Айзек Азимов
Осколок вселенной

Глава первая
Всего один шаг

За две минуты до того, как исчезнуть навеки с лица знакомой ему Земли, Джозеф Шварц шел по улице уютного чикагского пригорода, повторяя про себя стихи Браунинга.

Это было по-своему странно – встречному человеку вряд ли пришло бы в голову, что Шварц знает наизусть Браунинга. Шварц выглядел в точности таким, каков он и был, то есть удалившийся от дел портной, не получивший, как выражаются современные умники, никакого систематического образования. Но его пытливый ум, поглощая все без разбора путем беспорядочного чтения, собирал крохи знаний там и сям, а цепкая память удерживала их в сознании.

Браунингского «Рабби Бен Эзру», например, он прочел в молодости не единожды и, разумеется, заучил наизусть. Не все ему там было ясно, но в последние годы три начальные строки стали звучать в такт с его сердцем. И в тот день раннего лета тысяча девятьсот сорок девятого года, такой солнечный и яркий, Шварц повторял их про себя, замкнувшись в крепости своего разума:

Пусть мы стареем, но погоди —
Лучшие годы еще впереди.
Ранние годы жизни даны лишь ради них…

Шварц всем своим существом чувствовал истину этих строк. После тяжелой юности в Европе и первых трудных лет в Соединенных Штатах так хорошо было перейти к безмятежной, обеспеченной старости. Имея свой дом и деньги, Шварц вполне мог позволить себе оставить свою работу, что он и сделал. Жена в добром здравии, две дочери удачно выданы замуж, есть внук, утешение лучших последних лет. Что еще человеку нужно?

Правда, была на свете атомная бомба, и повсюду плотоядно поговаривали о третьей мировой войне, но Шварц верил в человека и не хотел думать, что будет еще одна война. Не может быть, чтобы на Земле снова вспыхнуло адское солнце гневного взорванного атома. И Шварц мирно улыбался попадавшимся на дороге детям, в душе желая им поскорее и без лишних мучений проскочить через юность к тем лучшим годам, что еще впереди.

Он переступил через тряпичную куклу, усмехнувшись тому, что она валяется прямо на дороге – этакий бродяжка, которого еще не хватились дома. И не успел он опустить ногу…

На другом конце Чикаго помещался Институт ядерных исследований, сотрудники которого, возможно, тоже верили в человека, но немного стыдились своей веры, поскольку не был еще изобретен прибор, позволяющий точно измерить степень добра и зла в человеческой душе. Как подумаешь – впору молиться, чтобы некие небесные силы запретили этому самому человеку, этому изобретательному мерзавцу, превращать самые интересные и безобидные открытия в смертельное оружие.

А ведь тот же ученый, который без зазрения совести продолжал ядерные исследования, способные привести к гибели половину земного шара, пожертвовал бы собой ради спасения жизни самого ничтожного из своих ближних.

…Внимание доктора Смита привлекло голубое свечение за спиной у химика. Доктор Смит заметил его, проходя мимо полуоткрытой двери. Молодой жизнерадостный химик, посвистывая, встряхивал волюметрическую колбу, в которой раствор уже был доведен до нужного объема. В жидкости лениво плавал, неспешно растворяясь, белый порошок. Вот как будто и все, но тот же инстинкт, который заставил доктора Смита остановиться, толкнул его на дальнейшие действия.

Доктор ворвался в комнату, схватил линейку и смел на пол все, что было на лабораторном столе. Раздалось жуткое шипение расплавленного металла. С носа у доктора Смита сорвалась капля пота.

Молодой химик тупо уставился на бетонный пол, где застывали потеки серебристого металла. От них еще веяло жаром.

– Что случилось? – чуть слышно выговорил он.

Доктор Смит, еще не совсем пришедший в себя, пожал плечами.

– Не знаю, это вы мне скажите. Что вы тут такое делали?

– Да ничего, – промямлил химик. – У меня там лежала проба необработанного урана. А я определял медь в электролите. Не знаю, что могло произойти.

– Что бы это ни было, молодой человек, могу вам сказать одно: я видел свечение вот над этим платиновым тиглем. Тяжелая радиация. Уран, говорите?

– Да, сырой уран, это ведь не опасно? Одно из условий, необходимых для излучения, – это высокая чистота металла, верно? Выдумаете, произошло излучение, сэр? Это же не плутоний, и бомбардировке он не подвергался.

– И масса не была критической, – задумчиво добавил доктор Смит, – по крайней мере, мы такую массу критической не считаем. – Он посмотрел на изъеденную поверхность стола, на его ящики, где обгорела и вздулась краска, на серебристые струйки, растекшиеся по бетонному полу. – Но уран плавится при тысяче восьмистах градусах стоградусной шкалы, а мы не настолько изучили ядерные процессы, чтобы судить о них с уверенностью. Во всяком случае, здесь все, наверно, пропитано рассеянной радиацией. Когда металл остынет, молодой человек, надо бы соскрести его и тщательно проанализировать.

Доктор рассеянно посмотрел по сторонам, потом подошел к дальней стене и с беспокойством стал глядеть в одну точку на высоте своего плеча.

– Что это такое? – заинтересовался доктор Смит. – Это и раньше здесь было?

– Где, сэр? – нервно спросил химик, глядя туда, куда указывал его коллега.

В стене было крохотное отверстие, будто кто-то вбил гвоздь и потом вынул его. Только этот гвоздь, пробив штукатурку и кирпич, прошел стену насквозь, потому что в отверстие проникал дневной свет.

– Никогда не замечал этого раньше, – потряс головой химик. – Правда, и внимания не обращал.

Доктор Смит молча отошел назад, пройдя мимо термостата – прямоугольного ящика из листовой стали. Вода в нем бурлила, мешалка вращалась как безумная, а нагревательные лампы под водой мигали в такт щелчкам ртутного реле.

– А вот это было раньше или нет?

И доктор поскреб ногтем стенку термостата, ту, что пошире. В металле, чуть выше уровня воды, была аккуратная дырочка.

– Нет, сэр, вот этого не было, – широко раскрыл глаза химик. – Ручаюсь, что не было.

– Хм-м. Интересно, на той стороне тоже дырка?

– А чтоб я сдох. Есть дырка, сэр!

– Идите-ка сюда и посмотрите сквозь эти два отверстия. Только сначала закройте термостат. А теперь что вы видите?

Смит приложил палец к отверстию в стене.

– Вижу ваш палец, сэр. Вы его держите на отверстии, да?

Смит не отреагировал на шутку и распорядился со спокойствием, пытаясь скрыть поднимающееся раздражение:

– А теперь посмотрите в другом направлении. Что вы видите?

– Ничего.

– Но ведь там стоял тигель с ураном! Вы смотрите именно на то место, не так ли?

– Кажется, да, сэр, – протянул химик.

Доктор Смит, быстро сверившись с табличкой на все еще открытой двери, отчеканил ледяным голосом:

– Мистер Дженнингс, все, что здесь произошло, совершенно секретно. Вы не должны говорить об этом кому бы то ни было. Понимаете?

– Прекрасно понимаю, сэр!

– Тогда пойдемте отсюда. Пошлем радиационную команду проверить помещение, а нам с вами придется полежать в лазарете.

– Вы думаете, могут быть ожоги? – побледнел химик.

– Там видно будет.

Но радиоактивных ожогов у них не оказалось. Анализ крови был нормальным, и на корнях волос тоже ничего не обнаружили. Тошноту, одолевавшую обоих, сочли психосоматической, а прочие симптомы облучения отсутствовали.

Никто в институте ни тогда, ни в будущем так и не смог объяснить, почему тигель с необработанным ниже критической массы ураном, не подвергавшийся бомбардировке нейтронами, вдруг начал плавиться, излучая зловещий смертоносный свет.

Оставалось только заключить, что в ядерной физике еще немало темных и опасных закоулков.

Однако доктор Смит не смог заставить себя написать в своем рапорте всю правду. Он не упомянул о трех отверстиях в лаборатории. Не упомянул, что ближайшее к тиглю отверстие было едва заметно, второе – чуть пошире, а в отверстие на стене, которое втрое дальше от источника, чем первое, можно было уже просунуть ноготь.

Луч, идущий по прямой, должен был пройти несколько миль, прежде чем кривизна планеты заставит его покинуть поверхность земного шара. К тому времени его диаметр должен был бы достигнуть десяти футов. После этого луч пошел бы в космос, постепенно расширяясь и ослабевая, – чужеродная нить в ткани Вселенной.

Смит никому не рассказывал об этой своей фантазии.

И никому не рассказывал, что на следующий день, все еще лежа в лазарете, он послал за утренними газетами и просмотрел их от первой строки до последней, точно зная, что он ищет.

Ведь в гигантском городе ежедневно исчезает множество людей, однако в этот день никто не прибегал в полицию и не рассказывал, как у него на глазах исчез человек (а может, половина человека?). Во всяком случае, ни о чем таком не сообщалось.

И доктор Смит заставил себя забыть об этой истории.

То, что произошло с Джозефом Шварцем, случилось в промежутке между двумя его шагами. Переступая правой ногой через тряпичную куклу, он вдруг почувствовал, как закружилась голова – будто какой-то вихрь поднял его в воздух и вывернул наизнанку. Когда же он поставил ногу на землю, дыхание остановилось – Шварц скорчился и опустился на траву.

Он долго сидел с закрытыми глазами, не решаясь открыть их.

Так и есть! Он сидел на траве, хотя только что шел по бетону.

И куда подевались дома? Ряды приземистых белых домиков с лужайками? Они все исчезли!

И это совсем не лужайка: трава здесь росла буйная, неухоженная, а вокруг были деревья, много деревьев, которые на горизонте были еще гуще.

Больше всего потрясло Шварца то, что листья на деревьях пожелтели и под рукой он тоже чувствовал сухую хрупкость опавшей листвы. Шварц был городской житель, но мог отличить осень от лета.

Осень! Но ведь он шагнул сюда из июньского дня – свежего, буйствующего зеленью. С этой мыслью Шварц машинально взглянул себе на ноги и вскрикнул. Тряпичная кукла, через которую он переступил, – весть из реального мира!

Ох, нет! Кукла распалась надвое в его дрожащих руках – не разорванная, а аккуратно порезанная посередине. Чудеса! Она была разрезана вдоль, почти до конца туловища, и даже старая пряжа, которой она была набита, так и осталась внутри, только торчали ровно обрезанные нитки.

Потом Шварц заметил, что носок его левого ботинка как-то странно блестит, и, не выпуская из рук куклы, задрал ботинок на поднятое колено другой ноги. Рант подошвы как ножом обрезало, но ни один нож и ни один сапожник на свете не могли бы сделать вот так. Невероятно гладкий свежий срез блестел жидким блеском.

Смятение, поднимаясь вдоль позвоночника, наконец достигло мозга, и Шварц застыл от ужаса.

И заговорил сам с собой, чтобы услышать свой голос и хоть на что-то опереться в этом перевернутом мире. Голос был тихий, напряженный и перепуганный.

– Во-первых, я не сумасшедший. Я чувствую себя точно так же, как всегда… Если б я и раньше был сумасшедший, я ведь знал бы об этом? Или нет? – Шварц подавил нахлынувшую было истерию. – Тут что-то другое. Может, это сон? Как определить, сон это или нет? – Он ущипнул себя и почувствовал боль, но остался недоволен. – Может ведь и присниться, будто я чувствую боль. Это не доказательство.

Шварц в отчаянии посмотрел по сторонам. Разве сон может быть таким четким, таким подробным, таким продолжительным? Он где-то читал, что сны длятся в среднем не более пяти секунд и вызываются легкими раздражителями, влияющими на спящего. Кажущаяся продолжительность сна – это иллюзия.

Ничего себе утешение! Шварц отдернул рукав и посмотрел на часы. Секундная стрелка все время двигалась. Если это сон, то пять секунд растянулись до бесконечности. Шварц бессознательно отер со лба холодный пот.

– А может, это амнезия?..

Не ответив себе на вопрос, он медленно закрыл лицо руками.

Может, когда он занес ногу над куклой, его память вылетела из того накатанного, хорошо смазанного желобка, по которому так долго и послушно двигалась? И через три месяца, осенью – а может, через год и три месяца, или десять лет и три месяца – вернулась к нему в этом незнакомом месте? Казалось бы, всего один шаг, и вот на тебе… Где же он тогда был в промежутке и что делал?

– Нет! – вырвалось у него. – Не может этого быть.

На нем была та же рубашка, которую он надел сегодня утром – в тот отрезок времени, что считал сегодняшним утром, – и эта рубашка была свежая.

Шварц вспомнил еще кое о чем, полез в карман пиджака, достал оттуда яблоко и надкусил его. Яблоко было сочное и еще сохранило прохладу – два часа назад Шварц взял его из холодильника, Два часа назад по его отсчету.

И как же быть с тряпичной куклой? Шварц почувствовал, что сходит с катушек. Нет, это все-таки сон… или он не в своем уме.

Только теперь до него дошло, что время дня тоже сдвинулось. Близился вечер, насколько возможно было судить по удлинившимся теням. Шварца вдруг охватил холод от окружающей его тишины и безлюдия.

Он мгновенно вскочил с земли. Первым делом нужно найти людей – хоть кого-нибудь. А заодно и жилье. Значит, надо искать дорогу.

И Шварц инстинктивно повернул туда, где деревья были пореже.

Вечерняя прохлада забиралась под пиджак, а кроны деревьев становились сумрачными и зловещими, когда он вышел на узкую полосу, мощенную укатанным щебнем, и устремился по ней, чуть не рыдая от облегчения и наслаждаясь тем, что ступает по твердой поверхности. Но дорога была пуста, куда ни посмотри, и у Шварца вновь сжалось сердце. Он надеялся на какую-нибудь машину, которую можно остановить и спросить водителя – в нетерпении он даже произнес это вслух: «Вы, случайно, не а Чикаго едете?»

А если это совсем не окрестности Чикаго? Тогда в любой город, лишь бы там был телефон. У Шварца с собой было всего четыре доллара и тридцать семь центов, но ведь можно обратиться в полицию…

И Шварц все шел и шел по середине дороги, поглядывая то вперед, то назад и не замечая, что солнце садится, и появляются первые звезды.

Ни одной машины! И становится совсем темно.

Увидев слева на горизонте какое-то сияние, Шварц решил, что у него опять помутилось в голове. Небо в просветах между деревьями светилось холодным голубым огнем. Ничего похожего на дрожащий красный отсвет, который, по мнению Шварца, мог бы быть отражением лесного пожара – это было слабое, призрачное свечение. Щебень под ногами у Шварца тоже вспыхнул слабым светом. Шварц нагнулся и потрогал его – щебень на ощупь был как щебень, но все-таки чуть-чуть светился.

И Шварц, сам не зная зачем, вдруг бросился бежать, глухо и неровно топоча по дороге. Заметив, что все еще сжимает в руке порезанную куклу, он в бешенстве отшвырнул ее от себя. Злобная издевка, напоминающая о рухнувшей жизни…

Потом он в панике спохватился: все-таки кукла может доказать, что он не сумасшедший, зря он ее выбросил. И стал ползать по земле, пока не нашел ее – темное пятнышко на чуть мерцающей дороге. Из нее торчали нитки, и Шварц рассеянно затолкал их обратно.

И снова пошел вперед, сказав себе: нечего бегать, не; молоденький.

Жутко проголодался, а когда увидел в темноте огонек, поначалу испугался, но ненадолго.

Жилье, люди!

Шварц заорал, однако ему никто не ответил. И все же это был дом – светлая точка в кромешной жути последних часов. Шварц свернул с дороги и пошел напролом, прыгая через канавы, натыкаясь на деревья и продираясь через кусты. Потом перешел через ручей.

Странное дело – ручей тоже слабо светился, фосфоресцируя в темноте. Но Шварц отметил это лишь краем сознания.

Он подошел к дому и потрогал твердую белую стену. Это был не камень, не кирпич и не дерево, но Шварца это сейчас не волновало. Материал был похож на толстый фаянс. Впрочем, какая разница? Шварцу нужна была дверь, он нашел ее и, не видя звонка, стал бить в нее ногами и вопить, точно демон.

Он услышал какие-то шорохи внутри, услышал блаженную музыку человеческого голоса и снова завопил:

– Эй, люди!

Дверь, как видно, хорошо смазанная, со слабым шорохом открылась. На пороге появилась встревоженная женщина, высокая и жилистая. Позади нее маячила сухопарая фигура мрачного мужчины в рабочей одежде. Нет, не в рабочей. Шварц просто никогда не видел такой одежды, но она чем-то напомнила ему рабочую спецовку.

Анализировать было некогда. И эти люди, и их одежда казались ему прекрасными – лучшие друзья не могли быть ему милее в эту минуту.

Женщина произнесла что-то певучим, но строгим голосом, и Шварц ухватился за косяк, чтобы не упасть. Он беспомощно пошевелил губами, и липкий, глубоко запрятанный в нем страх ожил, прервал дыхание и стиснул сердце.

Женщина говорила на неизвестном ему языке.

Глава вторая
Что делать с незнакомцем?

В тот вечер Лоа Марен и ее флегматичный муж Арбин играли в карты. Старик в инвалидном кресле сердито зашуршал газетой из своего угла и позвал:

– Арбин!

Арбин ответил не сразу – он обдумывал свой ход, выравнивая веер карт. Приняв решение, он рассеянно откликнулся:

– Чего тебе, Грю?

Седоголовый Грю свирепо глянул на зятя поверх газеты и снова зашуршал. Шуршанием он облегчал себе душу. Если тебя переполняет энергия, а ты прикован к инвалидному креслу и вместо ног у тебя две сухих палки, то надо же как-то, черт возьми, выражать свои чувства? Грю выражал их с помощью газеты. Он ею шуршал, жестикулировал, а то и хлопал по чему попало.

Грю знал, что повсюду, кроме Земли, текущие новости снимаются на микропленку, которую можно потом заправить в обычный книжный проектор, и презрительно ухмылялся про себя, считая подобное новшество упадочным и дегенеративным.

– Читал – на Землю археологическую экспедицию посылают? – спросил он зятя.

– Нет, не читал, – спокойно ответил Арбин.

Это и так было ясно – газеты, кроме старика, никто еще не видел, а от видео семья в прошлом году отказалась. Вопрос Грю был своего рода гамбитом, начинающим партию.

– Посылают. Да еще за счет Империи. Как тебе это нравится? – И Грю начал читать, почему-то запинаясь на каждом слове, как большинство людей, читающих вслух: – «Бел Арвардан, старший научный сотрудник Имперского археологического института, заявил в интервью, данном «Галактик Пресс», что многого ожидает от археологических изысканий на планете Земля, расположенной на окраине сектора Сириуса (см. карту). “Земля, – сказал Арвардан, – с ее архаической культурой и уникальной экологией, представляет собой пример извращенной цивилизации, которой наши социологи слишком долго пренебрегали, рассматривая Землю лишь как трудный для управления объект. Я твердо уверен, что через год-другой в наших устоявшихся фундаментальных концепциях о социальной эволюции и истории человечества произойдут революционные изменения”». И так далее, и так далее, – закончил Грю.

Арбин, слушавший краем уха, пробормотал:

– Почему это у нас извращенная цивилизация?

Лоа, которая совсем не слушала, напомнила мужу:

– Твой ход, Арбин.

– Спросил бы лучше, с чего «Трибьюн» это напечатала? Ты же знаешь, они и за миллион имперских кредиток не стали бы печатать сообщение «Галактик. Пресс» без особой на то причины. – Не дождавшись ответа, Грю продолжал; – Так вот, они сделали на этом передовицу. На всю полосу размахнулись, все кости перемыли несчастному Арвардану, Человек собирается сюда в научных целях, а они из кожи лезут, чтобы ему помешать. Поглядите только, какую демагогию они там развел». – Он потряс газетой. – Читайте же! Что ж вы не читаете?

Лоа отложила карты, плотно сжав свои тонкие губы.

– Отец, у нас был тяжелый день, может быть, отдохнем от политики? Отложим ее на потом? Прошу тебя, отец.

– «Прошу тебя, отец! Прошу тебя, отец!» – нахмурясь, передразнил ее Грю. – Видно, вам здорово надоел старый отец, раз вам жалко перемолвиться с ним парой слов о событиях дня. Понятно, что я вам мешаю: сижу тут в углу, а вам приходится работать за троих, А кто виноват? Я сильный. Я хочу работать. И вы знаете, что мои ноги можно вылечить, как новые были бы. – Грю звонко, с размаху хлопнул себя ладонями по ногам: звук он слышал, но ничего не чувствовал. – А не могу я их вылечить только потому, что я слишком стар и меня уже не стоит лечить. Как же не извращенная цивилизация? Как иначе назвать мир, где человек хочет работать, а ему не дают? Господи, пора уж нам перестать бубнить о своих «особенностях». Не особенности это, а вывихи! – Грю махал руками, весь багровый от гнева.

Арбин встал я крепко взял старика за плечо.

– Ну, чего ты так раскипятился, Грю? Когда ты дочитаешь газету, я прочту передовицу.

– Раз ты с ними согласен, что толку читать? Вы, молодые, все какие-то бесхребетные: блюстители вами вертят, как хотят.

– Тише, отец, – резко сказала Лов. – Не надо об этом. – И прислушалась, сама не зная к чему. Арбина тоже будто что кольнуло, как всегда при упоминании Общества Блюстителей Старины. Опасно вести такие речи, как Грю: насмехаться над древней культурой Земли и тому подобное. Это же чистой воды ассимилянтизм. Тьфу, до чего мерзкое слово, даже когда произносишь его про себя. Во дни молодости Грю все болтали об отходе от старых обычаев, но сейчас не те времена. Грю следовало бы это понимать, да он и понимает, только нелегко вести себя рассудительно, когда ты прикован к инвалидному креслу и тебе остается одно: считать дни до следующей переписи.

Грю, не разделявший беспокойства дочери и зятя, все же умолк. После вспышки он успокоился, и газетный шрифт стал расплываться у него перед глазами. Не успев подвергнуть дотошному разбору спортивную страницу, он уронил голову на грудь и тихо захрапел, а газета выпала у него из рук, прошуршав на этот раз самостоятельно.

– Может, мы плохо к нему относимся? – тревожно шепнула Лоа. – Тяжело так жить такому человеку, как отец. По сравнению с его прежней жизнью это все равно что умереть.

– Жизнь, какую ни на есть, не сравнить со смертью, Лоа. У Грю остались его газеты и его книги. Не обращай внимания. Ему только на пользу немного погорячиться. Теперь он на пару дней уймется и будет доволен.

Арбин снова разобрал свои карты и только собрался пойти, как в дверь забарабанили и раздались какие-то неразборчивые хриплые вопли. Арбин отдернул руку, а Лоа в испуге, с дрожащими губами уставилась на мужа.

– Убери отсюда Грю, – скомандовал Арбин. – Быстро!

Лоа взялась за спинку кресла, успокоительно нашептывая что-то старику, но тот вздрогнул и проснулся, как только его сдвинули с места. Выпрямившись, он машинально схватился за газету и раздраженно, отнюдь не шепотом, спросил:

– В чем дело?

– Ш-ш. Все в порядке, – уклончиво ответила Лоа, выкатывая кресло в другую комнату.

Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, не сводя испуганных глаз с мужа и бурно дыша плоской грудью. Стук раздался снова…

Открывая дверь, они встали рядом, будто ища друг у друга защиты, и неприветливо встретили маленького толстого человечка, который слабо улыбался им.

– Что вам угодно? – с церемонной учтивостью спросила Лоа и тут же отпрянула: человек покачнулся и вытянул руку вперед, чтобы не упасть.

– Больной он, что ли? – растерялся Арбин. – Ну-ка, помоги мне завести его в дом.

Несколько часов спустя, когда супруги готовились ко сну, Лоа сказала:

– Арбин…

– Что?

– А это не опасно?

– Что не опасно? – переспросил он, будто не понимая.

– Ну, то, что мы взяли этого человека в дом. Кто он такой?

– А я почем знаю? – буркнул муж. – Не могли же мы отказать в приюте больному человеку. Завтра, если он не предъявит удостоверения, сообщим в ближайший отдел безопасности, и дело с концом.

Он отвернулся, явно не желая продолжать разговор. Но тонкий голос жены не давал ему покоя.

– А ты не думаешь, что он агент Общества Блюстителей? И пришел из-за Грю?

– Из-за того, что Грю говорил вечером? Ну, это просто глупо, не стоит и обсуждать.

– Сам знаешь, я не о том говорю. Мы уже два года нелегально содержим Грю и тем нарушаем самый строгий из Наказов.

– Ничего плохого мы не делаем. Мы же выполняем норму, хотя она рассчитана на троих работников? С чего тогда нас подозревать? Мы Грю даже из дому не выпускаем.

– Их могло навести на след инвалидное кресло. Тебе ведь пришлось покупать и мотор, и другие детали.

– Да не начинай ты снова, Лоа, Я тысячу раз объяснял, что покупал только стандартное кухонное оборудование. И какой смысл Братству посылать сюда тайного агента? Думаешь, они стали бы так изощряться из-за несчастного старого инвалида, как будто не могут прийти днем с ордером на обыск? Подумай сама.

– Ну, тогда, Арбин, – вдруг загорелась Лоа, – если ты правда так думаешь, а я надеюсь, что да, тогда он чужак. Не может он быть землянином.

– То есть как не может? Еще чего выдумала. Что делать гражданину Империи на Земле?

– Не знаю! Вдруг он совершил преступление там, у себя? А что? – ухватилась Лоа за свою идею. – Все сходится. Где ему скрываться, как не на Земле? Кто его тут будет искать?

– Это в том случае, если он вправду чужак. Чем ты это докажешь?

– Языка-то он не знает! Ты ведь не станешь отрицать, что ни слова не понял из того, что он говорит? Значит, он откуда-то с задворок Галактики, где говорят на своем диалекте. Я слышала, жителям Фомальгаута приходится заново учить язык, чтобы объясниться при дворе императора на Тренторе. Ты не видишь разве, что из этого следует? Если он иномирец, значит не зарегистрирован в Комитете Переписи Населения и регистрироваться ему там совсем ни к чему. Можем оставить его на ферме, пусть работает вместо отца, и нас опять будет трое, а не двое – впереди ведь новый сезон, а норму надо выполнять. Может помочь нам прямо сейчас, с уборкой.

И Лоа выжидающе уставилась на мужа, который пораздумав сказал:

– Ложись-ка спать, Лоа. Утро вечера мудренее.

Шепот прекратился, свет погас, и все в доме заснуло.

Утром разбирательством дела, в свою очередь, занялся Грю. Арбин обратился к нему, доверяя старику больше, чем себе.

– Все ваши беды оттого, Арбин, – сказал Грю, – что я числюсь в работниках и наша норма рассчитана на троих. Надоело мне быть причиной ваших забот. И так уж второй год зря живу на свете. Все, хватит.

– Да вовсе не в этом дело, – смутился Арбин, – Я не собирался тебе намекать, что ты нам в тягость.

– А, какая разница! Через два года перепись – так и так мне конец.

– По крайней мере, ты еще два года сможешь читать свои книги и наслаждаться отдыхом. С какой стати лишать себя этого?

– С такой стати, что других лишают. А вы с Лоа? Когда придут за мной, то и вас заберут. Что же я буду за человек, если растяну свою поганую жизнь такой ценой?

– Перестань, Грю. Нечего тут спектакли разыгрывать. Мы тебе сто раз говорили, что мы сделаем – заявим о тебе за неделю до переписи.

– Надуете врача?

– Дадим ему взятку.

– Хм-м. Пришелец-то удвоит вашу вину – вам придется скрывать и его тоже.

– Его мы отпустим. Космоса ради, зачем нам сейчас ломать над этим голову? У нас еще два года впереди. Что мне делать с этим человеком?

– Незнакомец, – задумался Грю. – Стучит в дверь, неизвестно откуда явился, говорит непонятно. Не знаю, что посоветовать.

– Он человек смирный и, кажется, напуган до смерти. Вреда от него не будет.

– Напуган, говоришь? А может, он слабоумный? И говорит не на чужом языке, а просто бормочет по-идиотски?

– Непохоже что-то, – обеспокоился Арбин.

– Ты говоришь так потому, что хочешь его использовать. Ладно, я скажу тебе, что с ним делать. Свези его в город.

– В Чику? – ужаснулся Арбин. – Это же верная гибель.

– Ничего подобного, – спокойно ответил Грю. – Вся беда в том, что ты газет не читаешь. Но я-то их читаю, к счастью для этой семьи. Так вот: в Институте ядерных исследований изобрели прибор, который будто бы усиливает способности человека к обучению. В воскресном приложении была об этом статья на всю полосу. Они приглашают добровольцев. Вот и сдай его, как добровольца.

Арбин решительно замотал головой.

– Ты с ума сошел. Не могу я этого сделать. Первым делом у меня спросят его регистрационный номер. Начнут разбираться – кто да почему, так и до тебя доберутся.

– Разбираться никто не будет. Ты все неправильно понимаешь, Арбин. Институту нужны добровольцы, потому что машина у них пока в опытной стадии, и несколько человек вроде бы уже погибло – поэтому я уверен, что вопросов задавать не будут. А если этот бедняге умрет, то ему, пожалуй, хуже, чем теперь, не будет. Дай-ка мне, Арбин, книжный проектор, поставь на шестую часть. И принеси газету, как только придет, ладно?

Когда Шварц открыл глаза, было уже за полдень. Сердце сжимала непрекращающаяся тупая боль – оттого, что он проснулся, а рядом нет жены, оттого, что исчез его мир.

Он уже испытал когда-то такую боль – вспышка памяти с осязательной четкостью вызвала перед Шварцем забытое прошлое. Он стоит мальчишкой в заснеженной деревне, и его ждут сани, чтобы везти к поезду, а поезд отвезет его на корабль.

Невыносимая тоска по привычному миру на миг сроднила Шварца с тем двадцатилетним парнем, который эмигрировал в Америку.

Тоска была слишком реальна – она не могла быть сном.

Шварц подскочил – над дверью мигнул свет и баритон хозяина дома произнес что-то. Дверь открылась, и Шварцу принесли завтрак – жидкую кашицу неизвестного происхождения, но чем-то напоминавшую кукурузную, и молоко.

– Спасибо, – сказал Шварц и энергично закивал головой.

Фермер что-то ответил и снял рубашку Шварца со спинки стула. Он изучил ее вдоль и поперек, обратив особое внимание на пуговицы, потом повесил обратно и отодвинул скользящую дверь ванной. Шварц впервые обратил внимание на теплую молочную белизну стен.

«Пластик» – сказал он себе, по-дилетантски довольствуясь этим всеобъемлющим понятием.

Еще он заметил, что в комнате нет никаких углов – плоскости переходили одна в другую плавно и закругленно.

Хозяин протягивал Шварцу его вещи, вполне определенными жестами предлагая ему умыться и одеться.

Шварц проделал это, пользуясь хозяйской помощью и руководством. Вот только побриться было нечем, а жесты вокруг подбородка лишь вызвали заметное отвращение у фермера. Шварц поскреб седую щетину и тяжко вздохнул.

Фермер привел его к маленькой, продолговатой двухколесной машине и жестом пригласил сесть. Земля замелькала под колесами, пустая дорога начала разматываться назад, и наконец Шварц увидел впереди низкие, белые, как сахар, здания, а вдалеке – голубую полоску воды.

– Чикаго? – с жаром спросил он.

Это была последняя вспышка надежды – то, что он видел, совсем не походило на Чикаго. Фермер ничего не ответил. И последняя надежда умерла.

Глава третья
Один мир или множество миров?

Бел Арвардан, только что дав свое интервью об экспедиции на Землю, чувствовал себя в мире со всей сотней миллионов планет, составляющих Галактическую Империю. Речь шла не о том, чтобы завоевать известность в одном из секторов. Если его теория относительно Земли будет доказана, его имя станет известно на каждой планете Млечного Пути, которую заселил человек за сотни тысяч лет своей экспансии в космосе.

Первые высоты на пути к славе, эти горные пики науки, Арвардан завоевал рано, но не без борьбы, и, едва достигнув тридцати пяти лет, уже имел в ученом мире весьма скандальную репутацию. Все началось со взрыва, потрясшего стены Арктурского университета, когда в беспрецедентном возрасте двадцати трех лет Арвардан получил там диплом археолога. Взрыв – нематериальный, но оттого не менее мощный – грянул, когда «Журнал Галактического археологического общества» отказался опубликовать дипломную работу Арвардана. В первый раз за всю историю университета была отвергнута чья-то дипломная работа. И в первый раз за всю историю солидного научного журнала отказ был составлен в столь резких выражениях.

Неспециалисту показалось бы загадочным столь бурное возмущение, вызванное тоненькой сухой брошюркой под названием «О датировке артефактов сирианского сектора применительно к радиальной гипотезе происхождения человечества». Все дело было в том, что Арвардан объявил себя сторонником одной мистической гипотезы, относившейся скорее к метафизике, нежели к археологии. Она утверждала, что человечество зародилось на одной-единственной планете, откуда и распространилось постепенно по всей Галактике. Это была излюбленная теория фантастов того времени, которая на каждого уважающего себя археолога Империи действовала, как красная тряпка на быка.

Однако в последующие десять лет Арвардан заставил считаться с собой маститых ученых, сделавшись специалистом по доимперским культурам, сохранившимся еще кое-где в закоулках Галактики.

Так, он написал монографию о механистической цивилизации сектора Ригеля, где труд роботов создал уникальную культуру, просуществовавшую несколько веков. Однако в конце концов само совершенство механических рабов настолько свело к нулю человеческую инициативу ригелян, что лорд-воитель Мори со своим флотом легко одержал над ними победу.

Ортодоксальная археология придерживалась мнения, что человеческие расы развивались независимо друг от друга на разных планетах, нетипичные же цивилизации, подобные ригельской, считались примерами расовых различий, которых еще не успели сгладить смешанные браки.

Арвардан убедительно опровергнул эту концепцию, доказав, что ригельская робокультура – это плод естественного развития социальных и экономических сил, действовавших в то время и в том регионе.

Затем Арвардан занялся варварскими мирами Змееносца, которые ортодоксы считали областью запоздалого развития человечества, еще не достигшей стадии межзвездных перелетов. Во всех учебниках эти миры служили подтверждением теории Мергера, объявлявшей человека естественным продуктом эволюции в любом мире, где есть водно-кислородная среда, соответствующая температура и гравитация. Теория Мергера утверждала также, что все подвиды человечества могут вступать друг с другом в брак и что смешанные браки стали совершаться в эпоху межзвездных перелетов.

Однако Арвардан открыл следы ранней цивилизации, предшествовавшей тысячелетнему примитивному состоянию миров Змееносца, а в древних памятниках этих планет нашел свидетельства существования межзвездной торговли. И в качестве завершенного штриха наглядно продемонстрировал, что человек, в древности обитавший на Змееносце, был человеком высокоцивилизованным.

Лишь тогда «Журнал Галактического археологического общества» решился напечатать дипломную работу Арвардана – через десять лет после ее создания.

И вот теперь излюбленная идея Арвардана привела его на самую, пожалуй, заштатную планету всей Империи – на Землю.

Арвардан приземлился в единственном имперском поселении на всей планете, среди безлюдных плато северных Гималаев. Здесь, в не знавших радиации краях, сиял чертог неземной, в полном смысле слова, красоты, – хотя и представлявший собой, собственно, всего лишь копию вице-королевского дворца из другого, более удачливого мира. Дворец был окружен пышной растительностью на радость его обитателям. Угрюмые скалы они покрыли слоем почвы, оросили, окутали искусственной атмосферой и климатом и создали пять квадратных миль парков и лужаек.

На все это ушло ужасающее, по земным понятиям, количество энергии, но ресурсы Империи были неисчерпаемы – в нее входили десятки миллионов планет, число которых все возрастало: статистика утверждала, что на восемьсот двадцать седьмом году Галактической Эры в среднем по пятьдесят планет ежедневно получали статус провинции, а для этого требовалось население не ниже пятисот миллионов.

В этом неземном оазисе жил прокуратор Земли, который мог порой среди этой рукотворной роскоши позабыть, что он правит столь захолустным миром, и вспомнить, что он принадлежит к древнему и прославленному аристократическому роду.

Жена его, пожалуй, реже поддавалась иллюзиям, особенно когда видела вдали, взойдя на травяной пригорок, резкую границу, отделявшую их земли от общего запустения планеты. И тогда ни разноцветные фонтаны, ночью светившиеся как холодное текучее пламя, ни обсаженные цветами аллеи, ни идиллические рощи не могли подсластить ей горечь изгнания.

Поэтому Арвардана встретили гораздо радушнее, чем предусматривалось протоколом – ведь он нес с собой дыхание Империи, ее просторов, ее беспредельности.

Арвардан, в свою очередь, восхищался всем, что его окружало.

– Как прекрасно у вас здесь все устроено, с каким вкусом! Просто удивительно, как пронизывает имперская культура самые отдаленные уголки Галактики, лорд Энниус.

– Боюсь, что при дворе прокуратора Земли приятнее гостить, чем жить постоянно, – улыбнулся Энниус. – Это всего лишь раковина, которая отзывается пустотой, если ее тронуть. Моя семья, персонал, имперские гарнизоны здесь и в крупнейших городах Земли да случайные посетители вроде вас – вот и вся имперская культура. Вряд ли этого достаточно.

Они сидели под колоннадой. День угасал, солнце закатывалось за окутанные пурпурным туманом зубцы на горизонте, и воздух был так насыщен ароматами, что с трудом выжимал из себя редкие дуновения.

Прокуратору не совсем подобало проявлять слишком большое любопытство к деятельности своего гостя, но надо же было принять во внимание нечеловечески долгую оторванность его от Империи!

– Вы предполагаете задержаться здесь на некоторое время, доктор Арвардан? – спросил он.

– Вот этого не могу вам сказать, лорд Энниус. Я опередил свою экспедицию, чтобы выполнить необходимые формальности. Мне нужно, например, получить от вас официальное разрешение на разбивку лагеря в определенных местах и на посещение интересных для меня объектов.

– Разумеется, разумеется! Но когда вы начнете раскопки? И что вы такое ожидаете найти в этой несчастной куче булыжника?

– Надеюсь разбить лагерь через несколько месяцев, если все пойдет хорошо. Но почему вы называете эту планету кучей булыжника? Ведь это абсолютно уникальное явление в Галактике.

– Уникальное? – надменно произнес прокуратор. – Ничего подобного! Самый заурядный мир. Не мир, а свинарник, жуткая дыра, выгребная яма, можете сами подобрать любой нелестный эпитет. Но при всей этой тошнотворности его даже уникально мерзким назвать нельзя – просто заурядный, скотский, крестьянский мир.

– Но ведь этот мир радиоактивен, – ответил Арвардан, слегка озадаченный горячностью прокуратора.

– Ну так что же? В Галактике тысячи радиоактивных планет, и кое-где радиация гораздо выше, чем на Земле.

В это время к ним плавно подъехал передвижной погребец, остановившись в пределах досягаемости.

– Что вы предпочитаете? – спросил Энниус археолога.

– О, все равно. Может быть, лимонный коктейль?

– Сделайте милость. Все необходимые ингредиенты имеются. С ченси или без?

– Самую чуточку, – показал Арвардан, почти сведя вместе большой и указательный пальцы.

– Через минуту будет готово.

Где-то в недрах погребца, этого популярного повсюду детища человеческой изобретательности, заработал бармен – электронный бармен, который смешивал напитки не на глазок, но с точностью до атома, каждый раз достигая совершенства. Ни один человек, каким бы артистом своего дела ни был он, не смог бы с ним состязаться.

Затем откуда-то из потаенных глубин выплыли высокие бокалы.

Арвардан взял зеленый и на миг приложил его к щеке, чтобы ощутить холодок, а потом поднес к губам.

– Как раз в меру. – Он поставил бокал на подставку, устроенную на подлокотнике кресла. – Вы правы, прокуратор, есть тысячи радиоактивных планет, но только одна из них обитаема – вот эта самая.

– Что ж, – Энниус отпил, смакуя свой напиток и немного смягчаясь от его бархатистого вкуса, – В этом смысле она, пожалуй, уникальна. Но этакой уникальности не позавидуешь.

– Дело не только в статистике, – продолжал Арвардан, попивая свой коктейль, – Вопрос гораздо обширнее и открывает громадные возможности для размышлений. Биологи доказали – или утверждают, что доказали, – будто на планете, где радиоактивность атмосферы и океана превышает определенную величину, жизнь не может развиться. Так вот, радиоактивность Земли значительно превышает эту цифру.

– Интересно, я этого не знал. По моему разумению, это должно служить убедительным доказательством того, что земляне в корне отличаются от всех прочих жителей Галактики. Вам это, наверное, на руку, вы ведь сирианин. – Энниус сардонически хмыкнул и произнес доверительно: – Знаете самую большую трудность, с которой я сталкиваюсь, управляя Землей? Это сильнейший антитеррализм, повсеместно существующий в секторе Сириуса, За который земляне платят той же монетой. Я не хочу, конечно, сказать, что антитеррализм в более или менее острой форме не распространен по всей Галактике, но Сириус стоит особняком.

– Лорд Энниус, я отрицаю свою причастность к этому, – с жаром ответил Арвардан. – Нетерпимости во мне меньше, чем в ком бы то ни было. Как ученый, я всей душой верю в единство человечества и отношу к этому единству даже и землян. Жизнь в основе своей одинакова – вся она основана на коллоидном растворе протеинов, который мы называем протоплазмой. Эффект радиоактивности, о котором я только что говорил, относится не только к определенному виду человечества или к определенным формам жизни. Он относится ко всем формам жизни, поскольку вытекает из квантовой механики протеиновых молекул. Он относится и ко мне, и к вам, и к землянам, и к паукам, и к бактериям. Ведь что такое протеины? Как вам, наверное, известно и без меня, это чрезвычайно сложные соединения аминокислот с разными другими компонентами, образующие замысловатые трехмерные фигуры, столь же неустойчивые, как солнечный луч в пасмурный день. Эта неустойчивость и есть жизнь – ведь она постоянно колеблется, чтобы сохранить себя, подобно тросточке на носу акробата. И это чудодейственное вещество, протеин, сначала должно возникнуть из неорганической материи – лишь тогда зарождается жизнь. И вот в самом начале, под влиянием лучистой энергии солнца, органические молекулы гигантского раствора, который мы называем океаном, начинают усложняться. Один путь ведет от метана к формальдегиду, а затем к сахарам и крахмалам, другой путь – от мочевины к аминокислотам и протеинам. Все эти атомы соединяются и распадаются, конечно, чисто случайно: в одном мире процесс может длиться миллионы лет, в другом – всего несколько сот. Гораздо вероятнее, разумеется, что процесс будет продолжаться миллионы лет, а еще вероятнее, что дело кончится ничем. Современная физическая химия точно воссоздала всю цепочку необходимых реакций и рассчитала, сколько на них затрачивается энергии, то есть сколько энергии нужно для перемещения каждого атома. Так вот, не остается никаких сомнений, что критические стадии зарождения, жизни требуют как раз отсутствия лучевой энергии. Вам это покажется странным, прокуратор, но фотохимия – наука о химических реакциях под влиянием лучевой энергии – сейчас получила большое развитие, и она доказывает нам, что и самая простая реакция может пойти в двух противоположных направлениях в зависимости от того, влияет на нее квантовая энергия света или нет. В обычных мирах единственный или, по крайней мере, главный источник лучевой энергии – это солнце. Под покровом облаков или ночью углерод и азот слагаются и разлагаются по-своему, пользуясь отсутствием импульсов энергии, которые солнце излучает, точно пускает шары в неисчислимую массу бесконечно малых кеглей. Но в радиоактивных мирах, светит там солнце или не светит, каждая капля воды, хоть ночью, хоть на пятимильной глубине, излучает всепроникающие гамма-лучи, которые бодают атомы углерода активизируют их, как выражаются химики, – и ключевые реакции идут по пути, на котором жизнь никогда не зародится.

Арвардан допил свой бокал и поставил его на погребец. Машина тут же втянула его внутрь, чтобы помыть, стерилизовать и подготовить к следующему заказу.

– Не хотите ли еще? – спросил Энниус.

– Спросите меня об этом после обеда. Пока что с меня вполне достаточно.

Энниус, постукивая заостренным ногтем по ручке кресла, сказал:

– Вы рассказываете захватывающие вещи, но, если все обстоит именно так, как же тогда Земля? Как могла зародиться жизнь на ней?

– Ага, видите – вот и вас это заинтересовало. Я думаю, что ответ очень прост. Радиоактивность выше уровня, допускающего создание жизни, все же недостаточно высока, чтобы уничтожить уже существующую жизнь. Жизнь может видоизменяться, но не погибнет, если избыток радиации не слишком уж огромен. Понимаете, тут совсем другая химия. Одно дело – помешать соединяться простым молекулам, другое – разрушить уже сложившиеся молекулярные конструкции. Это совсем не одно и то же.

– Я не улавливаю, что же из этого следует?

– Разве это не очевидно? Жизнь на Земле возникла до того, как планета стала радиоактивной. Дорогой мой прокуратор, это единственное возможное объяснение, иначе пришлось бы отвергнуть или факт существования жизни на Земле, или половину химической науки.

– Вы серьезно? – недоверчиво спросил Энниус.

– А почему бы и нет?

– Да как же может планета стать радиоактивной? Радиоактивные элементы живут в коре планеты миллионы и биллионы лет, так меня учили в университете на моем курсе юриспруденции. Они должны были так же спокойно лежать и в глубокой древности.

– Но ведь существует искусственная радиация, прокуратор, уровень которой может достигать огромных величин. Есть тысячи ядерных реакций, при которых создаются различные радиоактивные изотопы. И если предположить, что люди здесь использовали ядерную энергию в промышленных, а то и в военных целях – насколько допустимы военные действия в пределах одной планеты, – то почти весь верхний слой почвы мог в результате стать радиоактивным. Что вы на это скажете?

