Апрель 1992 года

Апрель в этом году выдался холодным. Дни были серыми, пасмурными, по ночам случались заморозки. Городские дворы не просохли после недавно растаявшего снега, обнажившего скопившийся за зиму мусор. В подворотнях стоял затхлый запах. Поздно вечером редкие прохожие зябко ёжились в пальто и прибавляли шагу, спеша спастись от холода и сырости в тепле своих домов.

Высокий худой парень пошатывающейся походкой плёлся по тёмным улицам и что-то бормотал себе под нос. Он сильно сутулился, прятал лицо в куцем воротнике и старался держаться в тени, обходя пятна жёлтого света от редких фонарей. Он нёс большую спортивную сумку, неестественно отставив руку в сторону, чтобы сумка не била его по ногам.

– Разве ж это люди? Не люди – звери! Их даже зверями назвать нельзя, – монотонно бубнил он. – Сами дел натворят, а я расхлёбывать должен. А мне оно надо?! Не надо! Но ей же поперёк слова не скажи. Она того и гляди в рожу вцепится и глаза выцарапает. Ведьма! Ведьма натуральная и есть. Прокляну, говорит. Пожалуйста! Кляни! Так она и отравить может! Это надо же такое придумать! Ну, придумала – сама и делай, зачем людей впутывать?! Мне оно надо? Так отравит же. Ей разве что-то против скажешь? Тварь. Просто тварь!

Он спотыкался, и монолог начинался заново по какому-то замкнутому кругу:

– Разве ж это люди? Не люди – звери! Отравит ведьма! Тварь. Просто тварь! Ох, и попал же я! – голос срывался на рыдания.

Устав тащить свою ношу, он остановился и осторожно поставил сумку на землю. Безуспешно попытался натянуть короткие рукава куртки пониже и посмотрел на свои ноги в истоптанных кроссовках, надетых на босу ногу.

– Ноги замёрзли… Так и заболеть недолго, – тоскливо заключил он. – В такую погоду хороший хозяин… А я для них хуже собаки! Сама сидит дома в тепле, как барыня, чай хлебает, а я тут по улицам шататься должен, мёрзнуть.

Парень огляделся по сторонам. На глаза ему попался мусорный контейнер. Мусор давно не вывозили, вокруг ржавого грязного контейнера валялись целлофановые пакеты, битое стекло, доски с гвоздями, какая-то разбитая мебель. Разило от помойки резко и далеко.

– Всё! С меня хватит! Раскомандовалась! Брала бы сама и несла куда ей надо по такому холоду!

Он распрямил спину, схватил сумку и решительно подошёл к мусорке. Сделав широкий замах, он опустил сумку в самый центр контейнера. Зазвенело стекло, что-то зашуршало, и сумка тихонько пискнула.

– Эх! – он глубоко вздохнул то ли с сожалением, то ли с облегчением, достал сигарету, медленно закурил, бросил спичку в тот же контейнер.

– Разве ж это люди? Это даже не звери, твари, – уже беззлобно констатировал он. – Нервы у меня не железные, а стресс доктора рекомендуют снимать.

Он задумался, покурил и, найдя выход из положения, направился в круглосуточный ларёк за бутылкой:

– Я человек культурный. Я не халявщик, я со своим всегда в гости…

Спрятав бутылку в карман и бережно придерживая её рукой снаружи, он бодро потопал в сторону, противоположную той, откуда пришёл.

Двор погрузился в тишину, иногда раздавался какой-то шорох, крысиный писк. Плешивая бродячая собака приковыляла к помойке. В поиске съестного она ворошила мусор, шелестела грязными пакетами, газетами.

Собака запрыгнула в контейнер и подобралась к спортивной сумке. Неожиданно сумка слегка зашевелилась. Собака принюхалась и тихо зарычала, в оскале обнажив жёлтые клыки. Затем понюхала сумку, опасливо потыкала носом, потянула зубами за ручку. Из сумки раздалось какое-то мяуканье. Собака снова зарычала, быстро спрыгнула на землю и побрела дальше, потеряв интерес к этой помойке.

Начало светать. На землю лёг густой, холодный, грязно-серый туман.

Из подъезда дома, кутаясь в махровый халат, степенно выползла упитанная тётка с мусорным ведром. Она зябко передёрнула плечами, подобралась и энергично затрусила к помойке. С размаху вытряхнула содержимое ведра в контейнер, оно смачно плюхнулось прямо на спортивную сумку. Тётка поспешила назад в тепло подъезда.

За утренним уловом на мусорке появился бородатый бомж. Он не мёрз, одетый сразу в две куртки ещё в самом начале зимы. Бомж постоянно кашлял и сплёвывал. Он деловито поворошил мусор возле баков и вытащил откуда-то из груды старые ботинки с протёртой подошвой. Прикинул размер и с досадой забросил в контейнер. Сумка снова пискнула. Бомж прислушался, подошёл поближе и заметил сумку. Заинтересовавшись её содержимым, он полез в контейнер, преодолевая прислонённый к помойке хлам и забористо матерясь.

Первое, что он увидел, приоткрыв сумку, была розовая вязаная шапочка, из которой выглядывало маленькое бледное личико новорождённого ребёнка. Кроха лежал с закрытыми глазами, как неживой. Потом вдруг приоткрыл синюшные губы, причмокнул и сложил язычок трубочкой, как будто ища материнский сосок.

Испуганный бомж резко отпрянул от контейнера, потерял равновесие и едва не упал. Он быстро подхватил свои пожитки и, не разбирая дороги, прямо по завалам мусора рванул прочь.

Во дворе снова воцарилась тишина.

Некоторое время спустя вернулась бродячая собака и, казалось, целенаправленно запрыгнула в контейнер. Она обнюхала сумку, тихонько поскулила, пробуя силы, а потом завыла, громко и тоскливо, обещая жителям близлежащих домов скорого покойника.

– Ах ты, бестия! Пошла прочь! – высунулась из окна давешняя толстая тётка. – Пошла отсюда, дрянь такая!

Она замахнулась на псину. Та в ответ выдала трель с подвыванием и закончила на высокой ноте в тон тётке.

Тётка шумно захлопнула окно и через минуту выскочила на улицу. Собака быстро сориентировалась и спряталась за контейнер. Вместо воя из-за мусорки раздался громкий лай. Тётка запустила в собаку камень, но промазала, и камень попал в сумку. Из контейнера раздался тихий детский плач. Женщина прислушалась и, чертыхнувшись, полезла в контейнер. Разглядев личико новорождённого, она на долю секунды застыла в ужасе, не веря своим глазам, а потом быстро схватила сумку и бегом рванула к подъезду:

– Люди, это что ж делается! – кричала она на весь двор. – Валя! Валя, вызывай скорую! И милицию! Милицию!

Через двадцать минут во дворе наперебой орали сирена подъехавшей неотложки и милицейского бобика.

Часть 1

Глава 1. Близнецы

Вера была беременна уже пятый месяц. Дольше скрывать беременность от матери было невозможно – у худенькой Веры животик торчал как мячик. Оставалось только удивляться, как Нинель Борисовна до сих пор не заметила. Если она увидит живот сама, будет только хуже, а в том, что всё будет плохо, Вера не сомневалась. До сих пор ей просто везло! Было удивительно, просто чуду подобно, что мать не ругалась, когда Вера привела домой зятя и попросила мать разрешить им у неё пожить. Мать даже не орала, пригрозила только, что дармоеда дома не потерпит. Сказала, что вообще не думала, что на Верку кто-то позарится. Условий сожительства было два. Первое – всё хозяйство по-прежнему остаётся на Вере. Завела себе мужа – сама о нём заботься, а родную мать забывать не смей. Мать работает, устаёт, дома ей нужны чистота и порядок. Вера, конечно, тоже работала и тоже уставала, но наваливать домашние хлопоты на мать, которая её одна вырастила, жизнь на неё растратила, Вера никак не могла. Да разве ей будет тяжело о двух любимых людях заботиться? Эти хлопоты Вере только в радость. Второе условие – никаких детей. Совершенно, абсолютно и никогда никаких детей.

Конечно, молодые согласились. Им, в общем-то, тоже было не до детей. Жили трудно, бедно. Мать работала на заводе мастером, зарплату постоянно задерживали. Отца никогда не было, у Веры даже отчество было, как у матери – Борисовна. Вера без образования никакой хорошей работы найти не могла, а об учёбе и речи быть не могло. Кто её кормить будет? Поэтому она работала в магазине уборщицей и мыла подъезды в своём и соседних домах за десятку с квартиры. А Вадик пока ещё был в поиске работы.

Но Вера забеременела. По глупости, неопытности и просто из страха делать аборт она опоздала. Да и денег на аборт взять было негде.

Мать, конечно, не убьёт. Но признаваться было очень страшно. Вера просила Вадика:

– Вадюша, может быть, ты с мамой поговоришь?

– Нет уж! – категорически отказывался Вадюша, не отворачивая головы от телевизора. – Ты залетела, твоё пузо, твоя мать! Тебе с ней и договариваться.

– Вадичек, но, может быть, ты хотя бы рядом со мной будешь? Мне было бы спокойнее. Ты же знаешь, беременным волноваться нельзя, – робко уговаривала его Вера.

– А мне можно?! Да?! Если я не беременный, то давайте, садитесь мне все на шею, треплете мне нервы! Нечего меня в свои бабьи дела вмешивать. Сами разбирайтесь.

Но нервотрёпки Вадику избежать не удалось. Вера призналась, а он оказался дома. Мать никого не убила. Отхлестала Веру по щекам так, что щёки три дня огнём горели.

– Вот вам бог, а вот вам порог! – Нинель Борисовна демонстративно встала в дверях и, поклонившись в пояс, указала траекторию движения. – Давайте выдвигайтесь! Женилки у вас выросли, детей делать научились? Значит, и содержать их тоже сумеете. Что сидим? Пакуйте вещи!

– Чистая ведьма, – подумал Вадик, глядя на тёщу.

Нинель Борисовне шёл пятый десяток. Её высокая, дородная фигура источала здоровье. Иссиня-чёрные густые длинные волосы дома она заплетала в девичью косу и только на выход укладывала её в венец вокруг головы. Отдельные локоны выбились из причёски и прилипли к красному и вспотевшему от возбуждения лицу. Нинель подскочила к дивану и нависла над забившейся вглубь дивана Верой.

– Мамочка, пожалуйста, прости, но что теперь-то делать? Прости, мамочка, – повторяла перепуганная Вера.

– Что делать?! – брызжа слюной, орала мать. – Дурища! Ты почему молчала, до такого срока дотянула?! Пять месяцев! Ты знаешь, сколько теперь за аборт деньжищ отвалить придётся? Где тебе знать! Ты ж на всём готовом живёшь, дальше носа своего ничего не видишь! На еду денег не хватает! Твой дармоед даже на пиво у тебя деньги из кошелька вытаскивает! Вы у меня на шее оба сидите!

– Мать, не бушуй, ну так получилось, – примиряюще влез дармоед. За время ссоры Вадик успел сходить на кухню, принять сто грамм водочки от нервов и закусить солёным огурчиком.

– Что значит получилось?! Тебя предохраняться не учили? Хватит жрать, – переключилась на зятя тёща. – Ты в холодильник что-нибудь положи сначала! Как собираешься семью содержать? Ты ко мне в дом припёрся, я тебя не звала. Любовь у них, видите ли! Был договор, что никаких детей?

Глубоко забившись в диван, подтянув к животу колени, плакала Вера. Мать снова набросилась на неё:

– Так ты меня отблагодарила за бессонные ночи, за жизнь мою, на тебя растраченную?! Думала, хоть теперь смогу отдохнуть. Так нет! Вы мне орущего ссыкуна в подарок приготовили! Опять всё сначала?

– В общем, так, – переведя дыхание, заключила Нинель, – чтобы духу вашего в моём доме завтра же не было! Тебе, доченька, двадцать, выросла уже. Вот и топай теперь своей дорогой, хоть футбольную команду нарожай, только от меня подальше!

Вера поняла, что на сегодня мать выдохлась, и быстренько ускользнула в свою комнату. Засыпая, Вера думала о матери, старалась оправдать и на корню душила в себе поднимавшуюся обиду. Мама покричит и успокоится, она же добрая. Но ласки, понимания и сочувствия хотелось прямо сейчас. Она теснее прижалась к мужу. Однако он вспылил:

– Дура, у тебя только одно на уме, только бы ноги раздвигать! Уже нараздвигалась, одни проблемы от тебя!

Через какое-то время он передумал, посопел несколько минут и безмятежно заснул.

* * *

Нинель Борисовна лютовала ещё несколько дней. Потом постепенно успокоилась. Цена подпольного аборта оказалась немыслимо высокой, рожать было дешевле. До восьми месяцев ситуация в семье была относительно спокойной. А потом гигантский размер живота Веры стал внушать Нинель определённые подозрения. Либо молодая беременная бестолочь, либо не менее бестолковые врачи что-то напутали в сроках, либо просмотрели какую-то патологию. Подозрения не подтвердились, и доктор радостным голосом поздравил молодую мать с ожидающейся двойней.

И тут все предыдущие истерики Нинель Борисовны показались молодым просто колыбельной. Она орала так, что Вера всерьёз опасалась, что мать хватит удар. А мать в душе надеялась, что Веркин слабый организм не выдержит стресса и выкинет этих трижды нежеланных младенцев.

Однако криком делу не поможешь, проблему как-то надо было решать и решать быстро. Проведя бессонную ночь, Нинель приняла единственное верное решение – собрала дочь и отправила к своей дальней родственнице в Климовку, одну.

Климовка – небольшая деревушка недалеко от города, всего полтора-два часа на автобусе. Однако ранней весной по размытым дорогам все три. Вера тряслась в автобусе, ей было очень плохо, огромный живот не давал дышать полной грудью, от долгого сидения болела спина, от тряски тошнило, на каждой кочке казалось, что на попе и спине появляются новые синяки. К родственнице она добралась едва живая. К вечеру Вере стало совсем плохо, и начались роды.

В районный роддом роженицу везли на уазике, снова подбрасывая на каждой кочке. От страшной боли она впадала в беспамятство, потом эта же боль приводила её в сознание, и тогда Вера думала о своих детях-сиротах. Она была уверена, что не переживёт эту ночь.

Пережила. Очнулась Вера в реанимации с резиновой грелкой на животе, наполненной ледяной водой. Всё тело болело, каждое движение давалось с большим трудом. Медсестра рассказала, что Вере сделали кесарево сечение и у неё теперь есть сын и дочь. Дети, хотя и маленькие, всего по два килограмма, но вполне здоровые. Увидеть их можно будет только завтра, а сейчас надо отдыхать. Медсестра ставила капельницу, проверяла швы и рассказывала тихим ласковым голосом про деток, которые сегодня родились, про счастливых мамочек и новоявленных папаш, околачивавшихся под окнами больницы. Вера лежала на железной, провисшей кровати и чувствовала невероятное умиротворение. Слёзы счастья незаметно катились из глаз, и Вера думала, что теперь в её жизни всё будет совсем по-другому, всё будет хорошо.

Выписали молодую мать только через десять дней. За эти дни спокойной жизни Вера похорошела, поправилась, на лице появился румянец. Муж с одобрением глядел на округлившуюся грудь. Нинель Борисовна критически осмотрела малышей и брезгливо заметила:

– Оба живые? Какие-то синие задохлики… Хотя зря я надеюсь, эти недокормыши за жизнь цепляются. Их ничем не изведёшь, как тараканов.

Но Вера только улыбнулась. Мать рада, просто не умеет эту радость показать. Зато домой Вера с малышами поедет, как настоящая королева, на такси. Мать разорилась на автомобиль, и это лучше всяких слов говорит, как она любит дочь и внуков.

Домой приехали поздно вечером. Быстро зашли в квартиру, не встретив никого из соседей. Вера тут же принялась хлопотать, устраивая детей. Гордый отец семейства достал из холодильника пару бутылок пива и расположился перед телевизором, собираясь провести вечер с удовольствием. Вера и дети принесли в старую квартиру, очень давно не видевшую ремонта, тепло и уют.

Вера покормила детей, перепеленала, поставила два кресла и уложила в них спать малышей ножками друг к другу. Получилось вполне удобно. Когда в комнату зашла мать, Вера взглянула на неё, ожидая одобрения. Та была спокойна и даже доброжелательна, поэтому Вера не сразу смогла понять смысл её слов:

– Покормила? Вот и хорошо. Теперь девку заверни потеплее, Вадик её к роддому отнесёт.

– Зачем? Она совсем здоровая. Доктор детей каждый день осматривал, они хоть и маленькие, но вес хорошо набирают.

– Это они на казённых харчах вес набирали, – усмехнулась мать, – а теперь худеть начнут. Собирай девку, я сказала.

– Мама! – схватилась за горло Вера. – Ты что?..

– А ничего! – зло прошипела мать. – Ты думала, я разрешу им тут жить? Глупая курица! Двоих не прокормим. Пацана оставим, может, хоть из него человек получится. Я сама его воспитанием займусь. А девку в роддом подкинем, её государство вырастит.

– Мам, холодно же, ночь… А если её не сразу увидят? – попыталась разжалобить мать Вера. – Можно было её сразу в роддоме оставить!

– Позора мне только не хватало! Чтобы все знали, что мы ребёнка бросили?! А если ты мне перечить вздумаешь, – приблизила к дочери перекошенное злобой лицо Нинель, – я её утоплю, вызову милицию и скажу, что ты, алкашка, её в ванне забыла! У тебя тогда и второго заберут. А тебя, убийцу, в тюрьму посадят! Я хоть поживу по-человечески. Ну? Даю пятнадцать минут на сборы.

Нинель вышла, а Вера упала лицом в кровать и горько зарыдала. Однако злить мать ещё больше она побоялась. Захлёбываясь в слезах, она склонилась над безмятежно спящими детьми, нежно погладила дочку. Девочка открыла глазки и совершенно осмысленно, понимающе посмотрела на маму.

– Что же мне делать, доченька? Она ведь и вправду утопить может, – Вера как-то сразу поверила Нинель Борисовне.

Дочь моргнула, и показалось, что на детском личике мелькнула ободряющая улыбка. Вера вдруг, на что-то решившись, вытерла слёзы и быстро поменяла на детях шапочки. Спящий сын оказался в розовой. Вера завернула его в одеяло, крепко прижала к себе и горячо зашептала:

– Прости, сыночек, прости меня! Ты мужчина, ты сильный, ты выдержишь! А девочки слабые, пусть твоя сестра со мной останется.

Вера вынесла младенца. Нинель Борисовна в это время наставляла подвыпившего зятя:

– Слушай сюда! Ты сейчас возьмёшь эту сумку и отнесёшь в ней одного ребёнка к роддому и там оставишь. Пойдёшь к роддому пешком, чтобы ни одна живая душа тебя не видела. Ты меня понял?

– Борисовна, ты что придумала! Да чтобы я собственного ребёнка выбросил! – взвился Вадик в праведном гневе.

– Я тебя не на мусорку отправляю, а к роддому! Там о ребёнке лучше позаботятся, чем вы два идиота! – завопила тёща и со всего маху врезала ему сумкой по лицу. – Ты подумал, на какие деньги ты двоих детей содержать будешь? Это они сейчас молчат, а через час они обгадят пелёнки, проголодаются и начнут орать на два голоса. Что делать будешь? Пеленать во что? Ты пелёнки купил? Бутылочки купил? Им кроватки нужны. Верка работать теперь не сможет. А на меня не рассчитывай, мне до вас дела нет!

– Что ж вы за люди такие, – пьяно всхлипнул Вадик, – всё только о деньгах думаете! А это же дети, это же эти… цветы жизни!

– Вот и перекапывай теперь то, что насажал, – трясла тёща перед лицом Вадика спортивной сумкой.

Потом она выхватила ребёнка из рук Веры, уложила его в сумку и вручила зятю.

– Вы же не люди, вы даже не звери! Пусть будет по-вашему, – смирился Вадик. – Но это ваш грех, вам с этим жить…

– И не будь дураком, – напутствовала его сразу успокоившаяся тёща, – иди пешком, оставишь сумку на пороге роддома. На глаза никому не попадайся. И пить больше не вздумай, тебе завтра сына идти регистрировать, свидетельство о рождении получать.

– И запомните, – с угрозой обратилась она к дочери и зятю, – у вас родился только один ребёнок. Второго никогда не было!

Вера разрыдалась и убежала в комнату. Она прижимала дочь к себе и шептала:

– Доченька, ты одна моя отрада осталась, одна моя радость. Мы с тобой всё выдержим. Я жить для тебя буду!

Вадик потоптался на пороге и унёс ребёнка.

Глава 2. Девочка с собачьей кличкой

Веру часто мучили ночные кошмары. Сюжетов было три, и они повторялись с изнуряющей регулярностью. В первом сне Вера видела серую улицу, по земле стелился густой, холодный туман. Прямо на мокром асфальте стояла чёрная сумка, в которой плакал младенец. Он был завёрнут в тоненькую пелёнку и замерзал. Вера ясно видела его бледное лицо и посиневшие губы. Он был так близко! Вера тянула к нему руки, чтобы поднять и согреть. Но что-то ей мешало, руки немели и не слушались, сумка была неподъёмно тяжёлой, молния не открывалась. А плач становился всё слабее и затихал. Когда Вера, наконец, исцарапав руки в кровь об острую молнию, доставала ребёнка, то видела мёртвого малыша с остекленевшими глазами. Она плакала, прижимала его к себе, растирала ледяные ручки, пыталась согреть их своим дыханием и в ужасе просыпалась.

Во втором сне она видела маленького мальчика, который с каждым новым видением рос, так же как и её дочь, ему был год, потом два, пять. Это был очень худой измождённый мальчик, он сидел, забившись в угол, в какой-то мрачной грязной комнате. Очень одинокий. Он тихонечко плакал и звал маму, но приходили другие дети, они смеялись над ним и толкали. Вера звала его, кричала, что она рядом, а он не слышал и только ещё горче плакал.

Третий сон был одновременно мучительным и дарил почти физическое удовольствие. Вере снился тот день, когда мать забрала у неё сына. Мать приказывала отдать ребёнка, а Вера заслоняла его собой и говорила, что никто и никогда не сможет его у неё отнять. Она вырастит его сама, ни в чьей помощи не нуждаясь. Ради своего сына сможет вынести любые лишения и тяготы. И Вера даже не подумает выметаться из квартиры, как требует мать, потому что она здесь прописана, это её дом тоже. Она выгоняла мать из комнаты, толкала в спину со всей силы, на которую была способна, била кулаками по спине… Но винила Вера в своей беде мать, только когда спала. Наяву эти мысли она себе запрещала. В том, что Вера слаба и безвольна, не виноваты ни мать, ни муж.

Чувство вины занимало все её мысли и поработило чувства. Вера не могла дарить свою материнскую любовь дочери, не могла исполнить обещание, данное в тот страшный день, когда она выбирала, которого ребёнка оставить себе. Как только хотела приласкать дочь, сразу видела маленького одинокого мальчика, который обиженно говорил ей: «А меня никто не любит, меня бросили, я никому не нужен…». Брат, о существовании которого девочка даже не подозревала, постоянно присутствовал в её жизни.

И всё-таки Вера ни разу не попыталась что-либо узнать о судьбе своего сына.

* * *

Нинель Борисовна велела оставить мальчика. Из двух зол следовало выбрать меньшее. Мальчика растить, по её мнению, было проще и дешевле. Вера ослушалась, а расплачивалась за это её дочь, которая часто была бита по поводу и без.

Назвала Вера дочь Джулией, так записали в свидетельстве о рождении. Хотела, чтобы красивое имя принесло дочери необычную счастливую судьбу. Дома девочку называли Юлей, а Нинель Борисовна из иностранного имени сделала собачью кличку и иначе как Жулькой внучку не звала.

– Жулька, дрянь такая! Ты что натворила?! Ты зачем очки содой натёрла?! – схватила Нинель внучку за плечо и с силой потянула вверх.

– Бабулечка, я помыла их, чтоб блестели, они у тебя выпачкались! Мама раковину содой натирает, чтобы она блестела, и я так сделала-а-а-а, – ревела Юлька.

Если бы Юлька в свои пять лет весила чуть больше, чем щенок средней породы, рука выскочила бы из сустава. Бабулечка тянула вверх так, что Юлька вытягивалась в струнку на цыпочках, чтобы не отрываться от пола, и всё равно периодически подлетала и застывала в воздухе. Больно не было, потому что было страшно. Бабуля была похожа на ведьму из книжки, не на Бабу-ягу, а на ведьму. У неё была чёрная коса, как змея, чёрные глаза, длинный нос, только без бородавки. Но Юлька догадывалась, что где-то бородавка – верная примета ведьмы – непременно есть, но бабка её маскирует всякими женскими хитростями.

– Верка, ты почему за ребёнком не следишь?! – орала бабка. – Она мне линзы исцарапала содой! Ты знаешь, сколько новые очки стоят?! Одни убытки от вас!

Бабуля брезгливо осмотрела внучку с ног до головы:

– Нарожают засранок, а ума дать не могут. Ты эту лахудру причесать и умыть не можешь, что ли?! Посмотри на неё, волосы скоро колтунами возьмутся, на платье пятна!

Она отшвырнула Юльку и переключилась на Веру.

Юлька шустро заползла в свой угол и почувствовала себя в безопасности. Это небольшое пространство, угол между кроватью и окном, было Юлькиным местом. Главное – туда добраться, и тогда уже можно ничего не бояться. Бабка в угол лезть не хотела. А если уж была настолько зла, что не ленилась и тянула руки за Юлькой, то можно было сразу юркнуть под кровать, оттуда бабка её вытащить не могла. Она несла швабру, становилась на одно колено, громко пыхтела, ругалась и тыкала шваброй наугад, но маленькая Юлька легко уворачивалась.

Это место было безопасным, потому что было волшебным. Вечером сквозь окно падал солнечный луч и как будто отсекал Юльку в её укромном уголке от всего мира. Юлька смотрела, как в луче света кружились, мерцали серебром пылинки. Сквозь этот луч не могли проникнуть ни бабка, ни мама, ни отец. Даже звуки сюда как будто не проникали. Юлька поджимала коленки, клала на них ладошки, упиралась подбородком и следила за своей семьёй, как в кино, сквозь призму луча. Бабка орала, мама плакала, отец огрызался. Юльку это совсем не трогало, она даже могла заснуть под эту какофонию.

Несмотря на веру в волшебный луч, Юлька считала себя девочкой здравомыслящей. Например, в деда Мороза она не верила никогда. Он ей на Новый год подарки не дарил. Дарила мама, всегда что-нибудь нужное – носки, майку или пижаму. Но вот ведьмы – это объективная реальность. Бабка ей сама об этом сказала. То, что бабка – ведьма, объясняло абсолютно всё. Она была злой и вредной. Бабка заколдовала маму, поэтому, когда Юлька к ней ластилась, мама становилась как деревянная, сидела и терпела, пока у Юльки не пройдёт приступ нежности. Бабка заколдовала папу, поэтому он был равнодушным и замечал Юльку, только когда нужно было переключить телевизор. Юлька для него это делала с радостью. Но потом купили новый телевизор с пультом, и общение с отцом сошло на нет.

Но наверняка Юлька убедилась, что бабуля – ведьма, когда ей было лет семь. Было лето. Бабка взяла Юльку с собой в деревню Климовку. В этой деревне бабка родилась. Даже какая-то родственница здесь жила, но бабка с ней почему-то знаться перестала. В двадцать лет Нинель уехала в город и вернулась, только чтобы похоронить свою мать. Когда дом опустел, бабка стала иногда приезжать в Климовку. Зачем? Не понятно. Старый дом она обживать не хотела. Он стоял с заколоченными окнами, сырел, оседал в землю и зарастал сорной травой. Дом Юльке казался живым, он скрипел, шуршал, жаловался на свою заброшенность. Дом чах, а бабка в родной деревне молодела и… даже добрела.

Бабка собралась за травами, Юлька с ней. Только, говорит, надо дом закрыть. Дала Юльке амбарный замок и ключ, а сама куда-то за дом ушла. Юлька замок на дверь повесила, ключом закрыла. Тут вдруг кто-то как застучит кулаком в дверь изнутри. Юлька со страху чуть не умерла. А это бабка кричит: «Жулька, дура, зачем ты меня в доме закрыла?!». У Юльки чуть сердце не выскочило, она ключ схватила и давай замок открывать. Руки трясутся, не слушаются, пока с замком возилась, бабка как ни в чём не бывало к ней из-за спины подходит и говорит: «Сколько тебя ждать можно, ума нет замок закрыть, что ли?». Юлька аж подпрыгнула и ключ выронила! «Дура косорукая! – кричит бабка, – мы так до вечера ничего не успеем». А сама довольная, хихикает.

Дом задней стеной выходил в лес. Там даже окон не было, только дикие заросли и старая, развалившаяся баня в отдалении. Как бабка в дом попала, Юлька понять не могла. Одно слово – ведьма.

Потом они пошли в лес.

Ах, какая благодать была в лесу! Летняя жара под сенью деревьев отступила. Солнечные лучи, проникающие сквозь кроны деревьев, как сквозь кружево, ласкали стволы, листву, тепло прикасались к коже, будто целовали. Лёгкий ветерок прогонял тепло, дарил свежесть. Наперебой гомонили птицы, озорно и радостно. Тропинка извивалась вглубь леса, обещала что-то новое.

Бабка была на удивление благодушно настроена. Когда углубились в лес, стала рассказывать про грибы, травы, которые встречали.

– Жулька, возьми лопатку. Видишь, там, по правую руку цветочки жёлтенькие? Это завязный корень, или его ещё шептухой зовут. Подкопай и корень выдерни. Высушим, будем зимой настаивать и горло полоскать. Лекарств на вас не напасёшься!

– А вон на берёзе чага растёт, посмотри, какой крупный гриб, – показывала бабка на толстый берёзовый ствол с тёмно-коричневым наростом. – Сейчас я его срежу. Буду отвар делать и пить от желудка.

Бабка ловким движением срезала гриб с берёзы и бросила в корзину.

– О, а это для тебя специально, папоротник! Будешь с котами и собаками дворовыми целоваться, у тебя глисты заведутся. Я тогда тебя заставлю неделю папоротник жевать, пока их не вытравишь. А он горький!

– Подумаешь, – усмехнулась про себя Юлька, – папоротник какой-то! Может быть, он и ничего на вкус. Можно и пожевать. Лишь бы бабка кошку с котятами, которые в подвале живут, и собаку Кузьку не трогала, а то всё обещает, что отравит.

Бабка будто прочитала Юлькины мысли.

– А это крысятник сизый, – указала бабка на редкие кустики с узкими листьями и мелкими синими ягодами. – Да не хватай! Он ядовитый. Им можно целую деревню отравить, если десяток ягод в пирожки добавить или листья помолоть и в хлеб запечь. Сильная трава. Из него отраву для крыс готовили, поэтому так и называется.

Бабка критически оглядела Юльку, сомневаясь, стоит ли ради такого слушателя силы тратить. Внучка глядела на неё, раскрыв рот, и бабка сжалилась.

– Расскажу тебе про крысятник историю. Жила у нас в деревне Алька, Алевтина. Очень красивая девка. Цены себе сложить не могла. Родители ею гордились, наряжали. Жениха достойного подобрать никак не могли. Дело сразу после войны было, парней мало. Замуж её звали, но она деревенскими брезговала, смеялась над ними. Возвращалась как-то Алька домой из гостей поздно вечером. Мужик пьяный ей встретился и, походя, её снасильничал. Она себя как царица носила и для прынца берегла, а тут пять минут, фингал под глазом, космы повыдёрганные и пузо в перспективе. Никаких тебе церемоний.

– Бабушка, как это «снасильничал» и «пузо в перспективе»? – не поняла Юлька.

– Вот дура! – бабка отвесила ей несильный подзатыльник. – Какие вопросы мне задаёшь?! То и значит, что ребёнка ей сделал без её согласия. А потом ещё и на всю деревню ославил, мол, Алька ему сама на шею вешалась, на сеновал пьяного заманила. Он хоть и женатый был, но очень ему похвастать хотелось, что такая девка ему отдалась. И доказательство есть – беременная она от него. Такой он мужик необыкновенный! Даже жены не побоялся. А жена его поддержала, после войны мужиками не разбрасывались, тоже стала сплетни по деревне распускать. Она же на ком-то должна была свою злость и ревность выместить. Отец Алькин позор терпеть не стал: «Сучка не захочет, кобель не вскочит». Он Альку плёткой отходил, через всю деревню прогнал, как потаскуху, и в дом больше не пустил. Разобрался! Гордый такой! Пришлось Альке в бане жить. Страшная она стала, перестала мыться, хоть и в бане жила, волосы нечёсаные, ногти обкусанные, чёрная вся. Однако из дому-то её выгнали, а от работы домашней не освободили. Вот она на праздник хлеба и напекла. Есть такой праздник, когда надо хлебом соседей угощать.

– Как праздник называется? – спросила Юлька, пока бабка сделала паузу.

– Никак! Не перебивай! Родители Алькины так хотели соседей умаслить, что ходили со своими хлебами по всей деревне и гостинцы раздавали. После этого стали люди в деревне болеть. У кого просто живот скрутило, а у кого жар и кровавый понос начался.

– Почему болеть стали? – не поняла маленькая Юлька.

– Вот бестолковая! Да потому что Алька крысятник в хлебе запекла. А тогда хлеб из всякой дряни пекли, время-то голодное. Вот никого странный вкус и не удивил, – снизошла до объяснений бабка. – Доктор больных от поноса лечил и говорил, что это инфекция от грязных рук. Потом двое померли, у них припадки перед смертью были – в судорогах корчились, глаза стеклянные, слюни изо рта текут… Фу, гадость какая! Тогда люди стали шептаться, что это «злые корчи» от крысятника. Тут мытьё рук не поможет. Алькины родители тоже один за другим померли, тяжело умирали. Люди говорили, что мать перед смертью сперва в ногах у дочери ползала, прощения просила, а потом прокляла. В семье насильника стали болеть, и он тоже. И вот как он помер, так Алька и расцвела снова. В дом перебралась, материны сундуки выпотрошила, приоделась. Ещё краше стала, чем была. Высокая, статная, талия осиная, коса длинная, рыжая. Только глаза чёрные, злые. Теперь никто её позор вспомнить не смел, боялись.

Бабка остановила свой рассказ и задумалась.

– А дальше что? – тихонечко, чтоб не разозлить, напомнила о себе Юлька.

– Попытались было власти разобраться, отчего столько народу в деревне умерло. Приехал следователь из города. Сунулся к Альке. Она его как дорогого гостя встретила. У неё уже пузо выше носа было, а выглядела как королева. Этот следователь к ней потом зачастил, да так и остался. Все надеялись, что Алька с этим начальником из деревни уедет, а она так всю жизнь тут и прожила. Ухажёр на ней женился. Председателем колхоза стал. Такой был домовитый, хозяйственный, предусмотрительный. Всё в дом, всё для Алечки. Алька всю жизнь как сыр в масле каталась. Её спрашивали, почему в город ехать не захотела. А она говорит, зачем где-то счастья искать, если у меня тут вся деревня в кулаке. Это точно! На неё глаза поднять боялись. Она действительно в травах хорошо разбиралась. А что наговоры знала или порчу навести могла, я не верю. Люди из страха придумали, а она им подыграла. Так и надо. Боятся, значит, уважают.

– А кто у неё родился, бабушка? – спросила Юлька.

– Кто родился? – ухмыльнулась бабка. – Я и родилась. Муж Алькин меня удочерил, отчество своё дал. Добрый мужик был, жалел меня. А Алька меня не любила. Говорила, как на меня посмотрит, так насильника своего видит. Плевала мне вслед…

Горечь послышалась в голосе бабки, и Юлька непроизвольно потянулась к ней, хотела взять за руку.

А бабка засмеялась, руку оттолкнула:

– Что это ты?! Сопли тут разводить собралась? Алька матерью плохой была, но жизни меня научила. И ты, Жулька, смотри, будешь мне мешаться, я долго думать не стану. Я тебя чаем напою с белладонной. Или пирог испеку с крысятником. А то и вовсе мудрить не буду, брошу тебя сейчас здесь, и ты никогда из лесу не выберешься. Ты пока уши развесила, я тебя далеко увела.

– Не надо, бабулечка, я честное слово слушаться буду! – сдерживаясь, чтобы не зареветь, тут же поверила ей Юлька.

– А ты лицом в Альку пошла. Такая же рыжая! Тьфу ты, напасть какая! Как на тебя гляну, так её вспоминаю. Вырастешь, такой же ведьмой будешь. У нас в семье все ведьмы. Верка только не удалась. А?! Говори, будешь ведьмой?! – засмеялась бабка, схватила Юльку за шиворот и встряхнула.

Вот тогда Юлька испугалась по-настоящему. Оказывается, у неё в семье все ведьмы и у неё такая судьба. Она зажмурила глаза, скрутила за спиной две дули, так сильно, что пальчики побелели, и пообещала бабке:

– Стану, бабулечка. Ты же меня научишь?

И тут же про себя поклялась никогда не быть ведьмой. Может быть, волшебницей, чуть-чуть и обязательно доброй.

Несмотря на все страхи, что пережила Юлька, в лесу ей понравилось. С тех пор бабка стала иногда брать её с собой в лес, но больше о себе никогда ничего не рассказывала.

* * *

Жизнь стала постепенно налаживаться, когда Юлька пошла в школу. Она даже могла точно сказать, с какого момента бабка перестала её бить.

Скандалы в семье случались регулярно, но в тот раз бабка разошлась не на шутку. Юлька уже заползла под кровать. Мама плакала и пыталась успокоить бабку. Та не обращала на неё никакого внимания, целью был отец.

– Ты не мужик! – орала бабка.

Вадик сидел перед телевизором. На журнальном столике была разложена газета, на ней вперемешку валялись сушёная вобла, рыбьи кости и шкурки, стояла наполовину опустошённая трёхлитровая банка пива, купленного на розлив из бочки. В комнате нестерпимо воняло кислым пивом и рыбой.

Вадик пытался не обращать на тёщу внимания, молчал и пил пиво из чайной чашки. Но красное лицо выдавало его эмоции.

– Ты даже пиво не на свои деньги жрёшь, у жены из кошелька последнюю мелочь вытряхиваешь! – продолжала бабка. – Тебе бы только глаза залить и больше ничего не нужно! Зачем ты здесь живёшь?! Какой от тебя прок?! Только продукты переводишь и унитаз пачкаешь! Всё, Вадик, хватит! Или деньги в дом приноси, или убирайся. И приплод свой с собой забирай!

Юлька под кроватью стала дышать через раз, что приплод, это она, ей было уже известно, и уходить с папой никуда не хотелось.

– Вадик-Вадик, – передразнил бабку зять. – Где зарабатывать? Столько, сколько вам надо, я никогда не заработаю! Хоть спать и есть перестану! Как вы мне надоели все!

– А мне всё равно, где ты деньги возьмёшь! Вон почтальонша пенсию разносит, одна с деньгами ходит. Заработай, укради! Если ты мужик, ты семью содержать должен!

Вдруг бабка оборвала крик, подскочила к столику и со всего маху опрокинула его прямо на зятя.

Вадик остолбенел. Он сидел на диване с изящной чайной чашкой в руке весь залитый пивом и в рыбьей чешуе.

– В общем, так, – упёрла руки в бока тёща, – или ты, Вадик, мужик и добытчик, или ты импотент и ничтожество по жизни. Тогда убирайся!

Морда у Вадика просто запылала, глаза стали бешеными, руки сжались в кулаки, и Вера испугалась, что он сейчас кого-нибудь убьёт. Однако он глубоко задышал, разжал руки и молча пошёл в ванную, прямо по разбитому стеклу босиком. Смыл пиво и ушёл, громко хлопнув дверью.

Вернулся Вадик под утро, совершенно пьяный. Не разуваясь, прошёл прямо в комнату к бабке.

– На, Борисовна, подавись, только отстань от меня! – он вытаскивал из карманов и бросал бабке в лицо грязные скомканные деньги.

– Сколько здесь? – спокойно поинтересовалась бабка, усаживаясь удобнее в кровати и совсем не обижаясь на хамство зятя.

– Я откуда знаю, я их не считал!

Бабка деловито разровняла купюры, разложила их по достоинству, быстро посчитала, поплевав на пальцы.

– Молодец!

– Вадик, ты где их взял? – испуганно прошептала Вера, прибежавшая на шум.

Вадик не успел ответить, как его опередила тёща:

– Тебе какая разница, дура! Чего стоишь столбом?! Мужик домой пришёл с заработком, устал, быстро на стол накрывай.

Вадик ошалело посмотрел на тёщу.

Вера быстренько накрыла на стол, тёща поставила в центр стола запотевший графин с водкой и собственноручно отодвинула стул, приглашая зятя присесть.

С тех пор в семье появились деньги. Сначала купили новый телевизор, потом сделали ремонт, потом у отца появилась машина, потом переехали в новую большую квартиру. Когда квартиру поменяли на загородный дом, жить стало совсем спокойно. Большой дом позволял видеть родных не каждый день. Юлька привыкла жить рядом, но не вместе. Она даже была рада равнодушию близких, потому что от их участия ничего хорошего ждать не приходилось. Бабка так наладила жизнь, что мать была занята только домом. Все её усилия были направлены на создание комфорта для бабки и мужа. Отец уезжал в какие-то командировки, иногда ходил на работу, но чем он занимался, интересоваться в семье было не принято.

Юлька была предоставлена самой себе. Она старалась помогать маме по хозяйству, но та мало замечала помощь дочери: помогает – хорошо, не помогает – сама сделаю. Юлька очень жалела маму. Если бы только она позволила, то Юлька была бы самой любящей дочерью на свете.

Отец не замечал Юльку до четырнадцати лет. Но однажды он вместе с мужиками парился в бане, и у них зашёл разговор о детях.

