# Валя-Виталя

Арина Барда

Она создавала уют и пекла пирожки, он мастерил мебель и возил ее на дачу. Они любили друг друга и своего сына, заботились о домашнем очаге. Но однажды что-то пошло не так. Очаг превратился в кучку пепла.

Валя-Виталя


Попутчики в поезде, казалось бы, какая мелочь. От Москвы до Севастополя чуть больше суток пути – в восьмидесятые годы прошлого века, когда началась эта история, ходил прямой поезд. Так не все ли равно, с кем ехать, лишь бы не попались пьяницы. Однако, волоча по узкому коридору третьего купейного вагона разбухшую сумку на колесиках, я волновалась. Все-таки, дальнее путешествие – это целый этап жизни, пусть короткий, но яркий и запоминающийся. А четыре квадратных метра купе – слишком маленькое пространство для того, чтобы соседствовать с кем попало. Так кто же они – наши будущие соседи?

Передо мной с готовым лопнуть потертым темно-коричневым чемоданом семенила мама, внимательно вглядываясь в таблички с нумерацией мест, перед мамой ковылял пожилой дядька с пухлой сумкой-тележкой. Перед дядькой шли еще люди, отягощенные дорожным скарбом. По мере продвижения то один, то другой путешественник покидал процессию и нырял в свою конурку согласно купленному билету.

Вдруг движение остановилось из-за возникшего у одной из дверей затора. Некое существо неопределенного пола, пыхтя и вполголоса матерясь, безуспешно пыталось просунуть в узкий проем толстенный баул – всю Москву, наверное, скупил, прозвучала язвительная реплика из массовки. Ага, раз «скупил», значит это мужчина, подумала я и в ту же секунду ощутила, как сзади мне в ноги нетерпеливо уперся жестким боком чемодан. Его хозяйка – пузатая краснолицая тетка, злобно пыхтела. Заметив, что я оглянулась, она сузила глаза и ткнула в меня чемоданом еще раз.

Я отвернулась от тетки – ничего не поделаешь, ведь я еще ребенок и не могу делать замечания взрослым, тем более такого свирепого вида.

– Мужчина, давайте быстрее там, людям мешаете пройти! – гаркнула тетка поверх моей головы.

«Только бы она не оказалась нашей соседкой!» – мысленно помолилась я железнодорожным богам.

Теткин окрик помог – тормозившее всех существо поднатужилось и затолкало баул в норку, юркнув следом. Когда движение возобновилось и мы, наконец, добрались до нашего купе, которое оказалось в самом конце вагона, я по-жирафьи вытянула шею, из-за спины мамы пытаясь заглянуть внутрь. И натолкнулась на такие же любопытные и напряженные взгляды. Ура! Лучше не придумаешь! На нижней полке справа сидели, уставившись на дверь в тревожном ожидании, женщина с мальчиком-подростком.

Облегчение и радость, испытанные в унисон четырьмя людьми, были первым мощным аккордом, положившим начало длинной симфонии многолетней дружбы.

Женщину звали Валя, ее сына – Сережа. Зачем-то они назвали и свою фамилию – Фирсовы. Наши с Сережей мамы оказались почти ровесницами, обеим около сорока, однако Сережа – на несколько лет старше меня – он перешел в девятый класс, а я только в пятый.

Фирсовы были на редкость симпатичными – Валя невысокого роста, с простым широкоскулым лицом, обрамленным светлыми кудряшками, открытая и застенчивая одновременно. От нее веяло добротой и домашним уютом. Сережа – тоже невысокий, худенький, темноволосый, был по-мужски сдержанным, но в то же время очень доброжелательным.

Наши мамы в первые же минуты, еще поезд тронуться не успел, нашли общий язык – было впечатление, что старые школьные подруги встретились после долгой разлуки и спешат рассказать друг другу все, что произошло с ними за этот период. Атмосфера в купе установилась легкая и светлая. Я по-детски кокетничала с Сережей, он добродушно мне подыгрывал. Всем было хорошо и спокойно.

Так же как и мы, Валя с Сережей ехали в гости к родственникам. Во времена развитого социализма с путевками на море в летний сезон была напряженка, поэтому наши семьи использовали популярную в СССР и недорогую схему – зимой мы принимали родственников-провинциалов в Москве, которые приезжали за покупками, а летом менялись ролями и наведывались на отдых к ним.

Сутки в поезде пролетели как один миг. На следующее утро мы расставались с Фирсовыми как с близкими друзьями – с сожалением и искренним взаимным желанием непременно увидеться вновь. У наших родственников телефона не было, а у родственников Вали и Сережи – был, и мама засунула в карман кофты клочок бумаги с заветными цифрами. Решили созвониться сразу, как устроимся, и вместе отправиться на пляж.

Нас встречал мамин двоюродный брат. Такси брать не стали в целях экономии – дядька радостно сообщил, что от вокзала до его дома ходит прямой автобус. Жаль только, забыл добавить, что ходит этот автобус очень редко, а потом еще нужно выдержать сорок минут пути. После получасового ожидания нам удалось втиснуться в тарахтящую и пускающую клубы дыма пузатую колымагу.

Мы попали как раз в час пик – народ ехал на работу, и давка была неимоверной – казалось, пассажиры ужались и спрессовались до предела, но на каждой остановке к нескольким десяткам потных тел с боями добавлялось еще пять-шесть. Плюс – нещадно палящее через пыльные стекла июльское солнце, раскаляющее воздух внутри автобуса до температуры сауны.

В автобусе то там, то здесь возникала привычная ленивая перебранка – все мешали всем. А тут еще отдыхающие с чемоданами. Местные недовольно косились на нас, как, наверное, москвичи косятся на путающихся под ногами гостей столицы.

Наконец – свобода. Мы вывалились из жаркого чрева автобуса раскрасневшиеся, помятые и горящие от нетерпения окунуться как можно скорее в прохладную морскую воду. Однако на пути к исполнению заветного желания стоял ритуал встречи с дядиной семьей, которая ждала нас в двухэтажном частном домике, притулившемся у склона горы в тени абрикосовых деревьев. После приветствий и вручения подарков – чаепитие с неторопливыми разговорами на темы «ну как там у вас в Москве», «а вот у нас в Севастополе» и обсуждением последних новостей.

Я дергала маму за рукав и чуть не плакала – так хотелось скорее на пляж. Мама тоже явно устала и тяготилась необходимостью вести светскую беседу, но из вежливости не решалась первой свернуть общение. Через два часа все насытились – и пищей, и новостями. Хозяевам нужно было возвращаться к повседневным делам, и нас наконец-то предоставили самим себе, объяснив, как удобнее добраться до моря.

Я бегом рванула по лестнице на второй этаж – в отведенную нам маленькую побеленную комнатку, которую нам показали до завтрака. Мама поспешила за мной. Однако когда мы стали торопливо разбирать вещи, бумажки с телефоном Фирсовых как ни искали, нигде не обнаружили. Наверное, мама обронила ее по дороге.

Где же мы теперь отыщем Валю с Сережей? Севастополь – большой город, километры пляжа, тысячи отдыхающих. Как же нам будет одиноко в этой толпе без наших новых друзей! А им без нас. А вдруг наши бывшие попутчики подумают, что мы их обманули и на самом деле совсем не хотим с ними дружить, а телефон взяли из вежливости? Мы обе с трудом сдерживали слезы.

– Как же мы не догадались обменяться еще и адресами! Тогда Валя с Сережей могли бы к нам приехать! Или мы бы к ним поехали! – воскликнула мама.

Мы перерыли все вещи еще раз, но записку с телефоном так и не нашли. Делать было нечего. Мы переоделись, достали купальные принадлежности (при этом выяснилось, что красный надувной матрас, купленный специально для этой поездки, мы забыли в Москве) и уныло потащились на пляж, который оказался совсем не близко – пять остановок на автобусе. Надо же! Когда я мечтала о море, то представляла, что до него будет совсем рядом – дорогу перейти – и вот оно. Настроение испортилось окончательно – путешествие, начавшееся так здорово и многообещающе, вдруг превратилось в череду разочарований, неудобств, непредвиденных задержек и потерь.

От пляжа ничего хорошего я уже не ждала – после такого-то утра – и мои ожидания оправдались. Подойдя к широкой полосе горячего желтого песка, за которым игриво поблескивало море, мы с мамой растерянно остановились – вокруг повсюду лежат, сидят, бегают, прыгают полуголые люди. Ни пятачка свободного. Немногим счастливцам удалось урвать облезлые деревянные лежаки – наверное, занимали с рассветом, а теперь боятся от них отойти – купаются по очереди, оставляя на дежурстве кого-то из своих. Большинство расположилось на разнообразных ковриках, полотенцах, да и прямо на песке.

В море та же кишащая масса – разноцветные купальники, мячи, круги, матрасы хаотично перемещаются туда-сюда, баламутя воду. И всё это сопровождается криками-визгами детей и взрослых.

Ой-ой. Вот попали. Но делать нечего, мы с мамой стали опасливо пробираться между распростертых тел, озираясь по сторонам и пытаясь найти незанятый кусочек пляжа, чтобы на нем пусть даже не лечь, а хотя бы разложить вещи. Мама щурится от яркого солнца. Мне проще – я надвинула на глаза бело-розовую панаму, которая отбрасывает тень на лицо и создает ощущение уюта и защищенности от окружающего недружелюбного мира.

Десять шагов, двадцать, пятьдесят… Жарко, по спине бегут капельки пота, в сандалии забивается горячий песок. Я продолжаю идти, оглядываясь по сторонам, и внезапно натыкаюсь плечом на что-то мягкое и круглое – оказалось, что это живот пыхтящего дядьки, который бережно несет полную кружку пива к своему коврику. Дядька отчаянно старается не расплескать драгоценную жидкость. Но несколько капель и кусок пены все-таки перекатываются через бортик кружки и как в замедленном кино сползают по стеклу вниз, посверкивая в лучах солнца. Дядька смотрит на меня с немым укором и глубоко вздыхает, в глазах ясно читается мысль – надоела эта мелюзга бестолковая.

– Извините, мужчина, – говорит ему мама с вымученной улыбкой, потом резким голосом бросает мне, – Смотри, куда идешь, а не ворон считай. И пошевеливайся…

Ну вот, началось. У мамы было странное качество – когда у нее что-то не ладилось, или она неважно себя чувствовала, или просто было плохое настроение, она начинала срываться на меня, как будто я – источник всех ее неприятностей. Даже если я вела себя тише воды ниже травы – это не спасало. Мама распаляла и накручивала себя все больше и больше. Любые мои слова, попытки оправдаться или утешить маму были не просто бесполезны, они вызывали новый виток недовольства и обидных реплик с ее стороны.

От конкретной проблемы мама быстро переходила на личности, точнее – на мою личность, полную изъянов, как уличная собака – блох. Когда она исчерпывала тему моих сегодняшних недостатков, которые перечисляла подробно и с удовольствием, она начинала вспоминать мои прошлые прегрешения, смакуя подробности и добавляя новые, еще более ужасающие. Когда и эта тема исчерпывались, мама переходила к моим будущим безобразным проступкам. Меня такие разборы полетов очень обижали, особенно в отношении будущего – ну почему она решила, что я обязательно совершу все те нехорошие вещи, в которых она меня заранее обвиняет. И вообще, почему я должна испытывать вину за то, чего еще не сделала, не говоря о том, что в уже совершенных грехах половины описанного мамой не было, как не было тех мыслей и желаний, которые она мне уверенно приписывала и за них отчитывала!

Мама всегда красной нитью проводила мысль, что у нее тяжелая многотрудная жизнь, полная лишений и жертв во благо семьи, а близкие, особенно родная дочь, не говоря уж о муже, нечуткие и неблагодарные бездельники, не способные оценить принесенные жертвы, проявить хоть капельку внимания, заботы и ударить палец о палец, чтобы хоть чем-то ей помочь. Этот «палец о палец» был особенно мил маме, и она вспоминала о нем при каждой выволочке. Она обожала крылатые выражения и частенько в периоды злобствования заявляла, что мне все «как об стенку горох», «хоть кол на голове теши», и вообще «что в лоб, что по лбу», потому что «а Васька слушает да ест».

Приступы недовольства случались у мамы регулярно пару раз в месяц, и на основании предыдущего опыта я знала – единственное, что мне остается в данной ситуации – это молча терпеть, пока мама не отойдет, слив на меня весь накопившийся негатив. А отойдет она, скорее всего, не раньше чем через три-четыре часа, если, конечно, ее не расстроит что-нибудь еще – тогда пиши пропало. Бывало, что подобное состояние затягивалось у мамы на несколько дней и после острой фазы, когда мама непрерывно костерила меня, сменялось фазой молчаливого укора – мама со мной переставала разговаривать, игнорировала меня, всем своим видом демонстрируя глубокое разочарование в жизни вообще и во мне в частности.

Поначалу мама пробовала сыграть в подобную игру с папой – но не получилось. Папа обычно ехидно говорил что-то вроде «так-так, я опять в чем-то провинился, узнать бы еще, в чем именно» или «конечно, тебе памятник поставят за твои подвиги» и удалялся в свою комнату. Мама преследовала его и там, продолжая отчитывать, но потом папа поставил задвижку на дверь изнутри и как только видел, что тучи сгущаются, наливал кипяток в термос, запасался бутербродами и резво ретировался к себе, только задвижка щелкала. Или, если был подходящий сезон и хорошая погода, собирал сумку, хватал велосипед и отправлялся на весь день в ближайший лесопарк. Мне же деваться было некуда – в нашей трехкомнатной квартире отдельная комната была и у меня, но она не запиралась, мама настигала меня там и устраивала словесную головомойку.