Солнце заливало кровавым светом горные вершины, бросая красный отблеск на худощавое лицо Энниуса. Подул легкий вечерний бриз, и сонное жужжание тщательно подобранных парковых насекомых стало еще успокоительней.

– По-моему, слишком натянуто, – сказал Энниус. – Начнем с того, что я не допускаю применения ядерного оружия и не допускаю, что оно в такой степени может выйти из-под контроля…

– Естественно – вы недооцениваете ядерную реакцию, поскольку живете в такое время, когда она легко контролируется. Но если кто-нибудь – а то и целая армия – применил ядерное оружие еще до тога, как против него была создана защита? Это все равно что бросать зажигательные бомбы туда, где не знают, как тушить их – водой или песком.

– Хм-м… Вы говорите прямо как Шект.

– А кто такой Шект?

– Один землянин. Один из немногих приличных землян, с которыми не стыдно поговорить воспитанному человеку. Он физик. Однажды он мне сказал, что Земля, возможно, не всегда была радиоактивна.

– Ага… Ну, в этом нет ничего удивительного. Ведь свою теорию я не выдумал, а почерпнул из Древней книги, в которой излагается мифическая история доисторической Земли. Я только повторяю ее текст – разве что перевожу несколько туманную фразеологию в соответствующие научные термины.

– Древняя книга? – удивился и чуть насторожился Энниус. – Но где вы ее взяли?

– Собирал отрывки там и сям – это было непросто. Вся эта каноническая информация о нерадиоактивном мире крайне важна для моего проекта, хотя совершенно ненаучна… А почему вы спрашиваете?

– Потому что это Священная книга одной радикальной земной секты. Иномирцам ее читать запрещено. Я бы на вашем месте, пока вы здесь, не афишировал бы, что с ней знаком. Галактиан, или чужаков, как они зовут нас, казнили без суда и за меньшие провинности.

– Послушать вас, так имперская полиция здесь бессильна.

– Когда речь идет о святотатстве – да, бессильна. Мудрый да услышит, доктор Арвардан!

В воздухе прозвучал мелодичный звон, гармонично слился с шелестом листьев и медленно угас, точно жалея расстаться со всем, что было вокруг.

– Кажется, время обедать, – поднялся Энниус. – Не угодно ли последовать за мной и отведать того, что мы можем предложить вам в нашей скорлупке Империи?

Гости к обеду случались в резиденции не часто, и ее обитателям не часто представлялась возможность блеснуть. Поэтому блюда были многочисленны, обстановка изысканна, мужчины элегантны, а женщины обворожительны. Надо добавить, что доктор Арвардан с Баронны Сириуса был бесспорным львом общества – было от чего закружиться голове.

Арвардан не преминул в конце банкета поделиться с присутствующими многим из того, о чем говорил Энниусу, но тут его успех был далеко не столь велик.

Цветущий господин в мундире полковника, перегнувшись к Арвардану с тем снисхождением, которое военные всегда питают к ученым, сказал:

– Если я вас правильно понял, доктор Арвардан, вы пытаетесь нам доказать, что эти собаки-земляне принадлежат к древней расе, от которой, возможно, произошло все человечество?

– Не решаюсь утверждать это прямо, полковник, но думаю, что определенные предпосылки к этому есть. Через год я положительно надеюсь высказать свое окончательное суждение.

– Если вы обнаружите, что это действительно так, в чем я сильно сомневаюсь, вы меня крайне удивите. Я служу на Земле уже четыре года и приобрел некоторый опыт. По мне, все земляне – негодяи и воры, все до единого. И определенно ниже нас по интеллекту. Им не хватает той искры, что позволила человеку расселиться по всей Галактике. Они ленивы, суеверны, жадны и совершенно лишены душевного благородства. Покажите мне землянина, который хоть в чем-то может сравниться с истинным человеком – например, со мной или с вами, – лишь тогда я соглашусь с тем, что это представитель расы наших предков. А до тех пор избавьте меня, пожалуйста, от подобных утверждений.

Дородный мужчина с другого конца стола добавил:

– Говорят, что хороший землянин – это мертвый землянин, да и тот воняет, – и громко расхохотался.

Арвардан, хмуро уставившись в свою тарелку, сказал:

– У меня нет желания обсуждать расовые различия, тем более что к нашей теме это не относится. Я говорю о древних землянах. Их потомки долго жили в изоляции и подвергались воздействию неординарной окружающей среды, но я не стал бы небрежно отмахиваться даже и от них. Милорд, вы недавно упомянули об одном землянине…

– Вот как?! Не припомню.

– О физике по имени Шект.

– Ах да.

– Его зовут не Аффрет Шект?

– Именно так. Вы уже слышали о нем?

– Кажется, да. Это мучило меня весь обед, с тех пор как вы его назвали, но теперь я, кажется, вспомнил. Он работает, случайно, не в Институте ядерных исследований в… как же называется этот проклятый город? – Арвардан пару раз ударил ладонью по лбу. – В Чике!

– Это именно он. А что вы о нем слышали?

– В августовском номере «Физического обозрения» была его статья. Я это запомнил, потому что искал все, что связано с Землей, а земляне очень редко печатаются в галактических журналах. Автор пишет, что изобрел некий прибор, названный им «синапсатор», который якобы повышает способность нервной системы млекопитающих к восприятию.

– Правда? – нервно откликнулся Энниус. – Я не слышал.

Могу найти вам эту статью. Она весьма интересна, хотя не могу претендовать на то, что понял формулы, которые в ней приводятся. Говоря попросту, автор провел опыты на каких-то земных животных, кажется, они называются крысы. Он синапсировал их, а затем запустил в лабиринт. Ну, вы знаете: животному нужно найти выход из маленького лабиринта, чтобы добраться до еды. И оказалось, что синапсированные крысы в каждом случае находят выход втрое быстрее, чем контрольные крысы, не подвергавшиеся обработке. Понимаете, полковник, к чему я это говорю?

– Нет, доктор, не понимаю, – равнодушно ответил тот.

– Тогда объясню. Я твердо верю, что ученый, способный проделать такую работу, хотя бы и землянин, безусловно равен мне по интеллекту, мягко говоря, и, если вы простите мне подобную вольность, равен также и вам.

– Простите, доктор Арвардан, – вмешался Энниус. – Я бы хотел вернуться к синапсатору. Шект не испытывал его на людях?

– Сомневаюсь, лорд Энниус, – засмеялся Арвардан. – Девять десятых синапсированных крыс во время опыта подохли. Вряд ли он решится экспериментировать на людях, пока не усовершенствует свое открытие.

Энниус слегка нахмурился. До самого конца обеда он молчал и ничего не ел.

Незадолго до полуночи прокуратор незаметно оставил общество, сказав лишь пару слов жене, и отправился на личном стратоплане в двухчасовой полет до города Чики, все так же слегка хмурясь. Его душу переполняла тревога.

Поэтому в тот день, когда Арбин Марей привез Джозефа Шварца в Чику, чтобы испытать на нем синапсатор, создатель синапсатора Шект провел целый час в доверительной беседе с самим прокуратором Земли.

Глава четвертая
Открытие

Арбин чувствовал себя в Чике, словно во вражеском окружении. Где-то в городе, одном из самых больших на Земле – говорили, что в нем целых пятьдесят тысяч населения, – где-то в Чике жили чиновники великой Империи.

Арбину никогда еще не доводилось видеть иномирца, и в Чике он все время вертел головой, боясь, что это случится, Он бы, хоть убей, не сумел ответить, как отличит чужака от землянина, даже если увидит его, но нутром чуял, что разница есть.

Входя в Институт, он оглянулся через плечо. При двухколеске он оставил талон на право шестичасовой стоянки. Разве такая расточительность не подозрительна сама по себе? Сейчас Арбин всего боялся. Кругом было полно глаз и ушей.

Только бы незнакомец не вылезал из-под заднего сиденья. Кивать-то он кивал, но вот понял ли? Арбин вдруг обозлился на самого себя. И зачем он позволил Грю втянуть себя в это безумство?

Тут перед ним открылась дверь и чей-то голос спросил:

– Что вам угодно?

В голосе звучало нетерпение – должно быть, секретарша спрашивала его уже несколько раз.

Арбин в свою очередь хрипло спросил ее – слова царапали горло, как сухой песок:

– Это здесь записывают на синапсатор?

– Распишитесь вот здесь, – сказала секретарша, бросив на него острый взгляд.

Арбин заложил руки за спину и повторил:

– Где мне узнать насчет синапсатора?

Грю говорил ему, кого надо спрашивать, но фамилия, как назло, вылетела из головы.

Секретарша ответила с металлом в голосе:

– Ничем не могу помочь, пока не распишетесь в книге для посетителей. Таковы наши правила.

Арбин молча повернулся и пошел к выходу. Женщина стиснула губы и энергично нажала ногой на сигнальную кнопку рядом со стулом.

Арбин понял, что его попытка сохранить анонимность потерпела полный крах. Девушка хорошо присмотрелась к нему – она его и через тысячу лет узнает. Его обуревало желание бежать – сначала к машине, а потом на ферму.

К нему приблизилась фигура в белом халате, и он услышал слова секретарши:

– Доброволец на синапсатор, госпожа Шект. Не желает назвать себя.

Арбин посмотрел – еще одна девушка, молодая.

– Это вы занимаетесь опытами, барышня? – встревожился он.

– Нет, не я. – Она дружески улыбнулась, и тревога немного отпустила Арбина. – Но могу вас отвести к тому, кто занимается. Вы действительно доброволец?

– Я просто хочу поговорить с человеком, который занимается опытами, – повторил Арбин словно деревянный.

– Хорошо.

Девушку как будто не смутила его несговорчивость. Она скрылась за дверью, из которой раньше вышла, и вскоре поманила Арбина пальцем. С бьющимся сердцем он прошел за ней в небольшую приемную.

– Если вы подождете с полчаса, доктор Шект вас примет, – приветливо сказала девушка, – Сейчас он очень занят. Хотите, я принесу вам книгофильмы и проектор?

Арбин потряс головой. Стены комнаты точно сомкнулись вокруг него – ему казалось, что он и пальцем не смог бы пошевелить, А вдруг он в ловушке, и сейчас за ним придут блюстители?

Никогда в жизни Арбину не приходилось так долго ждать.

Лорду Энниусу, прокуратору Земли, нетрудно было встретиться с доктором Шектом, но эта встреча стоила ему немалых волнений. На четвертом году прокураторства визит в Чику все еще оставался для Энниуса событием. Как полномочный представитель далекого императора на планете он по своему положению официально стоял наравне с вице-королями огромных секторов Галактики, озарявших сотни кубических парсеков, но на деле его пост мало чем отличался от изгнания.

Живя в бесплодной пустоте Гималаев, в окружении народа, ненавидевшего бесплодной ненавистью и его, и всю Империю, прокуратор был рад даже и поездке в Чику.

Правда, он позволял себе только короткие вылазки – и неудивительно: в Чике ему приходилось все время носить пропитанную свинцом одежду, даже спать в ней, а что еще хуже – постоянно пичкать себя метаболином. Прокуратор горько жаловался на это Шекту.

– Метаболин, – говорил он, рассматривая ярко-красную пилюлю, – для меня, можно сказать, символ вашей планеты, друг мой. Он ускоряет все процессы обмена веществ, пока я сижу здесь в облаке радиации, которую вы даже не замечаете. – Он проглотил таблетку. – Ну вот. Теперь мое сердце забьется быстрее, дыхание заработает на всю катушку, а в печени забурлит химический синтез, который делает ее, как мне говорили медики, важнейшей фабрикой тела. И за все это я потом расплачиваюсь головными болями и слабостью.

Доктор Шект в душе веселился, слушая его. Шект был близорук – это сразу бросалось в глаза. Не потому, что он носил очки или как-то страдал из-за этого, а потому, что невольно приобрел привычку тщательно рассматривать все вблизи.

Доктор был пожилой человек, высокий, тощий, слегка сутулый. Был рассудительным, основательно взвешивал факты, прежде чем что-то сказать.

Благодаря своему широкому кругозору и хорошему знакомству с галактической культурой доктор был относительно свободен от враждебности и подозрительности, которые делали среднего землянина столь отталкивающим в глазах даже такого космополита, как Энниус.

– Я уверен, что эти пилюли вам не нужны, – сказал Шект. – Метаболин – всего лишь один из ваших предрассудков, и вы это знаете. Если бы я без вашего ведома заменил его сахарным драже, хуже бы нам не стало. Более того, ваша психосоматика вызвала бы потом у вас положенные головные боли.

– Вы говорите это потому, что сами в родной среде чувствуете себя комфортно. Вы же не станете отрицать, что обмен у вас идет быстрее, чем у меня?

– Конечно, не стану, но какое это имеет значение? Я знаю, Энниус, в Империи распространен предрассудок, будто бы земляне отличаются от прочих людей, но в основе своей это не так. Впрочем, если вы прибыли сюда как миссионер антитеррализма, тогда другое дело.

Энниус застонал:

– Клянусь жизнью императора – лучших миссионеров, чем ваши сограждане, не найти. Замкнулись на своей мертвой планете, без конца растравляют свои обиды. Да вы просто незаживающая язва Галактики! Я говорю серьезно, Шект. На какой планете еще существует столько повседневных ритуалов и кто еще цепляется за них с таким мазохистским пылом? Дня не проходит, чтобы ко мне не явилась делегация из очередного органа власти, требуя смертного приговора для какого-нибудь бедняги, вся вина которого в том, что он проник в Запретную зону, или уклоняется от Шестидесяти, или просто съел больше, чем ему полагается.

– Но вы ведь почти всегда утверждаете все смертные приговоры, Вы только наигранно морщитесь, но не оказываете никакого сопротивления.

– Бог свидетель – я всегда борюсь за отмену приговора. Но что я могу поделать? Император твердо настаивает на том, чтобы во всех областях его Империи соблюдались местные обычаи. И это правильно, и даже мудро, ибо лишает народной поддержки разных идиотов, которые в противном случае устраивали бы бунт каждую среду. Если я начну упираться, когда ваши советы, сенаты и палаты будут настаивать на смертной казни, то поднимется такой визг, такой вой, такое пойдет поношение Империи и всех ее дел!.. Да скорее я просплю двадцать лет посреди легиона бесов, чем выдержу такую Землю в течение десяти минут.

Шект вздохнул и пригладил свою редкую шевелюру:

– Для Галактики, если она вообще помнит о нашем существовании, Земля – всего лишь осколок Вселенной. А для нас Земля – дом, к тому же единственный, который у нас есть. И мы ничем не отличаемся от вас, обитателей иных миров, разве что своей невезучестью. Мы толпимся на еле живой планете, огороженные тюремными стенами радиации, окруженные огромной Галактикой, которая нас отвергает. Как же быть, если нас пожирает горькая злоба? Вот вы, прокуратор, согласились бы отправлять избыток нашего населения во внешние миры?

– Мне-то что? – пожал плечами Энниус. – Против выступают люди, которые эти миры населяют. Им не хочется вымирать от земных болезней.

– Земных болезней! – сморщился Шект. – Заблуждение, которое давно пора искоренить. Мы никому не угрожаем смертью. Вот вы же не умерли, живя среди нас?

– Но я делаю все, чтобы избежать нежелательных контактов, – улыбнулся Энниус.

– Потому что сами наслушались дурацкой пропаганды ваших фанатиков.

– Но разве, Шект, наука не подтверждает, что земляне насквозь радиоактивны?

– Конечно. А как мы могли этого избежать? Вы тоже радиоактивны! Как и все обитатели сотни миллионов имперских планет. Мы радиоактивнее других, признаю, но недостаточно радиоактивны, чтобы кому-нибудь повредить.

Боюсь, что средний житель Галактики убежден в обратном и не желает проверять на опыте, так это или не так. Кроме того…

– Кроме того, мы не такие, как все, хотите вы сказать. Мы не люди, потому что под действием радиации мутировали и превратились неизвестно в кого. Но это тоже не доказано.

– Однако все в это верят.

– Так вот, прокуратор, пока все будут в это верить и откоситься к землянам как к париям, в нас не исчезнут те качества, которые так неприятны вам. Если нас немилосердно отталкивают, как же нам не толкаться в ответ? Вы ненавидите нас – так не жалуйтесь, если мы платим вам взаимностью. Нет-нет, мы не столько злодеи, сколько жертвы.

Энниуса огорчила вызванная им же вспышка. Даже лучшие из землян, подумал он, одержимы той же слепой идеей – Земля против всей Вселенной.

– Шект, уж вы простите меня, если я был груб, – примирительно сказал он. – Примите во внимание мою молодость и скуку, от которой я страдаю. Перед вами бедный сорокалетний юноша – сорок лет для политика младенческий возраст, – отбывающий на Земле трудное время ученичества. Могут пройти годы, пока эти болваны из Департамента внешних провинций не вспомнят обо мне и не переведут в более приличное место. Поэтому мы с вами оба – узники Земли и оба граждане великого мира разума, где нет ни планетных, ни физических различий. Дайте же мне руку и будем друзьями.

Морщины на лице у Шекта разгладились, точнее, сменились другими, более благодушными. Он от души рассмеялся.

– Вы произносите слова просителя все тем же тоном имперского дипломата. Вы плохой актер, прокуратор.

– Тогда станьте, не в пример мне, хорошим лектором и расскажите мне о вашем синапсаторе.

Шект опешил и снова помрачнел.

– Значит, вы слышали о моем приборе? Так вы еще и физик, а не только администратор?

– Мне полагается знать все. Нет, правда, Шект, я действительно хочу знать.

Физик заглянул в лицо прокуратору, помедлил, задумчиво ущипнул губу.

– Не знаю, с чего начать.

– О Боже, если вы обдумываете, как объяснить это математически, то я облегчу вам задачу. Математику оставьте в стороне. Я ничего не смыслю в ваших функциях, тензорах и прочем.

– Ну что ж, если излагать популярно, то прибор предназначен для увеличения способности человека к восприятию.

– Человека? Вот как! И он работает?

– Хотел бы я сам это знать. Нам предстоит еще много потрудиться. Я посвящу вас в суть дела, прокуратор, а там судите сами. Нервная система человека, и животных тоже, создана из нейропротеиновой ткани, а эта ткань состоит из огромных молекул, электрическое равновесие которых очень неустойчиво. Малейший стимул нарушает равновесие молекулы, она восстанавливает его, толкая другую, и так далее, пока импульс не дойдет до мозга. Сам же мозг представляет собой огромное скопище таких же молекул, соединенных между собой всеми возможными способами. Поскольку количество нейропротеинов мозга достигает примерно десяти в двадцатой степени – это единица с двадцатью нулями, – то количество возможных комбинаций достигает факториала десятой – двадцатой степени. Это такое огромное число, что если бы все электроны и протоны во Вселенной сами стали бы вселенными, и все электроны и протоны в этих новых вселенных снова стали бы вселенными, то и тогда число электронов и протонов во всех этих вселенных не сравнилось бы с числом комбинаций молекул мозга. Вам пока все понятно?

– Ни слова, благодарение небу. Если бы я пытался следить за вашей мыслью, то уже залаял бы от такого напряжения ума.

– Ну, если короче, то нервным импульсом мы называем последовательное нарушение электронного равновесия, которое по нервам проникает в мозг, а из мозга опять поступает в нервы. Это понятно?

– Да.

– Ну так вы просто гений. Итак, в пределах одной нервной клетки импульс идет быстро, поскольку нейропротеины связаны между собой. Но напряженность нервных клеток ограниченна, а между двумя клетками существует тончайшая перегородка, созданная не из нейроткани. Другими словами, две смежные клетки не связаны между собой.

– Ага, – сказал Энниус, – значит, нервный импульс должен перескочить через барьер.

– Совершенно верно! Перегородка ослабляет импульс и замедляет его прохождение согласно квадрату ширины импульса. Это относится и к мозгу. Но представьте, что будет, если понизить диэлектрическую константу такой перегородки.

– Какую такую константу?

– Прочность изоляции перегородки. Вот и все. Если ее понизить, импульсу будет легче проскочить. Человек будет быстрее думать и быстрее усваивать.

– Тогда вернусь к своему первому вопросу. Прибор работает?

– Я испытывал его на животных.

– И каков результат?

– Большинство из них быстро умирало от денатурации мозгового протеина, другими словами, происходила коагуляция, все равно что сварить яйцо вкрутую.

– Есть какая-то невыразимая жестокость в хладнокровии ученых, Ну а те, что остались живы?

– Определенно сказать нельзя, они ведь не люди. Показатели как будто благоприятные, но мне нужен человек. Видите ли, все зависит от естественных электронных свойств отдельного мозга. Каждый мозг вырабатывает микротоки определенного типа. Точных дубликатов не бывает. Все равно что отпечатки пальцев или узор кровеносных сосудов на сетчатке глаза. Только свойства мозга еще более индивидуальны. При эксперименте нужно будет принять это во внимание, и тогда, если я прав, денатурации не произойдет. Но для эксперимента нужны люди. Я приглашал добровольцев, но… – Шект развел руками.

– Не могу их упрекать, старина. Нет, серьезно – если прибор будет усовершенствован, что вы собираетесь с ним делать?

– Не моя забота, – пожал плечами Шект. – Это решит Большой Совет.

– А вы не хотите передать свое изобретение Империи?

– Я? Я не возражаю. Но только Большой Совет обладает правомочностью…

– Да к черту ваш Большой Совет. Я с ними уже имел дело. А вы согласитесь побеседовать с ними, когда будет нужно?

– Но какой вес может иметь мое мнение?

– Можете сказать им, что, если Земля разработает полностью безопасный для человека синапсатор и передаст его Галактике, возможно снятие некоторых ограничений, касающихся эмиграции на другие планеты.

– Неужели? – саркастически спросил Шект. – Не побоитесь эпидемий, выродков и нелюдей?

– Возможно массовое переселение на другую планету, – спокойно сказал Энниус. – Подумайте над этим.

В это время дверь открылась, и в кабинет влетела молодая девушка. В затхлой комнате сразу повеяло весной. При виде незнакомца девушка покраснела и попятилась.

– Входи, Пола, – торопливо сказал Шект. – Милорд, вы, кажется, не знакомы с моей дочерью. Пола, это лорд Энниус, прокуратор Земли.

Прокуратор уже встал с непринужденной галантностью, предотвратив судорожную попытку Полы сделать реверанс.

– Дорогая госпожа Пола, никогда бы не поверил, что Земля способна взрастить такой прекрасный цветок. Впрочем, вы могли бы стать украшением любого известного мне мира.

Энниус взял руку Полы, которую она быстро и немного неуклюже протянула ему в ответ, и как будто собрался поцеловать ее по галантному обычаю старины. Но если он и намеревался это сделать, то раздумал и, приподняв руку, отпустил ее – может быть, чуть скорее, чем следовало.

Меня потрясает, милорд, ваша любезность по отношению к простой землянке, – чуть нахмурившись, сказала Пола. – Как это смело и великодушно с вашей стороны – так рисковать инфекцией.

– Моя дочь, прокуратор, заканчивает курс в Чикском университете, – откашлявшись, вмешался Шект, – а необходимую практику проходит у меня, работая здесь лаборантом два раза в неделю. Она способная девочка, возможно, во мне говорит отцовская гордость, но когда-нибудь она, чего доброго, займет мое место.

– Отец, – мягко прервала его Пола, – у меня для тебя важная новость. – И замялась.

– Мне уйти? – спокойно спросил Энниус.

– Нет-нет. Что такое, Пола?

– Отец, там пришел доброволец.

– На синапсирование? – выпучил глаза Шект.

– Говорит, что да.

– Вот видите, – сказал Энниус, – я принес вам удачу.

– Похоже на то. Скажи ему, Пола, пусть подождет. Отведи его в комнату С, я скоро приду туда. Вы извините меня, прокуратор? – спросил Шект, когда Пола ушла.

– Разумеется. Сколько времени будет продолжаться операция?

– Боюсь, что затянется на несколько часов. Хотите присутствовать?

– Нет, дорогой Шект, уж очень это мерзкое зрелище. Я пробуду до завтра в Доме правительства. Вы сообщите мне результат?

– Да, конечно, – с заметным облегчением сказал Шект.

– Хорошо. И подумайте о том, что я вам сказал насчет синапсатора. Перед вами открывается широкий путь.

И Энниус ушел, чувствуя себя еще хуже, чем до прихода сюда. Знания его увеличились ненамного, зато опасения порядком возросли.

Глава пятая
Доброволец поневоле

Оставшись один, доктор Шект тронул кнопку звонка, и к нему тут же вошел молодой лаборант в белоснежном халате, с аккуратно связанными сзади длинными каштановыми волосами.

– Пола сказала вам? – спросил доктор.

– Да, доктор Шект. Я понаблюдал за ним по визиглазу – он безусловно настоящий. На подосланного не похож.

– Как вы думаете, доложить о нем Совету или нет?

– Право, не знаю. Там может не понравиться, что вы докладываете по общедоступным каналам – ведь это вес записывается. А может, избавиться от него? Скажу, что нам нужны люди моложе тридцати. Ему-то все тридцать пять.

– Нет-нет, я сам посмотрю на него. – Голова у Шекта бешено работала. До сих пор все шло как по маслу. Немного информации, чтобы создать видимость откровенности – и все в порядке. И вдруг приходит доброволец, да еще сразу после визита Энниуса. Вдруг это все взаимосвязано? Шект имел самое смутное представление о могущественных и таинственных силах, вступающих в единоборство на выжженном лоне Земли, но кое-что он знал. Знал достаточно, чтобы блюстители могли захотеть избавиться от него, и уж точно больше, чем они подозревали.

Как быть, если он оказался между двух огней?

Шект близоруко присматривался к стоявшему перед ним неуклюжему фермеру, который мял в руках шапку и отворачивал голову, будто избегая слишком пристального взгляда. По оценке Шекта, ему было никак не больше сорока, но тяжелая работа на земле не красит человека, Фермер побагровел под слоем грубого загара, на висках и у корней волос выступила испарина, хотя в комнате было прохладно. Руки беспокойно двигались.

– Итак, уважаемый, – приветливо сказал Шект, – вы не хотите назвать нам свое имя?

– Мне сказали, что добровольцам никаких вопросов задавать не будут, – упрямо пробубнил Арбин.

– Хм-м. Но хоть что-нибудь о себе вы скажете? Или хотите немедленно подвергнуться опыту?

– Кто, я? – в панике вскричал Арбин. – Это не я доброволец. Я ничего насчет этого не говорил.

– Так значит, доброволец кто-то другой?

– Конечно. Мне-то это на кой…

– Понимаю. Тот, другой человек, с вами?

– В общем, да, – осторожно ответил Арбин.

– Хорошо. Тогда просто скажите нам то, что считаете нужным. Все, что вы скажете, останется строго между нами, и мы поможем вам по мере наших сил. Договорились?

Фермер склонил голову, по-старинному выражая свою признательность.

– Спасибо вам. Тут вот в чем дело. У нас на ферме живет… э-э… дальний родственник. Помогает, значит… – Арбин говорил с трудом, и Шект ободряюще кивнул. – Работает он охотно, хорошо работает. Понимаете, у нас был сын, но умер, и мы с хозяйкой нуждаемся в помощи – она прихварывает. Нам без него никак не обойтись.

Арбин чувствовал, что у него ничего не получается, но долговязый ученый кивнул головой.

– Этого родственника вы и хотите подвергнуть опыту?

– Ну да, я ведь, кажется, так и сказал. Вы уж простите, если я плохо объясняю. Видите ли, у бедняги не все в порядке с головой. – И Арбин торопливо продолжил: – Понимаете, он не больной, Не такой, которых забирают. Просто туго соображает. И не разговаривает.

– То есть как не разговаривает? – опешил Шект.

– Да нет, он умеет говорить, просто не хочет. Он плохо говорит.

– И вы хотите, чтобы он поумнел?

Арбин медленно кивнул.

– Если его немного подучить, он бы смог делать работу, которая жене не под силу.

– А вы понимаете, что он может умереть? – Арбин беспомощно смотрел на доктора, крутя пальцами. – Мне нужно его согласие, – сказал Шект.

– Он не поймет, – упрямо мотнул головой фермер. И выпалил одним духом: – Но вы-то поймите, войдите в положение. Вы не похожи на человека, который не знает жизни. Он ведь стареет. О Шестидесяти пока речи нет, но что если в следующую перепись его сочтут полоумным и заберут? Мы не хотим его терять, потому я и привез его сюда. А если я так секретничаю, то это потому, – Арбин невольно обвел глазами стены, будто сомневаясь, нет ли за ними посторонних ушей, – потому, что вдруг блюстителям это не понравится. Вдруг они сочтут, что я, помогая убогому, нарушаю Наказ, но ведь жизнь-то тяжела… Да и вам будет польза. Вы же сами приглашали добровольцев.

– Это так. Где же ваш родственник?

– В моей двухколеске, если его еще там не нашли, – оживился Арбин. – Он не сумеет за себя постоять, если кто-то…

– Будем надеяться, что он в сохранности. Давайте поставим машину в наш подземный гараж. Я прослежу, чтобы о вашем подопечном никто не узнал, кроме моих помощников. И могу вас заверить, что никаких неприятностей с Братством у нас не будет.

Шект дружески ударил Арбина по плечу, и тот осклабился, будто у него с шеи наконец сняли петлю.

Шект смотрел на лысеющего толстяка, который спал на кушетке, дыша глубоко и мерно. Да, говорит нечленораздельно, чужих слов не понимает. Однако физические признаки слабоумия отсутствуют. И рефлексы в порядке для пожилого.

Да-а, для пожилого…

Шект покосился на Арбина, бдительно наблюдающего за происходящим.

– Хотите, сделаем ему костный анализ?

– Нет, – крикнул Арбин и добавил потише: – Не хочу, чтобы что-нибудь делалось для его опознания.

– Было бы неплохо, для пущей безопасности, узнать его возраст.

– Ему пятьдесят, – коротко ответил Арбин.

Физик пожал плечами – это, в конце концов, неважно. И снова посмотрел на спящего. Пациент, когда его привели, был угнетен, безразличен, замкнут. Даже гипнопилюли как будто не вызвали в нем подозрения – когда ему предложили их, он судорожно улыбнулся в ответ и проглотил.

Лаборант уже вкатывал последнюю из громоздких составляющих синапсатора. В поляризованных окнах операционной при нажатии кнопки произошла молекулярная перестройка, и они сделались матовыми. Остался только холодный белый свет над операционным столом, на который с помощью сильного магнитного поля уже переносили по воздуху пациента.

Арбин по-прежнему сидел в темноте, ничего не понимая, но твердо намереваясь вмешаться, если что пойдет не так – да только как все должно идти?

Физики, не обращая на него внимания, прикрепляли электроды к голове пациента – это дело нескорое. Шект исследовал строение черепа по Ульстеру и, обнаружив извилистые, узловатые борозды, хмуро усмехнулся про себя. По бороздам черепа нельзя безошибочно определить возраст, но в данном случае они достаточно красноречивы. Этому человеку гораздо больше пятидесяти.

Потом Шект перестал улыбаться. Что-то не так с этими бороздами…

Он готов был поклясться, что перед ним первобытный, атавистический череп, но… Может быть, это следствие умственной неполноценности пациента? Тут пораженный Шект воскликнул:

– Как я не заметил – у него же на лице растут волосы! У него всегда росла борода? – спросил он у Арбина.

– Борода?

– Волосы на лице! Идите сюда! Видите?

– Да. – Арбин вспомнил, что утром тоже заметил это, но потом позабыл. – Да, он таким и родился… вроде бы.

– Давайте-ка мы их уберем. Вы же не хотите, чтобы он смахивал на дикого зверя, верно?

– Конечно.

Лаборант, натянув перчатки, удалил щетину с помощью депиляторной мази.

– У него и на груди волосы, доктор Шект, – сказал он.

– О небо! Дайте-ка посмотреть. Надо же, какой мохнатый! Ладно, оставим. Под рубашкой не видно. Продолжим с электродами. Ставим здесь, здесь и здесь. – Тонкие, как волоски, платиновые проволочки входили в кожу. Теперь по ним, сквозь черепные борозды, будут регистрироваться слабые микротоки, циркулирующие между клетками мозга.

Электроды подключили и выключили, и стрелки чувствительных амперметров дрогнули и опали. Иглы пишущих устройств прочертили на разграфленной бумаге несколько острых зубцов. Положив график на подсвеченное матовое стекло, физики склонились над ним и зашептались. До Арбина доносились отдельные слова:

– …Необычайная регулярность… посмотрите на высоту пятого зубца… надо бы проанализировать… и так ясно.

Затем началась долгая и утомительная процедура настройки синапсатора. Поворачивались тумблеры, снова и снова проверялись показания приборов. Наконец Шект улыбнулся Арбину:

– Теперь уже скоро.

Машина нависла над спящим, как неповоротливое голодное чудище. Ко всем конечностям прикрепили длинные провода, под голову подложили подушку из материала, похожего на твердую черную резину, закрепив ее зажимами на плечах. И наконец челюсти двух больших электродов противоположного заряда разъединились и прилипли к бледным пухлым вискам.

Шект, не сводя глаз с хронометра, положил руку на выключатель. Щелчок – и ничего как будто не произошло, даже бдительный Арбин ничего не заметил. Через три минуты – а казалось, прошли часы, – Шект снова щелкнул выключателем.

Его ассистент поспешно нагнулся над продолжающим спать Шварцем и с торжеством объявил:

– Жив.

Еще несколько часов взволнованные физики продолжали вести график работы мозга, исписав целые тома. Далеко за полночь пациенту сделали укол, и у него дрогнули веки.

Измученный, но счастливый Шект отошел, потирая лоб.

– Все хорошо, но придется оставить его у нас на несколько дней, уважаемый, – твердо сказал он Арбину.

В глазах у фермера вспыхнула тревога.

– Но как же…

– Нет уж, положитесь на меня. Он будет цел и невредим, ручаюсь вам головой. Слышите – головой ручаюсь. Оставьте его нам; кроме нас, его никто не увидит. Если вы сейчас заберете его с собой, он может этого не пережить. Какой же вам прок? И потом, если он умрет, придется объяснять блюстителям, откуда взялся труп.

Последний довод доконал Арбина, и он спросил, проглотив слюну:

– А как же я узнаю, когда за ним можно приехать? Я вам своего имени не скажу!

– А я вас и не спрашиваю, – видя, что фермер сдается, сказал Шект. – Приезжайте ровно через неделю к десяти вечера. Я буду ждать вас у входа в тот самый гараж, где стоит сейчас ваша машина. Доверьтесь мне – вам нечего бояться.

Ночью Арбин выехал из Чики. Прошли сутки с тех нор, как незнакомец постучался к нему в дверь, и за это время Арбин преступил не один Наказ. Как это еще сойдет ему с рук?

Он невольно оглядывался, ведя двухколеску по пустой дороге. Вдруг за ним следят? Вдруг выследят, куда он едет? А может, его уже засняли, и теперь в архивах Братства, в далеком Вашенне, идет неторопливый поиск? Там хранятся данные на всех живых землян, еще не достигших Шестидесяти. Шестидесяти, которые когда-нибудь приходят ко всем землянам. Арбину до них оставалась еще четверть века, но с некоторых пор он жил в постоянном ожидании – из-за Грю, а теперь еще из-за незнакомца.

Что, если вообще не возвращаться в Чику?

Нет! Они с Лоа недолго смогут тянуть лямку за троих, а если они потерпят крах, откроется их первое преступление – укрывательство Грю. Видно, если уж раз нарушил Наказ, приходится продолжать.

Арбин знал, что вернется, чем бы это ему ни грозило.

Шект собрался прилечь только глубокой ночью, и то по настоянию обеспокоенной Полы, но спать не мог. Подушку будто нарочно изобрели для того, чтобы его удушить, простыни сбивались в комок. Шект встал и подошел к окну. Город был погружен во тьму, лишь где-то за озером небо слабо светилось голубым светом смерти, охватывающим всю Землю за исключением нескольких пятачков вроде этого.

События безумного дня продолжали прокручиваться в памяти. Отправив восвояси напуганного фермера, Шект первым делом отправился в Дом правительства. Энниус, должно быть, ждал его, потому что принял лично. На прокураторе по-прежнему был свинцовый костюм.

– А, Шект, добрый вечер. Эксперимент окончен?

– Окончен, и мой доброволец тоже чуть не скончался, бедняга.

– Хорошо, что я не остался, – содрогнулся Энниус. – Ученые, сдается мне, недалеко ушли от убийц.

– Он еще жив, прокуратор, и мы, возможно, спасем его, но…

– Я бы на вашем месте впредь ограничивался крысами. Но на вас просто лица нет, дружище. Вы-то давно должны были закалиться, не в пример мне.

– Старею, милорд.

– На Земле это опасное занятие, – сухо ответил Энниус. – Отправляйтесь-ка спать, Шект…

Шект все сидел у окна, глядя на темный город умирающего мира.

Два года, как он изобрел синапсатор, и все эти два года его держит в руках Общество Блюстителей Старины или Братство, как они себя называют.

Он написал шесть или семь статей, которые, если опубликовать их в «Сирианском журнале нейрофизики», могли бы принести ему галактическую известность, а он так мечтал о ней. Но рукописи пылились а столе, а взамен в «Физическом обозрении» появилась та жалкая надувательская статейка. Таковы методы Братства; лучше полуправда, чем ложь.

Но Энниус заинтересовался синапсатором. Почему?

Может быть, он что-то знает? Вдруг Империя питает те же подозрения, что и доктор Шект?

За двести лет Земля восставала три раза. Три раза под знаменем былого величия повстанцы шли на имперские гарнизоны. Три раза терпели они поражение, чего и следовало ожидать. Если бы не высокая просвещенность Империи и не мудрые государственные мужи в галактических советах, Землю вычеркнули бы кровью из списка обитаемых планет.

Но теперь все могло обернуться по-другому. Могло – или должно было обернуться? Насколько можно полагаться на слова умирающего безумца в полубессознательном состоянии?

Впрочем, какая разница. Все равно он, Шект, не осмелится ничего предпринять. Остается только ждать. Он стареет, а на Земле это опасное занятие, как сказал Энниус. Грядут Шестьдесят, и мало кому удается ускользнуть от их неумолимых тисков.

А Шекту хотелось жить – хотя бы на этом выжженном комке грязи, называемом Землей.

Он снова улегся в постель и перед тем, как уснуть, успел с тревогой подумать: а не засекли ли блюстители его беседу с Энниусом? Он не знал еще, что у блюстителей есть и другие источники информации.

К утру молодой ассистент Шекта принял окончательное решение.

Он восхищался Шектом, но хорошо знал, что эксперимент над безымянным добровольцем нарушает прямое указание Братства. Указание, которое носило характер Наказа – не подчиниться ему означало совершить тяжкое преступление.

Молодой человек хорошенько подумал. Откуда мог взяться доброволец? Кампания по их привлечению была тщательно продумана, Информация давалась такая, чтобы, с одной стороны, усыпить подозрения шпионов Империи, а с другой – не слишком поощрять желающих. Общество Блюстителей присылало для опытов своих людей, и этого было достаточно.

Кто тогда прислал этого? Те же блюстители, но тайно? Чтобы проверить, насколько надежен Шект?

А может, Шект – предатель? В тот день он с кем-то беседовал взаперти, с кем-то в громоздком костюме, такие носят чужаки для защиты от радиации.

Шект в любом случае обречен, зачем же гибнуть вместе с ним? Он, лаборант, человек молодой, у него впереди почти четыре декады жизни. Зачем торопить свои Шестьдесят?

Глядишь, и повысят… Шект стар, может не пережить следующей переписи, какая же ему разница? Никакой.

Лаборант решился, Он протянул руку и набрал номер верховного министра, который, после императора и прокуратора, был властен над жизнью и смертью любого жителя Земли.

Снова настал вечер, и только тогда сквозь розовую дымку боли в мозгу Шварца стали проступать смутные образы. Он вспомнил, как они ехали к скоплению низких домов у озера, как он потом долго ждал, скрючившись на полу машины.

Что же было дальше? Что? Сознание отказывало. Да – за ним пришли, Была какая-то комната с множеством приборов. Ему дали две пилюли… Да. Ему дали пилюли, и он охотно принял их. Что ему было терять? Смерть от яда была бы благодеянием.

А потом – ничего.

Нет, какие-то проблески сознания все же сохранились. Над ним склонялись чьи-то лица… Вдруг вспомнилось холодное прикосновение стетоскопа к груди… Какая-то девушка кормила его с ложечки.

Да ведь это же была операция, внезапно понял Шварц! В панике он отбросил простыни и сел.

Та же девушка, положив руки ему на плечи, снова заставила его лечь. Она что-то успокаивающе говорила, Шварц не понимал ее и сопротивлялся этим тонким рукам, но тщетно – сил совсем не было.

Он поднес руки к глазам – руки были на месте. Пошевелил ногами под простыней – нет, и ноги не ампутировали. Не очень надеясь на результат, он спросил у девушки:

– Вы меня понимаете? Можете сказать, где я?

И с трудом узнал собственный голос.

Девушка улыбнулась и быстро, непонятно заговорила. Шварц застонал. Вошел пожилой мужчина, тот, что давал ему пилюли, что-то сказал девушке, и она стала делать Шварцу какие-то ободряющие жесты, указывая на губы.

– Что? – не понял он.

Девушка с жаром закивала, вся засветившись от радости, на нее было приятно смотреть даже в таких тревожных обстоятельствах.

– Хотите, чтобы я говорил? – спросил Шварц. Мужчина сел к нему на кровать и жестами предложил открыть рот.

– А-а, – сказал он.

И Шварц повторил за ним:

– А-а.

Одновременно тот массировал ему адамово яблоко.

– В чем дело? – сварливо осведомился Шварц, когда процедура окончилась. – Вас удивляет, что я умею говорить? За кого вы меня принимаете?

Дни шли за днями, и Шварц кое-чему научился. Мужчину звали доктор Шект – первое имя, которое Шварц услышал с тех пор, как переступил через тряпичную куклу. Девушка была его дочь, Пола. Шварц обнаружил, что можно больше не бриться – волосы на лице не росли. Это испугало его. Росли они раньше или нет?

Силы быстро возвращались к нему. Ему теперь разрешали одеваться и ходить, а есть давали не только кашу.

Выходит, у него все-таки амнезия, и здесь его лечат? Выходит, это и есть нормальный, естественный мир, а тот мир, который он будто бы помнит – только порождение больного мозга?

Его никуда не выпускали из комнаты, даже в коридор. Значит, он в заключении? Он совершил какое-то преступление?

Нет большего одиночества, чем одиночество человека, заблудившегося в бесконечных извилистых переходах собственного разума, куда никто не может проникнуть и где никто не спасет. Нет беспомощнее того, кто ничего не помнит.

Пола забавлялась, обучая его говорить, Шварца нисколько не удивляла легкость, с которой он запоминал новые слова. Он помнил, что в прошлом отличался хорошей памятью – по крайней мере, она никогда его не подводила. Через два дня он уже мог понимать простые предложения. Через три – мог объясняться сам.

Однако на третий день его все-таки кое-что удивило. Шект показывал ему цифры и задавал задачи, Шварц решал, а Шект, посматривая на таймер, что-то быстро записывал. Потом он объяснил Шварцу, что такое логарифмы, и попросил найти логарифм числа 2.

Шварц ответил, старательно подбирая слова: его словарь был все еще очень беден, и он подкреплял его жестами:

– Я… не… знать. Нет… такой… цифра.

Шект взволнованно кивнул.

– Нет такой цифры, – подтвердил он. – Ни одна, ни другая; часть одной, часть другой.

Шварц прекрасно понял, что говорит Шект, – ответ представляет собой не целое число, а только часть его. И сказал:

Ноль запятая три ноль один ноль три… и еще цифры.

– Достаточно!

Тогда Шварц и удивился. Откуда он знал ответ? Он был уверен, что раньше не слыхивал о логарифмах, но ответ возник у него в уме, как только был задан вопрос. Шварц не имел представления, как он это вычислил. Точно мозг существовал независимо от него, используя его, Шварца, только для кормления.

А может, до амнезии он был математиком?

Дни казались ему невыносимо долгими. Он все сильнее ощущал, что должен выйти в широкий мир и добиться хоть какого-то ответа. В этих четырех тюремных стенах он ничего не узнает, ведь он здесь – вдруг его осенило – всего лишь подопытный кролик.

Случай представился на шестой день. Окружающие стали полностью доверять ему, и однажды Шект, уходя, не запер дверь. Раньше она закрывалась так плотно, что не видно было даже, где она прилегает к стене, а теперь там просматривался квадратик света.

Шварц подождал, не вернется ли Шект, а потом медленно поднес руку к светлому отверстию, как это делали другие. Дверь тихо и плавно скользнула вбок. Коридор был пуст.

Так Шварц «бежал».

Откуда ему было знать, что все шесть дней его пребывания в институте агенты Общества Блюстителей вели слежку за домом, за его комнатой и за ним самим?

Глава шестая
Ночные тревоги

Ночью дворец прокуратора представлял собой не менее волшебное зрелище. Ночные цветы, все неземного происхождения, раскрывались большими белыми гроздьями, и тонкий аромат доходил до самого дворца. Под поляризованным лунным светом силиконовые нити, искусно вплетенные в алюминиевые стены, начинали излучать слабый фиолетовый свет, отражаемый блестящим металлом.

Энниус смотрел на звезды. Они казались ему воистину прекрасными – ведь это была Империя.

Звездное небо Земли представляло собой нечто среднее между ослепительно сияющими небесами Центральных Миров, где звезды состязаются друг с другом в такой тесноте, что в их сплошном костре не видно ночи, и пустынным величием небес Периферии, где сплошная чернота лишь изредка нарушается мерцанием сиротливой звезды да светится млечная линза Галактики, в которой отдельные звезды сливаются в алмазную пыль.

На Земле можно было одновременно наблюдать две тысячи звезд. Энниусу виден был Сириус, вокруг которого вращается одна из десяти самых населенных планет Империи а вот Арктур, солнце его родного сектора. Солнце Трентора, столицы Империи, затерялось где-то среди Млечного Пути и даже в телескопе сливалось с общим сиянием.