– Представляете, мужики, приходит ко мне сын и заявляет, что ему через полгода восемнадцать стукнет, все его друзья на машинах ездят, он один, как лох, пешком ходит. Надо, короче, на тачку раскошеливаться, – рассказывал приятель. – Ну, давай, говорю, пока учиться будешь, «Шкоду» тебе купим. А он мне говорит, что он на «Шкоде» позориться перед пацанами не будет. Для его репутации будет незазорно ездить на BMW. Нет, вы представляете, какой нахал!

– А ты что? – интересовались друзья.

– А что я? – с затаённой гордостью жаловался тот. – Купил, конечно, BMW. Это ж сын! Наследник!

– А если разобьёт? – спросил Вадик.

– Ну, поору для порядка и новый куплю, – рассмеялся приятель. – Что мы молодыми не были, что ли?!

– Сыну автомобиль на совершеннолетие – это не роскошь, это нормально. Пацану машину купил – он и успокоился, – махнул на друзей другой собутыльник. – А у меня дочь! Ей мало автомобиля. Ей важно, какая коллекция на ней надета, когда она в этом автомобиле едет. Вечно в зеркало на себя пялится, вместо того чтобы на дорогу смотреть! Приходится ей каждую весну и гардероб, и машину обновлять. Но красавица она у меня зачётная!

Вадик вдруг осознал, что о своей дочери не может сказать ничего. У его приятелей дочери – красавицы, требуют у папаш украшения, наряды. И ему вдруг очень захотелось вот так же с лёгким пренебрежением сказать: «Моя дочь вчера просила её в Милан отправить за новой коллекцией. А я разве могу моей красавице отказать?».

Явившись домой, он как будто впервые увидел Юльку. Она была рыжей нескладной худенькой девочкой. Миланская коллекция на ней смотрелась бы как седло, но не на корове, а на оленёнке Бэмби. Лицо усыпано неэстетичными веснушками и подростковыми прыщиками. На носу очки. В тот день Вера получила от мужа нагоняй за дочь, которую людям показать стыдно. Вадик что-то кричал с пьяных глаз про Милан. Юлька, закрыв глаза, кинулась в омут с головой и попросила отца оплатить ей языковую школу, но не в Италии, а в Англии. Отец рассвирепел и сказал, что на всякие глупости он деньги тратить не собирается. Пусть Юлька дурака ищет в другом месте.

Бабка наблюдала это со стороны, не вмешиваясь, а потом между делом бросила:

– Вадик, если уж дочь у тебя уродина, так пусть хоть умная будет. Оплати ты ей курсы языковые, только тут, на родине. Ишь ты! Англию ей подавай!

Английский Юлька выучила, потом и немецкий. Школу окончила с золотой медалью, университет – с красным дипломом, потом в аспирантуру поступила. А чем ей ещё заниматься? Только своей собственной персоной. Она никому не нужна, да и ей никто не нужен.

Глава 3. Мальчик в розовой шапочке

– Господи, ты посмотри, какой маленький, какой хорошенький, какой лапушка, – причитала над малышом молоденькая медсестричка. – Это его позавчера на помойке нашли? Вы ж как раз дежурили, Марина Петровна.

Марина Петровна, медсестра со стажем, привычными движениями распеленала мальчика, обмыла его, смазала складочки прокалённым растительным маслом, запеленала. Несмотря на энергичные манипуляции, ребёнок не плакал, только кряхтел. Марина Петровна улыбнулась малышу, чуть-чуть покачала в своё удовольствие и уложила в кроватку.

– Марина Петровна, дайте я его покормлю и покачаю. У-у-у, какой хорошенький!

– Не надо, Катюш, корми в кроватке. Не балуй. Смотри, какой он довольный, к рукам привыкнуть не успел ещё. Не надо приучать, он спокойнее будет.

Катюша дала малышу бутылочку и вздохнула:

– Не понимаю, откуда такие люди жестокие берутся? Как только рука поднялась такого крошечку бросить? Ему ж чуть больше недели, да? Только на свет народился, а уже такой несчастный, горемыка.

– Ничего ты, Катюша, в жизни не понимаешь. Да он настоящий счастливчик.

Катюша в удивлении подняла глаза от ребёнка и посмотрела на старшую подругу.

– Ничего себе – счастливчик!

– Да, счастливчик! Ты только представь, он пережил ночь в мусорном контейнере, собаки, крысы, бомжи… И главное – он не замёрз, даже не заболел. Всё у него теперь хорошо будет. Посмотри, какой хорошенький. Да его через неделю какая-нибудь бездетная семья усыновит и будет любить. А иначе он со своей мамашей-алкашкой не жил бы, а страдал.

– Вы её знаете, что ли? – всплеснула руками Катюша.

– Что ты! Откуда мне её знать? Но разве нормальная мать своего ребёнка на помойку выбросит? Значит, какая-то совсем ум пропившая дрянь. Совершенно нищая. Он завёрнут был в пелёнки стиранные-перестиранные, и шапка на мальчике розовая старая. Сколько девочек её носили до этого, никто не сосчитает. И знаешь, – задумалась Марина Петровна, – если у этой кукушки ещё дети остались, вот они и есть настоящие горемыки.

* * *

Марина Петровна оказалась не права. Через неделю малыша не усыновили. Он попал в детский дом. Но без везения тут тоже не обошлось. Потому что в этом детском доме директором была тётя Люся, или мама Люся, как дети часто её звали, особенно малыши. Семьи собственной у неё не было, вернее, была и очень большая. Детский дом был для неё самой настоящей семьёй. Сама воспитанница детского дома, она всю жизнь посвятила своей работе. Поэтому в её доме было светло, чисто, сытно и уютно. Воспитатели, прошедшие жёсткий отбор мамы Люси, были людьми не случайными, дарили детям душевное тепло. Здесь отмечали праздники, дарили подарки, спонсоры оплачивали ежегодный отдых на море, экскурсии. В день рождения именинник получал свой законный торт со свечками и подарок. В общем, здесь жили счастливые дети, насколько это возможно, если у каждого малыша за плечами уже была непростая история. Мальчишку, найденного в мусорном баке, назвали Станиславом, фамилию дали Вертинский. Отказникам, которым не доставалась фамилия родителей, здесь давали фамилии знаменитостей. В детдоме жили Тодоровский, Утёсов, Цветаева, Люба Орлова – круг интересов сотрудников детдома был широким.

Время от времени в детский дом приходили разные дяди и тёти. Они притворялись гостями на празднике или просто оказывали какую-то посильную помощь детскому дому, что-то красили, что-то чинили и между делом общались с детьми. Обычно усыновляли малышей, но старшие дети тоже надеялись обрести семью, поэтому всячески старались понравиться гостям.

А Стасик не старался, потому что не надеялся. Его всё равно не выберут. Во-первых, он уже старый, ему уже семь лет, а после пяти уже никого не выбирают. Во-вторых, он толстый, в-третьих, рыжий. Поэтому, когда в детском доме периодически стала появляться женщина с глазами, в которых прятались смешинки, Стасик никаких специальных усилий к общению с ней прилагать не стал. Она не просто приходила, она помогала на кухне, занималась уборкой, иногда с ней приходил серьёзный бородатый мужчина. Ходили они долго и никого из детей особенно не выделяли.

Однажды они пришли втроём. С ними был ещё мальчик лет четырнадцати. Он был совсем не красивый, обычный подросток: долговязый, нескладный, длинные руки, которые некуда девать, взъерошенные волосы и смешинки в глазах, как у матери. Стасик подумал, если они любят такого некрасивого мальчишку, то, может быть, и Стасик не показался бы им совсем уродливым. Сначала ему было просто интересно наблюдать, и он пошёл за ними следом, проводил до кабинета директора. По пути они останавливались, здоровались, разговаривали со знакомыми воспитателями, нянями. Взгляды, улыбки, прикосновения, которые они дарили друг другу, выражали любовь. Они как будто были здесь и сейчас, внимательно слушали окружающих, разговаривали, шутили, улыбались и при этом были только втроём, интуитивно понимая мысли и чувства друг друга.

Стас вдруг им позавидовал. Неожиданно для себя, до дрожи в коленях, до слёз и судорог в горле он захотел быть одним из них. Он пытался взять себя в руки, не выдать своего желания, злостью старался подавить его:

– Ходят тут, пялятся, как будто в магазин пришли игрушку себе покупать!

Он развернулся и убежал в игровую, там бродил по комнате, брал какие-то игрушки, тут же клал их на место, спотыкался, не замечал вопросов, которые задавали друзья. Потом вдруг с преувеличенным интересом хватался за карандаши, пытаясь что-то нарисовать, но усидеть на месте не мог.

Когда через полчаса пришла няня и повела Стасика в кабинет к директору, он испытал настоящий шок. Из глубины души стремительно поднялась давно загнанная вглубь надежда: «Они пришли, чтобы забрать меня с собой, это моя семья!» Если бы эта надежда сейчас не оправдалась, Стасик, наверное, умер бы от разрыва сердца!

Он со страхом постучал в дверь кабинета мамы Люси.

– Проходи, Стасик, не бойся! – она встала ему навстречу, подошла, взяла за руки, села на диван и его усадила к себе на колени, как маленького, почувствовала, как сердце выскакивает у него из груди, и крепко обняла.

– Стасик, не волнуйся, ну что ты такой надутый, – она нежно взъерошила ему волосы, стараясь немножко успокоить. – Я хочу тебя познакомить с Марией Николаевной, Александром Фёдоровичем и Ромой. Но, я думаю, с Марией Николаевной ты знаком.

Стасик согласно кивнул.

– Так вот, они хотят попросить тебя поехать к ним в гости на выходные, – продолжала мама Люся, – как ты к этому отнесёшься?

Стасик снова судорожно кивнул, в горле пересохло, и он не мог выдавить ни слова.

– Ну вот и замечательно! Вы тут пока пообщайтесь, а я пойду распоряжусь, чтобы няня собрала твои вещи.

Мама Люся встала и между словами налила стакан воды Стасику.

– Выпей, наверное, горло пересохло, – сказала она, протягивая стакан.

* * *

Стасик побывал в гостях у Сергеевых только три раза. Они не стали брать время на раздумья, время, чтобы узнать ребёнка лучше. Опеку оформлять тоже не стали. Они сразу усыновили Стасика, и он стал Сергеевым. Мария Николаевна сказала, что они нашли своего второго сына. А сын – это сын, его не меняют, не возвращают, ребёнок появляется навсегда.

Последний свой детдомовский страх Стасик испытал в тот день, когда его забрали из детдома совсем. Ему сказали, что сегодня Мария Николаевна приедет за ним и заберёт. Он не спал ночь, проснулся ещё затемно, умылся, почистил зубы, оделся и устроился у окна, из которого была видна подъездная дорога. А Мария Николаевна всё не ехала. Дети уже позавтракали, дело шло к обеду, когда наконец-то она появилась. Стасик побежал к ней навстречу, но разминулся с ней. Мария Николаевна почему-то не стала подниматься за ним, а пошла в кабинет к маме Люсе.

– Они передумали меня забирать! – волна паники захватила Стасика, и он побежал следом за Марией Николаевной. Рискуя быть пойманным за неблаговидным делом, он приник ухом к двери директорского кабинета.

– Людмила Андреевна, – услышал Стасик голос своей будущей мамы, – я бы хотела что-то узнать о прошлом Стасика. Я понимаю, что эти сведения нельзя разглашать, но мне нужно знать, есть ли опасность, что через некоторое время появятся его биологические родители. Они могут потребовать, например, своего присутствия в его жизни или даже захотят его забрать. Вряд ли это благополучные люди. На нашем решении его усыновить это никак не скажется, Стасик – мой сын, но если есть возможность оградить его от проблем… Хотя это не подходящее слово, это не проблемы, это боль и самые настоящие страдания. Одним словом, я бы хотела его защитить от этого.

– Мария Николаевна, думаю, вам нечего опасаться, – потупила глаза, как будто испытывала неловкость, мама Люся. – У Стасика совершенно чистая биография, никакой истории нет. Естественно, какие-то родители у него были, но о них ничего не известно. И, уверена, что им тоже ничего о судьбе мальчика неизвестно и… неинтересно. Они никогда не смогут его найти. Дело в том, что ребёнка выбросили.

– Как выбросили? – не поняла Мария Николаевна.

– Вот так! За ненадобностью сунули в сумку и отнесли на мусорку. Ему было не больше недели, наверное. То, что он остался живым, настоящее чудо. Это было ранней весной, и он целую ночь пролежал в мусорном контейнере.

– Господи, – выдохнула Мария Николаевна, – несчастный ребёнок.

Стасик едва успел отскочить от двери, когда Мария Николаевна вышла из кабинета. Увидев Стасика, она натянуто улыбнулась и часто заморгала, прогоняя слёзы.

– Ну что, сынок, поехали домой?

Стасик крепко вцепился в её руку и согласно закивал головой:

– Поехали, я только вещи возьму. Я быстро!

– Да ну их эти вещи, лучше пойдём быстрее в машину. Там Александр Фёдорович и Ромка нас заждались уже.

Пока они шли к машине, она обнимала его, гладила по голове, крепко сжимала руку. Стасик держал её за руку и улыбался. История, которую он подслушал, не произвела на него никакого впечатления. Счастье от того, что у него теперь есть семья, заслонило собой все другие чувства.

Стасик привыкал к семье непросто. Конечно, семилетний ребенок не анализировал свои желания, зато он чувствовал и интуитивно понимал, что для него хорошо. Ему нужно было стать совсем своим для Сергеевых. На меньшее он не был согласен. Он хотел понимать значение взглядов, чувствовать настроение, привычно принимать прикосновения и ласку, как что-то само собой разумеющееся, а не обмирать от счастья и восторга каждый раз, когда новая мама погладит по голове или папа, шутя, хлопнет по спине. Он хотел впитать их привычки, даже их запахи. Ему очень нравилось, как пахнет мама. Это была особенная смесь ванили – так дивно пахло на кухне, когда она пекла булочки или бисквиты – и какого-то женского парфюма, помады, пудры.

Первое время Стасик дома один не оставался. Всё-таки он был ещё маленький. А ему было необходимо осмотреться в доме, узнать каждый уголок, чтобы дом стал ему сначала просто привычным, а потом родным. В присутствии семьи он смущался проявлять излишнее любопытство. В один из дней Стас был дома с Ромкой и мамой. Позвонила соседка, пожилой одинокой женщине стало плохо, и она попросила Марию Николаевну зайти измерить ей давление. Мама убежала как была в фартуке. Стасик вышел в прихожую посмотреть, куда она делась, и вдруг его взгляд упал на женскую сумку, лежавшую у зеркала. Соблазн заглянуть в сумку был велик. Что носят женщины в сумочках, детдомовский ребёнок не знал. Мамина сумка – это было что-то очень личное, присущее только маме, скрывающее тайну. Стасик узнал бы эту тайну, и мама стала немножко ближе. И он залез в сумку. Там лежали ключи, кошелёк, носовой платочек, блокнот и косметичка с помадой, пудрой, разными тюбиками и баночками. Когда Стасик раскрыл пудру и приблизил к лицу, чтобы вдохнуть приятный запах, вдруг открылась входная дверь и в квартиру вошла мама. Стас испуганно вздрогнул, руки задрожали, и он выпустил из рук коробочку. Пудра рассыпалась, окутав мальчишку ароматным облаком. Звякнуло разбившееся об пол зеркальце. Мама на мгновение застыла на пороге, на долю секунды на её лице мелькнули изумление и лёгкое замешательство. Всего лишь доля секунды. Стасика захлестнула волна паники. Перед глазами замаячили железные ржавые прутья детдомовского забора.

– Это не я! – закричал Стасик.

На шум из комнаты появился Ромка.

– Это Рома рассыпал пудру! – смалодушничал Стасик, обсыпанный пудрой с ног до головы.

Ромка быстро оценил ситуацию.

– Мам, извини меня, пожалуйста, – выхватил он сумку из рук Стаса и тоже испачкался пудрой, – мне нужна была твоя записная книжка, у тебя же записан телефон Лёвкиных, мне нужно Вовке позвонить. А пудра вдруг выпала из сумки.

– Да ну её эту пудру! – рассмеялась мама. – Мне она не нравилась, а выкинуть жалко было. Мальчишки, идите умываться, посмотрите, какие вы теперь напудренные.

Стас быстро-быстро заморгал глазами, пытаясь сдержаться, и вдруг громко разревелся, размазывая по лицу розовые круги.

Вечером он подслушал, как Мария Николаевна плакала и говорила мужу:

– Саша, он боится, что мы вернём его обратно! Мы должны заслужить его доверие. Он должен знать, что бы ни случилось, что бы он ни натворил, он наш сын и им останется, это неизменно. К нему совершенно нельзя проявлять строгость. Я боюсь, что он воспримет это как предательство. Его надо любить, всей душой и самозабвенно. Так, как настоящие родители любят своих детей – хороших, плохих, непослушных, больных, любых – только потому, что это их дети. Тогда он отогреется и сможет быть счастливым.

Любовь, которой окружили мальчика Сергеевы, была абсолютной. Стасику снова повезло.

Глава 4. Чечёткины

2018 год

Дом, где теперь жили Чечёткины, находился в небольшой деревушке. Не в коттеджном посёлке, где селятся состоятельные граждане. Они выстраивают дома по индивидуальным заказам, обносят посёлок высоким забором и ставят шлагбаум. Это была самая обычная деревня, в получасе езды от города на электричке. Здесь особенно ярко проявлялись признаки разделения общества на бедных и богатых. Деревенские старожилы жили в своих старых домишках, выращивали картошку на огородах, держали скотину. Одноэтажные домики перемежались двух-, трёхэтажными особняками, недавно выстроенными гражданами, которые не хотели тесниться в квартирах в городе. У Чечёткиных был такой особняк. Чтобы его построить, Вадик выкупил три землевладения. Земли хватило на большой двор, трёхэтажный дом с бассейном и гаражом на три автомобиля и на сад за домом.

Юлькина комната находилась под самой крышей. Окна выходили в сад и небольшой лесок, начинавшийся сразу за забором. Она никогда не закрывала окно тяжёлыми тёмными шторами, а летом спала с окном, раскрытым настежь. Ей нравилось видеть тёмные верхушки деревьев на фоне звёздного неба и засыпать под шелест листвы, её не пугали даже изредка залетавшие комары. Утром Юльку будили солнечные блики, проскальзывающие сквозь лёгкую ажурную занавеску, свежий ветерок и птичий гомон. Так она любила просыпаться, тогда день начинался светло и радостно. Но не сегодня. Перед сном она непредусмотрительно оставила открытой дверь в свою комнату, поэтому утром её разбудил не щебет птиц, а звучный бабкин голос. Крик долетал с первого на третий этаж. Конечно, Юлька слышала его не во всём регистре, а только отзвуки, но в чём было дело, вполне понятно. Мать опять не угодила бабке с завтраком. Надо сказать, что угодить было невозможно в принципе, потому что бабка чередовала здоровый и нездоровый образ жизни без какой-либо системы. Юлька была уверена, что главным был повод потренировать с утра лёгкие на материной персоне, так как держать в себе негатив вредно для здоровья. Это правило работало на все сто процентов, и бабка в свои семьдесят лет сохранилась просто великолепно. Не поредела даже коса, бабка красила её в чёрный цвет и с возрастом своих пристрастий в причёске не изменила. Хотя упитанная, слегка примятая жизнью старушенция с длинной девичьей косой смотрелась диковато.

Было и второе следствие не закрытой плотно двери. Оно сидело на кровати в ногах у Юли и самозабвенно вылизывало основание собственного хвоста.

– Клёпа, ты что тут делаешь? – заподозрила неладное Юлька.

Абиссинская красавица оторвалась от своего занятия и перевела миндалевидные, подёрнутые томной негой глаза на Юльку. Во взгляде Юлька прочитала, куда ей следует идти со своими вопросами. Потом кошка лениво потянулась, спрыгнула с кровати и не спеша направилась к выходу. А Юлька, прежде чем сунуть ноги в тапки, проверила их изнутри. Так и есть, один тапок мокрый и явственно воняет кошачьей мочой. Юлька схватила второй тапок и запустила им вслед кошке. Не попала. О том, чтобы ткнуть наглую морду в описанный тапок, не могло быть и речи. Это была кошка отца. Она, как депутат, пользовалась полной неприкосновенностью и абсолютной безнаказанностью. Если что-то ей не нравилось, она жаловалась Вадику. И тот принимал меры. Как он её понимал, оставалось загадкой для всех.

– Вот противное животное! – возмутилась Юлька. – Ну, подожди! Доберусь я до тебя когда-нибудь!

На кухне тем временем Нинель Борисовна продолжала тренировать лёгкие.

– Верка, ты меня раньше срока хочешь в могилу отправить?! У меня холестерин! А ты мне с утра блины суёшь, да ещё с маслом, – она брезгливо подняла блин с тарелки двумя пальцами, блин порвался и шлёпнулся на тарелку, в пальцах остался обрывок блина.

Бабка вытерла жирные пальцы белоснежной салфеткой и шумно отодвинула от себя тарелку.

– Фу, куда столько масла?! Я за свою жизнь тарелку овсянки на завтрак не заслужила?! – завела любимую песню бабка.

Мать, ни слова не говоря, принялась варить овсянку.

– На воде или на молоке? – уточнила Вера.

– Ты до каких лет дожила, а кашу варить не научилась! – не унималась бабка. – На молоке, конечно, сама свою отраву на воде хлебай. Да масла туда положи! Клади! Клади! Кашу маслом не испортишь. И варенья туда добавь, и изюму. Куда ты столько изюму сыпешь?! Он же сладкий! У меня сахар!

Юлька спустилась в столовую, пожелала доброго утра, присела к столу и налила себе кофе.

– Бабуль, так у тебя холестерин или сахар? – деловито спросила она бабку, стараясь отвлечь её от матери.

– Тебе-то что?! – тут же переключилась бабка. – Интересуешься, от чего помру? Не дождёшься наследства?

– Ну что ты, бабуль? – улыбнулась Юля. – Я просто переживаю о твоём здоровье. И ещё я прочитала, что холестерин хорошо льняная каша понижает, давай я тебе куплю и привезу из города сегодня. Очень полезно.

– Не буду я эту дрянь есть! Сама ешь!

– Ну, нет так нет. Как хочешь.

В столовой появился Вадик. За последние годы из долговязого нескладного парня он превратился в весьма упитанного солидного мужчину с уверенным взглядом. На голове обозначилась лысина, редкие волосёнки были аккуратно подстрижены и уложены. Он был чисто выбрит, румян, благоухал терпким дорогим одеколоном, который он по старой привычке сначала обильно лил на руки, а потом хлопал ими по свежевыбритому лицу. Несмотря на ранний час, он уже был полностью одет. С костюмом бежевого цвета гармонировала более тёмная, в тон костюму рубашка. Шейный платок дополнял образ. Вообще, Вадик предпочитал носить галстуки. Но в последнее время галстуки отказывались лежать на выступающем животе ровно, не помогали ни держатели, ни другие уловки, галстуки упорно сбивались набок. Поэтому Вадик перешёл на шейные платки. По его мнению, они придавали его облику некую богемность.

Он уселся во главе стола. Тут же подскочила Вера, поставила перед ним большую тарелку с мясной нарезкой, масло, омлет с овощами, горячий французский хлеб и большую кружку с растворимым кофе. Сколько ни пытался себя приучить, но пить варёную кофейную бурду Вадик так и не привык.

Юлька заторопилась, на ходу допила кофе и сунула половинку блина в рот, жуя, поблагодарила маму:

– Мамочка, спасибо, очень вкусно!

Мать подарила ей тусклую улыбку.

Юлька схватила со стула сумку и выбежала из дома. С отцом она предпочитала встречаться как можно реже. Во дворе её ждала машина, подарок отца. Красная «Тойота» привлекала внимание. Юлька предпочла бы что-то менее вычурное, но дарёному коню в зубы не смотрят, и Юлька была искренне благодарна отцу. Хотя это, конечно, была дань Вадиковой гордости, а не забота о дочери. Но Юлька, которая раньше сорок минут шла пешком до станции, потом ехала в электричке и ещё час на автобусе, чтобы попасть на работу, была очень рада машине.

Вадик тем временем с неудовольствием посмотрел вслед дочери и с досадой подумал: «Опять в джинсах, майке и кедах. Очки эти отвратительные… Я такую машину ей купил! В «Тойоте» такой крокодил ездит. Смотреть противно! Гаишники машину отберут когда-нибудь, не поверят, что это её машина».

Вадик поинтересовался здоровьем тёщи и приступил к завтраку. Он хотел было полистать газету «Коммерсант», заботливо положенную на стол Верой, но тут к нему на колени, а потом сразу на стол запрыгнула кошка. Вадик отставил тарелку и ласково провёл ей по спине, та немедленно замурчала и потёрлась о руку.

– Клео, Клеопатра, красавица моя, умница! – растёкся от нежности Вадик. – Ты проголодалась, моя девочка? Опять эта негодная Вера тебя не покормила утром.

Кошка топталась по столу, ловила мордой руку хозяина, размахивала свежеоблизанным хвостом, а Вадик напевал ей ласковые слова прямо в уши. Он на минуту отвлёкся и прикрикнул на Веру:

– Опять кошка голодная! Каждый день одно и то же! Неси сюда паштет, тот, который она любит. Хоть я её покормлю.

Он скинул с блюдца прямо на скатерть нарезанный хлеб, подготовив для кошки посуду.

– Вадичек, я ж её покормила! – всплеснула руками Вера. – Она полчаса назад паштет съела. Остался только сухой корм… Вадик, я паштет сегодня днём купить собиралась.

– Собиралась она! Что ты за хозяйка! Ума нет для кошки кормом запастись! И что ты мне врёшь, что покормила! Я что не вижу! У неё глаза голодные!

Вадик шумно встал из-за стола, вытер сальные губы и раздражённо швырнул салфетку.

– На работу, Вадик? – поинтересовалась тёща, когда он направился к выходу.

– Конечно, Нинель Борисовна, дел как всегда невпроворот. Вы же знаете, без меня всё стоит на месте.

– Знаю, Вадюша, знаю, – понимающе вздохнула тёща. – Иди, а мы тебя с Верой ждать будем. Ты что на ужин хотел бы? Мы сейчас что-нибудь вкусненькое приготовим. Ты вечером приедешь, а мы тебе баньку растопим, хочешь?

– Банька – это хорошо, но я пока не могу сказать, когда вернусь.

– Ну, поезжай! Аккуратно на дороге, касатик наш, – благословила тёща.

* * *

Работа сегодня в планы Вадика не входила.

Он направился в противоположную сторону от офиса, в спальный район. Дом, возле которого он припарковался, тоже был спальным. Вадик здесь спал. Спал он не один, а в компании с очень привлекательной женщиной.

– Мой Вадюша приехал, – обняла его прямо у двери Лара, ненатуральная блондинка хорошо за тридцать. Любовника она встречала в розовом неглиже, распахнутом на пышной груди.

Лара была в том возрасте, когда знаешь цену себе, окружающим людям и самой жизни. Такие субстанции, как искренность, душевное тепло, доверие, любовь, даже влечение и страсть давно потеряли свою ценность для Лары, и на первое место вышли комфорт и личное благополучие.

Вадюша с удовольствием прижал её к себе. То, что он видел, неизменно его радовало: Лара с модной причёской, когда волосы переливаются разными оттенками блонда, длинные ресницы, безукоризненно гладкая кожа и тело, как дрожжевое тесто, такое же белое, пышное, мягкое и лёгкое. И такой же лёгкий нрав, никаких мук, страданий, задумчивости. В общем, ничего похожего на тощую Веру, чья кислая физиономия давно ничего, кроме изжоги, у Вадика не вызывала.

Вадюша прошествовал в гостиную, тяжело дыша после подъёма по лестнице на второй этаж, и плюхнулся на диван. Лара примостилась рядом, расправила на себе халатик так, чтобы оголились ноги, но ровно до тех пор, где появлялись признаки целлюлита.

– Опять твоя жена тебя всякой дрянью накормила, – не оставила незамеченной одышку Лара. – Вадик, она халатно относится к твоему здоровью. С тебя что взять? Ты только о работе думаешь. А вот она, сидя дома, просто обязана создать тебе все условия для полноценного отдыха и здорового образа жизни. Неужели тяжело на завтрак своему мужчине сварить овсянку?! Простую овсянку. А, Пусичка? Ну, скажи, тяжело?

Она поцеловала Пусичка и закинула ему в рот виноградинку.

– Лара, ты же знаешь, им от меня нужны только деньги. Им совершенно наплевать на то, что я ем, что я одеваю, здоров ли я, – с пафосом повторил Вадик давно заученную фразу. – Разве я думал когда-нибудь, что такими равнодушными окажутся самые близкие мне люди. Совершенные, абсолютные эгоисты.

– Пусичка, я так тебя понимаю! – бросилась ему на шею Лара. – Ты всё своё время, силы, здоровье отдаёшь этим неблагодарным людям. А ты, между прочим, уже не в том возрасте, когда можно забывать о себе.

Лара встала, продефилировала мимо Вадика и стала против окна. Вадик имел возможность оценить все прелести её фигуры.

– Задумывался ли ты, что если с тобой что-то случится, то всё, ради чего ты жил, полностью обесценится? – продолжала Лара. – Я уж не знаю, что там у тебя есть! Я никогда не интересовалась. Дом, машина, наверное, какие-то деньги… В могилу ты их с собой не заберёшь, а твои жена с дочкой их быстренько спустят. Можешь обижаться на меня! Но жена твоя – недалёкая особа, а дочь вообще дурочка молодая, ей кроме шмоток и всякого барахла дорогого ничего не надо. У молодёжи ведь ни ума, ни вкуса нет. Обиделся?

Вадик отрицательно замотал головой.

– Ну и пусть! Обижайся! – как будто не заметила Лара движений Вадика. – Кто тебе кроме меня правду скажет? Мне ведь от тебя ничего не надо! Просто у меня душа болит от беспокойства о тебе.

Она положила руку на свой большой бюст в область, где предположительно находилось сердце.

– Я знаю, Вадик, что тебе нужно. Я отдаю себе отчёт, что после таких слов ты можешь ко мне больше не приехать. Скажешь, что я лезу не в своё дело. Кто я тебе? Всего лишь бесконечно любящая тебя женщина. Для меня это будет большим ударом, но всё-таки я скажу. Тебе нужен сын! Не бестолковая дочь, думающая о нарядах, а сын – наследник, надежда и опора. Сын, которому ты сможешь передать своё дело. Свою фамилию, в конце концов. Сын – это показатель успешности для мужчины. Сын остаётся после тебя и продолжает фамилию, род и дело!

Лара выдохнула с облегчением, вроде бы ничего не забыла. Подошла к Вадику и, не затягивая паузу, насмешливо продолжила:

– У тебя с женой как дела обстоят?

С притворной стыдливостью и призывной улыбкой она приникла к Вадику и жарко зашептала на ухо:

– Она тебе сына родить сможет? Хочешь, я тебе рожу сына? Он будет на тебя похож, такой же сильный, умный, красивый… Ты будешь покупать ему игрушки, всякие там машинки, самолётики. Он будет ждать тебя, радоваться твоему приходу, бежать навстречу. У вас с ним будут свои секреты. Ты воспитаешь наследника, будешь гордиться им… Хочешь?

Лара повалила Вадика на диван, и он тяжело запыхтел.

Спустя некоторое время Лара игриво дразнила Вадика, поднося и убирая виноградинки от его рта. Потом, будто поддавшись внезапному порыву, резко обняла, крепко прижав его лицо к своей пышной груди и с надрывом произнесла:

– Вот так и держала бы тебя всю оставшуюся жизнь и никуда не отпускала! Ты сам не понимаешь, какой ты! Ты не такой, как все! Я никогда не встречала мужчин, хоть немножко похожих на тебя! Ты уверенный, сильный, ты умеешь принимать решения. Рядом с тобой я чувствую себя настоящей женщиной… Ты такой красивый!

– Ларочка, девочка моя, – горячо шептал Вадик, – я так хочу остаться с тобой навсегда! И сына хочу! Потерпи чуть-чуть, мы будем вместе! Ты же понимаешь, мне не двадцать лет и у меня есть кое-что за плечами. Нужно думать о последствиях. Я должен правильно поступить с бизнесом. Да вообще, со своим имуществом! Я вкалываю всю жизнь и не собираюсь оставлять всё, заработанное потом и кровью, этим нахлебницам. Я не могу прийти к тебе с одним чемоданом. Если у меня будет сын, то у него должно быть всё! А моя нынешняя семья, так называемая семья, они потребители, эгоисты, мерзавцы, но не дураки. А уж тёща, она вообще страшная женщина. Если она что-то заподозрит, ни перед чем не остановится, запросто мне яду в еду добавит. Поэтому, пока я не подготовил свой развод, мы с тобой будем скрывать нашу любовь от грязных взглядов!

* * *

В это самое время страшная женщина Нинель Борисовна развлекалась от души. Она принимала гостей. Выйдя на пенсию и не имея никаких бытовых хлопот, Нинель заскучала и вспомнила семейное проклятье. Её мать в деревне считали ведьмой, почему бы не объявить себя потомственной колдуньей. Нинель стала развивать свой врождённый магический дар. Был дар или нет, её не волновало вообще, достаточно было врождённой бессовестности вкупе с немалой фантазией, которые позволяли не ограничивать себя и получать удовольствие, мороча голову соседкам.

Гостей бабка принимала в своей собственной гостиной, то есть в будуаре. Никаких жабьих шкур и змеиных голов в будуаре она не держала. Это была большая комната с французскими окнами, выходящими в сад. Дизайнер предполагал, что здесь будет много воздуха и света. Но Нинель Борисовна разошлась с ним во вкусе. Поэтому большие окна были завешены тяжёлыми бархатными портьерами с бахромой и кистями. Вдоль стен стояли комоды, шкафчики, столики, тумбочки, на которых теснились вазы и вазочки, различные статуэтки, подсвечники и ещё много различного добра. В центре стоял большой круглый стол, накрытый опять-таки бархатной скатертью в тон портьерам. Во главе стола в кресле с высокой спинкой восседала сама колдунья, как королева на троне. В комнате царил мягкий полумрак, желтоватый свет давали редкие ночники, висящие на стенах.

Сегодня избавляли от венца безбрачия соседку Лидию, пышную тридцатисемилетнюю девицу, до сих пор не обретшую семейное счастье.

– Ты, Лидка, девка не сильно умная и ещё меньше красивая, – внушала оптимизм добрая бабушка. – Такие, как ты, просто так замуж никогда не выходят. Я даже сомневаюсь, стоит ли мне браться за тебя.

– Нинелечка Борисовна, душечка, пожалуйста! Мне так замуж хочется! Чтобы муж и дети, хоть одного родить успеть!

– Ну, давай попробуем, посмотрим, что у тебя на судьбе написано. Умеешь ты, Лидия, уговаривать.

Старуха принялась с задумчивым видом перекладывать карты, пожёвывала губы, покивала своим мыслям и озабоченно нахмурила брови.

– Ну что там? – нетерпеливо встряла Лидка.

Старуха грозно на неё взглянула:

– Я тебе не сантехник, чтоб ты меня торопила, сиди и молчи. Ещё раз вякнешь – проваливай отсюда!

Лидия, которая привстала, чтоб видеть карты, рухнула на стул и притихла.

Бабка ещё минут пять перекладывала карты, потом ей это надоело, и она сказала:

– Нет, Лидка, даже рассказывать тебе ничего не буду. Всё бесполезно, никакого женского счастья тебе на роду не написано. Всё, уходи!

Она начала собирать карты.

– Как, Нинель Борисовна, как же это? – испугалась Лидка.

– Иди-иди! Чего не понятно?

– Нинель Борисовна, ну хоть что-то скажите, – со слезами начала её упрашивать Лидка. – Я вам любые деньги заплачу!

– Дура! Да тебе никакие деньги не помогут! Кресты на твоей судьбе сплошные! Нет ни детей, ни мужа. Ты пустоцвет. Зря воздух портишь! Чего не понятно?

– Нинель Борисовна, миленькая, родненькая! – ревела Лидка. – Как же так?! Что же делать?!

– Да ничего не сделаешь, иди, говорю, хватит мне нервы трепать! Что за люди! Сказала же, отстань! Так нет же, выспросят всё, а потом ревут. И вообще, для тебя это большая удача, что не будет у тебя семьи…

Нинель Борисовна потупила глаза в пол, как будто слова вырвались нечаянно и она расстроена своей болтливостью.

– Как?! – ахнула Лидка. – Нинелечка Борисовна, миленькая, расскажи, расскажи, что увидела, пожалуйста!

– Венец безбрачия на тебе! Но не простой! Он тебе как милость дан, так что практически нет никаких шансов выйти замуж, – старуха как будто решилась рассказать. – Твоя прабабка согрешила, разбила семью одного офицеришки, поиграла в любовь и бросила. А он влюбился и с женой жить не смог после этого. Он ушёл из семьи, а там четверо детей было, семья голодала. Младший сын от воспаления лёгких умер. Второй тоже какую-то кишечную инфекцию схватил, слабый же был. Мать беременная была пятым, он её заразил и тоже недолго протянул. И мамаша следом за ними после выкидыша отправилась. А когда умирала, прокляла твою бабку на семь поколений через одно. Вот у твоей матери всё нормально, а ты будешь мёртвых рожать и после пятой беременности сама помрёшь. Так что венец безбрачия тебе прабабка как спасение вымолила.

Лидка разрыдалась в голос, а потом повалилась на колени перед старухой. Лидка хватала её за руки и тянулась к ним губами.

– Нинелечка! Может, ты сумеешь что-то сделать, ты же волшебница, самая настоящая, про тебя люди чудеса рассказывают. Сделай что-нибудь, помоги, ничего для тебя не пожалею…

– Отстань, – брезгливо оттолкнула её бабка. – Если я тебе помогу, потом сама болеть стану. Я вам всем помогаю, а моя аура изнашивается. Она у меня знаешь какая?! Как из ружья расстрелянная, зачем мне это?

– Нинелечка, родненькая! – выла Лидка и ползала на коленях. – Помоги! Всё, что есть, тебе отдам, сними порчу с меня.

– Умеешь ты уговорить, – вдруг согласилась старуха, решив, что нагнала достаточно страху на Лидию. – Принесёшь мне сервиз немецкий, что от прабабки тебе остался. Он проклятие в себе держит. Только, смотри, весь неси, чтобы ни одно блюдечко не затерялось. Там ещё молочник такой красивый есть с синими цветочками, его не забудь! И деньгами принеси сто тысяч. А я так уж и быть попробую тебе помочь. Но гарантий в таком деле не дают. На себя приму твою порчу. Хорошо, если я после этого в живых останусь.

– Хорошо, Нинелечка, – согласно закивала Лидка и заползла на стул.

– Значит так, сперва будешь пить травы, что я тебе дам.

Старуха пошла в гардеробную. Там у неё на полочке стояли аккуратно расставленные флакончики тёмного стекла, как в аптеке, с каким-то серо-зелёно-бурым содержимым. Взяв первый попавшийся под руку флакон, старуха посмотрела его на свет, потопталась, затягивая время, задумалась, потом открутила флакончик и понюхала содержимое. Плюнуть туда, что ли? Но запах так резко ударил ей в нос, что перекосилось лицо и заслезились глаза. Бабка скорее закрутила флакон и ехидно захихикала.

– Вот тебе, Лида, заговорённое средство, настой из трав. Заговор мне от бабки моей – ведьмы достался. Пить только ночью, в двенадцать, потом в три, потом в пять часов по чайной ложке неделю, – бабка злобно сузила глаза. – Неделю – мало, пей тринадцать дней. Когда будешь пить, становись лицом к луне. Учти, один раз проспишь, всё кончено, заново начинать нельзя – умрёшь!

– Я не просплю, – выпучила глаза Лидка.

– Не перебивай! Проспишь или не проспишь, твои проблемы, я не отдел кадров и не охрана труда. Потом, через тринадцать дней, в первую же субботу пойдёшь в загс.

– Сразу в загс?!

– Не перебивай, дура! Размечталась! Пойдёшь в загс пока одна, – повторила старуха и продолжила на ходу придумывать. – Дождёшься невесту, которая курить будет. Она сигарету выкурит и бросит окурок в пепельницу или на землю, всё равно. Ты этот окурок заберёшь, дома его сожжёшь и пепел выпьешь с… чаем. Только не перепутай! Окурок должен быть именно невесты, не гостей, не жениха. А после этого не прозевай своё счастье. Первый же мужик, который к тебе интерес проявит, – твой. Нравится, не нравится, хоть он самый вонючий бомж будет, подними, отмой и себе забери. Он твоя судьба. Удержишь – проклятье спадёт, замуж за него выйдешь и детей родишь. С детей своих проклятье тоже снимешь. Запомнила?

Лидка подобострастно мелко закивала головой.

– Всё запомнила! Всё сделаю! А если облачно будет и луну не видно?

– Будет видно, обещаю, – широким жестом пообещала бабка. – А сейчас тащи сервиз и деньги. Иди, устала я от тебя.

Лидка заторопилась к выходу, размазывая слёзы по физиономии и шмыгая носом.

Бабка развалилась в кресле и беззлобно усмехнулась ей вслед:

– Вот дура-то!

Немного посидела, смакуя в мыслях подробности собственной авантюры. Захотелось разделить с кем-то успех, и она вспомнила про дочь. Заодно и чайку захотелось.

– Верка, иди сюда, принеси мне чаю и блинчиков. Блины со сгущёнкой!

Подождала немного:

– Верка!

Вера не ответила.

– Куда она запропастилась, дома нет, что ли?

Настроение у бабки было благостное, и она простила дочери отсутствие в нужный момент. В ожидании гонорара за колдовские услуги бабка задремала в кресле.

* * *

Пока бабка развлекалась с гостьей, Вера наконец-то оказалась предоставлена самой себе. Она взяла сумочку и пошла на электричку.

В свои сорок шесть Вера сохранила девичью стройность. У неё была модная причёска, умелый макияж. На ней прекрасно сидел модный брючный костюм. Но стильная одежда и профессионализм парикмахера не могли скрыть затравленного взгляда, опущенных плеч, тяжести в движениях, когда каждый шаг давался с усилием, будто к ногам привязаны гантели. Из молодой женщины ушла жизнь. Она была как осенний листок, начинающий желтеть, сохранивший свою гладкость, но уже мёртвый.

