Алиса Бастиан
Ночь древних огней

Царапины почти затянулись, но если бы в тот день полиция с какой-то стати попросила его закатать рукава, вопросами они бы вряд ли ограничились.

Керсти удивилась, почему в неожиданно яростную августовскую жару он сидит на пляже даже не в футболке, а в рубашке, но когда их дочь не вернулась из Таллинна на двухчасовом автобусе, как они договорились, и не пришла к ним в условленное место на берегу залива, где они обычно проводили солнечные деньки, Керсти уже было не до рубашки.

Когда Кая не ответила на многочисленные звонки и сообщения, в Керсти зашевелилось беспокойство: обычно дочь не отлипала от телефона и всегда была на связи.

Когда выяснилось, что ни у какой подруги в Таллинне Каи вчера и сегодня не было, тридцатиградусная жара отступила, оставляя Керсти взамен ледяную волну страха.

Когда Каю нашли, в Керсти не осталось даже пустоты.

***

Была последняя суббота августа, и вечером, во время заката, все побережья Эстонии озарятся светом костров – больших и малых. Люди вызовут огонь, чтобы отдать дань традициям, но Юргену больше нечего отдавать. Они зажгут пламя в память о предках, но у Юргена больше нет ни предков, ни потомков, и эта память лишь жжёт его изнутри, никак не превращаясь в пепел. Костры, факелы и свечи на пляже, на береговой линии у залива, где нашли Каю, не смогут вернуть ни её, ни Керсти, утонувшую вместе с Каей в чёрных пучинах горя и скорби.

Юрген не хотел идти на пляж. Традиции традициями, а горечь потери ещё слишком свежа. Видеть всех этих привычных людей вокруг и не видеть среди них Каю – сущая пытка. Никто их не осудит, если они не придут, – и не подумают, с такой-то трагедией. Но вопреки опасениям Юргена, горожане не лезли с соболезнованиями, а наоборот, держались от них слегка поодаль. Они хотели веселиться, шумно общаться, фотографироваться на фоне костра, но с присутствием Юргена и Керсти всё это казалось им немножко неправильным. Какое-то время неловкость сковывала даже искры праздничного огня. Юрген не хотел идти на пляж, но Керсти настояла.

В память о Кае.

Он чувствовал вину. То, что он сделал, – ужасно, но у него не было выбора.

Его не спрашивали про царапины, но спрашивали, где он провёл ночь, когда было совершено преступление. Юрген был дома, спал, и Керсти это подтвердила. А где ещё ему быть посреди ночи?

Но это было враньём.

В ночь убийства Каи он совсем не спал. Домой вернулся только под утро и долго стоял под душем. Не хотел из него выходить. Никогда. Вода была горячей, но его всё равно трясло. Скорее всего, он простудился. Юрген вышел из душа, заварил огромную чашку кофе и дрожащими руками плеснул в неё выдыхающегося коньяка из початой бутылки.

Ты тоже скоро выдохнешься, если немедленно не сделаешь то, что нужно, – клацали, как печатная машинка, его зубы. – Ищи.

Осторожно, чтобы не разбудить жену, он принялся рыться в столе Каи. Комната была очень большая, но одна, и им троим приходилось делить пространство, что действовало на нервы всем, но больше всего – Кае.

– Что ты ищешь? – спросила вдруг Керсти.

– Да это… скидочную карту куда-то дел, – промямлил Юрген, похолодев от ужаса. Он был уверен, что Керсти ещё спит.

– Они все на полке в коридоре, – вяло ответила Керсти и повернулась на другой бок. Снотворное утянуло её обратно в вязкое беспамятство.

Юрген остался стоять, обливаясь потом, не в силах продолжить поиски. Когда Керсти захрапела, оцепенение спало. Через пару минут он обнаружил потайное дно в одном из ящиков.

Вскоре всё было кончено.

