1. Москва, год 1973, третье мая.

По улице Чехова к площади Пушкина медленно идут пятеро.

Часто смотрят на часы.

Много курят.

2. Говорят коротко:

– Работают чисто.

– Не должны знать.

– Слишком многим говорили.

– Только в общем.

– Напрасно.

– Иначе нельзя.

– А толку?

– Поздно говорить.

– До угла метров сто.

– А там близко.

– Ещё много времени.

– Раньше нельзя.

– Опоздают, и всё напрасно.

– Могут придти раньше.

– И с собой приведут.

– Лучше раньше.

– Тут не угадаешь.

– Как будет.

– Надо решать.

– Останавливаться нельзя.

– Идём, как шли.

3. Пятеро доходят до телефонной будки.

Один из пяти:

– Я позвоню.

Входит в будку, остальные рядом у открытой двери.

Медленно достает монету, медленно набирает номер.

Говорит в трубку:

– Мама… возможно, буду занят… возможно, уеду на несколько дней… да так, дела… да, тогда она позвонит… целую…

Медленно вешает трубку, смотрит на часы, стоит в будке.

4. Один из пяти:

– Надо идти.

Пятеро идут.

Не разговаривают.

Только курят.

Выходят к площади.

Идут вместе, но уже каждый сам по себе.

Ноги, кажется, не идут, но они продолжают идти.

Всякие мысли улетучились.

Глаза видят только то, что рядом, и не видят голубого неба.

5. Голоса-мнения:

Первый: «Провокаторы!»

Второй: «Нас мало, мы не должны рисковать!»

Третий: «Мы не можем ставить под удар алию!»

Четвёртый: «Сейчас не время!»

Пятый: «Если садиться, то за дело!»

Шестой: показывает на пальцах одной руки, сколько лет дадут.

Седьмой: показывает на пальцах двух рук, сколько лет дадут.

6. Пятеро приближаются к витринам газеты "Известия".

Быстро вынимают транспарант и растягивают на уровне груди.

Сдвигаются плотнее.

Вот они стоят лицом к площади.

7. Один из пяти тихо и весело:

– Состоялось!

8. Анализ упрощенный: Теперь ход КГБ. Но хорошо отлаженная машина делает первый холостой ход.

9. «Топтуны» мечутся в подворотне, хлопает ближайшая дверь.

10. Голоса-мнения:

Первый: «Сейчас это можно!»

Второй: «Работают на себя!»

Третий: «Можно подумать, что есть только пять героев!»

Четвёртый: «Там наград за это не выдают!»

Пятый: «Не согласен с такими действиями!»

Шестой: «Провокаторы!»

Седьмой: «Провокаторы!»

10. А через площадь уже спешат иностранные корреспонденты, по двое на каждого из пяти.

11. Несколькими днями раньше.

Тёмный двор между домами.

Ходят под руку жена одного из пяти и иностранный корреспондент.

Она не знает, что за ними всегда наблюдают.

Он знает это.

Она:

– Вы совсем забыли о нас.

Он:

– Мы всегда помним о вас.

Целует её.

11. Анализ упрощённый: Хорошо отлаженная машина продолжает делать холостые ходы.

12. Пятеро переговариваются:

– Всё предусмотрели, чтобы не приписали общественные беспорядки.

– Не препятствуем проезду транспорта.

– Не мешаем пешеходам.

– Не нарушаем работу учреждения.

– Если нужно будет, припишут.

– Не оказывать сопротивления.

– В сквере за кустами «она».

– На верхней галерее кинотеатра «Россия» «он».

13. Увидеть их трудно, и спорят, она или не она, он или не он.

14. Топтуны образуют полукруг перед пятью с транспарантом.

15. Корреспонденты перемешаны с топтунами.

На тёмном их фоне выделяются светлыми брюками и плащами.

16. Профессионалы и знатоки, умеющие ценить мгновение, они лишь теперь достают фотоаппараты.

17. Несколькими днями позже.

Корреспондент одному из пяти:

– Мы смотрели на вас со слезами на глазах.

18. В «Известиях» открылись окна, и люди стали высовываться и смотреть вниз.

19. Ещё бежали через площадь.

20. А из углового магазина бежали продавцы в белом.

21. На площади встал милиционер-регулировщик.

22. «Он» и «Она» за спинами топтунов ничего не видят.

«Он» тихо: «Бьют».

«Она» тихо: «Бьют».

23. Пятеро улавливают каждое движение в зоне топтунов и не замечают, как в двух шагах перед ними оказывается пожилой человек, внимательно читающий транспарант.

24. Пожилой человек:

– Вы знаете о трагедии двух миллионов евреев?

Один из пяти:

– Шесть миллионов.

Пожилой человек:

– Как шесть?