– Как же я устала, устала, устала, устала, я устала… – в такт своим шагам как мантру повторяла Вера и вздыхала.

Это получалось само собой. Так бывает, когда выполняешь какую-то привычную скучную работу. Голова пуста от забот и мыслей, и ты начинаешь напевать какой-то куплет себе под нос или монотонно качать ногой. А Вера бесконечно повторяла одну фразу: «Я устала, как же я устала…». Она засыпала, ощущая дневную усталость в руках, ногах, в каждой клеточке тела, и просыпалась, выдыхая: «Как я устала…».

На станции она села в вагон, проехала пару станций и вышла в посёлке Горка. Недалеко от станции Вера смело прошла в ворота большой усадьбы. Посреди участка стоял двухэтажный белый дом с большими окнами и колоннами у входа. Вокруг дома был разбит большой сад, пестрели богатством красок клумбы. Ворота и все двери этого дома были открыты, никаких запоров, звонков. Людей видно не было. Только возле клумбы склонилась крупная фигура мужчины. Услышав шаги, он выпрямился. Это был высокий крепкий мужик, с лицом, которое вряд ли забудешь. Его отличала тяжёлая квадратная челюсть, большой нос, узкий лоб и маленькие невыразительные глазки.

– Квазимодо какой-то, – пронеслось в голове у Веры, и она тут же устыдилась своих мыслей и поправилась, – зато человек хороший. Здесь других быть не может.

Она поздоровалась, он промолчал, но вдруг широко улыбнулся во все 32 зуба.

Вера без стука уверенно вошла в дом.

Это был наполненный воздухом и светом совершенно белый дом. Белые стены, белые шёлковые занавеси, белая мебель, белый мраморный пол. На стене в гостиной прямо напротив входной двери висели огромные белые часы с чёрными стрелками и крупными римскими цифрами. Эти чёрные пятна мгновенно приковывали к себе взгляд, и Вера не сразу заметила сидящую под часами, как под иконой, маленькую пожилую женщину в свободной белой пижаме с тюрбаном на седой голове.

Женщина легко встала с дивана и пошла навстречу Вере, протягивая руки и тепло улыбаясь:

– Верочка моя приехала, птичка моя, радость моя, иди скорее ко мне, я тебя обнять хочу!

Вера склонилась к старушке и с готовностью прильнула к ней.

– Здравствуй, Матушка!

– Ну, здравствуй, здравствуй! Тебя почти месяц не было! Я так соскучилась, задыхаюсь без тебя, как будто воздуха меня лишили.

Матушка взяла Верины руки в свои и увлекла её за собой на диван. Она обнимала Веру и гладила по голове, как маленькую.

– Я тебя не упрекаю, что на сердце, то и на языке. Я же понимаю, у тебя семья, забот много. Вот вспомнила меня, приехала, я и рада! Ну, расскажи мне, как живёшь, как твоё здоровье, как твоя семья? Не обижают ли тебя?

– Устала я очень, – привычные слова первыми сорвались с губ. – Всё дома как обычно, уборка, готовка, стирка. Но для меня это не тяжело, я же для родных людей стараюсь. Я всегда так жила. Сейчас даже легче, чем раньше. У нас для всего разная техника есть. На работу больше ходить не надо. Дочка выросла, с ней хлопот совсем никаких. А я дома как в склепе.

– А дочка тебе помогает, наверное?

– Иногда помогает, но она уже работает, утром рано уезжает и возвращается вечером, дома только ночует. У неё своя жизнь. О чём ей со мной разговаривать? Не о кастрюлях же!

– А муж как? Не образумился?

– Ой, Матушка, у него снова любовница. Но я к этому тоже давно привыкла, и душа уже не болит. Только раньше у него одна женщина недолго задерживалась, а с этой он уже два месяца, духи и помада не меняются.

– А мать твоя знает об этом? Ей же дочку, наверное, жалко?

– Мама всегда Вадика поддерживает. Он мужчина, содержит нас всех. И раз уж ему понадобилась другая женщина, значит, я сама виновата, что стала мужу неинтересна.

– Бедная ты моя, – Матушка снова обняла Веру. – Как же у меня сердце о тебе плачет!

– Матушка, я всегда так жила! Привыкла! Не понимаю, почему сейчас невмоготу стало. Жить не хочется.

– Это неправильно. И мы это исправим. Раз ты ко мне пришла, значит, бог не хочет, чтобы ты страдала. Я должна тебе помочь.

– Матушка, у меня нет ничего своего, я завишу от мужа полностью. Я ничем не смогу отблагодарить вас за доброту.

Матушка снова погладила Веру по голове и тихонечко рассмеялась.

– Ох, насмешила ты меня! Посмотри вокруг, разве нам что-то нужно? У нас всё есть. Мы даём людям душевную благодать, а награду нам Вселенная посылает. На это и живём. Ты же видишь, я тебе ничего не внушаю, не требую веры в бога, веры во Вселенную. Эту мудрость постичь простому человеку невозможно. Да и не надо. Вселенная выбрала тебя и прислала ко мне, значит, я должна помочь. Бог очень добрый, он не хочет, чтобы человек страдал, он желает, чтобы человек жил в радости и счастье. Единственное, чего он требует от нас, – чистоты души. Бог, я так его называю сейчас, чтобы тебе было понятно, больше так называть не буду. Буду говорить не бог, а Вселенная. Вселенная одна на всех, а люди пытаются разделить её. Каждый народ хочет понимать её по-своему, ищет какой-то потаённый смысл. А вселенских законов всего три: время даётся единожды, то есть каждая минутка – это твоя жизнь, цени её. Второй закон – закон чистоты сердца, не пачкай душу свою грехом. А третий закон – за всё надо платить. Согрешил – заплати. Соблюдай эти законы, и Вселенная не станет требовать от тебя жертв. Всё очень просто.

– Какая вы мудрая, Матушка! – восхитилась Вера.

– Что ты, детка, – улыбнулась Матушка, – я самая обычная. Такая же сестра, как все женщины, которые захотели здесь жить или которые приходят к нам за помощью. А учит нас отец Эммануил. Вот ему многие тайны открыты. Он всё знает и заботой своей нас оберегает. Он и о тебе знает. Говорил мне. Знает, что душа твоя болеет, и почему болеет, тоже знает. Не в любовнице дело и не в матери твоей. Сама знаешь. Плохо, что молчишь об этом. Боль душевная, как нарыв, прорваться должна, иначе весь организм отравится. Ты давно отравлена. Ещё немножко, и погибнешь, раздавит тебя боль. Спаси себя, детка, расскажи, сними груз с души. Только говори правду, не приукрашивай.

Матушка говорила так мягко и спокойно. Казалось, что она всё знает и любит Веру, несмотря на её грехи. И Вера заговорила. Она рассказала, как родила двойню, как одного ребёнка у неё забрали, как ненавистны ей с тех пор муж и мать. Рассказала о своих снах, о боли, которую носит в себе уже двадцать шесть лет. О том, что не смеет ни с кем заговорить о сыне. О днях рождения дочери, которые не празднуют в семье. А для Веры эти дни рождения, что похороны, так ей горько бывает.

Вера говорила бессвязно, перескакивая с одного на другое и не замечая слёз, которые градом катились из глаз. Матушка не перебивала, не задавала вопросов и остановила только, когда Вера начала захлёбываться в рыданиях и задыхаться. Будто ниоткуда появилась ещё одна сестра со стаканом воды и тут же исчезла.

– Всё, милая, хватит! Хватит! Выпей воды, – Матушка приставила к губам Веры стакан с водой и заставила выпить. Вера пила, зубы стучали о стекло, вода текла по подбородку. Матушка стянула с головы тюрбан, он оказался длинным шёлковым шарфом, и заботливо вытерла Вере лицо.

– Хватит, милая, – повторила Матушка и с небольшим усилием заставила Веру положить голову к себе на колени. – Бедная моя девочка, как же ты долго терпела. Не надо больше, помолчи, полежи, а я с тобой посижу. Теперь всё хорошо будет…

Матушка гладила Веру по голове, и она постепенно успокаивалась, дыхание становилось тише и ровнее. Вера засыпала под тихие слова Матушки и равномерное тиканье часов над головой.

Вера спала несколько часов и просыпалась неторопливо и спокойно. Её разбудил свет, проникающий сквозь веки, был день, и спала она в очень светлой комнате. Этот свет дарил чувство безопасности. В комнате никого не было, под головой у Веры лежала мягкая белая подушка, кто-то заботливо накрыл её пледом. На душе было удивительно спокойно. Нарыв вскрылся.

Матушка проводила её до ворот. Здоровый мужик снова возился возле клумбы. Увидел Веру, опять улыбнулся и долго смотрел вслед.

Вера смутилась, а Матушка добродушно сказала:

– Это наш Толик, он с виду такой грозный, а на самом деле, сама доброта. Между прочим, ты ему очень нравишься, он всегда ждёт тебя, а заговорить стесняется.

«Здесь все мир находят, – подумала Вера, – даже такие здоровяки не разбойничают, а занимаются таким простым, приятным и добрым делом, как выращивание цветов».

Из всей семьи Чечёткиных работать сегодня собиралась только Юлька. И день у неё планировался совсем не простой. Она поменяла место работы, правда, в пределах своего любимого университета.

Несмотря на то что в детстве Юлька была из малообеспеченной семьи, а в юности, наоборот, из очень обеспеченной, жажды много зарабатывать и делать карьеру или мажорной лени и пофигизма Юлька не приобрела. В своей работе она ценила две вещи: первое – это дружный коллектив, почти как семья, и второе – интересное дело. Хотя… можно и не очень интересное, лишь бы люди рядом были хорошие. Работала Юлька в университете, в котором сначала училась. Добрую, умную, трудолюбивую девочку заметили сотрудники кафедры и взяли на работу ещё студенткой как лаборанта. Потом она стала ассистентом преподавателя. И вдруг любимая завкафедрой решила выпустить Юльку в жизнь.

В университете одна светлая учёная голова – Роман Александрович Сергеев – изобрёл какой-то умный лазер, его изобретением заинтересовались военные, и он получил грант на усовершенствование лазера и изготовление прототипа. Деньги свалились прямо заоблачные. Ему выделили лабораторию, он закупил оборудование, собрал коллектив. Но лазер лазером, наука наукой, грант грантом, а отчёты отчётами… Раз есть деньги, то понадобился и собственный экономист в лабораторию. Тут Юлькина завкафедрой и подсуетилась:

– Ты, Юлия, пойдёшь к Сергееву в лабораторию. Тебе нужно практический опыт приобретать. Да и зарплаты у них немаленькие.

С завкафедрой не поспоришь, и Юлька ушла в жизнь.

Первый рабочий день не задался с самого утра.

По дороге в университет Юлька попала в пробку. Она выезжала из дома всегда с приличным запасом времени, чтобы не опаздывать. Но это была не просто пробка, а настоящий автомобильный апокалипсис. Произошла авария, кто-то резко затормозил, кто-то медленно затормозил, кто-то не затормозил вообще. В целом ничего серьёзного, только помятые бамперы и поцарапанные кузова, но машины раскорячились, перекрыв две полосы движения из трёх. Все возможные объезды Юлька уже проехала, и ей ничего не оставалось, как только терпеливо ждать своей очереди на проезд.

На работу Юлька добралась с опозданием на целый час. В лабораторию забежала запыхавшаяся и раскрасневшаяся от волнения.

– Здравствуйте, я Юля Чечёткина, я у вас экономистом буду работать, – с порога протараторила Юлька, обращаясь к двум девицам за компьютерами.

– Привет, Юля Чечёткина! – отозвалась одна из девушек, яркая блондинка, и окинула Юльку критическим взглядом. – А ты уже сегодня работать собралась или пока только рассказать, что ты Юля?

– Работать, – покаянно вздохнула Юлька. – Я в такую пробку попала, там авария…

– Неправильно начинаешь, – перебила её вторая девушка, пухленькая, кудрявая шатенка. – Могла бы что-нибудь новенькое придумать. Так банально врать – это наглость.

– Но нам, собственно, всё равно. Про пробки ты иди Сергееву объясняй, – продолжила блондинка.

– Конечно! А где он? – спросила Юлька.

– Прямо, дверь. Там он, – махнула рукой шатенка.

Юлька быстро направилась к этой двери каяться и объяснять причину опоздания новому шефу. За спиной она услышала приглушённое хихиканье, но проанализировать его не успела. Для проформы легко стукнула в дверь и сразу же вошла.

– Роман Александрович, я…

Юлька успела решительно шагнуть внутрь кабинета и застыла, как вкопанная, с открытым ртом на несколько долгих и стыдных секунд.

За рабочим столом сидел Сергеев. На его коленях находилась ослепительно красивая девушка. Чёрные блестящие длинные волосы выбились из причёски, щёки девушки раскраснелись от ласк, губы опухли от поцелуев. Сергеев и девушка целовались. Первое, что осознала Юлька, это именно красота девушки, а не то, что надо быстренько бежать из кабинета. Юлька пялилась. К сожалению, первой очнулась не она.

– Эй! – возмущённо воскликнула красотка и неуклюже забарахталась в объятиях Сергеева, пытаясь встать.

Юлька пулей выскочила из кабинета, не рассчитав силу, громко грохнула дверью. Девушки, направившие Юльку к Сергееву, повалились на стол от смеха. Старались смеяться беззвучно, от этого у обеих текли слёзы из глаз.

Юлька добежала аж до парковки, села в машину, отдышалась, подумала и поплелась обратно. Стыдно должно быть этой сладкой парочке!

– Фу! Гадость какая! Среди белого дня, на работе! Через стенку коллеги сидят и прекрасно понимают, чем они там занимаются, – возмущалась про себя Юлька.

К тому времени, как Юля вернулась в лабораторию, красотка покинула колени Сергеева и спокойно пила чай на своём рабочем месте.

– Чечёткина, – приветствовала она Юльку, – я тебе открою одну житейскую мудрость: между моментом, когда ты стучишь в дверь и входишь в дверь, должно пройти хотя бы пара секунд. А ещё лучше, если ты услышишь голос из-за двери, приглашающий тебя войти.

Сотрудницы, сдерживавшие смех, расхохотались в голос.

Не найдя, что сказать в ответ, Юлька прошла к двери в кабинет Сергеева, постучала и сразу же вошла назло всем.

Сергеев сидел за монитором и что-то там читал. Он тоже прихлёбывал чай из кружки.

– Добрый день, Роман Александрович. Я Чечёткина Юля… Юлия Вадимовна.

– Добрый день, Юлия Вадимовна, что вас к нам привело? Присаживайтесь. Чаю хотите? Девчонки, чаю принесите, – крикнул он.

– Сейчас, – откликнулся кто-то из сотрудниц.

– Спасибо, мне не хочется, – отказалась Юля. Ей стало обидно, он забыл, что у него с сегодняшнего дня работает новый специалист.

– Меня к вам привело трудовое законодательство! Я работаю в вашей лаборатории с сегодняшнего дня экономистом, – зло сказала Юля.

– А! – он даже хлопнул себя по лбу. – Я не виноват, что сразу не понял, кто вы. Мне сказали, что придёт опытный экономист. Подождите обижаться. Ключевое слово «опытный»! Ну, я и ждал тётку какую-нибудь. А тут пришла девушка!

– И что?! Девушка не может быть опытным сотрудником? – возмутилась Юлька.

– Может, – примиряюще согласился Сергеев. – Просто мышление у меня шаблонное, всё время меня подводит.

Он было повернулся к монитору. Юлька осталась стоять на месте. Он вопросительно посмотрел на неё.

– Ну, от чая же вы отказались… – не понял он, почему она не уходит.

– Кроме чая мне ещё нужен рабочий стол и компьютер.

– Ну да! Катюша! – снова крикнул Сергеев в соседний кабинет. – Найдите, пожалуйста, рабочее место нашему новому экономисту. Там у окна, кажется, стол свободный.

В кабинет вошла прекрасная брюнетка.

– Знакомьтесь. Юля, это Катя. Катя, это Юля. Катя – наш документовед, Юля – наш экономист, – скороговоркой сказал Сергеев. – Всё, девочки, дальше сами, не мешайте мне.

Он отмахнулся от них, как от назойливых мух.

Юлька не стала дожидаться, пока ей покажут рабочее место, вышла из кабинета и уселась за стол возле окна. Пока грузился компьютер, она отвернулась к окну и задумалась. Начало на новой работе ей не понравилось. Хуже, чем руководитель бабник, быть не может ничего. А этот тут просто гарем развёл. Юльке здесь будет плохо.

Глава 5. Юлька – специалист, обезьяна, счастливая соперница

Гарем состоял всего из трёх наложниц. Блондинку звали Соней, и она была младшим научным сотрудником. Пухленькая Тамара рангом была немножко выше – научный сотрудник. Девушки были не замужем. Возраст приближался к тридцати. Поэтому Соня и Тома были озабочены поисками спутника жизни. Когда они забывали про основное женское предназначение, девушки оказывались классными химиками. Катя была документоведом и по её личному ощущению заместителем заведующего лабораторией, то есть Сергеева. Она мужа тоже не имела. Но поскольку была не так бесхитростна, как Соня или Тома, то спутника жизни не искала, а выбирала достойного из огромного количества поклонников. Сергеев, по её мнению, обладал кое-каким потенциалом. Весь остальной коллектив лаборатории был сугубо мужским, глубоко научным и очень увлечённым. Красивые девушки приятно разбавляли мужское царство, а атмосфера лёгкого флирта стимулировала творческие ресурсы мужчин.

В женскую часть коллектива Юля не вписалась. Понять причину неприязни к себе она не могла. Конкуренции она никому не создавала, с мужчинами не кокетничала и мужа не искала. А Казанова-Сергеев её просто выводил из себя.

Заведующего лабораторией Юлька невзлюбила с первого дня и мнения своего не меняла. Может быть, он и был незаурядным учёным, но как человек так себе – поверхностный, самовлюблённый павлин, обычный бабник. Что в нём так привлекало женщин, Юлька не понимала. Он даже не был красив. Аполлоны не бывают длинными, худыми, в вечных джинсах, какой-нибудь клетчатой рубашке или свитере. Весь его облик говорил, что главное – удобство. Коротко стриженная голова – так дольше в парикмахерскую идти не надо, трёхдневная, а то и пятидневная щетина – тут и так всё понятно. Не светило научного мира, а какой-то гопник. Ему бы ещё кепку и гитару. Правда, парфюм у него был отменный. Об этом, видимо, заботилась Катя. И глаза… зелёные, наглые, видят тебя насквозь и при этом смеются. Вот бывают такие люди, которые смеются одними глазами, с каким-то особым прищуром. И вот на эти зелёные глаза и велись женщины.

Как руководитель Сергеев Юльке тоже не понравился. Например, такое важное дело, как распределение стимулирующих надбавок к заработной плате, Сергеев по своей безалаберности отдал на откуп Кате. Она распределяла их по справедливости. Из этой справедливости выходило, что самым ценным сотрудником в лаборатории была документовед Катя. Сергеев, не глядя, подписывал служебки и табеля. А ведь это деньги Фонда! Кроме того, лаборатория в неимоверных количествах поглощала канцелярские товары. Офисные нужды были заоблачные. Кабинеты потребляли гораздо больше, чем сами лабораторные помещения с оборудованием, где, собственно, и проводились научные исследования. Складывалось впечатление, что в офисе сотрудники воду из кулеров пили, ею же мылись, носили домой вёдрами, а когда не пили воду – грызли карандаши и ковыряли офисную мебель.

Чтобы навести порядок, Юля была вынуждена ступить на территорию Кати. Конфликт случился буквально на четвёртый рабочий день.

Катя задержалась с обеденного перерыва как всегда по очень уважительной причине. Она вошла в офис, благоухая духами и источая красоту и радость жизни.

– Девочки, посмотрите на меня, – закружилась она по офису.

На ней был полушубок из серой норки, дорогой мех серебрился и переливался при каждом движении.

– Катюша, красота-то какая! – заохали девушки. – Откуда такая прелесть?

– Откуда-откуда… – пела Катя, – догадайтесь сами…

– Неужели подарил?

– Ну не сама же я её купила! Женщина никогда не должна покупать шубы сама себе. Но это так… на каждый день. Шубка скромненькая. Если уж подарок, то хотя бы в пол, – вздохнула Катя.

– Нет, шубка очень красивая, переливается как! – не согласилась Соня, поглаживая дорогой мех. – Вкус у него всё-таки есть.

– А ладно, пусть повисит до зимы. Пригодится.

Катя оглянулась на Юлю, не принимающую участия в восхищении новым подарком Сергеева, небрежно свернула шубку и убрала в пакет.

– Чечёткина, хотела бы такую шубку? – спросила Катя. – Хотя тебя никакая шуба не спасёт, на твоих формах что норка, что кошка одинаково висеть будут…

Проходя мимо стола Юльки, она заметила ведомости на зарплату, и её словно обожгло.

– С какой стати ведомости у тебя?! – прошипела она и потянула за ними руку. – Этим всегда занималась я и впредь буду тоже я!

– Я экономист, и это входит в мои должностные обязанности, – Юля придержала ведомости рукой.

– Ты здесь экономист, пока я тебе это позволяю! Я тебе сказала, что эти дела тебя не касаются!

Катя чувствительно хлопнула Юльку по руке и снова потянула документы. И тут Юльку подвела её выдержка, а может быть, взыграли бабкины гены, но только она ухватилась за стопку бумаги с другой стороны и рванула на себя.

– Не ты меня на работу принимала и не тебе мне задачи распределять! Твоё дело – служебки регистрировать и за кулером следить!

При этих словах Катя покрылась ярко-красными пятнами, ноздри некрасиво раздулись, в офисе повисла зловещая тишина.

– Да ты! Ты! Ты вообще кто такая! – заорала Катя. – Рома! Роман Александрович!

– Что случилось? – вылетел из кабинета Сергеев.

– Эта… она… – задыхалась Катя.

– Что тут происходит? – не понял Сергеев и обвёл взглядом офис.

Все уткнулись в мониторы.

– Девушки разошлись во мнениях, – прокомментировал пожилой инженер Тихоныч, усмехаясь в усы.

– Зайдите ко мне в кабинет обе, – недовольно бросил Сергеев и вернулся к себе.

Катя оттолкнула от себя бумажки вместе с Юлькой так, что та чуть не упала через стул, и торжествующе прошествовала в кабинет.

– Вы что устраиваете? – сурово спросил Сергеев. – Что за цирк?

– Рома, – произнесла Катя, присаживаясь на край его стола и загораживая спиной Юльку. – Рома, эта идиотка, и не смотри на меня, идиотка – это мягко сказано! Представь себе, она самовольно влезла в зарплатные ведомости. Это ответственное дело! А если она там что-нибудь напутает?!

– Думаю, ты преувеличиваешь, квалификация ей это позволяет, – не согласился Рома.

– Но она даже неделю ещё не проработала! – выпучила глаза Катя. – Квалификация, может быть, ей что-то и позволяет! Но она посторонний человек! Мы ещё не оценили её профессиональных качеств. Она не вникла в нашу специфику. Она не знает, кто и как работает в лаборатории.

– Так вот и узнает, и вникнет, – снова не поддержал Катю Сергеев.

– Тут и вникать не во что, – разозлилась Юлька, обошла стол, и, поскольку присесть её не пригласили, она оперлась о стол руками и нависла над Сергеевым с другой стороны от Кати.

Сергеев оказался между двух фурий, и ему это не понравилось, он недовольно скривился.

– У вас самый ценный сотрудник – Катя, поскольку её надбавки выше, чем у всех остальных, – продолжала Юлька. – Уж не знаю, что вы ей там стимулируете таким образом, но когда придёт время отчитываться перед Фондом, боюсь, они вас не поймут. Вы же им не ценники от шуб предъявлять собираетесь! А поскольку экономист на сегодняшний день я, то отвечать с вами вместе я не собираюсь. Могу написать заявление!

– Какие шубы? – не понял Сергеев.

Юлька не удостоила его ответом. Лихо дунула на растрепавшуюся чёлку и вышла из кабинета, громко стукнув дверью.

– Можешь начинать писать! Ручку дать?! – крикнула ей вдогонку Катя.

Она вышла из кабинета минут через десять. За ней появился Сергеев. Подошёл к Юле, вытащил у неё из рук заявление об уходе, которое она начала писать, и выбросил в мусорное ведро.

– Давайте не будем горячиться. Я думаю, нам действительно не помешало бы навести порядок в документации. Юля, когда закончите с надбавками, зайдите ко мне. Боюсь, я кое-что упустил в финансовых вопросах.

– Роман Александрович, – примиряюще окликнула его Катя и неожиданно спросила, – вы не забыли, что отпуск скоро? Хочу с вами посоветоваться, вы куда хотели бы отдохнуть поехать?

– Если вообще мне в этом году отпуск светит, то я бы к Чёрному морю поехал.

– Чёрное! Только не это! Жара, пыль, чурчхела и никакого сервиса. Я согласна как минимум на Средиземное, – надула губки и одновременно улыбнулась Катя.

– Что же тебе мешает? – ответил Сергеев и вернулся к себе.

– Опять всё самой делать, – сказала, ни к кому не обращаясь, Катя. – Хорошо, значит, будет Средиземное.

И все поняли, что в этом году Сергеев повезёт Катю на Средиземное море.

Постепенно отношения в коллективе стали как-то нормализоваться. В отсутствие Кати даже Соня с Томой стали общаться с Юлей почти нормально.

А потом появился Он. И Юлька чем-то сильно досадила Соне.

В офис вошёл парень, ровесник Юли, высокий, рыжеволосый, голубоглазый. Очень серьёзный. Он был одет в безупречно выглаженный светлый летний костюм с той долей небрежности, которая необходима, чтобы не выглядеть педантичным ботаником. Ботаником он не был, выглядел как скандинавский бог.

Соня как-то сразу подобралась:

– Добрый день, Станислав Александрович, – нервно, неестественно хихикая, первая поздоровалась Соня с гостем.

– Добрый день, – равнодушно поздоровался он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Роман Александрович у себя?

– Да-да! А вы к нам надолго? Может, чаю или кофе? – суетилась Соня.

– Нет. Спасибо, я сразу же уйду, – он ответил Соне и перевёл взгляд на Юлю, на какое-то мгновение задержав его.

Юлька неожиданно для себя с полной уверенностью поняла, что этот человек не пройдёт мимо неё, он обязательно задержится в её жизни.

– Кто это? – спросила Юлька, когда он зашёл к Сергееву.

– Младший брат Сергеева, Стас. Такой красавчик! – с придыханием ответила Соня. – Правда, совсем не похожи? Роман Александрович рядом с ним просто плебей.

А Юлька вдруг пожалела о своей совсем не выдающейся внешности.

Знакомство со Стасом состоялось на следующий же день. Стас снова пришёл в лабораторию и к удивлению Сони не отказался от кофе, в очередной раз ему предложенного. Более того, он принёс пирожные и пригласил к столу всё женское население лаборатории. Юлька хотела было отказаться из опасений, что Катя ей в чай добавит слабительное. Но скандинавский бог был настойчив, и Юлька присела к столу. Пирожные были Юлькины любимые, такие большие корзиночки с орешками, взбитыми сливками и кремовой розой в центре. У Юльки возникло чувство, что эти пирожные только для неё, разговаривает он только с ней, она ему интересна, а на остальных он обращает внимание только из вежливости. Он иногда устранялся из разговора, задумчиво смотрел на Юлю, ничуть не пытаясь скрыть интерес. Его внимание не смущало Юльку, наоборот, внушало доверие, спокойствие и уверенность. Наверное, такие чувства должны испытывать две половинки единого целого, встретив друг друга.

После чаепития Соня была очень раздражена и стала демонстративно игнорировать Юльку, как и Катя. Теперь с Юлькой разговаривала только пухленькая Тома. Иногда она приглашала её выпить чаю или кофе, сходить в столовую пообедать. Наверное, это было странно. Но Юлька была признательна Томе за внимание, без неё дни в лаборатории были бы совсем тоскливыми. Тем более Тома проявляла участие к Юле наперекор подругам, и это тоже нельзя было не оценить. Общение становилось всё менее формальным.

– Юль, мы с тобой, конечно, знакомы совсем недавно, и судить о твоих пристрастиях в одежде ещё рано. И ты меня прости, если обижу, но у тебя кроме джинсов и футболок какая-нибудь ещё одежда есть? – задала однажды вопрос Тома.

После знакомства со Стасом Юлька вдруг заинтересовалась своей внешностью. Отражение в зеркале её не радовало. Очень хотелось стать более женственной, что ли… Посоветоваться было совершенно не с кем. Так что вопрос Томы попал в цель.

– Том, я как-то не очень в одежде соображаю. У меня, правда, кроме джинсов почти ничего нет. Я платья и юбки носить, наверное, не умею…

– Ой! Да что там уметь! – воодушевилась Тома. – Сегодня зарплата! Мы с тобой идём по магазинам!

– Если у тебя время есть… Я была бы очень рада, – преисполнилась благодарности Юлька.

– Конечно, есть! Буду из тебя человека делать! Ты ж как мышь серая. А женщина должна быть заметной. Между прочим, и повод есть, – подмигнула ей Тома, – университету восемьдесят лет, юбилей, концерт будет, а потом с коллегами посидим, потанцуем…

Юлька с Томой классно провели время. Они гуляли по торговому центру, купили Юльке платье, туфли, косметику. Потом посидели в кафе. Юлька чувствовала, что Томе тоже нравится её компания, она никуда не торопилась, заставила перемерить кучу платьев, пока они выбрали то самое.

В день концерта сотрудников, тех, кому это было необходимо, отпустили после обеда домой, чтобы подготовиться. Женщины отправились по домам переодеваться, а мужчины – в соседний бар поднимать настроение.

Юлька постаралась учесть все советы Томы. Платье было очень красивым и ярким: большие геометрические фигуры оранжевого, зелёного, синего цвета на жёлтом фоне. При Юлькиной бледности и невзрачности это было важно. Немного смущала длина платья, вернее, короткость. Так редко носить платья и сразу надеть ультракороткое! Но женщина должна привлекать внимание. Очень сложно дался макияж. Очищение, база, корректоры, тональная основа и т. д. В принципе, всё получилось. С волосами оказалось проще всего, Юлька вообще не умела делать причёски, поэтому просто распустила волосы по плечам.

Уходить из дому она постаралась так, чтобы никому не попасться на глаза. Однако ей не повезло. Она всё-таки наскочила на бабку. Та, несмотря на весь свой житейский опыт и привычку ничему не удивляться, вытаращила глаза на внучку:

– Это что за обезьяна?! Ты совсем сдурела? Куда собралась, дурища!

Юлька, которая на протяжении всего дня настраивалась на новый образ, вдруг моментально сжалась от этих слов. Развернулась и направилась наверх в свою комнату.

– Иди-иди! Ополоумела! Обезьяна и есть! Сама рыжая, морда красная, платье, как перья у попугая, задница из-под платья наружу. И каблуки напялила! Ты ж на них, как корова на льду! Ты слепая? Себя не разглядела в зеркало? Линзы на очках поменяй! – кричала бабка ей в спину.

От обиды слёзы навернулись на глаза.

– Сил и смелости не хватает даже из дому выйти? – думала Юлька.

Потом вспомнила Стаса. Он наверняка будет на празднике. А вдруг это её шанс что-то изменить в жизни к лучшему, а она просто из трусости его упустит. И вообще, бабка старая и в моде ничего не понимает! Уж с Томой ей нечего тягаться! Тома платье одобрила!

Юлька решительно рванула из дома.

Праздничный зал перед концертом был ярко освещён и полон народу. Тома была совершенно права. Юльку заметили все. Сначала замечали, потом с трудом узнавали, потом, сдерживая усмешку, удалялись. Тома, не скрывая удовольствия, рассматривала Юльку издали, как собственное творенье. Она была с Соней и Катей и отвернулась, когда Юлька кивком поздоровалась с ней. Подружки веселились от души. И Юлька чувствовала себя гвоздём чужой комедии. Надо было послушать бабку… Через полчаса такого веселья Юлька собралась уходить. От обиды, неуверенности в себе и даже физического дискомфорта от неудобной одежды и обуви её била мелкая дрожь. Не разреветься ей помогали только остатки гордости. Она спустилась до середины лестницы, как вдруг ногу сковало судорогой. Юлька вообще не умела ходить на каблуках. А тут каблук двенадцать сантиметров! Ногу сковало так, что она ухватилась за перила, в панике не имея возможности сделать ни одного шага.

Вдруг кто-то подхватил её под руку.

– Юля, вы просто неотразимы. Я вас даже не сразу узнал. Что-то случилось? – участливо спросил Стас.

– Нога, судорога, – в панике пробормотала Юлька. – Я идти не могу. Я очень хочу уйти отсюда.

– Раз хочешь, значит, сейчас уйдём, – между делом перешёл на ты Стас. – Ты только не волнуйся.

Он легко подхватил её, прижал к себе. Юлька даже не успевала перебирать ногами в воздухе. Так она долетела до ближайшего кабинета, где Стас усадил её на стул. Попыталась пошевелить ногой, но судорога не отпускала, и Юлька болезненно скривилась. Стас присел перед ней на корточки, снял с её ноги туфельку и стал массировать ступню и икру. Юлька задохнулась от ужаса, но судорога стала отпускать, и по ноге разлилось приятное тепло. Маленькая ступня полностью утопала в мужских руках.

Он поднял на неё глаза и, не отпуская ноги, улыбнулся:

– Так легче?

– Спасибо большое, легче, – она осторожно отняла ногу и с облегчением поставила на пол.

– Ну, а теперь рассказывай, что за птичий парад сегодня. Зачем этот боевой прикид?

Он так это просто сказал, совсем не обидно, и Юльке стало легче, даже как-то весело.

– Ничего не птичий. Просто я бледная, даже блёклая. Мне нужны яркие вещи, чтобы как-то оживить образ, – повторила Юлька заученную фразу. – Платье красивое, я его с Томой выбирала. Она разбирается.

– Ах, с Томой! Ну, Тома, конечно, в теме… – слова прозвучали как-то двусмысленно. – Судорога прошла?

Не дожидаясь ответа, он поднял её со стула и потянул из кабинета. Юлька только успела, прыгая на одной ноге, опять обуть туфельку.

– Давай уйдём отсюда! Ты же хотела, – предложил Стас. – Мне очень захотелось сейчас на набережную.

– Давай, – согласилась Юлька, – только я в машине туфли переобую, а то буду только о больных ногах думать и о том, чтобы не косолапить.

Стас рассмеялся, и Юльке стало всё равно, какое на ней платье.

Концерт начался, в зале погасили свет. Юлька и Стас уже спустились к выходу, когда из зала выскочила Соня. Она озиралась по сторонам, пока не увидела удаляющегося Стаса. Он заботливо поддерживал под руку Юльку, прихрамывающую на своих несуразных каблуках. Соня прикрыла глаза и глубоко вздохнула, чтобы сдержать эмоции, а потом зло чертыхнулась им в спину и сжала кулаки.

Стас и Юлька гуляли почти до утра. Пили кофе в ночных кафе, смеялись, разговаривали. Как будто они знали друг друга всю жизнь, только давно не виделись и теперь никак не могли наговориться.

Глава 6. Всё пропало! Всё нашлось!

Домофон зазвонил, когда Нинель Борисовна и Вадик приступили к обеду.

– Верка, пойди посмотри, кого там черти принесли, – приказала Нинель Борисовна.

Вера вышла в прихожую и посмотрела на экран домофона. У ворот стояла Матушка в сопровождении Толика. Вера разволновалась. Должно было случиться что-то очень серьёзное, чтобы Матушка явилась к ней лично. Она-то знает, что семейство Веры ей не обрадуется. Откуда-то адрес узнала… Вера выскочила на улицу, чтобы поговорить с Матушкой у ворот. Но Матушка решительно отодвинула Веру в сторону и прошла во двор, а затем в дом. Толик следовал за ней.

– Что ж ты, Верочка, от меня дом на запоре держишь? Мои двери всегда для тебя открыты!

– Что-то случилось, Матушка? У меня муж дома и мама, боюсь, они не поймут… Ко мне в гости никогда никто не приходит, – робко попробовала остановить Матушку Вера.

– Поймут, милая, поймут. У меня дело серьёзное, отлагательств не терпит. Мне видение ночью было, Эммануил сказал идти к тебе и спасать душу твою, пока не поздно. Ничего важнее этого нет! Поэтому веди меня к своей семье.

Перепуганная Вера привела гостей в столовую.

– Мама, Вадик, познакомьтесь, это Матушка, – представила Вера и почувствовала неловкость оттого, что имени своей благодетельницы не знала.

– Чего?! – опешила Нинель Борисовна.

Вадик продолжал обедать. Он нечленораздельно с набитым ртом поздоровался и посчитал долг вежливости выполненным. Кто пришёл и зачем, его не интересовало.

А вот Нинель Борисовна сразу же почувствовала недоброе.

– Матушка, присядьте, я вам чаю налью. Толик, присаживайтесь тоже, – пригласила Вера.

Матушка присела на предложенный Верой стул, но отодвинула его от стола. Молчаливый Толик остался стоять у входа в столовую.

– И чего этой мамаше приспичило? – неожиданно первая перешла в наступление Нинель.

– Мама! – Вера схватилась за сердце. – Матушка, чайку, присаживайтесь ближе…

– Не надо, Верочка, кушать здесь всё равно, что в отхожем месте, – грустно покачав головой, сказала Матушка. – Я говорить буду, а вы меня послушайте. Времени отниму у вас немного. Я пришла спасти ваши души.

Вадик перестал жевать.

– С чего такая забота? – усмехнулась Нинель.

– Лишних слов произносить не надо, – перебила её Матушка. – Пустословие – грех. Мне вчера было видение, мне явился отец Эммануил и сказал, что вас ждёт кара страшная и неминуемая. То, что вы сделали двадцать шесть лет назад, страшный грех. Вселенная говорит, что за всё надо платить.

Вера подобострастно закивала головой, подтверждая правоту Матушки.

– Есть только два пути расплаты за свой грех, – деловито продолжила Матушка, – это либо кара небесная, либо оплата материальная, то есть жертва на благие дела. Вселенная милостива к раскаявшимся.

– Чего это она говорит? – не понял Вадик. – Что за грех-то?

Вдруг Вера часто задышала, схватилась за голову и начала оседать на пол. Толик успел подхватить её и усадить в кресло за спиной у Матушки. Вадик даже не повернул головы в сторону жены.

– Мать, она про какой грех распинается? – требовал объяснений Вадик.

– Я откуда знаю?! – рявкнула тёща. – Это сектанты какие-то, ты что не видишь? Белая вся, как в муке вывалялась! Пришла деньги вымогать у тебя.

– Старуха, ты не туда попала. Топай отсюда в другое место лохов искать, – беззлобно рассмеялся Вадик. На грехи память у него была короткая.

– Нет, детка, я пришла по адресу. Это ты двадцать шесть лет назад собственного сына, младенца невинного, отнёс и бросил где-то, чтобы он там издох, как щенок брошенный.

Вера пришла в себя и с надеждой прошептала:

– Он его в роддом отнёс. Там его, наверное, нашли сразу. Вы что-то знаете, Матушка? В видении было что-то о судьбе ребёнка? Он… не жив?

– Молчи, идиотка! – заорала бабка, брызгая слюной. – Это же шантажистка! Никто никого не носил и не бросал! Ты зачем на порядочных людей наговариваешь?!

– Мать, да мало ли что было столько лет назад, – попытался успокоить тёщу Вадик.

Он потянулся за зубочисткой и обратился к Матушке, ковыряя в зубах и причмокивая:

– Бабуся, ты ополоумела, что ли? Я не помню, что было вчера! А ты тут задвигаешь о том, что при царе Горохе было! Ещё белых и красных приплети.

– Такие грехи срока давности не имеют. Вселенная всё помнит и тебе напомнит, не сомневайся. Каждому из вас напомнит, и у каждого своя кара будет, – пригрозила Матушка. – Каждый из вас самое главное потеряет. Вот ты лично, Вадим, как думаешь, что скажут твои коллеги по сомнительному бизнесу, если узнают, что ты сына бросил? Они родную кровь ценят, семья для них святое. Тем более – сын, наследник! Да тебе руки никто не подаст и вслед плевать будут. Упадёшь ты в вашей бандитской иерархии ниже самой последней шестёрки. Всего лишишься, сперва репутации, потом всех денег и доходов, а потом казённый дом тебя приютит. Там таких толстячков любят. Устраивает тебя такой расклад?

Матушка слегка разволновалась, и в разговоре стали проявляться жаргонные словечки и интонации.

– А ты, детка? – обернулась Матушка к Нинель.

– Какая я тебе детка! Ты до моих лет доживи, – встрепенулась та.

– Может, ты годами мне в бабки годишься, – парировала Матушка, – а умом ты передо мной дитя неразумное. Вот если не повлияешь на зятя и меня не послушаешь, так и станешь как младенец. Зять обнищает, тебя на улицу выгонит, а ты болеть станешь, умом тронешься и помирать будешь дурочкой, долго и мучительно, в голоде и холоде!

– Ах, ты!.. – задохнулась Нинель. – Да если я твой рот не захлопну, тогда точно дурой буду!

– А ты, Верочка, – продолжала Матушка, – и так наказана! Всю жизнь за свой грех расплачиваешься. Но если вы пожертвуете на благие дела три миллиона, для тебя, Вадим, это не деньги, то Вселенная приведёт сына домой, и сердце материнское успокоится.

– Мама, Вадик, я вас умоляю! Вадик, умоляю! Матушка сможет, она его найдет! – заламывала руки Вера.

– В общем, даю вам на поиски денег неделю. Потом приду снова, – сказала Матушка, поднимаясь со стула и направляясь к выходу.

– Проваливай! И больше не появляйся, здесь тебе не обломится, – зло бросил ей в спину Вадик.

