в голове и жалят, жалят и приходит свинцовый сон, от которого наутро болит голова и первая мысль о том, что осталось всего несколько дней… всего несколько дней…

Малышке.

Моя миленькая, прости нас за это решение. Нет таких слов, чтобы передать, как я хотела бы, чтобы ты родилась здоровой и не знающей, что такое боль и страдания. Всё, что произойдёт – ужасно, страшно, но правильно.

Прости нас.

Пятница, 24 августа 2018 года

Я как будто и не спала. Встала разбитая в шесть часов утра на радость малышне. Несмотря на протест Софии Михайловны, приготовила им завтрак. Сама не ела ничего – кусок не лез в горло. Я села на балконе в обжигающей свежести августовского утра и пила кофе. Яд ночных мыслей сменился на желание узнать больше. Я взяла телефон и стала искать подробности.

Я нашла довольно много и, если бы не подбегавшие поминутно мальчишки „Мам, пошли поиграем“, „Мам, а что ты делаешь?“ (Что я делаю? Лучше тебе не знать, малыш – я читаю о том, каким способом остановят сердце твоей нерождённой сестре.), то мне удалось бы и прочитать куда больше…

К девяти часам Сеня уехал в издательство, свекровь с мальчишками пошли на прогулку, а я осталась одна.

Долго бродила по квартире бесцельно, потом сидела и перебирала те немногочисленные одёжки, которые успела купить для дочки… персикового цвета кофточки и штанишки (почему-то мне хотелось именно такого цвета всё для неё) – неужели ей никогда не надеть их? Мысли крутились только о том, что произойдёт тридцатого. Страшно… Но жить, жить с такими нарушениями в организме – я за утро успела перечитать и это тоже – нет, я не могу заставить своего ребенка так страдать. Я не могу заставить свою семью так страдать. Лечения нет, есть разнообразные поддерживающие терапии… она никогда не сможет жить наравне со здоровыми людьми. Даже здесь, в Германии, с высоким уровнем медицины. А если она вообще умрет вскоре после рождения? И умрет не просто за секунду, а будет мучиться – ведь её будут реанимировать? Нет, тогда уже гуманнее, по моему мнению, быстрая смерть от хлорида калия. Один укол. Больше не потребуется. Я достаточно прочла, но хотелось знать еще больше. И я снова погрузилась в чтение.

Был полдень, когда позвонила София Михайловна и сообщила, что Мишка заснул в коляске и что они сейчас в зоопарке. Какое счастье, что она смогла приехать! Что бы я делала без неё?

К тому моменту я не только успела перечитать многое из доступного в сети на русском, немецком и даже немного на английском, но и посмотрела пару видео. А еще я смогла связаться с психологом.

Консультация нужна была немедленно, прямо завтра и желательно на родном мне языке. Хотя проблем с пониманием немецкого у меня нет, в глубине души я хотела поговорить с кем-нибудь, для кого не надо будет даже одну секунду подыскивать слова. Я нашла страничку фонда, занимающегося перинатальными потерями (именно так называется то, что мне еще только предстоит пережить) и решительно написала письмо на его адрес.

Ответ пришел уже спустя полчаса. В это время я разбирала полку с книгами, мне надо было чем-то заняться, а работать не получалось. Мне выделили психолога, которая готова провести консультацию по видеосвязи. Прямо сегодня вечером.

Когда София Михайловна с мальчишками вернулись домой, я вдруг резко почувствовала, как мне не хватало их. Я могу сколько угодно хотеть сбежать на необитаемый остров, их часто бывает много и они шумные, требующие постоянного внимания, но когда они бегут в ещё не до конца открытую входную дверь с воплем „мама!“ – это дорогого стоит!

–Мама, что ты делала тут?

–Мама, а мы в зоопарке видели крокодила, у него вооот такая пасть!

–А бабушка купила нам мороженое! С вафлей!

Я слушала этот милый галдёж здоровых детей и понимала, зачем иду на то, на что решилась. Если Гретхен родится и будет больной девочкой (а она будет, результаты генетического анализа не оставили ни одного сомнения в этой печальной правде), то будет ли она счастлива от того, что она не такая, как Гришка и Мишка, как я или Сеня? Сможем ли мы все жить, не переваливаться из одного дня в другой, а именно жить – без мучений, без боли, без постоянной тревоги? „Посмотри на них, – жестко сказала я себе тогда, – ты хочешь для мальчиков такого детства, где всё крутится вокруг больной (неизлечимо больной!) сестры? Страданий для неё? Когда можно всего этого избежать?“

Вечером мы ещё раз вышли погулять все вместе. Мишка гонял на новеньком голубом самокате, Гриша рассекал на велосипеде и в воздухе витала та самая семейная идиллия. Мы с Сеней шли за руку и я отстраненно смотрела на него – как он немного постарел, как на его лицо будто кто-то наложил пергамент и стали просвечивать скрывавшиеся всё это время старческие черты – у ещё молодого по возрасту мужчины… хотя, конечно, он всё тот же, тот же, каким я его встретила…

Когда мальчишки пошли спать, я взяла компьютер и ушла в спальню, попросив не тревожить.

Консультация началась. Психолог – бесконечно милая блондинка Лидия Литвин. Москвичка.

Мы много говорили, много обсуждали. Как это обычно бывает, она держалась нейтрально, но была очень сердечной и свою точку зрения не навязывала. Лишь одно она заметила в самом конце нашего разговора:

–Знаете что, Маша? Я была на вашем месте. Четыре года назад я тоже выбрала фетоцид. Мой мальчик пробыл со мной только 23 недели. Немного позже я смогла снова забеременеть. Через год после моего первого сына родился здоровый и живой – его младший брат.

Я вздохнула и сказала, что больше детей мы, вообще-то, не хотели, что Гретхен станет нашим последним ребёнком. Лидия участливо кивнула и сказала, что это всё правильно и выбор обоснован и верен в нашей ситуации. Она дала мне пару советов, мы попрощались. Дату новой консультации пока не назначали, но договорились оставаться на связи.

Суббота, 25 августа 2018 года.

Есть в моей голове такое особенное и для меня самой негласное правило – не думать заранее о том, что может причинять боль. Я сейчас стараюсь не думать о тридцатом числе, но память постоянно делает мне такую медвежью услугу и подбрасывает, и подбрасывает мне напоминания…

Чашка кофе, которого я налила себе до самых краёв, пролилась от того, что Мишка сиганул прыжком молодого гепарда прямо мне на колени, когда я только села и еще не поставила её на стол.

–Осторожно, котик! Ты заденешь мой живот, там сестричка… – начала по привычке я и осеклась… Он уже не сделает ей хуже, чем сделаем ей мы – меньше, чем через неделю. Но Гретхен с ответ легко толкнула меня изнутри. Я старалась сохранять максимальное спокойствие.

Пришли на электронную почту несколько писем из лабораторий. В текстах был разобран диагноз и прогнозы и они нас с Сеней совершенно убедили в правильности принятого решения. Но дома были дети и мы к полудню оставили их на попечение бабушки, а сами пошли бродить по городу. Сеня впервые за долгое время даже закурил. Впрочем, и он вопросительно посмотрел на меня: можно ли?

–Кури, конечно… мне больше не вредно… устало ответила я.

Он с сигаретой в пальцах аккуратно взял меня за талию и приподнял над землей.

–Ты хорошо держишься. Я не смог бы так…

–У меня нет выбора, Сень… Знаешь, я говорила вчера с психологом из Москвы. Она посоветовала написать письмо Гретхен.

–И ты будешь это делать? Я имею в виду, ты хочешь потратить время на это?