Вечер на побережье Локсы умиротворял спокойной и величественной красотой. Кая любила свой небольшой городок, особенно его пляжи, и умерла, смотря на родной залив. Заходящее солнце окрасило небо в тёмно-оранжевый, ветер стих, и пламя огромного костра в центре пляжа взвилось вверх, вступая в полноправное владение ночью. Оторвать взгляд от почти трёхметрового огня было невозможно. Никто не заметил, что Юрген смотрит в другую сторону, на сосны. Торжественно-печальная мистическая атмосфера причиняла ему почти физическую боль. Хуже были только слова и взгляды, осыпавшие его и Керсти в последние дни. Терпеть их было невыносимо.

Керсти сняла с поминальной свечи-лампады металлическую крышку, и Юрген поднёс к фитилю горящую спичку. Вечер был безветренным, свеча зажглась почти моментально, не давая рукам Юргена трястись на обозрение всей округи. Жена накрыла прозрачный сосуд крышкой и осталась стоять, не в силах пошевелиться. Стекло было жёлтым – любимый цвет Каи, – и казалось, что в руках Керсти не свеча в память о погибшей дочери, а какой-то волшебный светильник, озаряющий пляж сказочным ярко-жёлтым светом.

Возможно, даже слишком ярким.

Керсти оставила свечу на краю берега, на влажном песке, и жёлтого стекла время от времени касалась тёмная вода. И так было правильно. Последним Каю живой видели лишь этот песок и залив. И тот, кто её утопил. Керсти уже знала, что дочь задушили верёвкой и бросили в волны уже мёртвой. В лёгких не было воды. Но ей было невыносимо представлять, как труп Каи швыряют в залив, даже не удосужившись спрятать, словно мусор на свалку. Ей было проще думать, что Кая умерла под водой, отчаянно сопротивляясь своему убийце. Проще – непостижимо неверное слово, но Керсти знала, что будет представлять смерть дочери до конца своей жизни – не сможет не представлять. И ей хотелось видеть её ещё живой, а не навсегда застывшей под чьими-то руками, затягивающими верёвку.

Вся береговая линия была уставлена свечами, в основном красными, из «Гросси», и жёлтая свеча Керсти выделялась на их фоне. Несколько огоньков спокойно покачивалось на мелких волнах залива, но далеко не отплывало. Огни зажигаются и в память о тех, кто навсегда остался в море. Но к Кае это не относится. Не относится даже к её душе, если она у неё была, в чём Юрген иногда сомневался. Кая осталась не в море и даже не в морге. Не останется она и в земле. Она навсегда привязана к сосне прямо позади Керсти, но никто и никогда этого не узнает. Так решил Юрген, и так будет правильно.

Керсти, сидевшая у воды на коленях, не обращая внимания на холодный мокрый песок, что-то едва слышно бормотала, не отрывая взгляда от гигантского костра, касаясь жёлтой свечи-лампады. Юрген наклонился, чтобы лучше расслышать, и когда бормотание сложилось в слова, вздрогнул.

Древние духи, прошу, накажите её убийцу.

Священный огонь, прошу, отомсти за неё.

Ушедшие предки, прошу, свершите справедливость.

Юрген выпрямился и положил руку жене на плечо. Та не обратила на это никакого внимания.

Если бы ты только знала, Керсти.

Он отнёс Каю так далеко, как только смог. Она могла выплыть где угодно – но предпочла вернуться домой, и Юрген не мог её винить. Даже несмотря на то, что она не его дочь. Он всё равно будет её любить. После смерти – раз не смог достаточно любить при жизни.

Недалеко от костра Юрген увидел соседку снизу – весьма бойкую старушенцию в очках и сером платье, с красным туристическим конвертом-кошельком на шее. В нём лежал небольшой ключ. Очевидно, в платье не было карманов. Юрген не мог оторвать взгляда от этого конверта.

Точно такого же, как тот самый.