Тем более, никуда не скрыться сейчас, на людном пляже Севастополя. Я опасливо скашиваю глаза на маму – ну точно, лицо напряженное, губы поджаты. Вот-вот начнется занудное бурчание. В желудке возникает сосущая пустота. Ну почему мне только десять лет и я не могу повернуться к маме, гордо расправив плечи, вытянуть руки в ее сторону и несколько раз стукнуть указательными пальцами друг о друга перед ее лицом! На тебе, хочешь, чтобы я палец о палец ударила – вот, смотри, пожалуйста, как у меня хорошо это получается. Теперь ты довольна? А потом повернуться и уйти от нее навсегда – раз я такая нехорошая и отравляю ей жизнь, пусть живет без меня.

Слезы наворачиваются у меня на глазах, ведь на самом деле уйти мне некуда и даже устроить акт неповиновения я не могу, тогда мама заведется еще больше и будет прессовать меня с утроенной энергией и гораздо дольше. А потом еще и вспоминать много лет подряд страшную обиду, которую я ей нанесла, хотя это уже погоды не сделает, учитывая наличие нескольких десятков других страшных обид.

Вдруг чья-то рука, мелькнув у меня перед глазами, ловко надвигает бело-розовую панаму мне на нос. Что за глупые шутки!

– Ой, это вы! – с удивлением слышу радостный мамин голос.

Кто это еще? И почему мама радуется? Я сдергиваю панаму и вижу перед собой Валю с Сережей. Они уже искупались в море, тела усыпаны переливающимися на солнце капельками воды, влажные ноги облеплены песком. Оба широко улыбаются.

– Как хорошо, что вы нас нашли! – с восторгом восклицает мама.

– Это Сережа вас увидел! – довольно поясняет Валя, – Мы ждали-ждали когда вы позвоните, а потом сообразили, что дали вам не тот телефон, старый. Наша родня ведь недавно переехала. Мы – бегом сюда. Вещи положили и давай пляж прочесывать. А то еще подумаете, что мы вам специально номер наврали, обидитесь.

Мы с мамой переглядываемся, глазами договорившись хранить тайну о потерянной бумажке. Мамина хандра исчезает, словно ее и не было, мне тоже становится легко и весело. Как будто ушли тучи, засияло солнце, а мир стал дружелюбнее и добрее. Жизнь налаживается.

– Пойдемте, мы для вас местечко заняли, – зовет нас Валя за собой. Пока мы идем к их вещам, я думаю о том, что эта мягкая и добрая, излучающая тепло женщина наверняка никогда не обвиняет своего сына в несуществующих грехах, не говорит ему про «об стенку горох» и «палец о палец», не устраивает бойкотов. Мне тоже хочется такую маму.

С тех пор мы встречались каждый день – днем ходили на море, вечером гуляли по городу. Мамы щебетали, не переставая, Сережа галантно меня развлекал, не подавая вида, что с малявкой ему скучно. Он был единственным мужчиной в нашей компании и по-мужски опекал всех троих, заботился – одной воды купить, другой – мороженого, третей сумку понести. Занимал для нас самый удобный столик в уличных кафе, на базаре находил самые красивые и недорогие фрукты. В нем удивительно сочетались мягкость и мужественность.

Валя бесконечно гордилась сыном. Она сама из простой семьи, рано начала работать, одновременно училась в техникуме. Без высшего образования был и ее муж Виталий, который, как и мой отец, остался в Москве. Зато Сережа учился в языковой спецшколе, был почти отличником. Особенно хорошо давался ему немецкий язык, Сережу даже послали прошлым летом в ГДР по школьному обмену – на всю школу таких было пять человек. Валя не сомневалась, что сын пойдет дальше своих родителей, через два года поступит в институт, потом найдет престижную работу. Для этого у Сережи имелись все данные. И будет, например, работать во внешнеторговой организации. Или в МИДе. А потом и к ООН подберется. Станет ездить за границу, как другие ездят к себе на дачу, привозить красивые импортные вещи, рассказывать про заморские города и страны. Чего еще можно пожелать любимому ребенку? И себе, чтобы чувствовать, что жизнь прожита не зря…

В поездку Сережа взял с собой «Три товарища» Ремарка в оригинале, читал каждый день без словаря, быстро продвигаясь по книге, чем вызывал у нас троих благоговейный восторг. Мама неоднократно ставила его мне в пример, говорила, что неплохо бы и мне проявить подобную целеустремленность. А то с моим наплевательским отношением к учебе я ни то, что в хороший, а ни в какой институт не поступлю. Это было обидно – я считалась твердой хорошисткой и на учебу плевать не собиралась. Но про себя решила – к Сережиному возрасту я тоже буду читать в оригинале Ремарка, чтобы доказать маме, что я не хуже его.

К концу отдыха наши семьи окончательно сдружились и, хотя уезжали разными поездами с разницей в два дня, были полны решимости продолжить общение в Москве и вовлечь в него моего отца и Виталия. Мама, правда, однажды обмолвилась, что частенько случается, когда курортная дружба сходит на нет по возвращении к обычной жизни и она не удивится, если такое произойдет и с нами.

***

Не прошло и недели после нашего возвращения, как новые друзья пригласили нас в гости. Я замерла в тревожном ожидании, памятуя мамины слова. Какими нам покажутся Валя с Сережей в серой московской действительности, какими – мы им, найдут ли контакт наши с Сережей отцы? Особенно не хотелось разочароваться в Сереже.

Мой отец отнесся к инициативе скептически – что еще за новые приятели, зачем к ним тащиться, когда можно посидеть дома и посмотреть телевизор или книжку почитать, о чем с ними говорить – у них даже нет высшего образования. Но в назначенный день покорно собрался и мы, купив торт, отправились втроем в Чертаново.

Семья Фирсовых жила в трехкомнатной квартире панельной девятиэтажки. Радостные улыбки встретивших нас Вали с Сережей не могли скрыть беспокойства, аналогичного нашему. Не принесет ли встреча разочарования? Не волновался только глава семьи Виталий – невысокий темноволосый мужчина, излучавший дружелюбное спокойствие. В нем было что-то восточное – плавные неторопливые движения, сочетание мягкости и уверенности. Валя ласково называла мужа – Виталя. Сережа внешностью и повадками явно пошел в отца, взяв от матери открытость и доверчивость.

Неловкость исчезла очень быстро – как только нас пригласили за стол, и началась неторопливая беседа. Мы с радостным удивлением открывали в наших друзьях всё новые и новые достоинства.

Оказалось, что у Витали потрясающее чувство юмора – очень умное, тонкое, деликатное, создающее в компании неповторимую атмосферу легкости и комфорта.

А Валя – не просто хорошая хозяйка – талантливый кулинар. Стол ломился от разносолов ее приготовления – тут и маринованные огурчики с помидорчиками, и мясные рулетики, и соленая рыбка, и разнообразные салатики от простых до экзотических. А пирожки! Что за пирожки умела печь Валя! Мягчайшее воздушное тесто прятало в себе начинку нескольких видов – мясную, грибную, овощную, ягодную. Мы накинулись на пирожки с неистовством приехавших с голодного края людей.

Атмосфера за столом теплела с каждой минутой. Хозяева явно были довольны произведенным впечатлением, мы с мамой радовались, что никакого разочарования не произошло, скорей даже наоборот, а отец больше не жалел, что его вытащили в гости, накладывая себе все новые порции угощений, дома его такими разносолами не баловали никогда.

Когда наступила пауза между закусками и горячим, мы поднялись из-за стола и прогулялись по жилищу Фирсовых. Виталя с гордостью показал нам многочисленные столярные изделия, сделанные своими рукам. Тут табуретка, там полочка, а вон – журнальный столик. Всё – сам. Мы искренне его похвалили – вещи аккуратные, изящные. Они придавали квартире особый уют и индивидуальность на фоне стандартной мебели советского периода.

Чуть позже оказалось, что и Валя была рукодельницей – когда мы стали восхищаться необычной драпировкой темно-зеленых гардин в спальне, Виталя важно ответил – жена шила. И вот это шелковое покрывало в розах – тоже. И в других комнатах занавески – ее работа.

Оказалось, что и ремонт раз в несколько лет супруги полностью делают сами – делов-то, да разве ж это трудно, – а Виталя легко управляется и с электрикой, и с сантехникой.

Вся квартира дышала теплом, чистотой и уютом. Несмотря на пасмурный день, она казалась залитой солнцем, такое же солнечное впечатление производили и сами хозяева.

Сережа, как и в Севастополе, был дружелюбным и внимательным, развлекал меня, показывал какие-то книжки, игры. Но самое главное – у Фирсовых была живность – два волнистых попугайчика. Мальчик и девочка. Большая клетка стояла в Сережиной комнате у окна.

Попугаев не держали взаперти – дверца клетки была распахнута, и они могли выбираться на свободу, когда захочется. Дверь в комнату, правда, держали прикрытой, чтобы попугаи не летали по всей квартире. Птички облюбовали левый край карниза, на котором неподвижно сидели рядышком, с высоты настороженно глядя черными глазами-бусинками на гостей. Поняли, что пришли чужие. Я в восторге застыла у занавески, задрав голову. Сережа молча стоял рядом и улыбался.

На полу под попугаями было несколько беловатых плевочков – они что, и какают прямо тут? – удивилась я. Конечно, они же не кошки, чтобы в лоток ходить, засмеялся Сережа.

В комнату вошли наши мамы, и один из попугаев тут же перелетел к Вале на плечо.

– Ты моя девочка, ты моя хорошая, – заворковала Валя и повернула к птичке голову. Попугаиха, осторожно переступая по плечу цепкими лапками, перебралась к Валиному рту и начала мелко-мелко поклевывать ее в край губы.

– Хорошая Бася, хорошая, любит целоваться, – с нежностью приговаривала Валя. Потом она вытянула губы трубочкой и причмокнула, словно отвечая поцелуем желто-голубому комочку. Бася принялась ласкаться к хозяйке с удвоенной энергией. Тут с карниза на плечо к Вале спикировал второй попугай – Кеша и, захлопав крыльями, налетел на подружку, злобно клюнул в спину. Та не удержалась и, обиженно пискнув, соскочила с хозяйки, сделала широкий круг и вернулась на карниз.

– Ревнует, – засмеялась Валя. – Ах ты хулиган, Басю обижаешь. Не буду с тобой за это целоваться. Иди отсюда. – И она, дернув плечом, согнала Кешу. Тому ничего не оставалось, как снова примоститься на карнизе. Только он сел не рядом с Басей, как раньше, а на некотором расстоянии, нахохлился, втянул голову и стал что-то тихо бубнить себе под нос. Ругался, наверное.

Ну ничего себе – такие козявки, а сколько чувств, сколько эмоций. Я была в радостном удивлении. До этого мне казалось, что волнистый попугай – это просто красивая живая игрушка, не способная на общение. Мне отчаянно захотелось таких же попугайчиков. «Нет, от них мусора много», – обрубила мои просьбы мама, когда я заикнулась на этот счет по дороге домой. – «Ты поиграешься, а мне лишние хлопоты, тебе же на грязь наплевать, ты же только о себе думаешь.»

Ничего, зато у меня теперь были настоящие попугаичьи перышки. Птички периодически линяли, и Сережа собирал самые красивые перья – их у него была целая коллекция. Он щедро поделился ими со мной, отобрав самые длинненькие и красивые. Это было настоящее богатство – перышки переливались всеми цветами радуги – от бледно-желтого до иссиня-черного. Казалось, что они принадлежали не обычным волнистым попугайчикам, а сказочным птичкам.

Я бережно сложила перышки в маленькую картонную коробочку и частенько доставала полюбоваться. Мне хотелось сделать с ними какую-нибудь поделку – аппликацию или игрушку. Чтобы получилось нечто необыкновенное, от чего глаз не оторвать. Отчаянно боясь потратить перышки зря, испортить их, я так и не придумала, какое изделие они должны украсить. Долго в моей тумбочке стояла эта коробочка. Со временем я стала вспоминать о ней все реже и реже, а потом совсем забросила.

Однажды, уже став взрослой, я разбирала свои вещи, избавляясь от ненужных, и неожиданно наткнулась на забытую драгоценность. Сердце забилось быстрее, я почувствовала волнение от нахлынувших ощущений детства. Помедлила немного, поглаживая потертую желтоватую коробочку – странно, раньше она не выглядела такой убогой – потом осторожно открыла. И с недоумением увидела внутри кучку маленьких перышек – растрепанных и тусклых. И зачем я столько лет хранила этот мусор? Сказка ушла, а может ее и не было на самом деле. И я без сожаления опустила коробочку в пакет с мусором.

***

Между нашими семьями завязалась тесная дружба. Моя мама частенько подолгу болтала по телефону с Валей, примерно раз в месяц мы с Фирсовыми обменивались визитами. Оказалось, что Фирсовы жили довольно закрыто, у них не было друзей, кроме нас. Сначала мы недоумевали – такие милые люди, дружелюбные и общительные, с ними так легко и приятно, почему живут затворниками? Но потом, когда узнали их получше, поняли – это следствие их скромности, стеснительности. А еще того, что Фирсовы не смогли бы поддержать компанию, в которой любят выпить.

У моих родителей друзей-приятелей было много, но Фирсовы стали самыми близкими, почти родственниками, хотя наши семьи были абсолютно разными. Фирсовы – простые люди, не слишком начитанные и разносторонние, без высшего образования, мои родители с университетскими дипломами, папа даже кандидат наук, прекрасно ориентируются в литературе, истории, культуре и массе других вещей.