Один из пяти:

– Все евреи наш народ.

Пожилой человек:

– Я еврей. Я помню погромы, черту оседлости. Теперь этого нет.

Один из пяти:

– А «дело врачей»?

Пожилой человек:

– Этого больше не будет.

Один из пяти:

– Будет.

Пожилой человек:

– Я слышал, что едут, и этому не препятствуют. Зачем это?

Удивленно протягивает руку.

25. Таким он застынет на фотографии в «Нью-Йорк таймс», дополняя композицию вокруг транспаранта, в котором главное – есть Израиль и есть, что препятствуют.

26. Фотографию не пропустят по обычным для корреспондентов каналам. И покатится бочка: в американской прессе появится статья, в которой подвергнется сомнению возобновление соглашения на новый год между соответствующими организациями двух стран о порядке передачи информации.

27. Один из топтунов, не приближаясь вплотную, опасливо протягивает руку и отрывает кусок транспаранта.

28. Под транспарантом ничего страшного. И вся масса топтунов надвигается.

29. Пожилой человек кричит визгливо:

– Не сметь! Что вы делаете? Они ничего не нарушают!

30. Топтуны от неожиданности останавливаются, даже чуть отступают.

31. И пятеро успевают перехватить оставшийся кусок транспаранта, сдвинуться плотнее, чтобы на всех хватило.

32. Еще несколько рывков – и от транспаранта остаются маленькие клочки в руках.

33. Пятерых расталкивают в разные стороны, они чуть не падают.

34. Хватают за руки, вытянутые вдоль тела.

35. А что делать дальше, не знают.

36. В момент замешательства появляется человек с портфелем.

Он быстро проходит сквозь толпу и отрывисто повторяет, не обращаясь ни к кому:

– Ничего не было. Все расходятся. Ничего не было. Все расходятся.

37. Анализ упрощенный: Хорошо отлаженная машина так и не срабатывает.

38. Анализ задним числом: Это несрабатывание и есть срабатывание.

39. Потом будет достаточно одного топтуна, чтобы вырывать транспаранты, в считанные секунды ликвидируя демонстрацию.

40. Демонстрантов будут судить за неподчинение милиции и заключать в тюрьму на короткие сроки.

41. У корреспондентов будут отбирать фотоаппараты и засвечивать пленку.

42. Демонстранты перейдут на индивидуальные транспаранты, с которыми можно продержаться чуть дольше.

43. А корреспонденты на машине будут подскакивать к месту демонстрации, быстро щёлкать и давать полный газ.

44. Тогда прикрепят к каждому демонстранту одну-две машины с полными комплектами и будут преследовать круглосуточно, в открытую, изматывать, не давая выйти на новую демонстрацию.

45. Но это всё потом.

46. И это потом.

Сотрудник КГБ:

– Вы пользуетесь тем, что в конституции не указано, какие демонстрации разрешены.

Один из пяти:

– Демонстрации могут быть разные. У нас демонстрация протеста.

– А зачем иностранные корреспонденты?

– Мы обращались к корреспондентам газеты «Известия» написать о нашей проблеме, они отказались.

– И правильно сделали.

– Вот и обратились к иностранным.

– Зачем это вам?

– Привлечь внимание к нашей проблеме.

– У нас этого не было и мы не позволим.

– Мы ничего не нарушаем.

– Но увидит это прохожий и, возмущенный…

– Стукнет портфелем, набитым кирпичами.

– Ну зачем уж так.

– Мы знаем, на что идем.

– Знаете и все же.

– У нас нет другого выхода.

– Вы наносите ущерб СССР, мешаете налаживанию взаимоотношений.

Дальше следуют угрозы, что можно поехать совсем в другую сторону.

47. А пока.

На месте остаются пятеро и несколько корреспондентов. И ни одного топтуна.

Рассказывать корреспондентам нечего, они всё видели и отсняли. Похоже, им неудобно оставить людей в опасности.

48. Пятеро продолжают уже ненужную игру с газетой: пытаются дозвониться из уличного автомата.

49. Пятеро растеряны. Им было бы проще, если бы их взяли.

50. Время идёт.

Газета не отвечает.

51. Ничего интересного не происходит.

И корреспонденты незаметно исчезают.

52. Пятеро переходят в сквер рядом и садятся на одну лавку.

53. «Он» и «Она» присоединяются к ним.

54. Предполагают, что будут брать, когда разойдутся.

55. Много курят и не разговаривают.

56. Сидят в буфете кинотеатра «Россия», пьют пиво и кофе.

57. Сидят в тёмном пустом зале, думают о своём, пока крутится фильм.

58. Идут по улице Горького до метро «Маяковская». Медленно идут.

59. Темнеет.

60. Чувствуют слежку.

61. Договариваются созвониться на один телефон и расходятся.