–Всё, что бы я сейчас не делала – это трата времени, – вздохнула я. – Мы с тобой оба знаем, что время засасывает нас, как воронка и несёт навстречу беспощадному тридцатому августа… Но я подумала вот, о чем… я напишу письмо, да, но не только его. Я хочу попробовать сделать фотографии о том, что я думаю и чувствую в данный момент. Сфотографировать эту боль – да и не только боль, заморозить в моменте. Снять хорошие и плохие – разные мгновения, а когда после… после станет совсем срывать крышу, я смогу посмотреть на них и о чем-нибудь вспомнить… Поэтому когда мы вернемся обратно, я возьму фотоаппарат.

–Хорошая идея, но это твое профессиональное, да?

–Профессионально я фотографирую совершенно другие вещи. Как могут фотографии пирогов и салатов стоять даже близко с… я даже не знаю… я хочу просто снимать, называй это странным, называй это, как угодно, но если я не смогу сейчас хотя бы делать кадры – я взорвусь. И ещё – я, вообще-то веду дневник…

Тут муж узнал об этом самом дневнике, хотя, конечно, он понятия не имеет, в каком формате я его веду – пишу ли от руки или набираю на компьютере… Но на самом деле здесь нет правильного варианта – я пишу от руки, чтобы потом набрать на компьютере и сделать из этого книгу памяти нашей дочери. Книгу памяти. Если хватит сил. Сейчас я проживаю сплошной чёрный кошмар, такой, который мне никогда даже не снился. Мне всегда казалось, что больные дети рождаются у кого-то другого, а у нас-то уже есть двое здоровых, значит, это не может быть нашей реальностью. Увы. Может.

Мы возвращаемся домой. По счастью, и София Михайловна, и мальчишки тоже как раз вернулись. Мишка шлепает босыми ногами по полу и обнимает мои коленки: „Мама!“ Они – вот они, рядом, живые, здоровые и тёплые, их можно потрогать рукой, почувствовать, обнять… невольная слеза катится по моей щеке, хотя я обещала себе не плакать в присутствии мальчишек.

„Милая, милая Гретхен! Нам с тобой осталось несколько дней – спасибо за это немецкой бюрократии, нам дали целых пять дней на то, чтобы попрощаться. Я надеюсь, что сейчас тебе не больно и ты не чувствуешь той тупой игольной боли, которая засела в моем сердце. Я всё еще (ну, я просто такой человек, который верит до последнего в лучшее) верю, что на следующем ультразвуке нам скажут, что произошла ошибка, что ты здорова и развиваешься согласно срокам… как мне хотелось бы хотя бы раз проснуться и увидеть рядом тёплый живой комочек – тебя… Я люблю тебя.“

Воскресенье, 26 августа 2018 года, осталось 4 дня.

Не хочу никого видеть. Гретхен почти не чувствую, она затихла и сегодня за день шевелилась, может, раза два-три.

Я снимаю, как и собиралась. Пошла в парк перед домом, в котором мы гуляли с младенцем Мишкой в какой-то забытой счастливой (будто бы прошлой) жизни со здоровыми малышами и единственной проблемой – прорезыванием зубок… В парке я немного снимала – листья, тени и блики на воде пруда. Свой живот. Своё отражение в витрине кондитерской. Эти снимки я еще обработаю, они станут черно-белыми (цвета мне сейчас не хочется) – это мой прощальный фотоальбом для дочери. Тот мир, который она никогда не увидит. Это звучит пафосно, конечно. А я вся протестую внутри, но факты… факты… Я снова читала о нашем диагнозе. Нет, мы не можем позволить малышке страдать – пусть она лучше уйдет, так и не узнав, что такое боль… или – узнав? Может быть, ей уже сейчас больно?

Когда-нибудь я перечитаю этот дневник и скажу сама себе, что поступила правильно. Но пока… пока… нет. И это мучительно.

Я сейчас ношу свои „счастливые платья“, которые носила, когда была беременна Мишкой. В них хорошо помещается живот. Погода умеренно-теплая и значит, дохожу в них до того дня. До того дня.

Я сейчас стараюсь быть одна, хотя порой хочется компании и компания эта – не Сеня. Завтра вечером встречусь с Яной. Я не знаю, зачем, но мне нужно поговорить с кем-то, кто ещё не в курсе нашей ситуации.

Понедельник, 27 августа 2018 года, осталось 3 дня.

Осталось 3 дня и это стучит в висках с самого утра. Три. Это два и еще один. А завтра уже станет просто два, а потом один… время просачивается куда-то, катастрофически убывает, как воздух. Как будто мне с каждым днём всё сильнее зашнуровывают горло. И нечем дышать… Сегодня у нас с Сеней днем видео-конференция с врачем из М., который будет через три дня проводить всё вот это… Назначено на час дня. Видео – это чтобы нам лишний раз не мотаться, путь неблизкий.

Дополняю после конференции.

Этот тип мне сразу не понравился. Доктор Вебер. Говорит будто бы сочувственно, но слышно, что мы для него – лишь рабочий материал. Ну да, мы и есть материал, часть его работы… Он её сам себе выбрал… впрочем, если не этот доктор, то какой-нибудь другой. Так надо, увы…

Обсудили с ним, какие могли бы быть альтернативы, но что-то чем дальше, тем страшнее, так что оставим всё, как решили раньше. Я спросила еще раз о нашей патологии, о нашем диагнозе и прогнозах. Пожимает плечами – вы можете опросить всех медиков в стране, но результат анализа от этого не изменится и на узи не станет вдруг „всё хорошо“. Он знает, конечно. Знает, о чем говорит. Но как перестать в глубине души надеяться? Это глупое качество моего характера.

Он говорит, нам надо лечь в клинику уже после обеда двадцать девятого числа. Еще одно обследование проведут; конечно же, узи, куда без него – и дадут поспать, потому что – и тут он многозначительно выдержал паузу – мне нужны будут силы.

Доктор, а как быть, если я уже с пятнадцатого числа не могу нормально спать? -Вам вколют снотворное – вам и плоду это уже не повредит.

Какой неприятный тип…

Уже не повредит. Не повредит. Уже.

Вечером к нам пришла Яна. У неё дочки – ровесницы Гриши, двойняшки. Дети весело унеслись в Гришкино логово и оттуда слышно взвизгивание, крики и возня. Миша приклеился к моей ноге и начал засыпать. Беру на руки, он сонный, сладко пахнет – ещё совсем малыш. Ну куда ему быть старшим братом, ему самому нужна забота и ласка…

Делаю фото Мишки у меня на руках, делаю фото нас с Яной на диване. Яна хорошая, она пытается меня подбадривать, принесла вкусностей, но мне ничего не хочется, кусок в горло не лезет. И она сама что-то рассказывает и уплетает эти полезные самодельные конфеты с курагой и кокосом. Мишке тоже перепала одна, а вот Гриша с девочками, возможно, застанет уже одни только кокосовые стружки на тарелке… Вдруг – улыбаюсь. Как не улыбаться, когда сейчас, в настоящий момент, всё хорошо. Теплый медвежонок Мишка уже спит, уткнувшись в мое плечо.

Хорошо, да не очень. Осталось почти два дня. И часы на стене тикают, как будто с каждым шагом стрелки – всё громче…

Вторник, 28 августа 2018 года, осталось 2 дня.