Незваная гостья обернулась на его реплику.

– Прокляты вы! Обои в цветочек наклеили, скатёрку на стол постелили и всё? Думаете, хорошо живёте? В достатке, сытости и чистоте? Нет! – злобно зашипела Матушка и погрозила пальцем. – Я вижу! Вокруг вас всё черным-черно и смрадом гнилым воняет! Вздохнуть нельзя! Это не дом, а чёрная дыра, она ширится и вас тянет в свою утробу ненасытную! Там ваши души вечность страдать будут! А начнут мучиться на этом свете и очень скоро!

Она развернулась и быстро пошла к выходу. Вера торопливо встала и засеменила за Матушкой, пытаясь схватить её руку.

В столовой воцарилась тишина. Было слышно, как тяжело дышит Вадик.

– Мать, а ведь пацаны не поймут… – наконец сказал он.

В комнату вернулась Вера, как побитая собака, глаза мокрые, испуганно бегают с матери на мужа. Нинель встала из-за стола, подошла к ней и отвесила звонкую пощёчину.

– Ты что натворила, дрянь!

Вера закрылась руками, потому что мать замахнулась для нового удара. Хлопнула входная дверь, и в столовую быстро вбежала Юлька. Бабка опустила руку – девчонке знать не следует о том, что здесь произошло.

– Я на минутку, документы забыла… А что у вас тут случилось? – быстро оценила ситуацию Юля. – Мама, тебе плохо?

– Нет, Юля, всё в порядке, – неестественно бодро ответила Вера, отвернулась и стала переставлять посуду на столе. – Садись, ты сегодня без завтрака уехала.

– Некогда, спасибо, я кофе попила на работе, – Юлька с подозрением рассматривала родню.

– Юля! – раздалось от входной двери.

– Это ещё кто?! – разозлилась Нинель. – У нас сегодня проходной двор?!

В комнату вошёл парень, он брезгливо вытягивал вперёд руки.

– Это Стас, мой друг, – представила парня Юлька.

– Простите за вторжение, – немного смутился он, услышав бабкин возглас. – Я должен был подождать Юлю в машине. Но я облился колой, можно руки помыть? Неприятно, руки липнут…

Вдруг Вера вскрикнула, подалась вперед, к нему и упала в обморок.

– Мама! – бросилась к ней Юлька.

– Вадик! Быстро унеси жену, ей плохо! Не сиди! – скомандовала бабка.

Вадик завозился, вылезая из-за стола:

– Она сегодня целый день в обмороке! Лучше бы она из обмороков не выходила.

– Я скорую вызову! – испугался парень.

– Нет! – рявкнула бабка. – Вы куда собирались? На работу? Вот туда вам и дорога. На работу опаздывать нельзя. А мы тут сами разберёмся.

Она засеменила за Вадиком, который, неловко подкидывая и тяжело пыхтя, потащил Веру из столовой. А Стас и Юля застыли в полном недоумении: парень и девушка, оба огненно-рыжие с необычайно яркими синими глазами.

Вадик отволок Веру в комнату и уложил на кровать. Она так и лежала на своей кровати несколько часов, вздрагивая от каждого шороха. Она бы забилась под кровать, как Юлька в детстве, если бы это спасло её от расправы. Веру трясло от холода, потом накатывали волны жара, и она покрывалась липким потом. Бедное сердце заходилось в бешеном ритме от страха, потом вдруг радостно возносилось куда-то ввысь с головокружительной скоростью – мой сын, мой сыночек жив, он нашёлся! Потом накатывала волна тоски, и сердце срывалось вниз в бездонную яму – они прогонят его снова, мне не разрешат видеть сына! Как они не понимают, ни Вадик, ни мать, что Матушка права! Вот оно доказательство: не успела Матушка выйти за порог, как Вселенная показала свою силу и мудрость, привела сына домой! Эмоции такой силы терпеть было невозможно. Вере хотелось броситься с большой высоты, она могла бы полететь или запрыгнуть в машину и мчаться на бешеной скорости в никуда. Но, наверное, даже смерть не избавит её ни от страхов, ни от мук, ни от кандалов, которыми стали для Веры самые близкие люди. Что же теперь будет?

Её оставили в покое до вечера. Потом пришёл Вадик. Вера зажмурила глаза.

– Что ты глаза закрываешь? Что ты мученицу строишь? Ты бы лучше рот свой на замке держала! – он подошёл к кровати, схватил Веру за плечи и начал трясти. Её голова безвольно болталась из стороны в сторону. Она ещё сильнее зажмурилась и закусила губу в ожидании удара. Раньше Вадик её никогда не бил, дралась только мать, но сейчас Вера была уверена, что Вадик её изобьёт. Его лицо излучало бешенство.

– Как ты вообще додумалась такое рассказать?! Почти тридцать лет прошло! Никто не знал, что был какой-то ребёнок! Я давно забыл!

– Я не забыла… – встряла Вера.

– Заткнись! – Вадик замахнулся, но опустил руку и брезгливо оттолкнул её от себя. – Это надо же быть такой тупой, такой непроходимой дурой!

Он ходил по комнате, его слова перемежались отборным матом.

– Вадичек, – Вера привстала и поползла по кровати к нему, – ты же самый лучший, самый добрый, я же знаю. Вадичек, надо заплатить Матушке, и всё станет хорошо, очень хорошо. Вадик, ты знаешь, кто этот мальчик, которого Юля привела?

– Даже не думай! – с порога раздался бабкин голос, как удар хлыста.

Вадик не услышал вопрос Веры, поглощённый злостью и своими переживаниями.

– Ты посмотри на себя! На кого ты похожа? Ты же не баба, а поломойка! Тебя же из кухни выпускать нельзя! Пацанам показать стыдно, – выплёвывал слова Вадик. – Как вы мне все надоели! Дочь твоя такая же идиотка, ни вкуса, ни красоты, заучка очкастая и дрянь неблагодарная! Мне пятьдесят, а предъявить пацанам нечего! Так теперь ещё из-за твоего длинного языка я последнего лишусь, что у меня есть – уважения?! Видеть тебя не могу! Зачем ты мне нужна? На стол подавать? Для этого можно прислугу нанять! А мне нормальная баба нужна, такая, чтобы мне все мужики завидовали, чтобы сына мне родила! Мне наследник нужен.

– Вадичек, – с надеждой протянула Вера, – так сыночек…

– Верка, хватит тут ползать! Слышала, что муж сказал? Ему нормальная баба нужна. Иди себя в порядок приведи, немедленно!

– Ей это не поможет! Она старая драная кошка в климаксе! – заорал Вадик, обращаясь к тёще, и ушёл, хлопнув дверью.

Мать подошла к Вере, и та невольно отпрянула, ожидая очередной пощёчины, но мать только прошипела:

– Не смей ему говорить. Поняла? Иначе отравлю и тебя, и твоего отпрыска.

Фантазия стала изменять Нинель Борисовне. Кроме «отравлю» на ум ничего не шло. Наверное, от стресса.

Бабка поспешила за Вадиком. Он пошёл в свою комнату и по пути, не таясь, набрал номер Лары.

– Здравствуй, прелесть моя. Спишь уже? Ложишься? Лара, в общем, я подумал и принял решение. Хватит нам с тобой прятаться и жить порознь. Мне нужна нормальная жена и нормальная семья. Я еду к тебе, – он глянул за окно в темноту. – Нет, сегодня уже поздно, я очень устал. Завтра утром буду у тебя, и мы серьёзно поговорим.

Он положил трубку, свалился одетый на постель и, как человек с чистой совестью и спокойной душой, захрапел уже через пять минут.

Нинель Борисовна тихонечко вошла к нему в комнату, вытащила телефон из его кармана и записала последний номер, по которому он звонил. Звонил он какой-то Ларе. Всякие Лары появились у Вадика параллельно с деньгами. Первое время Нинель старалась как-то их держать под контролем, чтобы никакая юбка Вадика из семьи не увела. А потом успокоилась, когда поняла, что это интерес сугубо физиологический. Тем более, Вадик и в этом вопросе был не прочь прокатиться на халяву. Но сейчас Нинель Борисовна чувствовала, что хорошо налаженная жизнь дала трещину. И дело не только в этой шантажистке-сектантке. Этот вопрос можно решить. Но вот если Вадик сбежит от проблем к другой бабе! А тут ещё пацан этот объявился! Так вовремя. Это ирония судьбы или умело созданная западня? Может, это всё сектантка подстроила? За Веркой теперь глаз да глаз нужен. Она своими истериками Вадика доведёт, он точно сбежит! И Юльке надо наказать, чтобы с этим рыжим все отношения оборвала.

Сна не было ни в одном глазу. Тихонько хлопнула входная дверь. Жулька пришла. Нинель тяжело встала с кровати и вышла в коридор. Юлька пошла на кухню и щёлкнула кнопку на электрическом чайнике. Нинель тоже зашла на кухню:

– Жулька, это что за новости непонятно кого домой таскать? Где ты это чучело рыжее нашла? Устраиваешь из дома проходной двор. Надо ящики проверить – не упёр ли чего?

– Бабуль, как мама? – проигнорировала вопрос Юля.

– Что с ней станется? Дрыхнет давно. Ты отвечай на вопрос!

– Бабуль, чем тебе рыжие не нравятся? И я, вообще-то, никого не таскала. Я же знаю, что к нам гостей можешь водить только ты. Он сам пришёл, я его в машине оставила. Я же на минутку зашла, документы только забрать. А он колой облился. Бабуль, ну что ему надо было мокрым и липким сидеть? Неудобно же, что мы дикие совсем, что ли?

– Мне всё равно, пусть хоть мокрый сидит, хоть обделается, а чтоб его ноги здесь и близко не было. Я не шучу, смотри мне! Я тебе вообще с ним общаться запрещаю!

– Значит, не будем общаться и не будем приводить, – легко согласилась Юлька. – Бабуль, чаю хочешь?

– Я такую бурду из пакетиков не пью! Фу, гадость какая! Я спать пошла. А ты смотри мне, – погрозила она пальцем.

– Ага! Я помню, а то отравишь! Спокойной ночи.

Юлька дожевала бутерброд с чаем и поднялась к себе. Она распахнула окно и постояла на воздухе, пока немножко не замёрзла, а потом скользнула под одеяло и с удовольствием вытянулась на постели. Дверь в комнату тихонечко приоткрылась, в комнату скользнула тень:

– Юль, ты спишь?

– Мам? – удивилась Юля и забеспокоилась, – что-то случилось? Тебе опять плохо?

– Тише, тише ты, всё со мной нормально, – зашикала на неё мать. – Юля, этот мальчик, что к нам сегодня заходил, он кто? Его как зовут?

– Стас его зовут, я же говорила.

– А фамилию его знаешь?

– Сергеев. Стас Сергеев.

– А он откуда? Он кто?

– Он младший брат нашего завлаба.

– А-а-а, – протянула мама с облегчением, – то есть ты знаешь, где его найти можно?

– Знаю, только зачем его искать? – удивлялась интересу матери Юлька.

– Это хорошо, это так хорошо, – заулыбалась Вера.

– Мам, ты чего? – не понимала Юлька.

– Ничего, всё хорошо. Ты знаешь, приводи его в гости, когда захочешь. Прямо завтра и приводи.

– Мам, прямо завтра не получится. Бабуля его травить собралась. Пусть ещё мальчик поживёт, – пошутила Юлька.

Мать как-то странно на неё посмотрела, не оценив шутки. Улыбнулась своим мыслям и, тут же забыв про дочь, пошла к себе.

– Сумасшедшая у меня семейка, – подумала Юлька, засыпая.

* * *

А Нинель так и не могла заснуть. Простыня под ней горела. Она крутилась по широкой постели, перекладывалась с согретого телом края на остывшую простынь и мгновенно замерзала, укрывалась одеялом, и через минуту простыня снова пылала огнём. Нинель встала, вытащила из шкафчика заветный графинчик с вишнёвой наливкой, крепкой и сладкой. Налила себе стопочку, уселась в кресло-качалку и стала смаковать напиток, как конфетку. Под мерный скрип кресла сознание стало успокаиваться, волнение ушло, и голова заработала чётко. План действий был выработан в течение получаса.

Утром Нинель Борисовна позвонила знакомой в салон сотовой связи. Нужных знакомых у неё было много в самых разных областях человеческой деятельности, так как она была ведьмой широкого профиля и магические услуги оказывала всем кому угодно, лишь бы клиент был платёжеспособен. А если человек мог когда-нибудь Нинель Борисовне пригодиться, то она его из поля зрения уже не выпускала никогда. Такой клиент обязан был быть ей благодарен всю оставшуюся жизнь. Поэтому знакомая из салона сотовой связи бросила все свои салонные дела, и Нинель через 15 минут знала, как зовут барышню, которой вчера вечером звонил Вадик, а также её паспортные данные, включая прописку.

Затем Нинель Борисовна попросила соседа Алексея, который занимался частным извозом, отвезти её по указанному адресу.

Когда Нинель собралась садиться в машину, на дороге появилась Лидка, увидела Нинель и припустила к ней чуть ли не вприпрыжку:

– Нинелечка Борисовна! Лапушка! Подождите минутку!

– Ну что тебе? – неохотно задержалась бабка.

Лидка подошла совсем вплотную и горячо зашептала:

– Я всё сделала, как вы велели, всё в точности, и окурки, и зелье пила ночью… Всё-всё сделала! Когда ждать результата?

Алексей к этому времени замкнул гараж и подошёл к женщинам.

– Лидия, ты хорошеешь день ото дня! – отвесил он комплимент Лидке и подмигнул.

Лидка оторопела, выпучила глаза и вместо ответа вопросительно посмотрела на Нинель:

– Он, что ли?

– В смысле? – не поняла сразу бабка, а потом замахала на Лидку руками. – Дура, не он это. Говорю тебе, не он. Он просто вежливый. Всё иди отсюда, некогда мне! Жди своего счастья.

* * *

Вчерашний звонок Вадика привёл Лару в замешательство. Она думала, соображала. В мыслительный процесс были вовлечены здравый смысл и интуиция. Здравый смысл напоминал Ларе о возрасте. В тридцать четыре года женихами разбрасываться нельзя. А Вадик – мужчина обеспеченный, Лару обожает. Но интуиция ныла, что Вадик – это последний вариант. Бизнес у него из девяностых, с братвой завязанный, а это не надёжно, можно в неприятности какие-нибудь попасть. Лара ещё красотка, пара лет в запасе есть, можно покруче мужа поискать. А Вадик всё равно никуда не денется, прилип, как муха к мёду.

Вчера поздно вечером Вадик позвонил и заявил о своей готовности к новой, счастливой жизни с Ларой. А Лара, приготовившаяся к длительной осаде, такого сюрприза не ожидала. И теперь она просто не знала, чего, собственно, хочет. Это раздражало. Кроме того, Лара терпеть не могла рано вставать. После сна она выглядела несвежей, прямо-таки помятой. Она любила долго просыпаться, долго и со вкусом завтракать, размазывая полезную овсянку по тарелке и обильно сдабривая пресный вкус каши сосисками, пить кофе, почитывая глянец. Теперь же из-за Вадика она встала в полвосьмого утра, влезла в душ, да ещё пришлось прикладывать лёд к лицу, чтобы убрать отёчность.

Накраситься Лара едва успела, как в дверь позвонили. Ткнули в кнопку один раз, поэтому Лара не стала сразу открывать дверь, а предварительно посмотрела в глазок. Глазок был модный, какая-то особенная оптика, позволяющая видеть почти всю площадку перед дверью. Поэтому Лара хорошо рассмотрела у своей двери какую-то толстую бабищу с длинной чёрной косой. Бабка выполняла какие-то странные пассы руками, чем-то брызгала, шарила по стенам и бормотала. Потом присела перед дверью, явно собираясь что-то подложить под коврик. В этот момент Лара распахнула дверь.

– Эй, что это вы тут делаете? – воскликнула Лара.

– Ничего! – нагло отрезала старуха и поднялась. – Я из домоуправления, качество ремонта проверяю.

– Что за бред! У нас сто лет уже никакого ремонта не делали! – возмутилась Лара и опустила глаза на пол. На коврике перед дверью была насыпана дорожка из соли. – Это ещё что такое?!

– Что такое?! – передразнила её наглая старуха и попёрла своей объёмной грудью прямо на Лару, оттесняя вглубь квартиры. – Я тебе расскажу, что это такое! Это я на тебя порчу навожу! Да такую, что никакой кудесник её снять не сможет! Я сама не смогу, как бы ты у меня в ногах не валялась. Поняла?

– Вы что? Сумасшедшая? – опешила Лара и отступила на кухню.

– Я, может, и сумасшедшая, а ты проститутка! Грешница! Замуж не выйдешь никогда! Детей у тебя не будет никогда! И жить ты будешь недолго, помрёшь от тяжёлой болезни! – каждую фразу старуха повторяла, как отряд американских скаутов, громко и с ударением на последнем слове.

Лара пятилась, пока не уперлась в стол на кухне. Старуха в это время достала какой-то флакончик из кармана и стала брызгать из него на стены.

– Думаешь, обои в цветочек на стены наклеила и у тебя светлый и чистый дом стал? Нет! Стены здесь чёрные и гнилью воняют, – Нинель Борисовна, не задумываясь, повторила приём Матушки. – Посмотри, я тебе на стены воду свячёную брызгаю, а на стенах грязные пятна остаются! Вот тебе доказательство, что здесь всё грехом пропитано! Вода в себя пытается грязь впитать! Да только тут не капли нужны, тут сто вёдер святой воды не хватит!

Вдруг старуха совсем обнаглела и брызнула водой прямо в лицо Ларе. Кожу на лице запекло, и Лара покрылась красными пятнами.

– Что, блудница, больно? Жжётся водичка?! Будешь знать, как на чужих мужиков зариться!

– Так вы Вадикова тёща, что ли? – осенило Лару.

– Тёща! Ты на нашего Вадика рот не разевай! – не стала отрицать Нинель Борисовна.

– Вот старая ведьма! Обалдеть! – восхитилась Лара и неожиданно для себя враз разобралась со своими желаниями. Первое – от души поскандалить, второе – увести Вадика из семьи, просто назло.

– Что это за дрянь ты на меня тут брызгаешь?! Это я сейчас, старая ведьма, порчу твою тебе же на хвост и накручу! – Лара приосанилась и стала наступать своей не менее внушительной грудью на Нинель, двигаясь обратно к выходу. – И вот что я тебе скажу! Я тут сидела и сомневалась, нужен мне ваш Вадик или нет. А теперь я определилась. Оставлю я его себе или нет, это я потом решу, но с Веркой твоей он точно не останется. Можешь мне поверить! И сделаю так, что он и тебя, и твоих дочку и внучку на улицу выгонит в одних трусах! Верка ему давно опостылела, Юльку он людям показать стыдится, он от неё с удовольствием избавится. А ты, старуха, ему вообще никто, прыщ на заднице. Скоро здоровье потеряешь от старости, и Верка с Юлькой выбросят тебя в старый дом в деревню, откуда ты выползла. И будут рады отомстить за то, что ты им столько крови попила. Помрёшь больная и одинокая в полуразрушенной хате, и крысы тебя неделю жрать будут, пока на вонь соседи не придут! Поняла, ты, мерзкая, дрянная старуха?!

Нинель Борисовна неожиданно сдалась, она отступила в подъезд и не нашлась, что ответить. Сначала эта треклятая Матушка, а теперь Лара пророчит ей страшную картину смерти в нищете и одиночестве! Об этом думала она ночью, когда не могла заснуть. Аж под ложечкой засосало от страха. Чтобы окончательно не потерять лицо, Нинель резко развернулась и быстро пошла на улицу, выдавив напоследок:

– Дура, ничего, ты меня ещё вспомнишь!

– Иди-иди! Вещи собирай, может, что-то унести успеешь до моего переезда в дом к Вадику!

Лара громко захлопнула дверь. Нинель выскочила из подъезда. Уже очень давно никто не позволял себе так разговаривать с Нинель! Ярость переполняла её! Самое ужасное, что не только ярость терзала душу, но и обида, и жалость к себе, а это Нинель расценила как признак приближающейся старости. Да ещё, когда брызгалась, пальцы обожгла чистотелом. Он хоть и сильно разбавленный был, а всё равно ожоги оставил. Зато Ларка теперь с ожогами на морде будет.

Нинель почти бегом припустила к машине. Алексей даже не успел открыть ей дверь в машину. Нинель совсем несолидно упала на сиденье.

– Случилось чего, Нинель Борисовна? – участливо спросил Алексей.

Нинель ответила ему не сразу, сначала отдышалась, немного успокоилась. Алексей к тому времени успел завести машину и тронуться со двора.

– Спрашиваешь, не случилось ли чего? Случилось, Лёша! Знаешь, где я сейчас была?

– Где? – из вежливости поинтересовался Лёша.

– У любовницы Вадима Вадимовича!

– Да вы что, – несильно удивился Алексей, не отрываясь от дороги.

– А ты, Лёша, машинку-то останови и меня послушай.

Алексей притормозил, и Нинель продолжила:

– Любовница Вадика из семьи увести собирается, и, боюсь, ей это удастся. Дети без кормильца останутся, в нищете расти будут!

– Какие дети? У вас уже все взрослые в семье. Или кроме Юли у Вадима Вадимовича ещё дети есть? – не понял Алексей.

– Эх, Лёшка! Какие дети? Я тебе расскажу. Это вы, молодёжь, сегодняшним днём живёте. А я всё на годы вперёд вижу. Тебе моя Юлька давно нравится, думаешь, не вижу? Вижу! И она к тебе неравнодушна, только сама этого ещё не поняла. Но поймёт, это ей на роду написано.

Алексей закивал с улыбкой, а Нинель его как ледяной водой окатила:

– Вы поженитесь, дети у вас родятся. И если Вадик в семье останется, то у тебя и моих правнуков всё будет отлично. Вадик тебе со временем все дела передаст, а ты всё его богатство преумножишь. Богато жить будешь, все свои желания сможешь исполнять. Вижу тебя на белой яхте посреди синего моря, сидишь такой красивый, загорелый и виски потягиваешь… А если Вадик уйдёт, ты всё равно на Юльке женишься и детей нарожаете. Но только ты так и будешь всю жизнь таксистом вкалывать. Юлька у нас девушка учёная. Она будет детям умные книжки читать, а ты всё остальное будешь делать. За любую работу будешь хвататься, но только зря! Ничего у тебя ладиться не будет. Выше себя теперешнего не прыгнешь.

Бабка договорила и уставилась в окно, показывая, что больше говорить не о чем. Алексей помедлил, раздумывая, потом завёл машину, и они поехали домой. Всю дорогу до посёлка в салоне царила тишина. Каждый думал о своём. Приехали домой, Нинель вышла из машины и тяжело побрела к дому. Алексею даже стало её немного жаль.

– Как её зовут? – сам не зная зачем, спросил Алексей.

– Лара… Второй этаж. Квартира 8, – не оборачиваясь, ответила Нинель.

Глава 7. Возвращение в лоно семьи

Вадик не ночевал дома уже третью ночь. Как уехал следующим после скандала утром, так больше не появлялся и не звонил. Обнадёживало то, что уехал без вещей и громких слов о разводе. Всё-таки побоялся окончательно обрубить все концы. Мало ли… Однако трое суток под прямым воздействием Лары – это уже опасно. Кроме того, в любой момент эта сектантка в белом может объявиться. Сколько она там времени дала на сбор денег? В общем, Нинель Борисовна, несмотря на свою железобетонную нервную систему, мучилась бессонницей и… паниковала. Выход из неприятностей она всё-таки нашла, но уж очень он ей не нравился. Как бы чего похуже не накликать! Но альтернативы никак не находила.

Нинель спустилась на кухню.

Вера последние дни вылавливала Юльку, как только та появлялась на пороге, и ходила за ней по пятам: «Юлечка, давай я тебя ужином накормлю», «Юлечка, как дела на работе?» и, не дожидаясь ответа, «Юлечка, а ты сегодня этого мальчика, Стаса, так его, кажется, зовут, не видела?»…

Как раз сейчас Вера хлопотала вокруг Юли.

– Хватит кудахтать! Вера! Сядь и меня послушай. И ты, Жулька, тоже. Завтра вечером, Юля, пригласишь к нам в гости этого своего рыжего Стаса. К семи часам, – приказала бабка.

– Хорошо, если он не будет занят, – с удивлением согласилась Юлька.

– Меня не интересует, занят он или нет. Сказала – привези, значит, привези. Разговор к нему есть. Будем его в семью принимать.

– Мама! – обмерла Вера.

– Бабуль, а ты не торопишься, – улыбнулась Юля.

– Ты не про то думаешь, бестолочь, ишь, размечталась, покраснела прям! Надеюсь, у тебя со Стасом отношения далеко не зашли? – окрысилась бабка.

Юлька смутилась от бабкиных слов и промолчала.

– Никуда не зашли, – без слов поняла Нинель, – и не зайдут. Брат он твой.

– Кто брат?! – не поняла Юля.

– Дед Пихто! Стас, кто ж ещё.

– Какой брат?

– Родной и единоутробный! – разозлилась старуха окончательно. – Близнецы вы!

– Бабуль, у него семья есть, мама, отец и брат старший. Ты ничего не путаешь? – Юлька забеспокоилась о бабкиной вменяемости.

– Может, и есть. Только ты в зеркало посмотри. Вы ж на одно лицо. А ещё лучше на мать свою глянь!

Вера стояла бледная, прижав руки к горлу и боясь поверить в такое счастье! При упоминании своего имени она очнулась и бросилась к матери, схватила за руки и принялась целовать:

– Мама! Миленькая! Мамочка, спасибо! Спасибо!

– Да отстань ты, – брезгливо отстранилась от дочери Нинель, – полоумная! Тест ДНК всё равно сделать надо. Хотя и так всё ясно! Жулька, ты меня поняла? Завтра в семь, чтобы были здесь со Стасом. И не вздумай ему ничего говорить! Сюрприз будет.

– Да что я ему скажу, если сама ничего не знаю! Мама! Объясните мне! – попыталась что-то понять обалдевшая Юля.

– Вечера подождёшь, потерпишь! – как отрезала бабка.

Юльку обуревали странные чувства: радость и огорчение одновременно. Чувство удивительного взаимопонимания и душевной близости, которое она первоначально приняла за влюблённость, не имело продолжения. Со Стасом Юльке было легко, спокойно, было комфортно молчать, можно было говорить глупости. Но пресловутой искорки не пробегало, ни тлеющего уголька, ни дымочка. И Юльку это смущало. Теперь стало понятным такое равнодушие. Юлька нашла брата. Огорчала потеря потенциального возлюбленного. Это могла бы быть любовь на всю жизнь. Это такая редкость, чтобы были вместе любовь и понимание.

А вот в то, что это не бабкины интриги, а самая настоящая правда, Юлька поверила безоговорочно. Только было очень страшно, какую тайну столько лет хранили её родные. Этого Юлька даже представить не могла. Было страшно потерять Стаса. Как отнесётся он к такой новости? Юлька отпросилась с работы пораньше и, наплевав на бабкины предостережения, поехала к Стасу домой.

Он встретил её с удивлением и искренней радостью.

– Заходи! Что-то случилось? – сразу же почувствовал он Юлькино волнение.

Стас жил в трёхкомнатной квартире. Это была квартира с историей, то есть она была не похожа на Стаса, здесь уже с порога ощущалось тепло целой семьи. В прихожей стоял огромный гардероб. Он занимал много места, но зато мог вмещать гору одежды. Юлька сразу представила, что если его открыть, из него выпадут детские варежки на резинке, или коньки, или выкатится мяч. На стенах висели какие-то панно, чеканки, картинки в разных стилях, без какой-то общей идеи. Но при взгляде на них в памяти должно было возникать какое-то важное событие, день рождения или восьмое марта, даритель – взъерошенный мальчишка.

– Ты не один? – спросила Юлька.

– Один, – ответил Стас.

– А где твоя семья? Они скоро придут?

– Не придут, – успокоил её Стас, – можешь говорить свободно. Я живу один.

И продолжил, отвечая на вопросительный взгляд Юли:

– Родители переехали. Роман живёт отдельно уже давно, он у нас самостоятельный. И я здесь совершенно один.

Будто в подтверждение своих слов Стас открыл гардероб, оказавшийся почти совсем пустым. Там одиноко висели на плечиках пара мужских курток. Стас достал из гардероба тапочки и предложил Юльке:

– Хочешь, переобуйся, они новые. Или так проходи.

Юлька переобулась, и Стас провёл её на кухню. Кухня была светлая и очень женская, с весёленькими занавесками, усыпанными вишнёвым принтом, светлой мебелью и уютным абажуром.

– Я кофе пить собирался. У меня пирог есть. Давай со мной, – предложил он и, не дожидаясь ответа, стал накрывать на стол.

– Родители переехали в другой город два года назад, – продолжил Стас рассказывать о семье. – Ромка уже давно… Даже не вспомню. Наверное, лет десять, как один живёт. Он же чемпион, человек незаурядных способностей, голова идеями забита! Его всё время куда-то приглашали, или он сам напрашивался… У нас в семье принято говорить, что Роман заработал себе жильё сам. Но, конечно, без помощи родителей не обошлось. На науке много не заработаешь. А это родительская квартира, и её оставили мне. Ну, или меня оставили в квартире. Тут давно ремонт нужен. Но я, вообще-то, здесь оставаться не собирался, в Москву уехать хотел, поэтому с работы уволился. А потом я тебя встретил и без тебя теперь никуда не поеду. Ты мне нужна, мы вместе должны быть. Ты это тоже чувствуешь, я знаю.

Он так просто это сказал, как нечто само собой разумеющееся, констатировал факт. Они расположились за столом, Стас откусил кусок пирога и вопросительно посмотрел на Юльку. Она должна была что-то ответить. Согласиться. И Юлька почувствовала горечь, как будто потеряла единственную возможную обрести настоящую любовь.

– Я тебя приглашаю к нам в гости сегодня вечером. Вернее, передаю приглашение на ужин от моих родных.

Стас удивлённо поднял брови, но ничего не ответил, продолжая жевать. Есть Юлька не могла, кусок в горло не лез, в горле пересохло, и она неосторожно глотнула кофе, который оказался очень горячим. Она вытаращила глаза и замахала руками себе на лицо, будто могла остудить так горячий напиток.

– Юля! Ты же обожжёшься! Ну что ты как маленькая, – подхватился Стас и подал ей стакан холодной воды.

– Стас, ты мой брат! – выпалила Юлька.

Стас молча забрал у неё стакан с водой и залпом допил.

– Ты о чём? – спросил он.

– Прости! Прости! Я совсем не так хотела сказать! Ты, конечно, не можешь быть моим братом! Это мои мама и бабка так говорят! Но я же тебе говорила, у меня семейка со странностями, – и она для живописности покрутила пальцем у виска.

– Продолжай, – не принял её юмора Стас.

– Да нечего мне продолжать! Я ничего не знаю! Они утром сказали, чтобы я обязательно пригласила тебя к нам на ужин. Что ты мой брат, остальное они расскажут вечером. И я не должна была тебе ничего рассказывать. Но я не могу так! От таких новостей может сердце разорваться…

Юлька бросила взгляд на Стаса. Он был очень спокоен и серьёзен. И ей стало стыдно за свою несдержанность.

– Прости, это так глупо. Если ты на меня обидишься и даже не захочешь со мной общаться, я пойму. Ведь у тебя есть мама, и папа, и брат. А я болтаю такие глупости. Прости, пожалуйста!

– Да, у меня есть мама и отец. Но они появились, когда мне было семь лет. До усыновления я жил в детдоме. И я ничего не знаю о том, как я там появился и кто мои настоящие родители.

Стас встал, спокойно и обстоятельно вылил забытый кофе в раковину, помыл кружки, убрал пирог.

– Ни о чём не переживай, – он улыбнулся и легонько щёлкнул Юльку по носу. – Не вешай нос. Поехали, раз приглашают, нужно ехать.

* * *

Стас сидел за столом между Юлей и Верой. Юля держала его за руку под столом, и он чувствовал, как её рука слегка вздрагивает. Юлька хотела его поддержать, но, скорее, это он её поддерживал, и ему было приятно ощущать её волнение, страх за него и какую-то детскую беспомощность.

Вера не сводила глаз со Стаса, подкладывала ему в тарелку всякие вкусности и как бы невзначай касалась его руки или спины. Ей так хотелось обнять его, приласкать, как маленького. В сердце было столько нежности, что Вера с трудом сдерживалась, чтобы не расплакаться от радости и умиления. Такой красивый у неё мальчик, такой славный! Самый лучший в мире ребёнок.

Вадик на ужине присутствовал тоже. Его вызвала тёща. Звала настойчиво. Она умела настоять на своём. Хотя Вадик не сильно сопротивлялся, он как раз решил забрать кое-что из вещей. А ещё здесь пока оставалась Клеопатра. И с её местом жительства надо было что-то решать. Но Лара жаловалась на аллергию на кошачью шерсть и принять кошку не соглашалась.

Когда Юля и Стас зашли в дом, Нинель Борисовна сразу же поняла по их напряжённым лицам, что Юлька уже сообщила Стасу новость и сюрприза не получится. Тогда Нинель решила, как радушный хозяин, дать гостю отужинать, а потом начинать представление. Но аппетит из всей компании сохранился только у Вадика. Тягостную тишину за столом стоило нарушить.

– Дети мои! – начала она и сама почувствовала лишний пафос. – Дорогие мои!

Вдруг гладкое широкое лицо бабки сморщилось, как будто на него набежали волны, да так и остались. Уголки рта опустились вниз, нижняя губа выпятилась вперёд и задрожала. Бабка захлопала глазами, потом сильно зажмурилась, и по щеке покатилась одинокая слеза.

– Дети мои! Юлечка, Стасик! Сегодня самый счастливый день за долгие двадцать шесть лет. Мы снова обрели нашего сыночка, внучка Стасика. Я вижу, что Юля уже рассказала тебе о том, по какому поводу мы здесь собрались. Дети, вы должны узнать правду.

Вдруг Вадик, только что уплетавший сельдь под шубой, захрипел и закашлялся.

– Вадюша, не торопись, подавишься! Вера, не сиди, хлопни мужа по спине, – резко окликнула бабка Веру и снова вернулась к выбранному ей образу. – Много лет назад в нашей семье случились одновременно большая радость и большое горе. На свет появились близнецы – мальчик и девочка. Такие хорошенькие! Мамаши в роддоме ходили в детский бокс на них полюбоваться. Через день после родов мальчик вдруг пропал. Врачи сказали: умер. Мы погоревали… Уж как Вера плакала, как убивалась! И тогда одна женщина, медсестра, Веру пожалела и рассказала, что врачи такого хорошенького мальчика отдали в бездетную семью за деньги. Что мы только тогда не делали! И грозили, и просили, и денег предлагали! Но врачи стояли на своём – по всем документам ребёнок умер! Время тогда такое было, бесправное. Выписали Веру из роддома, и стали мы искать ребёнка. В милиции заявление никто у нас не принял, тогда мы стали деньги платить, чтобы в частном порядке малыша искали. Долго это длилось, милиция голову нам морочила. Всё, что Вадик зарабатывал, да и я тогда ещё на пенсию не ушла, мы за поиски отдавали. Жили практически в нищете. И так из года в год, пока совсем не отчаялись. Юле мы решили ничего не говорить, зачем ребёнку такие переживания. А теперь случилось настоящее чудо! Жизнь сама привела тебя к родному порогу!

Бабка замолчала. В комнате повисла тишина. Вера неслышно плакала. Вадик глупо хлопал глазами.

– Вы с Юлечкой, как два магнитика, нашли друг друга в этом безбрежном людском океане! – ввернула бабка напоследок.

Юлька во все глаза смотрела на бабку. Она не знала, сколько правды было в её рассказе, но при последних словах даже слегка приподняла руки – хотелось аплодировать. Остановило серьёзное лицо Стаса. Он сидел, уперев глаза в стол. Юлька крепко пожала его руку под столом, и он как будто очнулся.

– Но ведь я до семи лет был в детдоме. И только потом меня усыновили. Может быть, вы ошибаетесь? – спросил Стас.

– Нет! Я точно знаю, что ты мой сын! – бросилась ему на шею Вера.

– Мало ли что там у этих преступников не срослось, – очень понятно объяснила бабка.

Творческий запал у неё иссяк, и она потянулась за салатом.

– А материнское сердце не обманешь, – закончила она, накладывая салат в тарелку.

Вадик налил себе стакан водки и залпом опрокинул в себя.

* * *

Через час Стас засобирался домой, и Юлька вызвалась его отвезти. Они вышли в сад и потихоньку стали прогуливаться по дорожкам. Молчали, говорить не хотелось. Потом Стас вдруг по-хозяйски положил Юльке руку на плечо и прижал к себе, глубоко вздохнул, как будто стряхивая тяжесть с плеч:

– Это хорошо, Юля, что мы брат и сестра. Это родная кровь, это навсегда. У брата и сестры любовь и преданность в одном на двоих коде ДНК записаны. А мужья и жены любят-не любят, сходятся-расходятся…

После их ухода Вадик тоже направился было к выходу.

– А ты куда собрался!? – как хлыстом ударила тёща, слишком долго она была в образе милой бабушки, нашедшей любимого внука. От собственной приторности у неё скулы сводить начало.

Вадик пугливо обернулся.

– Куда собрался? – повторила тёща, приближаясь к Вадику. – Тебе сын нужен был? Наследник, гордость и опора? Вот тебе сын – принимай! Что там тебе любовница родит, ещё не известно. А вдруг дочку? А потом опять дочку? Тебе уже за полтинник перевалило, экспериментировать некогда. Вот тебе готовый, в штаны не дует и диплом об образовании имеет. Кстати, этот от твоих подарков отказываться, как Юлька, не станет. И людям его показать не стыдно! Короче, из семьи ты никуда не уйдёшь!

– Чего это вдруг? Как захочу, так и сделаю! – встрепенулся Вадик.

– Попробуй, я тебе время на размышление давать не стану, я сама всем расскажу, как ты собственного сына в детдом сдал.

– Да что вы меня пугаете?! Вы же сами заставили меня!

– Ну, давай рассказывай, как старая больная женщина тебя взрослого мужика заставила ребёнка бросить! Вадик, ты не расстраивайся, – похлопала его по плечу тёща. – Ты и сам понимаешь, что дома тебе лучше. Я ж вижу – оголодал! Так как Верка о тебе никто заботиться не станет. Твоя Ларка, конечно, красотка, но на овсянке долго не просидишь. Тебе плохо? На баб залазить никто не мешает, лишь бы домой возвращался. Дома хорошо, чисто, наготовлено, все твои желания по щелчку выполняются. Чего упрямиться?

– Сегодня останусь, пока… Я всё равно выпил, за руль нельзя, – Вадик резко сбросил руку тёщи с рукава и пошёл в свою комнату.

Часть 2

Глава 1. Секс во вред здоровью

Между прочим, собственное здоровье для Лары стояло тоже не на последнем месте. Общеизвестно, что половая жизнь, не только регулярная, но и качественная, то есть «с огоньком», положительно сказывается на женском здоровье. Секс с Вадиком Лара воспринимала как работу, не обременительную, временами даже приятную, но всё-таки работу. Она дарила себя Вадику Чечёткину и с радостью получала аналогичный подарок от других мужчин, более молодых и сильных. Чем моложе, тем лучше. Эти отношения она старалась не затягивать и заводила не так чтобы часто, но отказать себе в удовольствии не могла. Юноши давали ей тот накал страсти, т. е. гормональный взрыв, на который давно не был способен Вадик.

Молодой любовник замер в последнем, самом сильном движении, затем обмяк и скатился с Лары. Судорога пробежала по её телу, потом она постепенно расслабилась, и её глаза приняли осмысленное выражение, на лицо наползла довольная улыбка. Она повернулась к нему и снова прижалась:

– Вот так бы и держала тебя всю оставшуюся жизнь и никуда не отпускала! Ты не такой, как все! Ты особенный! Ты сам не понимаешь, какой ты! Красивый, сильный! Я никогда не встречала мужчин, похожих на тебя! Рядом с тобой я чувствую себя настоящей женщиной, – она провела рукой по его впалому животу. – Ты такой мужественный!

От него пахло потом.

– Может быть, сходим в душ? Вдвоём? – промурлыкала она.

Он немного отстранился:

– Душ потом, давай немного полежим. Принеси мне чего-нибудь выпить.

– А чего ты хочешь? Есть вино, шампанское, пиво…

– Какой у тебя богатый бар. Кто это у тебя тут пиво пьёт? – удивился он. – А покрепче ничего нет?

– Пиво я сама пью, иногда хочется, – начала оправдываться Лара. Пиво привёз для себя Вадик.

– Я бы тебе не советовал, от него мешки под глазами и отёки, – он нагло осмотрел Лару с ног до головы.

Под его взглядом Лара натянула на себя простынь, потом встала и завернулась в неё. Он остался лежать обнажённый, закинув руки за голову.

«Вот мерзавец! Знает себе цену, красавчик! Про отёки мне рассказывать он будет… Гнать его пора. Но не сегодня и не завтра», – подумала Лара и похотливо задержала взгляд на молодом теле.

Она вернулась с бокалом вина для себя и рюмкой водки для него. Он быстро опрокинул в себя напиток и забросил в рот виноградину. Лара уселась глубоко в подушки и стала медленно потягивать напиток.

– Скажи, я у тебя один?

– Конечно, – не задумываясь, улыбнулась она.

– Зачем ты врёшь? – не меняя интонации, спросил он.

– Кто-то вздумал меня ревновать? – кокетливо засмеялась она. – Конечно, у меня раньше были мужчины, всё-таки я немножко старше тебя. Но сейчас ты у меня совершенно один. Один-одинёшенек! Более того, признаюсь, у меня давно не было мужчины!

Он перевернулся на бок, лицом к ней и молча продолжал рассматривать её как диковинное животное. Под его сканирующим взглядом она вдруг почувствовала каждую свою морщинку, пигментное пятнышко, лишнюю складочку на теле. Спазм сдавил горло, и она отставила бокал.