62. Один из пяти едет в метро, автобусом.

63. Идёт тёмными дворами.

64. Входит в тёмный подъезд. Бежит по лестницам.

65. Дверь квартиры не заперта.

66. В тёмной квартире свет из ванной комнаты.

67. Она стоит у раковины и через зеркало говорит: "Провела расчёской по волосам – вся раковина в волосах".

9.1996

Приложение 1

1. В 1972 году в Москве формировалась группа демонстрантов из отказников, которые стремились к активным действиям, чтобы не застрять в отказе.

Первой была демонстрация на Трубной площади.

Туда пришли небольшими группами после субботней встречи у синагоги.

В это время уходила телеграмма Брежневу о демонстрации.

Ноябрь, пустой скверик в центре площади был в снегу. Вокруг него на шоссе и тротуарах снег растаял от множества машин и людей.

Шеренга из десяти человек стала большим тёмным пятном. Демонстрантов видели, но к ним не приближались.

Кэгэбэшники не мешали, наблюдая с тротуаров.

Случайная пара прохожих набрела на безмолвных бородачей с жёлтыми звёздами на груди. Пара остановилась, как вкопанные. Два десятка глаз разглядывали их. Внезапно мужчина оторвался от женщины, заспешил от страшного видения, женщина поспевала за ним, крича: «Ты куда?»

Кэгэбэшники дали отстоять указанное в телеграмме время.

2. В сидячей демонстрации в большом зале Центрального телеграфа участников было раза в три больше.

На телеграф прибыли работники московского и всесоюзного отделов виз. Они пытались растащить людей: звали в ОВИР, обещали разобраться. Такое у них было задание, они очень старались, но безрезультатно переходили между столами, за которыми прочно засели демонстранты.

Один из овировцев совсем перетрухал:

– Мы бы хотели вас видеть в ОВИРе!

– А мы вас – в гробу! – ответил пожилой профессор Давид Азбель.

Бывший зэк, он не терял время зря, его голова покоилась на столе, глаза были закрыты.

Улов овировцев оказался мизерным: поднялся нерешительно Гриша Токер, тихий человек, отец семейства.

Уже в Израиле, много лет назад, прослышав, что ему плохо, я позвонил. Был канун Судного дня, и я попросил у него прощения. Он хрипло смеялся. Через несколько дней он умер от тяжёлой болезни – светлая память ему.

Работник пуговичной фабрички, он был единственным с пуговичной секретностью. Мы его очень понимали, а он пошёл на выход с опущенной головой.

Через пару часов он вернулся на своё место, встретили его весело, а он у всех сидевших рядом просил прощения. Его успокаивали: с пуговичной секретностью только так и действовать.

Богемному художнику Збарскому, сыну первого хранителя тела Ленина, обещали в ОВИРе настоящий сюрприз, но он в ответ только гордо закурил очередную шикарную сигарету «Марлборо» и, высокий, красивый, богатый, графом вышагивал по залу, и видно было, как он высматривал реакцию товарищей. А они сшибали у него шикарные сигареты.

Поздним вечером, после предупреждения, которого никто не послушался, начали вводить нескончаемой цепочкой высокорослых милиционеров. Демонстрация закончилась заключением на пятнадцать суток.

3. Особенно опасной и поэтому малочисленной оказалась первая демонстрация с транспарантом на площади Пушкина – всего пятеро участников, считая провокатора.

4. За ней последовала демонстрация у прокуратуры: десять сели на асфальт у главного входа.

5. Приближалось время визита Брежнева в Америку.

Вдруг ко мне нагрянула Ида: «Отправляйся в ОВИР, там тебя ждут – есть разрешение».

Ей сказали, что почта отказников сработает быстрее.

В маленькой комнате известный отказникам кэгэбэшник объявил, что есть разрешение.

Я задышал часто, в глазах встали слёзы. Всю дорогу до ОВИРа перечувствовал этот момент сто раз, поэтому дыхание и слёзы были умеренные.

Отрезвление наступило быстро. Меня попросили повлиять на товарищей, чтобы во время визита Брежнева не было демонстраций. А потом я получу разрешение, которое уже есть. Вот оно – смотрите.

Ни о каком сотрудничестве с кэгэбэ не было речи. Меня просто очень по-человечески попросили. Ко мне обратились, как к разумному человеку, который понимает. Попросили. И только.

Первый расклад получался такой: если разрешение получу, то за хорошее поведение, мягко говоря, или за сотрудничество. Но за хорошее поведение разрешение не дают и от сотрудников быстро не избавляются, просят ещё немного посотрудничать, потом ещё… Да и хорошее поведение – оно тоже сотрудничество. А хорошего поведения, которое не сотрудничество, – не бывает такого.