Зато Фирсовы не просто любят свой дом, но и тщательно заботятся о нем, в то время как мои родители, живя бурной духовной жизнью, проявляют полное равнодушие к бытовой стороне. Наша квартира выглядела убогой и неухоженной, лишенной многих традиционных элементов интерьера, таких, например, как тюль на окнах или кухонный гарнитур. Мебель, текстиль, посуда приобретались по принципу функциональности – есть – и хорошо, о том, чтобы подбирать их по стилю и цвету речи не шло, родители не тратили времени на такую ерунду. Зато на многочисленных полках, даже не прибитых к стене, а просто поставленных одна на другую, теснились книги, на которые родители не жалели денег. Еще одна крупная статья расходов нашей семьи – поездки – каждый раз в новое место, желательно богатое на достопримечательности. И не страшно, что на единственном продавленном кресле в гостиной, доставшемся от дедушки с бабушкой, уже невозможно сидеть из-за выпирающих пружин, а дорожки в коридоре истерлись до дыр. Зато родители то и дело бурно обсуждали, куда податься в очередной отпуск, внимательно изучая карту СССР.

Фирсовы выбирались в далекие края редко – та поездка в Севастополь была исключением. Отпуска, как и выходные, они проводили на даче, где всё было сделано своими руками – Виталя сам построил дом, а Валя возделала землю и выращивала на ней овощи, ягоды и фрукты, готовила из них соленья и варенья. На дачу они ездили на своей машине – Жигулях-универсале. В те годы машина была мало у кого, и считалась предметом роскоши. У Фирсовых еще был свой гараж, где машина хранилась. Просто верх благополучия и успешности! Хотя зарабатывали Фирсовы явно не больше моих родителей, ведение хозяйства в их семье отличалось практичностью и рачительностью, что позволяло постепенно собирать нужные суммы для крупных покупок.

У нас машины не было, дачи тоже не было и ее приобретение не планировалось в принципе – во-первых, из-за неспособности скопить нужную сумму, во-вторых, у родителей начисто отсутствовала тяга к земле и к сельскохозяйственному труду. Они не вили гнезд, они были птицами высокого полета. К тому же мама говорила, что у нее и в квартире полно забот и ей не потянуть лишнюю обузу в виде дачи, где она будет горбатиться, а мы с папой как обычно бить баклуши. Я маме сочувствовала, глядя, как она с измученным видом пылесосит комнаты или стирает белье, жалуясь на свою долю и называя саму себя рабыней, загнанной лошадью и белкой в колесе. Папа же на мамины стенания отвечал, что миллионы женщин в стране точно так же как она работают, но при этом умудряются не только постирать, убраться и сварить щи на неделю, но еще пекут пироги, закручивают варенья-соленья, вяжут и шьют на всю семью. После знакомства с Фирсовыми папины реплики перестали носить обезличенный характер, он начал приводить в пример Валю, у которой по всем домашним дисциплинам не просто зачет, а пять с плюсом, и на жизнь она, как мама, не жалуется, а выглядит вполне довольной.

Мама в долгу не оставалась и в качестве «получи фашист гранату» ехидно указывала папе на Виталю, у которого руки «из правильного места растут» и он, в отличие от папы, не только может гвоздь в стенку вбить, но и содержит в идеальном состоянии всю электрику и сантехнику в квартире. И напоминала папе, как он недавно отремонтировал душевой шланг – просто замотал его лейкопластырем, который очень быстро размок, а из-под сероватой, неприятного вида липкой тряпочки снова стала сочиться вода. Впрочем, папа всё без исключения ремонтировал таким образом – с помощью лейкопластыря. Иногда держалось довольно долго, хотя эстетикой не отличалось. А еще мама пеняла папе, что Виталя регулярно своими руками делает ремонт в квартире, в то время как у нас уже обои со стен падают из-за ветхости, а папа и в ус не дует.

На это папе было сложно что-либо возразить, кроме того, что в университете обои клеить не учат. И еще он заявлял, что настоящая женщина должна создавать мужчине условия, тогда у него вырастают крылья, появляется энтузиазм, и он становится способен творить чудеса. Мама в ответ бурно возмущалась, с пафосом вопрошая, почему это она первая должна создавать условия, пусть сначала создадут условия ей, тогда она, в свою очередь, готова проявить заботу о супруге и создать условия ему… Но никак не наоборот.

Это было ключевой точкой в любой бытовой дискуссии родителей, поскольку за все годы супружества они так и не смогли определиться, чья обязанность создавать условия другому является первичной. Этот вопрос был не менее философским и не менее актуальным, чем извечные споры о первичности бытия или сознания. Так и не придя к консенсусу за годы совместной жизни, родители непримиримо отстаивали каждый свою позицию, не уступая другому ни пяди… Тогда, в детстве, я не знала, кто из них прав, однако жалела маму, которая умела делать такое измученное и несчастное лицо! Позже у меня возникло подозрение, переросшее впоследствии в уверенность, что оба супруга должны идти навстречу друг-другу, а не ждать, когда другой первым проявит сознательность, заботу и внимание…

Судя по всему, именно так жили Фирсовы – не спорили и не считались, а вкладывали в общее хозяйство кто что может. И не скандалили друг с другом, подсчитывая, кто кому что задолжал.

Каждый из нас, наверное, втайне завидовал их идиллии. Отец завидовал Витале, потому что у него есть милая домовитая жена, которая потрясающе вкусно готовит, причем делает это ежедневно, с удовольствием и не сопровождает напоминаниями о собственном героизме.

Мама завидовала Вале, потому что у нее внимательный, хозяйственный, умелый муж, который без напоминаний чинит и мастерит все что нужно, и в квартире и на даче. Возит ее на машине. А еще очень любит гладить белье и делает это за всю семью.

А я отчаянно завидовала Сереже, потому что у него такие добрые, дружные родители, которые не собачатся вечерами на кухне о том, кто больше перетрудился, или обсуждают заумные темы, не обращая внимания на сына. Они сидят за вкусным ужином, добродушно болтая, или все вместе смотрят фильм по цветному телевизору, которого у нас, наравне с дачей и машиной, тоже не было, а был кашляющий и мерцающий маленький черно-белый. Потому что они – как единое целое – всё для дома и друг для друга. Потому что у них такая уютная квартира, в которую, в отличие от нашей, не стыдно пригласить одноклассников. И еще потому, что Валя не прессует Сережу, отчитывая за прошлые, настоящие и будущие грехи, а заодно и за мысли, которые она ему приписывает, а Виталя не запирается в своей комнате, ожидая, когда жена утихомирится, оттянувшись на ребенке. У них и не было такого – каждый сидит сычом в своей комнате – Валя с Виталей, как и положено нормальным супругам, имели общую спальню.

Поэтому любая поездка к Фирсовым была праздником – мы тянулись к ним, как цветок тянется к солнцу, подсознательно надеясь, что вдруг случится чудо и нашей семье передастся хоть капелька их благодати. Возвращались мы от Фирсовых каждый раз сытые и довольные, да еще и с гостинцами. Валя, видя наш восторг от ее угощений, щедро снабжала нас и пакетами с пирожками, и тортами – тоже собственного приготовления, и банками с соленьями-вареньями.

Ответные визиты Фирсовых доставляли несравнимо меньшее удовольствие – маму сильно напрягала необходимость делать праздничный стол – готовить она не любила, да и получалось у нее неважно. Ей это было трудно и неинтересно. Поэтому перед встречей гостей мама начинала нервничать, злиться и срываться на меня, словно я была виновата в том, что, несмотря на все старания, наши угощения не шли ни в какое сравнения с Валиными. Я же испытывала стресс от очередной незаслуженной выволочки, за которой обычно следовала вторая, после ухода Фирсовых, потому что нужно было убирать со стола и мыть посуду, а мама объявляла себя очень уставшей. Если же я бралась ей помогать, то всё делала на её взгляд неправильно – не так носила, не туда ставила, медленно шевелилась, что только подогревало мамино раздражение. Папа, давно поняв, что в такой ситуации маме не угодишь, устранялся, запершись в своей комнате.

Фирсовы, словно почувствовав, что удачнее встречи происходят на их территории, приглашали нас чаще, чем мы их. Тем более что никакого напряжения, судя по всему, им это не создавало, напротив, Фирсовым были приятны подобные хлопоты. Казалось, для Вали вообще никакого труда не составляет накрыть шикарный стол и она делает это играючи. А мы и рады – после очередного телефонного разговора мама сообщала нам с папой довольным голосом – а нас в субботу Валя-Виталя пригласили! Я ликовала, папа довольно улыбался.

Встречи, что у нас, что у Фирсовых, проходили по одному и тому же сценарию – основное общение было за столом, однако делались перерывы, во время которых женщины удалялись на кухню поболтать, мужчины садились сыграть партию-другую в шахматы, а мы с Сережей перемещались по квартире то в одну комнату, то в другую.

Родители вели обычные для вечеринок разговоры, перескакивая от политики к сплетням про звезд эстрады, воспоминаниям из детства и юности, рассказам о наших с Сережей учителях. Отец частенько пытался направить беседу в более интеллектуальное русло, начиная, например, экскурс в историю, или предлагая к обсуждению новое произведение Пикуля. Большой радости такой поворот не вызывал, но Валя-Виталя из вежливости внимали отцу, сосредоточенно глядя на него ничего не понимающими глазами и кивая в такт речи.

Отцу нравилось солировать, но все же иногда требовалась ответная реакция, а вот с этим была напряженка – реплики, подаваемые Фирсовыми, не владевшими темой, частенько были «мимо кассы». Валя-Виталя явно осторожничали, тщательно подбирали слова, чтобы не попасть впросак, а мой отец не упускал случая съехидничать, если Виталя обнаруживал незнание каких-то очевидных, с его точки зрения, вещей. К Вале он относился более снисходительно, как к женщине, поэтому над ней просто добродушно подшучивал.

Виталя никогда не отвечал на сарказм отца, сдержанно улыбался и слегка пожимал плечами. Наверное, в глубине души он ощущал себя задетым, но чувство собственного достоинства не позволяло ему это показать. Зато он выглядел довольным, выигрывая у отца в шахматы, что случалось нередко. Этими победами Виталя словно доказывал, что, да, пусть он менее эрудирован и не имеет ни диплома о высшем образовании, ни ученой степени, но его интеллект не уступает интеллекту приятеля. Отец же, проиграв, начинал нервничать и злиться, неумело пытаясь прикрыть свою эмоциональную реакцию деланым весельем, и спешил отыграться, даже когда женщины настойчиво звали мужей за стол.

***

Так, в размеренном и непринужденном общении прошло два года.

Никаких заметных событий за это время не произошло. Только Сережа, превратившийся из симпатичного подростка в обаятельного юношу, закончил десятый класс – в его аттестате были только хорошие и отличные оценки.

Буря разразилась неожиданно.

Сережа, умный, старательный и ответственный, внушающий родителям уверенность в собственном благополучном будущем, с треском провалился на вступительных экзаменах в институт иностранных языков.

Взял билет на устном экзамене по литературе, заглянул в него, прочитал вопросы и с ужасом осознал, что в голове – пустота… Черная дыра. Вакуум. Несмотря на усердные занятия на подготовительных курсах, несмотря на многократно повторенные экзаменационные темы… Наверное, переволновался в незнакомой обстановке. Или оказался не готов к конкурентной борьбе. А может, звезды не так легли… Кто знает…

Зажав вспотевшими пальцами ненависттный клочок бумаги с тремя вопросами, Сережа медленно побрел к свободному столу в аудитории, опустился на стул, просидел тридцать минут, тупо уставившись в строчки, перечеркнувшие его будущее, чувствуя, как растущий в груди страх постепенно переходит в панику. Лист бумаги, на котором он должен быть написать ответ, остался девственно белым. Услышав свою фамилию, Сережа поднялся, сгорбившись, дошел до стола экзаменаторов, молча положил перед ними мятый, во влажных пятнах билет и вышел из аудитории.

И только когда Сережа очутился на улице, и за ним захлопнулась дверь института перед его внутренним взором словно на широком экране кинотеатра возник текст ответа на злосчастный билет. На все три вопроса. Он смог бы процитировать их почти дословно. Но было уже поздно.

Трудно передать разочарование Вали-Витали. Они словно постарели в одночасье, скукожились, получив от судьбы неожиданную пощечину. Чем они это заслужили, какие грехи совершили? Ничего в жизни не далось им даром, всего, что имели, добились своим трудом. Никто им не помогал, даже собственные родители – так уж сложилось. И пусть они не поднялись высоко. Ну и что. Работали достойно, пользовались заслуженным уважением. И хотели для своего сына лучшей доли – чтобы жизнь его была более благополучной, интересной, обеспеченной.

В те годы не было ЕГЭ, все вузы принимали вступительные экзамены в одно и то же время, поэтому поступать сразу в несколько институтов было практически невозможно. Только университет проводил экзамены раньше, но туда Сережа и не собирался, он был уверен, что пройдет в иняз. Он хотел быть переводчиком. Конечно, если посмотреть на вещи трезво, не такая уж большая трагедия – ну, не поступил человек с первого раза – год пропустит и поступит со второго. Многие через это прошли.

Однако второй раз откладывался – Сережу забрали в армию.