У меня совершенно дикое и неуместное дело – собрать сумку на два дня. Надо же будет в чём-то быть в клинике. Складываю Сене футболки – приличное старье, которое он уже пару лет не носил. Выбросит потом, чтобы не было даже воспоминаний. Себе… что себе? Неуверенно достаю платье, в котором долго ходила в беременность Мишкой два года назад – бежевое с птицами… нет, нет, точно не его! И не это оранжевое, моё любимое – оно было на мне в день, когда Мишка появился на свет. Это – счастливое платье. Я же его потом носить не смогу…

Как мне выбрать эту чертову одежду, одежду, которая будет на мне, когда мой ребенок умрёт? Задача, непосильная для меня сейчас. Я открываю шкаф на своей половине и долго невидящим взглядом смотрю внутрь. Яркие и повседневные, для беременностей и просто вещи моего обычного размера… Выбираю серые легинсы и длинную тёмно-серую футболку с невнятным черным рисунком, которую мне отдали знакомые и которую я никогда не носила, потому что не люблю серый цвет. Совсем нелюбимые вещи тоже брать не решаюсь – потому что при всей чудовищности того, что произойдет, я не хочу чувствовать себя некомфортно еще и из-за раздражающей одежды. Ехать решаю в обычном сарафане, он универсальный. А переодеться после родов? Моя голова соображает всё хуже. Я не понимаю, какие мне нужны вещи с собой… вещи для уже-не-беременных? Я беру какие-то спортивные брюки с эластичным поясом и длинную спортивную футболку. Футболку теперь уже бирюзового цвета. Как же так? – спрашиваю я сама себя, – У тебя ребёнок через два дня умрёт, а ты думаешь, какие тряпки взять с собой… как мелко…

Пакую принадлежности для личной гигиены. И еще какие-то мелочи. И я ненавижу эту синюю спортивную сумку, в которой сейчас сконцентрированы следующие дни. И попутно я прошу Гретхен: „Уйди сама, уйди сейчас, уйди, пожалуйста…“, но она снова толкает меня в районе пупка и всё, что я могу – это лишь глубоко вздохнуть. Да и то – больно. Слёзы у меня уже закончились. Осталась лишь тупая игольная боль в сердце…

Среда, 29 августа 2018 года. Остался 1 день.

Завтра.

Какая идиотская, какая страшная вещь в моем случае – надежда! Которая перечёркивает все факты, которая не гаснет, а в кромешной тьме, сгустившейся вокруг меня, мерцает, будто недобитая лампочка в тёмном переходе.

Ночью мне снилось невозможное. Мы приезжаем в М. На узи – доктор Вебер, но не такой, как на видео-конференции и даже выглядит совсем иначе. Он сыпет добродушными шутками и показывает на мониторе: „Вот, смотрите, всё у вашей дочери нормально, она развивается по срокам. Ножки – вот, ручки – вот; всё, как надо. Вот голова; всё здоровое, всё у вас вообще отлично. А что прошлые разы параметры плохие были – так это просто врачи некомпетентные, не рассмотрели, как следует. Мне очень жаль, что они вас так напугали. Можете пожаловаться на них, если хотите… Ребёнок просто небольшой, но и такое бывает – ведь и вы невысокого роста… Вставайте. Вот ваш материнский паспорт. В следующий раз на приём – через неделю для контроля, договоритесь в вашим гинекологом о дате.

Мы с Сенькой смотрим друг на друга и смеёмся.

–А…! – говорит Сеня и удивленно чешет затылок, а затем улыбается мне, – значит, по старому плану! А я ведь чувствовал, что всё не так плохо…

–Она родится! Родится! Она родится в декабре! – я готова петь, танцевать и кричать от счастья… и тут я просыпаюсь…

Мой материнский паспорт – первое, что бросается мне в глаза. Маленькая книжечка, которую я, уже приняв окончательно свою незапланированную (о, почему я так называла ее сначала!?) беременность, обернула в красивую обложку с нарисованным на ней оленёнком. Я решила, что сегодня обязательно снова наделаю кадров и может быть даже сниму кадры о чем-то хорошем, потому что со дна, на котором я нахожусь уже сейчас, путь может быть только наверх.

На телефон я снимаю свой материнский паспорт, лежащий возле кровати. Рядом – моя любимая чашка, голубая в белый горошек, мне подарил её когда-то давно Сенька. За окном – прохладное утро конца августа и мне так хочется вернуться в свой сон – хоть вой… Я прячу телефон, накрываюсь с головой одеялом и действительно тихо вою от невозможности хоть что-нибудь изменить. В углу покоится ненавистная мне синяя сумка с уже собранными вещами. Еще там лежит пакет с подарками для мальчиков – для них мы рассказываем легенду о том, что едем навестить больного друга. Гриша сочувственно расспрашивает Сеню, как поживает дядя Артур. Кстати, Артур – это реальный человек. Он, правда, не в М., а гораздо ближе – в соседнем городе, это бывший коллега по работе, тоже журналист. Он уже год находится в вегетативном состоянии, в коме. Увидеть, жив ли он, можно только по глазам. И еще по поведению аппаратов… Совсем недавно, до всего этого ужаса, мы навещали его, я ходила вместе с Сенькой. Артур лежит в палате и каждый час приходит медсестра проверять и поворачивать его, чтобы не было пролежней. Артур подключён к аппаратам, мигают лампочки и попискивают приборы. Раньше Артур был увлеченным мотоциклистом, принимал участие в мотогонках – это его и сгубило. Его девушка не смогла выдержать такого испытания и всё реже появляется в больнице. Сейчас вот я вспоминаю этого беднягу Артура и думаю – а сказал ли бы он спасибо за такую не-жизнь? Хотел бы он стать таким вот „овощем“ и проживать дни свои неподвижно и в полной зависимости от медицинского персонала? А ему всего лишь тридцать шесть, он ещё очень молодой и был привлекательным мужчиной и талантливым в своем деле… и снова к нашей Гретхен – хотела бы она себе такую, такую полную ограничений и боли жизнь? Вопрос, очень сильно связанный, конечно, с этикой, но в ней я не очень сильна. Потому я решила сделать так, как чувствую правильным.

Мне сложно принять, но отпустить мою девочку, которую я еще никогда не видела и не держала на руках, надо – потому что это делается для избавления её – и нас – от боли…

… день пролетает мимо, мы идём с мальчишками после садика на прогулку, вместе заходим в вафельную и съедаем ароматные вафли с вишневым джемом. Когда я с ними, боль чувствуется немного меньше, хочется вцепиться в них и никуда не отпускать, но с другой стороны я понимаю, что их присутствие для меня сейчас не совсем полезно – я не чувствую в себе сил решать их конфликты и разбирать их споры. София Михайловна у меня на подхвате.

Вечером мы с Сеней грузим проклятую синюю сумку в машину. Мальчиков на прощание целуем и обнимаем особенно крепко. Мишка веселится – бабушка затеяла завтра не вести их в садик, а вытащить на карусели, которые как раз приехали в город. Он взрослый, он будет без нас, только с братом и бабушкой – и горд этим чрезвычайно.

Когда мы выезжаем со двора, меня начинает сильно трясти. Я зажмуриваюсь и пытаюсь дышать глубже, но этот метод сейчас не работает. Мы едем знакомыми улицами и сердце стучит, как бешеное и готово вырваться из грудной клетки. Вскоре мы выезжаем на автобан и меня начинает не на шутку знобить. Надеваю тёплую кофту и всё никак не могу согреться. Ехать нам два часа. И да, лучше переночевать в клинике… теперь только я понимаю всю правильность этого решения.

Приехали мы в восемь часов вечера. Вообще-то, это уже поздно, но нас ждали. Доктор Вебер – вживую еще менее приятный, чем на видео, сдержано здоровается и выдаёт серую папку с документами.

–Это вам надо будет прочесть и подписать до завтрашнего утра. Читайте внимательно. – Он указательным пальцем поправляет очки на переносице и спрашивает у Сени, где тот собирается ночевать.

–Тут рядом есть отель, я там переночую – отвечает муж. Отель и правда в двух шагах, он снял там номер только для того, чтобы остаться на ночь. Заселиться можно по электронному коду, портье в холле нет, этот отель вообще довольно анонимный и с минимумом персонала – как раз то, что нужно для нашей цели. Чем меньше лишнего общения – даже формального – тем лучше.