По второму раскладу получалось следующее: если в ближайшее время не выйду самостоятельно на свою демонстрацию, а друзья сами выйдут без меня, ведь они вырываются, как и я, значит, плохо сотрудничаю, и грош мне цена в глазах кэгэбэ.

Или им, моим друзьям, начать думать только о моём выезде и не выходить? Тогда бедные, бедные мы. И все мы, не только я, возвращаемся к первому раскладу.

Значит, по третьему раскладу: надо выходить немедленно и самому. Но тогда получалось: «Михаил Шимонович, мы с вами по-хорошему, а вы в ответ хулиганите. А для хулиганов у нас есть суд, а не разрешение».

Далее, при любом раскладе: перед визитом Брежнева и во время визита для таких, как мы, разрешений не будет, – иначе это поощрять демонстрантов на новые подвиги. Но и ждать нельзя. Значит, выходить без всякой надежды на разрешение, чтобы только не было видимости сотрудничества.

Что же это я только о себе и о себе? Друзья тоже хотят вырваться. Им тоже надо выходить, хотят они того или нет, чтобы не было единственного героя, с отъездом которого может стать тихо.

Нет другой дороги – всем надо выходить, без всякой надежды на разрешение.

Ты ошибся, товарищ кэгэбэ. Мы выйдем. Но без меня. Зачем же нам грубо работать? Мы уважаем противника. Ведь и ты это знаешь, кто имеет разрешение, у нас не задействуется. Всё будет культурненько. А ты, конечно, будешь знать, что это и моя работа. Ты всё и всегда знаешь. Это твоя работа – знать.

6. Я быстро начал собирать друзей. Они уже обо всём знали, кроме просьбы кэгэбэ. Теперь и это знали.

«Надо выходить, – сказал я, – и без меня. Во-первых, наше правило – дать человеку уехать, не рисковать, а во-вторых, ничего не произошло такого, чтобы не выходить».

Я выезжал на горбах моих друзей, – это угнетало.

А то, что они вывозили и себя, – не утешало.

Ведь кто-то может сесть и по серьёзному.

Я тоже мог сесть.

Всё в руках кэгэбэ, кроме одного, – выходить нам или не выходить.

7. Состоялось несколько демонстраций и попыток демонстраций, прерванных кэгэбэ.

8. Самой яркой была подземная демонстрация на станции метро «Маяковская».

Я рассчитал, чтобы поезд оказался на станции в самый момент демонстрации и вагон – поближе к месту.

На станции – паника. Крики усиливает акустика зала. Люди смотрят в конец зала, многие спешат туда. Поезда с двух сторон стоят, двери открыты. Друзей, окруженных толпой, не видно. Несколько рук над головами и обрывки транспарантов. Наконец поезд трогается, увозит меня и моих топтунов.

Демонстранты сели на пятнадцать суток. Всех избили.

Спасибо друзьям, они помогали уехать и мне.

Но до отъезда было ещё далеко, как до Израиля.

Когда они вышли после отсидки, прошёл месяц, как кэгэбэ обещал мне разрешение.

9. Пришёл мой черёд.

Одного друга-демонстранта, Борю, попросил наблюдать с верхнего этажа «Детского мира»; другого, Валеру, попросил наблюдать от входа в метро «Дзержинская», они прибудут со своими топтунами в назначенное время.

А сам отправился на Лубянку.

Это единственный раз, когда кэгэбэ не знал и мог только догадываться.

Меня «вели» от самого моего дома.

На автобусной остановке полная и высокая дама фотографировала через сумочку, которую держала под мышкой.

В метро и дальше шли за мной. Я, как обычно, не оглядывался.

На подходах к Лубянке буквально приклеились и дышали в затылок. Видел впереди – здоровяки в тёмных очках, только что вынырнув из подземелья и ища меня, стояли у дырки в переходы. Между ними была связь, и они просчитывали мою цель.

Толпы приезжих покупателей как будто сошли сразу с нескольких электричек, забили тротуар в двух направлениях, как вокзальную платформу.

Сквозь них резко рванул к парадному входу сесть на землю. За спиной две пары сильных рук оторвали меня от земли и удерживали на весу.

Мгновенно чёрная машина бесшумно прижалась к тротуару, открылась дверь, и я сел на единственное свободное место.

А люди шли…

Мне дали пять дней на сборы.

10. Через тридцать лет, 6.7.2003, – покушение.

Здешнего кэгэбэ?

За дела здесь?

Или совместного кэгэбэ?

За дела здесь и там?

На обложке этой книги одна из множества безымённых фотографий без имени автора, одного из иностранных корреспондентов, аккредитованных в СССР в 1973 году. Долгие 46 лет эти фотографии известны мне и другим участникам демонстраций и любителям для свободного использования.