На плечо Энниуса легла мягкая рука, и он накрыл ее своей.

– Флора? – шепнул он.

– Ты еще сомневаешься? – с нежной насмешкой ответила ему жена. – Знаешь ли ты, что не спишь с тех самых пор, как вернулся из Чики? И знаешь ли ты, что скоро рассвет? Может быть, мы и завтракать будем здесь?

– Почему бы и нет? – Любовно улыбнувшись, Энниус нашел в темноте каштановый локон жены и легонечко потянул. – Но зачем тебе бодрствовать со мной и утомлять самые прекрасные глазки во всей Галактике?

Она ответила, высвобождая волосы:

– Ничего моим глазкам не сделается, если ты не будешь пускать в них свой сахарный сироп. Я уже видела тебя таким, и меня не проведешь. Что тебя тревожит теперь, дорогой?

– То же, что и всегда. Что я напрасно похоронил тебя здесь, в то время как в Галактике нет ни одного вице-королевского двора, который бы ты не украсила.

– Что еще? Полно, Энниус, не шути со мной.

Энниус покачал головой в темноте:

– Не знаю. Должно быть, меня одолели разные досадные мелочи, вместе взятые. Шект со своим синапсатором, Арвардан со своими теориями и всякое другое. Ах, что толку. Флора, – от меня здесь никакой пользы.

– Предутренние часы – не самое подходящее время для того, чтобы сводить счеты с совестью.

Но Энниус продолжал.

– Эти земляне! – процедил он сквозь зубы. – Такая горстка людей и так досаждает Империи! Помнишь, Флора, когда меня только назначили прокуратором, старый Фарул, мой предшественник, предупреждал меня о том, что готовит мне этот пост? Он был прав. Он еще недостаточно серьезно предостерег меня. А я тогда смеялся над ним, считая его в душе жертвой старческого бессилия. То ли дело я – молодой, дерзкий, активный. Кому и править, как не мне? – Он помолчал, погрузившись в себя, и заговорил как будто без связи с прежними словами: – Но не зависящие друг от друга доказательства убеждают меня в том, что земляне снова больны мечтой о восстании. Ты знаешь доктрину Общества Блюстителей? Она гласит, что Земля в свое время была единственным обиталищем человечества, что она избранный центр Вселенной и только здесь существует истинный человек.

– Но ведь то же самое говорил нам Арвардан два дня назад.

В такие минуты лучше всего было дать мужу выговориться.

– Да, говорил, – сумрачно согласился Энниус, – но он говорил о прошлом, а блюстители ведут речь о будущем. Они говорят, что Земля снова станет центром Вселенной. Уверяют даже, что это мифическое Второе Царствие вот-вот наступит: Империя рухнет в некой вселенской катастрофе, а Земля восстанет во всем блеске своей древней славы… – Голос прокуратора дрогнул. – Во всей красе отсталого, варварского, зараженного мира. Эти бредовые идеи уже три раза поднимали их на восстание, и жестокие расправы ни на волос не поколебали их слепой веры.

– Они всего лишь бедные, несчастные люди, – сказала Флора. – Что им остается, кроме веры, если все остальное у них отнята – нормальный мир, нормальная жизнь. Они лишены даже сознания своего равенства со всей прочей Галактикой, потому и уходят в свои мечты. Можно ли их за это упрекать?

– Еще как можно, – вскричал Энниус. – Пусть меняют свои мечты в корне и борются за ассимиляцию. Пока что они не отрицают, что отличаются от других людей, но хотят разом получить все, что эти другие имеют. Не может же Галактика подать им это на блюде. Пусть откажутся от своего сектантства, от своих устаревших преступных Наказов. Пусть станут людьми – и все будут считать их людьми. А останутся землянами, такими их и будут считать. Ладно, оставим это. Синапсатор – вот что не дает мне спать.

И Энниус задумчиво посмотрел на восток, где глубокая чернота неба едва начинала сереть.

– Синапсатор? Тот прибор, о котором доктор Арвардан говорил за обедом? Ты летал в Чику, чтобы узнать о нем побольше? – Энниус кивнул. – И что же ты выяснил?

– Да ничего. Я знаю Шекта – хорошо знаю, И вижу, когда он чувствует себя свободно, а когда нет. Так вот, Флора, все время, пока он говорил со мной, его терзала тревога. А когда я ушел, его прямо пот прошиб от облегчения. Тут какая-то нехорошая тайна, Флора.

– Но машина-то работает?

– Что я понимаю в нейрофизике? Шект говорит, что не работает. Он позвонил мне и сказал, что испытуемый чуть не погиб, но я ему не верю. Он был вне себя от волнения. Более того – он торжествовал! Испытуемый выжил, и эксперимент удался, иначе я уж и не знаю, что такое счастливый человек. Значит, он лгал мне? И синапсатор действует? И способен создавать гениев?

– Тогда зачем держать это в секрете?

– Зачем, зачем! Ты разве не понимаешь? Почему восставшие земляне каждый раз терпели поражение? Да потому, что силы были слишком неравны. А если увеличить интеллект среднего землянина в два раза? Или в три? Может быть, тогда силы перестанут быть неравными?

– Ох, Энниус.

– Мы окажемся в положении обезьян, воюющих с людьми. И каковы тогда будут наши шансы?

– Право же, ты пугаешься тени. Они не смогли бы этого скрыть. Всегда можно запросить из Департамента внешних провинций пару психологов и поручить им вести выборочное тестирование землян. Если коэффициент умственного развития резко превысит норму, это сразу же будет заметно.

– Да, наверное. Но дело, может быть, и не в синапсаторе. Я ни в чем не уверен, Флора, кроме того, что восстание назревает. Будет что-то похожее на семьсот пятидесятый год, если не хуже.

– Готовы ли мы к этому? Ведь если ты так уверен…

– Готовы ли? – рассмеялся лающим смехом Энниус. – Мы-то готовы. Гарнизон в полной боевой. Все, что можно было сделать с подручным материалом, я сделал. Но я не хочу восстания, Флора. Не хочу войти в историю, как прокуратор эпохи восстания. Не хочу, чтобы мое имя связали с бойней и смертью. Сейчас меня наградят, а лет через сто во всех учебниках обзовут кровавым тираном. Помнишь вице-короля Сантании в шестом веке? Разве он мог поступить иначе, чем поступил, хотя при этом и погибли миллионы людей? Тогда его восхваляли, а кто теперь скажет о нем доброе слово? Я предпочел бы войти в историю как человек, предотвративший восстание и спасший бесполезные жизни двадцати миллионов глупцов.

Но видно было, что Энниус не питает на это надежды.

– А ты уверен, Энниус, что не можешь его предотвратить, хотя бы сейчас?

Флора села рядом с мужем и провела кончиками пальцев по его напряженному лицу. Энниус поймал ее руку и крепко сжал.

– А как? Все против меня. Даже Департамент сыграл на руку земным фанатикам, прислав сюда этого Арвардана.

– Но, дорогой, что такого ужасного в этом археологе? Он чудак, признаю, но чем он может тебе навредить?

– Да разве непонятно? Ведь он рвется доказать, что Земля в самом деле родина человечества. Рвется подвести научную базу под будущий переворот.

– Ну так останови его.

– Не могу. В том-то вся и беда. Это только так считается, будто вице-король может все. У Арвардана есть письменное разрешение от Департамента внешних провинций, заверенное императором, и я бессилен. Могу только апеллировать к Центральному Совету, но на это уйдет несколько месяцев. И какие аргументы я могу привести? С другой стороны, останови я Арвардана силой – это сочтут актом неподчинения; а ты знаешь, как быстро Центральный Совет расправляется с чиновниками, которые слишком много на себя берут, так ведется с гражданской войны восьмидесятых годов. Что тогда? Меня заменит человек, вообще не понимающий ситуации, и Арвардан все равно возьмет свое, И это еще не самое худшее, флора, Знаешь, как он собирается доказывать свою теорию? Угадай.

– Ты шутишь, Энниус, – тихо засмеялась Флора – Ну как я могу угадать? Я же не археолог. Наверное, будет откапывать старые статуи и кости и определять их возраст по степени радиоактивности, что-то в этом роде.

– Это бы еще ничего. Но он сказал мне вчера, что намерен работать в радиоактивных зонах Земли. Надеется найти там человеческие артефакты, доказать, что они существовали еще до того, как земная почва стала радиоактивной (он настаивает на том, что земная радиоактивность – искусственного происхождения), и таким образом определить их возраст.

– Но я почти так и сказала.

– А ты знаешь, что значит проникнуть в радиоактивную зону? Запретные Зоны – это один из самых строгих Наказов землян. Ни один человек не может войти в Запретную зону, а все радиоактивные зоны – запретные.

– Вот и хорошо. Арвардана остановят сами же земляне.

– Прекрасно. Верховный министр ему запретит, Как потом убедить верховного министра, что Арвардан действует не с дозволения правительства и что Империя намеренно не потворствует святотатству?

– Неужели верховный министр такой чувствительный?

– Кто, он? – Энниус посмотрел в глаза жене: в сером предутреннем свете он уже начинал различать ее лицо. – Твоя наивность просто трогательна. Еще какой чувствительный. Знаешь, что случилось тут лет пятьдесят назад? Я тебе расскажу, и можешь судить сама. Как повелось, земляне не допускают у себя на планете никаких знаков императорской власти, настаивая на том, что законным правителем Галактики должна быть Земля. Но однажды юный император Станелл Второй – он был не совсем в здравом уме, и его убили после двух лет правления, как тебе известно, – так вот он распорядился, чтобы в Зале Совета в Вашенне установили эмблему Империи. Сам по себе приказ был разумным – подобные эмблемы установлены во всех планетарных залах Совета Галактики как символ единства Империи. А что получилось на деле? Как только эмблему установили, весь город взбунтовался. Вашеннские безумцы сорвали эмблему и с оружием в руках двинулись на имперский гарнизон, У Станелла Второго хватило глупости повелеть, чтобы его приказ был выполнен любой ценой, даже если бы пришлось перебить всех землян до единого. Но его вовремя убили, и только Эдард, его преемник, отменил приказ об эмблеме. И все успокоилось.

– Ты хочешь сказать, что имперская эмблема так и не была установлена?

– Именно это я и хочу сказать. Бог свидетель – Земля единственная из миллионов планет Империи, где нет эмблемы в Зале Совета. И на этой-то планете мы с тобой и живем. Попытайся мы поставить эмблему сегодня – и они бы опять боролись до последнего. А ты сомневаешься в их чувствительности. Говорю тебе – они не в своем уме.

Они помолчали в медленно тающих предрассветных сумерках. Потом Флора заговорила вновь, тихо и неуверенно.

– Энниус?

– Да.

– Ожидаемое восстание беспокоит тебя не только потому, что ты опасаешься за свою репутацию. Я не была бы твоей женой, если б не умела хоть немного читать твои мысли, и мне кажется, ты считаешь, что Империи грозит какая-то серьезная опасность. Не надо ничего от меня скрывать, Энниус. Ты боишься, что земляне победят.

– Флора, я не могу говорить об этом, – с мукой в глазах сказал Энниус. – Это нельзя даже назвать предчувствием… Может быть, четыре года в таком мире – слишком много для нормального человека, но почему тогда земляне так уверены?

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. У меня тоже есть свой источник информации. Все-таки они уже трижды терпели поражение. У них просто не могло остаться никаких иллюзий. А они бросают вызов двумстам миллионам миров, каждый из которых сильнее их, и при этом уверены в победе. Неужели в них так крепка вера в некий Рок или в некую Высшую силу, которая спасет их, и только их одних? А может быть… может быть…

– Что «может быть», Энниус?

– Может быть, у них есть какое-то секретное оружие.

– Оружие, которое позволит одному миру победить двести миллионов миров? Ты просто паникуешь. Такого оружия не существует.

– Я ведь говорил тебе о синапсаторе.

– А я сказала тебе, как с ним бороться. Ведь больше ни о каком оружии тебе неизвестно?

– Нет, – неохотно сознался Энниус.

– Вот видишь. А теперь я скажу тебе, что делать, дорогой. Почему бы тебе не встретиться с верховным министром и не поделиться с ним, от своего имени, планами Арвардана? Выразишь свое неофициальное желание, чтобы ему не давали разрешения. Тогда никто не заподозрит имперское правительство в том, что оно причастно к безрассудному надругательству над земными законами. И ты остановишь Арвардана, сам при этом оставаясь в тени. Потом запроси в Департаменте двух хороших психологов – проси лучше четырех, тогда точно пришлют двух, – и пусть они займутся проверкой синапсатора. Со всем прочим управятся наши солдаты, а потомки пусть сами заботятся о себе. Почему бы тебе не уснуть прямо здесь? Откинем спинку стула, укроешься моей меховой накидкой, а завтрак я велю подать сюда, когда ты проснешься. В солнечном свете все покажется тебе иным.

И Энниус, проведя всю ночь без сна, уснул за пять минут до восхода. А восемь часов спустя верховный министр впервые услышал из уст прокуратора о Беле Арвардане и его миссии.

Глава седьмая
Они что, сумасшедшие?

Что же касается самого Арвардана, то он желал лишь одного: устроить себе каникулы. Его корабль, «Змееносец», ожидался не раньше чем через месяц, и он мог провести этот месяц в свое удовольствие.

Поэтому на шестой день своего пребывания на Эвересте Арвардан распрощался с хозяевами и отправился в путь на самом большом стратолайнере Аэротранспортной компании, который совершал рейсы между Эверестом и столицей Земли – Вашенном. Он намеренно летел на пассажирском лайнере, а не на быстроходном личном стратоплане, который предоставил ему Энниус, поскольку испытывал естественное любопытство археолога и путешественника к повседневной жизни обитателей планеты Земля.

Была у него и другая причина.

Арвардан был родом из сирианского сектора, печально знаменитого своим антитеррализмом, но льстил себя надеждой, что сам этого предубеждения не разделяет. Как ученый, как археолог он просто не мог себе этого позволить. Пусть он вырос, привыкнув считать землян анекдотическими персонажами, и теперь слово «землянин» казалось ему даже каким-то противным, но Убежденным антитерралистом он не был.

Так, по крайней мере, он считал. Например, если бы землянин захотел присоединиться к его экспедиции или работать с ним, обладая при этом нужной подготовкой и способностями, то Арвардан его бы принял. При наличии вакансии, конечно. И если остальные члены экспедиции были бы не против. Вот в чем загвоздка. Если сотрудники против, что ж поделаешь?

Арвардан не раз задумывался над этим. Он мог бы спокойно есть за одним столом с землянином, даже ночевать с ним под одной крышей в случае нужды… при условии, что землянин будет достаточно чистоплотным и здоровым. В общем, Арвардан во всем обращался бы с ним как с равным. Но, нельзя отрицать, все время бы сознавал, что землянин есть землянин. Тут уж ничего не поделаешь. Вот что значит вырасти в атмосфере нетерпимости… такой всеобъемлющей, что она почти не замечается, такой насыщенной, что ее аксиомы воспринимаются как вторая натура. Только сменив атмосферу, можно оценить, что это такое.

Вот ему и представился случай испытать себя. Он летел в окружении одних только землян и чувствовал себя почти естественно – разве что чуточку напряженно.

Он смотрел на ничем не примечательные, обыкновенные лица своих попутчиков. Говорили, что земляне не такие, как все, но вот этих он не отличил бы в толпе от жителей других планет. Женщины были недурны собой. Тут Арвардан сдвинул брови. Нет уж, всякая терпимость имеет предел. Брак с землянкой, например, вещь совершенно немыслимая.

Сам самолет, по мнению Арвардана, был тесным и несовершенным. Двигатель, конечно, был ядерный, но использовался далеко не в полную силу. Да и защита была не на высоте. Видимо, рассеянная гамма-радиация и высокая плотность нейтронов в атмосфере не так уж волнует землян.

Арвардан залюбовался видом. Из густо-багровой верхней стратосферы Земля представляла собой сказочное зрелище. Огромные, затянутые туманом и густо усеянные освещенными облаками пространства суши отливали оранжевым оттенком пустыни. Позади медленно отступала от стратоплана мягкая мохнатая ночь, где светились радиоактивные зоны.

От окна Арвардана отвлек общий смех, центром которого казалась пожилая пара, оба в теле и оба веселые.

Арвардан толкнул локтем своего соседа.

– Что там такое?

– Да вот, они уже сорок лет женаты и теперь совершают Большой тур.

– Большой тур?

– Ну да, кругосветное путешествие.

Пожилой супруг, раскрасневшись от удовольствия, без устали болтал, а жена периодически вмешивалась, дотошно поправляя его в совершенно незначительных деталях – вполне добродушно, Публика слушала их с большим участием, и Арвардану подумалось, что земляне ничуть не менее человечны, чем прочие обитатели Галактики.

– А когда вам на Шестьдесят? – спросил кто-то.

– Через месяц, – весело отвечали супруги. – Шестнадцатого ноября.

– Что ж, надеюсь, вам повезет и день будет хороший. Мой отец отправился на Шестьдесят в такой проливной дождь, которого я сроду не видывал. Я ехал с ним – надо же было составить старику компанию в такой день, – и он все время жаловался. У нас была открытая двухколеска, и мы промокли до нитки. «Слушай, папа, – говорю я ему, – ты-то на что жалуешься? Мне ведь еще и обратно ехать придется, но я молчу».

Все покатились со смеху, не отставала и пара юбиляров. Но Арвардана охватил ужас – в нем зародилось отчетливое невеселое подозрение, И он спросил человека рядом с собой:

– Шестьдесят, о которых они говорят, это ведь эвтаназия? То есть когда человеку исполняется шестьдесят, его пускают в расход, да?

Но тут Арвардану стало не по себе: сосед, подавившись собственным хохотом, устремил на него долгий подозрительный взгляд и наконец сказал:

– А что же еще-то?

Арвардан сделал неопределенный жест и глуповато улыбнулся. Он знал об этом законе, но знание было чисто академическим. Одно дело – читать об этом в книге, обсуждать это в научном журнале, и совсем другое – вдруг понять, что это касается живых людей, что все окружающие тебя мужчины и женщины не могут по закону жить дольше шестидесяти лет.

Сосед так и не сводил с него глаз.

– Эй, парень, а ты откуда? У вас там что, не знают, что такое Шестьдесят?

– У нас это называется «Время», – вывернулся Арвардан. – Я оттуда. – И указал большим пальцем себе за плечо.

Но только через четверть минуты сосед отвел от него тяжелый, испытующий взгляд.

Экая подозрительность, скривил губы Арвардан, Тот карикатурный землянин его детства был, однако, взят с натуры.

– Она пойдет со мной, – говорил старик, кивая на свою добродушную жену. – Ей срок только через три месяца, но она решила, что ждать не стоит – лучше уж пойти вместе. Так ведь, толстушка?

– Ну да, – хихикнула она. – Дети все переженились, живут своим домом, я им буду только в тягость. Да мне и невесело будет без моего старичка, уж лучше мы уйдем вместе.

Тут все пассажиры углубились в подсчеты, сколько кому осталось времени – учитывались и месяцы, и дни. Жены спорили с мужьями.

Решительный мужичок в тесном костюме выпалил:

– Мне осталось ровно двенадцать лет, три месяца и четыре дня. Двенадцать лет, три месяца и четыре дня. Ни больше, ни меньше.

– Если, понятно, раньше не умрешь, – резонно заметил кто-то.

– Чепуха. Я не собираюсь умирать раньше. Разве я похож на такого, который умрет раньше? Мне еще жить двенадцать лет, три месяца и четыре дня, и пусть только кто попробует с этим спорить.

Стройный юноша, вынув изо рта длинную щегольскую сигарету, мрачно сказал:

– Хорошо, если кто высчитывает свой срок с точностью до дня. А много ведь таких, которые заживаются после срока.

– Это точно, – подхватил другой, и все негодующе загудели.

– Я не против, – продолжал молодой человек, то попыхивая сигаретой, то красиво смахивая с нее пепел, – не против, если человек тянет после дня рождения до следующего Дня Совета. Может, ему дела надо уладить, мало ли. Но эти трусливые паразиты, которые стараются дотянуть до следующей переписи и отнимают хлеб у молодых…

К ним, как видно, молодой человек питал личную неприязнь.

– А разве возраст всех и каждого не регистрируется? – мягко вмешался Арвардан, – Ведь трудно, должно быть, долго тянуть после дня рождения?

Все промолчали, не скрывая своего презрения к наивности вопроса, и наконец кто-то дипломатично произнес, будто закрывая тему:

– Да и несладко, по-моему, жить после шестидесяти.

– Особенно фермеру, – энергично поддержал другой. – Когда полвека проработаешь в поле, дураком надо быть, чтобы не радоваться, что уходишь. Но если ты чиновник или, скажем, бизнесмен…

Супруг с сорокалетним стажем рискнул высказаться, считая, видимо, что ему, как скорой жертве Шестидесяти, терять уже нечего:

– Тут все зависит от того, кто у тебя знакомые. – И многозначительно подмигнул. – Я знал человека, которому исполнилось шестьдесят через год после переписи восемьсот десятого года, и он жил, пока его не накрыли в перепись восемьсот двадцатого. Тогда ему было шестьдесят девять. Шестьдесят девять, подумать только!

– Как это он ухитрился?

– Деньги водились, и брат был в Обществе Блюстителей. С этакой комбинацией все можно.

Все согласились с рассказчиком.

– Слушайте, – таинственно начал молодой человек с сигаретой, – у меня был дядя, который прожил лишний год, всего год. Он как раз был из таких эгоистов, которые нипочем не хотят уходить. На нас ему было наплевать… Я не знал, что он живет, не то, честное слово, заявил бы на него, потому что уходить надо вовремя. Надо быть честным по отношению к молодым, В общем, его засекли, и блюстители первым делом вызывают нас с братом и спрашивают, почему мы не заявили. Я им говорю: я и понятия не имел, что дядя жив, и вся наша семья тоже, мы, говорю, его уже десять лет не видели. И наш старик подтвердил, и все-таки с нас содрали пятьсот кредиток штрафу. Вот что бывает, когда связей нет.

Растерянность Арвардана все возрастала. Они что, сумасшедшие? Как можно отрекаться от друзей и родных, желающих избежать смерти? Может, он случайно попал на самолет, который везет умалишенных в лечебницу или на эвтаназию? А может, все земляне такие? Сосед снова тяжело уставился на него.

– Эй, парень, откуда это «оттуда»?

– Простите?

– Я говорю, откуда ты? Ты сказал «оттуда». Это откуда же, а?

Теперь на Арвардана смотрели все, и смотрели очень подозрительно. Может, они принимают его за одного из этих самых блюстителей? А его вопросы наверняка сочли провокаторскими. Арвардан решился откровенно во всем признаться.

– Я не землянин. Бел Арвардан с Баронны, сектор Сириуса. А вас как зовут?

И протянул руку.

С таким же успехом он мог бы кинуть в середину салона атомную гранату.

Первоначальное выражение немого ужаса на лицах тут же сменилось злобой и враждебностью. Его сосед молча встал и пересел на другое сиденье, пассажиры которого потеснились, чтобы дать ему место.

Все отвернулись. Арвардана окружали теперь только враждебные спины. И это земляне так обращаются с ним, вознегодовал он. Земляне! А он-то протянул им руку дружбы. Он, сирианин, снизошел до общения с ними, а они его отталкивают!

Он сделал усилие и взял себя а руки. Этого следовало ожидать. Как видно: нетерпимость не бывает односторонней, и ненависть рождает ненависть. Кто-то подошел к нему, он возмущенно обернулся – это был молодой человек с сигаретой, который как раз закуривал.

– Привет, – сказал он. – Меня зовут Крин. Не обращай внимания на этих недоумков.

– Я и не обращаю, – отрезал Арвардан.

Общество парня его мало устраивало, и он не был настроен принимать сочувствие от землянина.

Но Крин, видимо, не отличался тонкостью восприятия. Он раскурил сигарету, сделав несколько сильных затяжек, и стряхнул пепел в проход.

– Деревня! – презрительно зашептал он. – Сплошные фермеры. Нет у них галактического кругозора. Ты с ними не связывайся. Вот, к примеру, я – у меня совсем другие взгляды. Живи и давай жить другим, я так понимаю. Я ничего не имею против чужаков. Если они ко мне хорошо относятся, то и я к ним буду хорошо относиться. Да чего там, никто ведь не выбирает, кем ему родиться – чужаком или землянином. Как по-твоему?

И он фамильярно потрепал Арвардана по руке.

Арвардан кивнул, но по коже у него пошли мурашки от этого прикосновения. Общаться с человеком, который жалеет, что не донес на своего дядю, было неприятно, независимо от его происхождения.

– Ты в Чику? – продолжал Крин. – Как, говоришь, тебя зовут? Албадан?

– Арвардан. Да, я лечу в Чику.

– Это мой родной город. Самый обалденный городишко на Земле. Ты надолго туда?

– Не знаю, не решил еще.

– А-а. Слушай, ты извини, но уж очень мне нравится твоя рубашка. Можно я посмотрю поближе? Сирианская, наверно?

– Да.

– Отличный материал. На Земле такую не достанешь. Слушай, друг, у тебя лишней с собой нет? Я у тебя куплю, если захочешь продать. Мигом провернем.

Арвардан решительно покачал головой.

– Извините, у меня с собой почти нет багажа. Я собирался купить себе одежду здесь, на Земле.

– Я дам тебе пятьдесят кредиток, – сказал Крин и, не получив ответа, обиженно добавил: – Это хорошая цена.

– Очень хорошая, но я уже сказал – у меня нет вещей на продажу.

– Ладно. Ты ведь надолго к нам на Землю?

– Возможно.

– А чем занимаешься?

Археолог наконец дал волю своему раздражению.

– Послушайте, господин Крин, я немного устал и хочу вздремнуть, с вашего позволения. Вы уж извините меня.

– «Извините»! У вас там что, вести себя не умеют? Я тебя вежливо спрашиваю, чего же ты огрызаешься?

Крин говорил уже не тихо, а почти вопил. К Арвардану поворачивались враждебные лица, и он, плотно сжав губы, с горечью подумал: сам напросился. Ничего бы не было, если бы он с самого начала держался в стороне и не хвастался своей несчастной терпимостью, которая никому не нужна.

– Господин Крин, – ровно сказал он, – я не просил вас составить мне компанию и вел себя вполне вежливо. Повторяю вам, я устал и хочу отдохнуть. По-моему, это вполне нормально.

– Послушай, – молодой человек вскочил, отбросил сигарету и продолжал, тыча пальцем в Арвардана, – не надо обращаться со мной, как с собакой. Вы, чужаки вонючие, являетесь сюда, все такие воспитанные и сдержанные, и думаете, что нас можно топтать ногами. Мы этого не потерпим, учти. Если тебе здесь не нравится, можешь убираться туда, откуда явился, а будешь нахальничать, так получишь. Думаешь, я тебя боюсь?

Арвардан отвернулся и уставился в окно.

Крин замолчал и ушел на свое место. В салоне стоял взволнованный гул голосов. Археолог старался не слушать, но кожей чувствовал острые злые взгляды, Потом и это кончилось, как кончается все на свете.

Свое путешествие он завершил в молчании и одиночестве.

Посадку в Чикском аэропорту Арвардан встретил с облегчением. Он улыбнулся про себя, поглядев сверху на «самый обалденный городишко на Земле», но все же лучше, чем напряженная атмосфера в салоне.

Его багаж перенесли в такси-двухколеску. Уж здесь-то он будет единственным пассажиром, и если не распускать язык перед водителем, то ничего не случится.

– Дом правительства, – сказал он таксисту.

Так Арвардан впервые появился в Чике, и было это в тот самый день, когда Джозеф Шварц бежал из Института ядерных исследований.

Крин с горькой усмешкой проследил за отъездом Арвардана, вынул свою книжечку и углубился в нее, попыхивая сигаретой. Из пассажиров не удалось вытянуть ничего особенного, несмотря на историю с дядей, которой он часто с успехом пользовался. Правда, старикан жаловался на человека, который прожил лишнее, и намекал на его связи в аппарате власти – это можно было бы оформить как клевету на Братство, но старому дураку и так через месяц на Шестьдесят. Нечего с ним и связываться.

Но вот чужак – другое дело.

Крин с удовлетворением перечел свою запись: «Бел Арвардан, Баронна, сектор Сириуса – проявлял интерес к Шестидесяти – скрывает цель своего прибытия – прибыл в Чику на пассажирском стратоплане – ярко выраженные антитерральные настроения».

Может, на этот раз он напал на жилу. Вылавливать, кто что сболтнет, скучная работа, но ради таких вот моментов стоит помучиться. Через полчаса он уже представит свой рапорт.

И Крин не спеша пошел с летного поля.

Глава восьмая
Свидание в Чике

Доктор Шект в двадцатый раз перелистывал тетрадь своих последних записей, когда в кабинет вошла Пола. Надевая белый халат, она строго спросила:

– Ты что ж, отец, так и не ел?

– А? Ел, конечно. Ох, что это?

– Это обед. Точнее, бывший обед. То, что ты ел, наверное, было завтраком. Зачем же я покупаю продукты и приношу тебе сюда, если ты все равно не ешь? Придется, верно, перевести тебя на режим домашнего питания.

– Не волнуйся, я все это съем. Я не могу прерывать важнейший эксперимент каждый раз, когда ты считаешь нужным меня кормить.

За десертом доктор подобрел.

– Ты и представить себе не можешь, что за человек Шварц. Я говорил тебе про швы его черепа?

– Да, ты говорил, что у него череп первобытного человека.

– И это еще не все. У него тридцать два зуба – по три коренных вверху и внизу, справа и слева. Среди них один искусственный, сделанный каким-то кустарем. По крайней мере, я никогда не видел, чтобы мост крепили металлическими крючками к соседнему зубу вместо того, чтобы вживлять в челюсть. А ты когда-нибудь видела человека, у которого тридцать два зуба?

– Я же не пересчитываю у людей зубы, отец. А сколько их должно быть – двадцать восемь?

– Верно, как звезды. Но и это еще не все. Вчера мы делали ему просвечивание брюшной полости. И как ты думаешь, что мы там нашли? Угадай.

– Кишки.

– Пола, ты меня нарочно выводишь из себя, но я не поддамся. Можешь не угадывать, я сам скажу. У Шварца аппендикс длиной три с половиной дюйма, и он открыт. Великий Боже! Совершенно беспрецедентный случай! Я проконсультировался с медицинским институтом, соблюдая осторожность, само собой, так вот: аппендиксы не бывают длиннее полудюйма и всегда закрыты.

– Ну и что все это означает?

– Да он же сплошной атавизм, живое ископаемое. – Шект встал и начал бегать по кабинету. – Знаешь, Пола, по-моему, мы не должны отдавать Шварца. Он слишком ценный экспонат.

– Нет, отец, так нельзя. Ты обещал тому фермеру вернуть ему Шварца, вот и верни. Ради самого же Шварца. Он такой несчастный.

– Несчастный! Да с ним тут обращаются, как с богатым иномирцем.

– Ему это безразлично. Бедняга привык к своей ферме, к своей семье, он там всю жизнь прожил. У нас он перенес сильный испуг и боль тоже, насколько я знаю, да еще и мыслить стал по-другому. Он не в силах все это понять. Надо считаться с правами человека и вернуть его семье.

– Но, Пола, наука требует…

– О, чепуха! Ничего она не требует! Что, по-твоему, скажет Братство, когда услышит о твоих подпольных экспериментах? Думаешь, их сильно волнует наука? Подумай о себе, если не хочешь думать о Шварце. Чем дольше ты его будешь здесь держать, тем вероятнее, что тебя поймают. Ты отправишь его домой завтра ночью, как договаривался, слышишь? Пойду посмотрю, не надо ли ему чего-нибудь перед обедом.

Она вернулась через пять минут, белая, как мел.

– Отец, он ушел!

– Кто ушел? – испугался Шект.

– Шварц! – чуть не плача, крикнула Пола. – Ты, Наверное, забыл запереть дверь, когда уходил.

Шект встал, держась за стол, чтобы не упасть.

– И давно он ушел?

– Не знаю. Не может быть, чтобы давно. Когда ты там был в последний раз?

– И пятнадцати минут не будет. Я здесь пробыл всего пару минут, когда ты пришла.

– Ну тогда я побежала, – решительно заявила Пола. – Может, он просто бродит где-нибудь по соседству. А ты оставайся здесь. Если он попадет в чужие руки, его не должны связывать с тобой. Ясно?

Шект мог только кивнуть.

Джозеф Шварц не ощущал никакого душевного подъема, сменив стены своей больничной тюрьмы на городские просторы. Он не обманывал себя – никакого плана у него не было, и он прекрасно знал, что просто импровизирует.

Если нечто и управляло им, кроме слепого желания хоть как-то действовать, а не сидеть сложа руки, то это была надежда, что какое-нибудь случайное столкновение с жизнью вернет назад его заблудшую память. Теперь он был твердо уверен в том, что у него амнезия.

Однако первый взгляд на город обескуражил его. Дело было после полудня, и Чика молочно белела в солнечном свете. Дома выглядели так, точно они из фаянса, как и тот фермерский дом, на который он набрел.

Что-то внутри Шварца говорило: город должен быть красный или коричневый и намного грязнее этого – Шварц был в этом просто убежден.

Он медленно пошел вперед, зная почему-то, что розыска на него никто объявлять не станет. Он это ощущал, вот и все. В последние дни он стал особо чувствителен к «атмосфере», к своему окружению. Это входило в те странности, которые начались после… после…

Но мысли уходили в сторону.

«Атмосфера» в его тюрьме была насыщена тайной и еще страхом. Поэтому никто не погонится за ним с громкими криками. Он знал. Но откуда? Может быть, это странное свойство мозга сопутствует амнезии?

Он перешел еще одну улицу. Машин было сравнительно мало, прохожие как прохожие. Вот только одежда на них смешная; без швов, без пуговиц, пестрая, как расцветка на попугаях. Он и сам был одет так же и не знал, куда девалась его старая одежда, не знал, вправду ли был раньше одет так, как ему помнилось. Очень трудно быть уверенным в чем-то, если принципиально не уверен в своей памяти.

Но он так ясно помнил жену, детей. Не может быть, чтобы он их выдумал. Шварц внезапно остановился – восстановить пошатнувшееся самообладание. А вдруг эти образы – искаженные контуры настоящих людей, которых он обязательно должен найти в этой реальной жизни, такой нереальной?

Люди обходили его, порой недовольно ворча. Шварц опять двинулся вперед. Его вдруг поразила мысль, что он голоден… или скоро проголодается, а денег у него нет.

Он посмотрел вокруг – ничего похожего на ресторан. Но откуда ему знать, если он не может прочесть ни одной вывески?

Заглядывая в каждую витрину, мимо которой проходил, он увидел помещение со столиками в нишах, за которыми ели трое мужчин – двое сидели вместе, третий отдельно.

Хоть тут, по крайней мере, ничего не изменилось. Люди, которые ели, все так же жевали и глотали.

Шварц вошел и на миг остановился в растерянности, не видя ни стойки, ни признаков кухни или стряпни. Он собирался предложить помыть посуду за обед, но кому предлагать?

Робко подойдя к двум обедающим мужчинам, он с трудом произнес:

– Еда! Где? Пожалуйста.

Они озадаченно посмотрели на него, и один стал быстро и совершенно неразборчиво говорить что-то, похлопывая по ящику в конце стола у стены. Другой что-то нетерпеливо добавил.

Шварц отвел глаза и повернулся, чтобы уйти, но его удержали за рукав.

Гранц заметил пухлое растерянное лицо Шварца, когда тот заглянул в окно.

– Этому еще что надо?

Месстер, сидевший напротив него спиной к улице, оглянулся, пожал плечами и ничего не сказал.

– Он вошел, – сказал Гранц.

И Месстер ответил:

– Ну и что?

– Ничего, просто говорю.

Но вошедший, беспомощно поглядев крутом, подошел к ним и, показывая на их говяжье жаркое, спросил со странным акцентом:

– Еда! Где? Пожалуйста.

– Тут еда, друг, – сказал Гранц. – Садись к любому столику, и автомат тебе подаст. Автомат! Не знаешь, что такое автомат? Глянь только на бедного недоумка, Месстер. Смотрит на меня, точно ни слова не понимает. Эй, мужик, вот он, гляди. Суешь монетку – и кушай на здоровье, понял?

– Да брось ты его, – буркнул Месстер. – Просто попрошайка, ищет, где бы стрельнуть.

– Эй, постой. – Гранц удержал уходящего Шварца за рукав, говоря Месстеру: – Боже милостивый, давай его накормим. Ему, поди, скоро на Шестьдесят. Это самое малое, что я могу для него сделать. Эй, друг, у тебя деньги есть? Чтоб я сдох – он меня опять не понимает. Деньги, мужик, деньги! – Гранц вынул из кармана монету в полкредитки, вертя ее так, чтобы блестела. – Ну, есть?

Шварц медленно покачал головой.

– Ладно, тогда возьми! – Гранц спрятал полкредитки обратно и дал Шварцу другую монету, значительно мельче. Тот неуверенно взял.

– Ну вот. Только не стой здесь. Сунь ее в автомат. Вот в эту штуку.

И Шварц понял. В автомате было несколько щелей для монет разного размера и кнопки против квадратиков молочного цвета, надписи на которых Шварц не мог прочитать. Он показал на блюдо, которое ели те двое, и стал водить пальцем вверх и вниз по кнопкам, вопросительно подняв брови.

– Бутерброда ему недостаточно, – раздраженно сказал Месстер. – Ничего себе нищие пошли. Зря ты ему потакаешь, Гранц.

– Ладно уж, потрачу восемьдесят пять… Сегодня все-таки получка. Погляди, – сказал он Шварцу, опуская свои монеты в автомат, и взял большой металлический контейнер из углубления в стене. – На, иди на другой столик… Нет, ту денежку оставь себе. Возьмешь на нее кофе.

Шварц осторожно отнес контейнер на соседний столик. При контейнере была ложка, прикрепленная сбоку прозрачной лентой, которая легко прорвалась ногтем. Крышка посуды при этом разошлась по шву и сама по себе свернулась в трубочку.

Содержимое, не в пример тому, что ели другие, было холодным – ну да ничего. Но через минуту Шварц заметил, что еда разогревается, а посуда становится горячей на ощупь, и с опаской перестал есть. От жаркого пошел пар, соус забулькал. Потом это прекратилось, блюдо снова остыло, и Шварц доел.

Когда он уходил, Гранц и Месстер еще сидели за едой, как и третий посетитель, на которого Шварц так и не обратил внимания. Как ни разу не заметил, что, с тех пор как он вышел из института, какой-то тощий человечек незаметно ведет за ним наблюдение.

Бел Арвардан, приняв душ и переодевшись, стал продолжать задуманное – наблюдать за земным подвидом человека в естественных условиях. Погода была хорошая, дул легкий ветерок, и в деревне – пардон, в городе – было свежо, тихо и чисто.

Не так уж все и плохо.

Чика – его первая остановка, самое большое скопление землян на планете. Потом Вашенн, местная столица, – Сенлу – Сенфран – Бонэр. Арвардан проложил свой маршрут по западным континентам, где жило большинство редкого земного населения. Проводя по два-три дня в каждом пункте, он вернется в Чику как раз к тому времени, когда прибудет корабль с его экспедицией.

Это будет познавательное путешествие.

После полудня Арвардан зашел в кафе-автомат и, пока ел, стал свидетелем драматической сценки между двумя землянами и старым толстяком, пришедшим позднее. Он наблюдал за ними рассеянно, отметив только, что происходящее говорит в пользу землян и смягчает неприятное впечатление от полета. Двое обедавших были, видимо, аэротаксисты, люди небогатые, и все же проявили милосердие.

Нищий ушел, а через пару минут вышел и Арвардан.

Рабочий день подошел к концу, и на улицах стало гораздо больше народу.

Арвардан, извинившись, торопливо отступил в сторону, чтобы избежать столкновения с молодой девушкой.

Она была в белой, видимо, форменной, одежде и не очень-то обращала внимание на то, куда идет. Полностью поглощенная своей целью, она озабоченно вертела головой, словом, ситуация была вполне ясная.

– Не могу ли я вам помочь, барышня? – спросил Арвардан, коснувшись ее плеча. – Вы что-то потеряли?

Она вздрогнула и обернулась к нему. На взгляд Арвардана, ей было лет девятнадцать-двадцать, у нее были каштановые волосы и темные глаза, высокие скулы и маленький подбородок, стройная талия и грациозная осанка. Сознание того, что эта девушка – землянка, придавало ей дополнительную, запретную пикантность в глазах Арвардана.

Девушка, наконец, ответила, и все ее отчаяние прорвалось наружу.

– Ах, бесполезно. Пожалуйста, не беспокойтесь. Глупо даже надеяться найти человека, если не знаешь, куда он пошел. – И со слезами на глазах, глубоко вздохнув, она спросила: – Вы случайно не видели толстяка лет пятидесяти пяти, одет в белое и зеленое, без шляпы, лысоватый?

– В белом и зеленом, говорите? – удивился Арвардан. – Невероятно… И плохо говорит?

– Да-да-да. Так вы его видели?

– Минут пять назад он здесь ел с этими двумя мужчинами. Да вот они. Эй, друзья…

– Такси, господа? – откликнулся Гранц.

– Нет, но если скажете молодой даме, куда делся человек, которого вы накормили, то можете заработать.

– Я бы рад помочь, – опечалился Гранц, – но я его видел первый раз в жизни.

– Послушайте, навстречу вам он пойти не мог, – сказал девушке Арвардан, – иначе вы бы его увидели. Далеко он тоже не мог уйти. Не пойти ли нам на север? Я его узнаю, если увижу.

Он предложил ей помощь под влиянием минуты, хотя вообще-то не был импульсивным человеком. И поймал себя на том, что улыбается девушке.

– А что он сделал, барышня? – вмешался Гранц. – Он не нарушил Наказ, нет?

– Нет-нет, – поспешно ответила она. – Просто он немного болен, вот и все.

Месстер посмотрел вслед девушке и Арвардану.

– Болен, значит? – Он нахлобучил на голову фуражку и ухватил себя за подбородок. – Как это тебе нравится, Гранц? Немного болен.

– Ты чего? – встревожился Гранц.

– Да мне что-то тоже немного худо стало. Тот мужик, видать, прямиком из больницы. Сестра побежала его искать, и она здорово беспокоится. А с чего ей беспокоиться, раз у него ничего серьезного? Он еле говорил и еле понимал, что ему говорят, ты сам заметил.

Гранца вдруг охватила паника.

– Ты думаешь, у него лихорадка?

– Лучевая лихорадка в тяжелой стадии. И он стоял совсем близко от нас, Вот тебе и…

К ним подошел тощий человечек. Тощий человечек с острыми яркими глазками вынырнул неведомо откуда и зачирикал:

– Вы чего, ребята? У кого это лучевая лихорадка?

– А ты кто такой? – неприветливо спросил Месстер.

– Ах, вы хотите знать, кто я такой? Служба Братства, ребята. – И он показал им яркий значок на внутреннем отвороте лацкана. – Именем Общества Блюстителей, где лучевая лихорадка?

– Мы ничего не знаем, – угрюмо сказал Месстер. – Тут медсестра искала больного, и я подумал – вдруг у него лихорадка. Эго ведь не против Наказов?

– Он меня спрашивает! Занимайся-ка лучше своим делом, а за Наказами я сам присмотрю. – Человечек отер руки, оглянулся по сторонам и устремился в северном направлении.

– Вот он!

Пола порывисто сжала локоть своего спутника. Случай быстро помог им. После недолгих поисков Шварц внезапно появился у главного входа в универмаг самообслуживания, всего в нескольких кварталах от кафе-автомата.

– Вижу, – шепнул Арвардан. – Теперь вы держитесь в стороне, а я пойду за ним. Если он вас увидит и нырнет в толпу, его уже не найти.

И началось преследование, похожее на кошмарный сон. Толпа покупателей была похожа на зыбучий песок, который мог поглотить свою добычу быстро или медленно, скрыть ее или внезапно извергнуть, поставить непреодолимый барьер на пути преследователей. Казалось, что толпа – это единое злобное существо.

Арвардан осторожно обошел прилавок, водя Шварца как рыбу на конце удилища, и своей огромной рукой схватил его за плечо.

Шварц залопотал что-то и в панике рванулся прочь, но от хватки Арвардана не ушел бы и человек посильнее Шварца, Археолог заговорил, улыбаясь, чтобы не привлекать внимания посторонних:

– Привет, старина, давно не виделись. Как дела? Вряд ли это могло кого-нибудь обмануть – стоило посмотреть на Шварца, но тут подоспела Пола.

– Шварц, – зашептала она, – пойдемте с нами. Какой-то миг Шварц еще упирался, потом уступил.

– Я… идти… с вами, – устало сказал он, но его голос потонул в реве магазинного репродуктора:

– Внимание! Внимание! Внимание! Администрация предлагает всем посетителям магазина организованно пройти к выходу на Пятую улицу. При выходе предъявляйте регистрационную карточку. Посетителям предлагается покинуть магазин немедленно.

Сообщение повторили три раза, уже под шарканье многочисленных ног, которые направлялись к выходу. Поднялся гомон – все задавали друг другу на разные лады вечный, никогда не получающий ответа вопрос: «В чем дело? Что случилось?»

– Пойдемте и мы, – пожал плечами Арвардан. – Нам все равно надо уходить.

– Нет, нам нельзя, – затрясла головой Пола.

Почему? – нахмурился Арвардан.

Девушка отпрянула. Как ему объяснить, что у Шварца нет регистрационной карточки? Кто он, собственно, такой? И зачем помогал ей? Пола изнемогала от подозрений и отчаяния.

– Вы идите, а не то нарветесь на неприятности, – проговорила она.

Лифты без устали свозили народ с верхних этажей. Арвардан, Пола и Шварц оставались единственным островком твердой земли в человеческой реке.