Я отправляюсь в одноместную палату, где проведу ночь. Я уверена, что уснуть мне не удастся и прошу врача – пусть мне дадут снотворное.

В палате на стене – огромный крест, очень тонкий, как будто из проволоки. Я сажусь на кровать, Сенька опускается на казённый стул.

–Ну что, прощаемся? – неуверенно спрашиваю я.

–Прощаемся. Тебе обязательно надо отдохнуть. Завтра у нас тяжелый день.

И мне так хочется, чтобы завтрашнего дня совсем не было… но вот она, папка с диагнозами нашей дочки, вот разрешение на введение в роды на 24-й неделе… разрешение. Это я сама – им – разрешаю…

Сенька говорит:

–Иди сюда, на руки.

Я сажусь к нему на колени, он обнимает меня крепко и бережно за шею, за спину, – как маленькую и я реву на его плече… и он тоже беззвучно, одними глазами, плачет. Я ни разу не видела, чтобы он плакал…

Приходит медсестра со снотворным и муж спешно прощается. А я проваливаюсь в беспамятный, бесчувственный наркотический сон.

Четверг, 30 августа 2018 года. День Х

Мне снилось то, что не снилось никогда до этого.

Облачный полдень, мне лет семь и мы бегаем с другими детьми по песчано-травяному пляжу. Нас трое, но лиц двух других ребят я не вижу, они бегают немного впереди, перебрасывая мне красный мяч, который я пинаю им обратно.

Кажется, один из них мальчик, а другая – девочка, но это непонятно – они одеты в длинные холщовые одежды вроде просторных брюк и рубах.

–Эй! – кричу я и ребята впереди подхватывают: „Э-э-эй, эй, эй!“ И мы бежим дальше. Воздух холодный и везде в белом песке – трава и пушистые колоски, как у моря в северной Германии. Вдруг один из детей поворачивается и подбегает ко мне. Это мальчик и лицо его знакомо мне, но знакомо смутно.

–Эй, Машка! – говорит он. Ему лет восемь, у него тёмные волосы и курносый нос. Лицо кажется мне знакомым…

–Машка! Давно не виделись! Как твои рыбки?

Он очень характерно картавит, а моя память уже начинает разматывать клубок. Рыбки у меня были в первом классе. Но знал о них только очень узкий круг моих друзей… человека три, наверное – Оля, с которой мы жили по соседству, Алёнка и… Неужели? Это же Денис!

Вспоминаю… да, именно таким и остался Денис в моей памяти. Он не вернулся с летних каникул перед вторым классом. Утонул в последний день отдыха на море.

–Денис, – говорю, – слушай, давно тебя не видела. Рыбки все уже давно поумирали. А где это мы?

Денис оглядывается, будто раньше и не замечал того, что вокруг него и чешет в затылке:

–Ну… эээ… долго объяснять.

–А кто это с тобой? – снова спрашиваю я.

–Это-то? – он указывает на играющую красным мячом фигуру вдалеке, – а она не со мной. Она с тобой. Пришла с тобой.

Только теперь я вижу, что фигура вдалеке очень маленькая, гораздо меньше Дениса ростом и что она не бегает, а как бы висит над травой.

–Ну, – говорит Денис вдруг, – хорошо, что увиделись, но я пойду.

–А я? – спрашиваю я, беспомощно озираясь по сторонам.

–Неее, – мотает головой мальчик, – тебе нельзя. А вот её я забираю с собой, ей со мной будет лучше.

–Кого забираешь?

–Ну её, – он указывает на ребенка вдали, – Гретхен. Пойдем, Гретхен! Пойдём!

Их фигуры удаляются от меня и вскоре их застилает пелена тумана и силуэты видны лишь смутно. Вдалеке угадываются черты высотного дома, громадой нависающего над берегом. Того самого заброшенного дома… они направляются к нему. Последнее, что я вижу – это летящий прямо мне в лицо ярко-красный мяч, от удара которого я просыпаюсь. Нестерпимо болит голова…

Уже рассвело – летом всегда рассветает рано – ну да, сегодня еще лето, его предпоследний день. Часы, висящие на противоположной стене, показывают 05:14. Я проснулась слишком рано. Медсестра придет за мной только в семь. Я нащупываю рукой под одеялом свой небольшой живот – ну конечно, он не подрос за эту ночь, чуда не случилось, Гретхен не стала больше и уж конечно не стала здоровой. Она не двигается – спит.

Беру телефон. Когда мы только узнали результат генетического анализа, то не могли поверить в то, что это происходит с нашей дочерью. Диагноз, который предполагали врачи изначально, с очень большой вероятностью, не подтвердился – зато подтвердился другой, куда более плохой.

–Дерьмовый, – так и сказал Сеня, почитав статьи о нём на англоязычных ресурсах, – дело гиблое. Гретхен, скорее всего, не доживет до родов, а если и родится, то погибнет вскоре после этого. С такими нарушениями не живут. Лёгким некуда будет рости – и это уже очень скоро.

Мы больше не стеснялись в выражениях. Какой толк корчить из себя святош, когда у тебя смертельно больной ребенок, которого лучше всего уберечь от дальнейших мук? И мы говорим с Сенькой начистоту, не выбирая слов – как чувствуем. Тогда, именно тем вечером, когда пришло письмо с подтвержденным диагнозом, в мой лексикон прочно вошло слово „пиздец“. Потому что другим словом весь ужас ситуации для нас тогда было сложно описать. Повторяешь заветное на букву „п“ – и сразу немного легче. Совсем чуть-чуть. И не при детях, конечно.

Я зарылась под одеяло в тонкую тёмно-сине-зелёную полоску и снова начала читать о нашем диагнозе. По-немецки… по-русски… и всё выходило снова настолько ужасно и безысходно, что слёзы сами покатились по щекам.

–Сейчас, Гретхен, любимая, – на автомате повторяла я, – сегодня. И тогда тебе никогда не будет больно…

Но сомнения еще не до конца выветрились из моей головы… ужасная ситуация.

Снова читаю. Снова сверяю с письмом и со снимками узи. Нет, это всё с нами и о нас…

Я начинаю тихо разговаривать с дочкой и объяснять, что сейчас произойдет. Я чувствую, что так надо. Конечно же, она ничего не поймет и вообще она спит, но не объяснить – это как-то неправильно…

Около семи входит медсестра. Женщина под шестьдесят с короткими черными волосами и свисающим носом, она кажется мне похожей на ведьму – сестра Габриеле. Она просит меня одеться и пройти за ней. Голос у нее прокуренный и резкий. Говорит со мной громко, будто с глухой, хотя я отлично слышу её – и выходит. А я открываю сумку и первым делом выбрасываю в больничное мусорное ведро всё, что у меня было „для беременных“. Все эти вещи больше не понадобятся. Я надеваю то, в чём ехала вчера.

Стук в дверь палаты – это пришел Сеня.

–Готова? – спрашивает он и я понимаю, что нет, к такому невозможно быть полностью готовой.

Мы выходим и идём вслед за медсестрой. Она идёт впереди, грузно впечатывая шаги в пол, а я стараюсь смотреть только себе под ноги. Только вниз – чтобы ненароком не запомнить эти коридоры и двери, картины на стенах и вообще – всё это. В коридоре нас встречает доктор Вебер и он кажется мне сегодня еще неприятнее, чем раньше. Ведьма Габриеле с чувством выполненного долга замирает возле него в ожидании следующих распоряжений. Он говорит, что сейчас мы соблюдем все формальности, подпишем бумаги, потом надо будет пройти в кабинет 2.12., где будет ждать его коллега.

