Аркадий Аверченко
Гордиев узел

Однажды в вагоне второго класса пассажирского поезда толстый добродушный пассажир вынул сигару и закурил.

Глаза у него были маленькие, хитрые, улыбка мягкая, чрезвычайно добрая, а манеры грубоватые, с оттенком фамильярного дружелюбия.

Против него сидели три пассажира, сбоку еще два – и все пятеро посмотрели на него с ненавистью, угрожающе, как только он выпустил изо рта первый залп тяжелого дыма.

– Это вагон для некурящих, – сдержанно заметил рыжий человек.

Толстяк затянулся второй раз и зажмурил глаза от удовольствия.

– Слушайте! Здесь нельзя курить: это вагон для некурящих!

– Ну-у?

– Да вот вам и ну! Потрудитесь или бросить сигару, или выйти на площадку.

– Да нет… Я уж лучше тут докурю.

– Как – тут? Почему – тут? Ясно вам говорят, что здесь нельзя курить!

– Кто говорит?

– Я говорю. И мои соседи… И все…

– Да почему?

– Мы дыму не переносим!

Курильщик выразил на своем лице изумление, смешанное с иронией.

– Что… Не любите? Дыму испугались? Как же вы на войну пойдете, если дыму боитесь? Эх, публика! Вот оттого-то вас японцы…

Он сделал длительный перерыв, сладко затянувшись сигарой.

– …И побили… что мы дыму боимся.

– При чем тут японцы? Ясно здесь написано на табличке: «Просят не курить!»

Лицо толстяка выразило искреннюю печаль и огорчение.

– Боже мой! Как в этой фразе, в этих словах выразился весь русский человек – раб по призванию. Весь пресловутый русский дух сидит в этой фразе! Для него «написано», значит – свято. Печатное слово для него жупел, страшилище, и он перед ним распластывается, как дикарь перед строгим божеством.

– Сами вы дикарь!

– Нет, милостивые государи, не дикарь я. Не дикарь я, потому что…

Он затянулся.

– …Потому что я рассуждаю и этим являю собою высший интеллект.

– Хороший интеллигент! Интеллигент, а поступает, как нахал.

– Извините меня, сударыня, но вы смешали два разных понятия: интеллигент и интеллект. Это именно и подтверждает мою мысль: дикарь – тот, кто слепо преклоняется перед печатными словами, не зная их подлинного смысла.

Рыжий пассажир, ошеломленный этими словами, потряс головой, подумал немного и сказал:

– Куренье вредно для здоровья.

– Вот оно, вот, – страдальчески поморщился курильщик. – Вот с помощью этих понятий вы и воспитываете будущее поколение, хилое, слабое, не обкуренное дымом и не закаленное суровой жизнью!..

– Категорически умоляю вас: бросьте курить! Как не стыдно, право.

– Да чего там просить его, – поднял от газеты голову чиновник. – Заставить надо.

– Что ж… пожалуйста… Заставьте! Конечно, сила на вашей стороне: вас много, а я один. Но не позор ли для нашего века, когда люди не пускают, как оружие, моральную силу убеждения, а пользуются для этого силой физической, кулаком… Чем же после этого будем мы отличаться от наших предков, бродивших с каменными топорами и стукавших ими по голове каждого встречного?

Человек, по виду артельщик, отозвался из угла:

– Склизкий.

Толстяк сделал вкусную, глубокую затяжку и, как Везувий, выбросил целый столб дыма.

– Чего-с? – спросил он равнодушно.

– Склизкий ты, говорю. Между пальцев проворишь.

– Я вас не понимаю, – недоуменно улыбнулся толстяк.

– Вот когда жандарма со станции позовем, тогда поймете.

– Тогда я пойму одно: русскому человеку свобода не нужна, конституция не для него! Посадите ему на шею жандарма, и он будет счастлив, как светская красавица, шея которой украшена драгоценным бриллиантовым…

Снова он затянулся.

– …колье! Да-с, колье. Настаиваю на этом уподоблении.

– Кондуктор! Кондуктор!!

Толстяк благожелательно усмехнулся и, вынув изо рта сигару, принялся вопить вместе с другими:

– Конду-у-уктор!

Когда явился кондуктор, курильщик снова взял сигару в рот и пожаловался:

– Кондуктор! Почему эти пассажиры запрещают мне курить?

– Здесь нельзя, господин. Видите вон, написано.

– Кто же это написал?

– Да кто ж мог… Дорога.

– А если мне все-таки хочется курить?

– Тогда пожалуйте на площадку.

– Люди! – засмеялся толстый пассажир. – Как вы смешны и беспомощны! Как вы заблудились между трех сосен!! Вы, представитель дороги, приглашаете меня на площадку, а на этой же стене красуется другая надпись: «Во время хода поезда просят на площадке не стоять». Как же это совместить? Как можно совместить два совершенно противоположных постановления?!

Кондуктор вздохнул и с беспросветным отчаянием во взоре почесал затылок.

– Как же быть? – пролепетал он.

– Да ничего, милый. Вот докурю сигару и брошу ее.

– Нет-с, – крикнул злобно чиновник, комкая газету, – мы этого не позволим! Раз вагон для некурящих – он не имеет права курить! Пусть идет на площадку.

– Я не имею права курить, по-вашему… Хорошо-с. Но я же не имею права и выходить на площадку! Одно взаимно исключает другое. Поэтому я имею право выбирать любое.

Он стряхнул пепел с кончика сигары и взял ее в рот, ласково улыбаясь:

– Выбираю.

– Кондуктор!! – взревел чиновник. – Ведь это незаконно!! Неужели вы не можете прекратить это безобразие?!

Кондуктору очень хотелось прекратить это безобразие. Он стремился к этому всеми силами, что было заметно по напряженности выражения лица и решимости, сверкнувшей в глазах; он имел твердое намерение урегулировать сложный вопрос одним ударом, как развязан был в свое время гордиев узел.

Сделал он это так: коснулся кончиком сапога скамьи, приподнялся и одним движением руки перевернул табличку с надписью «просят не курить».

И табличка, перевернувшись, выказала другую свою сторону, с надписью:

«Вагон для курящих».

Пассажиры выругались, а толстяк покачал головой и окутал себя таким облаком дыма, что исчез совершенно.

И, невидимый, сказал из облака добродушным тоном:

– Всякий закон оборотную сторону имеет.