***

Тем вечером, когда он последний раз видел Каю живой, Юрген пошёл в «Консум» за хлебом и молоком. Выйдя с покупками, увидел, как на автовокзал, размером соответствующий самому городку (скамейка, крыша, знак автобусной остановки и банкомат), подрулил автобус в Таллинн. Внезапно хрупкая фигурка, стоявшая в конце очереди на автобус, развернулась и пошла прочь.

Кая.

Юрген нахмурился: она же хотела ехать к подруге? Кая пошла не домой, а на пляж. Он тихонько проследил за ней, держась на расстоянии. Кая сидела на берегу и плакала. Юргену хотелось её утешить, но он знал, что это не в его силах. Завибрировал телефон: Керсти интересовалась, куда он запропастился. Юрген понёс продукты домой.

Кая так и не вернулась. Керсти, как обычно, приняла снотворное, уверенная, что дочь в Таллинне у подруги. Перед выходом они в очередной раз поссорились, так что сообщений и звонков от дочери она не ждала. Ничего, завтра всё будет нормально.

Как и каждый раз.

Юрген написал Кае пару сообщений, но они даже не были доставлены. Ему стало не по себе. Надо было утешить Каю, отвести её домой. Или посадить на другой автобус. Хотя нет, тот автобус в расписании стоял последним – Керсти весь день упрямилась и не хотела отпускать дочь к подруге, вызывая у неё истерику, так что они дотянули до самого вечера. Когда жена заснула, Юрген оделся и пошёл на пляж с дурным предчувствием. Каи нигде не было, и ему немного полегчало. Он даже не знал, что именно боялся обнаружить, водя смартфонным фонариком по пляжу. Но когда повернулся спиной к тёмным волнам, узнал.

Кая висела на толстой сосновой ветке прямо напротив него. Юрген бросился к сосне и начал трясти безжизненное тело, обливаясь слезами, потом вынул девушку из петли и аккуратно положил на песок, усыпанный сосновыми иголками.

Нет.

Когда его кеды лизнул чёрный залив, Юрген открыл глаза. Кая всё ещё висела в петле, а он просто не мог пошевелиться. Не мог сделать то, что хотел. Просто стоял и смотрел, зная, что увиденное никогда не сотрётся из его памяти. Рука с фонариком опустилась, высвечивая мокрый хлюпающий песок под ногами. Юргену хотелось, чтобы его засосало в песчаную трясину. Чтобы ему больше не нужно было смотреть. Подходить. Прикасаться.

Но ему пришлось.

Туристический непромокаемый конверт со шнурком. Красным шнурком, висящим у Каи на шее.

Конверт из водонепроницаемого материала, с прозрачным окошком, защищающим от дождя. С окошком, через которое виднелась предсмертная записка.

Это решило всё.

С верёвкой он провозился довольно долго. В полутьме, в иголках, с телом, так и норовящим повернуться и дотронуться до него, Юрген потратил больше сил, чем мог предположить. Он не знал, откуда у Каи взялась верёвка. Вполне возможно, поразмыслив о своей жизни на пляже, она пошла в хозяйственный магазин и купила её в порыве чувств. Не будь идиотом, сказал он сам себе, изо всех сил стараясь отвлечься от обжигающего холода тела Каи. Магазин давно закрыт. Значит, она купила её заранее. Но брать её с собой в Таллинн к подруге? Наверное, припрятала верёвку в лесу на всякий случай, зная, что когда-нибудь она может пригодиться. Как бы горько это ни звучало, запасной выход у Каи был придуман давно.

У неё не было других родственников или друзей, кому она могла бы довериться. Звонить в опеку она тоже не хотела – боялась, что об этом узнает мать и что всё может стать только хуже. Кае оставалось только терпение и ожидание. Но всему терпению есть предел. В какой-то момент душа Каи просто сломалась, порвалась как нитка.