– Котик, у тебя нет повода меня ревновать, – попыталась отмахнуться она от неприятных мыслей. – Ты так меня удовлетворяешь, что я просто думать не могу о ком-то ещё.

Он молчал.

– Ну, Котик, не ревнуй, – жалко улыбнулась она и подняла повыше простыню, пытаясь прикрыть морщинки на груди и шее.

– А волосы?

– Что волосы? – не поняла она.

– Ну, зачем ты их красишь? Твои волосы, как солома, сухие и неживые. Цвет какой-то сине-розово-облезлый блонд.

– Ты ничего не понимаешь, – обиделась Лара. – Это мелирование, сложное окрашивание, целых три оттенка. Это модно! Знаешь, сколько стоит?

– А ресницы? Они же тоже ненатуральные, ты даже глаза с первого раза закрыть не можешь, выпучиваешь их и потом хлопаешь ресницами, пока они в пазы не войдут, – продолжал он, не обращая внимания на надутые губы.

– Знаешь что! – взвилась Лара. – Не нравится – выметайся!

– Ладно-ладно! Пошутил я.

Он навалился на Лару, она замахала руками, пытаясь оттолкнуть его. Он рассмеялся, поднял её руки вверх и крепко прижал к спинке кровати. Лара часто задышала и перестала сопротивляться. Он резко раздвинул ей ноги, грубо вошёл, отпустил её руки. Через пару минут руками обхватил её горло и легонько сжал. Она засмеялась, доверчиво принимая новую игру, а он усилил давление. Лара захрипела и попыталась убрать его руки с шеи, но он продолжал давить сильнее и сильнее. Лара почувствовала, что теряет сознание. Последнее, что она увидела, это искажённое безумием и страстью лицо, в судороге сведённые челюсти и капли то ли пота, то ли слюны, падающие на её лицо. Она потеряла сознание, потом взгляд её остекленел, тело обмякло, а он всё продолжал сжимать её горло и двигаться в ней, желая продолжить этот акт, принесший ему самое большое удовлетворение в жизни.

Когда он всё же смог остановиться, увидел, что на её безжизненное лицо тянется нитка слюны. Он вытер рот и откинулся на простыни рядом с ней, постепенно приходя в себя.

– Лара, ты была великолепна, я не забуду этого никогда, – сказал он, с нежностью поправил ей растрепавшуюся чёлку. Потом закрыл глаза и заснул в изнеможении с блаженной улыбкой на губах. Лара лежала рядом, уставившись мутными стеклянными глазами в потолок.

* * *

Вадик вернулся домой около шести вечера. Он был недоволен, зол. Он устал, у него обгорело лицо, его покусали комары, и места укусов безбожно чесались. Вадик был голоден.

– Верка, набери мне ванну и принеси мазь какую-нибудь!

– Какую мазь, Вадичек? – хлопотала вокруг него жена.

– Укусы комариные помазать! Не понятно, что ли? Чешется всё! – раздражённо орал Вадик.

– Сейчас, Вадик! Сейчас всё принесу и помажу!

– Руки свои убери, помажет она, – брезгливо отодвинулся от жены Вадик и тяжело полез в ванну. – Что стоишь над душой!? Иди на стол накрой, пока я в ванне. Не видишь, что я голодный?

Вера тут же убежала на кухню, а Вадик, наконец-то, расслабился в ванне.

Чёрт его понёс на эту рыбалку. Братва, видите ли, решила рыбачить «по-взрослому». Они не поехали на зарыбленный пруд с удобными пирсами, где рыба сама в сачок к тебе выпрыгивает, а потом после рыбалки ждёт баня с девочками, не менее покладистыми, чем рыба. Нет, им подавай речку с камышом, тиной, илом, комарами и рыбой, которая плевать хотела, что для её прикорма и наживки вылетела в трубу месячная зарплата какого-нибудь инженера. Ночевать пришлось в палатке. Вадик ещё до наступления темноты поскользнулся и провалился в воду по колено, поэтому всю ночь просидел в мокрых сапогах. Заснуть, конечно, не удалось. Жарить шашлыки, варить уху, накрывать на стол и убирать за собой тоже пришлось самим. Из-за сырости и ночного холода горячительные напитки желаемого влияния не оказывали, и сколько Вадик не пил, даже захмелеть порядком не смог. Поэтому к концу отдыха Вадик уже просто озверел. Домой он летел, как на крыльях. Там его ждала горячая ванна, сытный ужин, мягкая постель и девочка для битья Вера, на которой можно с удовольствием выпустить пар.

Вадик полежал в ванне, погладил своё упитанное тело мягкой пенной мочалкой, вылез, нарочно расхлюпывая воду на пол – пусть Верка убирает. Затем растёрся полотенцем, что было особенно приятно с учётом комариных укусов. Намазал мазью укусы и завернулся в мягкий махровый халат. Он спустился в столовую. Там его ждали накрытый стол, Вера и любимая Клеопатра. Вадик сел во главу стола, приласкал кошку, запрыгнувшую к нему на колени, с вожделением оглядел то, что ему предлагала жена, и скорчил недовольную рожу:

– А жидкого ничего нет? Ты тупая? Неужели сложно догадаться, что я сутки всухомятку питаюсь?! А ты мне то же самое предлагаешь!

– Ой, действительно! Прости, Вадик! Я сейчас… Я две минутки… У меня же супчик грибной, с белыми грибами. Вкусный! – заметалась Вера.

– Ладно! – смилостивился Вадик, у которого при виде горячих тефтелек, пышного картофельного пюре, жареной форели и салатов потекли слюнки. – Так сойдёт! Пока дождёшься от тебя супу простого, от голода подохнешь.

И он с аппетитом приступил к еде. Но не успел он поднести вилку ко рту, как кто-то позвонил в домофон.

– Тьфу ты! В своём доме покою нет! Сходи посмотри, кого там принесло, – отдал команду Вадик.

Вера посмотрела на экран домофона и вернулась в столовую:

– Вадик, там наш участковый с каким-то незнакомым мужчиной.

– И чего им надо? – спросил Вадик.

Вера пожала плечами. На шум из своего будуара появилась Нинель Борисовна.

– В своём доме покою нет! – повторила она слова Вадика, и тот недовольно скривился. – Не пускай их! На ночь глядя явились. Потопчутся у ворот и уберутся.

– Впусти их, Вера! – скомандовал наперекор тёще Вадик.

Нинель Борисовна снисходительно усмехнулась, но промолчала. Что толку спорить, и так понятно, кто в доме хозяин.

– Проходите, проходите… – суетилась у двери Вера. – Вот сюда, в столовую.

На пороге столовой появился невысокий толстенький человечек в серой форме полицейского – участковый Сивцев. Его спутник – крепыш среднего роста в джинсах и свободной рубашке, возрастом за сорок.

– Добрый вечер, простите за вторжение, но служба есть служба, для нас неудобного времени не бывает, – протараторил Сивцев и представил своего спутника, – оперуполномоченный Кравцов Николай Николаевич. У него есть к вам пара вопросов.

Кравцов окинул цепким взглядом богатую обстановку, разносолы на столе, хозяина дома, развалившегося в банном халате за столом. Из-под халата выглядывали волосатые толстые ноги, и хозяин не делал попытки прикрыть их полами халата.

– Чем обязаны? – не посчитал нужным поздороваться и представиться Вадик.

Кравцова сюда привело тоже вовсе не желание полюбоваться на ноги негостеприимного хозяина, и пренебрежительный приём его разозлил. Погибла молодая одинокая женщина, красивая, здоровая. Сегодня утром её нашла маникюрша. Пришла, как договорились, а там дверь открыта и мёртвая клиентка. Чечёткин у неё бывал часто, какое-то время, по свидетельству соседей, даже жил. Может быть, этот Чечёткин её и задушил? Из ревности, например. В гости к Ларисе Прокудиной ходил не только Чечёткин. А теперь сидит тут намытый, румяный и барина изображает.

Кравцов решил церемонии не разводить, то есть не уединяться с Чечёткиным в отдельную комнату, когда будет говорить с ним о любовнице. Глядя на забитую жену, он понял, что для той сюрприза не будет. А вот огорошить вопросами Чечёткина и посмотреть на его реакцию, было интересно.

Не дождавшись приглашения, Кравцов отодвинул стул, жестом пригласил присесть участкового и сел сам напротив хозяина.

– Может, чайку? – прошептала Вера, но, встретив суровый взгляд мужа, дальше предлагать не стала.

– Спасибо, не надо, – отказался Кравцов. – Я постараюсь долго вас не задерживать, чтоб тефтельки не остыли. У меня только несколько вопросов к Вадиму Вадимовичу.

Вадик мало обращал внимания на гостя, его внимание занимала Клеопатра.

– Мне нужно знать, в каких отношениях вы состояли с гражданкой Прокудиной.

– Ху из Прокудина? – кривлялся Вадик, обращаясь к кошке. – Клео, ты знаешь гражданку Прокудину? Мы такую не знаем. А должны?

– Ладно, – проявил терпение Кравцов, – может, так будет понятней: Прокудину Ларису Петровну, Лару, как её обычно называли, вы знаете?

– А, Лару… – дошло до Вадика. Он даже не знал, что у Лары, неземной красавицы, такая заурядная и не очень благозвучная фамилия. – Вам какое дело?

– Мне есть дело, и, боюсь, дело будет не только у меня. Вашими отношениями заинтересуется большой круг любознательных людей. Поэтому отвечайте на вопрос, – сверкнул глазами Кравцов. Он не очень хорошо видел вдаль, поэтому щурил глаза, а собеседник, чаще всего с нечистой совестью, думал, что Кравцов читает у него с лица всю правду. А может, он и вправду читал.

– Нечем тут интересоваться, отношения нормальные, как между мальчиком и девочкой, – плоско пошутил Вадик и расплылся в похабной улыбке.

Вера почувствовала неловкость и ушла на кухню.

– Как между мальчиком и девочкой, говорите, – повторил за ним Кравцов. – А мне вот кажется не совсем нормальным, когда мальчик девочку душит. А вы как думаете? Или это игры такие сексуальные?

– Кого душит мальчик? Какой мальчик? Что вы тут несёте? – не понял Вадик, но улыбаться перестал.

– Мальчик – это вы, я полагаю, а девочка – гражданка Прокудина, – доходчиво для идиотов начал объяснять Кравцов. – Сегодня утром в своей квартире, в своей кровати обнаружена задушенной ваша любовница – гражданка Прокудина.

– Чего? – стушевался и заморгал глазами Чечёткин.

– Ой!! Ой-ёй! – заголосила вдруг молчавшая до сих пор бабка. – Верочка, Вадичек, принесите срочно валидолу! Ой, сердце схватило! Продохнуть не могу.

Вера подскочила к ней. Участковый кинулся за водой. Нинель Борисовна опрокинулась на диване навзничь, схватилась за сердце и запричитала:

– У меня аритмия! Приступ! Вера, принеси моё лекарство. Надо скорую вызывать. Вадик, звони в неотложку!

Не делая паузы, прервав причитания, она обратилась к Кравцову:

– Полицейский, вы чего сидите? Не видите, что вы меня до смерти довели своим визитом? Идите уже с богом!

Вера помчалась за лекарством в комнату матери. Вадик, ничего не понимая, мотал головой.

– Кого нашли задушенной? – переспросил он Кравцова.

– Так любовницу вашу, Ларису!

– Как задушенной? До смерти, что ли? – округлил глаза Вадик, его расслабленность как ветром сдуло.

– Так я о чём толкую! Вы, гражданин Чечёткин, где прошлой ночью были? – Кравцов тянул слова, как будто разговаривал с бестолковым ребёнком. Чуть ли руки не тянул, чтобы постучать по голове, чтобы быстрее дошло.

– Я на рыбалке был со вчерашнего утра. Так Лара мёртвая, что ли? – всё не доходило до Вадика.

– Мертвее не бывает, убили её. На рыбалку вы один ходили? – продолжал допрос Кравцов.

– Вадик, ничего не говори! Вадик, сыночек, они же крайнего ищут! Это что ж творится! Это беспредел и произвол! Вызывайте скорую. Мне плохо, аритмия бешеная, – вопила бабка.

Участковый принёс воды с кухни, Вера таблетки. Клеопатра предпочла удалиться, в столовой стало слишком шумно.

– Мамочка, выпей водички. Я скорую вызвала. Вот твоё лекарство, – уговаривала Вера.

– На рыбалку я с братвой, то есть с друзьями, ездил. На речку. Мы в заводи рыбачили. Я час назад вернулся, – ответил Вадик, и у него как-то подозрительно скривились губы.

– А с кем же тогда вчера у неё половой акт случился? Вы никого не подозреваете? – гнул свою линию Кравцов.

– Какой акт? Я ж на рыбалке…

– И я никак понять не могу, – поддакнул Кравцов. – Вы на рыбалке. А у неё бурный секс, правда, с презервативами. И пальчиков ваших кругом полно. Может, это вы для жены и тёщи на рыбалке были? А на самом деле у гражданки Прокудиной рыбу ловили? Но это мы проверим и правду установим. Биологические следы на трупе остались, и, как только будут результаты, всё станет по местам. Или другой вариант – вы застали Лару в момент бурного секса с другим любовником, не стерпели предательства и задушили сгоряча изменницу. Вам какой вариант больше нравится?

Вадику ни один из вариантов не нравился и фраза, настойчиво повторенная Кравцовым, про бурный секс Лары с кем-то не нравилась тоже. Категорически не нравился и сам Кравцов – наглый и неуважительный!

Тут у дома зазвучала сирена неотложки, и Кравцов быстренько ретировался:

– До свидания. Сивцев, пойдём! На сегодня я здесь закончил. Провожать нас не надо.

Вадик застыл за столом. Потом налил себе водки из графина прямо в чайную чашку, проигнорировав маленькую рюмку, занюхал хлебом и как-то обмяк за столом. Губы у него задрожали, и покатилась скупая мужская слеза. Вадику стало очень жаль себя. Лара была для него отдушиной. Как же теперь жить? Больше не прижаться к её полной мягкой груди, некому пожаловаться на опостылевшую семейную жизнь. И этот полицейский зачем-то на Лару наговаривает, не могла его любимая маленькая девочка ему изменять. Или могла… Вадик наливал себе и наливал.

Приехавшие врачи скорой помощи его совсем не обеспокоили. Он, наверное, даже не заметил суеты, царившей вокруг бабки, у которой оказалось повышенным давление – сто тридцать на семьдесят пять.

* * *

Юля со Стасом приехали где-то в середине этой сцены, как раз когда Кравцов объяснял Вадику, как умерла Лара. Юлька быстро сориентировалась в ситуации и увела ошалевшего Стаса на кухню. Стас порывался то спустить с лестницы полицейских, то срочно везти умирающую бабусю в ближайшую больницу. Но мудрая Юлька пресекла все его порывы, просто налила чаю и заставила молча ждать развязки.

Когда уехали врачи, в доме воцарилась тишина. Бабка перестала умирать, пошла к себе и включила телевизор. Вера заново накрыла на стол и позвала детей ужинать. Вадик всё так и сидел за столом, пил водку, плакал и что-то бормотал под нос.

Стас наклонился к Юлькиному уху и прошептал:

– Юль, я чего-то не понимаю. Эта Лариса, она кто? Любовница его, что ли?

– Наверное, да. Я не в курсе, – пожала плечами Юлька.

– Он так убивается… Но это понять можно. Но Вера Борисовна почему так вокруг него вьётся? Он же ей изменял, теперь плачет из-за другой женщины. Она что, блаженная? Ей же это как минимум должно быть неприятно. Да я на её месте ему сейчас оторвал бы что-нибудь, – удивлялся Стас.

– Наверное, ей его просто жалко. И Ларису эту тоже жалко, человек всё-таки. Мама добрая очень, – пыталась объяснить Юля. – Она папе всё прощает.

– Сын! Сынок! – вдруг сквозь рыдания позвал Стаса Вадик.

– Иди, – подтолкнула Стаса к отцу Юля.

Стас возился с отцом целую ночь. Чёкался с ним бокалами, заставлял закусывать, выслушивал пьяные признания, таскал в ванную, когда стало тошнить, и уложил спать только под утро. Вера хлопотала вокруг, пытаясь заменить сына, но Вадик гнал её от себя.

Юльку мучила совесть, что вовремя не увезла Стаса домой. Она тоже хотела помочь Стасу, но он в приказном порядке отправил её спать. Юлька немного посидела под дверями столовой для очистки совести, а потом ушла в свою комнату. Сюда звуки из гостиной почти не проникали. Ночные звуки – шум ветра, шелест листвы, стрекот цикад – заглушали их. Юлька прижалась щекой к прохладной подушке и подумала, какое счастье, что в её жизни появился брат. Теперь она может говорить с ним о родных, советоваться. А ещё… он первый человек, который позаботился о ней. Заснула Юлька с улыбкой на губах.

Глава 2. Когда становится тревожно

Несмотря на то что этой ночью вряд ли кто-то смог выспаться, утро началось как обычно. Вернее, почти как обычно. За завтраком собралась семья, которая выглядела как семья. Бабка молча употребляла холестериновые блинчики со сметаной. Юля пила кофе. Стас кушал с большим аппетитом яичницу с ветчиной и салатом из свежих помидоров и огурцов. Помятый Вадик тоскливо ковырял вилкой в такой же яичнице, но больше налегал на минералку. Вера налила себе чаю, присела за стол и залюбовалась семьёй. Хотя за столом беседа еле теплилась, но молчание было какое-то спокойное, уютное. Юлька понимала, что главные отравители атмосферы – бабка и Вадик – помалкивают только потому, что бабка перед Стасом изображает милую бабушку, а Вадику плохо после вчерашнего. Скоро всё вернётся на круги своя, начнутся крики и придирки. Но сейчас Юля позволила себе минутку семейного счастья.

Вадик о чём-то раздумывал и, наконец, решился.

– Стас, насколько я знаю, ты у нас безлошадный? – спросил он и криво улыбнулся.

– В каком смысле? – не понял Стас.

– В том смысле, что машины у тебя нет. Доедай, собирайся и поедем в автосалон, подберём тебе какую-нибудь модельку, – широким жестом заявил Вадик.

В гараже у Вадика стояли два автомобиля – седан Lexus и кроссовер BMW. Но это были его автомобили, выбранные с любовью, приносящие удовольствие при одном взгляде на них. Мысль расстаться с любым из них, даже ради вновь обретённого сына, Вадик отогнал сразу же.

Стас промолчал, спокойно доел завтрак, вытер рот, поблагодарил хозяйку и на повторное предложение Вадика спокойно ответил:

– Вы, Вадим Вадимович, сейчас меня оскорбили. Я, во-первых, не нищий, а во-вторых, пока ещё не член семьи, чтобы такие подарки принимать.

– Как это? Чего это он? – опешил Вадик и огляделся, ища поддержки у присутствующих.

Юлька и Вера в один голос заговорили про зеркало, в которое надо посмотреть, про одно лицо с Юлькой и про то, что им никаких доказательств не надо.

Но Стас настойчиво продолжил:

– Вы меня очень мало знаете, и цвет волос ещё ни о чём не свидетельствует. Я бы на вашем месте экспертизу сделал, прежде чем чужого человека в семью принимать. Спасибо, было очень вкусно, – ещё раз поблагодарил он Веру и поторопил Юльку. – Юль, поехали. Ты на работу опоздаешь.

Юлька подскочила, чмокнула в щёку Веру и побежала за Стасом.

– А парень не дурак. Моя порода, – пробормотала бабка.

* * *

Юлька отвезла Стаса домой, а сама поехала в университет. Первым, кого она встретила на работе, был Сергеев. Он окинул её недовольным взглядом и сквозь зубы пробормотал что-то отдалённо похожее на «здрасьте». Потом, как бы между прочим, поинтересовался, не у неё ли сегодня ночевал Стас. Он, Сергеев, к нему заезжал вчера поздно вечером по чрезвычайно важному делу и не застал дома, на звонки Стас тоже не отвечал. Возмутительно! Юлька без капли стеснения подтвердила, что Стас ночевал у неё. Она интуитивно чувствовала, что этим досадит Сергееву, поэтому не стала объяснять, как эта ночёвка выглядела на самом деле. Тем более ставить Сергеева в известность о родственных связях со Стасом она не собиралась. Это дело Стаса. Юлька даже утомлённо зевнула, чтобы продемонстрировать, как устала за ночь. Сергеев зло на неё глянул и скрылся у себя в кабинете.

– Чего он так бесится? – подумала про себя Юлька. – Неужели я, по его мнению, совсем не пара Стасу?

После того как Юлька разозлила Сергеева, правда, не понятно, чем именно, настроение у неё стало ещё лучше. Она подошла к своему рабочему столу, бросила сумку на подоконник и тут под ножкой монитора увидела белый конверт с единственной напечатанной надписью «Чечёткиной». Промелькнуло какое-то нехорошее предчувствие, и Юлька открыла письмо.

Доброе утро, рыжая уродина!

Юлька снова посмотрела на конверт. Это какая-то ошибка, и письмо адресовано не ей? «Чечёткиной». Глупая шутка?

Доброе утро, рыжая уродина!

Хотя для тебя оно совсем не доброе и, обещаю, добрым уже не будет никогда. С этого дня ты будешь со страхом встречать каждое утро. Ты будешь ждать письма от меня. Но письма – это только начало. Будет ещё и встреча…

Хочу донести до тебя нелицеприятную правду: ты не красавица, ты более чем не красавица, ты настоящий урод. Всё в тебе вызывает отвращение: твоя бледная несуразная морда, визгливый голос, неухоженные ржавые волосы, даже твой запах! Да! Ты отвратительно воняешь! Почитай что-нибудь в интернете про косметику, дезодоранты, мыло. Твой вид способен испортить аппетит, тебе нельзя ходить в столовую вместе с коллегами. Пожалей их! А если пришла, то твоё место в дальнем углу за колонной. Да! В этой жизни твоё место в дальнем углу за колонной…

Не целую! Противно!

P.S. Продолжение следует.

У Юльки подкосились ноги, и она почти упала на стул. Несмело посмотрела на коллег, постепенно подтягивающихся на работу. Они здоровались, усаживались за свои столы. Юля схватила письмо и убежала в туалет. Письмо она порвала и спустила в унитаз, чтобы даже следов его не осталось. Потом долго мыла руки и думала. Написать такое могли Соня и Катя, но их до сих пор нет на работе. Они всегда опаздывают. Томы нет тоже. А вчера они ушли раньше. Неужели это Сергеев так пытается разлучить её со Стасом. Но это так зло, глупо и как-то по-женски, что совсем на него не похоже.

* * *

Сергеев о Чечёткиной думал недолго. Его действительно раздражали её отношения со Стасом. Почему? Он старался об этом не задумываться. И без того хлопот хватало. Из Фонда неожиданно затребовали промежуточный отчёт о работе по гранту, торопили с прототипом. Нужно было ехать в Москву.

– Роман Александрович, командировку на кого оформлять? – спросила Катя, заранее зная ответ. Но она ошиблась.

– На меня и на Чечёткину, – не отрываясь от монитора, раздражённо ответил Сергеев.

Катя подошла к нему, приобняла за плечи и наклонилась над Сергеевым так, чтобы декольте оказалось на уровне его глаз.

– Рома, а зачем нам Чечёткина? Мы без неё прекрасно отчёт сдадим. Помнишь, как в прошлом году мы замечательно время провели? Будет за нами следом таскаться, мешать.

– Кать, в прошлом году мы просто отвозили заявку на грант, выгорит – не выгорит, мы ничего не теряли, а сейчас с нас отчёт о результатах требуют, – не без язвительности ответил Сергеев и откинулся на спинку стула, подальше от декольте. – За научную часть я отчитаюсь. А вот обосновывать твои премиальные кто будет? Правильно! Чечёткина!

– Ну ладно. Пусть едет, если тебе так хочется, – надула губы Катя. – Только я тебя предупреждаю, я её развлекать не собираюсь. Она сама по себе, а мы сами по себе!

– Никто никого развлекать не будет. Ты остаёшься, Чечёткина везёт отчёт.

– Рома!

– Катя, не спорь! Ты видишь, у меня график не идёт! Скажи Чечёткиной, пусть даст тебе паспорт. Заказывай билеты мне и ей. Гостиница на твоё усмотрение. И, – он внимательно посмотрел на Катю, – не вздумай поселить её где-нибудь в Звенигороде или на противоположном конце Москвы от министерства. Я тебя предупредил.

Катя развернулась и громко хлопнула дверью. Сергеев прямо прочитал её мысли.

– Чечёткина! – подошла она к Юле. – В командировку собирайся.

– Куда? – не поняла Юля.

– Отчёт повезёшь в Москву вместе с шефом. Паспорт давай, билеты буду заказывать.

– А ещё кто едет? – поинтересовалась Юлька.

– А тебе кто ещё нужен? – в тон ей ответила вопросом на вопрос Катя.

– Да никто, просто интересно, – почему-то смутилась Юлька.

Катя задумчиво на неё посмотрела и произнесла, обращаясь к Соне, но нарочито громко:

– Сонь, а ведь Чечёткина не осталась равнодушной к нашему Казанове!

Соня рассмеялась и быстро подхватила идею Кати:

– Точно! Какая ты, Катюша, наблюдательная! Глянь на неё, раскраснелась, засмущалась. Оказывается ты, Чечёткина, такая любвеобильная! Прямо тигрица какая-то! Стаса окрутила, теперь за старшего брата взялась. Всё тебе мало! Тихоныч, смотри осторожнее, ты следующий. А у тебя сердце…

Тихоныч промолчал и подумал, что слишком часто стал выбираться из лаборатории в офис. А здесь атмосфера какая-то нездоровая.

Юлька действительно зарумянилась, но постаралась держаться спокойно:

– Мне от ваших глупостей неловко и только, – ответила она и вспомнила про письмо. Теперь она не сомневалась, откуда оно взялось.

* * *

Такое замечательное с утра настроение было испорчено на весь день. А вечером Юлька обнаружила, что сломалась машина. Не заводится и всё! Она даже всплакнула от досады. Свою машинку Юлька обожала, ей очень нравилось водить и нравилось чувство свободы, которое давала машина: могу попасть из точки А в точку Б в любое время дня и ночи, в любую погоду, по собственному желанию. Теперь ей пришлось оставить машину на стоянке университета и добираться домой на электричке. Эвакуатор и ремонтную мастерскую она отложила на завтра. Сегодня был очень тяжёлый день.

Зато Юлька могла получить удовольствие от прогулки. Дорога от станции шла по тропинке через редкий лесок. Так было короче. Лёгкий ветерок шелестел листвой, звенели сверчки, луна светила ярко. Иногда луну затягивала тучка, становилось темно, но где-то далеко впереди маячком мелькали огоньки посёлка. Тропинка широкая и хорошо знакомая. Изредка в траве что-то шуршало, какой-то ночной зверёк вышел на охоту. Юлька наслаждалась ночной прохладой, тишиной и одиночеством. Шелест неведомого зверька временами становился слышнее, потом снова удалялся. Неожиданно звук повторился близко и сильно, как будто по кустам что-то тащили и это что-то цеплялось за кусты. Видимо, ночной зверёк был не очень маленьким. Юлька ускорила шаг, и странные звуки остались за спиной. Юлька улыбнулась своим страхам. Через несколько минут совсем рядом в кустах что-то снова зашуршало. Юлька остановилась и замерла, прислушиваясь. Шуршание по кустам двинулось вперёд параллельно дорожке. Юлька осталась на месте. Метрах в десяти впереди неё на дорогу вышла огромная лохматая собака, за которой тянулась длинная цепь и цеплялась за кусты. Собака остановилась и уставилась на Юльку, а Юлька пялилась на неё и думала, что такая тяжёлая и толстая цепь на собаке неспроста. Юлька лихорадочно вспоминала, что делать в таких ситуациях. Нельзя махать руками. Юлька и не собиралась, её руки повисли как плети. Собака вдруг утробно зарычала. В темноте не было видно ни острых клыков, ни колючих глаз, ни вставшей дыбом шерсти на загривке, но Юлька всё это очень живо нарисовала в своём воображении.

– Уходи, пожалуйста, не трогай меня, пожалуйста… – тихо заговорила Юлька, в надежде, что ласковый тон успокоит собаку. Но голос прозвучал жалко.

Собака медленно двинулась навстречу Юле, продолжая рычать. Вдруг где-то неподалёку раздалось негромкое посвистывание, собака подняла голову, прислушалась и потрусила на свист. У Юльки подогнулись колени, и она прислонилась к ближайшему дереву. Этот свист показался ей не менее угрожающим, чем рычанье собаки. Выходит, кто-то невидимый был здесь неподалёку, за деревьями и, наверное, наблюдал за ней. Теперь она никак не могла решиться идти дальше по тропинке. Юлька развернулась и побежала назад к станции, чтобы пройти по другой, более длинной дороге, но через посёлок. Она уже почти добежала до станции, когда в начале тропинки показалась мужская фигура. Юлька в испуге остановилась.

– Юль, это ты?! – окликнул её знакомый голос, и Юлька с огромным облегчением и радостью узнала Стаса. Она даже рассмеялась от радости и бросилась ему на шею.

– Ты чего? – отстранился он, чтобы заглянуть ей в лицо. – Что случилось? Ты почему в обратную сторону бежишь? Тебя кто-то напугал? А машину куда дела?

– Машина поломалась, не заводится. Как же хорошо, что я тебя встретила! – радовалась Юлька. – Там на дорожке такая собака огромная, рычит, с цепи сорвалась, я так испугалась! Я вернулась, чтобы через посёлок пойти!

– Вот гады! – возмутился брат. – Если завели крупную собаку, так надо следить за ней. Если бы с тобой что-то случилось, я бы не знаю, что с ними сделал! Ты ничего не бойся, я всегда буду рядом в нужную минуту.

Глава 3. Путешествие в другую жизнь

Юлька чувствовала себя ребёнком. Откуда-то из глубины души поднималась радость. Радость от предвкушения чего-то необычного, нового, но обязательно чудесного и счастливого. На самолёте Юлька летела первый раз. Да и на поезде она никогда не ездила. Только электричка и машина. Она вообще нигде дальше деревни, где стоял старый заброшенный бабкин дом, не была. И даже не потому, что кто-то денег жалел на путешествия. Просто ни отцу, ни бабке в голову не приходило озаботиться такой ерундой, как путешествие для Юльки. А мама права голоса не имела, даже если и думала, что было бы полезно отвезти дочь к морю. Оно недалеко, на машине доехать можно. Конечно, если бы Юлька захотела слетать в Милан за новой коллекцией, отец бы обязательно поддержал, чтобы потом жаловаться друзьям на бабьи прихоти. Но такие просьбы в свою очередь не приходили в голову Юльке. Она помнила, как злился отец, когда она заговорила о стажировке в Англии.

В общем, Юлька летела на самолёте впервые. Она с восторгом смотрела на громадную тушу самолёта, ну как такая махина легко взмывает в воздух! Она восхищалась стюардессами, такими неземными, идеально красивыми, как киноактрисы.

Юлька глазела по сторонам, то вздыхала, то, наоборот, замирала. И стеснялась своей радости. Оглядывалась на спутников. С какими постными лицами они проходят через металлоискатели, складывают вещи в пластиковые ящики, потом так же механически их достают, проходят паспортный контроль. И ей тоже хотелось быть такой же спокойной и равнодушной к этим привычным для любого, хотя бы изредка путешествующего человека действиям. Она пыталась подавить свою детскую радость, но через минуту начинала снова улыбаться. Настроение портил Сергеев. Он как раз был бывалым путешественником, которого не удивишь таким банальным видом транспорта, как пассажирский самолёт. Вот если бы им вместо комфортабельного Боинга сейчас подогнали истребитель Су-35, наверное, его постная физиономия поменяла бы выражение. Наверное, запрыгал бы и в ладошки захлопал. Юлька чуть не рассмеялась в голос, представив, как долговязый Сергеев скачет по взлётной полосе.

Обворожительная стюардесса указала Юлькино место. Сергеев помог убрать на полку багаж и предложил Юльке место у иллюминатора. Юлька юркнула к окошку и тут же уставилась в него, чуть ли носом не прижалась.

Из динамика монотонный голос произнёс заученную фразу:

– Уважаемые дамы и господа! Командир корабля пилот международного класса Бубко Василий Николаевич и экипаж приветствуют вас на борту самолёта Боинг 747, выполняющего рейс… по маршруту… Полёт будет проходить на высоте… Время в пути… Приятного полёта.

Лайнер задрожал всем телом, как бы потягиваясь перед работой, заревел, тяжело тронулся и нехотя покатил к взлётной полосе. Юлька моментально влюбилась в лихого красавца-лётчика Василия Бубко, потому что такой лайнер подчинить себе мог только молодой, сильный и обязательно лихой лётчик!

Лайнер дополз до взлётной полосы, громко загудел, затрясся, вздрогнул и вдруг рванул вперёд, быстро набирая скорость, оторвался от земли…

У Юльки вдруг сердце провалилось куда-то вниз не от страха, а от восторга. Как на качелях, когда ты достиг максимальной амплитуды и вот-вот взмоешь в небо!

Сергеев смотрел на девушку и думал, что никогда не встречал таких настоящих. Когда он её впервые увидел, у него даже глаза заболели, такой яркой она оказалась. Ворвалась в кабинет как фурия, длинные огненные волосы растрёпаны, глаза горят, что-то тараторит про опоздание и вдруг краснеет вся – и лицо, и шея, и грудь. Кожа была белая-белая, как молоко, и вдруг вся порозовела, как нежная роза. Он чуть Катерину с коленей не скинул от испуга и стыда. Подумал, неужели ещё бывают девчонки, которые так смущаться умеют, или это игра такая? Тогда она просто мастер кокетства!

А потом понял, что она дикая совсем, как жеребёнок. Людей боится, чувства скрывать не умеет, красоты своей не осознаёт. Никак украсить себя не пытается, у неё даже серёжек в ушах нет. А ей и не надо: ушки маленькие розовые, волосы густые, длинные, рыжие, на солнце блестят, глаза ярко-синие, как озёра, как ни банально это звучит, а ресницы и брови тёмные, шоколадные. Кожа белая, на носике веснушки россыпью, губы пухлые, она губу нижнюю закусывает, когда волнуется. А фигура закачаешься, тонкая, как тростинка, а грудь… В джинсах и в майке как королева.

Так ему хотелось, чтобы она сейчас его за руку держала, поделилась своим детским восторгом. Он бы тоже радовался сейчас, как она.

Самолёт мерно гудел, землю затянули белые перистые облака. Юлька посмеялась такому перевороту, когда облака у тебя под ногами. Сергеев, кажется, заснул. Юлька мельком глянула на Сергеева. Она почему-то очень смущалась его, за это и терпеть не могла. И смотреть на него она боялась. Если с ним глаза в глаза встретится, он сразу что-то самое сокровенное про неё поймёт, чего и сама Юлька про себя не знает. И тогда она окажется полностью под его властью… А сейчас она в безопасности, потому что он спит и ни о чём не подозревает. Он так близко, что видно длинные ресницы с соломенными выгоревшими кончиками, морщинки вокруг глаз, которые складываются в лучики, когда он смеётся, щетинки на щеках и подбородке, где он не очень хорошо побрился, шею и даже волосы на груди в расстёгнутой на пару пуговиц рубашке.

Юлька подняла глаза и попалась. Прямо на неё смотрел Сергеев, именно так, как она боялась – глаза в глаза. Юлька покраснела, отвернулась и обиделась: вот что он теперь себе напридумывает! Так и хочется по этой наглой физиономии кулаком съездить.

Прилетели они в Шереметьево вечером. На такси доехали до гостиницы. За такси Юлька заплатила поровну с Романом. Он отказывался, а она стала бестолково запихивать деньги ему в руки. Чтобы прекратить этот детский сад, он взял деньги. Они прошли на ресепшен, Юля оформилась, получила ключи. Роман проводил Юлю до её номера и попрощался. У неё на языке вертелся вопрос: «А ваш номер?». Опережая её вопрос, он сказал, что завтра будет ожидать её в холле в десять. Юля пусть не забудет позавтракать в гостинице.

– А вы разве завтракать не будете? – спросила его Юля.

– Нет, я остановился не в гостинице. До завтра.

Ну конечно! У него, как у капитана дальнего плавания, в каждом порту женщина. Дома Катя его холит и лелеет, кофе наливает, расслабиться помогает в течение дня. Наверное, и за квартирой его присматривает. Ждёт его дома. А он поехал в командировку, и тут его какая-то московская красавица встречает пирогами. Непорядочный человек этот Сергеев! Он женщинами пользуется, а они как бабочки-дуры летят на его сомнительное обаяние. Вот она – Юля – его сразу раскусила.

Утром в холле гостиницы Юлька с Сергеевым едва поздоровалась, прошипела что-то сквозь зубы. Удивлённый Сергеев пошёл следом за ней. Вроде бы они вместе идут, а вроде порознь. Она вышагивает впереди, как бравый кавалерист, вернее, лошадь бравого кавалериста, а он идёт чуть поодаль, опасаясь приблизиться, чтобы не лягнула.

* * *

Комиссия, принимавшая работу, собиралась, естественно, не ради одного Сергеева. Поэтому пришлось какое-то время ждать своей очереди. В приёмной командовала миловидная блондинка по имени Ангелина. Выглядела она как классическая секретарша, модельно от затылка до кончиков туфель. Она была одета в белую блузку и чёрную юбку. Блузка была расстёгнута на одну лишнюю пуговичку, а юбка была на пару сантиметров короче, чтобы притягивать взгляд. Она деловито сновала по кабинету, отвечала на звонки, подкатывала глазки к потолку, когда непонятливые посетители что-то переспрашивали.

Когда появился Сергеев, она на минуту присмотрелась, узнавая его, потом широко улыбнулась и протянула к нему обе руки для приветствия. По Юльке она скользнула невидящим взглядом.

– Добрый день, Ангелина, – поздоровался Сергеев, взял её руки в свои и демонстративно повернул её правую руку, чтобы увидеть безымянный палец, – ну, слава богу, у меня ещё есть шансы, вы не успели выскочить замуж. Не успели же? Кольца нет.

– Нет, Роман Александрович, нет ни кольца, ни мужа. Я жду, когда вам надоест ваш провинциальный университет и вы переберётесь к нам в столицу.

– Ангелина, в столице я буду заурядным сотрудником в каком-нибудь НИИ, вы на меня и не посмотрите. Лучше уж вы к нам на юг!

– Ну, вот видите, нас разлучают города, – рассмеялась Ангелина.

Сергеев с полчаса отвлекал её от работы разговорами. Что-то спрашивал про комиссию, все ли присутствуют, там ли профессор Витонов, на встречу с которым Сергеев надеялся.

Потом он вернулся и присел рядом с Юлькой.

– Вы, Роман Александрович, на… на шпица похожи, – неожиданно для себя зло прошипела Юлька.

– Чем это? – опешил Роман.

– Шпицы, так же как вы, всегда улыбаются!

– Очень интересно! – оскорбился Сергеев. – Овчарки, между прочим, тоже, бывает, улыбаются, а я, значит, как шпиц! Тогда, если я на шпица похож улыбкой, то вы, милая Юлия, всем остальным. Такая же мелкая, рыжая и рычащая.

Юлька возмущённо отвернулась от него, не удостоив ответом, а Сергеев тихо засмеялся.

* * *

Отчёт принимали комиссионно. Присутствовали учёные и представители заказчика, т. е. из Минобороны. При этом некоторые члены комиссии были предубеждены против Сергеева, как исполнителя проекта. Он слишком молод, выскочка с периферии, и, вообще, для такого проекта да с таким финансированием есть более надёжные исполнители и никуда из Московской области уезжать не надо. Юля волновалась безумно! Она понимала, что Сергееву защищаться придётся одному. Она просто на подхвате, если возникнут вопросы экономического характера. Юля все цифры знала наизусть, столько раз она перепроверяла свою часть отчёта. Она волновалась за Сергеева. Представляла, как он выйдет сейчас перед таким солидным собранием со своей фирменной насмешливой улыбочкой, вытащит из кармана, как фокусник, выпестованные образцы кристаллов и начнёт вдохновенно рассказывать, перемежая речь остроумными вставками и зарисовками. Когда в университете Сергеев выступал с докладами на конференциях, вещал о малопонятных процессах синтеза, нанокерамике, твердотельных лазерах, он увлекался и увлекал коллег. Серьёзные научные вещи перемежались шутливыми примерами. Студенты души в нём не чаяли, он умел интересно и доступно рассказать о сложнейших вещах на грани физики и химии. Юлька думала, что эти люди, элита науки, вряд ли поймут научную увлечённость Сергеева и… могут его обидеть.

Однако представлять результаты работы лаборатории вышел совсем не тот обаятельный шалопай, который полчаса назад флиртовал в приёмной с секретаршей. Сергеев держался уверенно, докладывал коротко, чётко и только по делу. Перед ним были такие же профессионалы и занятые люди, которых интересует только дело. И им было интересно! Его много спрашивали, он отвечал, вежливо спорил, если был не согласен с собеседником.

И Юлька вдруг загордилась, глупо и совершенно безосновательно! Смотрите, люди, какой незаурядный мужчина, только руками не трогайте, потому что с ним я. Вы полюбоваться можете, но уходит от вас он со мной. Юлька даже рассмеялась таким мыслям. Разулыбалась, как дура. Ты же совершенно здраво можешь его оценить. И ты понимаешь, что такие, мягко говоря, не обделённые женским вниманием мужчины априори влюблённые в себя эгоисты. Завести с таким даже сиюминутную интрижку – это себя не уважать. Он знает, что ты хочешь услышать, и говорит это. Через два дня после того как ты падёшь к его ногам, он в лучшем случае не вспомнит, как тебя зовут. А в худшем – будет обсуждать тебя с красоткой Катей. Вот Катя для него самая подходящая пара. Красива, знает цену себе и знает, чего хочет от него. И на такие мелочи, как мужское непостоянство, она просто не будет обращать внимания до тех пор, пока это не сказывается отрицательно на её банковском счёте. Настоящая профессорская жена. В том, что Роман – перспективный учёный и в будущем доктор наук, профессор, не сомневался никто.