Позже, оглядываясь назад, Арвардан понимал, что чуть было не бросил девушку в тот миг. Он мог тогда уйти и больше не увидеть ее, и его совесть была бы чиста. И все обернулось бы по-другому, и Великая Галактическая Империя погибла бы в хаосе и разрушении.

Но Арвардан не покинул девушку. Охваченная страхом и отчаянием, она уже не была красивой, да и никто бы не был на ее месте, но Арвардана тронул ее беспомощный вид. Он пошел было прочь, но остановился.

– Вы остаетесь?

Она кивнула.

– Но почему?

– Потому что, – залилась она слезами, – потому что я не знаю, что делать.

Перед ним была перепуганная девчонка – пусть она землянка, какая разница? Арвардан смягчился.

– Если вы скажете мне, в чем дело, я постараюсь помочь.

Она не ответила.

Все трое представляли собой живую картину. Шварц присел на корточки, слишком подавленный, чтобы следить за их разговором и удивляться, с чего это вдруг опустел универмаг, и закрыл лицо руками в немом жесте отчаяния. Пола рыдала. Раньше она никогда даже не представляла себе, что можно испытывать такой страх. Озадаченный Арвардан неуклюже поглаживал ее по плечу, пытаясь утешить, и в голове у него застряла мысль, что он впервые прикоснулся к землянке.

И тут к ним подошел маленький человечек.

Глава девятая
Происшествие в Чике

Лейтенант чикского гарнизона Марк Клауди медленно зевнул и с тоской уставился в пустоту. Он дослуживал на Земле второй год и не мог дождаться, когда его переведут.

Во всей Галактике не было такой трудной службы, как на этой жуткой планете, В других мирах между военными и штатскими существовали определенные приятельские отношения, особенно если штатские были женского пола. Там солдат чувствовал себя свободно и непринужденно.

Здесь же казарма была тюрьмой с противорадиоактивными стенами и тщательно фильтруемой атмосферой. Приходилось носить пропитанные свинцом защитные костюмы, тяжелые и холодные, их нельзя было снимать, не рискуя здоровьем. И в довершение ко всему, не могло быть и речи о братании с гражданским населением, даже если допустить, что кто-нибудь из солдат с тоски и одиночества захотел бы связаться с «земляшкой».

Что же еще оставалось, кроме как дрыхнуть или, на худой конец, кимарить, а в промежутках медленно сходить с ума?

Лейтенант Клауди потряс головой в тщетной попытке разогнать туман, сел и стал натягивать башмаки. Часы показывали, что до вечерней жратвы еще есть время. Но вдруг лейтенант как ужаленный вскочил с кровати в одном ботинке, горько сожалея о том, что не успел причесаться, и отдал честь – перед ним стоял старший по званию.

Полковник пренебрежительно оглядел его, но не сделал замечания, а сказал отрывисто:

– Лейтенант, нам сообщили о беспорядках в центре города. Отправляйтесь с дезинфекционной командой к универмагу Дунхема и разберитесь, в чем там дело. Проследите, чтобы ваши люди были полностью защищены против лучевой лихорадки.

– Лучевая лихорадка?! – вскричал лейтенант. – Прошу прощения, полковник, но…

– Выступить через пятнадцать минут, – холодно сказал полковник.

Арвардан первым увидел человечка и замер, но тот сказал:

– Здорово, начальник. Здорово, верзила. Скажи дамочке, чтобы не убивалась так.

Пола вскинула голову, затаив дыхание, и машинально прижалась к внушительному на вид Арвардану, а тот так же машинально обнял ее за плечи, даже не заметив, что прикоснулся к землянке во второй раз.

– Что вам надо? – резко спросил он.

Остроглазый человечек нерешительно вышел из-за прилавка, заваленного пачками товара, говоря заискивающе-нахальным тоном:

– Там на улице заваруха, но вы, барышня, не беспокойтесь. Я проведу вашего красавца обратно в институт.

– Какой институт? – испугалась Пола.

– Да ладно вам. Я Наттер, у меня фруктовый ларек как раз напротив Института ядерных исследований. Я вас там сто раз видел.

– Послушайте, – обратился к нему Арвардан, – а в чем дело?

Наттер весь затрясся в приступе веселья.

– Они думают, у него лучевая лихорадка.

– Лучевая лихорадка? – дуэтом повторили Арвардан и Пола.

– Ага. С ним обедали двое таксистов, от них и пошло. Слухи-то быстро расходятся.

– Значит, гвардейцы у выхода ищут человека, больного лихорадкой? – спросила Пола.

– Точно.

– А вы почему не боитесь лихорадки? – осведомился Арвардан. – Ведь администрация сама ждет снаружи, не решается войти. Ждут дезкоманду чужаков.

– А вы, значит, не боитесь.

– А чего бояться? Нет у него никакой лихорадки. Поглядите – ни болячек на губах, ни жара, глаза нормальные. Что я, лихорадки не видал? Давайте-ка пошли отсюда.

– Нет-нет. Мы не можем, – снова испугалась Пола, – Он… он…

– Я его выведу, – понимающе заверил Наттер. – Нет проблем. Безо всякой карточки.

Пола чуть не вскрикнула, и Арвардан неприязненно спросил:

– Вы настолько важная персона?

Наттер хрипло засмеялся и похлопал себя по лацкану.

– Агент Общества Блюстителей. Мне вопросов не задают.

– Но зачем вам это нужно?

– Честная сделка. Вы в затруднении, я могу вам помочь. Сотня кредиток, скажем. Вы платите, я делаю. Пятьдесят – сейчас, пятьдесят – после доставки.

– Вы заберете его в Братство! – с ужасом прошептала Пола.

– Зачем? Он им ни к чему, а я заработаю свою сотню. Смотрите – дождетесь чужаков, а они и убить мужика могут, пока разберутся, есть у него лихорадка или нет. Вы чужаков знаете – их не волнует, что они убьют землянина. Им чем больше убил, тем лучше.

– Возьмите с собой девушку, – сказал Арвардан.

– Э нет, начальник, – хитро глянул Наттер, – У меня риск учтенный. Одного-то я выведу, а двоих может не получиться. Если уж брать, так того, кто больше стоит. Разумно ведь, а?

– А я тебе ноги вырву, понял?

Наттер вздрогнул, но тут же рассмеялся.

– Ну и дурак. Все равно тебя возьмут, да еще и за убийство отвечать придется. Так что лапы прочь, начальник.

– Ну, пожалуйста, – тянула Арвардана за руку Пола, – мы должны попробовать. Пусть он делает, как знает. Вы ведь нас не обманете, правда, господин Наттер?

Наттер скривил рот.

– Твой большой дружок мне руку вывернул. Напрасно он это сделал. Я не люблю, когда меня трогают. Придется взять с вас еще сотню – всего двести.

– Мой отец вам заплатит.

– Сотню вперед, – потребовал Наттер.

– Но у меня нет с собой ста кредиток, – взмолилась Пола.

– Ничего, у меня есть, – сказал Арвардан, открыл бумажник, вынул несколько купюр и сунул их Наттеру. – Катись!

– Идите с ним, Шварц, – прошептала Пола.

Шварц молча и равнодушно подчинился – он бы сейчас и в преисподнюю отправился с таким же безразличием.

Пола и Арвардан, оставшись вдвоем, растерянно уставились друг на друга. Пола, кажется, впервые по-настоящему увидела Арвардана – какой он высокий, мужественно-красивый, спокойный и уверенный в себе. Раньше она воспринимала его только как нежданного помощника, но теперь… Она вдруг засмущалась, ее сердце затрепетало, и события последнего часа перестали ее волновать.

Они даже не знали, как зовут друг друга.

– Пола Шект, – улыбнулась девушка Арвардану.

Арвардан еще не видел, как она улыбается, и заинтересовался этим явлением. Улыбаясь, Пола вся светилась, и это вызвало желание… но Арвардан грубо оборвал себя. Землянка! И представился чуть менее сердечно, чем собирался:

– Бел Арвардан.

Он протянул ей свою бронзовую руку, в которой на миг исчезла ее ручка.

– Я даже не поблагодарила вас за помощь.

Арвардан небрежно пожал плечами.

– Пойдемте? Наверное, ваш друг уже вышел, надеюсь, благополучно.

– Если бы его схватили, поднялся бы шум. Как вы думаете?

Ее взгляд умолял не отнимать у нее надежду! и Арвардан с трудом удержался, чтобы не размякнуть.

– Пойдемте?

– Да, почему бы и нет? – с внезапным холодком ответила девушка.

Но тут вдалеке послышался вой и скрежет. Пола снова вздрогнула и в испуге раскрыла глаза.

– А это что такое? – спросил Арвардан.

– Имперские войска.

– Вы их тоже боитесь? – с лукавинкой в голосе спросил Арвардан-галактианин, сирианский археолог. Пусть это предрассудок, пусть это вопиюще нелогично, но для него имперский солдат был воплощением здравого смысла и гуманности. – Не бойтесь чужаков, – покровительственно-благодушно сказал он, снисходя даже до земного выражений. – Я с ними разберусь.

– О нет, не надо, – забеспокоилась девушка. – Лучше совсем с ними не разговаривайте. Делайте все, что они скажут, а на них даже не смотрите.

Улыбка Арвардана стала еще шире.

Гвардейцы, увидев их в дверях, отошли назад, и Арвардан с Полой в странной тишине вступили в их круг. Армейские машины выли уже совсем близко.

Вот они въехали на площадь, и из них посыпались солдаты в стеклянных шлемах. Люди в панике разбегались, подгоняемые резкими криками и тычками рукояток нейрокнутов.

Лейтенант Клауди подошел к гвардейцу-землянину и спросил:

– Эй, ты, у кого тут лучевая лихорадка? – Гермошлем слегка искажал его черты, а голос через микрофон звучал металлически, Гвардеец почтительно склонил голову.

– С вашего позволения, ваша милость, больной изолирован в здании. Те двое, что были с ним, только что вышли, вот они перед вами.

– Ах вот оно что? Пусть остаются на месте. Первым делом надо разогнать толпу… Сержант! Очистить площадь!

Все совершалось с мрачной слаженностью. Над Чикой сгущались сумерки, и толпа быстро таяла, растворяясь во мраке. На улицах включались огни, мягко освещая город.

Лейтенант Клауди постучал по сапогам рукояткой нейрокнута.

– Больной земляш точно внутри?

– Он не выходил, ваша милость. Должен быть там.

– Ладно, примем это как факт и не будем терять времени… Сержант! Обезвредить здание!

Группа солдат, герметически защищенных от окружающей среды, прошла в универмаг и провела там долгах четверть часа. Арвардан с увлечением наблюдал за событиями, совсем не желая как профессионал прерывать взаимодействие двух разных цивилизаций. Наконец последний из солдат вышел, и здание погрузилось во мрак.

– Опечатать дверь!

Еще несколько минут, и контейнеры с дезинфектантом, расставленные в нескольких местах на каждом этаже, были вскрыты с помощью дистанционного управления. Из них повалили густые пары, они ползли по стенам, обволакивая каждый дюйм площади, наполняли воздух, проникали во все щели. Ни один вид протоплазмы, от бактерии до человека, не мог выжить при такой обработке – теперь помещением можно будет пользоваться лишь после долгой химической очистки. Лейтенант подошел к Арвардану и Поле.

– Как его звали?

В его голосе не было даже жестокости – одно только безразличие. Погиб землянин – ну и что же? Он еще и муху сегодня убил. Всего, значит, двое.

Ему никто не ответил. Пола понурила голову, Арвардан не оставлял своей роли наблюдателя. Офицер, не отрывая от них глаз, распорядился:

– Проверить этих на инфекцию.

Подошел офицер со знаками отличия военного медика и без церемоний начал осмотр. Руками в перчатках он прощупал обоих под мышками и залез в рот, проверив внутреннюю сторону щек.

– Здоровы, лейтенант. Если они контактировали сегодня с больным, симптомы в случае заражения уже должны были проявиться.

– Угу, – Лейтенант осторожно снял шлем и с наслаждением глотнул свежего, хотя и земного, воздуха. Держа этот громоздкий предмет на сгибе левой руки, он резко спросил:

– Как твоя фамилия, земляшка?

И обращение, и тон были оскорбительны, но Пола не выразила возмущения.

– Пола Шект, офицер, – ответила она шепотом.

– Документы!

Пола достала из белого кармашка розовую книжечку.

Лейтенант взял ее и раскрыл, светя себе фанариком, потом бросил обратно девушке. Книжечка, кружась, упала на землю, и Пола быстро нагнулась за ней.

– Стоять, – процедил офицер и отбросил удостоверение ногой в сторону.

Пола выпрямилась, вся белая. Арвардан счел, что пора вмешаться, и сказал:

– Послушайте, можно вас?

Лейтенант рывком повернулся к нему, оскалив зубы.

– Что ты сказал, земляш?

Пола бросилась между ними.

– Прошу вас, офицер, этот человек не имеет никакого отношения к тому, что случилось. Я его никогда раньше не видела…

Лейтенант оттолкнул ее.

– Что ты сказал, земляш?

Арвардан спокойно ответил, не отводя глаз:

– Я сказал: «Послушайте, можно вас?» А дальше я собирался сказать, что мне не нравится ваше обращение с женщинами и что я советовал бы вам изменить свои манеры.

Он был слишком раздражен, чтобы разубеждать офицера относительно своего происхождения. Лейтенант растянул губы в усмешке.

– А кто воспитывал тебя, земляш? Ты что, не знаешь, как разговаривать с человеком? Не знаешь своего места? Ну что ж, давненько я не имел удовольствия поучить уму-разуму такого большого жеребца-земляша. Получи!

И он быстро, как жалит змея, ударил ладонью Арвардана по лицу – раз и другой.

Пораженный Арвардан отступил, в ушах у него зашумело. Он перехватил бьющую руку, увидел великое удивление на лице у лейтенанта, мускулы плеч напряглись…

Лейтенант с грохотом рухнул наземь, и его шлем разбился вдребезги. Арвардан со свирепой улыбочкой отряхнул руки над лежащим телом.

– Может, еще какой ублюдок хочет попробовать печь блины у меня на лице?

Но сержант поднял свой нейрокнут. Контакт щелкнул, и бледно-лиловый луч лизнул археолога.

Каждый мускул в теле Арвардана свело невыносимой болью, он медленно опустился на колени и, полностью парализованный, потерял сознание.

Первое, что ощутил Арвардан, выплыв из беспамятства, – это блаженная прохлада на лбу. Он попытался открыть глаза, но веки точно были подвешены на ржавых петлях. Арвардан оставил эту затею и очень медленно, отрывочными движениями (каждое сокращение мышц вгоняло в него булавки) поднес руку к лицу: мягкое влажное полотенце, которое придерживала маленькая рука.

Он с усилием приоткрыл-таки один глаз и, посмотрев сквозь туман, произнес:

– Пола.

Та вскрикнула от радости.

– Да. Как вы себя чувствуете?

– Как будто уже умер, – проскрипел он, – только без той отрады, что не чувствуешь боли. Что случилось?

Нас отвезли на военную базу. Сюда заходил полковник. Вас обыскали. Не знаю, что они собираются делать, но… Ох, господин Арвардан, напрасно вы ударили лейтенанта. По-моему, вы сломали ему руку.

На лице у Арвардана проступила слабая улыбка.

– Это хорошо! Жаль, что не шею.

– Но оказание сопротивления имперскому офицеру – тяжкое преступление, – полным ужаса шепотом сказала она.

– Правда? Это мы еще посмотрим.

– Шш. Они возвращаются.

Арвардан закрыл глаза и расслабился. Он слышал, будто издалека, как вскрикнула Пола, и почувствовал, как в тело входит игла, но не мог пошевелиться.

Потом по его жилам и нервам прошла благодатная обезболивающая волна. Мускулы рук разжались, и выгнутая дугой спина легла на место. Арвардан похлопал глазами, оперся на локоть и сел.

На него с беспокойством смотрел полковник и тревожно-радостно – Пола.

– Ну-с, доктор Арвардан, у нас, кажется, произошло неприятное недоразумение, – сказал полковник.

Доктор? Пола вдруг поняла, как мало она знает о нем – не знает даже, чем он занимается. Раньше она никогда не испытывала подобного чувства.

– Неприятное, говорите? – хохотнул Арвардан. – По-моему, это не то прилагательное.

– Вы сломали руку офицеру Империи при исполнении служебных обязанностей.

– Этот офицер первый ударил меня. В его обязанности не входило наносить мне тяжкое оскорбление – и словами, и действием. Поступив так, он лишил себя права на обращение с собой как с офицером и благородным человеком. А я, как свободный гражданин Империи, имел полное право пресечь столь бесцеремонное, чтобы не сказать беззаконное, с собой обхождение.

Полковник хмыкнул и не сразу нашелся, что сказать. Пола наблюдала за ними широко раскрытыми, неверящими глазами.

– Нет нужды говорить, что я считаю этот инцидент печальным недоразумением, – наконец примирительно сказал полковник. – Очевидно, обе стороны пострадали одинаково – и морально, и физически. Может быть, забудем об этом?

– Забудем?! Не думаю, Я в гостях у прокуратора, возможно, ему интересно будет послушать, каким именно образом его гарнизон поддерживает порядок на Земле.

– Доктор Арвардан, заверяю вас, что вам принесут публичные извинения…

– К черту. Что вы намерены делать с госпожой Шект?

– А что бы вы предложили?

– Немедленно освободить ее, вернуть ей документы и принести ей свои извинения, прямо сейчас.

Полковник покраснел, с трудом произнес:

– Да, конечно, – и начал, обращаясь к Поле: – Если молодая дама соизволит принять мои глубочайшие сожаления…

Темные стены военного городка остались позади. За десять минут они в молчании добрались до города на аэротакси и теперь стояли у погруженного во тьму института. Было уже за полночь.

– Что-то я не совсем поняла, – сказала Пола. – Наверное, вы очень важная персона. Как глупо, что я не знаю, кто вы. Я и представить себе не могла, что чужаки могут так обращаться с землянином.

Арвардану почему-то очень не хотелось открывать ей глаза, но он чувствовал, что обязан это сделать.

– Я не землянин, Пола. Я археолог из сектора Сириуса.

Она резко обернулась к нему с белым в лунном свете лицом, и за то время, что молчала, можно было медленно досчитать до десяти.

– Значит, вы так смело вели себя только потому, что вам, в сущности, ничего не грозило, и вы это знали. А я-то думала… мне следовало бы знать. – Ее переполняла горькая злоба. – Смиренно прошу у вас прощения, господин, если в невежестве своем позволила себе неуважительную фамильярность…

– Пола, – сердито крикнул Арвардан, – в чем дело? Что из того, если я не землянин? Чем это отличает меня от того, кем я был в ваших глазах пять минут назад?

– Вам следовало сказать мне сразу, господин.

– Не обязательно называть меня «господин». Не будьте такой, как все они.

– Как кто, господин? Как все эти подлые твари, живущие на Земле?! Я должна вам сто кредиток.

– Забудьте об этом, – бросил Арвардан.

– Не могу выполнить вашего приказания. Если вы дадите мне свой адрес, я завтра вышлю вам деньги переводом.

– Вы должны мне еще кое-что, кроме ста кредиток, – с внезапной грубостью сказал Арвардан.

Пола прикусила губу и тихо ответила:

– Это единственная часть моего неоплатного долга, господин, которую я могу возместить. Ваш адрес?

– Дом правительства, – кинул через плечо Арвардан и скрылся во тьме.

А Пола разрыдалась.

Шект встретил ее у дверей кабинета.

– Вернулся, – сказал он, – Его привел какой-то тощий человечек.

– Хорошо, – с трудом выговорила Пола.

– Он спросил с меня двести кредиток. Я дал.

– Ему полагалось сто, ну да пусть его.

И Пола прошла мимо отца.

– Я ужасно беспокоился, – сказал он. – В городе что-то творилось, но я боялся наводить справки, чтобы не повредить тебе.

– Все в порядке. Ничего не случилось. Позволь, я переночую здесь, отец.

Но сон, несмотря на усталость, не шел к ней, ибо кое-что все-таки случилось. Она встретила мужчину, а он оказался чужаком.

Но у нее был адрес. Его адрес.

Глава десятая
Каждый толкует по-своему

Эти два землянина представляли собой полневший контраст – один из них обладал величайшей видимой властью на Земле, другой – величайшей реальной властью.

Верховный министр был самым главным из землян, прямым указом императора Галактики назначенный полномочным правителем планеты – обязанным, разумеется, подчиняться прокуратору. Его секретарь был, в сущности, никто, всего лишь член Общества Блюстителей. Теоретически он исполнял при верховном министре какие-то неопределенные обязанности, и, теоретически же, в любой момент мог быть от них освобожден.

Вся Земля знала верховного министра – он был высшим арбитром по делам Наказов. Он назначал очередников на Шестьдесят, он судил уклоняющихся от закона, нарушителей правил распределения продуктов, нарушителей Запретных зон и так далее. Секретаря не знал никто, даже по имени, кроме блюстителей и, разумеется, самого верховного министра.

Верховный министр был хорошим оратором и часто вступал перед народом с речами, полными пафоса и эмоционального накала. У него были длинные светлые волосы и благородная патрицианская внешность. Курносый и косолицый секретарь долгих речей не любил, да и коротких тоже, предпочитал бурчать себе под нос, больше молчал – по крайней мере, на людях.

Видимостью власти обладал, разумеется, верховный Министр, а реальной властью – секретарь. И за дверью министерского кабинета все становилось на свои места.

Верховный министр был раздражен и озабочен, секретарь – холоден и безразличен.

– Не вижу связи между всеми этими докладами, что вы мне носите, – говорил верховный министр. – Доклады, доклады… – Он показал воображаемую кипу бумаг выше головы. – Мне некогда ими заниматься.

– Вот именно, – холодно подтвердил секретарь. – Для того вы меня и держите, чтобы я их читал и передавал вам самую суть.

– Ну хорошо, любезный мой Балкис, говорите, что там у вас, и давайте поскорее покончим с вашими мелочами.

– Мелочами? Вы многое можете потерять, Ваше Превосходительство, если не измените своего суждения. Разберем, что означают эти доклады, а потом вы мне скажете, мелочи это или нет. Итак, неделю назад к нам поступило личное донесение от подчиненного Шекта, что и навело меня впервые на след.

– На какой след?

Балкис кисло улыбнулся.

– Могу я напомнить Вашему Превосходительству о некоем проекте, что разрабатывается у нас на Земле вот уже несколько лет?

– Шш! – Верховный министр, внезапно потеряв свой важный вид, невольно оглянулся по сторонам.

– Ваше Превосходительство, побеждает не беспокойство, а уверенность. Вы знаете, что успех этого проекта зависит от умелого использования шектовской игрушки – синапсатора. До сих пор, насколько нам известно, он использовался исключительно под нашим руководством и в определенных целях. И вдруг Шект без предупреждения синапсирует какого-то неизвестного, грубо нарушая тем самым наши указания.

– Чего же проще, – сказал верховный министр. – Накажите Шекта, синапсированного возьмите под свою опеку – и делу конец.

– Нет-нет. Вы слишком прямолинейны, Ваше Превосходительство. От вас ускользает суть дела. Вопрос не в том, что сделал Шект, а в том, почему он это сделал. Отметим далее, что тут налицо целая серия последовательных совпадений. В тот самый день Шекта посетил прокуратор Земли, и Шект сам сообщил нам, лояльно и достоверно, о чем они беседовали: Энниус хочет получить синапсатор для Империи. Будто бы обещал большую помощь и участие со стороны императора.

– Хм-м, – произнес верховный министр.

– Вы заинтригованы? Подобный компромисс кажется вам предпочтительней нашего нынешнего небезопасного курса? А помните, как они обещали нам продукты во время голода пять лет назад? Помните? Поставки прекратились за отсутствием у нас имперской валюты, а земные продукты были забракованы под предлогом радиоактивного загрязнения. И что же, предоставили они нам продукты безвозмездно, как обещали? Дали хотя бы в долг? Тогда у нас умерло от голода сто тысяч человек. Не надо полагаться на обещания чужаков. Но это я к слову. Итак, Шект продемонстрировал нам свою лояльность, после чего в нем было трудно сомневаться. Он мог с уверенностью полагать, что мы не заподозрим его в измене в тот же самый день, и осуществил задуманное.

– То есть свой подпольный эксперимент?

– Да, Ваше Превосходительство. Только вот над кем? У нас есть фотографии подопытного, и ассистент Шекта предоставил нам снимки сетчатки его глаза. В Планетарном Регистре о нем сведений нет. Отсюда следует, что он не землянин, а чужак. И Шект должен был это знать, ведь регистрационную карточку нельзя ни подделать, ни передать другому – достаточно сверить узор сетчатки. Все эти простые факты приводят нас к неопровержимому выводу: Шект сознательно синапсировал чужака. Но для чего? Ответ ошеломляюще прост, Шект – не идеальный инструмент для наших целей. В молодости он был ассимилянтом и даже выдвигал свою кандидатуру в Вашеннский Совет на платформе сотрудничества с Империей, но потерпел поражение.

– Я этого не знал.

– Что он провалился на выборах?

– Нет, что он выдвигал свою кандидатуру. Почему меня об этом не информировали? Шект очень опасен на своем теперешнем посту.

– Шект изобрел синапсатор, – с мягкой терпеливой улыбкой сказал Балкис, – и он пока единственный, кто умеет с ним обращаться. Мы всегда за ним наблюдали, а теперь будем наблюдать куда более пристально. Не забудьте, что изменник в наших рядах, если он нам известен, может принести больше вреда врагу, чем лояльный человек принес бы пользы нам. Продолжим рассмотрение фактов. Шект синапсировал чужака. Для чего? Синапсатор может использоваться только для одного – для увеличения интеллекта. Зачем это делать? Зачем, чтобы кто-то мыслил наравне с нашими синапсированными учеными. Как вам это?.. Значит, Империя, пусть слабо, но подозревает о том, что готовится на Земле. И это, по-вашему, мелочи, Ваше Превосходительство?!

На лбу у верховного министра выступил пот.

– Вы действительно так думаете?

– Факты укладываются в головоломку только так и больше никак. Синапсированный был человеком самой заурядной, неприметной внешности. Хорошо придумано – как раз такой старый лысый толстяк и может быть опытнейшим агентом Империи. Да-да. Кому бы еще доверили такую миссию? Но мы проследили за неизвестным – кстати, его псевдоним Шварц, – насколько было возможно. Перейдем ко второй стопке донесений.

– К тем, что касаются Бела Арвардана?

– Доктора Бела Арвардана, – подчеркнул Балкис, – выдающегося археолога из блестящего сектора Сириуса, скопища бравых рыцарей фанатизма. Посмотрите только – какой контраст со Шварцем! Почти поэтическое противопоставление. Тот никому не известен – этот знаменит. Тот проник к нам тайно – прибытие этого получило широкую огласку. О нем нам сообщил не скромный лаборант, а сам прокуратор Земли.

– И вы думаете, Балкис, что между ними есть связь?

– Можно предположить, Ваше Превосходительство, что один служит для того, чтобы отвлекать внимание от другого. Высшие чины Империи, искушенные во всякого рода интригах, демонстрируют нам здесь два вида камуфляжа. В случае Шварца свет погашен. В случае Арвардана свет бьет нам в глаза. В обоих случаях полагают, что мы ничего не увидим. О чем предупреждал нас прокуратор относительно Арвардана? Верховный министр задумчиво потер нос.

– Он сказал, что Арвардан руководит экспедицией, которую финансирует Империя, и желает с научной целью получить доступ в Запретные зоны. Прокуратор сказал, что Арвардан не замышляет святотатства, и если мы сможем дипломатично попридержать его, Энниус передаст наше мнение Имперскому Совету. Что-то в этом роде.

– Итак, мы будем вести за Арварданом наблюдение, но с какой целью? С целью помешать ему проникнуть без разрешения в Запретные зоны. Вот перед нами руководитель экспедиции без людей, без корабля, без снаряжения. Перед нами чужак, который не остался на Эвересте, где ему и место, но зачем-то шатается по всей Земле – и первым делом является в Чику. Как же думают отвлечь наше внимание от столь подозрительных обстоятельств? Его просто переключают на другое. Заметьте, Ваше Превосходительство, что Шварца шесть дней прятали в Институте ядерных исследований. А потом он совершил побег. Не странно ли это? Дверь почему-то забыли запереть. Коридор почему-то не охранялся. Какая странная небрежность. И когда же он совершает побег? Да в тот же день, когда Арвардан прибывает в Чику. Еще одно совпадение.

– И вы думаете, что…

– Я думаю, что Шварц – имперский агент, связанный через Шекта с предателями-ассимилянтами, Арвардан же – его связной. Посмотрите, с каким искусством была организована встреча Шварца с Арварданом. Шварцу разрешают бежать, и некоторое время спустя его сиделка – дочь Шекта – по уже не удивляющему нас совпадению, идет его искать. На случай, если в их расписанном по секундам графике что-то разладится, она его, конечно, найдет; любопытным он будет представлен как несчастный больной человек, и его отведут назад, чтобы повторить попытку позже. И действительно – двум не в меру любопытным таксистам сказали, что Шварц болен, но тут наши голубчики просчитались. Следите за мной внимательно, Ваше Превосходительство. Шварц и Арвардан сначала встречаются в кафе-автомате. Они друг друга будто бы не замечают. Это предварительный контакт, цель которого показать, что все пока в порядке и можно сделать следующий шаг. По крайней мере, нельзя сказать, чтобы они нас недооценивали – это уже утешительно. Потом Шварц уходит, а через пять минут уходит и Арвардан, На улице он встречается с дочерью Шекта. Пауза рассчитана заранее. Разыграв небольшую сценку перед вышеупомянутыми таксистами, они идут в универмаг Дунхема, где и встречаются все трое. Где же еще, как не в универмаге? Идеальное место встречи. Конспирация соблюдается получше, чем в какой-нибудь горной пещере. Слишком на виду – никто не заподозрит. Слишком много народу – слежка невозможна. Превосходно, превосходно! Отдаю противнику должное.

– Если противник слишком умен, нам его не победить, – беспокойно шевельнулся верховный министр.

– Исключено. Мы уже победили. И вот за это надо отдать должное умнице Наттеру.

– Кто такой Наттер?

– Скромный агент, которого отныне нужно будет использовать в полную силу. Его вчерашние действия выше всяких похвал. Задание Наттера состояло в том, чтобы следить за Шектом. Для этой цели он держит напротив института фруктовый ларек. На прошлой неделе его особо предупредили о том, чтобы он наблюдал и за Шварцем. Наттер был на посту, когда человек, известный ему по фотографиям и мельком виденный им при первом появлении в институте, сбежал. Наттер стал следить за каждым его шагом, сам оставаясь незамеченным, и вчерашние события мы воссоздаем по его рапорту. Проявив недюжинную интуицию, он догадался, что истинная цель «побега» – встреча с Арварданом, и, чувствуя, что не сможет в одиночку отработать эту встречу, решил ей помешать. Таксисты, которым Шект сказала, что Шварц болен, заговорили о лучевой лихорадке, и Наттер ухватился за это с быстротой гения. Как только он увидел, что все трое сошлись в универмаге, он заявил о лучевой лихорадке, и у чикских властей, хвала Господу, хватило ума принять нужные меры. Людей вывели из магазина, и камуфляж, на который рассчитывала наша троица, подвел их. Они остались одни, что выглядело очень подозрительно. Но Наттер на этом не остановился. Он подошел к ним и предложил свои услуги, чтобы вернуть Шварца в институт. Они согласились – а что им оставалось? И Шварцу с Арварданом так и не удалось обменяться ни единым словом. Наттер был не так глуп, чтобы арестовать Шварца. Эти двое так и не поняли, что обнаружены, они еще выведут нас на дичь покрупнее. Наттер пошел еще дальше. Он известил имперский гарнизон – и не мог поступить иначе. Этим он поставил Арвардана в совершенно непредвиденную ситуацию. Или он должен был объявить, что он не землянин и тем потерять свою ценность, как агент, выдающий себя за землянина, или скрыть свое истинное лицо и тем подвергнуть себя различным неприятностям. Он выбрал последнее, повел себя как герой и даже сломал руку имперскому офицеру – так вжился в образ. Следует его похвалить хотя бы за это. То, что он выбрал именно такой образ действий, примечательно. Разве стал бы чужак лезть под нейрокнут ради землянки, если бы ставка не была так высока?

Верховный министр, положив кулаки на стол, свирепо нахмурился, и все складки у него на лице проступили резче.

– Как вы хорошо умеете, Балкис, ткать свою паутину из мелких фактов, Теперь я вижу, что все обстоит действительно так, как вы говорите. Логика не оставляет иного выбора. И это значит, Балкис, что они подошли близко. Слишком близко. И на этот раз пощады не будет.

– Слишком близко они не могли подойти, – пожал плечами Балкис, – иначе уже нанесли бы удар. Учитывая грозящую им опасность. Впрочем, им осталось немного времени. Встреча Арвардана со Шварцем не состоялась, и, если хотите, я предскажу, что ждет нас в будущем.

– Сделайте одолжение.

– Шварца, очевидно, уберут из города, чтобы обстановка немного разрядилась.

– Уберут? Но куда?

– Мы и это знаем. Шварца привез в институт какой-то фермер. Нам его описали и лаборант Шекта, и Наттер. Мы подняли досье на всех фермеров в радиусе шестидесяти миль от Чики, и Наттер опознал некоего Арбина Марена. Лаборант тоже опознал его – независимо от Наттера. Мы незаметно прощупали этого человека; оказывается, он укрывает от Шестидесяти своего тестя, беспомощного калеку.

– Подобные случаи слишком участились, Балкис, – стукнул по столу верховный министр. – Следует ужесточить закон.

– Не в том суть, Ваше Превосходительство. Тут главное, что если фермер преступает закон, то его можно шантажировать.

– А-а…

– Шекту и его друзья м-чужакам нужно место, где Шварц мог бы спокойно отсидеться и где не так опасно, как в институте. Ферма Марена, который сам по себе, возможно, ни в чем и не замешан, идеально подходит для этой цели, Ну что ж, за ними будут наблюдать – глаз не спустят со Шварца. Через некоторое время он снова выйдет на встречу с Арварданом, но на этот раз мы будем наготове. Теперь понимаете?

– Да.

– Ну, слава Богу. Тогда я вас оставлю – с вашего разрешения, – с сардонической улыбкой добавил Балкис.

И верховный министр, не чувствуя сарказма, махнул рукой, отпуская его.

Когда секретарь оставался один в своем кабинетике, мысли его ускользали из-под жесткого контроля и начинали резвиться на воле.

Эти мысли почти не имели отношения к доктору Шекту, Шварцу, Арвардану и уж тем более к верховному министру.

Перед мысленным взором Балкиса вставала планета Трентор – огромная метрополия всей Галактики. И дворец, шпили и широкие пролеты которого Балкис никогда не видел наяву, как и никто из землян. Он думал о том, как тянутся от солнца к солнцу невидимые нити власти и славы, собираясь потом в пряди, веревки, канаты, ведущие к этому дворцу и к этой абстракции – императору, который, в конце концов, всего лишь человек.

Мысль Балкиса всегда останавливалась здесь – на власти, которая одна только может сделать человека богом при жизни, на власти, сосредоточенной в одном человеке.

Он всего лишь человек! Такой же, как и Балкис!

Глава одиннадцатая
Измененный разум

Джозеф Шварц никак не мог уяснить себе, когда же в нем произошла перемена. Много раз, в полной тишине ночи (какими тихими теперь стали ночи! Неужели они когда-то были полны шума, огней и неутихающей суеты миллионов людей?), в этой новой тишине, он задумывался над этим. Если бы можно было сказать с точностью: вот он, тот самый момент.

Сначала был тот раздерганный, полный страха день, когда он оказался один в незнакомом мире, – теперь воспоминания об этом дне стали такими же туманными, как воспоминания о Чикаго. Потом была поездка в Чику, которая кончилась так странно и запутанно. Шварц часто думал о ней.

Какая-то машина, пилюли. Дни заточения, потом побег, блуждание по городу, необъяснимые события в универмаге. Шварц никак не мог припомнить, что же там произошло. И вот теперь, два месяца спустя – как все прояснилось, как четко работает память!

Ему еще и тогда многое казалось странным. Он улавливал атмосферу. Старый доктор с дочкой были встревожены, даже боялись. Знал он тогда об этом? Или это было просто мимолетное впечатление, проявившееся только сейчас при взгляде в прошлое?

В универмаге, как раз перед тем, когда его схватил тот большой человек, Шварц понял, что сейчас его схватят. Это ощущение пришло слишком поздно, чтобы он успел спастись, но было вполне ясным.

С тех пор у него начались головные боли. Не то чтобы боли – скорее пульсация в мозгу, как будто там заработало какое-то скрытое динамо и вся черепная коробка с непривычки вибрирует. В Чикаго с ним никогда такого не бывало – если допустить, что его вымысел о Чикаго был правдой, – не было этого сначала и здесь, в реальном мире.

Видимо, тогда в Чике с ним что-то сделали. Какой-то препарат? Пилюли – это анестезирующее. Операция? И Шварц, в сотый раз дойдя до этой точки, снова останавливался.

Он уехал из Чики после своего неудачного побега на следующий день и время помчалось неумолимо.

Грю в кресле на колесах учил его словам, показывая на разные предметы или изображая движения, как раньше та девушка, Пола. Однажды Грю перестал говорить на тарабарщине и заговорил по-английски. Нет, это он, Шварц, перестал говорить по-английски и заговорил на тарабарщине, которая уже не была тарабарщиной.

Все было очень легко. Читать он выучился за четыре дня. Он сам себе удивлялся. Там, в Чикаго, у него была феноменальная память – так ему казалось, однако на такое он никогда не был способен. Но Грю как будто не удивлялся.

Шварц махнул рукой и тоже перестал удивляться.

Началась настоящая золотая осень, в голове окончательно прояснилось, и Шварц стал работать в поле. Опять-таки поразительно было, как быстро он все схватывает – никогда не ошибается. Достаточно было объяснить ему один раз, и он без хлопот мог управлять любой машиной.

Шварц ждал холодов, по по-настоящему они так и не пришли. Зимой все вместе очищали поле, удобряли его, готовились на десятки ладов к весеннему севу.

Шварц спрашивал у Грю, пытаясь понять, что такое снег, но толку добиться не мог.

– Замерзшая вода, которая падает, как дождь – снег называется? Ну, это, наверно, на других планетах, У нас такого не бывает.

Шварц стал наблюдать за температурой и обнаружил, что она почти не меняется, день же убывал, как и полагалось в северных широтах, примерно на широте Чикаго, однако Шварц не знал, на Земле он или нет.

Он попробовал читать книгофильмы Грю, но отказался от этой затеи. Люди оставались людьми, но мелочи повседневной жизни, сами собой разумеющиеся, исторические и социальные ссылки были ему совершенно чужды.

Загадок было много. Постоянные теплые дожди, строжайшие наставления держаться подальше от некоторых мест. Например, как в тот вечер, когда он решил пойти посмотреть, что же такое светится там, на южном горизонте.

Он ускользнул из дому после ужина, но не успел пройти и мили, как послышался тихий шум мотора двухколески и в вечернем воздухе прозвучал сердитый окрик Арбина. Шварц остановился… и был доставлен домой.

Арбин, расхаживая по комнате, сказал ему:

– Держись подальше от всего, что светится ночью.

– Но почему? – мягко спросил Шварц.

– Потому что это запрещено, – был резкий ответ. – Ты правда ничего не знаешь о нашей жизни, Шварц?

Шварц развел руками.

– Откуда же ты взялся? Ты что, чужак?

– Что такое чужак?

Арбин пожал плечами и оставил его в покое.

Но этот вечер стал для Шварца важной вехой. Именно тогда, когда он шел по дороге, то неизвестное, что было в его мозгу, приняло очертания Образа. Так Шварц назвал это явление, которого не мог описать точнее ни тогда, ни потом.

Он был один в сумерках, поглощающих пурпур заката, его ноги бесшумно ступали по упругой дороге. Он никого не видел, ничего не слышал, ничего не осязал.

Нет, не совсем так. Он будто бы коснулся чего-то, но не телом, а мозгом. Это было даже не прикосновение, а ощущение присутствия, похожее на нежную щекотку.

Потом ощущение распалось надвое – на два Образа. И второй – как он вообще мог их различать? – стал громче. Нет, это не то слово. Он стал ощутимей, определенней.

И Шварц понял, что это Арбин. Он знал это за пять минут до того, как услышал шум двухколески, и за десять до того, как увидел Арбина.

Потом это стало происходить с ним все чаще и чаще, до него вдруг дошло, что он всегда знает, когда в пределах ста футов от него находится кто-то из домашних: Арбин, Лоа или Грю, хотя ничто не предупреждало его об этом, хотя он мог с полным основанием полагать, что они далеко. Это чувство трудно было принимать как должное, но оно становилось для Шварца естественным.

Он стал экспериментировать, и оказалось, что он точно знает, где сейчас любой из троих – в любое время. Он их различал – Образы были непохожи. Но ни разу не решился сказать им об этом.

Иногда он спрашивал себя, чей же был тот первый Образ по дороге к сиянию. Это был не Арбин, не Лоа, не Грю. Кто же тогда? А-а, не все ли равно?

Нет, не все равно. Он опять наткнулся на тот же Образ, когда однажды вечером загонял скотину. И спросил Арбина:

– Что это за лесок за Южными холмами?

– А тебе-то что? – • буркнул Арбин. – Ну, министерская дача.

– Что, что?

– Не твоего ума это дело. Министерская дача – принадлежит верховному министру.

– А почему эти земли никто не обрабатывает?

– Они не для того существуют, – ответил шокированный Арбин. – Там в старину был большой город-то священное место, и ходить туда нельзя. Слушай, Шварц, если хочешь остаться цел, не любопытничай да занимайся своим делом.

– Раз место священное, значит там никто не живет?

– Нет, конечно.

– Это точно?

– Точно. И смотри не ходи туда, не то тебе конец.

– Я и не собираюсь.

Шварц ушел, недоумевая и почему-то волнуясь. В том-то лесу и был Образ, четкий Образ, но в нем было что-то не так. Это был неприятельский образ, угрожающий Образ.

Кто же это? Кто?

И опять Шварц не посмел ни с кем поделиться. Они бы ему не поверили, и ничего хорошего из этого бы не вышло – Шварц знал. Он знал слишком много всего.

А еще он помолодел – не то чтобы физически, хотя подобрал брюшко и стал шире в плечах. Мускулы тоже окрепли, стали упругими, пищеварение улучшилось – все от работы на свежем воздухе. Но главное было не в этом, а в том, что он стал думать по-другому.

В старости человек забывает, как он мыслил я юности: забываются быстрые прыжки мысли, дерзкая молодая интуиция, живость и свежесть восприятия. Человек начинает привыкать к более медленной работе ума, а поскольку это сопровождается накоплением опыта, старики считают себя умнее молодых.

Но Шварц, сохранив свой опыт, с восторгом убедился, что схватывает все на лету, что опережает объяснения Арбина, заранее зная, о чем пойдет речь. И почувствовал себя снова молодым. Никакая физическая крепость не могла бы ему этого дать.

Прошло два месяца, и настал тот знаменательный вечер, когда Шварц и Грю играли в шахматы на лужайке у дома.

Шахматы почему-то не изменились, только фигуры стали называться по-другому. Игра осталась такой же, какой ее помнил Шварц, и это всегда утешало. Хоть в этом его бедная память не подвела.

Грю сказал ему, что есть много разновидностей шахмат. Была игра в четыре руки, где доски всех четырех игроков соприкасались углами, а пятая заполняла центр, выполняя роль ничейной земли. Были трехмерные шахматы, где восемь прозрачных досок помещались одна над другой и каждая фигура ходила в трех измерениях, как раньше в двух, количество фигур и пешек удваивалось, а выигрывал тот, кто одновременно объявлял шах обоим королям противника. Были и другие вариации, например: начальное расположение фигур определяли, бросая кости, некоторые поля считались благоприятными, а другие – нет, вводились новые фигуры с особыми свойствами.

Но сами шахматы, старые и неизменные, были все те же, и Грю со Шварцем сыграли уже пятьдесят партий своего турнира.

Шварц, начиная играть, едва знал, как надо ходить, и проигрывал все первые партии. Потом стал проигрывать реже. Грю ходил теперь медленно и осторожно, в промежутках дымя трубкой так, что в ней оставался один пепел, но все чаще терпел поражение, ворча и бранясь при этом.

В этот раз Грю играл белыми и уже поставил пешку на е4.

– Ходи, – кисло поторопил он Шварца, зубами стиснув мундштук трубки и не сводя глаз с доски.

Начинало смеркаться. Шварц сел на свое место и вздохнул. Играть теперь, когда он мог заранее предсказать все ходы Грю, стало неинтересно. Это выглядело так, будто в черепе у Грю появилось запотевшее окошко. Не говоря уж о том, что сам Шварц тоже инстинктивно чувствовал, как надо вести игру, – одно было связано с другим.

Играли они на «ночной» доске, которая светилась в темноте синими и оранжевыми квадратами. Фигуры из красной глины, днем неказистые, ночью преображались. Одни светились кремовой белизной, холодные и блестящие, будто фарфоровые, другие искрились красными огоньками.

Первые ходы были сделаны быстро. Королевская пешка Шварца выступила навстречу врагу. Грю пошел конем на f3, Шварц – на сб. Белый слон переместился на b5, и шварцевская пешка а7, передвинувшись на одно поле, прогнала его на а4. Шварц перевел своего другого коня на f6.

Светящиеся фигуры скользили по доске будто сами собой, как заколдованные, – пальцев не было видно в темноте.

Шварцу было страшно. Может быть, сейчас выяснится, что он сумасшедший. Но будь что будет – он должен наконец узнать. И он выпалил:

– Где я нахожусь?

Грю взглянул на него, решительно двигая своего коня на с3, и переспросил:

– Чего?