Нет, ничего плохого с ним там не произошло. Его не послали в горячую точку, он не стал жертвой дедовщины или командира-самодура. Отслужил благополучно в одной из мотострелковых частей в Саратовской области. Даже друга нового приобрел – Максима. Тот был на пару лет старше – как это получилось, почему парень не пошел служить в восемнадцать – непонятно. Да и неважно. До армии Максим успел поработать и даже неплохо подзаработать – судя по его рассказам, у него уже были те вещи, о которых его сверстники во времена тотального дефицита только мечтали.

В отличие от скромного и застенчивого Сережи, стесняющегося девушек и своего невысокого роста, да еще и страдающего низкой самооценкой после провала на экзамене, Максим был ярким, самоуверенным и нагловато-обаятельным – его энергетика чувствовалась даже на маленькой черно-белой фотографии, которую нам как-то показала Валя. Они были совсем разными, но сразу потянулись друг к другу, Максим взял Сережу под свою опеку, учил как надо жить. Сережа ему в рот смотрел, поверив, что если правильно подойти к организации своего бытия, жизнь будет сплошным праздником. И не когда-нибудь, в светлом будущем, а сразу, здесь и сейчас.

Тем временем, в стране стала набирать обороты перестройка. В обществе возникло расслоение – одни месяцами не получали зарплату, давились в очередях за продуктами по талонам, потихоньку тратили запасы консервов и круп, сделанные на черный день. Другие собрали чемоданы и уехали в более благополучные страны. Третьи закупили баулы и потянулись в Китай за ширпотребом. Четвертые активно делали деньги на всей этой неразберихе. Законы отошли на второй план, началась жизнь «по понятиям».

Зарождение бизнеса сопровождалось бандитскими разборками, в которых побеждал наиболее сильный и отчаянный. Люди, которые большую часть жизни провели в скромных условиях, вдруг ощутили вкус шальных денег, получили возможность зажить красиво. Новая красивая жизнь включала в себя возможность регулярно гулять в ресторанах. Гульба сопровождалась показным транжирством, приобретающим соревновательный характер, – спиртное лилось рекой, блюда сменялись одно за другим, ансамблю наперебой заказывались блатные песни, официантам на чай давались суммы, равные недельному заработку научного сотрудника.

Когда Сережа демобилизовался из армии, родители были уверены, что он повторит попытку поступления в институт. Но сын решительно отверг идею, потерявшую, на его взгляд, актуальность в современной ситуации. Высшее образование не стоило в тот период ничего. Продавщица с восемью классами образования, торговавшая на уличном развале китайскими халатами и тапочками, зарабатывала больше, чем профессор университета.

Сереже это настроения не портило, он знал, что делать. Друг Максим до армии работал официантом в ресторане при крупной московской гостинице и намеревался туда вернуться. А заодно составить протекцию и Сереже. Фетисов-младший отдохнул недельку после казарменной жизни и понес документы в отдел кадров ресторана.

Валя-Виталя не обрадовались такому повороту событий. Не официанта они растили. Неприятно было думать, что их культурный, начитанный мальчик будет прислуживать пьяным грубиянам. Попытались его отговорить, вразумить. Но обычно мягкий парень встал насмерть, категорически отказавшись внимать доводам родителей. Он был уверен, что лучше них знает, как для него будет хорошо.

Фирсовым-старшим пришлось смириться с его выбором. В конце концов, пусть поработает до следующего года, говорила Валя. Глядишь, за год одумается, образумится. Поймет, что это не его место. Подготовится к институту и поступит. Ничего страшного.

Виталя переживал такой поворот событий тяжелее жены. Он погрузился в ожесточенное молчание, игнорируя любые попытки сына рассказать о работе, словно ее и не было.

Валя пыталась убедить мужа, что работа Сережи имеет массу плюсов. Во-первых, он получает зарплату, хоть и небольшую, но стабильную – ресторан всегда полон, выручка приходит регулярно. Во-вторых, в то время как на прилавках магазинов шаром покати, Сережа находится при продуктах. И не просто при продуктах, а при деликатесах. Таких, которые достать ох как не просто. А Сережа каждый вечер то колбаску сырокопченую принесет, то антрекоты, то рыбку красненькую, причем ни копейки не заплатив. В-третьих – чаевые. Валя-Виталя не знали конкретных цифр по этой статье дохода сына – Сережа информацией не делился, но по то и дело появляющимся в квартире новым вещам поняли, что она является очень даже существенной.

Не знали Фирсовы-старшие и о том, что среди официантов наиболее хлебным занятием считалось обслуживание постояльцев гостиницы в номерах. Со временем у парней появлялись постоянные клиенты, которые, присмотревшись к официанту, начинали заказывать ему не только еду с выпивкой, но и девочек, и наркотики.

Мои родители были уверены, что Сережа в ресторане долго не продержится – не сможет. Слишком он был для такой работы неискушенный, наивный, неиспорченный. Однако Сережа освоился быстро, что выяснилось на устроенной через пару месяцев после его возвращения из армии вечеринке у Фирсовых. Перед нами предстал совершенно новый молодой человек по сравнению с тем, которого мы видели два года назад.

Куда-то исчезла его интеллигентная мягкость – парень выглядел весьма уверенным в себе и даже слегка нагловатым. Безусловно, он возмужал, но это ему не шло – из вежливого изящного подростка он превратился в мелкого нахального мужичка. А главное, он перестал быть открытым, хотя именно открытость составляла чуть ли не половину его обаяния.

Неприятно удивило меня и еще одно – если раньше на таких вечеринках Сережа на равных общался со мной, болтал, играл в настольные игры, то теперь он меня словно в упор не видел – парень ощущал себя взрослым и примкнул к компании родителей, принимая деятельное участие в их разговорах. А я стала для него малявкой, не достойной внимания. Моим родителям активность Сережи тоже удовольствия не доставила – он то и дело перебивал старших, красовался, пытался спорить, даже поучать. Баланс в общении наших семей нарушился. Я была разочарована, расстроена, мне было нечем заняться, я отчаянно заскучала.

***

Прошел еще один год. Дружба наших семей не прекратилась – мы по-прежнему ездили друг к другу в гости, потихоньку, нехотя привыкнув к новшествам, которые внес Сережа.

Он уже полностью втянулся в новую жизнь, которая его вполне устраивала, и когда родители пытались заводить разговоры про институт, только раздраженно отмахивался. Похоже, на высшем образовании он поставил жирный крест.

Валя, подумав, что ребенка нужно поддерживать в его выборе, даже если этот выбор кажется неправильным, допекала Сережу все реже и реже, тем более что никаких весомых аргументов в пользу поступления она привести не могла. Виталя попыток наставить сына на путь истинный не оставлял. «Сами без высшего образования живете, и ничего, а меня достаете», отмахивался Сережа. Всё так, действительно на жизнь Фирсовым было грех жаловаться, они далеко не бедствовали. Наверное, Сережа во время таких споров еще приводил в пример моих родителей, которые хоть и с дипломами, а живут, как голодранцы, но об этом Валя умалчивала.

Эта догадка неожиданно подтвердилась во время очередного визита моих родителей к Фирсовым. Я в тот день приболела и осталась дома, тем более что и желания-то особого к ним поехать не было.

Родители вернулись вечером раньше обычного, непривычно подавленные, даже деморализованные. Такими я их после Фирсовых еще не видела – обычно они приезжали сытые и довольно-расслабленные.

Выяснилось следующее.

Сережа, который окончательно уверовал в свое умение жить красиво, в ходе застолья после пары рюмок начал «гнуть пальцы» перед гостями. Катализатором послужила поднятая моим отцом тема о важности высшего образования. Отец таким образом пытался помочь Витале в его желании наставить сына на правильный путь, думая, что слово кандидата наук для Сережи имеет вес. Но Сережа взбрыкнул.

– Я что, пять лет должен над книжками корячиться, чтобы потом всю оставшуюся жизнь палец сосать? – гневно обратился он к моим родителям, – Вот вы, хоть и с дипломами, а что у вас есть? Ничего. Хотите, чтобы и я так же жил?

– Но, Сережа, нельзя так, – робко попыталась возразить Валя, – не всё в жизни измеряется деньгами.

– А чем оно измеряется? Книжками прочитанными? – усмехнулся Сережа, развалившись в кресле.

– Сережа, не забывай – сейчас такой период, всё с ног на голову поставлено. Но ведь не всегда же так будет, – начала оправдываться моя мама.

– Конечно, в странах, где нет такого бардака как у нас, люди с высшим образованием достойно зарабатывают, по крайне мере, не меньше официантов, – пытаясь сохранять спокойствие, сказал отец.

– Так вы сами сказали, это там, где бардака нет. А он у нас был, есть и будет, – со знанием дела сообщил Сережа, – Или у вас есть сведения, когда он закончится? Только проверенные, пожалуйста. Поклянетесь, что через год у нас всё наладится, станет, например, как в Германии, – пойду поступать в институт. Клянетесь?

– Ну, через год вряд ли, – честно ответил отец.

– А когда – через два, три, десять? У вас же университетский диплом, неужели вам, образованным, ничего об этом неизвестно? – нащупал Сережа слабое место в обороне противника, – Зачем тогда учились, раз даже таких вещей не знаете?

– Когда бардак закончится, может знать только тот, кто его начал, – не придумал ничего лучшего отец.

– Ну вот. Что вы тогда от меня хотите? Сидеть и годами ждать светлого будущего? Которое может и не наступить в ближайшие сто лет? А кушать-то сейчас хочется. Сами недавно говорили, что вам зарплату постоянно задерживают, – напомнил моим родителям Сережа, – а у меня зарплата как часы. И кроме зарплаты кое-что перепадает.

Виталя встал, громко отодвинув стул, и вышел из комнаты. Родители подавленно молчали.

– Да, кстати, у вас никто из знакомых «Волгу» не продает, а то я бы купил? – в качестве «контрольного выстрела» поинтересовался Сережа. В то время купить «Волгу» было примерно то же, что сейчас вертолёт. И Сережа прекрасно понимал, что среди интеллигентных оборванцев, с которыми дружили мои родители, таких богачей не было. Просто он им окончательно, словно умственно-отсталым, дал понять, что нечего приставать с глупостями к человеку, который уже давно их по всем параметрам обогнал и без дурацкого диплома.

***

После этого случая наши встречи с Фирсовыми стали проходить по-другому. Нет, реже они не стали, просто по странному стечению обстоятельств, когда Фирсовы нас приглашали, в последний момент выяснялось, что «ой, Сереже внеплановая смена выпала – сменщик заболел», а когда мы их – «извините, Сережа слегка простыл, а ему на работу завтра, так мы его не взяли, а то разболеется еще». В общем, наша компания потеряла одного члена, зато обрела былую гармонию.

За следующий год Сережу мы не видели ни разу. Валя, правда, регулярно рассказывала о нем по телефону, во время совместных встреч не решалась, потому что эта тема явно вызывала отторжение у Витали. С ее слов, всё у Сережи было хорошо. На работе полный порядок – он оброс постоянными клиентами, «крутыми братками», что прибавляло ему веса в собственных глазах. Говорил, что у него есть теперь своя «крыша», правда, зачем она простому официанту, было не понятно, но в тот период существования страны иметь свою «крышу», а проще говоря, знакомых бандитов или ментов, готовых прийти на защиту в трудной ситуации, считалось делом весьма полезным и престижным.

По примеру своего друга Максима Сережа перекрасился в жгучего брюнета и гордился тем, что его теперь принимают за татарина.

Появилась у него и постоянная девушка, Света, которая работала в той же гостинице администратором. Валя была будущей невесткой очень довольна. Света обожала путешествовать и постоянно таскала за собой Сережу – то по Золотому кольцу, то в Питер, то в Крым. Водила дружбу с художниками, артистами, поэтами, познакомила с ними и Сережу. Парню стало казаться, что он ведет богемный образ жизни, приобщился к культуре и даже переплюнул в этом более образованных людей. Он постоянно рассказывал родителям о новых приятелях, о вечеринках, о высокодуховных разговорах, которые они вели. Валя подробно и самозабвенно передавала его рассказы моей маме. Ни одна из фамилий, которые она называла, знакомой не была, но моя мама деликатно говорила подруге – кажется, что-то слышала о таком художнике, вроде бы где-то звучало имя этого писателя…

О свадьбе Сережи и Светы пока разговоров не шло, но Валя уже мечтала о внуках.

С Виталей у Сережи отношения так окончательно и не наладились, отец до конца не принял профессиональный выбор сына, хотя градус воинственного настроя Витали снизился. На институте он настаивать уже перестал, но периодически пытался пристроить Сережу к себе на работу – Виталя работал в одном из министерств специалистом по копировально-множительной технике. По мнению Витали, его работа была гораздо более достойная, чем у Сережи, – по крайней мере не нужно спину гнуть перед всякими «бандюками обожравшимися». Но зарплата была слабой стороной достойной работы, к тому же чаевых никаких. Единственное преимущество – можно было «отксерить» для себя что-нибудь нужное бесплатно, например, дефицитную книгу.

Сережа на предложения отца снисходительно усмехался и отвечал что-то вроде «на государство погорбатиться я всегда успею».

Не принимал он участия и в дачных заботах родителей – на выходные с ними никогда не выезжал, отговаривался то работой, то встречами со Светой. Ему казалось глупым и несовременным ковыряться в земле, тратить силы и время на выращивание картошки-морковки, смородины-крыжовника, когда всё это и многое другое можно купить или даже бесплатно принести с работы. Хотя Валины соленья-варенья продолжал есть с удовольствием.

Тем временем, случились изменения и в Валиной жизни.