Это метод воспитания, говорила ему Керсти всякий раз, когда он пытался что-то предпринять. Остановить побои. Вернуть Кае отобранную одежду. Передать ей немного денег. Включить свет в кладовке. Оставить там яблоко для следующего раза. Все трое знали, что следующий раз будет. Керсти вываливала дочери на голову недоеденный картофельный салат с луком, который организм Каи просто отказывался принимать, но мать считала, что это просто избалованность. Избивала её мокрым зонтом, твёрдо уверенная в том, что зонты нужны исключительно для защиты от солнца, а не для того, чтобы глупые девчонки портили их под дождём. Неделями не разговаривала с ней, полностью игнорируя её и сводя этим с ума, а потом вдруг снова вела себя так, словно ничего не было. Раскачивала Каю не на эмоциональных качелях – на аттракционе, бешено вращающемся вокруг своей оси то в одну, то в другую сторону, не способном замедлиться, горящем красными сигнальными огнями – остановись, хватит, – но Керсти не могла остановить его, потому что не могла остановиться сама. Для неё всё это было в порядке вещей. Кая ждала совершеннолетия, чтобы навсегда перечеркнуть свою старую жизнь и начать новую, но вместо этого вычеркнула себя из жизни на три года раньше.

Это его вина. Он соглашался. Метод воспитания. Вырастет сильной и послушной. Матери виднее. Кая ненавидела его бесхребетность. И ту слепую любовь, что он испытывал к Керсти. Но всё равно пыталась его образумить, привлечь на свою сторону в качестве союзника. Бесполезно. Юрген говорил себе, что сохраняет нейтралитет, но знал, что всегда поддержит Керсти, что бы она ни сделала. Эта женщина напрочь затуманила его мозг.

Но Каю нельзя было так оставлять. Самоубийство вызвало бы слишком много вопросов, прежде всего – к родителям. Юрген не был уверен, что Керсти это выдержит. Она любила дочь, пусть и по-своему. Для неё это ужасная утрата. Но также Юрген знал, что Керсти считала своё поведение и обращение с Каей совершенно нормальным. Она просто не поймёт. Ни того, почему Кая так поступила. Ни вопросов, которые насторожили бы любого.

Кая была почти точной копией Керсти. Длинные светлые волосы, слегка вздёрнутый нос с россыпью веснушек, серые глаза. Свои Кая уже никогда не откроет. Пока Юрген в полнейшей апатии снимал Каю с сосны, он весь исцарапался иголками. Нехорошо, отметил он. Завтра придется надеть рубашку.

Он обыскал розовый рюкзак Каи, валяющийся рядом, но ничего подозрительного не нашёл. Не придумав, куда его деть, решил набросать в него камней и утопить в маленьком лесном пруду. Код блокировки её смартфона, выпавшего из заднего кармана джинсов, знала Керсти (постоянный контроль убережёт её от несчастья), но не Юрген, и потому он сначала разбил его об валун на мелкие кусочки (кто знает, что там могло обнаружиться), а потом уже положил в рюкзак. Пепел сожжённой записки развеял над пляжем. Верёвку выкинул в переполненный мусорный контейнер, закопав её поглубже. Мусор вывезут через несколько часов. Красный конверт на шнурке он вымыл в заливе и взял с собой. Он придёт домой, найдёт то, что нужно, и ляжет спать, а проснувшись, пойдёт с Керсти на пляж дожидаться Каи. Но каждый день он будет видеть его и вспоминать о том, что произошло. О том, что сделала Кая, и что сделал он. Каждый божий день он будет об этом помнить и мучиться сделанным выбором.

Потому что он не чудовище.

Но и Керсти не была чудовищем. Она не заслуживала того, чего хотела для неё Кая. Юрген не мог этого принять. Записка, защищённая конвертом от дождя и ветра, навсегда отпечаталась на сетчатке его глаз. Красивый разборчивый почерк Каи на плотной кремовой бумаге из блокнота, который позже он уничтожит.

Моя мать Керсти Каллайнен довела меня до самоубийства. Всю жизнь она издевалась надо мной и не оставила мне иного выхода. Пожалуйста, найдите и прочитайте мой дневник и предайте всё огласке. Моя мать должна сидеть в тюрьме, потому что она – убийца.