Шварц не знал, как сказать «страна» или «государство», и спросил:

– Что это за мир? – и поставил своего слона на е7.

– Земля, – кратко ответил Грю и картинно сделал рокировку: сначала передвинул высокого короля, потом перенес через него приземистую ладью.

Ответ был совершенно неудовлетворительный. Шварц перевел для себя как Земля, но ведь любая другая планета – это «земля» для тех, кто на ней живет. Он передвинул пешку b7 на два поля, и слону Грю снова пришлось отступить, на этот раз на bЗ. Потом Шварц и Грю поочередно переставили свои пешки d на одно поле, освободив слонов для сражения в центре доски, которое скоро должно было развернуться. Шварц спросил как можно небрежнее:

– А который у нас год?

И тоже сделал рокировку.

Грю недоуменно помолчал.

– Что это на тебя сегодня нашло? Играть не хочешь, что ли? Ну, если тебе от этого легче, то восемьсот двадцать седьмой Г. Э., – саркастически добавил он, хмурясь над доской, и со стуком поставил коня на d5, предпринимая первую атаку.

Шварц быстро увернулся, противопоставив ему коня на а5. Борьба пошла всерьез. Грю взял конем шварцевского слона; который взвился вверх, сверкнув красным огнем, и со стуком упал в коробку, где будет лежать, как павший воин, до следующей игры. Но черная королева тут же расправилась с белым конем, атака Грю захлебнулась, и он отвел оставшегося коня в тихую гавань el, где тот был сравнительно бесполезен. Конь Шварца повторил первый размен, взяв слона, и в свою очередь пал жертвой пешки а2.

Снова настала пауза, и Шварц вкрадчиво спросил:

– А что такое Г, Э.?

– Что? – сварливо переспросил Грю. – А, ты все про то же? Что за дурацкие… ладно, я все забываю, что ты и говорить-то выучился всего месяц назад. Но ты способный. Правда, не знаешь? Ну, сейчас восемьсот двадцать седьмой год Галактической Эры – вот тебе и Г. Э. Восемьсот двадцать седьмой год от основания Галактической Империи, от коронации Франкенна Первого. А теперь ходи, сделай милость.

Шварц, охваченный безумной тоской, сжал в кулаке коня, которым собирался пойти.

– Минутку, – сказал он и поставил коня на d7. – Тебе о чем-нибудь говорят слова: Америка, Азия, Соединенные Штаты, Россия, Европа…

Трубка Грю тускло вспыхнула в темноте красным, и его легкая тень упала на светящуюся доску, точно он был призрак, а шахматы – живые. Он, должно, быть, мотнул головой, но Шварц этого не видел, да и нужды не было. Он так же ясно слышал отрицательный ответ, как если бы Грю произнес его вслух. Он попытался еще раз.

– Не знаешь, где можно взять карту?

– Нету никаких карт, – проворчал Грю, – разве что в Чике можно достать, рискуя головой. Я не географ, и слов, которые ты назвал, тоже никогда не слышал. Это имена, что ли?

Рискуя головой? Почему? Шварца пронзил холод. Значит, он совершил преступление, и Грю об этом знает?

– В Солнечной системе девять планет, да? – нерешительно спросил он.

– Десять, – твердо ответил Грю.

Шварц колебался. Может, открыли еще одну, а он и не слышал? Тогда почему слышал Грю? Посчитав на пальцах, он спросил:

– А у шестой планеты кольца есть?

Грю медленно двигал пешку f через два поля, и Шварц незамедлительно ответил тем же.

– У Сатурна, что ли? Конечно, есть.

Грю размышлял. Он мог сейчас взять или пешку f5, или пешку е5, но последствия выбора были ему не совсем ясны.

– И астероидный пояс есть – такие маленькие планетки между Марсом и Юпитером? То есть между четвертой и пятой планетой?

– Есть, – проворчал Грю. Он снова разжег трубку и лихорадочно обдумывал свой ход. Шварц чувствовал его мучительные сомнения, и это раздражало его. Теперь, когда он уверился, что живет на Земле, игра совершенно перестала его интересовать. В голове у него роилось множество вопросов, и один выскочил наружу:

– Так ваши книгофильмы говорят правду? Существуют и другие миры? Населенные миры?

На этот раз уже Грю поднял голову и вперился в темноту.

– Ты серьезно?

– Они есть?

– О, Небо! Ты, кажется, и вправду не знаешь. Шварц почувствовал себя униженным, обнаружив свое невежество.

– Пожалуйста, скажи.

– Конечно, миры существуют. Миллионы миров! У каждой звезды, которую ты видишь, есть свои миры, а большинство из них тебе не видно. И все они входят в Империю.

Где-то внутри у Шварца отдавались слабым эхом веские слова Грю, искрами разлетавшиеся по всему мозгу. Внутреннее его зрение с каждым днем улучшалось – может быть, вскоре он будет слышать слова, даже когда собеседник их не произносит?

И Шварц в первый раз подумал, что есть еще одна вероятность, кроме той, что он лишился ума. Может, он каким-то образом оказался в другом времени? Но как? Проспал, что ли?

– Сколько времени все это существует, Грю? – хрипло спросил он. – Сколько времени прошло с тех пор, как была всего одна планета?

– Что ты такое говоришь? – вдруг насторожился Грю. – Ты что, из Общества Блюстителей?

– Из какого общества?! Ни в каком обществе я не состою. Но разве Земля не была когда-то единственной планетой? Разве нет?

– Так говорят блюстители, – мрачно сказал Грю, – а там кто ее знает. Те миры существуют на протяжении всей известной мне истории.

– Но сколько времени это продолжается?

– Тысячи лет, наверное. Пятьдесят тысяч, сто тысяч, точно не скажу.

Тысячи лет! У Шварца забулькало в горле, и он в панике прижал к нему руку. И это – всего за один шаг? Один вздох, один миг, одна песчинка времени – и он перескочил через тысячелетия? Нет, лучше уж пусть будет амнезия. То, что он опознал Солнечную систему, могло быть результатом смутных воспоминаний, пробившихся сквозь пелену.

Грю тем временем сделал свой ход, взяв шварцевскую пешку f5, и Шварц почти машинально отметил, что Грю выбрал фигуру неверно. Теперь оба делали ход за ходом, не задумываясь. Шварцевская ладья выдвинулась вперед, чтобы грудью встретить сдвоенные белые пешки. Белый конь скакнул на f3. Слон Шварца перешел на b7, готовясь к бою, Грю последовал примеру Шварца, пойдя слоном на d3. Шварц, помолчав перед решающей атакой, спросил:

– Земля – главная планета?

– Где главная?

– В Имп…

Тут Грю взревел так, что шахматы затряслись:

– Слушай, мне надоели твои вопросы. Ты что, совсем дурак? Разве похожа Земля на главную планету? – Кресло с шорохом объехало стол, и Грю вцепился в руку Шварца. – Смотри! Смотри туда! – хрипло прошептал калека. – Видишь сияние там, на горизонте?

– Вижу.

– Вот и вся Земля, Лишь кое-где сохранились островки вроде нашего.

– Не понимаю.

– Земная кора радиоактивна. Она светится, и всегда светилась, и всегда будет светиться. На ней ничего не растет. И никто не живет… Ты правда этого не знал? Зачем же, по-твоему, придуманы Шестьдесят? – Грю разжал пальцы и вернулся на свое место. – Тебе ходить.

Шестьдесят! Опять какой-то Образ, несущий смутную угрозу. Фигуры Шварца ходили сами по себе, а он с тяжелым сердцем размышлял. Его пешка е5 съела белую пешку f4. Грю перевел коня на d4, и черная ладья отошла из-под удара на g5. Конь Грю снова атаковал, пойдя на f3, и черная ладья снова отступила на g4. Но потом белая пешка h2 сделала робкий шажок на одно поле, и ладья ринулась вперед, взяв пешку g2 и поставив шах белому королю. Король проворно взял ладью, но в брешь тут же ворвалась черная королева, став на g4 и вновь угрожая королю. Король отскочил на h1, а Шварц пошел конем на е5. Грю двинул свою королеву на е2, пытаясь укрепить защиту, а Шварц свою – на gЗ.

Схватка близилась. У Грю не было выбора, он перевел королеву на g2, и обе августейшие особы сошлись лицом к лицу. Конь Шварца отправился домой, взяв по дороге белого коня на f3. Попавший под удар белый слон быстро отошел на сЗ, а конь последовал за ним на d4. Грю долго колебался и наконец двинул свою вышедшую во фланг королеву по длинной диагонали, взяв шварцевского слона. И перевел дух. У коварного противника была под угрозой ладья с последующим шахом, и белая королева готовилась ворваться в ряды врага, а белая ладья собралась проглотить пешку.

– Твой ход, – удовлетворенно произнес Грю.

– А что… что такое Шестьдесят? – решился спросить Шварц.

– Зачем спрашиваешь? – неприязненно ответил Грю. – Что у тебя на уме?

– Пожалуйста, ответь! – взмолился совсем упавший духом Шварц. – Я человек безвредный. Я не знаю, кто я и что со мной случилось. Наверное, у меня амнезия.

– На то похоже, – бросил Грю. – Скрываешься от Шестидесяти? Только честно.

– Говорю же тебе, я не знаю, что такое Шестьдесят!

Грю поверил ему, и настало долгое молчание. Образ Грю в уме Шварца приобрел зловещие черты, но слов он разобрать не мог.

– Шестьдесят – это твои шестьдесят лет, – медленно сказал Грю. – Земля может прокормить только двадцать миллионов человек, не больше. Чтобы жить, надо работать. Если ты не можешь работать, то не можешь и жить. После шестидесяти ты не можешь работать.

– Значит… – Шварц так и остался с открытым ртом.

– Тебя выводят в расход. Это не больно.

– Убивают?!

– Это не убийство, – сурово поправил Грю. – Так надо. Другие миры не принимают нас к себе – надо же уступить место детям. Старое поколение должно уступать дорогу молодым.

– А если никому не говорить, что тебе уже шестьдесят?

– Зачем? Жизнь после шестидесяти – не сахар. Каждые десять лет бывают переписи, чтобы вылавливать таких умников, которые пытаются прожить лишнее. И потом, возраст каждого землянина регистрируется.

– Кроме меня, – выпалил Шварц (сказанного не воротишь). – К тому же мне только пятьдесят исполнится.

– Не имеет значения. Сделают костный анализ, и все. Не знал? Тут не скроешься. В следующий раз меня заметут. Слушай, ходи давай.

– Ты хочешь сказать…

– Мне, конечно, только пятьдесят пять, но вот ноги… Я уже не работник, верно? У нас в семье трое, и норма рассчитана на троих работающих. Когда у меня случился удар, об этом следовало заявить, тогда бы норму снизили, но меня бы отправили на Шестьдесят раньше времени, а Арбин с Лоа не захотели. Ну и глупо – пришлось им надрываться на работе, пока ты не появился. Все равно на будущий год меня заберут. Ходи.

– В будущем году будет перепись?

– Угу. Ходи.

– Погоди! И никому не разрешается жить дольше Шестидесяти? Никаких исключений?

– Только не для нас с тобой. Верховный министр живет полный срок, блюстители тоже, и некоторые ученые да те, у кого особые заслуги. Мало кому разрешают. Где-то десятерым в год. Да ходи же ты!

– А кто это решает?

– Верховный министр, само собой. Ты будешь ходить или нет?

Шварц встал.

– Чего ходить – тебе мат в пять ходов. Моя королева берет твою пешку и ставит тебе шах; тебе придется отойти на g1, я хожу конем на е2 и ставлю тебе шах; ты отступаешь на f2, моя королева ставит тебе шах на еЗ; ты отходишь на g2, моя королева идет на gЗ, загоняет тебя на h1 и ставит тебе мат на hЗ. Хорошая была партия, – машинально добавил Шварц.

Грю уставился на доску и с воплем смел ее со стола. Светящиеся фигуры покатились по газону.

– Всю голову мне заморочил своей проклятой болтовней, – орал Грю.

Но Шварц его не слушал. Теперь его заботило только одно: во что бы то ни стало избежать Шестидесяти. Когда Браунинг сказал: «Пусть мы стареем, но погоди – лучшие годы еще впереди…» – Земля могла прокормить биллионы людей. А теперь лучшее, что впереди – это Шестьдесят. И смерть.

Шварцу было шестьдесят два года.

Шестьдесят два…

Глава двенадцатая
Убийственный разум

Шварц методически все обдумал. Если он не хочет умирать – надо уходить с фермы. Если он останется здесь – начнется перепись, а это смерть.

Итак, с фермой надо расстаться. Но куда идти?

Было еще то место в Чике – больница, наверно? Там за ним ухаживали. А почему? Потому что он – «интересный случай». Но ведь он не перестал быть интересным больным, да еще и говорить научился; теперь он сможет им рассказать о своих симптомах, а раньше не мог. Даже про Образы сможет рассказать.

А может, такое внутреннее зрение есть у всех? Как бы узнать? Окружающие этим даром не обладали – ни Арбин, ни Лоа, ни Грю. Шварц точно знал. Они не могли сказать, где он сейчас, если не видели или не слышали его. Да разве сумел бы он обыграть Грю в шахматы, если бы тот…

Кстати, шахматы у них очень популярны, а в них нельзя было бы играть, будь у всех внутреннее зрение.

Значит, он феномен – психологическое чудо. Не очень-то весело быть феноменом, зато па этом можно выжить…

А если его новая идея правдива? Если он не болен амнезией, а пришел из другого времени? Тогда он не только экстрасенс, а еще и пришелец из прошлого. Исторический феномен, археологический феномен – разве можно убивать такого?

Если только ему поверят.

Вот именно, если поверят.

Тот доктор поверил бы, это точно. В то утро, когда они с Арбином поехали в Чику, Шварц весь зарос щетиной – он прекрасно это помнил. А потом борода расти перестала, наверное, с ней что-то сделали. Значит, доктор видел, что у Шварца на лице росли волосы.

Разве это не знаменательно? Грю и Арбин никогда не брились. Грю как-то сказал, что волосатые морды бывают только у животных.

Значит, надо идти к доктору.

Как его звали? Шект? Да, точно, Шект.

Но Шварц так плохо знал этот страшный мир. Если уйти ночью и двинуться напрямик, можно забрести не туда, попасть в радиоактивную зону – кто их знает, где они. И Шварц, с храбростью отчаяния, отправился в город средь бела дня прямо по дороге.

На ферме его ждут только к ужину – за это время он уйдет далеко. У них в голове нет его Образа – никто его не хватится.

Первые полчаса Шварц был на верху блаженства: впервые он испытывал подобное чувство с тех пор, как попал сюда. Наконец-то он действует, наконец восстал против обстоятельств. И теперь у него есть цель – это не то что бессмысленный побег там, в Чике.

Да, не так уж плохо для старика. Он им еще покажет.

И вдруг он стал посреди дороги – в голове возникло нечто забытое им. Чужой, неизвестный Образ, тот, на который Шварц наткнулся, идя к сиянию на горизонте, когда его перехватил Арбин. Образ, который следил за ним с министерской дачи.

Теперь он снова был здесь, позади него, и следил.

Шварц прислушался – как иначе можно описать то, что он сделал? Образ не приближался, но был как-то связан с ним. В Образе чувствовалась настороженность и враждебность, но желания напасть не было.

Выяснилось и еще кое-что. Преследователь не должен терять Шварца из виду, и он вооружен.

Шварц невольно оглянулся, нетерпеливо вглядываясь в горизонт.

Образ сразу изменился.

Он колебался, нервничал, сомневался в собственной безопасности и в успехе своего предприятия, в чем бы оно ни состояло. Стало еще яснее, что он вооружен, как будто преследователь раздумывал – применять ему оружие в случае крайности или нет.

Шварц сознавал, что сам он безоружен и беззащитен. Знал, что преследователь скорее убьет его, чем упустит из виду, убьет при первом же неверном движении. Знал… и при этом никого не видел.

Он пошел дальше, понимая, что преследователь достаточно близко, чтобы убить. Вся спина у Шварца напряглась в ожидании – кто знает чего? Как это бывает – смерть? Как это бывает? Эта мысль неотступно шла с ним в ногу, билась в его мозгу, стучала в подсознании, наконец ему стало невмоготу.

Шварц цеплялся за Образ неизвестного, как за последнюю надежду. Он должен ощутить взлет напряжения, когда тот наставит свое оружие, взведет курок, нажмет на контакт. Тогда Шварц упадет ничком или бросится бежать…

Но кому нужно его убивать? Если это Шестьдесят, почему с ним не разделаются обычным путем?

Шварц снова сомневался в том, что перескочил через время, снова склонялся в пользу амнезии. Может быть, он преступник, опасный преступник, за которым следует наблюдать. Может, он раньше был высокопоставленным лицом, и его нельзя убить просто так, без суда. Может, его амнезия – это попытка подсознания уйти от осмысления какой-то огромной вины.

Так он и шел по пустой дороге навстречу неизвестной судьбе, со смертью за спиной.

Смеркалось. Подул прохладный ветерок. Как всегда, это казалось Шварцу неправильным. Насколько он мог судить, сейчас стоял декабрь, и закат в половине пятого как раз соответствовал этому месяцу, но налетевший ветерок никак не походил на суровую среднезападную зиму.

Шварц рассудил, что климат стал таким мягким потому, что планета (Земля?) уже не зависит от солнца. Радиоактивная почва сама излучала тепло – на площади в квадратный фут это не было бы заметно, но миллионы квадратных миль делали свое дело.

В темноте Образ преследователя стал ближе. Все еще насторожен и готов схватиться. В темноте преследовать было труднее. Он шел за Шварцем и в ту ночь, когда Шварц отправился к сиянию. Может быть, на этот раз он решил больше не рисковать.

– Эй, парень! – окликнул пронзительный гнусавый голос.

Шварц застыл на месте. И медленно, всем телом, обернулся назад. К нему шел человек небольшого роста, он махал рукой, что было трудно разглядеть в потемках. Он приближался не торопясь. Шварц ждал.

– Здорово. Рад тебя видеть. Не очень-то приятно переть по дороге в одиночку. Можно я пойду с тобой?

– Здравствуйте, – безжизненно ответил Шварц. Да, Образ тот самый. Преследователь. И он ему знаком. Как-то связан с туманными воспоминаниями о Чике. Преследователь тоже явно узнал его.

– Слушай, я ж тебя знаю. Точно. А ты меня не помнишь?

Трудно сказать, поверил бы прежний Шварц в искренность этого человека или нет. Теперешний же Шварц смотрел сквозь тонкую синтетическую пленку слов в глубины Образа, который говорил – кричал – ему, что этот остроглазый человечек с самого начала знал, кто такой Шварц. Знал и держал для него наготове смертельное оружие.

Шварц покачал головой.

– Ну как же! В универмаге-то? Я тебя тогда увел. – Он согнулся пополам в приступе деланного смеха. – Они думали, у тебя лучевая лихорадка. Ну, ты ж помнишь.

Шварц помнил, но очень смутно. Этот человек, а потом еще люди, которые сначала их задержали, а потом расступились перед ними.

– Да, – сказал он. – Рад вас видеть.

Не слишком блестящий ответ, но Шварц не был способен на большее, да и собеседник как будто не возражал.

– Меня зовут Наттер, – представился он. – Тогда нам не удалось поговорить – обстановка была уж больно напряженная. Хорошо, что снова встретились. Дай пять.

И он сунул Шварцу влажную руку.

– Шварц, – сказал тот, едва коснувшись его ладони.

– Что это ты пешком? Идешь куда?

– Да так…

– Гуляешь? Я тоже. Круглый год гуляю, это здорово проветривает старую рухлядь.

– Что?

– Ну, жить становится охота. Воздухом дышишь, кровь играет. Вот сегодня далековато зашел, а ночью неохота шагать одному. В компании всегда лучше. Ты куда направляешься?

Наттер спрашивал это уже во второй раз, и Образ показывал, что ему очень важно это знать. Шварц понимал, что недолго сможет уклоняться от ответа – Образ был очень настойчив. А лгать бесполезно: Шварц недостаточно хорошо знал этот мир, чтобы лгать.

– В больницу, – сказал он.

– В больницу? В какую больницу?

– В Чике, я там лежал.

– А, в институт, да? Туда я отвел тебя в тот раз. Беспокойство и нарастающее напряжение.

– К доктору Шекту, – сказал Шварц. – Вы его знаете?

– Слышал. Большая шишка. Значит, ты болен?

– Нет, но мне велели иногда показываться.

Кажется, убедительно звучит?

– Что ж ты пешком? Почему он не пришлет за тобой машину?

Видимо, неубедительно.

Шварц ничего на это не ответил – замкнулся, как устрица. Но Наттер не сдавался.

– Слушай, друг, давай я закажу такси из города. Как встретится коммуникатор, пусть выезжает нам навстречу.

– Коммуникатор?

– Ну да, Они тут по всей дороге. Да вот и он. Наттер сделал шаг в сторону, и Шварц вдруг весь подобрался.

– Стой! Ни с места.

– Что это тебя укусило? – холодно произнес Наттер.

Шварц быстро заговорил, едва управляясь с новым языком:

– Надоело мне притворяться. Я тебя знаю и знаю, что ты собираешься делать. Сейчас позвонишь и скажешь, что я иду к доктору Шекту, и они пришлют за мной машину. А если я попытаюсь уйти, ты меня убьешь.

Наттер нахмурился и сказал:

– Вот уж что верно, то верно. – Эти слова не предназначались для ушей Шварца, но плавали на самой поверхности Образа. Вслух он произнес; – Что-то я вас не пойму, господин. Мудреное что-то говорите.

А сам отступал назад, и рука его тянулась к бедру. Шварц выйдя из себя в ярости замахал руками.

– Оставь меня в покое, что тебе надо? Что я тебе сделал? Уйди! Уйди!

Его голос сорвался, лоб собрался в морщины от ненависти и страха перед тем, кто следил за ним и был так враждебно к нему настроен. Волна эмоций накатила на чужой Образ, стремясь смыть его, избавиться от него…

И он исчез. Исчез без следа. Пришло мгновенное ощущение невыносимой боли, но испытал ее не Шварц, а его враг. А потом все: Образа не стало, Как будто бессильно разжался крепко стиснутый кулак.

Скрюченный Наттер валялся на темной дороге. Шварц осторожно подошел к нему. Наттер был маленький, и его легко было перевернуть. С лица не сходило запечатлевшееся на нем выражение муки. Шварц нащупал сердце, оно не билось.

Он выпрямился в ужасе от себя самого.

Он убил человека!

А потом нахлынуло изумление.

Ведь он его и пальцем не тронул! Он убил его одной только ненавистью, нанеся каким-то образом удар по его Образу в своем мозгу.

Кто знает, на что еще он способен?

Шварц быстро принял решение, обшарил карманы мертвеца, нашел там деньги. Они ему пригодятся, Потом оттащил труп в поле, в высокую траву.

Он шел еще два часа, и никаких Образов больше не появлялось.

Заночевал он в открытом поле и утром, прошагав еще два часа, дошел до окраины Чики.

Она казалась Шварцу просто деревней по сравнению с тем Чикаго, который он помнил. Прохожих на улицах было еще мало, однако многочисленные Образы сразу заполнили мозг. Шварца это и удивляло, и сбивало с толку.

Как их много! Некоторые мимолетные и неясные, другие направленные и четкие. У одних мозги булькали, как крохотные гейзеры, у других в голове было пусто, разве что любовные воспоминания о недавнем завтраке.

Поначалу Шварц вздрагивал и оборачивался на каждый Образ, думая, что они как-то затрагивают его, но через час научился не обращать на них внимания.

Теперь он слышал слова, даже если они не произносились. Это было для него внове, и он невольно стал прислушиваться. Фразы были причудливые, бессвязные и обрывочные – едва внятные, а за словами тянулись эмоции и еще разное, чего словами не расскажешь. Весь мир был панорамой бурлящей жизни, видимой только ему.

Он открыл, что может проникать сквозь стены зданий, мимо которых шел. Стоит только спустить с поводка свое сознание, а уж оно обрыщет все потаенные щели и принесет ему косточки скрытых людских дум.

Перед большим каменным домом Шварц остановился и поразмыслил: за ним охотятся какие-то люди, одного он убил, но были и другие – те, кому тот собирался звонить. Хорошо бы затаиться на пару дней, но как? Подыскать работу?

Он исследовал здание, у которого стоял, – там внутри был отдаленный Образ, как будто обещавший работу. Требовались текстильщики, – а ведь Шварц раньше был портным.

Шварц вошел. Никто внутри не желал обращать на него внимания. Он тронул кого-то за плечо.

– Скажите, пожалуйста, где мне узнать насчет работы?

– Вот в эту дверь!

Образ был раздраженный и подозрительный. За дверью сидел тощий, остролицый служащий, который засыпал Шварца множеством вопросов. Ответы он вводил в классификационную машину, нажимая на клавиши. Шварц мямлил, говоря и ложь и правду с одинаковой неуверенностью. Кадровик, впрочем, был к этому вполне безразличен. Вопросы быстро следовали один за другим:

– Возраст? Пятьдесят два? Хм-м. Состояние здоровья? Женаты? Чем занимались раньше? Работали с тканями? Какого типа? Термопласты, эластомеры? То есть как – всех типов? Последнее место работы? Имя руководителя по буквам… Вы ведь не живете постоянно в Чике? Где ваши документы? Нужно брать с собой, если хотите устроиться… Ваш регистрационный номер?

Шварц понял, что пора уходить. Он не предвидел всего этого. Да и Образ его собеседника изменился. Его что-то насторожило, и он опасался. Поверхностный слой приветливости и дружелюбия был таким тонким и так плохо прикрывал злобу, что становилось просто страшно.

– Мне кажется, я вам не подойду, – нервно сказал Шварц.

– Нет-нет, вернитесь непременно. У нас кое-что для вас есть. Сейчас посмотрю в картотеке. – Он улыбался, но Образ сделался еще яснее и еще враждебнее.

И он нажимал кнопку у себя на столе. Шварц в панике ринулся к двери.

– Держи его! – тут же закричал кадровик, выскакивая из-за стола.

Шварц всей силой сознания хлестнул по его Образу и услышал позади стон. Он оглянулся через плечо – кадровик сидел на полу с искаженным лицом, сжав руками голову. Над нам склонился другой человек, который тут же выпрямился и бросился к Шварцу. Тот не стал дожидаться и выбежал на улицу, полностью сознавая теперь, что на него, должно быть, объявлен розыск и его приметы обнародованы. Кадровик, по крайней мере, его узнал.

Шварц стал вслепую петлять по улицам. На него обращали внимание, тем более что на улицах становилось людно. Везде он читал подозрение – он был подозрителен, потому что бежал и одежда на нем была мятая и не по размеру.

Обуреваемый смятением и страхом, Шварц не сумел различить во множестве Образов истинных врагов, в ком было не только подозрение, но и уверенность. Удар нейрокнута был для него полнейшей неожиданностью.

Страшная боль обрушилась на него со свистом и придавила, как обвал. Несколько секунд Шварц скользил по склону, все глубже погружаясь в боль, а потом провалился в черноту.

Глава тринадцатая
Вашеннская паутина

В Вашеннской Коллегии Блюстителей все чинно и благопристойно. На всем лежит отпечаток суровости, и есть что-то невыразимо мрачное в тесных стайках новичков, гуляющих вечером под деревьями внутреннего двора, куда нет доступа никому, кроме блюстителей. Порой через лужайку проходит один из старших а зеленом платье, благосклонно принимая приветствия младших собратьев.

А время от времени там появляется и сам верховный министр. Только не в таком виде, как сейчас – запыхавшийся, чуть ли не в поту, не замечающий ни вскинутых в приветствии рук, ни осторожных взглядов вдогонку, ни недоуменно поднятых бровей.

Он влетел в Законодательный Зал через служебный вход и помчался по гремящему под ногами спуску вниз, Дверь, в которую он барабанил, открылась нажатием ноги изнутри, и верховный министр вошел.

Его секретарь едва удостоил министра взглядом. Балкис сидел за своим простым маленьким столом, сгорбившись над портативным полевым телевизором, порой бросая взгляд на кипу бумаг перед собой.

Верховный министр резко постучал по столу.

– В чем дело? Что происходит?

Секретарь холодно взглянул на него и отставил телевизор в сторону.

– Приветствую Вас, Ваше Превосходительство.

– Нечего меня приветствовать! Я хочу знать, что происходит.

– Если быть кратким, то наш подопечный бежал.

– Тот, кого синапсировал Шект? Чужак? Шпион? Который жил на ферме под Чикой?

Неизвестно, сколько бы еще обозначений для этого лица нашел премьер-министр, если бы секретарь не прервал его равнодушным: «он самый».

– Почему меня не информировали? Почему меня никогда не информируют?

– Требовалось действовать немедленно, вы же были заняты.

– Вы всегда очень внимательны к тому, занят, я или нет, когда хотите обойтись без меня. Но я больше этого не потерплю. Я не позволю, чтобы от меня отмахивались и оттирали меня в сторону. Я…

– Мы теряем время, – спокойно ответил секретарь, и премьер-министр тоже понизил голос, кашлянул, помялся и примирительно спросил:

– Есть подробности, Балкис?

– Почти никаких, Терпеливо выждав два месяца и ничем не выказывая своих намерений, Шварц вдруг ушел. За ним следили, но потеряли его.

– Каким образом?

– Не могу сказать в точности, могу лишь изложить факты. Наш агент, Наттер, прошлой ночью трижды не вышел на связь в установленные часы. Его сменщики отправились искать по дороге в Чику и на рассвете нашли. Он лежал в придорожном кювете – мертвый.

– Его убил чужак? – побледнел верховный министр.

– Предполагаем, что да, хотя с уверенностью сказать нельзя. Видимых следов насилия нет, только на лице застыло выражение страдания. Разумеется, будет вскрытие. Возможно, он умер от удара в самый неподходящий момент.

– Это было бы невероятным совпадением.

– Я того же мнения, – прозвучал ответ, – но если его убил Шварц, тогда последующие события представляются загадочными. Если помните, Ваше Превосходительство, мы предвидели, что Шварц отправится в Чику на свидание с Шектом, а Наттера нашли на дороге между фермой Марена и Чикой. Поэтому в городе три часа назад объявили тревогу, и он был схвачен.

– Кто, Шварц?

– Разумеется.

– Что ж вы сразу не сказали?

– Ваше Превосходительство, есть дела поважнее, – пожал плечами Балкис. – Итак, Шварц в наших руках. Его взяли с легкостью, и это как-то не совмещается со смертью Наттера. Как может один и тот же человек быть настолько умен, чтобы обнаружить и убить Наттера – способнейшего агента – и настолько глуп, чтобы войти в то же утро в Чику и открыто явиться на фабрику в поисках работы?

– А он это сделал?

– Да. Здесь напрашиваются два варианта; или он уже передал свою информацию Шекту с Арварданом и позволил схватить себя, чтобы отвлечь наше внимание, или есть еще и другие агенты, кроме него, которых мы пока не обнаружили и которых он прикрывает. В любом случае нам надо быть начеку.

– Не знаю, – сказал верховный министр, и его красивое лицо собралось в унылые складки. – Это для меня слишком тонко.

Балкис улыбнулся, не слишком скрывая свое презрение, и объявил:

– Через четыре часа у вас встреча с профессором Белом Арварданом, Ваше Превосходительство.

– Встреча? Зачем? Что я ему скажу? Я не хочу его видеть.

– Успокойтесь, Ваше Превосходительство. Вы непременно должны с ним встретиться. Мне представляется очевидным, что, коль скоро срок его фиктивной экспедиции приближается, он должен разыгрывать свою роль и дальше, обратившись в Вам за допуском в Запретные Зоны. Энниус предупредил нас об этом, а Энниус должен быть посвящен во все детали комедии. Надеюсь, Вы сумеете стать Арвардану достойным партнером на подмостках?

– Постараюсь, – понурил голову верховный министр.

Бел Арвардан явился на прием заблаговременно и успел все рассмотреть. Для человека, знакомого с архитектурными шедеврами всей Галактики, Коллегия Блюстителей была всего лишь архаической гранитной коробкой со стальными вкраплениями, археолог же мог счесть ее мрачную, почти дикарскую простоту отражением мрачного, почти дикарского образа жизни. Самая примитивность строения символизировала обращенность к далекому прошлому.

Арвардан думал о своем. Двухмесячная экскурсия по западным континентам Земли получилась не такой забавной, как он предполагал. Тот первый день все испортил. Арвардан вновь и вновь вспоминал его.

Он злился на себя за эти воспоминания. Она была грубой, вопиюще неблагодарной, настоящая землянка. Откуда же в нем это чувство вины? И все же…

Ее можно было бы оправдать шоком, который она испытала, узнав, что Арвардан – чужак, такой же, как оскорбивший ее офицер, поплатившийся за грубость и наглость сломанной рукой. Откуда ему знать, в конце концов, что ей пришлось вытерпеть от чужаков в прошлом? И вдруг, без всякой подготовки, узнать, что и Арвардан тоже чужак… Как обухом по лбу.

Будь он терпеливее… Зачем он так грубо оборвал ее? Он даже имени ее не помнит. Пола! А дальше? Странно! Обычно он не жаловался на память. Или он подсознательно пытается забыть ее?

Что ж, это имело смысл. Забыть! Было бы что помнить, подумаешь. Землянка. Обыкновенная землянка. Между прочим, она медсестра. Можно попробовать отыскать больницу, где она работает. Ночью он не очень-то разобрался, куда ее провожал, но это где-то недалеко от кафе-авто мата.

Арвардан со злостью загнал подальше эту крамольную мысль. Он что, с ума сошел? Чего он этим добьемся? Она же землянка. Красивая, милая, очаровательная…

Землянка!!!

В дверь входил верховный министр, и Арвардан порадовался, что можно отдохнуть от воспоминаний. Но в глубине души он знал – они все равно вернутся. Они всегда возвращались.

Верховный министр переоделся и весь сиял чистотой и свежестью. На челе его не отражалось ни суеты, ни сомнений, и разве пришло бы кому-нибудь в голову, что это чело может вспотеть?

Дружеская беседа началась. Арвардан старательно передал наилучшие пожелания высоких лиц Империи народу Земли. Верховный министр не менее тщательно выразил благодарность, которую долженствовала испытывать вся Земля к щедрому и просвещенному правительству Империи.

Арвардан остановился на значении археологии для имперской философии, на ее вкладе в великую концепцию о братстве людей всех миров Галактики. Верховный министр вежливо заметил, что Земля давно согласна с этой концепцией и надеется, что вскоре настанет время, когда Галактика претворит ее в жизнь.

Арвардан слегка улыбнулся на это.

– Ради этого я и посетил Вас, Ваше Превосходительство. Все различие между Землей и соседними с ней доминионами Империи состоит, возможно, в разном образе мышления. Возможно, удастся избавиться от многих разногласий, если будет доказано, что земляне, как раса, ничем не отличаются от прочих галактиан.

– Как же вы намерены это доказать, доктор?

– В двух словах не объяснишь. В археологии, как, возможно, известно Вашему Превосходительству, существуют два основных течения, обычно называемых теорией Мергера и радиальной теорией.

– Я имею представление об этих теориях, хотя и дилетантское.

– Очень хорошо. Итак, теория Мергера говорит, что разные виды человечества, развившись независимо друг от друга, перемешались между собой в раннюю, почти не оставившую документов эпоху первобытных космических путешествий. Иначе невозможно объяснить тот факт, что современные люди так схожи между собой.

– Да, – сухо ответил верховный министр, – и приходится также предположить, что сотни или тысячи независимо развившихся гуманоидных видов настолько хорошо совмещались в химическом и биологическом плане, что смогли перемешаться в единое целое.

– Совершенно верно, – с удовлетворением сказал Арвардан. – Вы сразу подметили слабое место этой теории. Однако большинство археологов игнорирует этот момент и твердо придерживается теории Мергера, из которой вытекает также, что в изолированных областях Галактики могут существовать подвиды человечества, которые не влились в общую расу, оставшись обособленными.

– Например, Земля.

– Да, Землю всегда приводят в пример. С другой стороны, радиальная теория…

– Считает нас всех потомками однопланетной группы гуманоидов.

– Совершенно верно.

– Мой народ, опираясь на свидетельства своей истории и на наше священное писание, запретное для иномирцев, верит в то, что родиной человечества была Земля.

– Я тоже в это верю и прошу вашей помощи, чтобы доказать это всей Галактике.

– Вы оптимист. Что же для этого требуется?

– Я убежден, Ваше Превосходительство, что там, где теперь, к несчастью, зона радиоактивного заражения, осталось большое количество первобытных артефактов и архитектурных памятников. Возраст находок можно будет точно определить по степени радиоактивного распада и сравнить…

Верховный министр уже качал головой.

– Об этом не может бить и речи.

– Но почему? – в полнейшем недоумении нахмурился Арвардан.

– Прежде всего, – начал мягко урезонивать верховный министр, – чего вы этим добьетесь? Ну, докажете сбою гипотезу к вящей радости многочисленных миров Галактики. Но что из того, если вы все миллион лет назад были землянами? В конце концов, биллион лет назад мы все были обезьянами, однако современных обезьян своей родней не признаем.

– Ваше Превосходительство, это не слишком удачное сравнение.

– Отчего же, доктор. Разве не напрашивается вывод, что земляне в своей долгой изоляции очень изменились по сравнению со своими кузенами-эмигрантами, особенно под действием радиации, и теперь представляют собой особую расу?

Арвардан прикусил губу:

– Хороший аргумент в пользу ваших врагов.

– Потому что я заранее представляю себе, что скажут наши враги. Вы ничего не достигнете, доктор, разве что вызовете новую вспышку ненависти к Земле.

– Но ведь есть еще интересы чистой науки, человеческого знания…

– Мне искренне жаль, что я вынужден стать на пути у науки. Сейчас я говорю с вами, доктор, как образованный человек с образованным человеком. Я лично с радостью помог бы вам, но мой народ упрям и закоснел в предрассудках – он ведь веками варится в собственном соку из-за огорчительного отношения к нам Галактики. Существуют разные табу, разные незыблемые Наказы, и даже я не могу себе позволить нарушить их.

– И радиоактивные зоны…

– Одно из наиболее строгих табу. Если бы я дал вам разрешение, чего желал бы всей душой, это вызвало бы массовые бунты и беспорядки. В итоге не только ваша жизнь и жизнь членов вашей экспедиции оказалась бы под угрозой, но и Земля навлекла бы на себя карательные акции Империи. Я оказался бы недостоин своего поста и доверия своего народа, если бы допустил подобное.

– Но я готов принять все разумные меры предосторожности. Если пожелаете послать со мной наблюдателей… и я, разумеется, проконсультируюсь с вами, прежде чем публиковать результаты своих изысканий.

– Вы меня искушаете, доктор. Это интересное предложение, Но вы переоцениваете мои возможности, даже если оставить в стороне реакцию народных масс. Я не обладаю абсолютной властью. Фактически моя власть строго ограничена – все вопросы представляются на рассмотрение Общества Блюстителей, и только потом принимается окончательное решение.

– Очень жаль. Прокуратор предупреждал, что меня ждут препятствия, но я надеялся… Когда же вы намерены представить мой вопрос законодательной власти, Ваше Превосходительство?

– Президиум Общества Блюстителей собирается через три дня. Менять повестку дня не в моей власти, так что может пройти еще несколько дней, прежде чем ваше дело будет рассмотрено. Скажем, через неделю.

– Ну что ж… – рассеянно кивнул Арвардан. – Кстати, Ваше Превосходительство…

– Да?

– У Вас на планете есть один ученый, с которым я бы хотел встретиться. Доктор Шект из Чики. Я в Чике уже был, но уехал оттуда, ничего не успев, и хотел бы исправить свою оплошность. Поскольку доктор, конечно, человек занятой, не могли бы Вы дать мне рекомендательное письмо к нему?

Верховный министр будто остолбенел и несколько мгновений ничего не отвечал Арвардану.

– Могу ли я узнать, по какому поводу вы хотите с ним встретиться?

– Разумеется, Я читал, что он изобрел один прибор, синапсатор. Изобретение касается нейрохимии мозга и очень бы пригодилось для другого моего проекта. Я занимаюсь классификацией человечества, разбивая людей на группы согласно энцефалографическим данным, или мозговым токам.

– Гм… Я тоже слышал об этом приборе. Кажется, он не оправдал ожиданий.

– Возможно, но Шект, как эксперт в своей области, может быть мне очень полезен.

– Да-да. Вам немедленно подготовят рекомендательное письмо. Разумеется, не следует упоминать при нем о ваших намерениях относительно Запретных зон.

– Разумеется, Ваше Превосходительство, – Арвардан встал. – Благодарю Вас за Вашу любезность и внимательное отношение. Могу лишь надеяться, что Общество Блюстителей отнесется к моему проекту благосклонно.

Сразу после ухода Арвардана вошел секретарь, растянув губы в своей холодной свирепой улыбке.

– Прекрасно. Вы очень хорошо провели разговор, Ваше Превосходительство.

– С чего он вдруг заговорил о Шекте? – мрачно спросил министр.

– Вы удивлены? Напрасно. Все идет как надо. Вы заметали – никаких бурных протестов, когда вы наложили вето на его проект? Разве так должен был вести себя истинный ученый, которому без видимой причины отказывают в том, к чему он стремится? Скорее это поведение актера, который рад поскорей отыграть свою роль. И опять – какое странное совпадение! Шварц совершает побег и направляется в Чику. А на следующий же день является Арвардан и, закинув сначала для виду удочку насчет экспедиции, мимоходом упоминает о Шекте.

– Но зачем, Балкис? По-моему, это неразумно.

– Вы слишком прямолинейны. Поставьте-ка себя на его место. Он ведь думает, что мы ни о чем не подозреваем, а смелость города берет. Он собирается к Шекту. Отлично! Почему бы не сказать об этом прямо? Он даже берет у вас рекомендательное письмо. Чем лучше доказать честность и невинность своих намерений? И тут выясняется еще кое-что. Возможно, Шварц обнаружил, что за ним следят. Возможно, он убил Наттера. Но он не успел предупредить остальных! Иначе вся комедия была бы разыграно по-другому. – Секретарь, прикрыв глаза, продолжал плести свою паутину. – Нельзя предугадать, сколько времени пройдет, пока отсутствие Шварца не покажется им подозрительным, но мы можем смело позволить Арвардану увидеться с Шектом. Возьмем их вместе, тогда им труднее будет отрицать очевидное.

– А сколько времени есть у нас? – спросил верховный министр.

– У нас гибкий график, а с тех пор, как мы раскрыли измену Шекта, там работают в три смены, и все идет хорошо. Ждем только, когда будут рассчитаны орбиты, – нас задерживает несовершенство наших компьютеров. Однако теперь это уже вопрос нескольких дней.

– Дней! – В голосе верховного министра звучало торжество, смешанное с ужасом.

– Дней! – повторил секретарь. – Но помните – достаточно одной бомбы за две секунды до начала операции, чтобы нас остановить. И остается период от одного до шести месяцев, когда могут быть предприняты репрессии. Так что полной безопасности у нас нет.

Несколько дней! А потом разразится самая невероятная наступательная война в истории Галактики, когда Земля атакует всю Империю.

У верховного министра слегка дрожали руки.

Арвардан снова сидел в стратоплане, обуреваемый мятежными мыслями. Ясное делo, нечего было и ожидать, что верховный министр со своими психопатами-подданными даст ему официальный доступ в радиоактивные зоны. Арвардан был готов к отказу и даже не очень сожалел о нем. Если бы его больше волновало разрешение верховного министра, он бы боролся упорнее.

Нет – и не надо. Он войдет туда без разрешения, прости его, Господи! Вооружит свой корабль и будет драться, если понадобится. Ему даже хотелось подраться.

Проклятые идиоты!

Кем они, собственно, себя возомнили?

Да-да, конечно, Они считают себя первыми людьми, жителями той самой планеты…

Хуже всего – Арвардан знал, что они правы.

Стратоплан поднимался в воздух, и Арвардана прижало к мягкой спинке кресла. Через чес он увидит Чику.

Не то чтобы он так жаждал ее увидеть, но синапсатор может оказаться очень ценным изобретением. Раз уж он оказался на Земле, надо извлечь из этого хоть какую-то пользу. Больше он сюда не вернется.

Что за дыра! Энниус был прав.

Но вот доктор Шект… Арвардан нащупал рекомендательное письмо – солидная бумага, ничего не скажешь.

И вдруг он выпрямился, точнее, попытался выпрямиться. Не пускала инерция, прижимавшая его к креслу, – машина продолжала стремиться вверх, и синеву неба сменял густой пурпур.

Арвардан вспомнил, как звали девушку. Пола Шект.

Как же он мог забыть? Арвардан сердился так, как будто его надули. Память сыграла с ним шутку, упрятав подальше фамилию девушки, а теперь уже поздно.

Но в глубине души он был рад.

Глава четырнадцатая
Вторая встреча

За два месяца, прошедшие с того дня, как шектовский синапсатор испробовали на Джозефе Шварце, физик сильно изменился. Не внешне – разве что еще чуть-чуть ссутулился и похудел. Изменилось его поведение – он стал отрешенным и боязливым, замкнулся в себе, избегал даже своих коллег и так неохотно выходил из этого состояния, что и слепой бы заметил. Только Поле изливал он душу, может быть, потому, что и она стала какой-то замкнутой в эти последние месяцы.

– Они за мной следят, – говорил он. – Я чувствую. Знаешь, что это за чувство? В институте недавно провели перестановку штатов и убрали как раз тех, кого я любил и кому доверял. Я ни минуты не бываю один – всегда кто-то рядом. Даже отчеты мне не дают писать.

Пола то сочувствовала ему, то смеялась над ним, повторяя:

– Да что у них есть против тебя? Пусть даже ты произвел эксперимент над Шварцем. Подумаешь, какое преступление. Тебя вызвали бы на ковер, вот и все.

Но Шект, похудевший, желтый, настаивал:

– Они не позволят мне жить. Мои Шестьдесят приближаются, и мне не позволят жить.