У нее была довольно редкая работа. Валя работала в центральном банке, но не банальным экономистом или делопроизводителем, а служила в подразделении, которое осуществляло выбраковку обветшавших купюр.

Валя не слишком подробно рассказывала о своей работе, может, нельзя было, а, может, особо не о чем говорить. Из ее скудных рассказов вырисовывалась примерно такая картина – ярко освещенная комната с высокими потолками и длинными металлическими столами, за которыми сидят одинаково одетые женщины. На столах лежат стопки разномастных купюр, которые женщины сосредоточенно и умело пролистывают быстрыми пальцами. Иногда они вытаскивают из стопки то одну, то другую купюру, разглядывают ее в лупу, и либо помещают обратно в стопку, либо откладывают в сторону.

Валя как-то заметила вскользь, что женщин очень строго контролируют, чтобы не стянули себе денежку-другую. Не знаю, из ее рассказов, или из моих фантазий это появилось, но я была уверена, что перед входом в рабочее помещение они должны полностью, до белья, переодеваться из своей одежды в специальные робы, без складок и карманов. Дисциплина у них была – не дай боже, лишний раз в туалет не выйдешь, всё по звонку.

Работа, без сомнения, монотонная и скучная, но Вале она была не в тягость – Валя говорила, что за таким занятием день пролетает быстро и на волю выходишь с незагруженной головой, спина только болит от неподвижной позы. Да и стабильность, что ни говори, огромный плюс – деньги-то в государстве никогда не переведутся, что бы ни творилось, потребность в таких работницах будет всегда, а потому бояться потерять работу не приходится, да и зарплату всегда платят вовремя – ведь центральный банк сам эти деньги и печатает.

Так Валя проработала много лет, как вдруг начальство решило перевести ее на другой участок работы, с повышением. Валя оказалась в отделе, который занимался утилизацией ветхих купюр, отобранных ее предыдущим коллективом. Казалось бы, что такого, два отдела одного и того же управления, а разница огромная. Новая работа оказалась гораздо более подвижной, сопряженной с переездами и активным общением.

Деньги утилизировали, а проще говоря жгли, не только в Москве. Валя стала выезжать в командировки в составе бригад по утилизации. Более того, ее даже назначили старшей одной из бригад. Уж не знаю, ездили ли они сразу с деньгами, или уничтожали деньги, выбракованные иногородними филиалами банка. Дело не в этом. А в том, что в бригаду входили не только и не столько женщины, но и мужчины-охранники и мужчины-инкассаторы.

Валя, всегда работавшая в чисто женском коллективе, сначала слегка ошалела. Однако лихие ребята с пистолетами быстро подняли жизненный тонус застенчивой скромной женщине. Валя внезапно ощутила вкус таких веселых поездок, почувствовала себя молодой, интересной и востребованной. Командировки длились, как правило, четыре-пять дней. Делать в провинциальных городках по вечерам было особенно нечего, и после работы бригада утилизаторов коротала время в приятном общении.

Мужики активно развлекали женщин, после рюмки-другой начинали рассказывать хулиганские анекдоты, органично сопровождая их матерком. Валя поначалу стеснялась и краснела, но недолго. В отличие от тихого и сдержанного Витали, от которого она таких слов никогда и не слышала, эти сильные, повидавшие жизнь, воевавшие в горячих точках парни казались воплощением мужского начала. Виталя сильно проигрывал в сравнении с ними, выглядел хлипким, скучным и мягкотелым.

У Вали началась кардинальная переоценка ценностей – она посмотрела свежим взглядом и на себя, и на мужчину, с которым прожила более половины жизни – «он же у меня первый и единственный был» – как-то пожаловалась она маме, – «даже сравнить раньше ни с кем не могла». Выводы оказались не в пользу супруга и требовали срочного принятия мер, чтобы не терять больше драгоценные годы жизни в прозябании, в котором прошла, по Валиному новому убеждению, вся ее молодость.

Валя изменилась кардинальным образом. Ее глаза заблестели, на щеках появился задорный румянец, даже кудряшки, обрамлявшие милое круглое лицо, стали задорными и воинственными. Ее поведение теперь отличалось не свойственной ранее лихостью – она стала много говорить, более того, ей нравилось солировать в компании, хотя раньше свою роль Валя видела в том, чтобы тихонько сидеть и слушать других, кивая и поддакивая, одновременно следя за тем, чтобы тарелки не были пустыми, а на столе не заканчивались закуски.

Любимой Валиной темой для разговора стали ее поездки. Она пересказывала анекдоты, услышанные от коллег, неумело приправляла их острыми матерными словечками, от которых Виталя морщился и мрачнел.

Мы никак не могли привыкнуть к новой Вале – странное сочетание – уютная домашняя тетушка, ведущая себя как подросток, побывавший первый раз на взрослой дискотеке и ошалевший от открывшегося ему ранее запретного и потому такого притягательного нового мира.

Вместе с новой должностью Валя получила хорошее повышение зарплаты, которое к тому же совпало с резким ростом зарплат в банковской сфере. Получавшая раньше наравне с супругом, она вдруг стала приносить домой втрое больше денег, чем Виталя. Ничего плохого, конечно, в этом бы не было, но… Валя неумеренно возгордилась этим, то и дело напоминая, что делает основной вклад в семейную копилку, в то время как Виталя «ушами хлопает». Причем свои успехи она даже в небольшой степени не относила к удачному стечению обстоятельств и везению, а наивно приписывала своим неординарным деловым качествам, дремавшим до поры до времени. Она полностью переметнулась на сторону Сережи, который тоже, по ее мнению, «умел жить, в отличие от папаши бестолкового». Таким образом, Виталя превратился в пресловутого «урода» в семье, стал изгоем.

На наших вечеринках новая лихая Валя не забывала словесно пнуть супруга, без лишних экивоков сообщая окружающим, что он «не мужик», если даже заработать нормально не может, не говоря уж об остальном, и прозрачно намекала, что теперь она очень неплохо разбирается в мужиках, эталоном которых, по ее мнению, были мускулистые банковские охранники, а не субтильный и тихий супруг.

Виталя замыкался и мрачнел. Мы, с грустью наблюдая эту картину, пытались притушить ее воинственность, опасаясь, что если так пойдет дальше, Валя предъявит нам нового мужа – с кобурой на боку.

– Ты бы уж не клевала Виталю, ведь он у тебя хороший, – пыталась вразумить ее мама и обращалась к сравнению с папой, – Вон, смотри, твой по дому всё делает, хозяйственный. Моему-то Пашке до лампочки – пришел с работы, поел и на диван с книжкой завалился – хоть трава не расти.

– Да ну тебя, Оль, – отмахивалась Валя, – так раздражает иногда, прямо не мужик, а размазня, – ему хоть плюнь в глаза, все божья роса – даже по морде дать не может или хотя бы обматерить. Я ведь даже не про деньги говорю – своей зарплаты выше крыши. Мужика не чувствуется, Оль, вот в чем дело.

Маме было непонятно, зачем Валя хочет, чтобы ее обматерили и дали по морде. Но, наверное, если бы Виталя однажды круто напился, разгромил квартиру и в кровь избил жену, Валя почувствовала бы его мужское начало, признала в Витале вожака стаи и вернулась бы на привычное место женушки-хозяюшки. Возможно, подсознательно она этого даже хотела, потому и провоцировала Виталю. Но безуспешно.

Валя стала всё чаще говорить о том, что хочет развестись с Виталей. Тем более что он вдруг перестал быть хозяйственным и трудолюбивым – то есть исчезло его единственное, на ее взгляд, достоинство.

– Представляешь, Оль, Виталька, сволочь такая, даже белье гладить перестал, – жаловалась маме Валя, – Припрется с работы – и к телевизору. И жрать просит.

– Прямо как мой Пашка, – задумчиво сообщала ей мама. – Может зря ты его так зашпыняла. Вот он и обиделся. Был-то не такой совсем. Может, тебе помягче с ним надо?

– Да ну его на х…, му…а, – лихо отвечала Валя, – Не стану я с ним сюсюкаться. Я его лучше отделю – буду готовить себе и Сережке, а он пусть как хочет.

– Зря ты так, – не соглашалась мама, – мужик-то хороший.

– Да какой он мужик – студень говяжий. Вот у меня на работе – ты бы их видела – настоящие мужики, – мечтательно говорила Валя.

Визитами мы с Фирсовыми по-прежнему обменивались, но уже гораздо реже – Валя почувствовала себя современной успешной женщиной, которой не к лицу тратить время на такую старомодную ерунду, как приготовление пищи. Ее стол стал не плох, но не более того, даже мой отец отметил, что Валины пирожки уже «не те».

Зато к нам снова присоединился Сережа, как Валин верный сторонник. В его глазах читалось восхищение матерью и пренебрежение к отцу. Вдвоем они регулярно клевали Виталю, чьей терпимости можно было удивляться – там, где другой стал бы махать кулаками, Виталя только огрызался – да и то как-то нестрашно. Смотреть на это было неприятно. Прежде дружная и гармоничная семья выглядела теперь как стая, где более сильные объединяются и травят слабого.

Как только Валя начинала привычно заливаться соловьем насчет настоящих мужиков с работы, мои родители, делая вид, что им вдруг пришло в голову что-то жутко интересное, старались перевести разговор в другое русло. Оба были на Виталиной стороне – папа из мужской солидарности, мама – потому что по-прежнему считала Виталю образцовым мужем. Однако сбить Валю с панталыку было сложно. Она упорно обращалась к любимой теме, которая уже всем изрядно поднадоела.

Внезапно Виталя сам подбросил новую тему для разговоров.

– Представляешь, мой-то придурок в экстрасенсы подался, – однажды сообщила Валя маме по телефону.

Мама похихикала, приняв это за шутку, да и забыла, но впоследствии оказалось, что все очень даже серьезно. Непонятно, с чего все началось, но – это был факт – Виталя впервые в жизни приобрел серьезное всепоглощающее хобби и погрузился в него с головой – накупил кучу литературы, а то, что не мог купить – брал у знакомых и копировал на работе. В квартире множились труды неизвестных ученых в области эзотерики, паранормальных явлений и прочих загадочных вещей. Наверное, никогда в жизни Виталя так много не читал, как теперь. Более того, он записался на курсы экстрасенсов, которые стоили немалые деньги.

Курсы состояли из нескольких ступеней – кто успешно прошел первую и проявил экстрасенсорные способности, мог рассчитывать на обучение на второй ступени и так далее. Каждая новая ступень стоила дороже предыдущей, но соискателей это не останавливало. До последней ступени доходили только самые талантливые и продвинутые. Мои родители подозревали, что таким образом организаторы курсов разводят простаков на деньги, но Виталя свято верил в слова своей преподавательницы-ясновидящей о том, что у него «есть дар». Он прямо плечи расправил от гордости – наконец-то появилось что-то, что он мог противопоставить достоинствам своих обнаглевших домочадцев. А может, он просто нашел возможность уйти от неприятной реальности.

Валя ёрничала по поводу нового занятия супруга, Сережа отца явно презирал. Однако Виталя абстрагировался от нападок, был выше их и с высоты нового знания снисходительно взирал на оппозицию.

Мои родители тоже не относились к Виталиному занятию всерьез, но, чтобы поддержать бедного затюканного мужика, старательно делали вид, что им интересно его увлечение и они свято верят в Виталины экстрасенсорные способности. Виталя заливался на наших вечеринках соловьем, с увлечением рассказывал нам случаи из жизни известных экстрасенсов, приходил к нам в гости со специальными рамками, сосредоточенно бродил с ними по квартире, показывая, где находятся благоприятные зоны, а где неблагоприятные. Это тоже быстро поднадоело, но было все-таки лучше Валиных пошлых анекдотов и рассказов про настоящих мужиков.

Виталя, подогретый нашим активным одобрением, самозабвенно развивал свои таланты и демонстрировал их перед нами. Родители шли на поводу, делали то, что он просил, и старательно изображали интерес.

В один из вечеров Виталя потребовал, чтобы мы ему показали фотографии нескольких человек, среди которых есть умершие. Отец принес пачку старых снимков. Виталя, наморщив лоб и сделав значительное лицо, стал водить ладонью над фотографиями, а потом уверенно тыкнул пальцем в одну из них – «вот этот умер» – мрачно сообщил он. Хотя Виталя не угадал, отец, на мгновение замявшись, кивнул. Виталя бросил победоносный взгляд на жену и сына – вот я какой, а вы со мной так.

– Это он случайно, – пренебрежительно махнула рукой Валя и демонстративно отвернулась. Чувствовалось, что ее задевает внимание моих родителей к супругу, и потом, ей очень хотелось рассказать нам про последнюю командировку.

Когда Виталя с моим отцом привычно сели играть в шахматы я стала наблюдать за их игрой, благо немного в ней понимала и вдруг заметила, что отец в упор не видит те несложные хитрые ходы, которые Виталя предпринимает. И вот один мат, второй, третий. Виталя горд и удовлетворен. Отец, который раньше реагировал на свои проигрыши совсем по-другому, агрессивно, теперь вовсю пытается выглядеть расстроенным и подавленным.

– Смотри, Валь, как твой Виталька меня отделал – три ноль в сухую. Хорошо, что мы с ним не на деньги играем, а то бы я разорился, – громким голосом сообщил он гостье.

– Это он случайно, – как попугай повторила Валя недавнюю фразу.

– Ну нет, Валь, случайно можно один раз выиграть, а три – никогда, – вступился за приятеля отец.