Дневник Юрген не читал. Не смог бы, даже если бы хотел, но он и не хотел. Достаточно того, что он осквернил тело Каи. Достаточно того, что он видел. Того, что он предал её и не смог защитить. Юрген понятия не имел, что происходило между Керсти и Каей, пока он был на работе, но нередко приезжал в дом, наэлектризованный ненавистью и страхом, — и старался это игнорировать. Так что и теперь ни к чему ему знать все подробности и переживания мёртвой девочки. У него ещё есть живая Керсти. Юрген не глядя вырвал все страницы и сунул под воду. Часть отправил в унитаз и смыл, часть изорвал на мокрые клочки и кинул на дно мусорной корзины, прикрыв картофельными очистками. Твёрдый переплёт блокнота он спрятал в кладовке, намереваясь избавиться от него позже. Потом вымыл руки, лёг к Керсти в кровать и лежал, пока жена не проснулась, смотрел в потолок и видел только огромную сосну.

Сосну и висящую на ней Каю.

***

Накажите. Отомстите. Убийца, — продолжала бормотать Керсти.

Огонь в жёлтой свече Каи резко погас, словно на него с силой дунули. Однако на пляже не было и намёка на ветер. Остальные свечи горели ровно, даже вода хранила спокойствие. Юрген поёжился.

Да, да, да, зашептала Керсти, расценив это как ответ духов.

Костёр в центре пляжа оглушительно затрещал, заставив окруживших его жителей с испугом отпрянуть. Юрген повернул к нему голову, и это стало его последней ошибкой.

Убей. Убей. Убей.

Гигантское пламя отражалось в карих глазах Юргена, шептало в уши, кололо пальцы, жгло сердце. Юргена больше не было.

Наказание. Месть. Справедливость.

Жёлтое стекло свечи треснуло. Юрген наклонился и отломал самый крупный осколок. Сжал в ладони. Огонь охватил весь пляж, всё сознание Юргена, всё его тело. Выход был только один. Сделать то, что требуется.

То, чего хотела Керсти.

Она даже не успела удивиться: вскрикнув скорее от неожиданности, чем от боли, Керсти с перерезанным горлом повалилась ничком, лицом в воду. Тёмный залив Хара обагрился свежей горячей кровью. Юрген почувствовал, как по лицу текут слёзы; кто-то кричал, возможно, он сам. Огонь отступил, пляж выглядел нетронутым, словно ему всё это привиделось. Но Керсти по-прежнему лежала в воде.

Правильно, правильно, правильно.

Шёпот проникал даже в его кости, горящие от ужаса. Юрген знал, что ещё не закончил.

Он сделал это ради Керсти. Только ради неё одной он вынул ту, которую любил почти как дочь, из петли, куда она её загнала. Только ради неё он бесконечно шёл по колено в воде с мёртвым телом на руках. Только чтобы Керсти ничего не узнала. И никто не узнал. Не смог бы её обвинить. Никто. Ни соседка, ни водитель автобуса, ни кассир. Ни сама Керсти. С убийством она бы рано или поздно сжилась. Со злом извне. Но не с собой.

Как бы ни любил он Каю, его сердце, мысли, вера – вся его жизнь принадлежала Керсти. И вот он убил её собственными руками. Перерезал глотку, словно скоту на ферме. Юрген посмотрел на окровавленный осколок свечи в руке – жёлтое стекло стало красным, как и все остальные свечи на пляже. Задумался на секунду, поднёс руку к горлу. Крики разносились над заливом, к нему бежали люди. Юрген разжал руку, и стекло упало в песок, смешанный с пеплом, разлетающимся от костра. В Ночь древних огней не может быть другого выбора. Сердце, мысли и вера должны истлеть, корчась в страданиях за то, что он сделал. Юрген отпрянул от чьих-то рук и бросился к костру.

Пляж ошеломлённо выдохнул, когда пламя взвилось, взвизгнуло и навсегда забрало свою дань.

Ветра не было, но одна сосна одобрительно качнулась.