– После всего, что ты сделал? Чепуха!

– Я слишком много знаю, Пола, а они не верят мне.

– Что ты можешь знать?

В ту ночь он слишком устал, он жаждал снять с себя это бремя – и рассказал ей все. Сначала Пола не поверила, потом застыла на стуле, оцепенев от ужаса.

Назавтра она позвонила по общественному коммутатору с другого конца города в Дом правительства и, говоря через платок, спросила доктора Арвардана. Его не было в городе. Предполагали, что он в Бонэре, в шести тысячах миль от Чики. Впрочем, он не так уж строго придерживается своего маршрута. Да, его ожидают в Чике, но когда – точно неизвестно. Может быть, она оставит свои координаты? Они попробуют выяснить.

Пола отключилась и прижалась щекой к стеклянному колпаку, испытывая благодарность за то, что он холодный. В глазах стояли невыплаканные слезы разочарования.

Дура. Вот дура!

Он ей помог, а она наговорила ему горьких слов и прогнала его. Он навлек на себя нейрокнут – хорошо, что не хуже, защищая достоинство несчастной земляночки перед чужаком, и вот как она ему отплатила. Сто кредиток, которые она тогда отослала в Дом правительства, вернулись к ней без комментариев. У Полы был порыв найти его и извиниться, но она побоялась. Дом правительства существовал только для чужаков, как же она может явиться туда? Она и видела-то этот дом только издали.

Но теперь она бы пошла хоть во дворец самого прокуратора.

Только один Арвардан может помочь им. Чужак, умеющий говорить с землянами, как с равными. Она даже не догадывалась, что он чужак, пока он сам не сказал. Он такой внушительный и так уверен в себе. Он наверняка подскажет, что надо делать.

Должен же хоть кто-то знать выход из этой ситуации, иначе вся Галактика погибнет.

Конечно, многие чужаки это заслужили, но ведь, не все же? Как же женщины, дети, больные, старики? Как же добрые, хорошие люди? Такие, как Арвардан? Те, кто никогда и не слыхивал о Земле? Они ведь тоже люди. Такая страшная месть потопит какую угодно правоту (хотя дело Земли и правое) в море крови и гниющей плоти.

И вдруг, откуда ни возьмись, позвонил сам Арвардан.

– Не могу я ему это сказать, – сокрушался доктор Шект.

– Ты должен, – свирепо сказала Пола.

– Здесь? Это погубит нас обоих.

– Тогда где-нибудь еще. Предоставь это мне.

Ее сердце пело, как безумное, несомненно оттого, что представилась возможность спасти несметные мириады человеческих жизней. Она вспомнила широкую белозубую улыбку Арвардана. Вспомнила, как он заставил полковника императорской армии склонить голову и принести извинения ей, землянке, а она была вольна простить или не простить его!

Бел Арвардан может все!

Арвардан всего этого знать, конечно, не мог. В поведении Шекта он усмотрел лишь необъяснимую резкость и грубость, с которой сталкивался повсюду на Земле.

В приемной внезапно обезлюдевшего учреждения он чувствовал себя нежеланным гостем, это раздражало.

Он старательно подбирал слова:

– Я не стал бы беспокоить вас своим визитом, доктор, если бы не профессиональный интерес к вашему синапсатору. Мне говорили, что вы, не в пример многим землянам, не питаете вражды к иномирцам.

Должно быть, он неудачно выразился – доктор Шект так и подскочил.

– Кто бы вам это ни говорил, он ошибается, приписывая мне какую-то особенную любовь к инопланетянам. Я ко всем отношусь одинаково. Я землянин…

Арвардан сжал губы и стал смотреть в сторону.

– Поймите, доктор Арвардан, – торопливо зашептал физик, – я сожалею, если показался вам грубым, но я действительно не могу…

– Я все понимаю, – холодно ответил археолог, хотя не понимал ровным счетом ничего. – Всего хорошего, доктор.

– У меня столько работы… – слабо улыбнулся Шект.

– Я тоже очень занят, доктор Шект.

Арвардан пошел к выходу, злясь на все племя землян и невольно вспоминая эпитеты, принятые в его родном мире. И пословицы: «Вежливость на Земле – все равно что сушь в океане», «Землянин все тебе отдаст, что ему самому не нужно».

Он уже протянул руку к фотоэлементу, открывавшему входную дверь, как сзади послышались торопливые шаги, ему предостерегающе прошипели что-то на ухо и сунули в руку клочок бумаги. Когда Арвардан обернулся, никого уже не было, лишь мелькнуло вдали что-то красное.

Он сел в свою взятую напрокат машину и лишь тогда развернул бумажку. На ней было нацарапано: «В восемь вечера спросите, как проехать к Игорному дому. Убедитесь, что за вами не следят».

Арвардан свирепо нахмурился и перечел записку раз пять подряд, а потом стал рассматривать ее, точно ожидая, что на ней проявятся невидимые чернила. Он невольно оглянулся назад. Улица была пуста. Арвардан хотел выкинуть записку в окно, но передумал и сунул ее в жилетный карман.

Одно несомненно: если бы вечер у Арвардана был бы хоть чем-то занят, тут бы делу и конец, как, скорее всего, и нескольким триллионам людей. Но, как выяснилось, делать Арвардану было нечего. Кроме того, его очень интересовало, кто же прислал ему записку. Неужели?..

В восемь часов вечера он влился в медленный поток машин, едущий по серпантину в одном направлении. Прохожий, у которого он спросил дорогу, подозрительно уставился на него (видно, никто из землян не свободен от этого всеобъемлющего чувства) и коротко сказал:

– В ту же сторону, куда и все машины.

Видимо, все машины и вправду ехали к Игорному дому – вскоре Арвардан увидел, как они одна за другой исчезают в зияющей пасти подземной стоянки. Выбившись из очереди, он объехал здание и стал ждать, сам не зная чего.

По пандусу для пешеходов сошла стройная тень и прилипла к окну его машины. Арвардан присмотрелся и вздрогнул, но тень уже открыла дверцу и забралась в машину.

– Простите, но… – сказал Арвардан.

– Шш! – сказала тень, низко пригнувшись на сиденье. – За вами никто не следил?

– А должны были?

– Бросьте шутить. Поезжайте вперед. Я скажу, когда повернуть. Силы небесные, чего же вы ждете?

Он узнал голос. Капюшон соскользнул на плечи, открыв легкие каштановые волосы. На него смотрели темные глаза.

– Не надо медлить, – мягко сказала она.

Арвардан тронулся с места, и все пятнадцать минут они ехали молча, если не считать сдавленных коротких указаний девушки.

Арвардан то и дело косился на нее, с удовольствием отмечая, что она еще красивее, чем ему запомнилось. Как ни странно, сейчас его ничто не возмущало.

Они остановились на углу пустынной улицы, застроенной особняками. Выждав из предосторожности некоторое время, девушка снова указала Арвардану, куда ехать, и они медленно проползли по аллее к пологому спуску в гараж.

За ними закрылась дверь – свет горел только в машине.

– Доктор Арвардан, – серьезно произнесла Пола, – я сожалею, что мне пришлось проделать все эта ради того, чтобы встретиться с вами наедине. Я знаю, что в вашем мнении мне уже нечего терять…

– Вы напрасно так думаете, – неловко сказал Арвардан.

– Я не могу думать иначе. Хочу, чтобы вы поверили – я полностью сознаю, какой мелкой и злой была в ту ночь. У меня нет даже слов, чтобы извиниться…

– Пожалуйста, не надо, – сказал он, глядя в сторону. – Мне тоже следовало быть дипломатичнее.

– Что ж… – Пола помолчала, пытаясь хоть немного овладеть собой. – Но я вас не для того сюда привезла. Вы единственный известный мне иномирец, который может быть добрым и благородным. Мне нужна ваша помощь.

Арвардана пронзило холодом. Значит, все дело в этом? Свое чувство он выразил холодным:

– Вот как?

– Нет, – крикнула она. – Дело не во мне, доктор Арвардан. Помощь нужна Галактике. Мне ничего не надо, ничего!

– Но в чем же дело?

– Сначала… кажется, за нами никого не было, но если услышите какой-нибудь шум, то, пожалуйста, – она опустила глаза, – пожалуйста, обнимите меня… и… ну, вы знаете.

– Полагаю, что сумею сымпровизировать, – сухо кивнул Арвардан. – А нам обязательно ждать, когда будет шум?

– Пожалуйста, не шутите так, – покраснела Пола, – и поймите меня правильно. Это единственный способ избежать подозрений. Убедительнее всего.

– Неужели все так серьезно? – мягко спросил Арвардан, с любопытством глядя на девушку, Она казалась такой юной и нежной – даже нечестно. Арвардан никогда в жизни не совершал необдуманных поступков и гордился этим. Он умел сильно чувствовать, но всегда боролся с собой и побеждал. А теперь только потому, что девушка казалась такой слабенькой, он чувствовал безрассудную потребность защищать ее.

– Очень серьезно, – сказала она. – Сейчас я вам что-то скажу и знаю, что вы мне сначала не поверите. Но хочу, чтобы вы постарались поверить. Хочу, чтобы вы настроились на то, что я говорю искренне. А больше всего хочу, чтобы вы, узнав все, объединились с нами и помогли. Вы постараетесь? Даю вам пятнадцать минут, и, если к концу этого срока вы сочтете, что мне нельзя доверять и не надо иметь со мной дела, я уйду, и на этом все кончится.

– Пятнадцать минут? – Он невольно скривил губы в улыбке, снял ручные часы и положил их перед собой. – Хорошо.

Она стиснула руки на коленях и устремила взгляд за ветровое стекло, где ничего не было, кроме голой стены гаража.

Арвардан задумчиво смотрел на нее; плавная, мягкая линия подбородка отвергала твердость, которую Пола пыталась ему придать; прямой, тонко очерченный нос, яркий цвет лица, характерный для Земли.

Она взглянула на Арвардана краем глаза и тут же отвела взгляд.

– В чем дело? – спросил он.

Она прикусила губу.

– Так, смотрю на вас.

– Я заметил. У меня что, нос испачкан?

– Нет, – Она едва заметно улыбнулась, впервые с тех пор как села в машину. Его внимание почему-то притягивали разные мелочи. Например, как разлетаются ее волосы, когда она качает головой. – Просто меня уже давно, с той ночи, занимает вопрос, почему вы не носите свинцовый костюм, как все чужаки. Потому-то я вас и не раскусила. Чужаки обычно похожи на мешки с картошкой.

– А я нет?

– О нет, – с внезапным пылом ответила она, – вы похожи на древнюю мраморную статую, только вы живой и теплый. Извините, я забылась.

– Думаете, я считаю вас землянкой, которая не знает своего места? Не надо так думать обо мне, иначе мы никогда не станем друзьями. Я не верю в эти басни о радиации. Я замерил радиоактивность в атмосфере Земли и производил опыты на животных. Полностью убежден, что в нормальных условиях радиация для меня безвредна. Я пробыл здесь два месяца и пока здоров. Волосы не выпадают, – он подергал их, – шишек на животе нет. Думаю, что и бесплодие мне не грозит, хотя тут я, должен сознаться, кое-какие меры предпринимаю. Просто моих свинцовых трусов никому не видно.

Он говорил серьезно, и Пола снова улыбнулась.

– По-моему, вы немножко сумасшедший.

– Правда? Вы удивитесь, когда узнаете, сколько мудрых именитых археологов разделяет ваше мнение, Только они выражают его более пространно.

– Так вы будете меня слушать? Пятнадцать минут на исходе.

– А вы как думаете?

– Мне кажется, будете. Иначе вы бы тут не сидели – после всего, что я натворила.

– Вы действительно думаете, что мне стоит больших усилий сидеть рядом с вами? Тогда вы ошибаетесь. Знаете, Пола, я никогда не видел – убежден, что не видел, – такой красивой девушки, как вы.

Она быстро, испуганно взглянула на него.

– Пожалуйста, не надо. Я этого вовсе не хотела. Вы мне не верите?

– Верю, Пола. Расскажите мне то, что собирались, Я поверю всему и помогу вам.

Арвардан искренне был убежден в том, что говорил. В этот миг он бы с радостью взялся даже за то, чтобы свергнуть с престола императора. Он никогда еще не любил… но тут Арвардан попридержал себя. Раньше он не произносил этого слова.

Любовь? К землянке?

– Вы говорили с моим отцом, доктор Арвардан?

– Доктор Шект – ваш отец? Пожалуйста, зовите меня Бел, а я вас – Пола.

– Если вы так хотите, я постараюсь. Вы, наверное, очень сердитесь на него.

– Он был не очень-то вежлив.

– Это вполне объяснимо. За ним следят. Мы с ним так и договорились: он отделается от вас, а я встречусь с вами здесь. У нас дома. Знаете, – таинственно зашептала она, – на Земле готовится восстание.

Арвардан не мог удержаться.

– Неужели вся Земля восстанет? – спросил он, широко раскрыв глаза.

Пола тут же разъярилась.

– Не смейтесь надо мной. Вы сказали, что будете слушать и верить моим словам. Земля готовится к восстанию, и это серьезно, потому что Земля может уничтожить всю Империю.

– Земля?! – Арвардан с трудом подавил смех. – Пола, у вас были хорошие отметки по галактографии?

– Не хуже, чем у других, учитель, но при чем тут галактография?

– А вот при чем. Объем Галактики – несколько миллионов кубических светолет. В ней находится двести миллионов обитаемых планет, а ее население – примерно пятьсот квадриллионов. Верно?

– Думаю, что да, раз вы так говорите.

– Уж поверьте мне, это так. А Земля – всего лишь планета с двадцатимиллионным населением, не обладающая больше никакими ресурсами. Значит, на каждого землянина приходится двадцать пять биллионов жителей Галактики. Что же может Земля сделать с противником, который превосходит ее в двадцать пять биллионов раз?

Если уверенность Полы и поколебалась, то ненадолго.

– Бел, – твердо сказала она, – я не могу вам на это ответить, но мой отец сможет. Он не сказал мне самого главного, потому что опасается за мою жизнь, но теперь наверняка скажет, если вы пойдете со мной. Отец говорил, что Земля знает, как уничтожить все живое за пределами планеты, и он не может ошибаться. Он всегда бывает прав. – Ее щеки запальчиво порозовели, и Арвардан сгорал от желания прикоснуться к ним. Неужели раньше прикосновение к Поле внушало ему ужас? Как он мог? – Уже есть десять часов? – спросила Пола.

– Да.

– Тогда он уже должен быть наверху, если только его не схватили. – Она невольно вздрогнула. – Мы можем пройти в дом прямо отсюда, и если вы согласны… – Она взялась за ручку дверцы, но вдруг замерла и быстро шепнула: – Кто-то идет… Скорее…

Больше ничего она сказать не успела. Арвардан, незамедлительно вспомнив ее указания, обхватил Полу руками, и вот она в его объятиях, теплая и мягкая. Ее губы трепетали на его губах, и в них заключалось целое море наслаждения. Первые десять секунд Арвардан еще косил глазами и прислушивался я ожидании проблеска света или звука шагов, но потом волнение захлестнуло его с головой. Перед глазами пылали звезды, биение собственного сердца оглушало.

Ее губы отдалились, но он вновь, не скрываясь, потянулся к ним… и нашел их. Объятие становилось все теснее, она таяла в его руках, и вот ее сердце забилось в лад с его сердцем.

Наконец они разомкнули руки, но не могли расстаться сразу и посидели еще немного, прижавшись щекой к щеке.

Арвардан никогда еще не любил, теперь это слово уже не пугало его.

Что из того, если она землянка, в Галактике равных ей дет.

– Наверное, кто-то просто проехал по улице, – в сладком забытьи пробормотал он.

– Да я ничего и не слышала.

Он отодвинул ее на расстояние вытянутой руки, но она не отвела глаз.

– Ах ты, чертенок. Ты это серьезно?

Она сверкнула глазами.

– Я хотела, чтобы ты меня поцеловал, и не жалею об этом.

– Ты думаешь, я жалею? Поцелуй меня еще, безо всякого предлога. Теперь я хочу этого.

Еще одно долгое-долгое мгновение – и она оторвалась от него, аккуратно поправляя волосы и ворот платья.

– Пойдем-ка лучше в дом. Выключи фары – у меня есть фонарик.

Он вышел вслед за ней из машины. Стало совсем темно, и фигура Полы едва маячила в кружочке света от фонарика-карандаша.

– Держись за мою руку. Тут ступеньки.

– Я люблю тебя, Пола, – прошептал он в ответ. Это получилось у него так естественно и так верно. И он повторил: – Я люблю тебя, Пола.

– Ты меня едва знаешь, – мягко ответила она.

– Нет. Я тебя знаю всю жизнь. Клянусь! Всю жизнь. Два месяца, Пола, я думал и мечтал только о тебе. Клянусь.

– Я землянка, господин.

– Тогда я тоже стану землянином. Испытай меня. Он удержал ее и осторожно направил ее руку с фонариком вверх, осветил лицо, пылающее к заплаканное.

– Почему ты плачешь?

– Потому что, когда отец тебе все расскажет, ты поймешь, что тебе нельзя любить землянку.

– И снова скажу: испытай меня.

Глава пятнадцатая
Рухнувшее превосходство

Арвардан и Шект встретились в задней комнате третьего этажа. Окна были тщательно поляризованы, так что стекла стали совершенно матовыми. Пола сидела внизу, пристально вглядываясь в темную пустую улицу.

Длинный сутулый Шект был уже не тот, с кем Арвардан разговаривал десять часов назад. Доктор оставался таким же изможденным и бесконечно усталым, но утром он был неуверен и робок, теперь же все его существо выражало отчаянную браваду.

– Доктор Арвардан, – твердо начал он, – я должен извиниться за свое утреннее поведение. Я надеялся, что вы поймете…

– Должен сознаться, что тогда ничего не понял, но теперь, кажется, понимаю.

Шект присел к столу и предложил Арвардану вина. Тот жестом отказался:

– С вашего позволения, я лучше попробую фрукты. А что это? Я таких, по-моему, никогда не видел.

– Это нечто вроде апельсина. Кажется, он нигде, кроме Земли, не растет. Его легко очистить.

Шект показал, и Арвардан, с любопытством понюхав плод, вонзил зубы в его винную мякоть.

– Превосходный вкус, доктор Шект! Земля не пробовала экспортировать их?

– Блюстители не желают торговать с чужаками, – мрачно сказал физик. – А наши соседи по Галактике не желают торговать с нами. Это только одна из многих наших проблем.

– До чего глупо, – в приступе раздражения сказал Арвардан, – Можно навсегда разочароваться в человеческом разуме, когда вдруг увидишь, что у людей в голове.

Шект пожал плечами с бесконечным терпением много пережившего человека.

– Боюсь, это лишь часть неразрешимой проблемы, имя которой – антитеррализм.

– Она почти не разрешима потому, что никто по-настоящему не хочет ее решать! Разве мало землян отвечает на антитеррализм ненавистью ко всем галактианам без разбору? Просто какая-то повальная болезнь – ненависть за ненависть. Разве ваш народ стремится к равенству и взаимной терпимости? Нет! Большинство землян хочет одного – в свою очередь одержать над нами верх.

– В ваших словах, наверное, много правды, – грустно ответил Шект, – не могу этого отрицать. Но это не вся правда. Дайте нам только шанс, и новое поколение землян вырастет, не зная, что такое изоляция, и всей душой веря в единство человечества. На Земле не раз бывали у власти ассимилянты, проповедующие терпимость и компромисс. Я принадлежу к ним – точнее, принадлежал. Теперь Землей правят изоляционисты – оголтелые фанатики, грезящие о прошлом и будущем величии. Вот от кого надо спасать Империю.

– Пола говорила о каком-то восстании, вы это имеете в виду? – нахмурился Арвардан.

– Доктор Арвардан, не слишком легко убедить человека в том, что на первый взгляд просто смешно: в том, что Земля может победить Галактику. Однако это правда. Я не обладаю физической храбростью и очень хочу жить – судите же сами, какой страшной должна быть опасность, чтобы толкнуть меня на измену, да еще когда я под надзором у местных властей.

– Ну что ж, если все так серьезно, скажу вам сразу; я сделаю все, что смогу, но лишь в своем качестве гражданина Галактики. Я не занимаю здесь официальной должности и не пользуюсь каким-то особым влиянием ни при императорском дворе, ни даже при дворе прокуратора. Я только тот, кем и кажусь – археолог, прибывший сюда с экспедицией в своих собственных интересах. Раз уж вы решились на измену, почему бы вам не встретиться с прокуратором? Вот кто вам нужен.

– Этого я как раз и не могу, доктор Арвардан. Этого мне блюстители никогда не позволят. Когда вы утром пришли ко мне, я подумал даже, не Энниус ли вас прислал. Мне казалось, он что-то подозревает.

– Может быть, не могу отвечать за него. И он не посылал меня, к сожалению. Если вы согласитесь довериться мне, обещаю все ему передать.

– Спасибо. Это все, чего я прошу. И еще вашего заступничества, чтобы оградить Землю от слишком суровых репрессий.

– Разумеется. – Арвардан чувствовал себя неловко. Он был убежден, что перед ним старый параноик – может, и безобидный, но совершенно тронутый. Однако выбора не было, придется остаться, выслушать его и попытаться вывести из буйного состояния. Ради Полы.

– Вы ведь слышали о синапсаторе, доктор Арвардан? Утром вы так сказали.

– Да. Я читал вашу статью в «Физическом обозрении». И говорил о вашем изобретении с прокуратором и с верховным министром.

– С верховным министром?!

– Ну конечно. От него я и получил рекомендательное письмо, которое вы… боюсь… отказались читать.

– Сожалею. Но лучше бы вы… Что вы, собственно, знаете о синапсаторе?

– Что изобретение, само по себе интересное, не оправдало ожиданий. Прибор предназначен для повышения восприятия, и опыты на крысах были довольно удачны, но для человека синапсатор не подходит.

– Да, из той статьи вы и не могли извлечь ничего другого, – опечалился Шект. – Свои неудачи я там расписал, а свой огромный успех намеренно скрыл.

– Это не очень вяжется с профессиональной этикой, доктор Шект.

– Признаю. Но мне пятьдесят шесть лет, и, если вы что-то знаете о порядках на Земле, мне недолго осталось жить.

– Шестьдесят. Да, я слышал… больше, чем хотелось бы. – Арвардан с унылым чувством припомнил свой полет на стратолайнере. – Но ведь для выдающихся ученых делают исключение, насколько я знаю.

– Конечно. Только это решает верховный министр и Совет Блюстителей, и их приговор обжаловать бесполезно, даже перед императором. Мне сказали, что моя жизнь зависит от соблюдения тайны вокруг синапсатора и от напряженной работы над его усовершенствованием, – Физик беспомощно развел руками. – Разве я знал тогда, на что способна моя машина, как ее можно использовать?

– И как же?

Арвардан достал из портсигара сигарету и предложил Шекту, но тот отказался.

– Сейчас объясню. Как только я довел синапсатор до той стадии, когда его стало можно применять на человеке, ко мне один за другим начали поступать для обработки некоторые наши биологи. Я знал их всех как сочувствующих вашим изоляционистам. Все они выжили, хотя потом у них проявились некоторые побочные эффекты. Одного из них прислали для повторной обработки. Я не смог его сласти. Но в предсмертном бреду он сказал…

Время близилось к полуночи. День был длинный и полный событий.

Арвардан начинал смотреть на вещи по-другому.

– Нельзя ли ближе к делу? – жестко спросил он.

– Еще немного терпения. Я должен объяснить все подробно, чтобы вы поверили мне. Вы, конечно, знаете, что на Земле мы живем в необычной среде обитания, радиоактивной среде.

– Да, мне это достаточно хорошо известно.

– И как влияет радиоактивность на Землю и ее экономику – тоже?

– Да.

– Тогда я не стану останавливаться на этом. Скажу только, что вероятность мутаций не Земле выше, чем где-либо в Галактике. Теория наших врагов о различии между землянами и другими людьми не совсем беспочвенна. Мутанты, конечно, малочисленны и в большинстве своем нежизнеспособны. Если земляне в чем-то действительно изменились, тек это относится только к нашей биохимии, дающей возможность выжить в окружающей среде. Например, у землям выше выносливость к радиации, у нас быстрее заживают ожоги…

– Доктор Шект, я все это знаю.

– А вы когда-нибудь задумывались над тем, что на Земле мутирует не только человек?

– Да нет, не задумывался, – помолчав, сказал Арвардан, – хотя это, конечно, неизбежно.

– Да. Мутации происходят. Наши домашние животные более разнообразны, чем в других обитаемых мирах. Апельсин, который вы ели, это мутация, и она существует только на Земле. Потому-то эти фрукты и не годятся на экспорт, помимо всего прочего. Чужаки к ним относятся так же подозрительно, как и к нам, а мы их ценим, как свое, особенное… Ну а то, что касается животных и растений, касается и микроорганизмов.

И вот тут-то Арвардану стало страшно.

– То есть бактерий? – спросил он.

– Я говорю о всех видах микроорганизмов. К ним относятся и простейшие, и бактерии, и самовоспроизводящиеся протеины, которые еще называют вирусами.

– К чему вы ведете, доктор?

– Думаю, вы и сами уже догадываетесь. Мой рассказ начал вас интересовать. Знаете, у вас верят, что земляне несут в себе смерть, что все, кто общается с землянами, умирают, что земляне приносят несчастье, что у них дурной глаз…

– Да, знаю. Это только суеверия.

– Не совсем, и в этом самое страшное. Во всех поверьях, даже самых невежественных, диких и извращенных, есть зерно истины. Видите ли, в организмах землян иногда встречаются микроскопические паразиты, которые больше нигде не известны, поэтому у иномирцев к ним нет сопротивляемости. А дальше начинается простая биология, доктор Арвардан. – Арвардан молчал. – Мы тоже, разумеется, иногда болеем, – продолжал Шект. – Из радиоактивных туманов выходят новые формы бактерий, и планету охватывает эпидемия, но землянам удается выстоять. Мы поколениями вырабатывали иммунитет против всех этих бактерий и вирусов – у иномирцев же не было такой возможности.

– Вы хотите сказать, – промолвил Арвардан, чувствуя внезапную слабость, – что я, контактируя с вами…

Он отодвинулся вместе со стулом. Ему вспомнились недавние поцелуи.

– Нет, конечно. Болезни не сидят в нас, мы их только переносим и то редко. Живи я в вашем мире, бактерий на мне было бы не больше, чем на вас. Я их не развожу. Даже теперь опасность для человека представляет всего лишь одна бактерия из квадриллиона, если не из квадриллиона квадриллионов. Вероятность того, что вы сейчас заразитесь, не больше той, что сейчас крышу пробьет метеорит и ударит вас по голове. Но если бактерии специально подобрать, выделить и сконцентрировать, тогда другое дело.

Помолчав на этот раз подольше, Арвардан спросил странно сдавленным голосом:

– И на Земле это делается?

Он забыл и думать о паранойе. Он начинал верить.

– Да. Сначала причины были самые невинные. Наших биологов, разумеется, интересуют особые формы земных микроорганизмов, и недавно им удалось выделить вирус простой лихорадки.

– Что это за болезнь?

– Это легкое местное заболевание. Она никогда нас не покидает. Большинство землян переносит ее в детстве, и симптомы не очень мучительны. Легкий жар, небольшая сыпь, воспаление суставов и губ да еще непрестанная жажда. Через четыре-шесть дней лихорадка проходит, и у человека вырабатывается иммунитет. Я ею болел, Пола тоже. Но встречается и более опасная форма того же заболевания, вызываемая предположительно несколько иным штаммом вируса, и она называется лучевой лихорадкой.

– Лучевая лихорадка?! Да, я слышал о ней.

– Правда? Ее называют лучевой из-за ошибочного мнения, будто ею заболевают те, кто входит в радиоактивную зону. И действительно, после посещения радиоактивной зоны часто начинается лучевая лихорадка, поскольку в этих зонах вирус более подвержен опасным мутациям. Но болезнь вызывает не радиация, а вирус. При лучевой лихорадке симптомы проявляются в течение двух часов после заражения. Губы поражаются так сильно, что человек едва может говорить, и через несколько дней возможен смертельный исход. Сейчас я перехожу к главному, доктор Арвардан. Земляне адаптировались к простой лихорадке, а иномирцы – нет. Иногда ею заболевают солдаты имперского гарнизона, и больные реагируют на нее так же, как земляне на лучевую лихорадку. Обычно через двенадцать часов следует смерть. Тогда тело сжигают. Это делают земляне, потому что все солдаты, которые приближаются к трупу, тоже умирают. Вирус простой лихорадки, как я уже говорил, был выделен десять лет назад. Это нуклеопротеин, как и большинство фильтруемых вирусов, но есть у него одна особенность: чрезвычайно высокая концентрация радиоактивного углерода, серы и фосфора. Предполагается, что на организм больного действует не столько токсичность вируса, сколько его радиоактивность. Естественно, что земляне, адаптированные к гамма-излучению, легко переносят болезнь. Сначала исследователи вируса пытались установить, каким образом он концентрирует свои радиоактивные изотопы. Ведь, как вам известно, в химии изотопы можно выделить лишь в итоге долгого кропотливого труда. И ни один известный нам организм, кроме этого вируса, тоже этого не умеет. Но потом исследования стали вестись в другом направлении. Буду краток, доктор Арвардан. Думаю, остальное вам уже ясно. Проводились, должно быть, эксперименты – на животных других миров, не на самих иномирцах. Их на Земле слишком мало, чтобы исчезновение хотя бы одного прошло незамеченным. Да и нельзя было преждевременно выдавать свои планы. Зато группу бактериологов прислали на синапсирование с целью во много раз увеличить их творческий потенциал. Они-то и атаковали вновь химию протеинов и иммунологию, пользуясь математическими методами. В итоге им удалось получить искусственный штамм вируса, который действует только на иномирцев. И уже изготовлены тонны этого кристаллизированного вируса.

У оглушенного Арвардана стекали по вискам капли пота.

– И вы хотите сказать, что Земля собирается напустить этот вирус на Галактику, что Земля вот-вот начнет гигантскую бактериологическую войну?!

– Которой нам не проиграть, а вам… не выиграть. Да, это правда. Как только начнется эпидемия, ежедневно будут умирать миллионы людей, и ничто их не спасет. Перепуганные беженцы разнесут вирус по всей Вселенной, а если вы начнете взрывать зараженные планеты, эпидемия вспыхнет в новых точках Галактики. Никто даже не догадается, что это связано с Землей. К тому времени, когда наше нормальное состояние начнет вызывать подозрения, опустошение Галактики достигнет таких пределов, что отчаявшимся иномирцам будет не до нас.

– И в Галактике умрут все до единого?

Весь ужас ситуации еще не дошел до Арвардана – это просто невозможно было осмыслить.

– Не обязательно. Наша новая бактериология работает в двух направлениях. Выделен также и антитоксин, который может производиться в больших количествах. Он будет выдаваться в случае добровольной сдачи. И потом, могут уцелеть разные медвежьи углы Галактики, могут быть и случаи естественного иммунитета.

Арвардана охватило какое-то жуткое отупение – он ни на минуту не усомнился в правдивости слов Шекта, в этой страшной правде, которая одним махом уничтожила превосходство двадцати пяти биллионов против одного человека, В ушах у него продолжал звучать тихий усталый голос физика.

– Не Земля все это выдумала, а горсточка лидеров, искалеченных мощным отпором Галактики, не допускающей нас к себе. Они с безумной настойчивостью стремятся отплатить ей любой ценой. Но когда они начнут, за ними пойдет вся Земля – что нам остается делать? Наша вина будет так огромна, что мы будем просто вынуждены завершить то, что начали – оставить в живых как можно меньше иномирцев, чтобы некому было потом отомстить. Но я прежде всего человек, а потом уже землянин. Неужели ради торжества миллионов должны погибнуть триллионы? Неужели цивилизация, завоевавшая всю Галактику, должна рухнуть в угоду мщению, хотя бы и справедливому, одной-единственной планеты? И неужели нам от всего этого станет лучше жить? Центральными мирами Галактики по-прежнему останутся миры, имеющие для этого необходимые ресурсы. Допустим, на Тренторе в течение целого поколения будут править земляне, но их дети уже станут тренторианами и будут смотреть свысока на тех, кто остался на Земле. И какая пользе человечеству, если тирания Империи сменится тиранией Земли? Нет, нет! Должен быть какой-то общий для всех выход, который ведет к свободе и справедливости.

Шект закрыл лицо руками и стал горестно раскачиваться взад и вперед.

Арвардан слышал все это, как сквозь пелену.

– То, что вы сделали, это не измена, доктор Шект. Я немедленно отправляюсь на Эверест. Прокуратор поверит мне, Должен поверить.

Послышались бегущие шаги, и в комнату, распахнув дверь, влетела испуганная Пола.

– Отец, по аллее идут какие-то люди. Лицо доктора Шекта стало серым.

– Быстрее, доктор Арвардан, через гараж, – сказал он, выталкивая археолога из комнаты. – Берите Полу, Обо мне не беспокойтесь. Я задержу их.

Но за спиной у них уже возник человек в зеленом, с хищной улыбкой на губах и с нейрокнутом в руке, В парадную дверь ломились, вот она с треском поддалась, и по лестнице затопали тяжелые сапоги.

– Вы кто такой? – вызывающе спросил Арвардан человека в зеленом, загораживая собой Полу.

– Я? Я, – бросил тот в ответ. – Всего лишь скромный секретарь Его Превосходительства премьер-министра, который ждал чуть дольше, чем следовало, но все же успел вовремя. Хм, и девушка здесь. Неразумно…

– Я гражданин Галактики, – ровным голосом сказал Арвардан, – и вы не имеете права задерживать меня да и входить в этот дом, если на то пошло, без разрешения властей.

– Я, – похлопал себя по груди секретарь, – представляю собой и власть, и закон на этой планете, а вскоре буду представлять власть и закон во всей Галактике, Мы взяли всех, и Шварца тоже.

– Шварца? – одновременно вскрикнули Пола и Шект.

– Удивлены? Пойдемте, я отведу вас к нему.

Последним, что видел Арвардан, была улыбка секретаря и вспышка кнута. Багровый ожог боли, и археолог рухнул в беспамятстве.

Глава шестнадцатая
Выбор стана

В этот момент Шварц беспокойно ворочался на жесткой скамье в одной из подземных камер чикского Исправительного дома.

Большой дом, как его обычно называли, воплощал здесь власть верховного министра и его правительства. Эта мрачная, угловатая громада высилась над имперскими казармами, затмевая их собой и тем самым символизируя, что землянину-правонарушителю гораздо больше следует опасаться земного закона, чем либеральной власти Империи.

Немало землян за последние несколько веков ожидало в этих стенах суда – за то, что не выполняли норму или занимались приписками, за то, что жили лишний срок или покрывали других, а то и за попытку свергнуть правительство. Иногда, если заскоки земного правосудия представлялись особенно бессмысленными тогдашнему прокуратору, как правило, лицу искушенному, он мог отменить приговор, но за этим сразу же следовало восстание или стихийные беспорядки.

Обычно, когда Совет требовал смерти, прокуратор утверждал приговор. В конце концов, приговоренные были всего лишь земляне.

Джозеф Шварц об этом, естественно, ничего не знал. Он видел перед собой только камеру, очень тускло освещенную, вся обстановка которой состояла из двух твердых скамеек и стола плюс углубления в стене, служившего умывальником и туалетом. Не было ни окна, ни клочка неба в нем, только из вентиляционной шахты сочилась слабая струйка воздуха.

Шварц потер волосы, окружавшие плешь, и уныло сел. Его попытка бежать неизвестно куда (ибо где на Земле он мог укрыться?) длилась недолго, далась ему несладко и закончилась вот здесь.

Правда, у него осталось внутреннее зрение.

Только вот к добру или к худу?

На ферме оно было для Шварца странным, тревожным даром, природы которого он не понимал и не задумывался о том, что этот дар может ему принести. Теперь своими возможностями стоило заняться.

Если день-деньской ничего не делать, кроме как размышлять о своей участи, недолго и свихнуться. А так Шварц ловил в свои сети проходивших мимо камеры надзирателей, находил охранников в ближайших коридорах, дотягивался даже до коменданта в его дальнем кабинете.

Он вертел их Образы так и сяк, рассматривал их, катал, как орехи – сухие скорлупки, из которых со свистом били эмоции и суждения.

Он многое узнал о Земле и об Империи, больше, чем за два месяца на ферме.

По крайней мере, одно он узнал наверняка, и ошибки тут быть не могло – его приговорили к смерти.

В этом не было сомнений. Приговор был окончательный и обжалованию не подлежал.

Сегодня ли, завтра, но он умрет.

Порой Шварц, упав духом, думал об этом почти с благодарностью.

Дверь открылась, и Шварц от страха вскочил мгновенно. Со смертью можно примириться в уме, но тело – это скотское начало и разуму не подчиняется. Вот оно!

Нет, не оно. Образ вошедшего не содержал в себе смерти. Это был стражник с металлическим стержнем наизготовку – Шварц уже знал, что это такое.

– Выходи, – приказал охранник.

Шварц подчинялся, думая о том, какой властью обладает. Стражник не успел бы воспользоваться оружием, даже не сообразил бы, что пора пускать его в ход, как уже упал бы без звука, ничем не выдав своей гибели. Шварц мысленно держал его Образ в руках. Нажать немножко – и конец.

Да только зачем? Ведь есть и другие. Со сколькими зараз он смог бы управиться? Сколько пар рук у него в мозгу?

И Шварц покорно шел, куда его вели. Стражник привел его в какой-то большой зал, где на очень высоких скамьях лежали двое мужчин и девушка – неподвижно, как трупы. Но это были не трупы, что доказывали три живых и активно мыслящих Образа.

Парализованы! И он их, кажется, знает? Шварц остановился посмотреть, но стражник тронул его за плечо.

– Сюда.

Четвертая лежанка была свободна. В Образе стражника не было смерти, поэтому Шварц подчинился, хотя и знал, что сейчас произойдет.

Стражник прикоснулся своим стержнем по очереди к обеим рукам и к обеим ногам Шварца – они онемели и отнялись, одна только голова плавала в пустоте. Шварц повернул ее и окликнул:

– Пола! Вы ведь Пола? Девушка, которая…

Она кивала в ответ. Он не узнал ее Образа – два месяца назад Образ для Шварца еще не существовал. В то время он только-только начал чувствовать «атмосферу». Сейчас он очень ясно это помнил.

Образ Полы о многом сказал ему. Человек рядом с ней был доктор Шект; тот, что подальше, – доктор Бел Арвардан. Шварц раскрыл для себя думы Полы, ощутил ее отчаяние, измерил всю глубину испуга и ужаса, осевшего в уме девушки.

На миг он пожалел их, но вспомнил, кто они, и ожесточился сердцем.

Пусть умирают!

Трое арестованных пробыли здесь уже почти час. Зал, в который их привели, предназначался, видимо, для заседаний и мог вместить несколько сот человек. Узники чувствовали себя в нем одинокими и потерянными. Говорить было не о чем. У Арвардана горело а горле, и он в тщетных поисках облегчения ворочал толовой – только ею он и мог шевелить.

Шект лежал, закрыв глаза, сжав бледные губы.

– Шект. Слушайте, Шект, – яростно зашептал ему Арвардан.

– Что? – еле слышно откликнулся тот.

– Вы что, спите? Думать надо, думать!

– Зачем? И о чем?

– Кто такой Джозеф Шварц?

– Разве вы не помните, Бел? – раздался тонкий голосок Полы. – В универмаге, когда мы впервые встретились… Как давно это было!

Арвардан яростно дернулся и с болью приподнял голову на два дюйма, чтобы мельком увидеть Полу.

– Пола! Пола! – Если бы он только мог приблизиться к ней, как два месяца назад, когда он мог, но не захотел. Она смотрела на него, улыбаясь застывшей улыбкой, похожей на улыбку статуи, и он сказал: – Мы еще победим. Вот увидите.

Пола отрицательно мотала головой, и Арвардан вернулся обратно – его связки не выдерживали мучительной боли.

– Шект, – снова начал он, – откуда взялся этот Шварц? Как он стал вашим пациентом?

– Он добровольно вызвался синапсироваться.

– И вы синапсировали его?

– Да.

Арвардан обдумал этот факт.

– Что заставило его прийти к вам?

– Не знаю.

– Так, может, он и вправду имперский агент?

Шварц проследил за его мыслью и улыбнулся про себя, но ничего не сказал, решив и дальше молчать.

– Имперский агент? – недоуменно переспросил Шект. – Потому что так сказал секретарь министра? Чепуха. И какая теперь разница? Он так же беспомощен, как и мы. Слушайте, Арвардан, может, состряпаем какую-нибудь басню, чтобы потянуть время? Может, нам удастся…

Археолог коротко рассмеялся, и горло обожгло еще сильнее.

– Выжить, вы хотите сказать? При том, что вся Галактика погибнет и цивилизация рухнет? Нет, уж лучше умереть.

– Я думал о Поле, – пробормотал Шект.

– Я тоже. Давайте спросим ее. Как, Пола, сдадимся на милость победителя? Попробуем спасти свою жизнь?

– Я выбрала, на чьей стороне быть, – твердо ответила девушка. – Я не хочу умирать, но если те, за кого я стою, погибнут, то и я с ними.

Арвардан испытал некоторое торжество. Когда он привезет ее на Сириус, пусть говорят, что она землянка – она равна им во всем, и он с великим удовольствием вобьет зубы в глотку любому, кто…

И Арвардан вспомнил, что вряд ли сможет привезти на Сириус ее или кого бы то ни было. Никакого Сириуса не будет. Пытаясь отогнать эту мысль, он крикнул:

– Эй! Как вас там! Шварц!

Шварц на миг приподнял голову и взглянул на него, но ничего не ответил.

– Кто вы? – спрашивал Арвардан. – Как попали в эту историю? И какое имеете к ней отношение?

Его вопросы пробудили в Шварце острое ощущение несправедливости всего, что с ним произошло. Прошлое, в котором он никому не делал зла, и невыразимый ужас настоящего переполнили его, и он яростно выпалил:

– Как я сюда попал, говорите? Слушайте. Я был маленький человек. Я был честный, работящий портной. Я никого не трогал, никому не докучал, я кормил свою семью. А потом, ни с того ни с сего – ни с того ни с сего – попал сюда.

– В Чику? – спросил Арвардан, не совсем понимая его.

– Нет, не в Чику! – с безумной насмешкой вскричал Шварц. – А в этот ваш сумасшедший мир! Мне все равно, верите вы мне или нет. Мой мир остался в прошлом. В моем мире были и земля, и еда на всех, и дна биллиона человек, и это был единственный мир.

– Вы понимаете, что он говорит? – спросил озадаченный Арвардан у Шекта.

– А знаете, – с проблеском интереса ответил тот, – ведь его аппендикс три с половиной дюйма длиной. Помнишь, Пола? И зубы мудрости. И волосы на лице.

– Вот-вот, – вызывающе крикнул Шварц. – Жаль, у меня хвоста нет, я бы вам показал. Я человек из прошлого, я совершил путешествие во времени. Сам не знаю как и почему. А теперь оставьте меня в покое. Скоро за нами придут – они дали нам это время, чтобы мы вернее сломались.

– Откуда вы знаете? – спросил Арвардан. – Кто вам сказал? – Шварц молчал. – Секретарь? Такой курносый коротышка?

Шварц не мог сказать, как выглядит тот, кого он знал только по Образу. Секретарь? Образ промелькнул у него в мозгу и тут же пропал – мощный Образ властителя, но да, кажется, он был секретарем.

– Балкис?

– Что? – не понял Арвардан.

Но Шект вмешался:

– Так зовут секретаря.

– А-а. И что же он сказал?

– Ничего, – ответил Шварц, – Я и так знаю, Всех нас ждет смерть, и от нее не уйти.

– Вам не кажется, что он сумасшедший? – понизил голос Арвардан.

– Не знаю… У него такие черепные швы… прямо первобытные.

– Вы думаете… – удивился Арвардан. – Да бросьте, это невозможно.

– Я тоже всегда так думал. – Голос Шекта обрел подобие нормального звучания, как будто наличие научной проблемы переключило его на другой канал, где личные дела не имеют значения. – Согласно расчетам, количество энергии, необходимое для перемещения материала вдоль временной оси, превышает бесконечность, поэтому путешествия во времени всегда считались невозможными. Но некоторые ученые признают возможность «временных аномалий», аналогичных геологическим. Ведь были случаи, когда космические корабли исчезали на глазах у наблюдателей. Был в древности известный случай с Хором Деваллоу, который однажды вошел в свой дом и больше не вышел оттуда, и внутри его тоже не оказалось. В галактографических атласах прошлого века можно найти планету, которую посетили три экспедиции, составив полное ее описание, а потом она исчезла неизвестно куда. Некоторые достижения ядерной химии ставят под сомнение закон сохранения массы и энергии, и это пытаются объяснить утечкой массы вдоль оси времени. Например, ядро урана в сочетании с микроскопическим, но точным количеством меди и бария, подвергнутое легкому гамма-облучению, создает резонирующую систему…

– Перестань, отец! – прервала его Пола. – Что теперь толку…

– Погодите-ка, – вмешался Арвардан. – Дайте подумать. Если кто и может решить эту задачу, то только я. Всего несколько вопросов… Слушайте, Шварц. Ваш мир был единственным в Галактике?

– Да, – угрюмо ответил тот.

– Это вы так думаете. У вас ведь не было космических путешествий, чтобы это проверить? В Галактике могло существовать множество обитаемых миров.

– Чего не знаю, того не знаю.

– Да, конечно. А жаль. Скажите, а ядерной энергией вы пользовались?

– У нас была атомная бомба. Уран, плутон – вот что, наверное, сделало ваш мир радиоактивным. Наверное, после моего ухода все-таки была еще одна война. Атомная. – Шварц снова перенесся в свой старый мир, в Чикаго, еще не знавший бомб, и ему стало жаль. Не себя, а того прекрасного мира.