– Значит, он просто ваши мысли прочитал, куда вы ходить собираетесь, он же у нас теперь экстрасенс, – ехидно вставил Сережа. Валя громко рассмеялась.

В другой раз мама сыграла свою партию в деле реабилитации Витали в Валиных глазах – это уже было на их территории. Едва переступив порог квартиры Фирсовых, мама озабоченно посмотрела на часы и с грустью сказала:

– Ой, простите, опоздали – это все из-за часов. Что-то совсем плохо ходят, Виталя, ты не посмотришь, ты ведь говорил, что разбираешься в этом? – и расстегнула ремешок.

Виталя с готовностью схватился за работу – взял часы, отошел к секретеру, достал какие-то инструменты, открыл корпус часов и внимательно вгляделся в содержимое. Потом нашел в коробке с инструментами маленькую кисточку и заботливо почистил механизм. Собрал, закрыл, завел. Приложил к уху.

– Ну вот, всё в порядке, тикают. Просто механизм загрязнился, я прочистил – и все в порядке. Еще десять лет ходить будут.

– Спасибо тебе, Виталюш, – сердечно поблагодарила мама, и, покосившись на Валю – слушает ли? – продолжила, – а то мой Пашка даже открыть часы не смог бы, не то, что почистить. Пришлось бы в мастерскую идти – а это и время, и деньги.

Отец, который обычно активно протестовал, если мама пыталась с кем-то его сравнить, причем не в папину пользу, на этот раз был тих и незлобив, как ягненок. Он даже согласно кивал, дескать «да, всё так, у меня руки не из того места растут, не то что у Виталика».

– Золото, а не мужик, – на всякий случай прибавила мама.

– Да уж, золото, только что-то желающих на него не находится, – пробурчала Валя.

Судя по маминому лицу, она еле удержалась от фразы, что с удовольствием поменялась бы с Валей мужьями. Но это был бы уже явный перебор. Тем более что папа в Валину концепцию тоже не вписывался – он не матерился, не носил пистолета и не обладал атлетическим телосложением. Хотя, если судить объективно, отец был гораздо интереснее Витали, в первую очередь за счет своей эрудиции и неординарных способностей рассказчика. Кроме этого, отец обладал галантностью и гусарской раскованностью в отличие от тихого, скупого на эмоции, Витали.

В общем, мама тогда промолчала. Но после этой встречи она неоднократно, особенно по случаю протекающего на кухне крана или перегоревшей лампочки, которые в подобном состоянии могли пребывать неделями, а папа и в ус не дул, сокрушалась, вспоминая Виталю – «Ну надо же, такой мужик хозяйственный был, а Вале всё чего-то не хватало. Она бы с моим пожила – я бы на нее посмотрела. Был бы у меня такой муж как Виталя, я бы горя не знала.».

***

Через некоторое время наши встречи с Фирсовыми практически сошли на нет. Валя рассказывала маме по телефону, что у них с Виталей всё совсем разладилось. Она все-таки отделила его от совместного хозяйства, он сам себе готовил, стирал и гладил. Но больше по дому ничего не делал – Валя впервые в жизни столкнулась с проблемой вызова электрика или сантехника.

Всё свободное время Виталя посвятил любимому увлечению – закончил две ступени обучения в школе экстрасенсов и гордился тем, что его берут на третью.

Единственное, что у Вали с Виталей осталось от прошлой жизни – это поездки на дачу. Виталя по-прежнему вывозил жену на выходные – теперь, правда, неохотно и нерегулярно. И в отличие от прошлых, более счастливых лет что-либо делать на участке тоже перестал – просто садился под яблоней с очередной книжкой по эзотерике и сидел, пока вспотевшая, накопавшаяся в земле Валя раздраженно не бросала ему – «домой вези».

Помимо того, что Виталя устранился от домашних хлопот, он еще перестал отдавать жене зарплату. Вряд ли ему было жалко денег, он никогда не отличался скаредностью, – это, скорее, было маленькой акцией протеста – на Валино требование заплатить хотя бы половину за квартиру, Виталя с вызовом отвечал – «Ты же богатейка, деньги лопатой гребешь, не то что я, голытьба, а за копейки удавиться готова. И, потом, почему половину? Тогда уж на троих считай, Сережка-то у нас подстать тебе, богатый.».

Валя обижалась. Она тоже никогда не была жадной, да и будь квартплата хоть в десять раз больше – и тогда для нее не составило бы проблемы ее заплатить. Но тут дело принципа. Особенно неприятно ее поразило предложение Витали разделить квартплату и на Сережу. Как?! Брать деньги с ребенка! Ей это даже в голову прийти не могло. Она ни рубля из сыновних заработков не видела – сама не просила, а Сережа и не предлагал. Все, что нужно в дом, покупала на свои и даже подкидывала сыну то на одежки, то на поездки. Пусть мальчику будет хорошо, а Виталя – не отец, если думает по-другому.

Обо всем этом Валя по многу раз долго и эмоционально рассказывала маме. Мама Вале сочувствовала – подруги все-таки, женская солидарность, но в душе была с ней не согласна. Считала, что Валя с жиру бесится, настоящих проблем в семье не видела, а потому и мужа своего, практически идеального, замордовала, и сына избаловала.

Через несколько месяцев, когда моя мама, по обыкновению, отговорила час с подругой, она положила трубку с озадаченным лицом:

– Валя говорит, Виталя заболел. Что-то с желудком нехорошее…

Виталя угас очень быстро – болезнь оказалась запущенной и агрессивной. До последнего он был на своих ногах, никому не доставляя хлопот и обслуживая себя сам. Ушёл ночью. Когда домочадцы, обеспокоившись затянувшейся тишиной в Виталиной комнате, заглянули к нему в середине дня, они обнаружили его, как будто мирно спящего в измятой несвежей постели. Изможденное за последние недели болезни лицо разгладилось, губы были растянуты в блаженной полуулыбке. Наверное, он просто перешел в другой мир, который так самозабвенно изучал и в котором ему было комфортнее, чем на земле.

Валя активно занялась похоронами. Сделала всё по высшему разряду, денег не пожалела ни на похороны, ни на поминки. Кроме нас позвала Виталиных коллег – их набралось человек двадцать. Никто из нас и подумать не мог, что так много людей будет искренне скорбеть по тихому, скромному, необщительному Витале.

Потом Валя стала регулярно ездить на кладбище, обихаживать могилку, делать оградку, памятник – да не какие-нибудь, а самые лучшие. Она погрузилась в это занятие с головой, всё пыталась что-то усовершенствовать, обустроить. Подолгу рассказывала маме о результатах своей деятельности – какую фотографию выбрала, какими буквами выбила надпись на камне, какие цветочки посадила.

– Вину свою перед Виталей заглаживает, – с грустью говорила после таких бесед мама.

Наверное, так и было. Может быть, если Виталя видел с небес Валины хлопоты, он простил свою жену. По крайней мере, очень хотелось в это верить.

***

Без Витали баланс в нашем общении нарушился окончательно. Дружба семей ужалась до дружбы двух женщин – Вали и моей мамы. Мы больше не ездили всей семьей к Фирсовым, туда периодически наведывалась только мама, да и то, когда Сережа был на работе. Иногда и Валя приезжала к нам – но в наше с папой отсутствие. Впрочем, я особенно и не претендовала на общение – слишком сильно была занята в то время – работала и училась вечерами в институте.

У Вали с Сережей жизнь потекла своим чередом – оба продолжали работать, неплохо получали, ни в чем не нуждались. Сережа встречался со Светой, однако в новое качество эти встречи не переходили – про свадьбу разговоров так и не было.

Валя полностью сосредоточилась на сыне – обстирывала, готовила. Страсти на ее работе утихли полностью – Валя перестала ездить в командировки – сама отказалась, как только ей стукнуло пятьдесят.

К сожалению, Сережа не смог, а точнее, не захотел, заменить отца в хозяйственных заботах – в ранее уютном жилище перестала чувствоваться мужская рука. Квартира Фирсовых потихоньку приходила в упадок – что-то ломалось, что-то отклеивалось. Сережа желания поработать руками не проявлял, от просьб матери отмахивался. Валя, когда могла, чинила сама, иногда вызывала кого-то со стороны. Но ведь на каждую мелочь не навызываешься! Тогда Валя стала на всё закрывать глаза – ведь в противном случае пришлось бы конфликтовать с Сережей – а он один у нее остался. Пусть живет, как ему нравится – после опыта с Виталей она мучительно боялась упрекать сына в чем бы то ни было. Главное, чтобы ему было хорошо, а ей и так сойдет, много ли ей надо.

Единственное, о чем сожалела теперь Валя – это о даче, в которую они с Виталей вложили столько труда. Так вышло, что фетисовская фазенда легла на Валины плечи неподъемным грузом, превратившись из радости в обузу.

Во-первых, ей пришлось ездить туда своим ходом – а это полтора часа на электричке плюс час на автобусе, который ходит два раза в день, а потом – что самое неудобное – несколько километров пешком по полю. Такой путь можно было бы еще проделать налегке. Но ни на дачу, ни с дачи невозможно ездить с пустыми руками – туда надо отвезти то рассаду, то одежду, а еще всегда приходится тащить какие-то продукты. А обратно в город нужно вывозить урожай!

Как мучилась Валя, когда, задыхаясь и потея, тащила по проселочной дороге к автобусу тяжеленные сумки со смородиной-крыжовником-клубникой-кабачками-картошкой. А ведь в автобусе тоже не отдохнешь – народу полно, сесть некуда, ни одна сволочь молодая уставшей тетке места не уступит! А потом еще электричка! Домой Валя приезжала обессилившая и депрессивная. Неужели только ей одной это надо? Ведь сын с таким удовольствием поглощает компотики, варенья, пирожки с начинкой из дачного урожая. Мог бы с матерью хоть иногда съездить!

Сережа водительских прав так и не получил, говорил, что ему это не надо. А может, просто боялся водить машину, кто знает. Отцовские жигули уже несколько лет ржавели в гараже. Валя с особым трепетом относилась к этой машине – ведь Виталя так любил свою «коняшку», так ее обихаживал. Но однажды Сережа сообщил матери, что нашел на машину покупателя – какой-то пацан с работы купил права и ему нужна недорогая машина, на которой можно учиться и которую разбить не жалко. Валя, сглотнув слезу, не решилась возразить сыну и согласилась на продажу. А раз нет машины – то и гараж не нужен – его новым владельцем стал сосед по подъезду. Зато на вырученные деньги Сережа купил себе видеомагнитофон и игровую приставку.

Деваться некуда – Валя стала сокращать размеры «посевных площадей». Перестала сажать картошку, другие овощи. Они ведь такие тяжелые! Да и стоят не дорого – проще купить. У нее остались только ягоды, да зелень для салата. Ну и, конечно, любимые розы и лилии. Но тут подкралась новая напасть. Дом, который до последнего кирпичика был построен Виталей, вдруг начал разрушаться. После очередной зимы «поплыл» грунт, из-за этого перекосился фундамент, по стенам поползли щупальца трещин, просела крыша. Валя стала бояться заходить внутрь дома – в любой момент он грозил сложиться как карточный домик.

Валя недоумевала, за что ей такая беда, и сначала пыталась бороться – решила дом отремонтировать и пригласила мастеров. После осмотра они ей сообщили, что дом строил «урод криворукий», потому что если бы он правильно сделал фундамент, такого бы не произошло. Придется всё капитально переделывать, начиная с фундамента. И заломили такую цену, что даже у Вали, вполне готовой на крупные траты, дыхание перехватило. Да на эти деньги можно новый дом построить, а не то, что старый отремонтировать!

Валя выгнала строителей даже не из-за высокой цены, а из-за «урода криворукого». Новых приглашать не стала – может решила, что старый домишко вдалеке от станции того не стоит, а может не хотела снова слушать нелестные отзывы о Витале…

Еще какое-то время она ездила на участок без ночевок, только чтобы в земле поковыряться. Но этого было явно недостаточно – у кустов и деревьев падала урожайность, сорняки наступали на грядки и цветники. А тут еще и новые соседи объявилась – наследники старушки, которая умерла прошлой весной. Молодежь развернула большую стройку и, пользуясь отсутствием нормального забора – участки были разделены всего лишь несколькими колышками – оттяпала у Вали часть и без того небольшой территории.

Приехав на дачу в очередной раз, Валя с недоумением обнаружила, что по левой стороне участка у нее исчезли все кусты, зато появился уродливый металлический забор, который вплотную подпирает яблони, в свое время посаженные на расстоянии нескольких метров от границы. При этом сами деревья выглядят как-то странно – приглядевшись, она поняла, что новые соседи просто обрубили все ветки, растущие в их сторону. Валя попробовала было возмутиться, но толстозадая тридцатилетняя хабалка, воцарившаяся на соседнем участке, такой визг подняла, что Валя только обреченно махнула рукой.

Удовольствие от поездок на дачу исчезло окончательно. И Валя перестала там появляться. А через некоторое время продала участок толстозадой хабалке за копейки – не было ни сил, ни желания искать других покупателей – да и кто такую дачу купит – с усеченной территорией, разваливающимся домом и изуродованными деревьями. Потом кто-то из бывших соседей рассказал Вале, что новая владелица словно катком прошлась по участку – дом снесла, кусты да деревья повыкорчевывала, розы затоптала, землю перекопала. Словно ничего и не было… Почему-то это показалось Вале очень обидным, ведь в глубине души она надеялась, что ее и Виталин труд не пропал даром, и еще много-много лет по весне будут покрываться белым облаком цветов посаженные Виталей вишни и сливы, и будут наполнять сад нежными ароматами кусты сирени. Ведь, если человек оставил на земле что-то прекрасное, живое, значит, он жил не зря.