К нам подходит полная женщина с румяным лицом и представляется акушеркой. Госпожа Херц (нем. „сердце“). Она говорит нам со скромной улыбкой и видимо, на автомате, что носит такую фамилию, с которой лучше бы работать в кардиологии. Но я не могу выдавить из себя даже крохотной улыбки в ответ, мой рот будто свело судорогой. Я думаю, что раз она здесь, раз она будет присутствовать при всём том, что произойдет со мной, то фамилия Schmerz (нем. „боль“) подошла бы ей куда больше. Да, черт возьми, да!

Госпожа Херц сочувственно смотрит на мой живот. Снова формальные вопросы. Но и им приходит конец.

–Пойдемте, – говорит она, – кабинет 2.12 находится прямо за углом. Ваш муж может сопровождать вас, если вы хотите.

Она идёт впереди нас, мы с Сеней, обнявшим меня за плечи, плетемся сзади. Доктор Вебер и сестра Габриеле остаются где-то далеко в коридоре.

Кабинет 2.12 – это ничем не примечательный кабинет с кушеткой и аппаратом узи. Возле кушетки на столике стоит поднос с медицинскими инструментами, среди которых я замечаю специальный шприц.

Акушерка оставляет нас в кабинете и уходит.

Здесь уже сидит врач, это женщина лет пятидесяти. В голове мелькает: „Значит, это она… она, а не этот противный доктор Вебер остановит сердце моей Гретхен…“ Но женщина – эта женщина – не вызывает у меня неприятных эмоций.

Врач представляется:

–Доброе утро. Меня зовут Маргарете Бергман, я буду сегодня… – но её слова далее уже не слышны – сердце тяжелым молотом начинает биться где-то в ушах – Маргарете! Её тоже зовут Маргарете!

Я глотаю воздух – ещё и ещё… дыхание перехватывает… Она хорошая, но дайте, дайте мне другого врача…

Будто услышав мои мысли, на столе оживает телефон. Доктор Маргарете Бергман вдруг поднимает трубку, слушает, говорит торопливо пару слов и быстро выходит.

–Маш? – Сенька стоит надо мной, – Ты очень бледная. Эта врач ушла, потому что её срочно вызвали к кому-то из пациентов, как я понял. Придет кто-то другой, наверное.

–Как хорошо… – вздыхаю я,– как хорошо, что это сделает не она…

Я лежу на кушетке и стараюсь закрыть глаза поплотнее, чтобы не запомнить обстановку в этом кабинете. В этой камере смертников. Хотя это обычный кабинет…

Сердце моё проваливается в яму, когда через десять минут дверь открывается и входят сразу трое: маленький мужчина с кудрявыми черными волосами и намечающейся лысиной, высокая молодая женщина и еще одна, очень миловидная, в розовом халате, который красиво оттеняет её тёмную кожу.

–Здравствуйте, – говорит мужчина, – Мы здесь, потому что доктор Бергман вынуждена была срочно покинуть вас. Я Антонио Моретти, а это – он указывает на высокую женщину, – моя коллега Саския Эммерих.

Я слабо киваю. Девушка в розовом халате неподвижно стоит у двери.

–Здравствуйте, госпожа Островски, – начинает она и я слышу в её речи английский акцент, – я Эми Бёртон, врач из США, я учусь. Можно ли мне присутствовать?

Волна негодования и тоски поднимается во мне. То есть, эта Эми Бёртон будет наблюдать, как сейчас остановят сердце моей дочери? Конечно, это и неплохо, сначала думаю я – она переймет опыт медиков, которые часто проводят такие операции… но… СТОП! Такие операции… и потом приедет назад, в свою американскую клинику и будет там останавливать сердца американским нерожденным младенцам… потому что наберется опыта – в том числе и на моём случае…

Мне становится очень неприятно от этой мысли и я вежливо прошу:

–Пожалуйста, мисс Бёртон, выйдите. Я не хотела бы, чтобы вы присутствовали при этом. Не со мной. Sorry.

–ОК. I’m very, very sorry, – сочувственно отвечает мне молодая врач, тяжело вздыхает и выходит. Мы остаемся с доктором Моретти и доктором Эммерих. Доктор Моретти спрашивает, не хочу ли я в последний раз проверить ультразвуком наш диагноз и отклонения. Но на этот раз ни я, ни Сеня уже не хотим. Мы слишком измучены. Я вообще хочу, чтобы всё это поскорее закончилось.

Доктор Моретти просит свою коллегу включить аппарат узи. Она прикасается датчиком к моему животу и на экране появляется картинка: очертания ребенка. Совсем небольшого для такого срока ребёнка. Доктор Моретти очень располагает к себе – он вежливый и приятный, сочувственно смотрит на меня:

–Вы можете отвернуться от монитора, если хотите. Я даже советую вам это сделать.

Но я решаю смотреть до самого конца.

–Скажите, господин Моретти, ей будет больно? – спрашивает Сеня, – Я имею в виду, нашей дочке…

–Скорее всего, она ничего не почувствует. Мы не знаем наверняка, но скорее всего это будет безболезненно. Всё произойдет очень быстро, в течение нескольких секунд.

Я благодарна доктору Эммерих за то, что она выполняет свою работу молча, потому что еще одного говорящего в этой комнате я просто не вынесу. Она просто держит датчик. Но вдруг она поворачивается ко мне со словами:

–Сейчас доктор Моретти сделает укол в сердце плода. Я прошу вас поднять руки и положить их у головы. Это делается для того, чтобы вы не трогали даже инстинктивно свой живот. Пожалуйста, поднимите руки и положите их удобно.

Я поднимаю руки к голове; я лежу, будто сдаюсь. Это всё так… неправильно… и поза такая жалкая, что я готова расплакаться от безысходности… Теперь я не могу защититься он этой длинной иглы, которую достает доктор Моретти… Это так неправильно и я в этот момент чувствую себя так беспомощно, что всхлипываю. Но я не плачу больше. Надо быть сильной – даже сейчас.

–Сейчас, – говорит доктор. Он спрашивает свою коллегу, с какой стороны лучше подобраться к сердцу, которе еще пульсирует на экране. Последние удары. Гретхен, кажется, до сих пор спит, она не двигается… Прокол. На узи видно, как игла входит в сердце и быстро – раз-два, две секунды, яд введен – и сердце на мониторе замирает. Похоже, смерть была действительно быстрой и безболезненной, хотя это нельзя сказать наверняка – она не дёрнулась, просто овал сердца перестал пульсировать. Всё.

–Мне очень жаль, – печально говорит доктор Моретти, – простите пожалуйста.

Я только киваю смотрю на Сеню – он спрятал лицо в ладонь – видны только глаза. Взгляд на две тысячи ярдов… или что-то очень близкое. Страшный, отрешенный взгляд.

Шприц извлекают очень аккуратно и мой живот реагирует на это горячей болью. Так бывает, – говорит доктор Эммерих в ответ на мой вопросительный взгляд. – Это схватка.

И вдруг я отчетливо чувствую, что там, в моем теле, больше нет никого живого. Что осталась только я. А Гретхен – ушла. И её ничем не вернуть, плёнку нельзя отмотать назад, нельзя перезапустить этот день с самого начала, нельзя больше пустить эту историю по другим рельсам, нельзя вколоть другой укол и запустить это маленькое сердце на мониторе вновь. Оно встало и будет стоять. Оно теперь всегда будет стоять. Это никак не отменить. Нет такой возможности, нет такой опции…

Датчик узи всё еще там, на животе. Врачи сообщают мне, что сейчас понаблюдают еще пятнадцать минут. Если сердце не будет биться и дальше, значит, меня отпускают из этого кабинета дальше.

Конечно же, сердце не забилось. Не помня себя, я встаю с кушетки и словно тень, за мной плетется Сеня. В коридоре уже ждёт та самая акушерка. Она сочувственно гладит меня по плечу, кивает и говорит, что сейчас меня будут готовить к родам.