– Ладно, – пробормотав что-то себе под нос, продолжил Арвардан. – У вас ведь был какой-то язык?

– На Земле? У нас было много языков.

– На каком говорили вы?

На английском, с тех пор как стал взрослым.

– Ну-ка, скажите что-нибудь.

Шварц больше двух месяцев не говорил по-английски и теперь медленно, любовно произнес:

– Я хочу вернуться домой, к своим родным.

– Он говорил на этом языке, когда вы его синапсировали? – спросил Арвардан у Шекта.

– Не могу ручаться, – ответил озадаченный Шект. – Он произносил такие же бессвязные слова, но я не могу связать их с этими.

– Ну, ничего… Как по-вашему будет «мать», Шварц? А-га… Теперь «отец», «брат», «один» – числительное, да? – «два», «три», «дом», «человек», «жена»… – Арвардан называл все новые и новые слова, и его лицо приобретало благоговейное выражение, – Шект, – сказал он наконец, – или этот человек настоящий, или мне снится самый фантастический на свете кошмар. Он говорит на языке, идентичном языку древних надписей, найденных на Сириусе, Арктуре, альфе Центавра и еще в двадцати мирах. Этим надписям пятьдесят тысяч лет, а он говорит на том языке. Надписи расшифровали только в прошлом поколении, и в Галактике, кроме меня, не найдется и десятка человек, способных понять их.

– Вы уверены?

– Надо полагать. Я же археолог. Это моя профессия.

Шварц почувствовал, как трещит броня безразличия. Впервые он снова обрел свою потерянную индивидуальность. Его тайна раскрылась: он был человек из прошлого, и что самое главное – другие согласились с этим. Выходит, он в здравом уме, и можно больше не терзать себя сомнениями. Шварц был благодарен за это, но остался безучастным.

– Да он мне просто необходим. – Арвардан уже загорелся священным пламенем науки, – Шект, вы даже понятия не имеете, что он значит для археологии. Человек из прошлого! О, великий Боже! А может, мы заключим сделку с землянами? Они ищут доказательств – вот им и доказательство.

– Знаю, о чем вы думаете, – язвительно прервал его Шварц. – Вы думаете, что если я выступлю с подтверждением того, что Земля – источник цивилизации, то нас за это отблагодарят. Так я вам скажу – нет! Я бы и сам не прочь выкупить у них свою жизнь. Но они не поверят ни мне, ни вам.

– Вы представляете собой неоспоримое доказательство.

– Они и слушать не станут. Знаете почему? Потому что у них свои устойчивые представления о прошлом. Тот, кто посягнет изменить эти представления, будет в их глазах святотатцем, хотя бы и говорил чистую правду. Им нужна не правда, а традиции.

– Бел, по-моему, он прав, – сказала Пола.

– Но попытаться все же стоит, – стиснул зубы Арвардан.

– Все равно ничего не выйдет.

– Откуда вы знаете?

– Знаю, и все! – Это прозвучало так пророчески, что Арвардан умолк.

Теперь уже Шект смотрел на Шварца со странным огнем в глазах.

– Вы испытывали какие-нибудь неприятные ощущения после синапсатора? – мягко спросил он.

Шварц не знал этого слова, но понял его значение. Значит, ему все-таки сделали мозговую операцию. Подумать только, сколько он всего узнал!

– Нет, не испытывал.

– Но, как я вижу, вы быстро усвоили наш язык и очень хорошо говорите на нем, будто всю жизнь говорили, Это вас не удивляет?

– Память у меня всегда была хорошая, – холодно ответил Шварц.

– Значит, вы совсем не изменились после эксперимента?

– Нет.

– Зачем вы притворяетесь? – пристально глядя на Шварца, спросил физик. – Я уверен, что вы знаете, о чем я думаю.

– Стало быть, я умею читать мысли? – хмыкнул Шварц, – Ну и что из этого?

Но бледный потрясенный Шект уже повернулся к Арвардану.

– Он чувствует чужие мысли. Чего бы я с ним только не добился!.. А я вот здесь – совершенно беспомощный…

– Что-что? – опешил Арвардан.

Даже Пола заинтересовалась.

– Вы правда это умеете? – спросила девушка у Шварца.

Шварц подтвердил: она ухаживала за ним, а теперь ее убьют. Но она предательница и заслужила это.

– Арвардан, – говорил Шект, – помните, я рассказывал вам о бактериологе, который умер после синапсатора? Первым признаком его умственного расстройства было заявление, что он умеет читать мысли, И это было правдой. Я понял это перед самой его смертью и держал в тайне. Но это возможно, Арвардан, возможно. Видите ли, с понижением сопротивления между клетками мозга они обретают способность воспринимать магнитные волны, индуцированные микротоками чужих мыслей, и превращать их в понятные им колебания. Этот принцип лежит в основе любого записывающего устройства. Телепатия в полном смысле слова.

Шварц по-прежнему хранил упорное, враждебное молчание.

– Если так, Шект, то мы сможем его использовать. – В голове у Арвардана бешено прокручивались самые невероятные варианты, – У нас появился выход. И для нас, и для Галактики.

Но Шварц остался холоден к его взбудораженному Образу.

– И все это с помощью чтения мыслей? Чем же оно может помочь? Впрочем, я умею не только читать мысли. Что вы скажете, к примеру, на это? – Легкий толчок, и Арвардан взвизгнул от боли. – Это сделал я. Хотите еще?

– Вы и охранников можете так? – ахнул Арвардан. – И секретаря?.. Как же вы позволили им затащить вас сюда? Ей-Богу, Шект, теперь все будет в порядке. Слушайте, Шварц…

– Нет, это вы слушайте. Какой мне смысл бежать отсюда? Где я окажусь? Все в том же мертвом мире… Я хочу домой – и не могу туда попасть. Хочу вернуться к своим родным, в свой мир – и не могу… Лучше уж умереть.

– Речь идет обо всей Галактике, Шварц! Нельзя думать только о себе!

– Почему это нельзя? На что мне ваша Галактика? Пусть себе гниет… и погибает. Мне известно, что замышляет Земля, и я этому рад. Девушка сказала недавно, что выбрала, на чьей стороне быть. Вот и я тоже выбрал – я за Землю.

– Что?

– А что тут такого? Я землянин или кто?

Глава семнадцатая
Смена стана

Час назад Арвардан, с трудом придя в себя, обнаружил, что лежит, точно туша говядины в ожидании мясника. С тех пор он ничем не занимался, кроме лихорадочной, бессодержательной болтовни, неумолимо отнимавшей бесценное время.

Но и в ней была своя польза – Арвардан это сознавал. Лежать просто так беспомощной колодой, которая не стоит даже того, чтобы ее охранять, значило поддаться слабости. Ни один, самый упрямый, дух не смог бы этого вынести, и если инквизитор все-таки явился бы, то не встретил бы никакого сопротивления. И Арвардан сказал, чтобы прервать затянувшееся молчание:

– Здесь, должно быть, полно подслушивающих устройств. Слишком уж мы разговорились.

– Нет, – равнодушно ответил Шварц, – нас никто не подслушивает.

Арвардан чуть было не спросил машинально: «Откуда вы знаете?», но удержался.

Какая сила! К сожалению, она принадлежит не ему, а человеку из прошлого, который говорит, что он землянин и хочет умереть!

У Арвардана перед глазами был только потолок. Поворачивая голову, он мог видеть или угловатый профиль Шекта, или голую стену. Приподняв голову, мог увидеть на миг бледную, изнуренную Полу.

Ему не давало покоя то, что его – гражданина Империи, гражданина Галактики, звезды ясные! – смеют держать в тюрьме не кто-нибудь, а земляне. Это было особенно унизительно.

Могли бы тогда положить его рядом с Полой. Нет, лучше уж так. Не очень-то вдохновляющее зрелище он собой представляет.

Потом и эта мысль ушла.

– Бел?

Этот дрожащий звук был странно сладок Арвардану в водовороте близкой смерти.

– Что, Пола?

– Как ты думаешь, скоро они придут?

– Наверное, скоро, милая. Вот жалость какая. Мы потеряли целых два месяца.

– Это я виновата. Я. И мы могли бы оставить себе хотя бы несколько минут напоследок. Все равно все было впустую.

Арвардан не смог ей ответить. Его ум работал вхолостую, крутя все то же «подмазанное колесо». Казалось это ему или он действительно начинал чувствовать спиной жесткий пластик, на котором лежал? Сколько времени продолжается паралич?

Шварца нужно заставить помочь. Арвардан попытался скрыть свои мысли, но знал, что это бесполезно.

– Шварц, – позвал он.

Шварц лежал такой же беспомощный, как и все, но ему невольно устроили более жесткую и утонченную пытку, чем остальным: у него в голове было четыре разума вместо одного.

Будь он один, он сумел бы сохранить свое стремление к бесконечному покою смерти и преодолеть: татки любви к жизни, которая всего два дня назад – или три? – толкнула его уйти с фермы. Но как он это сделать теперь, если над Шектом пеленой сел леденящий душу ужас, если сильный, полный жизни разум Арвардана исходил мятежной тоской, если девушка переживала трагическое крушение своих надежд?

Закрыть бы от них свой разум. Зачем ему знать о страданиях других? У него своя жизнь и своя смерть.

Но они продолжали напирать, просачиваясь во все щели его сознания.

«Шварц», сказал Арвардан, и Шварц знал: Арвардан хочет, чтобы он их спас. Но зачем ему это? Зачем?

– Шварц, – настойчиво повторил Арвардан, – вы могли бы жить, и жить героем, Зачем вам умирать за этих людей?

Шварц вспомнил свою юность. Ему стоило отчаянных усилий удержать воспоминания в своем колеблющемся уме, и странный сплав прошлого с настоящим вызвал у него взрыв негодования. Но ответил он спокойно и сдержанно:

– Да, я мог бы стать героем… и предателем заодно. Да, эти люди хотят убить меня. Вы назвали их людьми, но это слово у вас было на языке, а в уме вы назвали их по-другому – не знаю как, но это дурное слово. И не потому, что они дурные люди, а просто потому, что они земляне.

– Ложь, – горячо возразил Арвардан.

– Нет, не ложь, и все здесь это знают. Да, они хотят убить меня, но только потому, что считают меня одним из ваших, которые огульно осуждают всю планету, обливают ее презрением, душат своим несносным высокомерием. Вот и спасайтесь сами от этих жалких червей, которые вздумали угрожать своим богоравным властителям. Не просите о помощи одного из них.

– Вы говорите как фанатик, – удивился Арвардан. – Но почему? Вы-то чем пострадали? Вы говорите, что были жителем большой независимой планеты. Были землянином в то время, когда Земля была единственным оплотом человечества. Вы принадлежите к нам – к правящей расе. Зачем же причислять себя к жалким отбросам? Это не та планета, которую вы помните. Моя планета больше похожа на старую Землю, чем этот умирающий мир.

– Так значит, я принадлежу к правящей расе? – засмеялся Шварц. – Не будем на этом останавливаться – не стоит. Возьмем лучше вас. Вы прекрасный экземпляр того, что посылает нам Галактика. Вы терпимы, восхитительно великодушны и восхищаетесь собой потому, что обращаетесь с доктором Шектом, как с равным. Но в глубине души – и не так уж глубоко, чтобы мне не было видно, – вы себя чувствуете с ним неловко. Вам не нравится, как он говорит и как он выглядит. Вы вообще не любите его, хоть он и предал Землю. А недавно вы целовались с земной девушкой и сейчас смотрите на это как на слабость. Вам стыдно…

– Клянусь Всевышним, нет… Пола, не верь ему, не слушай его.

– Не надо отрицать, Бел, – спокойно сказала Пола, – и не надо из-за этого расстраиваться. Он видит то, что осело в тебе с детских лет. Если бы он заглянул в мой разум, то увидел бы то же самое. А если бы он заглянул в себя так же беззастенчиво, как в нас, результат был бы тот же. – Шварц почувствовал, что краснеет. Пола ровно, не повышая голоса, продолжала: – Шварц, если вы умеете читать мысли, прочтите мои. И скажите, похожа ли я на предательницу. Посмотрите на моего отца. Разве неправда, что он мог бы спокойно избежать Шестидесяти, если бы сотрудничал с безумцами, которые хотят погубить Галактику? Что же он выиграл своим предательством? Скажите также: хочет ли кто-нибудь из нас причинить зло Земле или землянам? Вы говорили, что мельком заглянули в мысли Балкиса. Не знаю, насколько глубоко вы сумели проникнуть в эту грязь, но когда он вернется и будет уже поздно, займитесь им поближе. Вы поймете, что он сумасшедший, и умрете с этим.

Шварц молчал.

– Можете и во мне читать, Шварц, – вмешался Арвардан. – Копайте поглубже, если хотите. Я родился на Баронне в секторе Сириуса и воспитывался в атмосфере антитеррализма – я не отвечаю за те комплексы и отклонения, что засели в моем подсознании. Но проверьте верхний слой и скажите: разве я, став взрослым, не старался искоренить в себе эти предрассудки? Не в других – это легко, но в самом себе – сколько мог. Шварц, вы не знаете нашей истории! Не знаете о тысячелетиях и десятках тысячелетий, за которые человек расселился по всей Галактике, о войнах и бедствиях, которые он испытал. Не знаете о первых веках Империи, когда деспотизм сменялся хаосом. Только в последние два века галактическое правительство обрело реальную силу. При этом всем мирам позволено сохранять культурную автономию, самоуправление, и все они могут участвовать в органах управления Галактикой. Еще ни разу за всю историю человечество не было настолько свободно от войн и бедности, как сейчас; никогда еще так мудро не ретушировалась экономика Галактики; никогда еще у нас не было таких светлых видов на будущее. Хотите уничтожить все это и начать сначала? Но на какой основе? С помощью деспотической теократии, взращенной на ненависти и подозрительности? Жалобы Земли удовлетворят когда-нибудь законным путем, если будет жить Галактика. То, что делают сторонники Балкиса, это не выход. Вы ведь знаете, что они задумали?

Если бы у Арвардана был тот же дар, что и у Шварца, он увидел бы, какая борьба происходит у того в голове. Но и не видя, он инстинктивно почувствовал, что теперь лучше помолчать.

Шварца тронула его речь. Все эти миры, обреченные умереть, сгнить от страшной болезни… Да землянин ли он? Только землянин – и больше никто? В юности он уехал из Европы в Америку, но разве от этого он перестал быть собой? И если потом люди стали покидать разоренную, израненную Землю ради поднебесных миров, разве они перестали от этого быть землянами? Разве ему не принадлежит вся Галактика? Разве все ее жители – все до одного – не произошли от него и от его собратьев?

– Ладно, я с вами, – тяжело произнес он. – Чем я могу помочь?

– На каком расстоянии вы воспринимаете мысли? – торопливо, словно боясь, что Шварц передумает, спросил Арвардан.

– Трудно сказать. Я вижу, например, что за дверью есть люди – охрана, наверное. Пожалуй, смогу достать даже до улицы, но чем дальше, тем менее четко я вижу.

– Это естественно. Но где секретарь? Вы можете отличить его от других?

– Не знаю, – заколебался Шварц.

Все затихли. Минуты тянулись невыносимо.

– Мне мешают ваши мысли, – сказал Шварц. – Не надо следить за мной так пристально. Думайте о другом.

Все остальные попытались выполнить его просьбу, но это им не удалось.

– Нет, не могу, не могу.

– Я уже оживаю, – вдруг заявил Арвардан. – Ноги начинают слушаться. У-ух! – каждое движение причиняло ему острую боль. – А можете вы ударить человека сильно, Шварц? Сильнее, чем меня?

– Одного я убил.

– Да ну? Как это вы так?

– Не знаю. Это делается само собой. Это… это… Шварц делал почти комические усилия, пытаясь облечь невыразимое в слова.

– А с несколькими сразу сможете управиться?

– Не пробовал, но думаю, что нет, Я не могу держать в уме двух человек одновременно.

– Не нужно убивать секретаря, – вмешалась Пола. – Это бесполезно.

– Почему?

– А как мы отсюда выйдем? Даже если нам удастся захватить секретаря одного и убить, снаружи мы столкнемся с целыми сотнями. Разве ты сам не понимаешь?

– Поймал, – внезапно вскрикнул Шварц.

– Кого? – хором спросили все, и даже Шект впился в него обезумевшим взглядом.

– Секретаря. Кажется, это его Образ.

– Не выпускайте его.

Арвардан так разволновался, что дернулся слишком сильно, скатился со своей плиты и грохнулся па пол, тщетно пытаясь опереться на парализованную наполовину ногу и встать.

– Ты ушибся! – вскрикнула Пола, внезапно приподняв руку в локте, точно подались проржавевшие петли.

– Ничего страшного. Не отвлекайтесь, Шварц! Выжмите его досуха. Добудьте из него все, что важно.

Шварц напрягся до головной боли. Водя вслепую щупальцами своего мозга, он тянулся к цели – так ребенок, растопырив пальцы, которыми еще плохо владеет, тянется к предмету, до которого с трудом может достать. До сих пор он подбирал то, что ему попадалось, теперь вникал в суть, не упуская самых мельчайших подробностей.

– Триумф! Он уверен в результате. Какие-то космические снаряды. Он их запустил. Нет, не то – готовится запустить.

– Автоматические ракеты с вирусом, Арвардан, – простонал Шект. – Они нацелены на планеты в разных точках Галактики.

– А где он их держит, Шварц? Ищите, ищите…

– В здании, которое я вижу неясно… Пять башен… звезда… название похоже на Слу…

– Так и есть, – снова вмешался Шект. – Клянусь всем святым, так и есть. Это собор в Сенлу. Его со всех сторон окружают радиоактивные зоны. Никто там не бывает, кроме блюстителей. Это место находится у слияния двух больших рек, Шварц?

– Сейчас… Да, Да.

– Время, Шварц, время? Когда собираются запустить ракеты?

– Не могу назвать день, но скоро – скоро! Это так и рвется из него – очень скоро. – Голова Шварца тоже разрывалась от напряжения.

Взбудораженному Арвардану удалось наконец подняться на четвереньки, хотя руки и ноги подкашивались.

– Он идет сюда?

– Да, – понизил голос Шварц, – он уже за дверью. – В этот момент дверь открылась, и вошел Балкис, торжествующий Балкис, Балкис-победитель.

– Доктор Арвардан, не лучше ли вам вернуться на свое место? – с холодной насмешкой сказал он.

Арвардан посмотрел на него снизу вверх, остро сознавая всю неприглядность своей позы, но промолчал – ответить было нечего. Он ослабил свои наболевшие мышцы и распластался на полу, тяжело дыша. Если бы он владел телом хоть немного получше, если бы он мог сделать последний рывок, отнять у врага оружие…

На блестящем флексипластовом поясе секретаря висел не привычный нейрокнут, а внушительных размеров бластер, способный в мгновение ока разнести человека на атомы. Балкис со свирепым удовлетворением оглядел всех четверых. Девушка не в счет, и без нее полный набор: предатель-землянин, имперский агент и таинственная личность, за которой они следили целых два месяца. Существует ли еще кто-нибудь, кроме них?

Остается, разумеется, Энниус, а с ним и вся Империя. Этим шпионам и предателям крылья подрезали, но где-то работает мозговой центр, готовясь заслать сюда других.

Секретарь стоял в небрежной презрительной позе, нисколько не заботясь о том, чтобы держать руки поближе к оружию.

– Пора внести ясность, – заговорил он тихо и ласково. – Между Землей и Галактикой идет война – пока необъявленная, но все же война. Вы – наши пленные, и с вами поступят так, как потребуют обстоятельства. Шпионов и предателей на войне принято казнить.

– Если война объявлена и легальна, – гневно возразил Арвардан.

– Легальная война? – с неприкрытой насмешкой повторил секретарь. – Что такое легальная война? Земля всегда воевала с Галактикой, удостаивали мы объявлять об этом или нет.

– Не связывайся с ним, – мягко сказала Пола Арвардану, – Пусть он скажет, что хотел сказать, и закончим перебранку.

Арвардан улыбнулся ей странной судорожной улыбкой и вдруг с огромным усилием, задыхаясь и пошатываясь поднялся с пола. Балкис снисходительно засмеялся и не спеша подошел к нему. Все так же неторопливо он положил ладонь на широкую грудь Арвардана и толкнул его.

Непослушные руки не успели защитить Арвардана, онемевшие ноги, державшие его, лишь пока он двигался со скоростью улитки, подкосились, и он снова рухнул на пол.

Пола ахнула. Преодолев сопротивление собственного тела, она медленно-медленно слезла со своей плиты, Балкис позволил ей подползти к Арвардану.

– Вот он, твой любовник! Твой могучий иномирец. Скорей беги к нему, девушка! Чего ждешь? Обними своего героя покрепче – что из того, если на нем пот и кровь биллиона замученных землян? Вот он лежит, храбрый и благородный рыцарь, поверженный одним толчком землянина.

Пола уже стояла на коленях рядом с Арварданом, ощупывая его голову под волосами – нет ли там крови или грозной мякоти разбитого черепа. Арвардан медленно открыл глаза и шевельнул губами, сказав:

– Ничего.

– Только трус может драться с парализованным и хвастаться победой, Поверь мне, дорогой, среди землян мало таких.

– Я знаю, иначе ты не была бы землянкой.

– Итак, – надменно продолжал секретарь, – ваша жизнь у нас в руках, однако ее можно выкупить. Хотите знать цену?

– Вы бы, на нашем месте, захотели, я знаю, – гордо сказала Пола.

– Шш, Пола… – Арвардан еще не совсем отдышался. – Что вы предлагаете?

– Ага. Желаете продаться? Как на вашем месте сделал бы я, подлый землянин?

– Вам лучше знать, кто вы такой. А что до продажи, то я не продаюсь – я выкупаю ее. Что вы предлагаете? – повторил Арвардан.

– Я предлагаю следующее. Очевидно, кое-какая информация о наших планах все же просочилась наружу. Как она попала к доктору Шекту, догадаться нетрудно, но вот как она стала известна Империи? Нам хотелось бы знать, что именно известно Империи. Не то, что узнали вы, доктор Арвардан, но то, что известно Империи в данный момент.

– Я археолог, а не шпион, – огрызнулся Арвардан – Не имею понятия, что именно известно Империи, но надеюсь, что чертовски много.

– Воображаю себе. Что ж, может быть, еще передумаете, Подумайте – все подумайте.

Шварц до сих пор не принимал участия в беседе и даже не поднимал глаз. Секретарь подождал и довольно злобно сказал:

– Тогда я назову вам цену вашего отказа. Это будет не просто смерть – ведь я уверен, что к этой неприятной, но неизбежной процедуре вы все приготовились. Доктор Шект с дочерью, которая, к несчастью, серьезно замешана в этом деле, – граждане Земли. Их было бы неплохо синапсировать. Вы поняли меня, доктор Шект? – Глаза физика наполнились безграничным ужасом. – Вижу, что поняли. Синапсатор вполне способен нарушить мозговые ткани так, чтобы превратить человека в безмозглого идиота. Жалкая участь: если его не кормить, он умрет с голоду; если не мыть, он будет гнить в собственных нечистотах; если не держать взаперти, будет внушать ужас всем окружающим. Ну а вы, Арвардан, и ваш друг Шварц – граждане Галактики и потому годитесь для одного интересного эксперимента, Мы еще ни разу не испытывали наш концентрированный вирус на галактических собаках. Любопытно будет проверить, верны ли наши расчеты. Мы введем небольшую дозу, чтобы смерть наступила не слишком скоро. Болезнь может развиваться целую неделю, если соответственно разбавить вирус. Это очень мучительный процесс. – Секретарь помолчал, оглядев всех прищуренными глазами. – Вот что вас ждет, если вы сейчас не произнесете несколько хорошо продуманных слов. Что известно Империи? Действуют ли на Земле другие агенты, кроме вас? Собираются ли они воспрепятствовать нам, и если да, то как?

– Откуда нам знать, – сказал доктор Шект, – что вы нас все равно не убьете, получив то, что нужно?

– Я уже заверил вас, что в случае отказа вы умрете страшной смертью. Придется рискнуть. Что скажете?

– Вы дадите нам время подумать?

– А разве я вам его не даю? Я здесь уже десять минут, и все еще готов выслушать вас. Итак, что скажете?.. Как, ничего? Время не терпит, поймите. А вы все напрягаете мускулы, Арвардан? Думаете добраться до меня раньше, чем я успею вытащить бластер? Допустим, вам это удалось. Ну и что? Здесь сотни людей, а мои планы осуществятся и без меня. Как и те виды казни для каждого из вас, о которых я вам говорил. Шварц! Вы убили нашего агента. Ведь это вы сделали? И думаете, что можете убить и меня?

Шварц впервые взглянул на Балкиса и холодно ответил:

– Могу, но не стану.

– Очень любезно с вашей стороны.

– Наоборот. Очень жестоко. Вы сами говорили, что есть вещи я похуже смерти.

В душе Арвардана вспыхнула безумная надежда.

Глава восемнадцатая
Поединок

Мозг Шварца работал на полных оборотах. Шварц был возбужден, но и странно спокоен в то же время. Какая-то частица его сознания полностью контролировала ситуацию, а остальное сознание отказывалось в это поверить. Шварца парализовали позже остальных – даже доктор Шект уже сидел, а он едва мог двинуть рукой.

Вглядываясь в изворотливый ум секретаря, полный всяческой мерзости и зла, Шварц начал свой поединок.

– Сначала я был на вашей стороне, – сказал он, – хотя вы и собирались меня убить. Мне казалось, я понимаю ваши чувства и ваши намерения. Но у тех, кто здесь со мной, мысли сравнительно невинные и чистые, а ваши не поддаются описанию. Вы боретесь даже не за Землю, а за свою личную власть. Я вижу – вы мечтаете не о свободной Земле, а о порабощенной, Не о свержении императорской власти, а об установлении собственной диктатуры.

– Видите, значит? Что ж, на здоровье. Не так уж я нуждаюсь в ваших показаниях, чтобы ради них стал терпеть вашу наглость. Похоже, мы сумеем нанести удар раньше, чем планировали. Не ожидали?.. Просто удивительно, на что только способны люди, если на них чуть-чуть нажать. Или ты это тоже видишь, ясновидящий мой?

– Пока нет. Я не искал эту информацию специально, и она от меня ускользала. Но теперь вижу. Два дня – нет, меньше. Вторник, шесть утра по чикскому времени.

Секретарь, выхватив свой бластер, большими шагами приблизился к Шварцу и навис над ним.

– Откуда ты знаешь?!

Шварц застыл, только щупальца его мозга сжимались и разжимались. Стиснутые челюсти и сдвинутые брови лишь в малой степени выражали испытываемое им усилие. Мысленно он протянул руку… и вцепился ею в Образ Балкиса.

Арвардану, который считал драгоценные, уходящие зря секунды, эта сцена ничего не сказала, даже внезапная неподвижность и молчание секретаря не удивили его.

– Я держу его… – задыхаясь, проговорил Шварц. – Заберите у него пистолет, Я не смогу долго…

И его голос сорвался.

Тогда Арвардан понял. Перевернувшись и встав на четвереньки, он медленно, со скрипом принял неустойчивое вертикальное положение. Пола тоже попыталась встать, но не смогла. Шект сполз со своей плиты и стоял на коленях, Только Шварц остался лежать – напряженно работало лишь его лицо.

Секретарь замер, точно под взглядом Медузы. На его гладком, без морщин лбу медленно проступала испарина, но лицо ничего не выражало. Правая рука, сжимавшая бластер, не подавала признаков жизни. Если присмотреться, было заметно, что она слегка подергивается, что палец пытается нажать на кнопку контакта – упорно, но тщетно.

– Держите крепче, – выдохнул Арвардан, охваченный свирепой радостью. Он взялся за спинку стула, пытаясь выровнять дыхание. – Сейчас я до него доберусь.

Волоча ноги, он двинулся, словно в кошмарном сне, когда бредешь по патоке или по липкой смоле. Плохо слушались оцепенелые мускулы, медленно-медленно он двигался вперед.

Он не представлял себе, да и не мог представить, какой страшный поединок ведет сейчас Шварц.

Секретарь стремился только к одному: чуть-чуть подвинуть свой большой палец и слегка нажать им на контакт. Совсем немножко, не больше трех унций силы было бы достаточно, чтобы бластер сработал. Все, что для этого требовалось, это чтобы послушалось дрожащее сухожилие, уже наполовину сократившееся. Ну… Ну…

Шварц стремился лишь к одному – не дать ему нажать на контакт, Не зная, какой именно участок в мешанине чужого мозга управляет большим пальцем правой руки, всю свою силу он направил на то, чтобы держать Балкиса в неподвижности, в полнейшей неподвижности.

Образ Балкиса напрягался и дыбился, пытаясь вырваться. Острый, необычайно сильный ум сопротивлялся нетренированной хватке Шварца. Выждав несколько секунд, Балкис снова и снова посылал мощный волевой импульс в нужный ему мускул.

Шварц походил на борца, которому любой ценой нужно удержать противника, как бы тот ни бился и ни извивался.

Со стороны ничего такого не было видно. Только сжимал челюсти Шварц, и кровь проступала на его дрожащих прикушенных губах, да едва заметно напрягался палец секретаря.

Арвардан поневоле остановился передохнуть – пришлось. Он уже мог дотронуться вытянутой рукой до спины секретаря, но чувствовал, что силы его иссякли – измученные легкие отказывались качать воздух в омертвелое тело. Глаза от напряжения заволокло слезами, а мозг – болью.

– Еще пару минут, Шварц, – простонал он. – Держите его, держите.

Шварц медленно качнул головой.

– Не могу.

Весь мир перед ним сливался в тусклый, смазанный хаос. Щупальца мозга теряли эластичность.

Палец секретаря снова нажал на контакт. Он не уступал, и давление потихоньку нарастало.

Шварц чувствовал, как глаза у него лезут из орбит, как вздулись жилы на лбу, чувствовал, как растет торжество в Образе врага.

Тогда Арвардан прыгнул, точнее, обрушился вперед всем своим застывшим, непослушным телом, вытянув перед собой руки со скрюченными пальцами.

Секретарь рухнул под его тяжестью. Бластер отлетел в сторону, ударившись об пол.

Сознание Балкиса тут же вырвалось на свободу, оттолкнув Шварца, в голове у которого царил полный хаос.

Балкис бешено извивался под мертвым грузом придавившего его тела, двинул Арвардана коленом в пах, кулаком сбоку в челюсть – и выбрался. Арвардан откатился в сторону, корчась от боли.

Взъерошенный секретарь, тяжело дыша, поднялся, но снова замер на месте: перед ним стоял полусогнутый Шект. Поддерживая одной рукой другую, он держал бластер, дуло которого, хотя и дрожащее, указывало на секретаря.

– Идиоты, – завопил взбешенный Балкис, – чего вы думаете этим добиться? Стоит мне только позвать…

– Хоть с вами разделаемся, по крайней мере, – слабо ответил Шект.

– Вы ничего не добьетесь, убив меня, ведь сами это знаете. Империю, которой вы нас выдали, вам не спасти, даже себя вы не спасете. Отдайте бластер, и я отпущу вас.

Он протянул руку, но Шект только невесело рассмеялся.

– Я не настолько обезумел, чтобы поверить вам.

– Может, и не настолько, но вы почти парализованы. – И секретарь резко метнулся вправо, куда слабая кисть физика не могла повернуть оружие. Но при этом прыжке его мозг целиком и полностью сосредоточился на бластере, от которого он стремился уйти. Шварц мысленно собрался и нанес удар, секретарь споткнулся и рухнул на пол, точно его оглушили.

Арвардан с трудом разогнулся. Его покачивало, щека покраснела и вздулась.

– Вы можете двигаться, Шварц? – спросил он.

– Чуть-чуть, – устало ответил тот, соскальзывая с плиты.

– Сюда никто не идет?

– Нет, насколько я вижу.

Арвардан сначала сверху вниз, сурово посмотрел на Полу, затем печально улыбнулся, опустив руку на ее красивую голову, а она подняла на него полные слез глаза. Последние два часа он был уверен, что никогда больше не коснется ее мягких каштановых волос и не встретится с ней взглядом.

– Может, впереди еще кое-что есть, а, Пола?

– У нас совсем нет времени, – ответила она, покачав головой, – Только до вторника, и то до шести утра, а потом все.

– Это мы еще посмотрим. – Арвардан нагнулся над телом блюстителя и не слишком бережно откинул его голову назад. – Жив он или нет? – Тщетно попытавшись прощупать пульс нечувствительными пальцами, Арвардан просунул ладонь под зеленый балахон на груди. – Сердце бьется… Какой опасной силой вы обладаете, Шварц. Но почему вы сразу не сделали этого?

– Потому что хотел управлять им. – По лицу Шварца было видно, чего ему это стоило. – Я думал, что если удержу его, мы сможем выйти отсюда, прикрываясь им – спрячемся за его юбку.

– Хорошо бы, – воодушевился Шект. – Имперский гарнизон стоит в форте Диббурн, всего в полумиле отсюда. Там мы будем в безопасности и сможем связаться с Энниусом.

– Там! Здесь сотня охранников, не говоря уже о дороге. И что нам теперь делать с этим зеленым бревном? Нести его, что ли? Или на тачке везти? – невесело засмеялся Арвардан.

– Да и я не смогу держать его слишком долго, – угрюмо заметил Шварц. – Вы же видели: у меня не получилось.

– Потому что вам это непривычно, – серьезно сказал Шект. – Я представляю себе, Шварц, что происходит у вас в мозгу: вы принимаете электромагнитные колебания чужого разума. А вы попробуйте передать, понимаете?

Шварца терзала мучительная неуверенность.

– Вы должны это сделать, – настаивал Шект. – Сосредоточьтесь на том, что вы от него хотите. И первым делом надо отдать ему бластер.

– Что?! – возмущенно вскричали трое остальных.

– Он должен вывести нас отсюда. Иначе нам не выйти, правильно? Так вот, он должен быть вооружен, чтобы не вызывать подозрений.

– Но я не сумел его удержать, говорю вам. – Шварц разгибал руки и бил одной о другую, пытаясь вернуть им чувствительность. – Это все хорошо в теории, доктор Шект. Вы не знаете, какое это скользкое, болезненное, трудное дело.

– Знаю, но надо рискнуть. Попробуйте еще раз, Шварц. Заставьте его пошевелить рукой, когда он придет в себя, – упрашивал Шект.

Секретарь застонал, и Шварц почувствовал, как оживает его Образ. С опаской дав ему окрепнуть, Шварц обратился к нему без слов – так обращаются к собственной руке, приказывая ей сделать то или другое и даже не сознавая, что отдают ей приказ.

Но рука Шварца оставалась неподвижной – вместо него шевельнул рукой секретарь. Шварц с ошалелой улыбкой взглянул на остальных, но они смотрели только на Балкиса – как он поднимает голову, как становятся осмысленными его глаза и как нелепо, под прямым углом к телу, он держит руку.

Шварц принялся за дело. Секретарь рывками поднялся, с трудом удержав равновесие, и вдруг пустился в пляс.

Пляске недоставало ритма и грации, но трое, которые видели только движения тела, и Шварц, который видел еще и работу ума, следили за ней, как зачарованные. Ведь теперь телом секретаря управлял мозг, не связанный с ним материально.

Шварц медленно и осторожно подошел к обращенному в робота секретарю и не без опаски протянул ему бластер рукояткой вперед.

– Пусть возьмет, Шварц, не бойтесь, – настойчиво произнес Шект.

Балкис неуклюже взял оружие. На миг в его глазах вспыхнул жадный огонек, но тут же померк. Медленно-медленно вернул он бластер себе на пояс и уронил руку.

– Чуть было не ускользнул, – нервно рассмеялся побелевший Шварц.

– И как же? Вы его держите?

– Вырывается, как черт. Но дело не так плохо, как в прошлый раз.

– Потому что теперь вы знаете, что делаете, – не слишком убежденно заверил его Шект. – Передавайте. Не пытайтесь держать его, просто притворитесь, что все это делаете сами.

– А вы можете заставить его говорить? – спросил Арвардан.

Секретарь издал тихий скрипучий звук. Молчание – и снова такой же скрип.

– Не получается, – с трудом выговорил Шварц.

– Но почему? – забеспокоилась Пола.

– Слишком тонкая и сложная мышечная работа – пожал плечами Шект. – Это не то что дергать за мускулы рук или ног. Ничего, Шварц. Обойдемся и так.

Никто из участников невероятной одиссеи не мог потом вспомнить в точности, что происходило с ними в последующие два часа. Доктор Шект позабыл все свои страхи, всей душой сочувствуя невидимой борьбе Шварца и не имея возможности помочь ему. Его взгляд был прикован к истерзанному усилиями круглому лицу своего пациента. На других он почти не обращал внимания.

Часовые у дверей вскинули руки, приветствуя секретаря, – его зеленое платье символизировало государственную власть. Секретарь ответил им, неуклюже воспроизведя такой же жест, и вся группа прошла дальше, никем не остановленная.

Только при выходе из здания Арвардан осознал все безумие их затеи. Огромная, невыдуманная опасность, грозившая Галактике, и хлипкий мосток через пропасть, по которому они шли. Но и тогда не встревожился, ему было не до того – он тонул в глазах Полы. Потому ли, что у него хотели отнять жизнь, потому ли, что его будущее рушилось, или потому, что блаженство, которое он едва вкусил, продолжало быть недоступным, но никого еще не желал он с такой полнотой и страстью, как эту девушку.

Впоследствии он ничего не мог вспомнить, только ее.

Что касается Полы, то ей это ясное утро затмевало взбудораженное лицо Арвардана. Она улыбалась ему, легко опираясь на его сильную, крепкую руку. Только это ей и запомнилось – твердые мускулы под блестящим пластиком рукава, гладким и холодным.

Шварц обливался потом. Изогнутая подъездная аллея, на которую они вышли через боковую дверь, была почти пуста, и он был бесконечно благодарен за это.

Он один знал, чего им будет стоить провал, читая в Образе Балкиса бесконечное унижение, невыразимую ненависть и самые жуткие намерения. Отыскивая нужную информацию – где стоит служебная машина, как пройти к ней, – Шварц познал заодно всю желчь мстительных дум Балкиса, готовую вырваться наружу, ослабь только Шварц свою хватку на десятую долю секунды.

Стойкость и неподатливость интеллекта, в котором Шварц принужден был рыться, навсегда запомнилась ему. Не раз потом в сумеречные предрассветные часы повторял он этот путь, направляя шаги безумца через вражескую цитадель.

На подходе к стоянке машин – Шварц не мог позволить себе расслабиться настолько, чтобы произносить связные фразы, – он отрывисто заговорил:

– Не могу… вести машину… не могу… заставить его… вести… сложно… не могу.

Шект успокаивающе почмокал губами, не смея ни дотронуться до Шварца, ни заговорить с ним, не смея ни на секунду отвлечь его.

– Сажайте его назад, Шварц, – прошептал он, – Я поведу. Я умею. Пусть он сидит тихо – и все, а бластер я заберу.

Секретарская машина была особой модели и привлекала к себе всеобщее внимание. Зеленые фары ритмически бросали изумрудные снопы света то вправо, то влево. Прохожие останавливались посмотреть, а встречные машины почтительно сторонились, уступая дорогу. Если бы машина не так бросалась в глаза, прохожие могли бы заметить бледного, неподвижного блюстителя на заднем сиденье, заинтересоваться, почувствовать неладное. Но они замечали только машину, и все проходило сносно.

У блестящих хромированных ворот, отличавшихся внушительностью и размахом всех имперских строений не в пример приземистой и мрачной земной архитектуре, им преградил дорогу часовой, горизонтально держа свое силовое ружье.

– Я гражданин Империи, солдат, – высунулся из окна Арвардан. – Мне нужен ваш командир.

– Попрошу документы.

– У меня их отобрали. Я Бел Арвардан с Баронны, Сириус. По делу императора! Очень срочно.

Солдат что-то тихо сказал в передатчик у себя на руке, подождал ответа и отступил в сторону. Ворота медленно распахнулись.

Глава девятьнадцатая
К роковой черте

В последующие часы и в стенах форта Диббурн, и за его стенами начались бурные события. То же происходило и в самой Чике.

В полдень верховный министр захотел связаться со своим секретарем, но того не смогли найти. Верховный министр остался недоволен, а начальство Исправительного дома забеспокоилось.

Пустились в розыск, и часовые у дверей конференц-зала заявили, что секретарь вышел оттуда вместе с арестованными в десять тридцать утра. Нет, никаких распоряжений он не оставил. И не сказал, куда направляется, а спрашивать им не полагается.

Прочие охранники также не смогли сказать ничего вразумительного. Общая тревога нарастала.

В два часа дня поступило первое сообщение о том, что машину секретаря утром видели в городе, но никто не мог сказать, был в ней секретарь или нет. Предполагали, что он сидел за рулем, но наверняка никто не знал. В два тридцать стало известно, что машина въехала в ворота форта Диббурн.

Около трех решились позвонить командиру форта. Ответил дежурный лейтенант и сказал, что в данный момент сообщить ничего не может, однако командование имперскими вооруженными силами требует соблюдать порядок и не распространять слухи об исчезновении члена Общества Блюстителей.

Этих слов было достаточно, чтобы добиться прямо противоположного результата.

Люди, замешанные в заговоре, не могут не встревожиться, если за двое суток до начала операции один из главных участников заговора вдруг оказывается в руках врага. Это или провал, или измена, то есть две стороны одной медали: и то, и другое несет заговорщикам смерть.

Поэтому в народ бросили клич, и народ заволновался.

На всех углах появились профессиональные демагоги. Открыли тайные арсеналы, и всем желающим раздавали оружие. Толпы людей потянулись к форту, и в шесть часов вечера к коменданту снова обратились – на этот раз через посланника.

В самом форте события развивались своим чередом. Началось с того, что молодой офицер, вышедший навстречу машине, протянул руку за секретарским бластером.

– Оружие отдайте мне, – приказал он.

– Пусть отдаст, Шварц, – сказал Шект.

Рука секретаря сняла бластер с пояса и протянула офицеру. Оружие унесли, и Шварц с рыданием освобождения отпустил секретаря. Арвардан был наготове. Когда секретарь взвился, как обезумевшая стальная пружина, археолог навалился на него и заработал кулаками.

Офицер выкрикнул приказ, и к машине побежали солдаты. Когда Арвардана оттащили, секретарь уже обмяк на сиденье – изо рта у него стекала темная струйка крови. Поврежденная щека Арвардана тоже кровоточила. Он ослабевшей рукой поправил волосы и твердо сказал, указывая на секретаря:

– Я обвиняю этого человека в заговоре с целью свержения имперского правительства. Мне нужно немедленно увидеться со старшим офицером.

Мы ему сообщим, – вежливо ответил офицер. – А пока не угодно ли всем пройти со мной?

Тем дело временно и кончилось. Четверых поместили отдельно от секретаря в довольно удобной комнате. Впервые за двенадцать часов они получили возможность поесть, чем охотно и занялись, несмотря на обстоятельства. Можно было воспользоваться даже таким благом цивилизации, как ванная.

Комната, однако, охранялась, и через несколько часов терпение Арвардана лопнуло:

– Да мы просто сменили одну тюрьму на другую.

Вокруг шла бессмысленная, размеренная жизнь военного лагеря, не имевшая к ним никакого отношения. Шварц спал, Арвардан выразительно посмотрел на него, но Шект покачал головой.

– Нельзя. Есть предел человеческим силам. Он весь вымотался, пусть отоспится.

– Но у нас осталось всего тридцать девять часов.

– Знаю, но придется подождать.

– Кто тут утверждает, будто он гражданин Империи? – спросил холодный, слегка саркастический голос.

– Я! – вскочил Арвардан и осекся, узнав того, кто задал вопрос. Тот улыбался застывшей улыбкой, и его левая рука, еще скованная в движении, напоминала об их последней встрече.

– Бел, это тот офицер, – тихо подсказала Пола, – из универмага.

– Которому он сломал руку, – резко добавил тот. – Я лейтенант Клауди, а вы тот самый человек. Значит, вы из миров Сириуса? И с кем связались! Кошмар, как низко может пасть человек! И девчонка эта при вас. – Он помедлил и подчеркнуто произнес: – Земляшка!

Арвардан ощетинился, но овладел собой. Нельзя… не сейчас…

– Могу я видеть полковника, лейтенант? – как можно смиренней спросил он.

– Боюсь, что полковник отсутствует.

– Его нет в городе?

– Я этого не сказал. С ним можно связаться, если дело действительно срочное.

– Очень срочное. А дежурного офицера можно видеть?

– Я дежурный офицер.

– Тогда позвоните полковнику.

– Вряд ли смогу это сделать, не ознакомившись с ситуацией.

Арвардана трясло от нетерпения.

– Бога ради, перестаньте играть словами! Это дело жизни и смерти.

– Вот как? – Лейтенант с видом денди помахивал своим стеком. – Тогда просите меня, чтобы я вас принял.

– Хорошо, примите вы.

– Я сказал: просите.

– Могу я просить вас, чтобы вы меня приняли, лейтенант?

– Я сказал: просите. Почтительно. В присутствии девушки, – без улыбки сказал лейтенант.

Арвардан сглотнул и отступил назад. Пола положила руку ему на рукав.

– Пожалуйста, Бел. Не надо его сердить.

– Бел Арвардан из сектора Сириуса почтительно просит дежурного офицера принять его, – прорычал археолог.

– Посмотрим, – сказал лейтенант, сделал шаг вперед и неожиданно, со злостью ударил Арвардана по перевязанной щеке. Арвардан еле удержался, чтобы не вскрикнуть. – Раньше вас это возмущало. А теперь – нет? – Арвардан молчал. – Я приму вас, – высокомерно произнес лейтенант и вышел. А за ним – Арвардан в сопровождении четырех солдат…

– Что-то я его не слышу, а ты? – сказал Шект Поле через некоторое время.

– Я тоже. Отец, как ты думаешь, он ничего не сделает Белу?