***

Прошло еще несколько лет. В стране была полная нестабильность, зато в наших семьях новые события по пальцам можно было пересчитать. Сережа расстался со Светой, наши матери вплотную подошли к пенсии. Вот, пожалуй, и все.

Валя целиком и полностью была поглощена обслуживанием Сережи. Он же, судя по всему, считал, что делает матери одолжение, позволяя о себе заботиться, поэтому никаких попыток отплатить матери ответной заботой и вниманием не делал. Приходил с работы царьком, вкусно кушал, скупо отвечал на Валины расспросы (устал, дескать, чего, мать, с ерундой пристаешь) и удалялся в свою комнату смотреть очередную видеокассету или развлекаться с игровой приставкой.

Личная жизнь у Вали отсутствовала, на работу она давно уже перестала ходить за приключениями и снова, как и до командировок, занималась сортировкой купюр. Близких знакомых у Вали кроме нас не было. Единственное хобби – дача – тоже осталось в прошлом. Что осталось? Только надежды на то, что у Сережи появится семья, дети и их дом снова расцветет, наполнится теплом и радостью.

В одиночестве Сережа скучал не долго, вскоре у него появилась новая пассия. Однако, Валя, несмотря на попытки мамы узнать хоть какие-то подробности, говорить об Ирине – так звали девушку – не любила. Почему, непонятно. Может быть, отношения не складывались? Но такая свекровь, как Валя, была настоящим подарком – после трагически окончившейся истории с Виталей Валя была тише воды, ниже травы. Казалось, что сын с будущей невесткой могут у нее на голове канкан танцевать, а она и не поморщится. Так в чём же дело?

Нам очень и очень хотелось, чтобы Вале повезло, чтобы в ее жизни наконец-то закончился сумрачный, унылый период, и она снова начала получать положительные эмоции от общения с близкими людьми.

Сережа дружил с Ириной уже больше полугода, когда Валю в очередной телефонной беседе с моей мамой вдруг прорвало и она в красках описала сложившуюся в ее семье ситуацию. Оказалось, что Ирина, официантка того же ресторана при гостинице, старше Сережи лет на десять и замужем. У нее даже имелась взрослая дочь. Но самое пикантное заключалось в том, что Ирина, будучи с мужем в не самых лучших отношениях, уходить от него окончательно не собиралась. Муж работал посменно – сутки через двое – охранником на каком-то предприятии. И вот в каждую третью ночь, когда супруг отправлялся на службу, Ирина приходила к Сереже.

Причем Ирина не хотела, судя по всему, усложнять простые и необременительные отношения с Сережей излишним общением с его матерью, наверное, не видела смысла. Поэтому Иринины визиты обычно проходили по следующему сценарию. Валя, как обычно, около одиннадцати ложилась спать. Примерно в час ночи до нее доносились звуки открывающейся входной двери, топот двух пар ног, разговоры вполголоса, шум воды в ванной. Потом все стихало. Валя лежала, осторожно прислушиваясь, и через некоторое время постепенно засыпала. Утром, когда она вставала на работу, она видела плотно закрытую дверь Сережиной комнаты. Иногда за дверью слышалось шевеление и звуки голосов. Находящиеся внутри сын с подругой явно ждали ее ухода – нетерпение плотными волнами энергии накатывало на Валю из-за двери. Валя скоренько собиралась и выскакивала на улицу. Ни разу за полгода Валя не видела Ирину.

Не то, чтобы Вале не было любопытно, кто это посещает ночами квартиру, или ее устраивал такой алгоритм визитов. Все-таки обидно, когда некто приходит, по сути, к тебе в гости, проявляя при этом явное нежелание с тобой же и общаться. Могла бы эта Ирина, в конце-концов, хотя бы из вежливости, прийти нормально, познакомиться, тортик принести, чай вместе попить. Неужели Валя стала бы противиться ее ночевкам? Да ни за что. Не касаются ее Иринины отношения с мужем, не будет она нос в это дело совать. Лишь бы Сереженьке было хорошо.

Но именно на таком раскладе настоял Сережа. В первый раз, когда он привел домой новую подругу, он вошел в квартиру первый. Было уже за полночь. Валя, как обычно, подорвалась с постели, чтобы встретить сына и накормить ужином. Но он довольно бесцеремонно потребовал, чтобы мать шла спать.

– А что такое, Сереженька? Я тебе сейчас жаркое разогрею, салатик сделаю, посижу с тобой, – не поняла поначалу Валя.

– Иди, иди, мам, я сам справлюсь, – нетерпеливо потребовал Сережа, оттесняя мать вглубь квартиры и через плечо оглядываясь назад.

– А ты чего дверь не закрываешь? – с недоумением воскликнула Валя и вытянула шею в том же направлении, куда посмотрел Сережа. В глубине слабо освещенной единственной тусклой лампочкой лестничной площадки угадывалась стройная женская фигура на высоких каблуках и в темном пальто.

– Так ты чего, Сережа, не один? – удивилась Валя.

– Не один, не один, иди мам, чего встала, – в голосе Сережи явно читалось раздражение.

– Но Сереженька, я же просто… – оправдываясь, начала Валя.

– Мам, ну ты чего, плохо понимаешь, – голос Сережи звучал уже угрожающе.

Валя повернулась и заспешила к себе в комнату. Сережа, прямо в уличных ботинках, прошел следом и плотно закрыл за ней дверь. Всю ночь Валя не спала, прислушиваясь к шорохам в квартире и не решаясь нос высунуть. Как назло, ей очень хотелось в туалет, но она терпела, боясь вызвать недовольство Сережи. Так и промучилась до утра.

На следующий день, когда Валя попыталась поговорить с Сережей о произошедшем, беседа протекала так, словно это она перед ним провинилась, а не наоборот. Сережа говорил короткими фразами – словно топором рубил. Да, подруга. Да приходила на ночь. И будет приходить еще. И нечего к ней лезть знакомиться. Не хочет она этого.

Это уже позже, урывками, когда Сережа поостыл и расслабился, Валя стала узнавать отдельные подробности – как женщину зовут, сколько ей лет. На недоуменный вопрос, почему она так странно приходит, словно по графику, Сережа с неудовольствием поведал матери о ее замужнем статусе. Валя мало и редко расспрашивала – боялась рассердить Сережу. Что хотел, то сам и рассказывал.

С тех пор так и пошло. Уже зная график посещений Ирины, Валя загодя запасалась в своей комнате всем необходимым – графином с водой и старым ведром для оправления естественных нужд. Со временем она даже привыкла к такой жизни. В конце-концов, что такого, раз в три дня провести ночь за закрытой дверью.

В глубине души Валя надеялась, что ситуация не будет стоять на месте – Ирина определится, наконец, с кем из мужчин она хочет быть, и либо уйдет от мужа, либо оставит Сережу. В первом варианте Валю, правда, мучило опасение, что если Ирина выберет ее сына, вряд ли она, будучи уже зрелой женщиной, решится заводить еще детей. А внуки были главной и практически единственной Валиной мечтой – ради этого она была готова терпеть какую угодно невестку – лишь бы родила.

Однако шло время, а ничего не менялось, только Вале удалось наконец-то познакомиться с Ириной. Женщина оказалась вполне приятной, деловой, но не наглой, довольно дружелюбной, слегка циничной – было видно, что в жизни она многое повидала. Никакого дискомфорта от двойственной ситуации Ирина не испытывала. Судя по всему, из наличия любовника Ирина секрета дома не делала, похоже, что и ее дочь, и даже муж были в курсе.

Валя молча недоумевала – как это так – супруг знает, что жена регулярно ночует у любовника, и спокойно к этому относится. А может, и неспокойно, но сделать ничего не может. Однажды во время таких размышлений Вале пришли на ум события почти десятилетней давности – как она разъезжала по командировкам, а дома ее ждал Виталя, которому она чуть ли не хвасталась потом своими приключениями. После этого Валя перестала задаваться вопросом о взаимоотношениях в чужой семье. Со своей бы разобраться.

***

Прошло еще два года. Сережа продолжал встречаться с Ириной в том же режиме. Похоже, все привыкли к такому положению вещей. Ситуация законсервировалась в первоначальном состоянии, Ирина и старую семью не бросала, и новую не заводила. Потом Валя отпраздновала пятидесятипятилетний юбилей и, получив от банка щедрое выходное пособие, ушла на пенсию. Через некоторое время ее примеру последовала моя мама. Я закончила институт и вышла замуж.

С Валиным уходом на пенсию неожиданно возникла проблема. Раньше, когда она еще работала, в те ночи, в которые Ирина оставалась у Сережи, Валя безвылазно сидела в своей комнате, рано утром быстренько собиралась и убегала на работу, а парочка могла спокойно встать, не торопясь позавтракать и отправиться в ресторан – у них смена начиналась в середине дня.

Теперь же Вале не надо было никуда уходить по утрам, и идиллия нарушилась. В доме стала нарастать напряженность. Валя утром боялась показать нос из комнаты – просыпаясь по-прежнему рано, она долго лежала в кровати, а потом, когда не оставалось сил держать себя в горизонтальном положении, Валя надевала халат, тапочки и начинала тихо слоняться из угла в угол. Она бездумно разглядывала до боли знакомый узор на выцветших обоях и тревожно прислушивалась к звукам, доносящимся из других помещений квартиры, гадая, когда же парочка прочно сядет на кухне, и ей можно будет сбегать в ванную, чтобы умыться после сна. Сережа с Ириной, в свою очередь, слыша осторожные шаркающие шаги за стенкой, уже не чувствовали себя раскованно, ожидая, что вот-вот откроется Валина дверь и она пугливо метнется по коридору в санузел. Они уже не завтракали как раньше – в неглиже лениво развалившись на кухонном диванчике, поглядывая телевизор и болтая о том о сем. Валино присутствие лишило их чувства свободы.

Ирина теперь вставала с постели насупленная и раздраженная, Сережа чувствовал себя виноватым и отчаянно боялся, что женщина вообще откажется у него ночевать – пару раз она уже об этом заикнулась. В то же время, деть Валю было некуда – другой квартирой Фирсовы на располагали, дачу продали. Оставался единственный вариант – и Сережа строго-настрого наказал матери, что она должна с утра пораньше отправляться куда-нибудь из дома, в магазин, например, или погулять. И возвращаться обратно не раньше двенадцати.

– Не так уж это и часто делать придется, – резюмировал он свое требование.

Вале ничего не оставалось, как заняться придумыванием занятий на утренние часы. Благо, была весна. О том, куда она будет деваться зимой, Валя предпочитала не задумываться. И вот тут-то Валя с радостью вспомнила, что у нее есть старая подруга – моя мама. Дружба вышла на новый виток – Валя зачастила к нам в гости – и ей хорошо, и мама радовалась возможности спокойно посидеть, чаю попить, поболтать, благо все остальные домочадцы в будние дни убегали на работу. Нередко они обе стали выбираться куда-нибудь – то на рынок, то в кино, то в парк погулять.

А однажды от Вали поступило интересное предложение – съездить на садовую ярмарку, проводимую на бывшей ВДНХ. Идею мы встретили с большим энтузиазмом – у нас к тому времени уже появилась дача, и мы с мамой потихоньку втягивались в непростой и захватывающе интересный мир садоводства. Поэтому на ярмарку отправились втроем.

Я не видела Валю уже несколько лет. Она мало изменилась, только задорные кудряшки сделались совсем седыми, да и ростом она, кажется, стала ниже. А в целом – та же Валя. Почти та же. За годы нашего знакомства Валя предстала перед нами в двух ипостасях – сначала как тихая, скромная женщина, добрая и домашняя – с такой мы познакомились в поезде, и позже – разбитная дамочка, любительница командировок, основная добытчица в семье, потерявшая интерес к хозяйству, и гоняющая мужа в хвост и в гриву.

Сейчас Валя представляла собой микс из этих двух характеров – при встрече у входа на ВДНХ вручила нам пакет с домашними пирожками, мягко улыбнулась, обнаружив милые ямочки на щеках, однако в глубине глаз плясали чертики.

Мы отправились в цветочный павильон. Мероприятие поражало своими масштабами – тут и там лотки и прилавки с луковицами, корнями, саженцами, семенами. Глаза разбегались. Хотелось набрать всего-всего, даже того, о чем раньше и не слышали никогда. Народу тоже было полно. Все активно скупали товар, торговля шла очень бойко. Мы с мамой, постояв в нескольких очередях, приобрели кое-что для наших клумб и грядок. Валя ходила просто так, с интересом глядя по сторонам – ей ведь сажать было негде.

Через пару часов, усталые, но довольные мы, наконец-то, выбрались из людного павильона. Мама предложила остановиться и сложить все разрозненные пакетики и сверточки в одну сумку. Мы засуетились, разбирая разнокалиберную поклажу. Валя вызвалась помочь и со знанием дела стала подсказывать, что нужно положить на дно сумки, а что – более хрупкое – наверх. Потом, когда покупки были уже почти упакованы, она порылась в кармане своей ветровки и протянула мне ладошку, на которой лежали несколько маленьких бежевых луковичек.

– На, Кать, возьми, посадишь на даче?

– Что это? – не поняла я. И мысленно удивилась, что луковички Вале продали без пакетика.

– Да это я стащила с лотка, когда продавщица отвернулась, – сообщила Валя таким тоном, которым обычно говорят о приятных сюрпризах, и победно взглянула на меня.