Госпожа Херц озабочено спрашивает, какое я хочу обезболивающее. Можно просто самое лёгкое, говорит она, – можно эпидуральную анестезию. Можно оперативным путём. Но я лишь мотаю головой: нет, ничего не надо. Достаточно уже того, что в конце этих родов не будет живого младенца. Я не хочу, – объясняю я ей, – еще больше обманывать свой организм. Это не сиюминутное решение, я обдумала его и взвесила заранее.

–Подумайте еще раз, – настаивает акушерка, – ведь это совершенно другие роды. Вам, возможно, будет очень больно. – Она делает ударение на слове „очень“, но я пропускаю это мимо ушей – в первые два раза мне тоже рассказывали, что будет нестерпимо больно – и оба раза было вполне нормально. Неужели сейчас я не вынесу?

Снова мотаю головой:

–Нет, не надо.

–Хорошо, – говорит она, – сейчас пройдёте в палату вместе с мужем. Это для начала. За вами будет присматривать моя коллега помоложе, я подойду уже ближе к самим родам.

Мы идём в палату и она даёт мне таблетку, от которой у меня должен запуститься процесс рождения.

Палата небольшая, в ней есть кровать и два кресла с розовой обивкой и вообще всё очень уютно. Вдруг я отмечаю, что на стенах нет никаких картин – на их месте – выгоревшие квадраты и прямоугольники. Я глазами показываю на них госпоже Херц – мол, а где всё это? Но она пожимает плечами. Только немного позже до меня дойдёт, что это она сама сняла картины, на которых изображены младенцы и улыбающиеся молодые мамы – чтоб не травмировать меня. Потому что мы находимся в обычной комнате для родов, которых полно в больницах по всей стране.

В комнате есть специальная кровать – она похожа на обыкновенные больничные электрокровати, но шире и в изголовье имеется специальная штанга, которую можно выворачивать туда-сюда, вверх-вниз на схватках. На окне стоят старые весы с декоративными грузиками и рядом с ними – металлическая фигурка аиста без младенца. Вот и правильно, – думаю я, – вот и правильно.

Сеня садится в кресло. Он не знает, что делать, но я кивком головы одобряю то, что он сидит именно там – мне сейчас надо разобраться со своим телом самой. Я ложусь на кровать на бок и подгибаю ноги насколько это возможно. Слёз нет, но меня не покидает ощущение нереальности происходящего. И в какой-то момент мне кажется даже, что рассудок начинает покидать меня. Мне вдруг кажется, что я должна свернуться, как спящая кошка, свить гнездо для котёнка, который никогда не родится живым. Единственное, что я могу теперь – это беззвучно и почти бесслёзно плакать, потому что мне горько и грустно. За окном – послеобеденное августовское небо, немного затянутое облаками. Очень красивый свет. Ветка клёна виднеется за полосками жалюзи и я спрашиваю себя, сколько женщин, рожавших в этой комнате, смотрели на эту ветку и на эти листья? Стук в дверь. Прибегает тощая блондинка с длинными густыми светлыми ресницами – вторая акушерка. Она на бегу представляется именем Франци и интересуется моим самочувствием. Все ОК, – отвечаю я и это, конечно, ложь. Не может быть всё ОК на таких родах. Франци говорит мне еще раз о возможной анестезии.

Мы можем подключить вас к специальному газу, – говорит она, хлопая своими красивыми ресницами (почему я обращаю внимание на такие незначительные мелочи? До сих пор не понимаю.) – тогда вы почти ничего не почувствуете.

Но я не хочу так. Я не готова так. Я не понимаю, как можно просто не почувствовать рождение собственной дочери… И я мотаю головой.

–Вы хотите посмотреть на ребенка после родов? – озабоченно спрашивает девушка и видно, что в её практике бывало уже всякое. – Если не хотите – я могу принести специальный контейнер. Мы положим его вот там, – она неопределенно указывает на место в районе моих ног, – а когда ребенок родится, я положу его туда и мы сразу унесём его на обследование.

–Франци, я хочу не просто увидеть свою дочь, я хочу взять её в руки сразу после родов… я хочу, чтобы это были нормальные роды… понимаете? Контейнер не нужен, спасибо.

На её лице я читаю понимание. Я знаю, что не все могут вынести вид мёртвого ребенка, но на всех – плевать. Сейчас есть только я и мои ощущения.

На часах – 12:27 Потихоньку начинает действовать таблетка, провоцирующая роды – начинает схватывать внизу живота, но пока что это довольно безобидные ощущения. Франци убегает в коридор, где, как я понимаю, должна проконсультироваться с врачём и доложить обстановку.

Сеня, сидя в своём кресле пытается подбадривать меня, но он ужасно растерян и подавлен. Он предлагает что-нибудь почитать мне вслух, чтобы отвлечь.

–Хочешь новости? – спрашивает он, – я буду сразу переводить на русский.

Но слушать новости мне совсем не хочется. Тогда Сенька начинает зачитывать мне на память все стихи, которые он помнит – а помнит он их, надо сказать, немало. Очень жаль, что дочка родится мёртвой и мы никогда не сможем шутить, что во время родов её папа декламировал Бродского и Пастернака… и вообще много таких „очень жаль“ и „никогда не сможем“… в нашей с Гретхен истории…

Так проходит час. Я смотрю на часы, стрелка бегает по кругу и мои глаза тоже пробегают эти круги. Схватки идут регулярно и интервал уменьшается. К тому же становится немного больнее.

–Франци, – обращаюсь я к акушерке, – дело, кажется, пошло.

Она ободряюще треплет меня по плечу и говорит о том, что заглянет через полчасика, а сейчас её вызвали к пациентке.

К пациентке с живым ребёнком, – настойчиво подсовывает мне объяснение моё замутненное сознание. Впрочем, такие мысли нормальны, к сожалению. Я вспоминаю свои предыдущие роды, рождение Мишки – тогда всё прошло настолько быстро и легко, что никто не ожидал – и меньше всего я. И это тоже было летом… – к тебе и твоему ребенку можно уже не спешить – так пусть родится тот, которому ещё нужна помощь.

Я смиряюсь и терплю боль. Я понимаю, что в этот раз никакой награды за мои мучения не будет, в конце не будет маленького тёплого тельца, которое обязательно положат тебе кожа к коже. Не будет поздравлений, не будет ничего того, к чему привыкаешь, когда рождаются живые дети. Интересно, а что будет вообще? Я просто должна довести эту историю до конца.

И я веду свою линию, стискиваю зубы и уже начинаю налегать на ручку-рычаг, когда приходит схватка. Потому что становится больнее. Сенька помогает, как может, на разве по силам ему забрать мою боль? Конечно, конечно нет.

Проходит какое-то бесконечно-долгое количество времени, когда прибегает Франци.

–Я пришла, чтобы остаться с вами, – говорит она. Следом входит госпожа Херц. Они смотрят меня и говорят, что дело и правда идёт, как надо.

В 17:44 рождается Гретхен. Я подхватываю её руками.

Она тёмно-красного цвета, потому что ещё нет под кожей жировой прослойки. Вообще она выглядит идеальной, очень хорошенькая, похожа отдаленно на новорожденного Гришку. У неё довольно короткие ручки и ножки, но это совсем не портит её, ведь она и сама маленькая и такая длина конечностей смотрится более-менее пропорционально… (только намного позже, через два дня после родов, я прочитаю в специальной литературе, что на таком сроке тело должно выглядеть совсем по другому – как тело маленького человека, а эти руки и ноги так и отставали бы в своем развитии и пожизненная привязка к аппарату искусственной вентиляции лёгких – в случае, если наша дочь вообще дожила бы до своего рождения в декабре). Я прижимаю маленькое, почти невесомое тельце к себе и только шепчу на автомате: „Вот и всё, котечка, вот и всё, прости меня, прости…“

Гретхен как-то очень быстро остывает. Я передаю её в руки Сене, он должен успеть подержать её еще хотя бы немного тёплой – это кажется мне важным. Акушерка делает фото для нас – мы не приглашали фотографа – эта затея казалась мне, фотографу по профессии, дурацкой – и теперь мне кажется, что это было зря, ведь мне обязательно захочется ещё не один раз увидеть дочку.