– Что он может сделать? – мягко сказал Шект. – Не забывай, что он гражданин Галактики, не нам чета. Я вижу, ты по-настоящему влюблена в него?

– Ужасно влюблена, отец. Это глупо, я знаю.

– Не стану спорить, – горько усмехнулся Шект. – Он человек порядочный, ничего не скажешь, но разве сможет он остаться с тобой в этом мире? Или взять тебя туда? Представить своим друзьям, своей семье?

Пола плакала.

– Я знаю. Но, может быть, у нас вообще ничего нет впереди.

Шект встал, точно ее последние слова напомнили ему о чем-то, и снова сказал:

– Его что-то не слышно. – Он имел в виду секретаря, которого поместили в соседней комнате. Тот все время метался там, как лев в клетке, но теперь перестал. Казалось бы, пустяк, но секретарь в их глазах воплощал собой ту злобную волю, которая грозила мором и опустошением всей Вселенной. Шект легонько потряс Шварца: – Проснитесь.

– Что такое? – встрепенулся Шварц.

Он не успел отдохнуть. Усталость въелась в него так глубоко, что прошла насквозь и выступила на лице сеткой багровых прожилок.

– Где Балкис? – спросил его Шект.

– А, да, сейчас.

Шварц дико повел вокруг глазами, вспомнил, что лучше видит без их помощи, и зашевелил щупальцами мозга в поисках хорошо знакомого Образа.

Вскоре он нашел его, но не стал трогать. Недавняя близость не вызывала в нем никакого желания вновь погружаться во всю эту гнусность.

– Он на другом этаже, – объявил Шварц, – С кем-то разговаривает.

– С кем?

– Образ мне не знаком. Сейчас послушаю. Может быть, Балкис скажет… да, он его называет полковником.

Шект с Полой переглянулись.

– Неужели измена? – прошептала Пола. – Ведь не станет же имперский офицер сговариваться с землянином против императора, правда?

– Не знаю, – махнул рукой Шект. – Я теперь во что угодно могу поверить.

Лейтенант Клауди улыбался, сидя за столом. Руку он держал на бластере, а позади него стояло четверо солдат – это придавало его речи больший вес.

– Не люблю я земляшей. И никогда не любил. Отбросы Галактики, Больные, суеверные и ленивые. Тупые дегенераты. Правда, место свое они знают. Конечно, на месте императора я не стал бы терпеть от них того, что он терпит– Изничтожил бы все их мерзкие порядки и традиции. Ну ничего. Когда-нибудь мы научимся…

– Ну вот что, – взорвался Арвардан, – я пришел не для того, чтобы слушать…

– Будешь слушать, потому что я еще не закончил. И как раз хотел сказать, что чего я не понимаю – это как работает голова у тех, кто любит земляшей. Как это человек – настоящий человек вроде бы – может опуститься до того, чтобы якшаться с ними и путаться с их бабами. Я таких не уважаю. Они еще хуже земляшей.

– Да катись ты в космос вместе со своим уважением! – заорал Арвардан. – Ты знаешь, что замышляется против Империи? Знаешь, какая опасность грозит всем нам? Каждая минута твоего промедления ставит под угрозу квадриллионы галактиан…

– Не знаю, не знаю, доктор Арвардан. Ты ведь доктор, да? Нельзя забывать о вежливости. У меня есть своя теория насчет таких, как ты. Может, ты и родился на Сириусе, но душонка у тебя черная, как у земляша. Ты такой же, как они, и ты используешь свое гражданство, чтобы заступаться за них. Похитил их чиновника, блюстителя. Это само по себе неплохо, и я за него глотку драть не собираюсь, но земляне его ищут и уже звонили в форт.

– Уже? Чего же мы тут разговариваем? Мне обязательно нужно видеть полковника…

– Думаешь, будет бунт? Может, ты его и запланировал как первый шаг к мятежу, а?

– Ты с ума сошел! Зачем мне это надо?

– Значит, не будешь против, если мы отпустим блюстителя?

– Нельзя этого делать. – Арвардан встал с таким видом, точно собирался кинуться через стол на лейтенанта, но тот вынул бластер.

– Нельзя, значит? Ну ладно. Я уже малость отыгрался. Я дал тебе по морде и заставил унижаться перед двоими земляшами. Заставил тебя выслушать, какая ты низменная тварь. Теперь я не прочь отстрелить тебе руку за то, что ты сделал с моей. Ну давай – еще одно движение.

Арвардан замер. Лейтенант засмеялся и убрал бластер.

– К сожалению, тебя надо сберечь для полковника. Он примет тебя в пять пятнадцать.

– И ты знал об этом, все время знал.

Горькая обида сделала горло Арвардана сухим, а голос – хриплым.

– Само собой.

– Если мы с тобой потеряли слишком много времени, лейтенант Клауди, значит, нам обоим недолго осталось жить. – Ледяной гнев Арвардана был страшен, – Но ты умрешь первым, потому что в свои последние минуты я разнесу тебе башку, чтобы кости смешались с мозгами.

– К твоим услугам, землянский прихвостень. В любое время!

Командир форта Диббурн был старый имперский служака. В мирной обстановке последних поколений армейскому офицеру трудно было отличиться, и полковник, подобно многим другим, не отличился ничем. За его долгий путь от кадета до полковника ему довелось послужить во всех частях Галактики, так что далее командование гарнизоном на психопатке-Земле было для него только будничной рутиной. Он хотел одного – спокойно исполнять свои обязанности и больше ни к чему не стремился, Спокойствия ради он готов был даже унизиться до извинений перед землянкой.

Когда Арвардан вошел, у полковника был усталый вид – он сидел, расстегнув ворот, его мундир с желтой имперской эмблемой «Звездолет и Солнце» висел на спинке стула. Рассеянно хрустнув пальцами, он многозначительно посмотрел на Арвардана.

– Очень запутанная история, очень. Я хорошо вас помню, молодой человек. Вы Бел Арвардан с Баронны и уже не первый раз попадаете в неприятные происшествия. Вы что, не можете без этого?

– На этот раз не я один попал в неприятную ситуацию, полковник, в ней находится вся Галактика.

– Знаю, – нетерпеливо оборвал полковник. – Точнее, знаю, что вы это утверждаете. Мне сказали, у вас нет при себе документов?

– Их у меня отобрали, но на Эвересте меня знают. Сам прокуратор может опознать меня, и надеюсь, сделает это еще до вечера.

– Посмотрим. – Полковник сложил руки на груди и качнулся вместе со стулом. – Что ж, выслушаем вашу версию этой истории.

– Мне стало известно, что группа землян замышляет опасный заговор с целью свержения имперского правительства. Если своевременно не известить об этом власти, может погибнуть не только правительство, но и большая часть Империи.

– Слишком скоропалительное и необоснованное заявление, молодой человек. Готов признаться – земляне способны устроить нежелательный бунт, осадить форт, нанести значительный урон, но ни на минуту не поверю, что они способны даже прогнать имперский гарнизон за пределы планеты, не говоря уж о свержении правительства. Хорошо – что же вам известно об этом… э-э… заговоре?

– Дело, к несчастью, настолько серьезное, что я считаю необходимым доложить о нем лично прокуратору. И просил бы, с вашего разрешения, немёдленно соединить меня с ним.

– М-м… Давайте не будем торопиться. Знаете ли вы, что захваченный вами человек – секретарь верховного министра Земли, блюститель и очень важная персона?

– Прекрасно знаю.

– И вы же утверждаете, что он – зачинщик этого самого заговора.

– Так и есть.

– А доказательства?

– Я уверен, вы поймете меня, если я скажу, что могу обсуждать это только с прокуратором.

Полковник нахмурился и стал разглядывать свои ногти.

– Сомневаетесь в моей компетенции?

– Нисколько. Но только один прокуратор обладает властью, чтобы предпринять необходимые в данном случае решительные действия.

– Что это за решительные действия?

– В ближайшие тридцать часов нужно разбомбить одно здание, полностью уничтожив его: иначе большинство жителей Галактики, если не вся Галактика, погибнет.

– Какое здание? – устало спросил полковник.

– Прощу вас, свяжите меня с прокуратором! – крикнул в ответ Арвардан.

Разговор снова уперся в стену. Полковник бесстрастно произнес:

– Вы отдаете себе отчет, что, похитив землянина, подлежите уголовной ответственности на Земле? Обыкновенно Империя защищает своих граждан, настаивая на том, чтобы их судил галактический суд. Однако с Землей нужно быть поосторожней, и мне даны строгие указания избегать всяческих трений. А посему, если вы не будете отвечать на мои вопросы, я буду вынужден выдать вас и ваших спутников местной полиции.

– И это будет означать для нас смертный приговор… И для вас тоже. Полковник, я гражданин Империи, и я требую встречи с прокуратором…

На столе зажужжал селектор, и полковник щелкнул переключателем:

– Да.

– Полковник, – произнес четкий голос, – толпа туземцев окружила форт. Кажется, они вооружены.

– Насильственные действия с их стороны имеются?

– Пока нет.

На лице полковника не отразилось никаких эмоций – с такими-то ситуациями он сталкивался не впервые.

– Артиллерию и авиацию привести в боевую готовность. Всем занять свои места. Стрелять только при самообороне. Ясно?

– Так точно. Землянин под белым флагом просит принять его.

– Ведите его сюда… и пришлите ко мне опять секретаря министра. – Полковник гневно взглянул на Арвардана. – Убедились, что вы натворили?

– Я требую присутствия при вашем разговоре с секретарем, – закричал Арвардан, не помня себя от ярости, – и требую объяснить, почему вы часами гноите меня под замком, а сами беседуете с изменником-туземцем. Как видите, я в курсе, что вы уже говорили с ним.

– Вы меня в чем-то подозреваете, доктор? – тоже повысив голос, спросил полковник. – Тогда объяснитесь.

– Я вас ни в чем не обвиняю. Позвольте только напомнить вам, что вы несете ответственность за свои дальнейшие действия и можете войти в историю, если она будет продолжаться, как человек, из упрямства погубивший свой народ.

– Молчать! Уж перед вами, во всяком случае, я никакой ответственности не несу. И впредь буду делать только то, что сочту нужным. Вам ясно?

Глава двадцатая
У роковой черты

Секретарь прошел в распахнутую солдатом дверь с беглой холодной улыбкой на распухших, багровых губах. Он поклонился полковнику и сделал вид, что не замечает присутствия Арвардана.

– Сударь, – сказал полковник землянину, – я сообщил верховному министру, почему вы оказались здесь. Ваше пребывание здесь, разумеется, совершенно… э-э… ненормально, и я намерен освободить вас, как только смогу. Однако у меня находится господин, который, как вам должно быть известно, выдвигает против вас очень серьезное обвинение – в данных обстоятельствах мы должны его рассмотреть.

– Понимаю, полковник, – спокойно ответил секретарь. – Однако этот человек, как я уже говорил вам, пробыл на Земле всего каких-то два месяца и не может иметь никакого понятия о наших внутренних делах. Как он может строить свои обвинения на столь шаткой основе?

– Я по профессии археолог, – гневно ответил Арвардан, – ив последнее время специализируюсь по Земле. Так что кое-какое понятие имею. Во всяком случае, обвинение выдвигаю не я один.

Секретарь, ни разу не взглянув на Арвардана, обращался только к полковнику:

– Да, здесь замешан и один наш ученый, который, почти дожив до положенных шестидесяти лет, страдает манией преследования. Есть и еще один – некая личность с темным прошлым, явный идиот. Эти трое не могут выдвинуть никакого пристойного обвинения.

– Я требую, чтобы меня выслушали, – вскочил Арвардан.

– Сядьте, – холодно и без всякого сочувствия сказал полковник. – Вы отказались обсуждать дело со мной, на этом и остановимся. Введите сюда парламентера.

Блюститель-парламентер даже бровью не повел при виде секретаря. Полковник встал.

– Вы пришли от имени тех, кто собрался снаружи?

– Да, полковник.

– Надо полагать, это сборище требует возвращения вашего соотечественника?

– Да. Он должен быть немедленно освобожден.

– Вот как? Позвольте вам заметить, что в интересах закона и порядка я, как представитель его императорского, величества на этой планете, ничего не могу обсуждать в присутствии вооруженных толп. Прикажите вашим людям разойтись.

– Полковник совершенно прав, брат Кори, – сладким голосом ввернул секретарь. – Пожалуйста, успокойте людей. Я здесь в полной безопасности, и ничто не угрожает ни мне, ни кому бы то ни было. Понимаете? Кому бы то ни было. Я говорю вам это как блюститель.

– Прекрасно, брат. Я благодарен за то, что у вас все благополучно.

Парламентера вывели.

– Мы проследим, чтобы вы вышли отсюда в полной сохранности, как только обстановка в городе нормализуется. Спасибо за помощь в переговорах, – сказал полковник секретарю.

– Я запрещаю, – снова вскричал Арвардан. – Вы отпускаете этого истребителя человечества, а мне отказываете в беседе с прокуратором, хотя я имею на это право как гражданин Галактики. – И добавил в приступе отчаяния: – Значит, вы больше считаетесь с презренным землянином, чем со мной?

– Полковник, – перекрыв крик Арвардана, сказал секретарь, – я охотно останусь здесь до тех пор, пока мое дело не будет рассмотрено прокуратором, раз ж этот человек так настаивает. Обвинение в измене – это не шутка, и даже малейшее подозрение, коснувшееся меня, может помешать мне служить моему народу. Буду счастлив, пользуясь случаем, доказать прокуратору, что нет более преданного Империи человека, чем я.

– Ценю ваши чувства, сударь, – церемонно произнес полковник, – и признаюсь, что на вашем месте поступил бы по-другому. Вы делаете честь своей расе. Попробую связаться с прокуратором.

Умолкнувшего Арвардана отвели обратно в камеру.

Он сидел молча, прикусив костяшки пальцев и не глядя в глаза остальным.

– Ну что? – спросил наконец Шект.

– Я только все испортил, – потряс головой Арвардан.

– Почему?

– Вышел из себя, оскорбил полковника – на этом все и кончилось. Я не дипломат, Шект. И к тому же, – вскричал он в порыве самооправдания, – Балкис уже говорил с полковником, и теперь полковнику нельзя доверять. Может, Балкис предложит ему жизнь? Может, полковник был в заговоре с самого начала? Я знаю, это дикая мысль, но я не мог рисковать – слишком подозрительно. Я хотел говорить с самим Энниусом.

Физик встал, заложив руки за спину.

– Так что же, Энниус прибудет сюда?

– Наверное, да. Причем по требованию Балкиса – вот этого я не понимаю.

– По требованию Балкиса? Значит, Шварц прав.

– А что говорит Шварц?

Шварц, сидевший на своей койке, развел руками.

– Я поймал Образ секретаря, когда его только что провели мимо нашей комнаты. Он действительно долго беседовал с тем офицером.

– Я знаю.

– Но в Образе офицера нет измены.

– Значит, я неправильно угадал, – опечалился Арвардан. – Придется выкручиваться перед Энниусом. А что на уме у Балкиса?

– Ни страха, ни тревоги – одна только ненависть. Теперь в основном к нам – за то, что мы захватили его и привезли сюда. Мы страшно ранили его гордость, и он намерен с нами расквитаться. Я уловил, о чем он мечтает. Хочет выйти один против всей Галактики и не дать ей остановить его, несмотря на все наши обвинения. Он дает нам шанс, позволяет разыграть все наши козыри, чтобы потом сокрушить нас и восторжествовать.

– Как?! Он рискует своими планами, своими мечтами об Империи только ради того, чтобы утереть нам нос? Это же безумие.

– Знаю. Так он и есть сумасшедший.

– И он думает, что возьмет верх?

– Да, думает.

– Тогда нам без вас не обойтись, Шварц, Вот слушайте…

– Нет, Арвардан, не пойдет, – вмешался Шект. – После вашего ухода я разбудил Шварца, и мы все обсудили. Он нечетко представляет себе, на что он способен, и не слишком хорошо владеет своим даром. Он может заставить человека замереть, может парализовать человека, даже убить. Более того, он умеет управлять крупными двигательными мышцами против воли человека, но на этом и все. Помните, он не сумел заставить секретаря говорить – мышцы, управляющие голосовыми связками, ему не подчинились. Он не смог координировать движения Балкиса так, чтобы тот вел машину, и даже равновесие при ходьбе Балкис сохранял с трудом. Так что нам не удастся, например, заставить Энниуса отдать приказ или написать его на бумаге. Видите, я тоже думал об этом…

Арвардан приуныл.

– А где Пола? – вдруг обеспокоился он.

Спит вон там, в нише.

Как желал бы Арвардан разбудить ее!.. Как желал бы!.. Чего бы только он не пожалел! Он посмотрел на часы – почти полночь. У них осталось всего тридцать часов.

Арвардан долго спал, потом потянулся длинный день. Никто не приходил к ним, и в душу закрадывались тоска и уныние. Он посмотрел на часы – почти полночь. У них осталось лишь шесть часов.

Арвардан обвел комнату мутным, безнадежным взглядом. Наконец-то все в сборе – даже прокуратор здесь.

Энниусу позвонили из чикского гарнизона часов восемнадцать назад, и он в спешке отправился в путь через всю планету, подгоняемый неясными, но оттого не менее сильными мотивами. В сущности, говорил он себе, дело только в досадном похищении зеленого, одного из идолов замороченной, суеверной Земли. Да еще эти дикие, ничем не подтвержденные обвинения. Ничего такого, с чем не мог бы справиться командир гарнизона.

Но в деле был замешан Шект, причем в качестве обвинителя, а не обвиняемого. Это смущало.

Пола сидела тихо, держа Арвардана за руку теплыми пальчиками, и ее испуганный, измученный вид заставлял его злиться на всю Галактику больше, чем все остальное.

Они заслужили свою участь – глупцы… глупцы…

Шекта и Шварца, сидевших слева, ему почти не было видно, Был туг и Балкис, проклятый Балкис. Губы все еще опухшие, на щеке синяк – ему, наверное, чертовски больно говорить. Губы Арвардана сами собой сложились в злорадную улыбку, кулаки сжались, и даже перевязанная щека стала меньше болеть.

Нерешительный Энниус сидел хмурый, немного смешной в своем тяжелом, бесформенном свинцовом костюме.

Еще один глупец. Арвардана затрясло от ненависти к галактическим приспособленцам: ничего им не надо, лишь бы их не трогали, не нарушали их покоя. Где герои-завоеватели былых времен? Где они?

Осталось шесть часов.

Прокуратор в задумчивости сидел лицом ко всем остальным, полностью сознавая, что его решение может развязать бунт, подорвать его положение при дворе, уничтожить его надежды на выдвижение. Насколько серьезно следует воспринять длинную речь Арвардана о вирусах и эпидемии? Если он, прокуратор, начнет действовать только на основе слов археолога, как он объяснит это потом вышестоящим лицам?

Однако Арвардан – выдающийся ученый.

И прокуратор, временно отложив решение, обратился к секретарю:

– Вам, разумеется, тоже есть что сказать по этому поводу?

– Как ни странно, очень мало, – непринужденно сказал секретарь. – Я хотел бы спросить, какими доказательствами располагают мои обвинители?

– Ваше Превосходительство, – теряя терпение, сказал Арвардан, – я уже говорил вам, что этот человек сам во всем признался позавчера, когда мы были в тюрьме.

– Вы вольны верить или не верить, Ваше Превосходительство, но это опять-таки голословное утверждение. Факты, которые могут подтвердить свидетели, говорят о том, что захвачен силой был я, а не они, что опасности подвергалась моя жизнь, а не их. Я хотел бы спросить своего обвинителя, каким образом он сумел раскрыть все это за девять недель своего пребывания на Земле, в то время как вы, прокуратор, занимающий свой пост уже несколько лет, ничего подобного не обнаружили?

– То, что говорит брат-блюститель, имеет смысл, – сурово произнес Энниус. – Откуда вы можете знать?

– Еще до того как обвиняемый признался, мне рассказал о заговоре доктор Шект, – сухо ответил Арвардан.

– Это так, доктор Шект?

– Да, Ваше Превосходительство.

– Откуда узнали вы?

– Доктор Арвардан исключительно точно и правильно рассказал вам о том, как использовался синапсатор, и о предсмертных показаниях бактериолога Ф. Смитко. Смитко состоял в заговоре. Я записал его слова, и запись можно прослушать.

– Но, доктор Шект, предсмертные слова человека в бреду, если рассказ доктора Арвардана верен, не могут иметь большого веса. Больше вы ничем не располагаете?

– Здесь что, судебный процесс? – взревел Арвардан ударив кулаком по ручке кресла. – Кто-то нарушил правила движения? Тут некогда анализировать, насколько вески улики, и мерить их микрометром. Говорю вам – у нас времени только до шести утра, то есть пять с половиной часов. Только за эти часы мы можем покончить с нависшей над нами чудовищной угрозой. Вы ведь знали доктора Шекта и раньше, Ваше Превосходительство. Неужели вы считаете, что он лжет?

– Никто не обвиняет доктора Шекта в заведомой лжи, Ваше Превосходительство, – вмешался секретарь. – Просто наш славный доктор уже пожилой человек, и в последнее время его очень волнует приближение шестидесятой годовщины. Боюсь, что возраст в сочетании со страхом вызвали у него легкую паранойю, что нередко случается у нас на Земле… Посмотрите на него! Как вам кажется, он нормален?

Нет. доктор никому бы не показался нормальным. Слишком он был напряжен, слишком потрясло его случившееся и слишком страшило будущее. Однако он сделал над собой усилие, чтобы говорить разумно и даже спокойно:

– Могу на это сказать, что два последних месяца нахожусь под неусыпным наблюдением блюстителей; что все письма, адресованные мне, вскрываются, а мои ответы подвергаются цензуре. Все мои жалобы, очевидно, припишут паранойе. Но здесь со мной Джозеф Шварц, который добровольно вызвался подвергнуться синапсированию в тот самый день, когда вы посетили мой институт.

– Да, помню. – Энниус испытал легкое облегчение от смены разговора, хотя бы и временно. – И это тот самый человек?

– Да.

– Эксперимент, на мой взгляд, не причинил ему никакого вреда.

– Напротив, синапсирование имело потрясающий успех. Ведь Шварц от природы обладал фотографической памятью, о чем я не знал, приступая к операции. Во всяком случае, теперь он умеет ощущать чужие мысли.

– Как? Он читает мысли? – в полнейшем изумлении подался вперед Энниус.

– И может это продемонстрировать. Ваше Превосходительство. Но думаю, брат-блюститель подтвердит.

Секретарь бросил на Шварца быстрый, как молния, ненавидящий взгляд и с почти неуловимой дрожью в голосе сказал:

– Истинная правда, Ваше Превосходительство. Этот человек обладает способностью к гипнозу – синапсирование тут причиной или нет, сказать не берусь. Должен добавить, что сведения об эксперименте над ним отсутствуют, и это, согласитесь, крайне подозрительно.

– Вести какие-либо записи было мне запрещено верховным министром, – спокойно заметил Шект.

Секретарь на это только пожал плечами.

– Ближе к делу, – потребовал Энниус. – Оставьте вашу перебранку. При чем здесь Шварц? Какое отношение ко всей истории имеет его ясновидение, или способность гипнотизировать, или что там еще?

– Шект хочет сказать, что Шварц читает мои мысли, – сказал Балкис.

– Вот как? О чем же он думает? – спросил прокуратор, впервые обращаясь к Шварцу.

– Он думает, что нам не удастся убедить вас в своей правоте.

– Совершенно верно, – усмехнулся секретарь, – и для этого не обязательно быть ясновидящим.

– А еще он думает, – продолжал Шварц, – что вы жалкий болван, что вы боитесь действовать, боитесь нарушить мир, надеетесь победить землян своим беспристрастием и справедливостью. Ну и дурак, думает он, надейся себе.

– Отрицаю, – покраснел секретарь. – Это неприкрытая попытка настроить вас против меня.

– Меня не так легко настроить, – возразил Энниус – Ну а я о чем думаю?

– Вы думаете, что, если я и вправду могу видеть, что у человека в черепе, необязательно говорить вслух обо всем, что видишь.

– Верно, совершенно верно! – вскинул брови прокуратор. – Вы подтверждаете показания доктора Арвардана и доктора Шекта?

– Подтверждаю каждое слово!

– Но нам нужен еще один человек с вашими способностями, не замешанный при этом в деле, иначе суд не будет учитывать ваших показаний, даже если все поверят, что вы телепат.

– Да при чем тут суд! – вскрикнул Арвардан. – Решается судьба Галактики!

– Ваше Превосходительство, – привстал секретарь, – я хотел бы потребовать, чтобы Джозефа Шварца удалили из комнаты.

– Почему?

– Этот человек обладает не только гипнотическими способностями, но и даром внушения. Меня схватили, пользуясь параличом, который вызвал у меня Шварц. Я боюсь, как бы он снова не предпринял нечто подобное против меня или даже вас, Ваше Превосходительство, потому и прошу его удалить.

Арвардан поднялся с кресла, но секретарь успел прокричать:

– Разбор дела не может вестись беспристрастно, если один из присутствующих способен влиять на судью, используя для этого свой признанный дар внушения.

Это убедило Энниуса. Вошел часовой, и Джозефа Шварца вывели. Он удалился, не оказав никакого сопротивления, безо всякого выражения на лунообразном лице.

Арвардана это окончательно добило.

Поднялся секретарь – приземистый и мрачный в своем зеленом наряде, безгранично уверенный в себе.

– Итак, Ваше Превосходительство, все утверждения доктора Арвардана основаны на показаниях доктора Шекта. Показания доктора Шекта, в свою очередь, основаны на предсмертных словах некого ученого, сказанных тем в бреду. И все это, Ваше Превосходительство, все это почему-то явилось на свет лишь тогда, когда был синапсирован Джозеф Шварц. Кто же такой Джозеф Шварц? Пока он не появился на сцене, доктор Шект был нормальным человеком, не преследуемым навязчивой идеей. Вы сами видели его в тот день, когда явился Шварц. Разве он проявлял тогда признаки психического расстройства? Разве говорил он вам об изменническом заговоре? Или о бредовых речах биохимика? Разве был он тогда обеспокоен? Подозревал что-то? Сейчас он говорит, будто это верховный министр распорядился фальсифицировать результаты опытов и не записывать имен испытуемых. А тогда… сказал он об этом хоть слово? Или заговорил так только после эксперимента над Шварцем? Я снова спрашиваю: кто такой Джозеф Шварц? Впервые появившись здесь, он говорил на неизвестном языке. Мы выявили это позже, когда начали сомневаться в здравом рассудке доктора Шекта. Привез Шварца фермер, который ничего о нем не знал, как и до сих пор никто не знает. Однако этот человек обладает необыкновенной силой. Он может парализовать кого угодно на расстоянии сотни ярдов, а на более близком расстоянии – убить. Он подчинил меня своей воле и манипулировал моими конечностями, а при желании он мог бы манипулировать и моим мозгом. В том, что он манипулирует умами этих троих, я не сомневаюсь. Они говорят, что я их схватил, что я угрожал им смертью, что я сознался в измене, что я злоумышляю против Империи… Однако задайте им вопрос, Ваше Превосходительство. Разве они не находились все это время под влиянием Шварца – человека, способного управлять чужими умами? Может быть, это Шварц предатель? А если нет, то кто он такой?

Секретарь сел на место, спокойный, почти благодушный.

Арвардан чувствовал себя так, будто его мозг поместили в центрифугу и крутят все быстрей и быстрей.

Что возразить на это? Что Шварц – человек из прошлого? А чем это доказать? Teм, что Шварц говорит на языке, давно уже мертвом? Но за это может поручиться только он, Арвардан, мозгом которого якобы манипулируют. Кто знает, может, и вправду манипулируют? В самом деле, кто такой Шварц? И почему он, Арвардан, так сразу и уверовал в план завоевания Галактики?

Вот-вот. Почему он так убежден, что заговор существует на самом деле? Он, археолог, привыкший подвергать все сомнению? Потому что так сказал один человек? Потому что его поцеловала одна девушка? Или потому что Джозеф Шварц…

Арвардан окончательно запутался.

– Итак? – неторопливо спрашивал Энниус. – Имеете сказать еще что-нибудь, доктор Шект? Вы, доктор Арвардан?

Тишину вдруг нарушил голос Полы.

– Зачем вы их спрашиваете? Разве вы не видите, что все это ложь? Не понимаете, что он оклеветал нас всех своим лживым языком? Теперь мы все умрем – я уже с этим смирилась, а ведь мы могли бы предотвратить беду… могли бы… А вместо этого сидим и говорим, говорим…

И Пола бурно разрыдалась.

– Только истеричных девиц нам здесь не хватало, – сказал Балкис. – Ваше Превосходительство, предлагаю следующее. Мои обвинители утверждают, что запуск ракет с пресловутым вирусом назначен на определенное время, кажется, на шесть утра. Я готов остаться под вашей опекой на неделю. Если они говорят правду, вести об эпидемии в Галактике за это время дойдут до Земли. Имперские войска будут еще полностью сохранять контроль над планетой…

– Неплохой обмен: Земля на всю обитаемую Галактику, – промолвил бледный, как мел, Шект.

– Я ценю свою жизнь и жизнь своего народа. И предлагаю Землю в заложницы нашей невиновности. Готов сообщить Обществу Блюстителей, что останусь здесь на неделю по собственной воле, чтобы пресечь возможные беспорядки.

И секретарь умолк, скрестив руки на груди. Хмурый Энниус поднял глаза и объявил:

– Я не могу считать этого человека виновным.

Этого Арвардан уже не вынес. В тихом бешенстве он встал и пошел к прокуратору. Неизвестно, что было у него на уме. Впоследствии он и сам не мог вспомнить. Об этом так никто и не узнал. У Энниуса был нейрокнут, и он им воспользовался.

В третий раз за пребывание Арвардана на Земле все вокруг полыхнуло болью, закружилось и исчезло.

Пока Арвардан лежал без сознания, время подошло к роковой черте – к шести часам утра…

Глава двадцать первая
За роковой чертой

… И миновало ее.

Свет.

Мутный свет и хаотические тени – они движутся, постепенно обретая четкость. Чье-то лицо… Глаза…

– Пола! – в глазах Арвардана мгновенно прояснилось. – Который час? – Он вцепился ей в руку так, что она невольно поморщилась.

– Больше семи, – прошептала она. – Роковой час прошел.

Арвардан дико обвел глазами комнату, приподнявшись на локте, хотя все суставы жгло огнем. Длинный Шект, скрючившийся на стуле, скорбно кивнул ему.

– Все кончено, Арвардан.

– Значит, Энниус…

– Энниус не стал рисковать. Странно, правда? – Шект рассмеялся безумным, скрипучим смехом. – Мы втроем раскрываем страшный заговор против человечества, захватываем главаря и отдаем его в руки правосудия. Прямо видеороман, где герои одерживают победу в последний момент. На этом фильм обычно кончается. А в нашем случае он продолжается, причем героям, оказывается, никто не поверил. В фильмах такого не бывает, правда? Там все кончается хорошо, да? Смешно…

Речь Шекта прервали тяжелые, сухие рыдания.

Арвардан с тоской отвел взгляд. Глаза Полы были как две вселенные, наполненные слезами, и Арвардан на миг затерялся в них – это и вправду были вселенные, полные звезд, и к этим звездам стремительно приближались стальные цилиндрики, пожирая световые годы на своих выверенных орбитах через гиперпространство. Скоро они долетят – если они еще не долетели, – войдут в атмосферу планет, раскроются и прольют свой смертоносный вирусный дождь.

Да, всему конец.

Уже не остановишь.

– Где Шварц? – с трудом выговорил он.

– Он так и не вернулся, – ответила Пола.

Дверь раскрылась, Арвардан не настолько еще примирился со смертью, чтобы с проблеском надежды не взглянуть туда.

Но это был Энниус, и Арвардан отвернулся от него с застывшим лицом.

Энниус посмотрел на отца с дочерью. Но они и сейчас продолжали помнить, что они земляне, и ничего не могли сказать прокуратору, хотя и знали: каким бы коротким и мучительным ни было их будущее, жизнь прокуратора будет еще короче и еще мучительнее. Энниус потряс за плечо Арвардана.

– Доктор Арвардан?

– Ваше Превосходительство? – с горечью передразнил его Арвардан.

– Шесть часов уже позади.

Энниус провел бессонную ночь. Официально оправдав Балкиса, он все же не испытывал абсолютной уверенности в том, что обвинители были не в своем уме или действовали под гипнозом, и следил, как бездушный хронометр отщелкивает, возможно, последние минуты жизни Галактики.

– Да, – сказал Арвардан. – Шесть часов уже позади, а звезды еще светят.

– Так вы продолжаете настаивать на своей правоте?

– Ваше Превосходительство, через несколько часов умрут первые жертвы. Этого никто не заметит – люди умирают каждый день. Через неделю умрут сотни и тысячи. Число выздоровевших будет близко к нулю. Никакие средства не помогут. Несколько планет подадут сигналы бедствия, прося о помощи. Через две недели о помощи начнут взывать десятки планет, и в ближайших секторах объявят чрезвычайное положение. Через месяц эпидемия охватит всю Галактику. Через два – в ней не останется и двадцати незараженных планет. Через шесть – Галактика погибнет. И что будет с вами, когда вы получите первые сообщения? Если хотите, предскажу и это. Вы начнете рассылать депеши, оповещая всех, что виновница эпидемии – Земля, но никого этим не спасете. Вы объявите войну Обществу Блюстителей, но никого этим не спасете. Вы сотрете землян с лица планеты, но никого этим не спасете… А может быть и так, что вы станете посредником между вашим другом Балкисом и Галактическим советом – если совет еще будет существовать, Тогда вам достанется честь вручить Балкису жалкие остатки Империи в обмен на антитоксин, который могут вовремя доставить в тот или иной мир, а могут и не доставить.

– Вы не находите, что это просто мелодрама? – скептически улыбнулся Энниус.

– Ну разумеется. Я мертвец, а вы труп, но будем сохранять имперское хладнокровие, не так ли?

– Если вы обиделись за нейрокнут…

– Что вы, что вы. Я к нему уже привык. Почти не чувствую.

– Тогда будем рассуждать логически. Дело это скверное, и убедительный отчет о нем составить будет трудно, но и замалчивать его нельзя. Все обвинители, кроме вас, земляне, и только ваш голос имеет вес. Вы согласитесь подписаться, что выдвинули это обвинение, будучи не совсем… ну, мы придумаем что-нибудь, не упоминая о внушении.

– Чего проще. Пишите, что я был не в своем уме, или пьян, или накачан наркотиками, или под гипнозом. Любое сойдет.

– Образумьтесь же. Говорю вам, вас одурманили, – зашептал прокуратор. – Вы ведь родом с Сириуса. Как же иначе могли бы вы влюбиться в землянку?

– Что?

– Не кричите. Разве в нормальном состоянии вы связались бы с туземкой? Разве польстились бы на такое? – и прокуратор чуть заметно мотнул головой в сторону Полы.

Арвардан какой-то миг удивленно смотрел на него, потом выбросил руку и схватил имперского вельможу за горло. Энниус тщетно, пытался оторвать от себя его мощные пальцы.

– На такое? Это вы о госпоже Шект? В таком случае я требую должного уважения. А, ладно, убирайтесь. Вы и так уже мертвец.

– Доктор Арвардан, считайте, что вы под ар… – задыхаясь, начал прокуратор, но тут открылась дверь, и вошел полковник.

– Ваше Превосходительство, мятежники снова осаждают форт.

– Что? Разве Балкис не говорил со своими? Он же хотел предупредить их, что остается тут на неделю.

– Говорил… и остался. Но и толпа налицо. Мы готовы стрелять, и я бы как военный советовал незамедлительно приступить к этому. Ваши предложения, милорд?

– Подождите стрелять, пока я не поговорю с Балкисом. Пришлите его сюда. Доктор Арвардан, вами я займусь позже.

Балкис явился с улыбкой на лице и поклонился Энниусу по всем правилам этикета. Тот едва кивнул ему в ответ.

– Послушайте, мне доложили, что ваши люди идут на форт Диббурн. Мы так не договаривались. Мы не хотим кровопролития, но наше терпение имеет предел. Можете вы заставить их мирно разойтись?

– Если захочу, Ваше Превосходительство.

– Если захотите? Тогда захотите и поскорей.

– Ну уж нет, Ваше Превосходительство! – с дикой насмешкой, которая наконец-то вырвалась наружу, взвинтился секретарь. – Глупец! Ты слитком долго тянул и поэтому умрешь. Или живи рабом, но помни – это будет нелегкая жизнь.

Энниус не дрогнул. Даже в этот миг, получив самый сокрушительный удар за всю свою карьеру, имперский дипломат сохранил свою выдержку. Только серая бледность легла на лицо и как будто глубже запали глаза.

– Значит, я напрасно осторожничал? Вся эта история с вирусом – правда? – довольно безразлично поинтересовался он. – Однако вся Земля и вы вместе с ней у меня в руках.

– Ничего подобного. Это вы у меня в руках – вы и ваши люди. Вирус, который сейчас распространяется по всей Вселенной, не минует и Землю. Он уже введен в атмосферу всех имперских гарнизонов Земли, в том числе и на Эвересте, У нас, землян, иммунитет! А как чувствуете себя вы, прокуратор? Слабость? Сухость в горле? Жар? Ничего, страдать придется недолго. Антитоксин же вы можете получить только от нас.

Энниус долго молчал, и его худое лицо приобрело неожиданно надменное выражение.

– Доктор Арвардан, – холодно, с интонациями воспитанного человека заговорил он, – кажется, я должен извиниться за то, что усомнился в ваших словах. Доктор Шект, госпожа Шект, примите мои извинения.

– Спасибо, – оскалился Арвардан. – Много нам проку от ваших извинений.

– Я заслужил ваш сарказм. С вашего позволения, я вернусь на Эверест, чтобы умереть вместе со своей семьей. Ни о каком компромиссе с этим… человеком, разумеется, не может быть и речи, Прокураторские солдаты, я уверен, успеют отплатить за свою смерть, и немало землян отправится освещать нам дорогу на тот свет. До свидания.

– Подождите, подождите. Не уходите. Энниус медленно обернулся на этот новый голос. Медленно-медленно, чуть пошатываясь от усталости, через порог переступил хмурый Джозеф Шварц.

Секретарь отскочил и с внезапным подозрением уставился на человека из прошлого.

– Ну нет, – проскрежетал он, – секрет антитоксина ты от меня не получишь. Его знают всего несколько человек, и только они умеют правильно им пользоваться. Тебе их сейчас не достать, а тем временем вирус сделает свое дело.

– Не достать, – согласился Шварц, – но вирус не успеет сделать свое дело. Потому что никакого вируса нет.

Никто не понял, о чем он говорит. Арвардану пришла в голову ошеломляющая мысль. А вдруг он действительно был одурманен? Вдруг это какой-то гигантский розыгрыш, в который был втянут не только он. Арвардан, но и секретарь? Только кому это было нужно?

– Говорите скорее, – приказал Энниус. – Что вы имеете в виду?

– Очень просто. Прошлой ночью я понял, что если буду сидеть тут и слушать вас, то ничего не выйдет. Тогда я стал потихоньку внушать секретарю то, что мне было нужно… осторожно, чтобы он этого не обнаружил. Наконец он попросил, чтобы меня вывели из комнаты. Я того и добивался, дальше все было легко. Я вывел из строя конвоира и пошел на аэродром. В форте была объявлена суточная боевая готовность, и все самолеты стояли заправленные горючим и боезапасом. Пилоты ждали рядом с машинами. Я взял одного, и мы с ним полетели в Сенлу.

Секретарь хотел что-то сказать, но только беззвучно двигал челюстями. Заговорил Шект:

– Но как же вы сумели заставить пилота вести самолет, Шварц? Балкиса вы с трудом заставляли идти.

– Да, потому что делал это против воли Балкиса. Но по настроению доктора Арвардана я знал, как сириане ненавидят землян, поэтому искал пилота из сектора Сириуса. И нашел – лейтенанта Клауди.

– Лейтенанта Клауди? – вскричал Арвардан.

– Да. Вы его знаете? Впрочем, что же я спрашиваю. И так ясно.

– Еще бы. Продолжайте, Шварц.

– Этот офицер ненавидел землян так, что даже мне было трудно понять почему, а я ведь был внутри его мозга. Ему хотелось бомбить. Хотелось уничтожить их. Его сдерживала только дисциплина, не то он уже поднял бы свой самолет в воздух. Так это же совсем другое дело! Немножко внушения, маленький толчок – и дисциплина перестала сдерживать лейтенанта. По-моему, он даже не понял, что я сижу рядом с ним в самолете.

– Но как вы нашли Сенлу? – прошептал Шект.

– В мое время был такой город Сент-Луис, который стоял у слияния двух больших рек. Мы нашли Сенлу. Была ночь, но он выделялся темным пятном в море радиации, а доктор Шект говорил, что собор находится в оазисе посреди радиоактивных зон. Мы сбросили световую ракету – я, во всяком случае, так распорядился – и увидели под собой здание с пятью башнями. Оно совпадало с картиной, которую я видел в уме у секретаря… Теперь на том месте дыра глубиной в сотню футов. Это произошло в три часа утра. Никакого вируса – Вселенная спасена.

У секретаря вырвался звериный вой – такой звук мог издать разве что демон. Он подобрался, как для прыжка, и упал. С его нижней губы медленно стекала струйка слюны.

– Я его и пальцем не тронул, – мягко сказал Шварц. И задумчиво продолжал: – Я вернулся еще до шести, но знал, что нужно подождать, пока не пройдет установленный срок. Балкис неминуемо выдал бы себя. Я знал из его мыслей, что он сделает это, и ждал, чтобы он сам осудил себя, И вот он лежит.

Глава двадцать вторая
Лучшие годы еще впереди

Тридцать дней прошло с тех пор, как Джозеф Шварц взлетел с военного аэродрома в ночь, назначенную для уничтожения Галактики, а за спиной у него бешено выли сирены, и эфир трещал от приказов вернуться назад.

Но он не вернулся, пока не сравнял с землей собор в Сенлу.

Теперь он был официально признан героем. В кармане у него лежал орден «Звездолет и Солнце» первого класса – только двое человек в Галактике, кроме него, получили его при жизни.

Неплохо для старого портного.

Правда, никто, за исключением самых высших чинов, не знал, какой именно подвиг он совершил, но это неважно. Когда-нибудь это на вечные времена запишут в учебниках истории.

Под покровом тихой ночи Шварц шел к дому доктора Шекта. Город был мирным, таким же мирным, как сияние звезд над ним. Кое-где на Земле еще орудовали банды фанатиков, но их лидеры были уже убиты или арестованы, а об остальном здравомыслящие земляне позаботятся сами.

Уже шли к Земле первые гигантские корабли с нормальной почвой. Энниус повторил свое предложение переселить землян на другую планету, но земляне отказались. Благотворительность им не нужна. Земляне хотят заново создать свою планету, заново построить свой отчий дом, где зародилось человечество. Хотят своими руками убрать зараженную почву и заменить ее здоровой, и увидеть зеленый покров там, где все было мертво, и заставить пустыню вновь зацвести.

Это громадный труд, на него уйдет целый век. Ну и что ж? Пусть Галактика даст машины, пусть Галактика поставляет продукты, пусть Галактика обеспечит почвой. При ее неисчислимых ресурсах это пустяк. И потом, все это будет возмещено.

Когда-нибудь земляне снова станут людьми среди людей, будут жить на такой же, как все, планете и на равных, с достоинством, смотреть в глаза всему человечеству.

Сердце Шварца билось при мысли об этом чуде, когда он всходил на парадное крыльцо Шекта. На будущей неделе он улетает с Арварданом в великие центральные миры Галактики. Кто из его сверстников мог вот так улететь с Земли?

И он подумал о старой Земле, своей Земле, которой давно уже нет… Нет уже давно.

А ведь прошло всего каких-то три с половиной месяца.

Шварц помедлил перед тем как позвонить, прислушиваясь, о чем говорят в доме. Теперь чужие мысли звучали в ном, как колокольчики. Вот Арвардан – у него мыслей всегда больше, чем могут выразить слова.

– Пола, я ждал и думал, много думал и долго ждал. Больше не стану. Ты летишь со мной.

А вот Пола, которая хочет этого не меньше Арвардана, но говорит совсем другое:

– Не могу, Бел. Это невозможно. Мои неловкие манеры и поведение… Я буду просто глупо выглядеть в тех больших мирах. И я всего лишь зем…

– Не говори так. Ты моя жена, вот и все. Если спросят, кто ты и откуда – ты уроженка Земли и гражданка Империи. А если будут и дальше любопытствовать, то ты моя жена.

– Хорошо, вот ты сделаешь доклад на Тренторе, в своем Археологическом обществе, а что потом?

– Потом? Для начала мы возьмем годовой отпуск и осмотрим все главные миры Галактики. Ни одного не пропустим, даже если придется летать на почтовых кораблях. Ты вдоволь наглядишься на Галактику и получишь лучший медовый месяц, который можно устроить на казенные деньги.

– А потом?

– А потом вернемся на Землю, запишемся в трудовой батальон и ближайшие сорок лет своей жизни будем таскать грязь, заменяя радиоактивную почву.

– Но зачем тебе это нужно?

– Затем, – Образ Арвардана перевел дух, – затем, что я тебя люблю и это нужно тебе, а еще я патриот-землянин, на что у меня имеется почетное свидетельство.

– Ну, хорошо…

На этом разговор прекратился, но Образы, разумеется, продолжили его без слов, и Шварц, полностью удовлетворенный и немножко смущенный, удалился. Он может и подождать. Успеет еще потревожить их – пусть договорятся как следует.

Он ждал на улице под холодными звездами – все они, видимые и невидимые, были частью Галактики.

И Шварц тихо повторил – для себя, для новой Земли и для миллионов всех этих планет – старые стихи, которые знал теперь только он один из квадриллионов людей:

Пусть мы стареем, но погоди —
Лучшие годы еще впереди.
Ранние годы жизни даны лишь ради них…