Члены комиссии пытали Сергеева часа три все вместе. Потом после заседания он беседовал со своим ненаглядным профессором Витоновым. Освободились Юлька и Роман Александрович ближе к вечеру. На прощанье Юля одарила Ангелину надменным взглядом.

Первым делом Роман потянул Юльку в ближайшее кафе. Сданный отчёт следовало отпраздновать. Они выпили шампанского. Оно как-то быстро ударило в голову, голова закружилась, и стало так радостно, что даже захотелось танцевать. Юлька влюбилась в этот замечательный шумный город за стеклом, в этого вальяжно развалившегося напротив мужчину с насмешливой улыбкой, едва различимой на губах… жёстких, таких мужских. Юлька перевела взгляд на его руку, расслабленно лежавшую на столе. Это была рука не учёного, а, скорее, какого-то механика из гаража. Крупная кисть, жилистая с длинными пальцами и толстыми венами, как жгуты, перекатывающимися под кожей.

– Что вас так заинтересовало в моих руках? – спросил Роман.

Юлька не сразу поняла вопрос, она внимательно разглядывала его, посмотрела в лицо, и её слегка разозлила его насмешливая улыбка.

– Да вот, удивляюсь, как можно такими крупными руками, медвежьими, я бы сказала, работать на вашем уникальном оборудовании и ничего не поломать?

– Медвежьими? – он не разозлился в ответ. – Вы не правы, Юля, это руки хирурга.

– Хм, – преувеличенно саркастично усмехнулась Юлька, – этот хирург оперирует горбатых китов?

Роман вдруг слегка подался вперёд и потянулся к её руке. Удивительно нежно он коснулся кончиков её пальцев. Обвёл контур ноготка на безымянном пальце. Юля не могла отвести глаз от его руки. Она не просто почувствовала лёгкий ожог, а увидела искорку, пробежавшую между соприкоснувшимися пальцами. Его рука скользнула совсем немного выше, и его пальцы вошли меж её пальчиками, образуя замочек. Это простое прикосновение показалось таким интимным, что Юлька очнулась, щёки запылали. Она мельком глянула на Романа, с лица которого вдруг исчезла самодовольная расслабленность, а осталось растерянное удивление.

– Долго мы тут сидеть будем? – грубо спросила Юлька. – Я в Москве первый раз. Я хочу хотя бы Красную площадь успеть посмотреть. Вы можете заниматься своими делами, я сама поеду. Вы мне только объясните, как туда добраться.

– Если моя компания вас, Юля, не сильно раздражает, то я с удовольствием тоже погуляю по площади.

Юлька вскочила из-за стола и направилась к выходу:

– Меня ваша компания не раздражает… сильно!

Однако компания раздражала. Спокойствия не было и следа. Юлька то пререкалась, то смеялась, то стеснялась. Молчание было напряжённым, попытки вести нейтральный разговор глупыми, шутки злыми. За своё бестолковое поведение всю вину она справедливо возлагала на Сергеева. Он её провоцировал, дразнил. Но это раздражение почему-то делало её сильнее, тонизировало, как холодный душ, дарило подъём сил и настроения. На каждый его укол она искала ответ, находила и радовалась, как победитель турнира. Если бы они дрались на шпагах, Сергеев истёк кровью из многочисленных уколов, нанесённых ему Юлькой.

Они гуляли по Красной площади, в Зарядье, по Варварке, мимо палат бояр Романовых, мимо Старого английского двора…

Часов в десять Роман предложил отвезти Юльку в гостиницу, и она напоследок съязвила:

– А вас, Роман Александрович, ваша девушка не заждалась? Вы тут гуляете, а она вас с борщом и котлетами дожидается. Как это вы так с женщинами беспардонно обходитесь?!

– Какая девушка? – уточнил Сергеев.

– Как какая? Или у вас их в Москве несколько! Город большой!

– А поехали к ней в гости! – неожиданно пригласил Роман. – У неё борща на гостей хватит. Она у меня домовитая.

Юлька от неожиданности не успела остановить Сергеева, а он потянул её за руку в метро.

* * *

Дверь открыла женщина за пятьдесят, высокая, стройная, с такими же смешинками в глазах, как у Романа Александровича.

– Ромка, ну где ты бродишь?! Заходите скорее, – она совсем не удивилась присутствию Юльки, как будто ждала её тоже. – Мы с отцом уже хотели спать ложиться. Я уже бигуди достала, чтобы крутить, стояла бы тут сейчас в бигудях!

– Ты не крутишь бигуди, – улыбнулся Роман.

– Откуда ты знаешь, ты месяцами у нас не появляешься! – рассмеялась она и без паузы крикнула куда-то вглубь коридора, – Саша, Ромка пришёл с гостьей, надевай фрак!

Обалдевшая от приёма Юлька прошла в гостиную.

– Ух ты! Огонёк какой! Как наш Стас! – вместо приветствия воскликнул здоровенный мужик, вышедший на шум.

Юлька поняла, в кого Роман Александрович вымахал такой длинный. Только его отец был, как говорится, в теле, не полный-толстый, а огромный.

– Ромка, ну знакомь нас, – потребовала хозяйка.

– Это Юлия, – представил Роман, чуть помедлил и добавил, – Вадимовна Чечёткина. Мы вместе работаем. Отчитывались сегодня вместе.

– Юля, – поправила его Юлька.

– А это мои и Стаса родители – Мария Николаевна и Александр Фёдорович.

– Вы же голодные, – спохватилась Мария Николаевна.

– Нет-нет! Спасибо, – тут же отказалась Юля.

– Ещё какие голодные, – перебил её Роман. – Мы часов пять по Москве бродили.

– Так у меня всё готово!

– Я вам помогу, можно? – вызвалась Юлька.

– Конечно, пойдём на кухню, – позвала Мария Николаевна.

Уютная кухня была родственницей кухни в квартире Стаса. Мария Николаевна быстро разогрела в духовке мясо с картошкой, Юльке доверила резать помидоры и огурцы для салата.

– Мария Николаевна, вы извините меня, пожалуйста, за поздний визит. Мне следовало хотя бы чего-нибудь к чаю купить. Но я, правду сказать, не знала, куда иду, – Юлька чувствовала смущение.

– Что вы, Юля, какие пустяки! Не хватало ночью бегать круглосуточные магазины искать, вместо того, чтобы с нами лишний час провести. А гостям мы всегда рады. Мы как в Москву перебрались, теперь чаще с родными и друзьями видеться стали. Просто так мало кто в гости поедет, а тут кто в командировку, кто по ещё каким делам. Вот из квартиры ещё запах морского прибоя и тихоокеанской сельди не выветрился. Мой троюродный брат из Владивостока приезжал. Это же радость какая! Мы с ним двадцать лет не виделись. Иначе мы бы с Александром Фёдоровичем тут совсем закисли бы.

Разговаривая, она споро и быстро продолжала накрывать на стол, нарезала колбасу, сыр. А Юлька постоянно отвлекалась на разговор.

– В этой квартире всегда гостей много было, – продолжала Мария Николаевна. – Это моих родителей квартира. Дом старый, квартира большая, здесь даже какое-то время коммуналка была. Потом её как-то быстро расселили. Мой папа видным инженером был, поэтому нас, так сказать, расширили. Я здесь родилась и жила с родителями. Когда с Александром Фёдоровичем познакомилась, замуж вышла, мы с ним из Москвы уехали. Он у меня такой деятельный всегда был. Ураган! На одном месте не мог долго сидеть. Поэтому и профессия у него – геолог. Где мы только не жили. Всю Сибирь исколесили. Ромке довелось страну посмотреть. А как Стасик у нас появился, мы на юге осели. Захотелось солнца, фруктов. Стас, кстати, терпеть не может, когда его Стасиком зовут, не солидно. Не говорит, но я-то вижу, как в глазах молния сверкнёт. А мне так хочется ласково его называть.

– Тяжело вам одной с тремя мужчинами было? – спросила Юлька.

– Нет, они у меня самостоятельные. Мальчишки! К столу! Всё готово, – крикнула Мария Николаевна.

На кухню ввалились мужчины. И вполне приличного размера кухня сразу стала тесной. Александр Фёдорович уместно смотрелся бы где-нибудь на пике Эльбруса. Под стать ему и жена. На соседнем пике поменьше она быстро организовала бы сытный суп с тушёнкой и чай с малиной, чтобы покоритель Эльбруса ангину не подхватил. Юлька улыбнулась своим мыслям, и у неё засосало под ложечкой от голода.

* * *

– Я как королева всегда жила под заботой таких кавалеров, – продолжала рассказывать про своих мальчиков Мария Николаевна. – Стасик – это же просто воплощение материнской мечты, а не ребёнок. Он такой спокойный, здравомыслящий, ни разу слова грубого от него не слышала, обязательный, всегда у него порядок в комнате, в вещах. Оценки прекрасные. Учителя его любили. Я в школу только за похвальными грамотами ходила. Вы не поверите, из-за чего я переживала, пока он рос! Я волновалась, что он максималист! Я боялась, что он в жизни будет слишком требователен к себе. И он действительно такой. Так что все седые волосы на моей голове – это заслуга вот этого шалопая.

Она, шутя, отвесила мягкий подзатыльник Юлькиному начальнику.

– Вот за ним глаз да глаз нужен был. Ромке, видимо, гены деда достались. Как он нас не взорвал, до сих пор удивляюсь. Всё время что-то придумывал, изобретал.

Мария Николаевна вспомнила собаку-инвалида с колесом вместо ноги. Бедное животное сбила машина. Ромка приволок собаку домой, заднюю ногу ей пришлось ампутировать. К врачу её возил, научился уколы колоть, в общем – выходил. А потом смастерил ей колесо вместо ноги. Собака прожила у Сергеевых всю свою собачью жизнь, прекрасно бегала на трёх ногах, а по праздникам носила ненавистное ей колесо. Потом вспомнили взорванный пятиклассником Сергеевым стол в учительской. Классная на всю жизнь запомнила неудавшийся фейерверк, подготовленный в честь её дня рождения любимыми учениками. Автором взрывной смеси, конечно, был Ромка Сергеев. Александр Фёдорович возражал, говорил, что жена помнит только проколы, а победы в олимпиадах по физике, химии и математике забывает. А он помнит! И как мальчишки ему в гараже всегда помогали, а как на байдарках сплавлялись…

Юлька смеялась и чувствовала, будто давно знает Сергеевых. Время бежало незаметно, и очнулась она очень поздно.

– Мне же в гостиницу пора! Простите, что я так загостилась!

– Какая гостиница, – успокоила её Мария Николаевна. – У нас места достаточно, мы вас никуда не отпустим.

Юльку устроили в гостевой спальне, так они называли обычно пустующую комнату. Роман Александрович улёгся в гостиной, в которую выходила дверь Юлькиной комнаты. Когда все уснули, Юлька случайно в приоткрытую дверь подслушала разговор матери с Романом.

Мария Николаевна пришла к сыну и уселась с краю к нему на диван.

– Ромка, мне понравилась эта девочка. Она показалась мне очень искренней.

Роман заворочался, заворчал, а потом вполне чётко сказал:

– Мам, ты неправильно всё поняла. Она девушка Стаса. Он её любит.

Мать немного помолчала.

– Тогда ты должен уступить, – грустно сказала она. – Ты старше, сильнее, Стасику так много досталось в жизни…

– Да я ни на что не претендую, мам, – нетерпеливо перебил её Роман. – Просто маленькая девочка, нигде никогда не была. Я её выгулял по Москве. Не хватало ещё, чтобы она потерялась в незнакомом городе, а я бы её искал.

– Бедный мой мальчик, – не обратила внимание на ворчанье сына Мария Николаевна, – я же вижу, как ты на неё смотришь.

Она вздохнула и ушла к себе. Юлька села в кровати, сердце вдруг забилось сильно-сильно. Чтобы на корню задушить появившееся ожидание чего-то волшебного, Юлька стала вспоминать, как Сергеев смотрит на Катю, как она сидела у него на коленях. Этого Мария Николаевна не видела! Теперь Юлька не могла спать от злости. Нашёлся добродетель, выгулял маленькую дурочку по Москве! Заснула Юлька только с первыми лучами солнца.

* * *

В аэропорту Юлю встречал Стас на Юлькиной машине. Он забрал машину с парковки университета, сгонял её в сервис. Юлька, не привыкшая к заботе, была ему благодарна. Радость встречи, благодарность за заботу, приятные новые впечатления от путешествия… Всё это привело Юльку в небольшое состояние эйфории, счастья, которого было так мало в её жизни.

– Чего это ты такая довольная? – с подозрением спросил её Стас, после того, как она при встрече бросилась ему на шею и расцеловала в обе щёки. Было заметно, что ему приятна её радость.

К ним подошёл Роман. Братья тепло поздоровались.

– Поедешь с нами? – пригласил его Стас.

– Спасибо, я машину здесь на парковке оставляю всегда, ты же знаешь. Так что ты вполне мог бы не ехать в аэропорт. Я довёз бы Юлию домой. Хотя, я же понимаю, влюблённым каждая минута рядом дорога, – со странным сарказмом в голосе закончил Сергеев и попрощался.

– Чего это он? – удивилась Юлька.

– Он к тебе клеился? – Стас внимательно присмотрелся к Юльке.

– Нет, – быстрее, чем следовало, ответила Юлька. – Он же думает, что я твоя девушка! Кстати, Стас, а почему ты ему не расскажешь, что ты мой брат?

Стас промолчал и ответил, только когда они сели в машину и тронулись с места.

– Понимаешь, я хочу тебя уберечь от Романа. Он мой брат, и я очень хорошо его знаю. Он совсем не способен на глубокие чувства. Это не его вина, просто он такой, какой есть. Я его очень люблю, но тебя люблю тоже. И мне будет больно, если он разобьёт тебе сердце. Поверь, я знаю, о чём говорю. Он не пропускает ни одной юбки, ни одной мало-мальски симпатичной мордашки. Он обаятелен, и все эти дурочки легко в него влюбляются. А потом рыдают. Все барышни в вашей лаборатории побывали в его постели. Он сам мне об этом рассказывал. Поэтому они к тебе так агрессивно настроены. Ты свежая кровь. Но пока он думает, что ты моя девушка, он будет держать дистанцию. Хотя, я вижу, что даже это его не остановило и он приставал к тебе, – с горечью сказал Стас.

– Нет, нет, он совсем не приставал. Он был такой, как всегда. И он мне совсем не симпатичен, как мужчина. Ты напрасно волнуешься, – поспешила успокоить Стаса Юлька.

– И потом, – продолжил он и усмехнулся, – Роман – болтун, он никогда не мог хранить тайны. Они из него сыплются, как из решета. Если он узнает, что ты моя сестра, об этом через пятнадцать минут будут знать родители. А я пока не готов нанести им такую рану. Тем более, пока это только домыслы Веры Борисовны.

– Да никакие это не домыслы! – тут же возмутилась Юлька.

– Ладно-ладно, – прервал её возлияния Стас.

Юлькина радость быстро улеглась. Она вернулась домой.

Глава 4. Матушка, практическая магия и жених

Юля уехала в командировку на три дня. И три дня не приезжал Стасик. Сегодня вечером возвращается Юля. Стасик её встретит в аэропорту, привезёт домой, и Юлька уговорит его остаться. Вере как будто выписали путёвку в новую жизнь. Она очень давно не получала удовольствия от домашних забот. Сегодня рано утром она съездила на рынок, купила свежего мяса, овощей, фруктов. Выбирала всё самое свежее, самое вкусное, самое красивое. Скупилась так, что домой пришлось возвращаться на такси. На кухне всё пеклось, жарилось и варилось, когда Вера выскочила из дома в ближайший поселковый магазин докупить кое-чего из забытого утром. Выскочила, как была, в домашнем костюме. Из магазина по просёлочной дороге Вера почти бежала, беспокоясь о брошенной без присмотра печке. Приближающуюся сзади машину она услышала издалека и прижалась ближе к обочине, чтобы не мешать автомобилю. Неожиданно машина резко затормозила рядом с Верой, распахнулись задняя и передняя двери, и оттуда выскочили два крепких парня. Вера даже ойкнуть не успела, как её затолкали в машину и медленно поехали дальше.

Вера испугалась, грубые мужские руки больно сдавили руки и плечи. Она собралась было закричать, но увидела перед собой доброе лицо Матушки.

– Верочка, птичка моя, ну что ж ты меня совсем забросила, ни разу не пришла? Ведь уже не неделя, гораздо больше времени прошло, – тихим ласковым голосом спросила Матушка и грустно улыбнулась. – Меня сестры спрашивают, где наша Верочка, где солнышко наше ясное? Неужели она забыла про своих несчастных сестёр, которые столько для неё сделали, так её любят, скучают? Поезжай, говорят, Матушка, узнай, всё ли хорошо у нашей птички?

Вера оглянулась на того, кто так бесцеремонно затолкал её в машину и с удивлением, сменившимся ужасом, узнала Толика. Только лицо у него было совсем другое, губы плотно сжаты, глаза вдруг обрели смысл, и взгляд стал тяжёлым и мрачным. Она поскорее отвернулась от него. Водитель и второй мордоворот сидели с ничего не выражающими лицами: прикажут – отпустят Веру, прикажут – закопают.

– Всё хорошо, Матушка! Вы напрасно беспокоились обо мне. Я на днях собиралась к вам забежать, – скороговоркой ответила Вера. – Я просто очень занята была. У меня же сынок нашёлся!

– Сынок? – на лице Матушки промелькнуло нечто похожее на удивление.

Она отвернулась от Веры, уставилась в окно и спросила ничего не выражающим голосом:

– И как он нашёлся?

– Его моя дочь домой привела, сама не зная, кто это! Они на работе познакомились. Вот такое чудо произошло…

И вдруг Вера устыдилась, встретив осуждающий взгляд Матушки.

– Чудо, говоришь?

Ведь Матушка знала, как она лишилась сына. Раньше для Веры это было горем, а сейчас стало стыдом. На ней, на Вере, грех так и остался. Имеет ли она право так легко и счастливо радоваться, зная, что позволила сделать со своим ребёнком когда-то давно? Матушка будто читала мысли Веры и смотрела на неё даже с какой-то брезгливостью.

– Да-а-а, – протянула Матушка многозначительно, – не ожидала я от тебя такой чёрной неблагодарности. Впрочем, чему удивляться? Человек – та же скотина, понимает только кусок сахара или плётку. И ты, Вера, такое же ограниченное животное. Когда тебе плохо, ты приходишь, выливаешь на меня, на сестёр, на отца нашего всевышнего ворох своей боли, горя, даже грязи, не побоюсь такого слова. Ты знаешь, что я твою боль на себя перенимаю? Разделяю её с тобой! Грязью твоей мараюсь! Знаешь! Поэтому ты приходила к нам, хотела горе разделить, помощи искала. И я тебе помогла! Я ночи не спала, с колен сутками не вставала, до язв их разбила! Что там я… Сёстры за тебя молились денно и нощно. Вымолили тебе счастье! И всё? Неблагодарная Вера получила своё и исчезла. Простого спасибо не сказала.

Матушка вздохнула глубоко и скорбно.

– Я знала, что сын твой нашёлся. Мне отец Эммануил сказал, – быстро сориентировалась в ситуации Матушка. – Я, наивная, всё ждала, когда моя Вера придёт со мной радость разделить, а не только горе. Не дождалась!

– Матушка! – Вера схватила её за руку, приложилась к ней губами. – Простите меня! Радость мне глаза застила. Это ж такое счастье! Сына вижу, могу о нём заботиться, кормить, постель ему перестилать, обнимать…

– Довольно! – отдёрнула руку Матушка. – Ты забыла закон вселенский! За всё надо платить и за счастье тоже. Я в твой дом больше ногой не ступлю. Я твоей семье неделю давала на размышления, уже три прошло. Терпение моё не безгранично! Три миллиона отдашь завтра моим мальчикам. Не соберёшь денег – твой сын узнает, как он «потерялся». Вы ему, наверное, не сказали, как именно он оказался сиротой при живых родителях? Для бедного сиротки сочинили какую-нибудь душещипательную историю, ложью пропитанную?

– Матушка! – слёзы брызнули из глаз, и Вера принялась снова хватать её за руки. – Вы же знаете, у меня нет таких денег! И собрать я никак не смогу! Простите меня! Простите! Я отработать могу!

– Я больше знать тебя не желаю! И работа твоя нам не нужна, от тебя скверна идёт. Ты стены нашей чистой обители испачкаешь своей аурой.

– Матушка, у меня триста тысяч на чёрный день спрятаны, возьмите, только не губите!

– Хорошо, я пойду тебе навстречу, неси свои триста тысяч. Ими ты время купишь. Неделя – сто тысяч. Деньги отдашь через три недели. Но всё равно три миллиона. Толик, иди с ней за деньгами, – дала она команду Толику.

Машина остановилась, грубые руки вытолкнули Веру на дорогу, она не удержалась на ногах и упала в придорожную пыль. Толик медленно вышел из авто и пошёл за Верой.

* * *

Нинель Борисовна сегодня снова тешила своё магическое «Я». Это самое «Я» купалось в овациях благодарных клиентов и поклонников магического дара. Наблюдая происходящее, Нинель удивлялась сама себе и даже невольно задумывалась, кто она в действительности – талантливый режиссёр, гениальная актриса или реально потомственная ведьма.

Сегодня на десять утра она запланировала сеанс гадания. Женщины, желающие узнать свою судьбу, собрались к десяти без опоздания, но Нинель сегодня изволила подольше поспать, потом затянула с завтраком и в результате начала в одиннадцать тридцать. Клиенты безропотно ждали. Они понимали, что Нинель Борисовна настраивала свои чакры на приём информации со звёзд, а это непросто, возможны помехи в эфире.

Развлекалась колдунья по полной: гадала на картах, на кофе, смотрела в магический шар. Предсказала два скорых развода. Один развод неминуемо должен был настичь пятидесятилетнюю жену банкира в связи с изменами супруга. К изменам она давно привыкла, они её мало задевали за живое, но инициатором развода на старости лет должна была стать именно она, банкирша. Ей на роду было написано встретить роковую любовь – молодого, богатого, знаменитого артиста театра и кино. Фамилию артиста Нинель Борисовна называть отказалась, должна же оставаться какая-то интрига! Будущая невеста оценивала себя недостаточно объективно и легко уверовала, что молодой представитель богемы упадёт к её ногам, не слишком стройным даже в лучшие годы. Потом Нинель гадала девице, собирающейся замуж и немножко беременной. Девушка не была уверена, что отец будущего наследника и будущий муж – это одно и то же лицо, и хотела посоветоваться, как поступить с минимальным риском и наилучшим результатом. Это было не слишком интересно. Девица смотрела мутным взглядом, тупила и плакала. Чтобы как-то скрасить скучное времяпрепровождение, бабка заставила её пить зелёный кофе с кефиром! Это новый, особо действенный способ по сравнению с гаданием на обычной кофейной гуще. Девица такого же бело-зелёного цвета, как содержимое её чашки, кривилась, но пила. А Нинель всё не могла придумать, как с ней поступить.

Вдруг без предупреждения, без предварительной записи заявилась Лидка. Сначала бабка испытала чувство досады, предположив, что Лидка сейчас начнёт жаловаться, что суженого не нашла. Придётся объяснять, что она сама виновата, нарушила магические предписания. Однако Нинель ошиблась. Лидка бросилась её благодарить, прямо при клиентках, пустила трогательную слезу.

– Нинель Борисовна, я так вам благодарна, так признательна! Вы просто волшебница, вы чудесная! Вы самый настоящий экстрасенс! Вы меня просто осчастливили! Я всё сделала, как вы мне сказали: и ночью вставала, и спиной к луне, и окурок в загсе… Когда мой Кирюшечка на меня внимание обратил, то я просто обмерла от ужаса. Думаю, ну всё, лучше одной всю жизнь прожить, чем это исчадие ада к себе подпустить. Да вы его знаете, Нинель Борисовна! Кирюшечка бездомный был, у нашей помойки обретался. Но я рискнула, вас послушала, забрала его домой. Он так упирался, не мог понять, чего я от него хочу. Боялся, что я его на органы продам, представляете! Взбредёт же такое в голову. Но я его убедила, отмыла, одела. Он уже месяц не пьёт! Поправился и такой ладный мужичок оказался. И главное, так меня любит! Землю целует, по которой я хожу!

Нинель прямо оторопела от такой новости! Ничего себе – пошутила! Но лицо выдержала, сделала вид, что для неё здесь ничего нового и удивительного нет. Просто обычная ежедневная магическая рутина. Но было приятно. Особенно, наблюдая, как загорелись глаза у тёток, которые ожидали своей очереди на гаданье. Бабка благосклонно выслушала Лидку и следующим клиенткам подняла цену за сеанс вдвое. Видя, с какой охотой они платили, пожалела, что только вдвое.

После сеансов она пригласила небольшую избранную компанию из своих самых платёжеспособных поклонниц на чай. Лидию, конечно, тоже.

– Проходите, присаживайтесь к столу. Лидия, пойди распорядись, чтобы Вера нам чаю принесла.

Через пять минут Вера разливала чай и предлагала гостям ароматную домашнюю выпечку. Бабка стояла вполоборота к окну, задумчиво смотрела сквозь стекло в сад. Но взгляд её был направлен не за стекло, а как бы внутрь себя. И то, что она там видела, удивляло глубиной и неординарностью.

– Я подумываю написать книгу, – вроде бы ни к кому не обращаясь, сказала она.

Женщины послушно закивали с одобрением, раздались даже одинокие хлопки, но бабка подняла руку, и все затихли.

– Я пока не знаю, о чём будет эта книга. Может быть, что-то автобиографическое, о том, как я обнаружила и развивала свой дар. А может быть, это будет «Практическая магия». Ведь я прожила очень необычную, богатую событиями жизнь и имею огромный опыт. Многим людям я помогла. Я бы даже сказала, спасла жизни. И я чувствую, я знаю, что мой труд не затеряется в истории, будет очень востребован. Жаль, что мой дар умрёт вместе со мной, ведь его никто не перенял, – с пафосом сказала она.

Раздались сожалеющие вздохи.

* * *

Распустила благодарную публику Нинель ближе к вечеру. Она устала, но приподнятое настроение сохранялось. Хотелось поговорить с кем-нибудь по душам, посмеяться над Лидкой и бестолковыми курицами, которые ходят за предсказаниями. Вадик для этого был слишком тупым, к тому же не просыхал несколько дней. Ждать Юльку было делом неблагодарным. Она, конечно, выслушала бы, но непременно прокомментировала с едва заметным сарказмом, испортила послевкусие от заслуженного триумфа. Оставалась Вера.

Вера с утра возилась на кухне. Материно благодушное настроение она оценила мгновенно.

– Что ты тут целый день выдумываешь на кухне? – беззлобно проворчала Нинель. – Этот твой щенок всё равно не оценит. Ему борща на воде за глаза хватило бы.

– Мам, ну что ты! Я для всех стараюсь. Вот для тебя форель запекла, как ты любишь.

– Форель ты запекла, чтобы твоя старая мать давилась этой рыбой и рот за столом не разевала, не мешала тебе виться вокруг этого рыжего дармоеда. Ты ж меня не ценишь совсем. Только чужие люди понимают, что я человек талантливый, неординарный.

Последнее слово она выговорила по слогам, смакуя. Вера, прекрасно знавшая свою мать, понимала, что ещё немного и Нинель сядет на любимого конька, начнёт жаловаться на непонимание и неоценённость, сама себя разозлит. А этого Вера сейчас очень не хотела. Поэтому она решила рискнуть. Она подошла к матери, села на соседний стул и робко заглянула в глаза.

– Мам, я Матушку видела сегодня. Она снова денег требует.

– Плевать! Ваш потеряшка нашёлся. Я надеюсь, не ты к ней на поклон таскалась? – с угрозой спросила Нинель.

– Нет, она сама приехала с мордоворотами, меня в машину затолкали. Я испугалась.

– Испугалась она! – перекривляла мать. – Они бы ещё тебе по башке твоей глупой дали! Чего ты от меня-то хочешь?!

– Мам, они деньги требуют, говорят, Стасику всё расскажут, – заплакала Вера. – Займи мне денег?

– А вот это ты не хотела?! – Нинель прямо в лицо дочери ткнула кукиш. – Ты эти проблемы с Вадиком решай! И вообще, пусть что хотят рассказывают, мы как-то без твоего Стасика двадцать с лишним лет прожили. Всё настроение испортила, дура!

Она вышла во двор, громко хлопнув дверью. Уселась в беседке на садовые качели. Всё-таки она была уже не девочка. День выдался насыщенным, и Нинель Борисовна устала. Она обложила себя подушками и попыталась расслабиться, постепенно начала дремать. Разбудил её голос из-за забора. Мимо проходил Лёха-таксист. Он увидел её через забор и окликнул:

– Нинель Борисовна, доброго вам вечера! Разрешите мне к вам зайти, разговор есть.

– Ну, заходи, – великодушно разрешила бабка, – позвони в домофон у ворот, пусть Вера тебя пустит.

Через несколько минут он оказался рядом и присел в соседнее кресло без приглашения. Нинель недовольно скривилась, но промолчала. Всё-таки он её всегда отвозит по первому требованию и ждёт сколько надо. Удобно, когда водитель на подхвате всегда.

– Нинель Борисовна, ну так как наши с вами дела дальше пойдут? – спросил Лёха.

– Какие это наши дела? – не поняла Нинель.

– Ну как какие? Запамятовали, что ли? – и он вальяжно откинулся в кресле. – Я свою часть договора выполнил. Теперь ваша очередь. Когда мне можно будет вас бабулей звать?

– Какая я тебе бабуля! – вспыхнула бабка от такой наглости.

– Как какая? Самая родная и любимая, – улыбнулся Лёха.

Потом он вдруг сделал серьёзное лицо, наклонился поближе к бабке и сказал:

– Вы мне сказали, что если я вас освобожу от притязаний Ларисы, то вы поспособствуете, чтобы Юля за меня замуж вышла.

– Как же это ты меня освободил? – не смогла скрыть удивления старуха.

– А вы что не соображаете как? Вам надо всё в подробностях рассказать? Доказательства нужны? Пожалуйста, – и он бросил ей на колени золотую серёжку. – Можете у Вадика спросить – чья!

– Забери эту гадость и хватит тут в игры играть, у меня голова разболелась. Давай в другой раз поговорим, – встревожилась и попыталась отделаться от Лёхи старуха.

– Вы главное – не переживайте, Нинель Борисовна, вы нам здоровая нужна, – улыбнулся Лёха и взял серёжку назад. – Теперь всё хорошо будет. Я своё слово сдержал, вы своё сдержите. Правда? Вы мне только скажите, что мне дальше делать. Пригласить куда-нибудь Юлю? В кино там или в кафе? Только у меня с деньгами не очень сейчас.

– Подожди, не спеши, – обречённо вздохнула старуха, – такие вещи быстро не делаются. Мне Юлию подготовить надо, поговорить, убедить. Ты ж не Ален Делон, к твоим ногам женщины в беспамятстве не падают.

– Хорошо, как скажете! – легко согласился Лёха. – С вашим магическим даром, я думаю, это всё легко получится.

Он направился к выходу, старуха его задержала.

– И… это… – замялась она, – ни про какую Лару и договорённость я не знаю и знать не хочу.

– Конечно, вообще не знаю, о чём вы! – снова улыбнулся Лёха. – Только вы как-то энергичней, я жених нетерпеливый.

И он рассмеялся в голос, пошёл к выходу чрезвычайно довольный собой.

– Вот мерзавец! – зло прошипела старуха. – И ведь никак не узнаешь, правда, что ли, он эту стерву придушил. Ну ничего, парень-то перспективный оказался. Только теперь с ним осторожней надо. Желать осторожнее…

* * *

Ужин вечером всё-таки состоялся. Вера была грустной, задумчивой. Но так как разговорчивостью и весельем она никогда не отличалась, то никто внимания на её настроение не обратил. Она жадными глазами смотрела на Стаса. Пока никто не видел, вышла в холл, достала из гардероба куртку Стаса, уткнулась в неё лицом и заплакала.

За столом разговор неожиданно принял странное направление. Нинель Борисовна в разговорах обычно активного участия не принимала. Она выступала в качестве истины в последней инстанции. То есть развивали какую-то тему, любую. Будь то наваристость супа или введение пенсионной реформы. Присутствующие высказывали мнение, потом Нинель говорила: «Суп – редкая дрянь, слишком жирный, опять изжога будет» или «В Думе только спят за наши деньги и просыпаются, чтобы придумать, как бы ещё простых работяг облапошить». На этом обсуждение заканчивалось.

А сегодня она вдруг разговорилась:

– Какой парень тут у нас по соседству живёт! Такой внимательный! Сейчас молодёжь старость не уважает, места никогда не уступят, ноги оттопчут, собьют, мимо тебя пробегая. А Алексей! Выхожу из дому, если он меня увидел сразу: «Нинель Борисовна, куда вас подвести? Давайте сумку тяжёлую возьму». За руку поддержит, всегда с уважением, всегда с улыбкой.

Присутствующие за столом, не понимая, к чему клонит Нинель, молчали. Интересно было бы посмотреть на самоубийцу, который посмел бы что-то отдавить Нинель. И какую такую сумку тяжелее ридикюля она носит? Стас с любопытством изучал родственников. Не дождавшись никакой реакции, Нинель продолжила, обратившись непосредственно к Юльке:

– Что, Жулька, смотришь, глазами бестолковыми блымкаешь? Для тебя говорю. У нас в деревне в твои годы уже по трое детей имели, а ты даже не замужем. Стыдно! От людей стыдно! Люди смотрят и думают, что у внучки Борисовны что-то не в порядке. Больная или психованная? Почему никто замуж не берёт?

– Так Юля сама пока замуж не собиралась, – заступился за Юльку Стас после затянувшейся паузы.

Юлька спокойно намазывала паштет на хлеб. Она обернулась к Стасу и благодарно улыбнулась. Бабка переключилась на Вадика.

– Ты что молчишь, Вадик? Надо же подумать, куда её пристроить, раз уж природа женским умом обделила.

– Мать, так можно ей кого-нибудь посолидней подобрать. Договоримся!

– Ой! – махнула рукой бабка. – Что ты договоришься! Ты меня слушай! Вы с Верой женились – какой из тебя муж был? Без слёз не взглянешь. А я знала, что из тебя человек выйдет. Вот и ты к Алексею присмотрись. Он для семьи надёжной опорой будет. Это тебе я говорю.

– Я пока замуж не собираюсь. Ни за Алексея, ни за кого-либо другого, – возразила родственникам Юлька, даже не пытаясь что-то объяснять.

И бабка поняла, что с невестой для Лёхи будут проблемы. Юлька при всей её мягкости и послушании умела настоять на своём. Бабка даже не понимала, как это происходит, без конфликтов и споров, но делать что-то против воли заставить её было невозможно. Но ничего, и на неё управа найдётся. Юльку можно на жалость взять. Надо, чтоб она Лёху пожалела. Спасла от чего-нибудь. Подумать надо. Вот что за люди, всё время ко всем подход искать надо. На Нинель вся семья держится!

Вадик за ужином снова принял на грудь лишнего. Лишнего выпил и съел. Тяжело отдуваясь и громко отрыгивая, он вышел на порог, вдохнул свежего воздуха, постоял. Стоять было тяжело, тянул к низу полный желудок. Алкоголь в крови тоже устойчивости не добавлял. Вадик крепко ухватился за перила и пошёл вниз, решив посидеть на скамейке. Вдруг его качнуло в сторону, и он ногой попал во что-то мягкое.

– Верка, – закричал он. – Что у тебя тут во дворе валяется! Пройти невозможно…

Он склонился, чтобы рассмотреть, куда наступил. И вдруг, зажав рукой рот, быстро побежал к газону. Его вырвало.

На второй ступеньке лестницы, ведущей в дом, лежала кошка. Огромные глаза слепо уставились вперёд, жёлтая львиная шкурка поблёскивала, лоснилась в рассеянном свете фонаря. Не было видно крови, она лежала мёртвая, сложенная пополам в обратную сторону. Кто-то сломал ей позвоночник.

– Вера! Стас! – взахлёб рыдал Вадик. – Посмотрите! Это как же?! Это кто же?! Это же кошка! Посмотрите, это моя Клеопатра?

Надежда, что это чья-то чужая кошка, забрезжила в его нетрезвом мозгу, и он побежал в дом, расталкивая столпившуюся на пороге семью.

– Клео! Клео! Девочка моя! Иди ко мне скорее! Кис-кис-кис…

Он бегал и плакал. Кошка не отзывалась. Тогда он снова выскочил из дому. Вера уже подняла кошку, в её смерти сомневаться не приходилось, как и в том, что это Клеопатра. На ней был кожаный модный ошейник, подаренный когда-то Ларой.

Вера принесла кошку в дом и завернула в полотенце.

– Посмотри, посмотри, – требовал Вадик, – может, она живая?

– Нет, Вадик, мне так жаль, – Вера чуть не плакала.

Юлька подошла к отцу и осторожно погладила его по руке:

– Не расстраивайся, пап…

Он оттолкнул её руку и заорал:

– Кто это сделал?! Это кто-то из вас?! Я знаю! Вы все её ненавидели! Мою кошечку! Мою девочку! У меня последняя отдушина в жизни оставалась! Вы меня не понимаете, не жалеете!

Он подскочил к столу и залпом опрокинул рюмку, налил и выпил ещё. Потом тяжело опустился на стул, закрыл руками лицо и зарыдал.

– Что с ней делать-то теперь? – растерялась Вера.

– Что делать? – передразнила её бабка и тихо, чтобы не слышал Вадик, скомандовала. – За двор на помойку отнеси да и вся недолга.

Но он услышал:

– Что?! Мою кошку на помойку?! Как ненужную вещь?! Как мусор?! Чтобы её там собаки рвали?!

– Так она ж дохлая, – не поняла бабка.

– Это же друг! Это же родная душа! А вы на помойку?! Она с вами бок о бок три года жила, радовала. А вы…

– Вера Борисовна, где можно лопату взять и коробку? – Стас взял дело в свои руки и заговорил с пьяным Вадиком, как с расстроенным маленьким ребёнком, – Вадим Вадимович, мы кошку похороним, она на нас обиду держать не будет. Всё как надо сделаем.

– Стасик, сынок, ты меня понимаешь?! Как можно? – пьяно всхлипывал Вадик. – Она ж член семьи… На помойку… Чистую душу… Кто ж её так?.. Что за нелюди?.. Похорони её, сынок, прошу тебя…

Вадик не пошёл провожать в последний путь Клеопатру, а остался оплакивать её за столом.

* * *

Утром на работе Юлька нашла на столе новое письмо. А она так старалась забыть про первое и уже почти внушила себе, что эта злая шутка не будет иметь продолжения. Хотела было выбросить письмо, не читая, но потом подумала, вдруг оно наведёт на мысль об авторе.

Приветствую тебя, рыжая тупица!

С приездом! Скучала по мне? Продолжим раскрывать твои подслеповатые глазёнки на реальное положение вещей? Говорят, лучше горькая правда… Сегодняшнее письмо я посвящу твоим жалким умственным способностям. Тебя терпят здесь из жалости, только потому, что за тебя просила твоя покровительница с кафедры экономики. Ты ешь чужой хлеб, в твоих услугах здесь не нуждаются. Сложить три цифры может любой. От тебя было бы больше проку, если бы ты взяла ведро и швабру. Здесь работают учёные, а ты способна только подтирать их плевки с пола. Иди в уборщицы. Ведро, тряпка и швабра – твоё призвание!

До встречи!

Не целую! Противно!

Не навело… Это была какая-то ядовитая и беспредметная грязь. В голове не укладывалось, кому Юлька могла так насолить? Путешествие в другую жизнь закончилось. Дома всё как обычно, только злость вышла за границы семьи.

Глава 5. Бред

Пил Вадик уже более двух недель, больше недели не выходил из дому. Стол, диван, туалет. Вадик думал о Ларе, вспоминал какие-то счастливые моменты, много придумывал. Хотелось выговориться, до зуда в селезёнке! Можно было пить с приятелями, но выслушивать его там не стали бы, мелодрамы в их кругах не приветствовались. Отдушиной стал сын. Вадик, конечно, чувствовал, что не очень правильно рассказывать сыну подробности отношений с любовницей, но гнал от себя эти мысли. Стас не был слюнявым маменькиным сынком, он должен понять отца как мужчина мужчину. Иначе зачем сын? Как только Стас появлялся у них дома, Вадик требовал его к себе и рассказывал, жаловался, плакал, пока у него не отключалось сознание и он не засыпал прямо за столом. Тогда сын перетаскивал Вадика на диван, заботливо накрывал пледом и уходил спать сам. Чаще всего уже на рассвете.

Не зря говорят, что алкоголь не спасает от проблем, он даёт кратковременное забытье, а потом проблемы возвращаются с эффектом снежного кома. Если бы Вадик был способен мыслить такими категориями, как кризис среднего возраста, депрессия и уход от реальности, то он сказал бы, что потеря Лары оказалась для него гораздо более тяжёлой, чем он сам мог бы предполагать. Это была не просто любовница, даже не просто любимая женщина. Лара – это мечта, это возможность, может быть, далёкая, может быть, призрачная, даже неосуществимая и, вообще, совсем не обязательная к воплощению. Но всё-таки возможность какой-то совсем другой жизни, наполненной любовью женщины чувственной, эмоциональной, женщины, которая тебя ценит и восхищается тобой. Теперь этот шанс потерян, и именно сейчас этой жизни вдруг захотелось отчаянно. Так захотелось, что засосало под ложечкой и заныло сердце. Всё это Вадик чувствовал, не мог облечь в слова, но мучительно переживал.