Франци делает отпечатки ручки и ножки, подписывает карточку и обе акушерки оставляют нас одних на целый час.

Но что такое час в сравнении с оставшейся жизнью без неё?

Когда мы остаёмся одни, Сенька не выдерживает – мы обнимаемся и рыдаем, уткнувшись в плечо друг другу. Тело Гретхен лежит между нами на моей груди. Она уже совсем холодная, но мне всё время кажется, что она просто заснула и поэтому мы плачем тихо, почти беззвучно и разговариваем шёпотом.

Постепенно до меня доходит, что она ничего больше не чувствует и я начинаю осторожно рассматривать её – мне хочется всё запомнить… я трогаю её тонкую почти прозрачную кожу, расправляю прижатые ушки, пересчитываю крохотные пальчики на ногах и руках; открываю рот – очень бережно, как если бы она была живой – мне хочется посмотреть на её язык… очень узкая грудная клетка, достаточно большая голова, но она правильной формы, круглая, а не такая, как описано в литературе как один из возможных вариантов её патологии.

Сеня с удивлением, но понимающе следит за моими манипуляциями. Я не знаю, зачем я так подробно рассматриваю её. И в то же время – конечно же, ответ лежит на поверхности…

Франци подходит к нам. Она молча кивает и заворачивает тело Гретхен в чистое желтое полотенце. Сейчас её у нас заберут, как надолго – мне неизвестно.

Госпожа Херц о чем-то говорит с Сенькой. Он отрицательно мотает головой. Я плохо слышу, нахожусь в какой-то прострации. Но мне спокойно. Мы сделали всё, что могли…

Плацента рождается с проблемами и открывается кровотечение. Госпожа Херц зовет врача и сообщает, что мне сейчас предстоит полный наркоз, но у меня нет никаких сил возражать…

Из тёмно-синей глади как будто воды – хотя нельзя наверняка сказать, что это, вдруг проступает круглый предмет. Очень быстро до меня доходит, что это лицо – и это лицо озабочено смотрит на меня. Еще через несколько мгновений я узнаю госпожу Херц.

–Доброе утро, – ласково говорит она.

Я постепенно прихожу в себя. Операцию провели успешно – это вообще нередкое осложнение после родов. Но уже всё нормально.

Акушерки советуют остаться в больнице еще одну ночь и мы принимаем решение последовать их совету. Меня перевозят в палату, где никого нет. Дверь звуконепроницаемая, окна открываются лишь на ширину ладони…

–Они её положили в специальную охлаждающую камеру, – говорит мне Сенька. Акушерка спросила, будем ли мы хоронить…

–Будем? – я заглядываю ему в лицо.

–Будем.

Мы звоним домой, трубку берет София Михайловна. Уже поздний вечер, мальчики легли спать, не дождавшись нашего звонка.

Всё обсудим завтра. Подумаем обо всём завтра. Сейчас я просто невыносимо устала и хочу спать. И чтоб меня никто не трогал. Еще я ужасно голодна, я не ела с самого утра, но что за еда – больничный паёк? В сумке нахожу благоразумно спрятанную пачку орехов и изюма – этого мало, но другого сейчас просто негде взять. Медсестра приносит мне чаю.

–Если что, звоните вот этой кнопкой мне на пост, – ласково говорит она и уносится дальше.

Я грызу орехи с чаем, плачу одними глазами и после всего, накрывшись одеялом с головой, пытаюсь заснуть. Сон на удивление приходит почти сразу.

31 августа 2018 года.

Лучше бы утро не приходило. Вчера так хорошо держалась, даже пыталась шутить – сегодня от той бравады не осталось ровным счетом ничего.

Встала, проверила, могу ли стоять на ногах – вроде могла. Я закрыла на окне жалюзи поплотнее – свет раздражал меня. Решила сходить в душ. Это было необходимо. Не знала, рассчитаю ли я силы и не упаду ли в обморок… впрочем, это уже не важно. А важно то, что сразу же, только открыв глаза, я ощутила такую безграничную пустоту вокруг, такую обиду и злость на всё, что меня окружало, что тихо заплакала. Я не могла плакать сильно. Слёзы откуда-то брались сами, их было много, очень много… На телефоне уже висел десяток сообщений от Сени и Софии Михайловны, но я не могла и не хотела никому отвечать. Пустота стояла смеющимся призраком прямо передо мной. Пустота, которая одновременно – смерть, черная дыра, затянувшая в себя мою дочку. Её нет здесь, здесь нет даже той крошечной приставной кроватки, которые обычно прилагаются в больницах к младенцам, нет растянутого больничного комбинезончика и нет коробки с подгузниками на пеленальном столике… Ничего. Ничего не напоминает о Гретхен. Прежде, чем пойти в душ, уже стоя, я открыла на телефоне её фотографии, сделанные вчера.

Только рассматривая их, я поняла, что ошибки не было. Это не просто милые коротенькие ручки и ножки, узкая грудная клетка и не безобидная легкая непропорциональность тела – вообще безобидного тут нет ровным счетом ничего. Это верные признаки того самого диагноза.

И я вспомнила дневник родителей мальчика из Санкт-Петербурга, который я читала в сети сразу после уточнения нашего диагноза – Никита тоже родился с таким пороком развития и вот уже девять лет мучений, которые принято называть почему-то жизнью. Хотя что это за жизнь? Но там и семья глубоко верующая. И они, так же, как и мы, знали, на что шли – и это обратная сторона нашей истории – её возможная сторона с больницами каждый месяц, с аппаратом искусственной вентиляции легких, с жизнью „вопреки“.

Всё это лишь ненадолго успокаивает меня. Собираюсь с силами и иду в душ. Горячая вода расслабляет, я мою голову, одной рукой держась за поручень. С удивлением щупаю опустевший живот, который еще не до конца ушел, хотя и был небольшим. Молока так и нет пока – и это хорошо. Потому что я хочу закончить эту историю мягко, тело не виновато, что всё сложилось вот так, оно настроено совсем на другой ход событий. Под душем снова приходят слёзы, их неожиданно много и я плачу, плачу навзрыд, как маленькая девочка.

Вытираюсь, одеваюсь в своё чистое взятое из дома. Платье – то, которое я ношу совсем редко, домашнее. Персиковое со звёздами.

Сижу на кровати и тупо смотрю в стену.

Время, замри.

Стучат в дверь. Они всегда стучат, а потом неминуемо заходят. Отменить это нельзя.

Входит медсестра, сегодня новая, на бейджике стоит имя: Линда. Она желает доброго утра, меряет мне давление, удовлетворенно записывает цифры в голубую книжечку.

–Сейчас придёт психолог, – говорит она и, как все они, добавляет, что ей очень жаль. Они здесь все это говорят, их так научили.

Входит и эта психолог – высокая, статная женщина лет пятидесяти с длинной и толстой русой косой, перехваченной на макушке чёрной резинкой. Вообще она напоминает мне Брунхильду из какой-то давно прочтенной саги. Она спрашивает, есть ли у меня желание поговорить о том, что произошло. Но желания у меня нет. Совсем. Я хочу пойти попрощаться с Гретхен.

Брунхильда перекидывается парой слов с акушеркой – шепотом, но так, что мне совсем ничего не слышно.

–Я вас поняла, – говорит она, – но… вы готовы увидеть то, что увидите? Может быть, лучше после беседы? Или… тут она находится снова, – давайте я буду сопровождать вас.