Я растерялась. Чтобы Валя банально спёрла какие-то луковицы! Никогда бы не подумала. Да и зачем ей это? Всё, что хотели, мы с мамой купили – денег хватило, да еще и осталось. И потом, эти луковички стоили сущие копейки – Валя вполне могла бы их купить без ущерба для своего кошелька, если бы хотела сделать нам подарок. Но украсть! Да еще и гордиться этим! Я опустила глаза – почему-то было стыдно смотреть на Валю, словно это я, а не она стащила растения.

– Ну бери, чего стоишь, – деловито поторопила меня Валя и, не дождавшись ответной реакции, сунула луковички в нашу сумку поверх других покупок. Я посмотрела на маму – она тоже выглядела озадаченной и явно не знала, как реагировать. Сказать спасибо за ворованное язык не поворачивался, указать Вале на странность ее поступка и отказаться от луковичек мама тоже не решилась. А Валя, судя по всему, нашу реакцию не заметила – бодро сообщила нам название цветов и посоветовала, как лучше их посадить.

Второй раз эти луковички я видела на даче – когда мы разбирали пакет с покупками. Я, второпях, чувствуя себя соучастницей преступления, сунула их в самый дальний угол в гараже. Да так про них потом и забыли. Больше я луковички не видела, наверное, сгнили, или мыши съели.

***

Незаметно подкралась очередная осень. У Вали внезапно начались проблемы со здоровьем – мочекаменная болезнь заявила о себе в полный голос. Валя мучилась от болей и ходила в туалет кровью. При обследовании выяснилось, что ситуация сильно запущена, камни выросли до неприличных размеров и справиться с ними без операции невозможно. Валю положили в больницу. Пролежала она там больше месяца. Мама несколько раз навещала подругу и возвращалась с неутешительными новостями. Лечение проходило тяжело, шов заживал плохо. Одно время мама даже опасалась, что Валя не выкарабкается.

Но в конце-концов Валю все-таки выписали домой, оставив в организме катетер для мочи. Вале пришлось носить круглые сутки на боку емкость-мочеприемник. Спать с ним, есть, гулять… Мне было очень жаль Валю, но она, как ни странно, была бодра и оптимистична. В любом случае, у нее уже не было болей, что само по себе просто замечательно. А катетер… Через некоторое время его извлекли из Валиного измученного тела и она снова зажила нормальной жизнью.

Но тут в семье Фирсовых случилась новая неприятность – гостиницу, в которой работал Сережа, решено было снести. А нет гостиницы – нет работы. Весь персонал уволили. Для Сережи столь крутой поворот судьбы оказался большим потрясением – все-таки почти двадцать лет проработал на одном месте, сросся с ним, считал, что его жизнь стабильна, предсказуема и подвластна его желаниям. А тут – словно почву выбили из под ног. Куда теперь бежать, что делать?

И Сережа, не справившись с нахлынувшими отрицательными эмоциями, ушел в запой. Об этом Валя, с трудом сдерживая слезы, рассказала маме. Выяснилось, что попивал Сережа и раньше, в отличие от своего отца, который брал в рот спиртное только по праздникам. Вале это пристрастие сына, разумеется, не нравилось, но особо катастрофического характера не носило, поэтому она о нем раньше и не говорила.

Но теперь Валя перепугалась. Сережа целыми днями сидел в своей комнате – то спал, то смотрел телевизор, то играл на компьютерной приставке. Перестал бриться и мыться. Выходил на кухню мрачный и раздраженный только для того, чтобы очередной раз закусить – это происходило в любое время суток. От него неизменно несло перегаром и несвежим телом.

Обычно, услышав с кухни звуки открываемого холодильника и звон кастрюль, Валя подрывалась и бежала кормить сына. Но однажды, когда она застала его, достающего рукой котлету из сковороды, стоящей в холодильнике, и попыталась у него эту котлету отнять, чтобы разогреть и подать на стол как полагается, она натолкнулась на полный злобы и ненависти взгляд. Словно кость у уличной собаки отобрала, пришло на ум Вале внезапное сравнение. Того и гляди, в горло вцепится. Валя безропотно отдала Сереже еду и ретировалась к себе.

С тех пор она стала бояться сына.

Его бывшие коллеги давно уже нашли себе новые места. Тот же самый Максим, который, в отличие от Сережи сделал карьеру еще на старом месте – стал сначала старшим официантом, потом метрдотелем, от увольнения не только не проиграл, но даже выиграл – устроился в один из центральных ресторанов администратором. Но Сережу почему-то звать к себе не спешил, хотя Сережа очень на это рассчитывал – армейские друзья, все-таки.

Так и не дождавшись предложения, Сережа попросил Максима взять его к себе. Тот неопределенно пообещал, дескать, обустроюсь на новом месте, разузнаю – что к чему, тогда и о тебе, старик, позабочусь. Сережа решил, что ему дали надежду и надо просто подождать. И ждал – месяц, другой, третий. Когда мать робко заикалась о том, чтобы сын попробовал найти себе место где-то еще, зло обрывал ее – будет у меня место, не лезь. Периодически он звонил Максиму и напоминал о себе. Потом обнаружил, что поговорить с другом становится все труднее – тот либо занят, либо дома нет, а когда будет – неизвестно (Максим уже давно обзавелся семьей, и трубку все чаще брала жена).

В конце-концов, у Сережи возникло запоздалое подозрение, что Максим вовсе не собирается его брать, а от общения прячется. Закипевшая обида стала поводом для очередного запоя. Стимула к скорейшему трудоустройству у Сережи не было – семью кормить не надо ввиду ее отсутствия, а материнская пенсия и сделанные ею приличные накопления позволяли существовать вполне безбедно в течение сколь угодно долгого времени. Однако очередной полученный от Ирины пинок и угроза расставания с любовницей, которая и так приходить стала редко, заставили Сережу проявить некоторую активность и заняться поисками работы.

Помыкавшись по разным ресторанам, Сережа места так и не нашел. На тот момент он уже полностью утратил обаяние молодости, превратившись в невзрачного мужичка, мрачного и потрепанного. Прогрессирующая замкнутость и завышенная самооценка Сережи читались потенциальными работодателями сходу и сильно мешали успешному трудоустройству – официанты должны уметь располагать к себе клиента с первого взгляда, а тут что? Ведет себя, как разорившийся дворянин, вынужденный зарабатывать на хлеб, но глубоко презирающий простолюдинов, его окружающих. А сам – облезлый, неопрятный. Вдобавок, на Сережином лице уже проступали черты пьющего человека. Конечно, его бы взяли в какую-нибудь забегаловку, но в Сережином сознании существовала определенная планка, ниже которой он опускаться не собирался. Поэтому, если его не берут в приличное место, он не пойдет никуда.

Ситуация казалась безвыходной, но тут на помощь пришла Ирина. Она давно работала в дорогом супермаркете, была на хорошем счету у начальства. И вот однажды она заявилась к Фирсовым днем, оборвав на полуслове Сережины попытки спровадить мать на улицу, приняла Валино предложение попить чайку и, завела серьезный разговор. Сережа стоит на краю. Еще немного – и он превратится в алкаша подзаборного. Надо что-то срочно делать. Пусть у него не вышло найти работу официанта. Ну и что. Есть масса других вариантов.

Предложение Ирины было в том, чтобы прийти на работу в ее супермаркет на загадочную должность мерчандайзера. Протекцию она гарантировала. Магазин очень приличный, абы кто туда не ходит, только обеспеченные люди. Зарплата хорошая, стабильная, вдобавок соцпакет. Желающих там работать – пруд-пруди.

Сережа попался на удочку, на которую в свое время его подцепил Максим – обслуживание богатых и успешных людей, к которым, хотя бы таким образом, отчаянно хотелось приобщиться Сереже. Да еще и боязнь совсем потерять Ирину в случае отказа от работы… Естественно, он сразу же согласился. Неделю Сережа не пил, приходил в себя, отмывался, отчищался. А потом – помолодевший, опрятный, с просветленным взором пошел с Ириной к ее руководству. И был принят.

Валя была счастлива – у сына появился стимул к жизни. Сережа снова стал веселым и общительным. Перестал выпивать. От прежней злобы не осталось и следа. Вечерами он взахлеб рассказывал, какие дорогие продукты продаются в супермаркете – и ведь не залеживаются, какие покупатели туда ходят – и за один раз влёгкую набирают в тележку покупок на сумму, равную месячной зарплате обычного человека. Много иностранцев – есть повод вспомнить немецкий. Вдобавок он снова был рядом с Ириной, к которой Валя испытывала горячую благодарность за то, что ей удалось вытащить Сережу из омута.

***

Так прошло еще несколько лет. Не стало моего отца. Наши с Сережей матери продолжали общаться, однако моя мама всё чаще сетовала, что ей труднее и труднее найти с Валей общие темы, что Валя становится какая-то категоричная, озлобленная.

Наша семья развивалась – моя мама уже воспитывала внучку, общалась с подругами, мы с мужем работали, встречались с друзьями, путешествовали. Летом все дружно занимались дачей.

В семье Фирсовых было как в болоте – одно и то же вне зависимости от времени года и дня недели – Валя сидела дома и обслуживала Сережу, а тот ходил на работу в супермаркет. Вот и всё. Никакого движения никуда. Никаких перспектив нигде.

Маме стало казаться, что рассказы о наших успехах вызывают в Вале скрытую зависть и раздражение, поэтому тщательно подбирала нейтральные темы для разговоров – про соседей, например. Соседи-то у всех есть и плохие, и хорошие. Или о том, как всё дорожает – тоже вполне подходит. Или о выгодных покупках – вообще тема замечательная. Мама рассказывала, где какие продукты она покупает недорого, а Валя ей – про свой опыт в этой области. Вот так на получасовую беседу и наскребалось. В гости друг к другу они уже почти не ходили – у нас в квартире было слишком много народу, в том числе маленький ребенок, у Вали же явно пропал интерес принимать гостей.

Единственная новость у Вали за несколько лет – она завела кошку, которую обожала безмерно. Кошка заменила ей и друзей и внуков, давала недостающее тепло и общение. Валя могла бесконечно рассказывать про свою Маруську – что та ест, как играет. Но и здесь Вале не повезло – кошка прожила всего несколько лет, а потом чем-то заболела и умерла, несмотря на Валины отчаянные попытки ее вылечить и потраченные на ветеринаров большие деньги.

Больше никакую живность она заводить не стала – наверное, решила, что разочарований в ее жизни и так достаточно.

Потом у Сережи что-то не заладилось на работе – то ли с начальством повздорил, то ли сокращения, то ли график перестал устраивать. Он уволился, но дома на этот раз просидел недолго. Устроился в другой супермаркет – попроще и подешевле, зато на должность мелкого администратора.

По Валиным словам, он был не особенно доволен магазином – не такой шикарный, как прежде, а всего-навсего эконом класса, народу много простого, бабки ходят бестолковые, с глупыми вопросами пристают. Но сам участок работы его устраивал. Правда, задерживаться там особенно долго Сережа не собирался, вот поработает до лета, говорила Валя, потом отдохнет и подыщет себе чего-нибудь поприличнее.

Самое забавное, этот супермаркет оказался рядом с нашей новой квартирой, в которую мы с мужем переехали незадолго до этого. Поэтому мы периодически там отоваривались. Магазин, и правда, был без претензий, но все что нужно есть и недорого.

Вот тут-то я и увидела Сережу после пятнадцатилетнего перерыва. Я была в курсе, естественно, что он там работает, но была уверена, что не узнаю старого приятеля. Однако в первый же визит наткнувшись на мелкого мужичка с гордой осанкой и неприступным выражением лица, сразу поняла, что это он.

Сережа стоял за стойкой, на которой проверяют мелкую бытовую технику и оформляют гарантии. Еще у него там был компьютер, в который он что-то заносил. Сережа мало изменился внешне – не располнел, не облысел. Однако внутренне это был совсем другой человек. Вместо дружелюбия – высокомерие, вместо открытости – замкнутость. Нужно, наверное, очень долго тренироваться, чтобы так виртуозно научиться, находясь среди людей, смотреть в никуда, не встречаясь ни с кем глазами.

В тот день мы с мужем как раз купили приемник на дачу. Когда я поставила коробку на стойку, Сережа, нехотя отвлекшись от компьютера, деловито достал аппарат, включил в розетку, понажимал кнопки, проверил, все ли функции работают. А я, с интересом его разглядывая, в это время размышляла, что будет, если вдруг сказать ему – привет Сереж, помнишь меня, это ведь я, Катя, наши родители раньше дружили, да и мы тоже в детстве дружили… Впрочем, в ответной реакции можно было не сомневаться. Никакого восторга появление благополучной тетеньки, непрошено вторгающейся в детские воспоминания, у Сережи бы не вызвало. Скорее всего, был бы неприятно удивлен. И я промолчала. А он, заполнив гарантийный талон, мельком взглянул на меня и попросил расписаться. Я не ждала, что он меня узнает. Он и не узнал. В паре фраз дав объяснения по гарантии, Сережа упаковал приемник в коробку и отпустил меня восвояси.

***

Иногда я бываю в том магазине, изредка вижу деловито снующую по торговому залу поджарую мужскую фигурку. Единственный ребенок, рожденный в дружной и трудолюбивой семье, которая освещала мое детство добрым волшебным светом недостижимого идеала. И которая так нелепо погибла. И вспоминаю коробочку с попугаичьими перышками, которые в течение многих лет казались мне сказочно великолепными, а потом вдруг превратились в бесполезный тусклый мусор.