Спасение Вадик искал в водке, другого способа он не знал. Он пил и старался вызвать в памяти образ Лары. С каждой рюмкой она становилась красивее, добрее, желанней. Вот она игриво улыбается, сочными влажными губами обхватывает крупную розовую виноградину. Ягода неожиданно лопается, брызгает соком. Лара смеётся, откидывает голову назад. Вадик любуется красивой белой шеей. Капля прозрачного виноградного сока с губ капает Ларе на обнажённую грудь и медленно, оставляя сладкий след, стекает в ложбинку. Пьяный Вадик улыбается своим мыслям. Вдруг милый образ растворяется в воздухе, и в сознание вплывает бледная физиономия Веры с вечно виноватым затравленным взглядом, тонкими бесцветными губами, привычно опущенными уголками рта.

– Вадичек, – ноет она, – не пей больше, хватит, тебе плохо будет. Ты же совсем не кушаешь. Я тебе мясо пожарила, посмотри, со сливочным соусом, как ты любишь. Вот компотик, минералочка, попей…

– Уйди! Сгинь! – орёт Вадик, наливает себе водки и залпом опрокидывает в себя. Он приходит в ярость при виде Веры. Она исчезает.

– Как несправедлива жизнь! – слышит Вадик голос в своей голове. Голос кажется ему отдалённо знакомым. – Почему полная жизни ослепительная красавица Лара гниёт в сырой земле?! А Вера, для которой нет особой разницы, по какую сторону границы между жизнью и смертью она находится, продолжает безрадостно коптить небо!

– Как он прав, этот голос, – думает Вадик, – именно это я и хотел сказать!

– Судьба забрала у тебя единственную радость! Что хорошего осталось в твоей жизни?

– Ничего! – отвечает голосу Вадик. – В моей жизни вообще мало было хорошего!

Что хорошего может быть в жизни у сына сантехника, тихого алкоголика, который всю жизнь ползал по ржавым трубам в грязных подвалах, иногда шабашил и прятал неучтённые доходы от жены, чтобы хватало на ежедневную бутылку? Чаще всего прятал неудачно, но на риск шёл сознательно. Его алкоголизм – единственное, в чём он не уступил жене. Жена, профсоюзный работник на заводе, считала свою работу самым важным делом в жизни, была жёсткой и бескомпромиссной как дома, так и на работе. Можно смело утверждать, что дома сын и муж испытывали облегчение, когда она ровно в восемь утра уходила на завод, а коллеги с трепетом ждали её отпуска. При этом принципиальность матери не позволяла пользоваться благами профсоюзной организации, и в детстве Вадик только один раз съездил в санаторий в Кисловодск, когда подошла очередь. Отец умер тихонечко, так же как и жил, во сне, когда Вадик учился в пятом классе. А мать, озлобленная старая фурия, до сих пор жила и здравствовала в их старой квартире. Смыслом её существования была годами длящаяся переписка с управляющими компаниями, скандалы и суды с соседями. Из своего детства Вадик вынес два желания – видеть мать как можно реже и в своей семье не допускать главенства жены. Поэтому, когда он познакомился с Верой, он долго не раздумывал, принимая решение жениться. Робкая Вера его полностью устраивала. С её матерью он опрометчиво познакомился уже после регистрации брака.

От жалости к себе Вадик заплакал. Когда в сознании возникла физиономия матери, такая, какой она была сейчас, худой, жёлтой, с чёрными провалами во рту вместо зубов и безумными глазами, Вадик почувствовал себя беспомощным ребёнком.

– На что живёшь?! – изрыгала она и брызгала ему в лицо слюной. – Вор! Мошенник! По тебе тюрьма плачет! Растратчик! Спекулянт! Фарцовщик!

Прошлое и настоящее перепуталось в её гневных выкриках. Её лицо стало удаляться, растворяться в темноте, и Вадик с облегчением услышал тревожный голос Веры:

– Вадик, тише-тише, не кричи, всё хорошо… Дай я тебя умою, станет легче.

Мать исчезла, а в лицо продолжали лететь холодные брызги.

Снова появился голос, но он разговаривал не с Вадиком, а почему-то с Верой. Они как будто выкинули Вадика из беседы.

– Знаешь, как хочется кушать, – говорит голос, – когда ты растущий мальчишка? Голодом в детдоме нас, конечно, не морили, кормили по часам – завтрак, обед, ужин, овсянка-размазня, пресная гречка, вонючая рыбная котлета, молоко с пенкой. А в промежутках очень хотелось есть, мы хлеб в карманы прятали, чтобы аппетит перебить. За чипсы, печенье или шоколадку можно было продать душу. Про домашний борщ, жареную курочку, свежий салат мы даже не мечтали. Иногда нас наказывали. В зависимости от тяжести преступления лишали прогулки, если проштрафился серьёзнее, лишали обеда, а за рецидив – изолятор. Кстати, в изоляторе не кормили.

– Но это всё ерунда, – продолжает голос. – Страшно, когда у тебя нет прошлого, никакого, ни плохого, ни хорошего. Вместо прошлого белое пятно, пустота. Ни-че-го! Таких, как я, в детдоме было мало. У всех были родители, пусть алкоголики, проститутки, наркоманы, воры, даже убийцы. Но они были, а значит, была основа для надежды, для мечты. Мама сидит в тюрьме – это менты её подставили. Мать пропила квартиру и бросила детей на произвол судьбы – её обманули, а злые тётки из опеки что-то напутали и детей отобрали. Но скоро во всём разберутся, и мама заберёт своего ребёнка. А если мама уже на том свете, то фантазиям вообще нет предела. Она была самая лучшая, добрая, красивая, любящая! В общем, они знали, какие мамы бывают, а я не знал. Я придумал себе маму. Моя мама была из телевизора, из какой-то сказки, Василиса Прекрасная или Золушка. Не важно! Что ещё мог придумать малыш Никто-и-звать-никак? Старшие мальчишки меня тогда побили первый раз. Они смеялись и говорили, что я вру, а я упорствовал. Побили сильно. Выбили молочные зубы. Мне было тогда года четыре, с этого возраста, с этого момента я себя помню. Но, знаешь, что было несравнимо больнее? Не синяки и ссадины, которыми меня наградили такие же, как я, несчастные, одинокие, никому не нужные дети. Дети – это дети, они могут ошибаться, пусть не верят. Гораздо больнее было, когда не верили взрослые. Нянечки, воспитатели слушали моё враньё про маму и смеялись. Не со зла. Просто кто такой ребёнок, чтобы ему подыгрывать в его выдумках? Он маленький, и чувства у него маленькие, незначительные. Посмеялись и ладно. Он всё равно завтра всё забудет. Вот это было больно, это было горько. Я плакал от безнадёжности, как будто потерял мать, как будто она умерла только сейчас…

Голос помолчал.

– Ну что ты плачешь? – горько усмехается он. – Не плачь. Слёзы ничего не изменят.

– Если бы только я могла повернуть время вспять, – захлёбывается рыданиями голос Веры. – Прости, прости меня, Стасик! Прости!

– Ну что ты! Ты же ни в чём не виновата. Всё прошло. Не плачь! Но, знаешь, если бы только я узнал, кто это с нами сделал… я бы… Он бы за это заплатил…

В памяти Вадика всплывает холодная ночь ранней весной, когда он тащил сумку с младенцем. За прошедшие с того момента годы он не вспоминал об этом. Это были неприятные воспоминания, а Вадик не любил чувствовать себя виноватым. Виновата была тёща, эта старая ведьма. Вадик стал объяснять это голосу, но как-то получалось очень бессвязно, и Вадик стал старательно думать. Ведь эти голоса звучат в его голове, значит, они его услышат и поймут без слов. Вадик напряжённо думал, пока не потерял способность мыслить полностью, он отключился.

* * *

Просыпался Вадик тяжело и уже после полудня.

– Вадик, Вадик, – трясла Вера его за плечо, сначала очень осторожно, потом сильнее и сильнее. Ей было необходимо поймать момент, когда он протрезвел после вчерашнего и не начал пить снова.

– Уйди, что тебе надо? – попытался отмахнуться от неё Вадик и неловко оттолкнул от себя.

– Вадичек, проснись, пожалуйста, мне очень надо с тобой поговорить. Выпей, ну пожалуйста, – она вкладывала ему в руки стакан.

– Уйди, – повторял он, потом сфокусировался на стакане. – Что ты мне суёшь всякую отраву? Пива дай!

– Это не отрава, это аспирин. Выпей, ты плохо себя чувствуешь, голова болит. Выпьешь, и тебе сразу станет легче.

Вадик поднял голову и остановил мутный взгляд на Вере:

– У меня голова болит от тебя. Глаза бы мои тебя не видели.

– Вадик, – не обиделась Вера, – выпей.

– Давай! Ты ж иначе не отстанешь, – взял лекарство Вадик и залпом выпил. – Говори, что хотела, и иди уже отсюда.

– Вадик, ты не забыл, что вы собирались со Стасом сдавать ДНК-тест? Мальчик такой хороший, такой внимательный, так к тебе привязался. Так тебя поддерживает сейчас…

– Ну, собирались, значит, поедем и сделаем. Хоть сейчас.

– Вадик, я тут в клинику звонила, чтобы анализ сделать, подготовка нужна.

– Какая ещё подготовка, что ты мелешь? Пристала!

– Вадик, жирное нельзя кушать, – начала издалека Вера и закончила, – и хотя бы пару дней пить нельзя…

– Да пошла ты! – возмутился Вадик.

Он мешком повалился обратно на диван. Но где-то в душе свербело чувство вины, лишало комфорта. Можно было потерпеть, пока пройдёт, но Вадик решил иначе. Полежал минут десять и сказал Вере, чтобы набрала ему ванну и приготовила поесть. В ванне он отлёживался долго. Нестерпимо болела голова, ныло тело, и очень хотелось выпить. Пересиливая себя, он выбрался из ванны, спустился в столовую. Диван, на котором он спал, был приведён в порядок, стол сверкал чистой скатертью и посудой, воздух стал намного свежее, пахло свежей выпечкой. Однако вместо прилива аппетита Вадик почувствовал приступ тошноты:

– Убери это всё, я не буду есть.

Через три дня они сделали анализ, ещё через два получили результат – Вадим Вадимович Чечёткин на 99,9 % являлся биологическим отцом Стаса Сергеева.

* * *

Кризис и депрессия Вадика не покинули, но немножко отступили. Он сделал над собой усилие и стал возвращаться к обычной жизни. К жизни без радости.

Запой прекратился, но душевное равновесие никак не восстанавливалось. Мучила бессонница. Сегодня, ещё до рассвета Вадик встал с постели, постоял под душем, сам себе сварил кофе. Когда сонная Вера появилась на кухне, Вадик уже стоял на пороге.

– Вадик, ты же не завтракал. Куда ты так рано? Я сейчас быстро приготовлю, – засуетилась Вера.

– В город съезжу. Дел по горло. В городе поем. У меня твоя стряпня уже в печёнках сидит, – привычно нахамил Вадик.

Ночью прошёл небольшой дождик, воздух был прохладный, сочный, свежий, пить можно. Вадик сел в машину и поехал в город. Зачем так рано, сам не знал. Просто дома находиться он уже не мог. Приятно было гнать на шикарном автомобиле по пустой дороге, скорость совсем не чувствовалась. Трасса была сырая, Вадика занесло, и он улетел в кювет.

Вадик с трудом выбрался из покорёженной машины, отполз на безопасное расстояние. Машина практически обняла небольшой тополь. Счастье, что сработали подушки безопасности. Он стал ощупывать себя. Сильно болела голова, со лба прямо в глаза стекала кровь. Вадик попытался стереть кровь рукой, как вдруг сильнейший приступ боли в руке его остановил. Боль прострелила тело от кончиков пальцев до мозга так, что потемнело в глазах и Вадик, кажется, даже на секунды потерял сознание. Перелом руки – сам себе поставил диагноз Вадик. Пошевелил ногами очень осторожно. Вроде целы. Однако одна штанина была порвана, и на ноге наливался большой кровоподтёк.

Вадик попытался встать, но боль его остановила. Боль и вдруг навалившаяся сильнейшая усталость.

– Странно, – подумал Вадик, – сейчас у меня должен быть прилив сил от адреналина, ведь я в шоке.

Но чувствовал Вадик боль и усталость. Он решил отдохнуть, лёг на траву на спину, приспособил руку так, чтобы не было этой стреляющей боли, и посмотрел в небо. Уже почти совсем рассвело. Небо светлело, уходили за горизонт розовые, оранжевые всполохи. Тело приятно холодила сырая от росы трава. На него снизошло умиротворение. Как будто он решил наконец-то для себя важную проблему. Сейчас он мог погибнуть в этой машине, но всего лишь сломал руку. Жизнь дала ему второй шанс. Надо ценить то, что у тебя есть. А ведь у Вадика всё хорошо. У него есть дом, о котором он и мечтать в молодости не мог. Есть послушная жена, готовая исполнить любое его желание. Надо бы с ней помягче обращаться, ласка она и собаке приятна. А Верка всё ж таки человек. Дочь пусть не красавица, но зато умная, языки иностранные знает. Ни у кого из братвы умной дочери нет, у всех только красивые. Теперь и сын есть. Таким сыном гордиться можно. Красивый, подтянутый, уверенный в себе, одевается со вкусом. Весь в отца! И главное, сын его любит, вон какой внимательный. Повезло? Повезло! Предчувствие, что теперь всё будет хорошо, крепло. В душе поднималась радость, но выразить чувства он мог только словами:

– Хорошо-то как!

Вдали послышался шум приближающегося автомобиля. Вадик приподнял голову и увидел, как у обочины остановился знакомый автомобиль и оттуда вышел человек. Человек не спеша приближался к нему, и Вадик улыбнулся, узнав его.

– Вот хорошо, что это ты! Какая удача! Видишь, в какую я историю попал!

Вадик попытался привстать, и руку снова пронзила боль, и он обессилено опустился назад на траву.

– Я, кажется, руку сломал. Больно очень, – от боли Вадик зажмурился, глаза наполнились слезами. – Сейчас ещё пару минут полежу, и ты меня поднимешь и отвезёшь в больницу.

Человек приблизился к Вадику, но почему-то молчал и был совершенно спокоен, как будто каждый день спасает людей после ДТП. Он присел рядом с Вадиком на траву, вытянул ноги и расслабленно откинулся назад на руки:

– Это хорошо, что ты живой, я волновался, что ты погибнешь.

– Живой! – счастливо заулыбался Вадик. – Посмотри, машина в хлам, а я живой. Теперь долго жить буду. Примета такая.

– Это вряд ли! – также спокойно, не меняя интонации, сказал человек.

– Чего вряд ли?! – не понял Вадик.

– Жить долго, – ответил человек, повернулся к Вадику и показал початую бутылку водки. – Выпить хочешь?

Глава 6. Похороны

Хоронить такого важного человека, как Вадик, нужно было со всеми почестями. Вера даже не подозревала, что в определённых кругах её муж, кстати, ни разу не отбывавший срок в тюрьме, пользовался определённым авторитетом. Отсутствие у Вадика судимостей можно было объяснить его криминальным талантом или звериной интуицией. Вот везло ему и всё! На похороны ожидалось много народу. Вера пребывала в ступоре. Юлька и Стас проявить себя не успели. Как-то неожиданно в доме появился Алексей. Нинель Борисовна стала советоваться только с ним, и под её покровительством он занялся организацией похорон. Как-то получилось, что все стали выполнять его команды. Платили за похороны друзья Вадика.

Солнце над кладбищем стояло высоко и жарило немилосердно. По лицам провожающих Вадика Чечёткина в последний путь стекал пот, и было ясно, что прощальные речи будут короткими.

– Сегодня мы прощаемся с нашим дорогим другом Вадиком Чечёткиным…

– Он всегда был готов помочь. На него всегда можно было положиться…

– Такой молодой, жить да жить…

– Злой рок отнял у нас…

– Мы никогда не забудем…

– Прощай, дорогой друг…

– Крышку накрывай! Опускай плавно! Не задирай левый угол! Скамейки забрать не забудь!..

Нинель была чем-то озабочена и раздражена, постоянно шпыняла Веру. Не привыкшая к вниманию Вера, которой досталась главная роль – вдовы, чуть не подпрыгивала от испуга, как только кто-то к ней обращался. Юлька беззвучно плакала, старалась незаметно вытирать слёзы. Стас постоянно был рядом с ней.

– Стас, он ведь совсем не плохой был, – Юльке было важно, чтобы у Стаса остались хорошие воспоминания, – он о нас заботился. Он только казался равнодушным. Просто у него жизнь так сложилась, что его никто не научил любить. Но я точно знаю, он по-своему нас всех любил. Особенно тебя. Он успел тебя полюбить. Он всегда очень хотел сына. Ты понимаешь? Он знал, что ты где-то живёшь, он думал о тебе, у него душа болела. Ну почему вы так мало смогли побыть вместе? Ты так и не узнал его хорошо. Мне от этого так больно становится.

– Не плачь, Юль, – обнимал её Стас. – Для меня даже такой срок много значит. Мне кажется, я его понял, мне уже есть, что вспомнить об отце. Не плачь. Какая же ты добрая, в тебе ни капли ревности нет? Ведь он все последние недели меня не отпускал от себя.

– Что ты! – возмущённо отталкивала его Юлька. – Как в голову такое пришло! Я счастлива, что вы с ним успели хоть немного времени у судьбы вырвать. Ты из нас настоящую семью сделал. Я за всю жизнь так счастлива не была, как эти последние недели.

Все обратили внимание на трогательные отношения брата и сестры. Вера откровенно ими любовалась, а вот Нинель почему-то недобро косилась и брезгливо отворачивалась. Только что не сплёвывала под ноги Стасу.

Между провожающими мелькало лицо Кравцова. Опер был одет соответственно случаю в чёрную рубашку. Он со скорбным видом подходил к присутствующим, заводил разговоры, представляясь то приятелем усопшего, то дальним родственником. Когда он неосторожно приблизился к Нинель Борисовне, она с силой схватила его за рукав, наклонила к себе поближе и злобно зашептала:

– Что ты тут вынюхиваешь? Нечего к порядочным людям приставать, устроил тут клоунаду… Не там ищешь. Ты к этому блудному сыну присмотрись лучше.

Для убедительности она даже пальцем ткнула в сторону Стаса. Кравцов глянул в направлении её руки. Стас заботливо посматривал то на Юлю, то на Веру, не навязывая свою помощь. Скромный, серьёзный парень.

– Чокнутая старушенция, – пробормотал Кравцов себе под нос.

Вадика ещё не засыпали землёй, а народ с задних рядов уже потянулся к своим машинам.

Поминки проходили в ресторане, люди расслабились под кондиционерами, проголодались, звонко стучали ложки и вилки о фарфоровую посуду.

Утолив первый голод, встал толстый коротышка, который представился коллегой и другом усопшего – Никаноровым. Теперь на сытый желудок можно было более развёрнуто помянуть друга добрым словом и стопочкой водки.

– Ты, Вадик, скажу по-братски, отчебучил так отчебучил. В мирное время! Ведь сколько мы вместе пережили в девяностые! Сколько под пулями ходили, и ничего, ни царапины. И сейчас, ведь повезло сперва. Такая авария, машина разбита, а тебе снова ничего. Переломом отделался. Почитай тебе второй шанс выпал. А ты так его разыграл…

Никаноров сделал трагическую паузу, покачал головой, и всем стало понятно: «Лошара ты, Вадик! Сел пьяный за руль – ничего, бывает! Разбил машину – тоже ничего страшного. Машина, пусть даже «Лексус» предпоследней модели – это железка, новую купить можно, деньги есть. Главное, сам живой остался, хоть и покалечился слегка. Но после такого помереть от отравления метиловым спиртом?!!!! Пить палёную водяру?! Это ж надо таким идиотом быть!».

Все выпили, не чокаясь, за почившего идиота. Никаноров смачно отрыгнул и дал слово вдове. Вера расплакалась, что-то промямлила про кормильца. Взглянув на Юльку, похоронный тамада оценил её всхлипы и решил слово не давать. Следующим был Стас. Когда Никаноров представил его как сына усопшего, в зале воцарилась тишина. Немногие из знакомых Вадика знали о возвращении блудного сына.

Стас поднял рюмку:

– Я хочу выпить за отца. Вы можете как угодно воспринимать мои слова, можете считать непозволительной наглостью то, что я, человек, появившийся в этой семье всего месяц назад, Вадима Вадимовича называю отцом, – Стас невольно бросил взгляд в сторону Нинель Борисовны. – Но он успел оставить след в моей жизни, я его не забуду. И мне очень жаль, что я не набрался этой наглости и никогда не назвал его отцом при жизни. Прости, отец!

Стас залпом опрокинул рюмку. В зале раздались всхлипы, Вера разрыдалась.

– Д-а-а-а… Лучше не скажешь, – одобрительно покачал головой и промокнул скупую мужскую слезу Никаноров. – Может, кто ещё хочет сказать?

– Я хочу, – раздался резкий голос Нинель Борисовны.

Юлька и Вера забыли о слезах и застыли в нехорошем предчувствии.

– Мой любимый, несчастный зять, – начала речь Нинель и скривилась, выдавливая слезу, – ушёл от нас на взлёте, в тот момент, когда начинался новый этап в жизни нашей семьи. Это должен был быть счастливый этап. Нам будет не хватать тебя, Вадик!

На последних словах голос её предательски дрогнул, она достала платок из кармана и промокнула глаза. Затем, собравшись с силами, продолжила:

– Наша Юлечка, солнышко наше, собралась замуж за замечательного человека. Алексей, встань, пожалуйста!

Лёха, не ожидавший такого фортеля, тем не менее послушно встал. Юлька подумала, что ослышалась, беспомощно оглянулась на Стаса и начала подниматься, чтобы возразить бабке. Стас мысленно поставил бабке пять с плюсом и удержал Юльку:

– Не надо, её слова ничего не значат. Не стоит на поминках затевать скандал.

А Нинель снова всплакнула и продолжила:

– Алёшенька нам как сын! Так нам помог! Чтоб мы без него делали, как бы с похоронами управились, представить не могу! А теперь вот Юлечка ребёночка ждёт, скоро мне правнука подарит. Только Вадичек не успел такую радостную весть узнать…

Нинель тяжело опустилась на стул, прижала платок к лицу, плечи её затряслись в беззвучных рыданиях.

Раздались робкие поздравления. Гости растерянно переглядывались, не особо понимая, что делать – поздравлять молодых или оплакивать умершего.

– Ну вот, Вадик, ты меня и перещеголял. У меня только один сын, – пробормотал Никаноров. – А у тебя внуки на подходе.

* * *

С похорон возвращались все вместе на Лёхиной машине в полной тишине. Юлька чувствовала вину и стыд перед Алексеем, знала, что должна извиниться за поведение бабки. Всю дорогу она задавалась вопросом – то ли она плохая, невнимательная внучка и прозевала начало бабкиной деменции, то ли старческое слабоумие у бабки развилось в какой-то суперострой, молниеносной форме?

Приехав домой, Юлька пригласила Алексея зайти в дом.

Поскольку о предстоящем бракосочетании было объявлено при всех, то и извиняться Юлька стала при свидетелях.

– Алексей, мне очень неловко за бабушкино поведение. Я не знаю, что нашло на Нинель Борисовну, зачем она приписала нам с вами какие-то отношения…

– Что ж ты, Вера, и чаю не предложишь Алексею? Он для нас столько сделал, а тебе чаю жалко?! – перебила Юльку бабка.

– Присаживайтесь, Алексей! Может, вам что-то покрепче предложить, вам на поминках выпить не довелось. И не думайте о нас плохо, мы вам очень благодарны за помощь, – сделала Вера слабую попытку утихомирить мать.

Алексей молча присел к столу. Юлька хотела продолжить, но не успела раскрыть рта, как на неё напустилась бабка.

– Что ты, внученька, строишь тут из себя святую невинность? Я, по-твоему, слепая? Не вижу, как вы с Алексеем друг на друга смотрите? Ты так поздно с работы возвращаешься почему? Где шатаешься по вечерам?

– На работе я! – оторопела от подозрений Юлька.

– Ладно, – простила бабка, – мне ваши оправдания ни к чему. Надумали – женитесь!

– У нас нет никаких отношений! – возмутилась Юлька и оглянулась на Алексея, ища поддержки.

– А я что? Я не против! Ты мне, Юля, нравишься, – не стал отказываться Алексей.

Юлька лишилась дара речи. Стас с нарастающим интересом следил за происходящим.

– Мам, может, пусть молодые сами разбираются? – встряла Вера.

– Что глазами хлопаешь? – снова накинулась на Юльку бабка и вдруг перестала кривляться и заговорила серьёзно. – Сколько ты собираешься на шее у родителей сидеть?

– Я не сижу, я работаю, – обиделась Юлька.

– Ты работаешь?! Ты только себе на джинсы зарабатываешь! А дом кто теперь содержать будет? Ты подумала? А бизнес отцов? А мать твою, дармоедку, кто кормить будет? Или ты думаешь, деньги так и будут на тебя с неба сыпаться? Нет, дорогая! Всё! Халява закончилась! Теперь надо думать, на что жить будем. А я старая, на меня не рассчитывайте! Мне покой нужен.

Она сделала паузу и подошла к Алексею.

– Вот! – ткнула она в него пальцем, как в неодушевлённый предмет. – Муж тебе нужен. Алексей нам вполне подходит.

– Вообще-то, у меня брат есть! – напомнила Юлька.

– Брат у тебя есть? – угрожающе переспросила Нинель. Она подошла к столу, с шумом отодвинула стул и уселась за стол напротив Стаса, устремив на него пронизывающий взгляд.

– Ну что?! Пригрели змею на шее? Сидит тут, чаи распивает! – зло сказала она, обращаясь ко всем сразу.

– Мама, ты что?! – опешила Вера.

– А ничего! Это вы, глупые куклы, ничего не понимаете, а я этого мошенника насквозь вижу!

– Бабушка, перестань, – вдруг угрожающе сказала Юля. Всё, что до этого говорила бабка, её несильно трогало. Это было вполне в бабкином репертуаре. Но обижать Стаса она позволить не могла.

– Не надо, Юль, – примиряюще остановил её Стас. – Я всё понимаю, мы все сейчас немного не в себе. Это просто истерика. В Нинель Борисовне говорит страх. Она так долго жила, во всём полагаясь на Вадима Вадимовича… на отца, а сейчас она просто не знает, как дальше жить. Она боится.

Стас назвал Вадика отцом и грустно улыбнулся своим словам, вдруг ощутив тоску от утраты. Так ненадолго он обрёл и снова потерял родного отца.

– Я пойду, пораньше спать лягу, не хочу раздражать вас своим присутствием, – обратился он к бабке.

– Я тоже, – Юлька шумно отодвинула стул и ушла следом за Стасом.

* * *

Алексей остался ночевать у Чечёткиных после смерти Вадика, да так и задержался. Указать ему на порог всем было неудобно, а Нинель Борисовна настойчиво требовала его присутствия в доме, утверждая, что «приёмыш», как она стала звать Стаса, её ночью придушит. Атмосфера в доме действительно была какая-то удушающая. Вера, безжизненная оболочка, а не человек, ходила по дому, как тень, оживая, только когда появлялся её ненаглядный Стасик. Она заглядывала ему в глаза, как преданная собака, как рабыня, старалась предугадать каждое желание. Стас этого совершенно не замечал, относился к ней дружелюбно, но как-то равнодушно. Бабку после похорон он игнорировал, пропускал мимо ушей все её ядовитые выпады. Лёха был рад, что на данный момент Нинель Борисовна была его союзником. Такого врага он бы и врагу не пожелал! Она реально могла, походя, искалечить человеку жизнь. Единственным нормальным человеком в этой семье была Юлька. Лёха внимательно приглядывался к ней. Всё-таки с ней он планировал связать свою жизнь. Она ему нравилась. Но если бы он заметил в ней какие-нибудь сдвиги, он сам не знал какие – скатерть за ужином она не жевала, по ночам кровь не пила – он бежал бы отсюда без оглядки. Иной раз ему очень хотелось всё бросить и уйти. Но тут на память приходили бабкины слова о фантастически богатом будущем, и Лёха думал, что осталось немного потерпеть, дожать Юльку, и немалые денежки Вадика Чечёткина потекут в Лёхины карманы. Он слишком много сделал для этого будущего и теперь точно не остановится.

Такие мысли крутились в голове Лёхи, пока он пытался заснуть. Но сон не шёл. Тут у Лёхи возникла идея, и спать перехотелось напрочь.

Он тихонько встал с кровати и пошёл в комнату Юльки. Найти её на третьем этаже не составило никакого труда. Предательски скрипнула дверь, и Лёха вошёл в комнату. Закрывать скрипучую дверь он не стал. Окно было раскрыто нараспашку, и лунный свет падал прямо на спящую девушку. Она лежала, уткнувшись лицом в подушку. Длинная хлопковая ночная рубашка задралась чуть выше колена, открыв стройные ноги. О том, что они длинные и стройные, он знал и раньше. Обтягивающие джинсы этого не скрывали. Лёха, рисовавший в своём воображении картины спящей в самых раскованных и зовущих позах Юльки, был разочарован позой и монашеской ночной рубашкой. Слишком просто. Алексей с некоторых пор считал себя в этом смысле гурманом. Чтобы возбудиться, ему требовалась какая-то нестандартность, изюминка, игра. Вот если сейчас наброситься на спящую девушку, разорвать на ней рубашку, напугать… Лёха почувствовал, как в нём просыпается интерес, и подумал, что брак с Юлией будет не лишён приятности. Детей, во всяком случае, он сделает, не особо напрягаясь. Но не сейчас, к сожалению.

Он спускался по лестнице, когда услышал на втором этаже тихий щелчок прикрытой двери и крадущиеся шаги. Лёха стал красться на этот звук и увидел, как Вера зашла в комнату, в которой раньше обитал Вадик. Ничего странного в этом не было, если бы не попытки Веры сделать всё тихо и незаметно.

Первой мыслью, мелькнувшей в голове у Веры, когда она узнала о смерти мужа, была мысль о деньгах в его сейфе, которыми можно откупиться от Матушки, а первым чувством, соответственно, было облегчение. Потом Вера насильственно насадила себе чувство невосполнимой утраты, поэтому на похоронах плакала совершенно искренне.

Добывать деньги она пошла ночью с фонариком. Конечно, она имела полное право взять содержимое сейфа, всё-таки она жена Вадика, почти тридцать лет вместе прожили. Но Нинель Борисовне лучше об этом не знать. Вера заплатит Матушке и попросит навсегда забыть об этой истории, Стас никогда не узнает, что родные сами бросили его. Вера сможет спокойно жить вместе со своими детьми.

Вера тайком пробралась в спальню Вадика, открыла сейф. Шифр она давно знала, подсмотрела, когда Вадик пьяный был. Но Вера никогда своим знанием не пользовалась. Вот пришло время. Она, держа фонарик во рту, как заправский грабитель, потянулась за пачкой денег.

– Вот те на! Некрасиво как, Вера Борисовна! – неожиданно раздался голос из-за плеча.

Вера вскрикнула от испуга, резко отдёрнула руку, больно ударилась о дверцу сейфа и выронила фонарик.

– Алексей! – воскликнула она. – Что вы здесь делаете?

– Я? Услышал, как кто-то по дому крадётся, подумал, воры. А тут как посмотреть, вроде не воры, а вроде воры…

– Что вы болтаете?! – возмутилась Вера и захлопнула сейф, хотя Лёха уже успел оценить содержимое. – Идите к себе спать. Убедились, здесь всё в порядке!

– Убедился, что не знаю, в порядке или нет. Надо с Нинель Борисовной посоветоваться. Почему это вы ночью тут с фонариком копошитесь?

– Вас это не касается!

– Ошибаетесь! То, что лежит в этом сейфе, – это наследство, и оно касается Юлии. А поскольку у меня в отношении вашей дочери намерения самые серьёзные, то всё, что касается Юлии, касается и меня.

– А вы не торопитесь? Мне кажется, Юля вам согласия не давала.

– Даст, можете не сомневаться, не сегодня так завтра. И будьте уверены, я ничего вам отсюда взять не дам.

– Идите спать, – устало признала своё поражение Вера.

– Сразу после вас, – согласился Лёха, – и возвращаться сюда позже я вам не советую.

Вера промолчала, только одарила наглеца презрительным взглядом.

Глава 7. Когда становится страшно

Дни в конце августа были жаркими, а вот ночи уже по-осеннему прохладными. Юлька проснулась с первыми лучами солнца, потому что замёрзла. В комнате сильно сквозило через распахнутое окно и открытую дверь. Юлька закрыла дверь и скользнула в постель, собираясь ещё поспать, плотнее закуталась в одеяло и вдруг увидела выпавший из складок одеяла белый конверт. Сердце заколотилось, в голову ударила кровь, Юлька крепко зажмурилась и снова открыла глаза. Конверт никуда не делся. Дрожащей рукой Юлька вынула из него письмо.

Приветствую тебя, похотливая дрянь!

Ты принадлежишь к прекрасной половине человечества, но только по половым признакам. Да! У тебя с женщинами общие только половые признаки! Потому что настоящая женщина сочетает в себе ум, красоту, интеллигентность, обаяние и при этом умение любить, верность, страстность и сексуальность. А у тебя из этого набора только последнее, извращённое похотливостью. Вот видишь, какая ты непростая натура. Всё у тебя с каким-то извращением. Ха-ха! Хотя… особой сексуальной озабоченностью отличаются пациенты психлечебниц.

С какой неприкрытой похотью ты смотришь на окружающих тебя самцов. Боюсь даже представить, какие картины ты рисуешь в своей голове. Например, Тихоныч медленно подходит к тебе сзади и… Нет, Тихоныч с тобой не совладает. К нему должен присоединиться какой-нибудь работник физического труда.

А как ты смотришь на своего завлаба? Такими масляными, замутнёнными желанием глазами…

Продолжение следует, не скучай!

Юльку передёрнуло от отвращения! Её искупали в ушате с помоями. Сердце билось где-то в ушах. Получается, этот человек был здесь! Вот прямо здесь, в доме, в Юлькиной комнате, трогал её постель! Накатил приступ тошноты. Юлька, отгоняя тошноту, глубоко задышала и прикрыла глаза. Из чужих в доме только Алексей. Но зачем ему пугать Юльку? Просто из странного удовольствия? В голове не укладывалось, чтобы этот простоватый приветливый парень вдруг задумал такую грязную и, главное, совершенно бессмысленную пакость. Что она ему сделала? Они ведь даже не разговаривали никогда. И потом, как он мог подкладывать письма в лабораторию? Туда чужим доступа нет. Разве только он уборщицу подкупил? Чушь какая-то! Скорее всего, вчера кто-то чужой проник в её комнату. Перед похоронами кого только в доме не было, начиная от служащих похоронного бюро и заканчивая какими-то сомнительными папиными дружками. Кто-то ещё вчера подложил письмо, а уставшая Юлька вечером его не заметила.

Эти мысли Юльку не успокоили, но сняли первый ужас от происходящего. Она изорвала письмо в клочки, вскочила с кровати и принялась судорожно снимать постельное бельё. Накинула халат, скомкала бельё и понесла его в прачечную. Потом пошла на кухню. Несмотря на то что уже рассвело и на кухне было достаточно света, она включила на полную мощность свет, телевизор. Сварила кофе. Стало не так страшно. На пороге кухни появился сонный Стас. Юлька бросилась к нему и крепко обняла.

– Ты чего, Юль? Что-то случилось? Ты чего так рано?

– Ничего, – постаралась успокоить его Юлька. – Просто вчера переволновалась и плохо спала ночью.

– А-а-а, – потянулся Стас, – налей мне тоже кофе. Зачем телевизор так орёт?

По телевизору шли местные новости.

– Криминальные новости, – объявил диктор. – Сегодня ночью в районе станции «Скачки» обнаружено тело молодой женщины. Предварительная экспертиза показала, что причина смерти – удушение. Документов при жертве не обнаружено, поэтому опознать её пока не удалось. Женщина около двадцати пяти-тридцати лет, светлые волосы, была одета в сарафан красного цвета.

Юлька потянулась за пультом, желая переключить канал. Такие новости бодрости духа ей не добавляли. Но Стас её остановил:

– Подожди, дай дослушать.

– Наша съёмочная группа первой прибыла на место преступления, и журналистам удалось пообщаться с источником в правоохранительных органах, – продолжал диктор. – Мы узнали, что женщина была изнасилована и убита. Способ схож с убийством женщины, произошедшим несколько месяцев назад в этом же районе. Жертва также была одета в красное. И ещё один странный факт – следы крупной собаки рядом с жертвой. Улика ли это, пока утверждать не может никто. Как и сказать наверняка, что существует некая конкретная личность, склонная к убийству? То есть мы не можем пока говорить о маньяке. Но наш источник не исключает такой возможности. Будем ждать дальнейшего развития событий и реакции правоохранительных органов.

На экране мелькали кадры с места преступления: стволы деревьев, трава, издалека красное опрокинутое пятно на траве и крупным планом отлетевший в сторону босоножек.

– Станция «Скачки», – задумчиво пробормотал Стас, – это же дальше по нашей линии. Правильно?

– Да, – подтвердила Юлька, – через две станции.

– Хорошо, что ты на машине. Смотри никогда попутчиков не бери. Ты сегодня никуда не собираешься? У тебя же сегодня отгул?

– Да, я дома хотела побыть с мамой и с тобой, – с надеждой посмотрела ему в глаза Юлька. – А ты куда-то собираешься?

– Мне надо сегодня домой съездить, я давно на квартире не был. Да и драконить бабулю лишний раз не хочу. Пусть отдохнёт, успокоится. Если тебе машина сегодня не нужна, можно я её возьму?

– Конечно, поезжай, – Юлька постаралась, чтобы голос звучал оптимистично.

– Поедем со мной, – почувствовал её настроение Стас. – Переночуем у меня дома.

– Нет, – отказалась Юлька, и у неё предательски задрожал голос, – как я маму оставлю? Бабуля её сожрёт за день, а ей и так плохо, всё-таки она мужа похоронила.

Стас уехал. Юлька так и сидела на кухне. Вскоре появилась Вера, пожелала доброго утра и сразу же всеми мыслями провалилась в какую-то свою глубокую яму, из которой мучительно искала выход. Она механически выполняла обычную утреннюю работу. Готовила завтрак. Потом её вдруг озарила какая-то мысль, она подсела к Юльке и быстро зашептала:

– Юль, ты прости, что я у тебя такие вещи спрашиваю, но у тебя деньги есть?

– Есть, конечно, я же почти не трачу. Бабуля права, – усмехнулась Юлька, – живу на всём готовом.

– Юлечка, – нетерпеливо перебила её Вера, – не могла бы ты мне занять на какое-то время?

– Мам, это ты меня прости, что я сама не предложила. У тебя такие расходы! Я тебе всё отдам.

– Юль, мне сто тысяч нужны, но уже завтра утром. Срочно!

– У меня есть на карте. Я в город съезжу и сниму.

– Вот хорошо, вот славно, – обрадовалась Вера.

К завтраку как императрица вышла Нинель Борисовна:

– Верка, время уже сколько? Почему до сих пор завтрак не подала?

– Уже почти всё готово, минутку подождать осталось, – заторопилась Вера.

– Твоя минутка до обеда тянется, можно с голоду ноги протянуть. Вадика только похоронили, а дома уже все распустились, порядка нет, – ворчала бабка. – Дому хозяин нужен.

Юльке было хорошо и спокойно на кухне, но мысли бабки приняли неправильное направление, и теперь надо было срочно удирать. Не успела.

– Жулька, ты подумала над моими словами и своим поведением?

– Конечно! Бабуль, я думаю, мы должны попробовать справиться с ситуацией своими силами. В общем, замуж это не ко мне. Во всяком случае, пока. Зато ты у нас ещё очень хороша собой и полна сил, ты тоже можешь выйти замуж! – последнюю фразу Юлька с риском для жизни сказала уже в дверях и едва успела увернуться от летящей ей в голову чайной чашки.

– Неблагодарная дрянь! Ты что себе позволяешь?! Ты с кем разговариваешь?! – заорала бабка.

– Слишком много внимания семьи – это нехорошо, – бормотала себе под нос Юлька, поспешно натягивая джинсы и майку. – Бабка теперь не угомонится! Откуда он взялся, этот Лёха на мою голову!

* * *

Вера накормила завтраком Нинель и Алексея. Потом спряталась в прачечную, чтоб её никто не подслушал, и набрала номер Матушки.

– Алло, алло, – горячо шептала она в трубку, – Матушка, алло, это Вера…

– Да, я вас слушаю, – ответил ей почему-то мужской голос.

– Здравствуйте, мне нужно с Матушкой переговорить, дайте ей, пожалуйста, трубку. Скажите, что её Вера спрашивает.

Голос на том конце сделал паузу, как будто с кем-то советовался.

– Матушка сказала, что ей не о чем с вами разговаривать. Вы можете всё передать мне.

– Не о чем разговаривать?.. – растерялась Вера. – Но мне очень надо! Умоляю вас!

– Вы можете всё передать мне, – повторил голос.

– Хорошо! Скажите Матушке, что я не смогла собрать всю сумму, которую должна. Я хочу купить ещё неделю отсрочки. Как я могу передать деньги?

Снова пауза.

– Отсрочек больше не будет, – равнодушно ответил голос. – Матушка велела вам передать, что либо завтра до семи вечера вы передадите всю сумму, ровно три миллиона, либо в восемь ваш сын узнает, как стал сиротой при живых родителях. Звонить вы можете завтра по этому номеру до девятнадцати ноль-ноль.

– Но я вас прошу! Пожалуйста! – зарыдала Вера. – У меня муж умер, у меня нет таких денег! Пожалуйста, умоляю, позовите Матушку!

Из трубки раздались мерные гудки.

* * *

Юлька уехала в город. Оставаться в собственном доме-дурдоме было невыносимо. Поехала на электричке. Конечно, можно было взять джип отца, но сесть в его машину она не осмелилась, он этого никогда бы не позволил. Целый день гуляла по городу, сходила в кино, посидела в кафе, погуляла по парку. Очень хотелось поехать к Стасу, но Юльке пришла в голову мысль, что она замучила его своими проблемами и он уехал, потому что захотел отдохнуть от её сумасшедшей семейки. Она последнее время вела себя как законченная эгоистка, занимала всё его время. А ведь у него есть семья, брат, могут быть какие-то свои личные заботы. Юлька не стала ему звонить и говорить, что она в городе. Пусть отдохнёт.