–Спасибо, – отвечаю я и голос мой звучит бесцветно, – я бы не хотела никаких сопровождающих. Максимум – Арсений, мой муж.

К слову, всё это время Сеня стоял за дверью, не желая вмешиваться в наш разговор. Но тут он вошел.

Мы поздоровались (к счастью, он один знал, что не надо говорить это чертово „доброе утро“), он крепко обнял меня. На глазах у этой вышколенной психологини. Впрочем, наплевать, проявлять эмоции можно и важно и если я сейчас прямо здесь разрыдаюсь, к чему я уже близка, то так тому и быть.

–Господин Островски, – заводит свою шарманку акушерка, – ваша жена настаивает на том, чтобы попрощаться с дочерью, не пообщавшись с нашим психологом, – она глазами указывает на неё, – госпожой Шильке.

Впрочем, вскоре вопрос исчерпан, я не хочу видеть госпожу Шильке рядом со мной и Гретхен. Мы идём по длинному коридору, иногда из палат выглядывают усталые или заспанные женщины и девушки в халатах, с плохо расчесанными волосами – недавно родившие и пока не успевшие прийти в себя. Я не завидую им, я прошла через эти первые дни целых два раза – в этом есть и своя прелесть, и свои сложности. Но сейчас лучше бы я была одной из них… Не идти на встречу с мёртвым младенцем, а быть рядом со своим тёплым, живым, пусть кричащим, пусть требующим, но живым!

Мы поднимаемся на лифте на четвёртый этаж и снова петляем коридорами, клиника большая, по пути встречаются медсёстры и медбратья, двое санитаров куда-то везут старика на электрической кровати, а он расспрашивает их надтреснутым голосом о какой-то истории, видимо, недавно произошедшей. Клиника – огромный муравейник…

Наконец, вот кабинет, где для нас положили нашу дочь. Можно сказать, комната прощания. Нет, тоже не так, комната прощания у них внизу, я видела её мельком позавчера. Такой зал с тёмно-синими стенами и витражами-звёздочками. А здесь… предварительное прощание, здесь я ещё смогу взять малышку на руки.

Когда мы с Сеней входим в комнату, слышно, как из двери (в комнате есть ещё одна) выскальзывает врач или медсестра. Нас оставляют одних.

Странная комната. Здесь мне бросается в глаза отчего-то сразу не Гретхен, всё также завернутая в жёлтое больничное полотенце, а фигурка ангела, обнимающего звезду золотого цвета. В Германии дети, которые умерли до рождения или вскоре после него, называются „звёздными“, я где-то об этом слышала. Вот оно что, вот, что это за комната…

Тело Гретхен лежит на детских электронных весах, но они не показывают вес. Я беру её в руки аккуратно, она очень лёгкая, почти невесомая. Сколько она может весить? – думаю я. – Ну, грамм пятьсот, это максимум…

Она очень, очень холодная и от неё бьет в нос специфический больничный запах. Младенцы так не пахнут. Вчера сразу после рождения она пахла тоже по-другому, сладко, как пахнут новорожденные, так пахли и наши мальчики, но это другая история… Маленькое тельце окоченело – то ли от того, что его охлаждали, то ли это просто посмертное окоченение – она не гнётся – как куколка… Я прижимаю кукольную малышку к себе и хожу с ней по комнате. Я пою ей песни на русском и украинском, какие помню и не помню, просто кусками, на автомате. Я рассказываю ей ещё раз о том, что случилось вчера и почему. И почему-то рассказываю ей еще вдобавок историю про того петербуржского мальчика с таким же диагнозом – как будто оправдываясь – потому, что не могла иначе.

Моему животу вдруг становится холодно. Отстранив от себя тельце, я замечаю, что это сочится через полотенце кровь. Мы с Сеней разворачиваем немного, чтобы понять, что происходит. Это капает кровь из пуповины. Сеня начинает тоже плакать, но, по своей всегдашней сдержанности, беззвучно.

–Какая она маленькая, – говорит он, – какая она крошечная…

Он гладит холодную голую спинку, крупную голову…

–Прости нас, Гретхен, – шепчет он ей, – но так лучше. Так, правда, лучше.

Я понимаю, что когда-то надо будет положить её и выйти из этой комнаты. Просто оставить её на столе, снова завернув в полотенце. В следующий раз увидеть лишь на похоронах… Сеня делает снимки, сейчас это неуместно, но завтра я скажу ему за них спасибо. Я тяну время. Минутой раньше, минутой позже – нам придется оставить её здесь. Мы снова плачем, плачем оба, никого не стесняясь.

–Ну, – говорит Сеня маленькому тельцу, – нам надо идти. Мы обязательно увидимся. До свидания!

–До свидания, моя хорошая, – сквозь слёзы шепчу я. И мы, оставив её там, где взяли, выходим. Керамический ангел со звездой смотрит нам вслед.

Какой ужасный, муторный день. Я заставляю себя поесть, но больничная еда пресная, не лезет в горло… а Сеня уже рассказывает о том, что надо подумать насчёт похорон. Но я сейчас совсем ничего не соображаю.

Психолога я всё ещё не хочу видеть, а по результатам осмотра меня отпускают. Мы с Сеней идём в машину и оттуда звоним по видео-связи своим. Я так рада их снова видеть – весёлых, бесящихся и дурачащихся – живых!

Мы едем домой. Оставив здесь часть своего сердца, мы едем назад, в свой город.

Четверг, 13 сентября 2018 года.

Сегодня мы похоронили нашу Гретхен.

Дни до похорон прошли, как в тумане. Я присутствовала при всех приготовлениях, на разговоре в похоронном бюро, в больнице на обследованиях и у женского врача на контроле лишь телесно. Я могу вспомнить события прошедших двух недель только примерно – всё стёрто, всё – один сплошной ком без начала и конца.

Крошечную одежду, которую надели на тельце Гретхен, мы заказали в интернете. Персиковую со звёздами – я отдала на это свое платье, его выслал по почте Сеня, он не перечил мне, он и сам был убит произошедшим.

Нам разрешили украсить маленький белый гроб и мы разрисовали его красками и он вышел таким ярким, будто бы событие у нас было не траурное, а весёлое. Но всё это, все эти странные, необходимые – и не очень – действия вернули меня к жизни, вернули в реальность.

Когда после похорон мы зашли домой, то первое, что попросили Гриша и Миша – это еще раз посмотреть фотографии сестрички.

–Какая она маленькая и странная, – сказал Гриша, – и вся красная, почти чёрная. Мама, – он тронул меня за плечо, – ты плачешь, что ли? Опять плачешь?

Я кивнула. Слёзы снова начали течь, они текли сейчас от любого слова, просто текли.

–Мама, почему ты плачешь? – не унимался Гриша.

–Я по ней соскучилась, – выдавила я из себя, – смотри, как было бы хорошо – Гриша, Миша и Маргарита, Гретхен.

–Я тоже по ней скучаю! Мама, смотри, Миша…

Мишка только что зашел вместе с Софией Михайловной. В руке был надутый гелием небольшой оранжевый шарик.

–Представляешь, – начала рассказывать свекровь, – прямо возле подъезда к нашему Мишке подошла девочка – и молча подарила ему этот шарик! Мишка сиял. А мне почему-то стало слегка не по себе.

Я понимала, что сейчас может показаться всё, что угодно и допускала это.

А потом, вечером, я написала длинное письмо родителям Никиты. Я не знаю, ответят ли они мне и, возможно, я поступила глупо, но я решила, что буду им помогать. Буду каждый месяц переводить небольшую сумму на их счёт. Как только сама вернусь на работу. Мне не положен отпуск, я начну снимать уже на следующей неделе, так будет лучше всего.