Домой ехать тоже совсем не хотелось. Юлька сняла обещанные маме деньги и направилась домой, когда уже стало темнеть. Только теперь она поняла, что это было неразумно. Ехать в пустой электричке, а потом топать через безлюдный ночной посёлок с приличной суммой денег опасно.

Про страшную собаку, напугавшую её месяц назад, Юлька не забыла, поэтому со станции пошла через посёлок. Вокруг ни души. Свет в посёлке экономили все – и владельцы особняков, и хозяева старых дачных домиков. Окна домов, скрытые густой листвой деревьев и высокими заборами, светились тускло. Редкие фонари света не добавляли. Они располагались так далеко друг от друга, что прохожий, шагая от фонаря к фонарю, попадал из полной темноты, хоть глаз выколи, в круг света, как на сцену. Актёра видят все, он знает, что из темноты за ним наблюдают, но не различает ни одного лица. Остаётся только гадать, какой зритель на него смотрит – добродушная старушка, восхищённая мастерством актёра, или пьяный уголовник, забредший на спектакль погреться и раздражённый бездарной игрой. Выходишь из круга – ныряешь в темноту и снова ничего не видишь, пока глаза не привыкнут. Юлька торопилась, иногда срывалась на бег, ощущая лёгкую панику, не обращая внимания на приятный ветерок, тишину, песни сверчков и мерцание звёзд в высоком небе. До дома оставалось совсем немного, когда ей в обувь попал камешек, небольшой, но острый. Юлька попробовала его проигнорировать, даже попрыгала на одной ноге, чтобы он скатился в носок кроссовка и не сильно мешал. Стало только хуже. Идти было больно.

– Да что ж это такое! – одёрнула себя вслух Юлька. – Паранойя какая-то!

Нарочно медленно, чтобы самой себе доказать свою смелость, она остановилась у дерева, сняла кроссовок и вытряхнула камешек. Обулась, подняла глаза и в трёх метрах от себя увидела человека. Он стоял под деревом, расслабленно прислонившись к стволу и почти сливаясь со стволом дерева. Лица было не разглядеть под накинутым капюшоном. Юлька попятилась назад. Он сделал шаг к ней, вытащил руку из кармана. Юлька отступала от него дальше и дальше. Он тихонечко засвистел, призывая кого-то. Ничего страшнее этого свиста Юлька в жизни не слышала. В памяти живо возникла собака с волочащейся цепью. Была собака в этот раз или не была, Юлька сказать не могла. Но когда этот человек вдруг тихо скомандовал «Фас», Юлька побежала. Побежала так быстро, как только была способна, и она могла поклясться, что слышала за спиной топот бегущей собаки, звон цепи и ощущала затылком её зловонное дыхание.

Юлька заскочила домой, захлопнула ворота, двери и почти взлетела на третий этаж в свою комнату. Как жаль, что дома нет Стаса! Если бы только он был здесь! Отдышалась. Подошла к окну и выглянула. Вид из окна, сад, лес всегда дарили ей умиротворение. Теперь ей казалось, что там, среди тёмных стволов деревьев, кто-то жуткий следит за ней. Ей снова послышался тихий свист. Показалось? Юлька захлопнула окно и устало опустилась на кровать. Рядом с ней снова лежал белый конверт.

Приветствую тебя, рыжее ничтожество!

Ты страшная, тупая, распущенная, бездарная, нудная и т. д., и т. п. Ты зря коптишь небо. К сожалению, у меня нет времени, чтобы тебе это всё объяснять. Это не имеет смысла, и мне больше не интересно. Ты надеешься, что это последнее письмо? Забилось сердечко от радости? Ты права. Писем больше не будет. Будет встреча. С такими, как ты, решать вопросы нужно радикально. Экологию нужно улучшать. Пока ты ходишь где-то рядом, мне тяжело дышится. Но главное не в этом. Главное – ты никому не нужна, я хочу, чтобы ты поняла это и запомнила. Никому! Коллеги тебя терпят, друзей у тебя нет. Даже мать заметит твоё отсутствие только дня через три-четыре. Ты ничто, ноль! Может быть, ты даже обрадуешься встрече со мной? Может быть, стать удобрением – это твоё призвание? Я избавлю тебя от безрадостного существования. Для этого нужно кое-что подготовить, ведь у тебя нет красного платья? Я потороплюсь.

До встречи!

До скорой встречи!

Ночью Юлька почти не спала. Как только закрывала глаза, начинался хоровод из белых конвертов, собак, гремящих цепей и чёрных глаз под капюшоном. Она тут же просыпалась. Утром решила снова поехать в город. Дома нечем себя было занять, в голову лезли дурные мысли, время тянулось невыносимо долго. Дома было страшно.

Где живёт Сергеев, Юлька знала. Дом ей показал Стас, когда они однажды проезжали мимо.

– Здесь мой брат живёт, в первом подъезде. Не повезло ему. Представляешь, квартира на двадцатом этаже, на последнем. И всё время лифт ломается. Зато ему тренажёрный зал не нужен, – смеялся Стас.

Юлька даже не осознала, как оказалась возле этого дома. Так получилось само собой. После всего, что случилось в последние дни, после вчерашнего ужаса ей захотелось увидеть Сергеева, попасть в его мир, в его нормальность. В этой нормальности люди смеются, любят друг друга, ссорятся, мирятся, делают ошибки, прощают, что-то теряют и находят. Здесь нет места страху, тебя не ругают, не унижают, не бьют. Тебя не убивают.

Юлька загадала, если лифт не работает или она с первого раза не угадает дверь квартиры Сергеева, значит, сразу же уходит. Вообще, шансов было немного. На площадке четыре квартиры, и Сергеева могло не оказаться дома, хотя сегодня суббота. Мало ли где он, какие у него дела. Самое страшное, если вместо Романа дверь откроет Катя… Это будет просто катастрофа! Юлька сразу же уволится из лаборатории, из университета, из города!

Лифт работал. Юлька поднялась на двадцатый этаж и позвонила в дверь наугад.

– Хоть бы его дома не было, – трусливо подумала она.

И дверь тут же распахнулась. На пороге стоял Сергеев. Он был, конечно, в джинсах и натягивал футболку. Увидев Юльку, он на секунду замер, просунув голову в ворот и наполовину вдев одну руку в рукав. Юлька скользнула взглядом по голой груди и животу, сильным рукам. Поймав её взгляд, он быстро закончил одеваться. Юлька покраснела, решительно развернулась и пошла к лифту, так и не сказав ни слова.

– Стоп! – Роман вдруг резко шагнул за ней, схватил за руку и затянул в квартиру. – Юля, ты очень вовремя! Ты даже не представляешь насколько!

– Роман Александрович, я очень тороплюсь. Отпустите меня, пожалуйста. Это какая-то необычайная ошибка. Я шла к знакомой… а тут вдруг вы, – стала глупо оправдываться Юлька.

– Нет, нет! – крепко держал её руки Сергеев. – Мне нужна помощь, очень нужна помощь. Катастрофически нужна помощь! У меня уборка! Ты видишь? Генеральная!

Юлька огляделась. Вокруг царил хаос. Если это была генеральная уборка, то Юлька попала в самое пекло. Гардероб в прихожей был раскрыт нараспашку. На полу рядом стояли ящики с каким-то инструментом, были рассыпаны шурупы, гайки, гвоздики. Вперемешку с гвоздями валялись кроссовки, туфли, тапочки. Венчали картину разгрома ведро и швабра.

– Вы мне предлагаете помыть у вас полы? – разозлилась Юлька. – Вы не по адресу. Есть такая специальная служба «Золушка» или «Мойдодыр». Поищите в интернете.

– Ты всё неправильно поняла! – Сергеев не отпускал её руки. – Мне нужно всего две минуты твоего времени. Э-э-э… У меня обвалилась полка с книгами. Верхняя в шкафу. Нужно только достать несколько книг, а стремянка у меня хлипкая. Ты бы достала книги, а я бы тебя подержал. И всё! Дальше я сам!

Сергеев скорчил умоляющую гримасу:

– Упаду, ноги переломаю. Тебе меня не жалко?

– Значит, мне вместо вас падать? – не очень уверенно сопротивлялась Юлька. – И я не одета для ползанья по стремянкам.

– Да ладно! Дел-то на две минуты, не больше.

И он легонько потянул её в комнату.

– Осторожно только, я тут шурупы рассыпал. Искал шуруповёрт, чтобы полку починить.

Юлька зашла в комнату. Настоящее жилище холостяка, ничего лишнего – диван, компьютерный стол, телевизор и большой шкаф, заполненный книгами. Всё серо, рационально и равномерно покрыто пылью. Кроме компьютерного стола. Удивительно, как Катя допускает здесь такой беспорядок. Возле книжного шкафа стояла стремянка и валялся пылесос. Верхняя полка действительно обвалилась, часть книг упала на пол, а несколько остались на полке. Юлька деловито сбросила босоножки и влезла на стремянку.

И тут Сергеев со словами: «Не волнуйся, я тебя держу» схватил её за колени. От неожиданности коленки подогнулись, и она полетела вниз.

– Я держу! – снова крикнул Роман и легко подхватил её на руки, но оступился через книги, валявшиеся вокруг, со всего маху сел на пол. Юлька оказалась сидящей на нём. Стремянка покачалась и накрыла их сверху. Сергеев успел подставить руку, чтобы стремянка не ударила Юльку.

– Ты зачем пришла?! – вдруг заорал он.

– Ни за чем! – проявила сообразительность Юлька.

Она разозлилась и подскочила с его колен. Однако Сергеев, сидящий на полу, снова поймал её руки, и она оказалась наклонённой перед ним в пояс. Перед Сергеевым открылся очень соблазнительный вид. Он собрался с силами и посмотрел ей в глаза.

– Ты понимаешь, что я не могу тебя отпустить? И держать тебя я тоже не могу! Ты девушка моего брата.

– Да никакая я не девушка! Стас не твой брат! А мой! Стас – мой родной брат! – завопила Юлька. – Ты слепой? Мы же с ним похожи! Мы близнецы!

– Брат?! – Сергеев оторопело заморгал. – Похожи…

В чувство он приходил недолго. Он смело перевёл глаза Юльке на грудь. Она снова залилась краской и стала вырываться. Роман не отпустил, а примиряюще сказал:

– Я тебя сейчас отпущу. Если хочешь, можешь уйти, держать тебя насильно я не буду. Но я очень, слышишь, очень хочу, чтобы ты осталась. Не бойся меня, пожалуйста, я не сделаю тебе ничего плохого.

– Да не боюсь я тебя! Очень надо! Это ты меня бойся!

– Я боюсь, – тут же согласился Сергеев.

Сергеев отпустил её руки, и Юлька босиком, зло и шумно топая, пошла на кухню. Роман услышал, как она загремела посудой, и с облегчением улыбнулся. За Юлькой он не пошёл, предоставил ей возможность хозяйничать на кухне. Он быстро закинул книги в шкаф на ещё не обвалившиеся полки, убрал стремянку и пылесос. Потом собрал инструмент, задвинул в угол ведро и швабру. На всё ушло не более пяти минут. Генеральная уборка закончилась.

Из кухни потянуло свежесваренным кофе.

– Где она нашла турку? – удивился про себя Роман.

– Роман Александрович, идите кофе пить, – официально пригласила Юля.

– Я думал, мы на ты?

– Наверное…

Юлька стояла лицом к столу и наливала кофе в чашки. Сергеев подошёл, и она почувствовала его дыхание на затылке. Он зарылся лицом ей в волосы. Они пахли ветром, свежестью, цветами. Юлька обернулась к нему, и он легко прикоснулся губами к её губам. Она смутилась и спрятала лицо у него на груди, вдыхала его запах, немного терпкий, мужской. Потом вдруг, решившись, обняла его за шею, подтянулась на цыпочках и со всех сил прижалась к нему, как гибкая тростинка, повторяя каждый изгиб его тела. И… почувствовала его возбуждение. Сергеев увидел её ошалевший взгляд и потерял контроль.

Пробежала искорка… ещё тогда, два месяца назад, когда Юлька ворвалась к нему в кабинет и застала с Катей на коленях. И побежала искорка, побежала, а когда бикфордов шнур кончился, взорвался целый склад боеприпасов, вдребезги разорвало все сдерживающие заборы, кордоны, загорелась тайга, и на Аляске объявили красный уровень пожарной опасности. Бывают на Аляске пожары? Роман не знал. При чём тут Аляска!

Роман скакал на одной ноге, стаскивая с себя джинсы, при этом не отпускал Юльку ни на секунду, расстёгивал джинсы ей и протискивал руки в эти джинсы. Как осьминог умудрялся делать всё одновременно. При этом он упорно двигался в сторону спальни, роняя при этом стулья, снова опрокинул горемычную стремянку. Юлька крепко обнимала его, целовала куда попадала, в шею, в ухо, в нос, в глаз, в губы. Они добрались до спальни…

Потом Юлька спала, он накрыл её одеялом, любовался, удивлялся, не верил своим глазам. Роман не удержался, запустил руки под одеяло, поцеловал… Теперь он не торопился, был очень нежен. Юлька извивалась под его руками и мурлыкала, как кошка.

* * *

Утром Юлька сбежала от него, пока он спал. Первым делом она включила телефон. Как и ожидала, искал её ночью только Стас. От него было восемнадцать пропущенных звонков. Как только Юлька включила телефон, он тут же позвонил:

– Юля, ты где была? Я же волнуюсь! Что это за новости выключать телефон?! Где ты сейчас? Ты же без машины! А у меня дел сегодня много, не могу за тобой приехать.

– Я на электричке доеду. У меня тут с телефоном неполадки! Ты же знаешь, какая я криворукая. Я телефон уронила в воду. И пришлось его сушить. И я его разобрала, потом сушила сахаром, – затараторила Юлька, не отвечая на вопрос, где была. Врать Стасу было стыдно.

– А позвонить с любого другого телефона нельзя было? Ладно, потом расскажешь, – остановил её Стас. – Поезжай домой и жди меня там, хорошо?

– Хорошо, – с облегчением согласилась Юлька.

Стас положил трубку. Он куда-то ехал и торопился.

* * *

Сергеев спал долго и проснулся великолепно отдохнувшим. Проснулся с чувством нового большого счастья. Сердце радостно забилось, и он провёл рукой рядом с собой, не открывая глаз. Ощутил острый прилив разочарования. Он был готов, хотел и надеялся просыпаться рядом с Юлькой каждый день. Он встал, прошёлся по квартире, улыбаясь своим мыслям. Сварил кофе в найденной Юлькой где-то в его закромах турке. Удивился чистоте собственной кухни, ведь они вчера готовили, здесь была гора посуды. Сергеев всё время мешал Юльке готовить, и она что-то постоянно роняла и смеялась. Когда она успела всё убрать? Наверное, она тоже осьминог.

Сергеев выпил кофе и позвонил Юле. Она тут же взяла трубку. Голос её звучал тревожно, были слышны звуки улицы.

– Юль, ты случайно не ко мне едешь? – спросил он с надеждой.

– Нет, Ром, у меня тут дома что-то непонятное творится. Дом нараспашку, и никого нет. Мама телефон дома забыла. Стас мою машину пригнал и тоже куда-то делся, трубку не берёт. Может, обиделся на что-то? Гараж раскрыт, и пол бензином залит. И главное – бабули дома нет, а вместо неё какая-то странная записка.

– В этом есть что-то необычное? – удивился Сергеев.

– Да всё необычно. Бабуля очень редко из дома уходит и всегда на такси с соседом. А теперь сосед дома, а её нет. И записка… Там написано, чтобы я не волновалась, бабуля хочет побыть одна, подумать о душе, а мама её сопровождает.

– Бабушка очень пожилая? Заболела?

– Не в этом дело! Бабуля чихать хотела, волнуюсь я или нет. Никогда в жизни она никому записок не писала! Я даже её почерка толком не знаю. Это, во-первых. Во-вторых, у неё душа, совесть и нервы железобетонные. Из них можно было бы Крымский мост построить, не одну тысячу лет простоял бы. В общем, если она чисто теоретически может думать о душе, то только в деревне. В Климовке. У нас там старый дом. Я сейчас туда поеду. Как вернусь, позвоню тебе. Не волнуйся, если вне зоны буду, там связь не ловит.

И она бросила трубку. Юлька не стала ему говорить, что в гараже нет отцовского BMW. Если его просто взял Стас, то на здоровье. Но Юлька опасалась, что бабуля затеяла какую-то аферу и навредит Стасу. Он наивный и добрый, даже не представляет, на какие подвиги она способна!

Сергеев ничего не понял из её рассказа, но в душе поселилась тревога. А потом он нашёл на полу белый конверт. Он вспомнил, как этот конверт выпал из Юлькиных джинсов, когда они так стремительно перемещались в спальню. Он раскрыл письмо.

Приветствую тебя, рыжее ничтожество!

…ты никому не нужна…Ты ничто, ноль!.. Я избавлю тебя от безрадостного существования… Я потороплюсь… До встречи!

Сергеев через пять минут уже ехал в Климовку.

Глава 8. Из петли да в полымя

Вчера Вера ездила к Матушке и всё-таки выпросила ещё неделю отсрочки. Откупилась Юлькиными деньгами. Плакала, умоляла, валялась в ногах, и Матушка согласилась, лишь бы Вера с глаз исчезла. Больше отсрочек не будет. Если Вера не найдёт возможность достать деньги из сейфа, Стас узнает правду и никогда не простит. Она его больше никогда не увидит и умрёт от тоски. Она ощущала физическую боль, даже если он просто разговаривал с ней холодно, как вчера вечером. Юлька не ночевала дома. Впервые в жизни. Стас её искал, звонил Вере несколько раз. Жаловался, что у Юльки выключен телефон, он не может ей дозвониться. Укорял вежливо, но всё-таки укорял, как мать может не знать, где ночует её дочь. Теперь у Веры болела душа. Не от беспокойства за Юльку, а от жёстких интонаций в голосе Стаса. Конечно, к боли Вера давно привыкла, она жила как заведённая кукла. Но всё, что касалось Стаса, было нестерпимо! И сегодня хорошо отлаженный механизм готов был дать сбой.

Вера, как обычно, встала утром, принялась за свои домашние обязанности. При этом хмурилась, вздыхала, иногда глаза краснели, наливались слезами. Сегодня ей снова снились кошмары, она плакала во сне. Раньше после кошмара Вера просыпалась и успокаивала себя, что это только сон. Маленький одинокий мальчик из её снов только фантазия. Она мечтала, что её сына взяли в семью младенцем. Новые мама и папа любят его как родного. Он растёт счастливым. От таких мыслей становилось легче. Теперь же все её ночные страхи приобрели под собой реальную основу. Пока Стас ухаживал за пьяным Вадиком, Вера всё время была рядом, чтобы по мере возможности помогать. Когда Вадик забывался в пьяном угаре, Вера и Стас разговаривали. Ночь, тишина способствовали откровенности. Стас много рассказывал ей о своей жизни, о детстве. Теперь его голос постоянно звучал в её голове:

– Я же не знал, что меня украли, не знал, что меня ищут. Я думал, что меня бросили. Естественно, я винил в этом себя. Я искал в себе изъяны. И находил – я был толстым, потому что постоянно хотел есть и перебивал чувство голода при любой возможности, я рыжий, веснушки на лице, нос не такой, уши, всё не такое!

Вера снова и снова переживала его детские страдания. Она стояла у окна, погружённая в свои мысли, тёрла стакан, тёрла с таким усилием, что порезалась о тупой край стакана и заметила это, только когда кровь капнула на белую занавеску. Она вернулась к мойке и стала мыть посуду, вода и средство для мытья попадали в рану, было больно. Но мысли не переключались, голос в голове никуда не девался.

– Я точно знал, что я неправильный, не-нор-маль-ный! И все это видят и знают. Я постоянно замечал, как какая-нибудь нянечка пристально всматривается в меня, ищет недостатки, пороки. Вдруг ловит мой взгляд и торопливо отворачивается. Ей стыдно и неприятно на меня смотреть.

Вера представляла этого ребёнка, видела, как он заискивает перед взрослыми, пытаясь заслужить их любовь. Видела, как горько плачет ночами, видела синие глаза, наполненные недетской болью и одиночеством. Глаза наивного ребёнка, непонимающие, ищущие ответа на недетские вопросы. Слёзы катились градом по лицу Веры.

– И виновата в этом только я! – укоряла она себя. – Не Вадик, не мать, а я!

Тогда, двадцать шесть лет назад, они не успели привязаться к ребёнку. А она, Вера, была матерью, она носила сына под сердцем девять месяцев. Она и дети были связаны пуповиной, связаны на уровне инстинктов. Материнская любовь, как кокон, должна обволакивать и защищать детей. Поэтому вина полностью лежит на Вере, она родила и отвечала за два беспомощных существа! Собака вылизывает своё потомство и бросается на защиту даже ценой своей жизни. А Вера? Кто она после того, что сделала? Чудовище! Настоящее чудовище, если может жить с такой виной!

Вера домыла посуду, выложила её сохнуть на полотенце, не замечая, что на полотенце остаются пятна крови. Потом она застыла над раковиной, подставила руку под струю, в слив раковины убегала вода с петлями крови. Вода – петлями… Почему Вере пришло в голову слово «петля»?

– Петля, петля, – повторила Вера.

Слово заиграло, наполнилось смыслом. Вдруг стало понятно, что надо делать. Слёзы враз высохли на глазах. Петля – вот он выход из западни, в которую Вера сама себя завлекла много лет назад. Петля – выход из проклятой, мучительной жизни, решение всех проблем! Абсолютно всех! Всё так очевидно, что Вера даже счастливо засмеялась.

Она как будто проснулась, деловито вытерла руки, перетёрла посуду, отнесла в стирку испачканное кровью полотенце. Заглянула в бак с грязным бельём. На секунду задумалась и запустила стирать машинку. Потом отправилась в кладовку, по пути отмечая, всё ли в порядке, нет ли где-то пыли и все ли вещи лежат по местам. В кладовке Вера быстро нашла бельевую верёвку, захватила табурет и пошла в гараж. В гараже раньше, ещё у старых хозяев, на стене были полки. Они держались на каких-то огромных железных крюках. Бывший хозяин дома был мастером на все руки и в гараже держал массу всяких приспособлений, расставляя их на полках. Вадик сказал, что этот бардак в гараже ему не нужен, нанял работников, которые вынесли из гаража всё совершенно, покрасили стены, но некоторые крючья почему-то оставили в стенах. Вадик в гараже картины вешать собирался, что ли?

Вера поставила табурет к стене, влезла на него, стоя на цыпочках, закрепила верёвку на крюке, сделала петлю, надела себе на шею и сильно толкнула ногами табурет. В правильности своего поступка она не сомневалась ни секунды, у неё не тряслись руки, она не сделала паузы между тем, как надела петлю и толкнула табурет. Так легко она чувствовала себя в далёком детстве… Полетела…

Табурет упал на бок. Несколько секунд Вера висела в петле, а потом инстинкты взяли верх над разумом, и тело с силой стало хвататься за жизнь. Вера захрипела, задыхаясь, руками стала хватать верёвку, пытаясь оттянуть её от горла, ноги судорожно забились в воздухе, ища опору.

– Дура какая! Ты что творишь?! – на пороге гаража показалась бабка.

В гараж можно было попасть прямо из дома. Выходишь из прихожей, спускаешься в гараж по лестнице. Лестница была довольно крутой, Нинель по ней никогда не ходила. Если она ехала куда-нибудь с родными, ей автомобиль подавать надо было к порогу. Сейчас она с удивительным проворством сбежала по лестнице, подсунула Вере под ноги табурет, не обращая внимания на то, что бившаяся в конвульсиях Вера больно била её ногами. Потом схватила лежавший в ящике с садовым инструментом секатор и перерезала верёвку.

Вера мешком повалилась на пол. Нинель присела перед ней и с силой залепила пощёчину.

– Вот же дура! Что придумала?! Чтобы я тут одна ворох проблем разгребала?!

Вера хрипела и держалась за горло, на котором наливалась синевой полоса от верёвки.

– Пойдём, тебе лечь надо! – попыталась поднять её бабка.

Вера уткнулась ей в плечо и в голос разрыдалась.

– Мама, мама, ты не понимаешь… Я так больше не могу! Не могу!

– Молчи, тебе разговаривать больно, попробуй встать. Сейчас ляжешь в кровать, я тебе отвар дам от нервов, поспишь, а потом мы с тобой поговорим.

Бабка поднялась на ноги и потянула за руку Веру. Вера встала с пола с трудом, всё тело колотила мелкая дрожь, ноги были ватными, коленки предательски подгибались. В обнимку мать и дочь направились к лестнице. Но подняться по ступенькам не успели, их остановил незнакомый голос:

– Что это вы тут делаете? Вешаетесь, что ли? Вы, Нинель Борисовна, всех вокруг жизни учить горазды, а в собственном семействе порядок навести не можете. Родня ваша дохнет, как мухи, то водки палёной нажрутся, то в петлю лезут. Смешно…

На верху лестницы стоял незнакомый мужчина в тёмном спортивном костюме с капюшоном. Костюм недешёвый, фигура у мужчины худощавая, подтянутая, но красное отёкшее лицо с мутными бесцветными глазами выдавало, сколько всякой алкогольной дряни оно на себя систематически принимало.

– Ты ещё кто такой?! Как посмел в чужой дом без приглашения припереться?! – мало обращая на незнакомца внимания, огрызнулась бабка. Её внимание сейчас занимала Вера.

– Мам, это Кирюшечка, Лидкин приятель, которого она к себе приняла, – хриплым голосом представила незваного гостя Вера, избегая определения «бывший бомж с местной помойки».

– Вот и пошёл вон к своей Лидке! – беззлобно погнала его бабка.

Вместо ответа Кирюшечка подхватил с пола принесённую им канистру и щедро окатил бензином стоящих внизу Нинель Борисовну и Веру.

– Ты что, гад?! – заорала бабка. – Спятил, что ли?!

– Стоять! – приказал Кирилл и чиркнул зажигалкой большой для газовой плиты. – Жечь я тебя, Борисовна, буду! Прости, Вера, но и тебя за компанию. Только двиньтесь с места, брошу зажигалку, загоритесь, как факелы!

Вера с матерью отступили назад.

– Подожди! – попробовала говорить спокойно Нинель, но голос предательски дрогнул. В серьёзность его намерений она поверила сразу. – Тебе-то я что сделала? Ты мне благодарен должен быть, я тебе безбедную жизнь обеспечила. Из грязи в князи. Ты ж при Лидке как сыр в масле. Давай поговорим. Убери зажигалку, не ровен час уронишь, а тут бензин везде.

– Обязательно поговорим, я с тобой давно поговорить хочу! – усмехнулся он. – Только свяжу-ка я вас, чтобы руки разговаривать не мешали. Вера, возьми верёвку, ту, на которой недовешалась, свяжи матери руки и иди сюда.

Угрожая зажигалкой, он заставил Веру связать бабке руки за спиной, потом сам связал Веру. Он подошёл к бабке и сильно толкнул. Она стала падать, Вера неловко постаралась её поддержать, и они обе, как кегли, упали на пол. Тогда он сел на нижнюю ступеньку.

– Вот теперь можно и поговорить.

– Ты если тут пожар устроишь, тебя найдут быстро, – пригрозила бабка.

– А мне плевать! Пусть хоть весь посёлок выгорит, и я сгорю. Я жизнью не дорожу. Лишь бы увидеть, как в этом пламени ты корчиться будешь! Мне большего не надо. Всю твою семью на корню изведу, чтобы на могилку к тебе некому ходить было, чтобы ничего от тебя на этом свете не осталось, даже памяти. Могила твоя пусть сорняками зарастёт. Как долго ждал я этой минуты! Не узнаёшь меня? А я твою рожу ненавистную каждый раз вижу, как глаза закрываю.

– Не помню я тебя! Ты мозги последние пропил! Никогда я с тобой не встречалась!

– А Валю Петриевскую, жену мою, ты тоже не помнишь?! И не встречала никогда?!

Нинель Борисовна задумалась, и искра понимания скользнула в её взгляде.

– Вспомнила, это хорошо. Теперь вспоминай дальше. Валя в бухгалтерии на заводе работала…

* * *

Валя работала в бухгалтерии кассиром. Нинель Валентину на работе видела два раза в месяц, когда зарплату и аванс в кассе получала. Но ненавидела её Нинель неистово, а в её лице и несправедливую свою долю. Нинель в резиновых сапогах и синем халате работала в грохочущем заводском цеху мастером, а Валя в чистеньком кабинете стучала туфельками на шпильках по паркету и пальчиками с маникюром по калькулятору. Нинель – мать-одиночка с сопливой дочкой-троечницей, рождённой от солдата срочной службы, даже алименты требовать не с кого, фамилия не известна, зовут то ли Влад, то ли Володя, а Валя – любимая и любящая жена, мать двух румяных мальчишек, призёров всевозможных конкурсов и соревнований. Уж на что Нинель своей красотой гордилась, всем удалась – и статью, и лицом, а рядом с миниатюрной Валей чувствовала себя неповоротливым гиппопотамом. Валя – блондиночка с кукольным личиком: большие синие глаза с длинными ресницами, алыми губками бантиком. Этакая Барби из восьмидесятых, глазками хлопает, всем приветливо улыбается и направо-налево рассказывает, какая она счастливая, что аж страшно делается. Вот Нинель как-то с ней в столовой рядом оказалась и предложила погадать. Ох, и отвела она тогда душу!

Сперва карты рассказали, что у мужа Валиного любовница есть, давно уже. Валю он терпит, пока дети вырастут. Потом на кофе гадали. Оказалось, что Валя своими пирогами мальчишек здоровья лишает, у одного диабет развивается, у второго аллергия. Здоровье у них сильно запущено, а Валя ничего не замечает, потому что мать она невнимательная, непутёвая. Врачи диагнозы поставят, только когда один сын в диабетическую кому впадёт, а у второго отёк Квинке разовьётся. Успеют их спасти или нет, гадалка пока не видела. Пару раз так Нинель с Валентиной поиграла, как кошка с мышкой. Как увидела, что та от переживаний серая сделалась, помалкивает, не хвастается больше, сразу играть неинтересно стало, надоело. А эта дурочка пристала как банный лист, всё ходила за ней, погадать уговаривала, деньги предлагала. Нинель поломалась немного, но отказывать не стала, добавила ей ещё всяких подробностей про мужа-изменника. Стёрла с лица Валентины счастливую улыбку, да ещё и деньжат подзаработала. А потом Валентина пропала куда-то, а Нинель про неё и думать забыла.

* * *

– Вспомнила, это хорошо, – вернул бабку из воспоминаний Кирилл.

– Ну, была такая. Она в бухгалтерии, а я в цеху! Я ничего о ней знать не знаю!

– Не знаешь?! – заорал вдруг Кирюшечка, брызжа слюной, и схватил Нинель за грудки, приподнимая с пола. – Ты у меня жизнь забрала! Ты Валечке внушила, что я её не люблю, что живу с ней из жалости! Что я ни делал, клялся, уговаривал, плакал, ругался, так мне и не поверила! Детей забрала и к родителям уехала! Потом заболела и умерла! А её родители меня к детям на пушечный выстрел не подпустили, потому что я, изменник, их дочь в могилу вогнал!

Он оттолкнул от себя бабку, упал перед ней на колени, как будто ноги перестали его держать и со слезами зашептал осипшим голосом:

– В них вся моя жизнь была, ты это понимаешь?..

Он пошарил в кармане, достал чекушку водки и жадно хлебнул из горла, вытер рот рукавом.

– Вот теперь я тебя всего лишу. Зятя уже нет, теперь дочь твоя с тобой вместе и с хоромами вашими сгорит.

Он в очередной раз чиркнул зажигалкой и замахнулся на Нинель:

– Готова? В аду тебя ждут, там вашей родни полно…

В этот момент он получил удар по голове, зажигалка выпала из его руки и потухла.

Глава 9. Вы расплатитесь за грехи оптом

– Внучек, Стасик! Как же ты вовремя! Ведь и вправду чуть не спалил нас этот урод! Такого страху натерпелись! – скулила Нинель.

Она пыталась встать на ноги. Со связанными руками это было непросто сделать, и она неловко барахталась на полу.

Стас не спеша поднял с пола зажигалку и сунул её в карман.

– А идея, на самом деле, неплохая… задумчиво протянул он. – Только дом жалко, дом стоит поберечь.

Он перехватил в руке скалку, которую взял на кухне, когда приехал и услышал шум в гараже. Этой скалкой он огрел Кирюшечку и… теперь совсем легонько, почти ласково приложил по голове и бабку. Ей хватило, она потеряла сознание и снова шлёпнулась на пол рядом с Кириллом.

– Что ты как рыба рот разеваешь?! – прикрикнул он на Веру. – Я тебе руки сейчас развяжу, помогать будешь. И чтоб без фокусов! Даже повеситься не смогла, ничтожество!

Дальше Стас действовал быстро, споро, даже насвистывал от удовольствия. С собой у него был широкий скотч. Кино все смотрят, и как скотчем надёжно замотать руки и заклеить рот, знают все. По тому, как ловко он связал Кирилла и заново, поверх верёвки замотал руки бабке, можно было подумать, что он тренировался ежедневно. Вера всё это время стояла, застыв у стены.

– Не стой столбом, – между делом скомандовал ей Стас. – Быстро принеси ключи от машины и ключи от старого дома в Климовке.

Вера осталась на месте. Стас подошёл к ней вплотную и пристально посмотрел, как на диковинное животное, только очень маленькое, не больше блохи.

– Ну?

– Стасик, я просто не пойму, что ты хочешь сделать… Мне кажется нельзя… так… с ними, – залепетала Вера.

– Ты. Мне. Должна, – чеканя слова, сказал Стас. – Говорят, детство – это половина жизни. Ты мне должна половину жизни. Ты будешь делать всё, что я тебе прикажу. Это понятно?

Вера послушно выполнила приказание, принесла ключи, помогла загрузить Кирилла и Нинель в багажник BMW, стоявшего здесь же, в гараже. Сверху на них Стас набросал всяких рыбацких снастей, ноги придавил канистрой с бензином, которую приволок Кирилл. Среди принадлежностей для рыбалки нашёл пару бутылок с жидкостью для розжига и тоже бросил в багажник. Затем быстро черкнул пару слов Юльке от имени Нинель, чтоб не волновалась. Старуха эсэмэски слать не умеет. Записку Вера оставила на столе в кухне.

– Готово! Молодец, маманя! – хлопнул Веру по плечу Стас и довольно рассмеялся. – Садись вперёд, будешь дорогу показывать. Я в Климовке только один раз был, поразведал на всякий случай, могу ошибиться, заплутать в просёлочных дорогах. Вадик навигатор в машину поставить зажилил?

– Стасик, может быть, бабушку на сиденье сзади можно положить? – робко спросила Вера.

– Бабушка потерпит, – оборвал её Стас.

BMW вылетел за ворота и помчался по дороге. Ярко светило солнце, время близилось к одиннадцати. По пути попадались люди, спешащие по своим делам, вдали гремела электричка, Стас улыбался, переключал каналы в приёмнике и подпевал. А в багажнике больно бились на ухабах два связанных человека. Вера вздрагивала и болезненно морщилась на каждой кочке. Её знобило от страха.

Через полтора часа быстрой езды они оказались в Климовке. Когда-то это была большая богатая деревня. Близко были лес и река. До города по меркам прошлого века тоже было несильно далеко. Потом жизнь приобрела другой ритм, а эта деревня осталась в прошлом. Просёлочная дорога в непогоду становилась непроезжей, мост через реку почти разрушился, маленькая школа закрылась, а в поисках работы надо было ехать в соседний колхоз или в город. Климовка превратилась в заброшенный хуторок, где остались жить десяток стариков. На один жилой дом приходилось пять заброшенных. Старый дом, куда приехал Стас, пустовал уже несколько десятков лет. Он стоял на отшибе. Природа наступала, и покосившийся дом с облупившейся краской и заколоченными окнами постепенно поглощал лес.

– Ну что, мамуль, я тебя по тому адресу привёз? – озорно спросил Стас. – Можешь не отвечать! Иди двери открывай, а я пассажиров пока проведаю.

Он подогнал машину багажником как можно ближе к крыльцу. Кирилл очнулся, таращил глаза и мычал, указывая на связанные руки.

– Нет, парень, ты пока останешься здесь, твой выход на сцену будет позднее, – с какой-то даже долей сочувствия произнёс Стас. – Мне тебя жаль, но, увы, уже ничего не изменишь, ты влип по полной.

Бабка тоже пришла в себя, но едва передвигала ноги. Стас с Верой под руки перетащили её в дом. Попасть в дом можно было только через летнюю веранду. Веранда была застеклена, стёкла кое-где треснули. Однако все окна – и на веранде, и в самом доме – были закрыты ставнями и добротно забиты досками. Нинель очень трепетно относилась к своей собственности. Стас прошёл по дому и тщательно всё проверил.

– Прекрасно! – довольно потёр руки он. – Не дом, а крепость.

Хозяева здесь не появлялись уже очень давно, но все вещи, принадлежавшие ещё матери Нинель, остались на месте: старомодный буфет с посудой, кровать с матрацем и подушками, стол в центре комнаты, скрипучие стулья. На столе даже остались когда-то белая кружевная салфетка и вазочка в центре. Всё было покрыто толстым слоем серой пыли, в углах свисали гирлянды паутины. Сквозняк из открытой двери не разогнал спёртый, застоявшийся воздух, а только поднял пыль в воздух, дышалось в доме тяжело.

Бабку посадили за стол, и Стас резким движением сдёрнул с её рта скотч. Она молчала и испуганно смотрела по сторонам.

– Правильно всё понимаешь, бабуля, орать бесполезно, – сообщил ей Стас, – ты прекрасно знаешь, никто нас здесь не услышит.

– Стасик, мне кажется, бабушке плохо. Ей нужен врач, – Вера легко тронула его за рукав, привлекая к себе внимание.

– Что ты говоришь?! Бабушке плохо! Как она умеет симулировать, я знаю. А если ей и вправду плохо, значит, меньше будет мучиться, к моему великому сожалению. Главное, чтобы она не откинула копыта, пока я не расскажу вам одну счастливую историю про маленького мальчика из большой и дружной семьи.

– Стасик, что ты хочешь сделать? – обречённо спросила Вера и снова ласково прикоснулась к его руке.

Он брезгливо отдёрнул руку и с силой оттолкнул её от себя. Вера полетела прямо на железную кровать, поднимая густое облако пыли.

– Никогда не смей ко мне прикасаться! Ты поняла?!

Вера неловко забарахталась на кровати, пытаясь встать.

– Не двигайся! Сиди там. Пыли сколько подняла. Тут дышать невозможно.

Вера замерла, боясь пошевелиться, вздрагивая при каждом его слове. Стас выскочил из дома, нашёл бутылку с водой и быстро ополоснул лицо и руки. Потом достал из багажника канистру с бензином.

– Молодец! Как тебя звать? Кирюха? – подмигнул он скрючившемуся в багажнике Кириллу. – Молодец, Кирюха! Я тебя прямо зауважал. Как ты их! Хорошо придумал! Тут ещё литров двадцать осталось? Как думаешь? На эту хибару по такой жаре хватит? У нас же ещё жидкость для розжига есть! Сейчас будем шашлык жарить!

Он вернулся в дом, Вера пересела на стул рядом с матерью.

– Освежим атмосферу, – Стас с ходу плеснул бензин на стол, за которым сидели Нинель и Вера. Потом облил стены и сделал дорожку из бензина к выходу, принёс себе стул и уселся в дверном проёме. – Ох, и вонища! Но ничего, терпеть долго не придётся. Я вам сейчас пару слов скажу, подожгу эту хибару и поеду домой, к вам домой.

Он сделал паузу, в доме повисла тяжёлая тишина, пропитанная парами бензина.

– Что вы молчите? Вопросов нет? – вдруг начал злиться Стас. – Как насчёт спросить – зачем? Почему? Поплакать, попросить прощения?

– Стасик, я всё понимаю, и прощения нам нет, – прошептала Вера.

Нинель стала заваливаться набок, и Вера подставила ей плечо.

– Ну почему ты всё портишь? – простонал Стас. – Ты даже повеситься толком не смогла, никчёмная дура!

С улицы послышался далёкий гул автомобиля. Машина ехала медленно, как будто водитель не был уверен в правильности маршрута. Но всё-таки гул приближался к дому. Стас испуганно вскочил и из окна веранды увидел знакомую машину.

– Какого черта… Он тут откуда взялся? Откуда он узнал?! – крикнул Стас Вере.

– Кто там приехал? – испуганно пожала плечами Вера.

– Мой брат! Я тебя спрашиваю, откуда он узнал?! – Стас снова замахнулся на Веру, в его голосе послышались панические нотки.

– Я не знаю твоего брата, никто не знает, что мы здесь! – отпрянула Вера.

Стас заметался по веранде. Решение было глупым и рискованным. Но больше придумать было ничего нельзя – Стас схватил канистру и в три погибели скрючился в углу за дверью веранды, благо толстая массивная деревянная дверь это позволяла.

К дому подъехал Роман. Он объехал поселок, на улице не было ни души, жители прятались от летней жары в домах. Только в конце деревни, почти в лесу возле старого дома стоял автомобиль. Туда он и поехал. Юлькиной машины нигде видно не было. Это и неудивительно. Ему добираться до Климовки было ближе в половину. Ей ещё нужно было пересечь город или тащиться вокруг. Он поставил машину в тень, спокойно вышел и направился к дому.

– Есть кто-нибудь? Хозяева! – позвал он.

– Мы здесь! – откликнулась Вера и поняла свою ошибку.

– Ромка, ты? – крикнул Стас. – Заходи в комнату, мы здесь!

Роман быстро прошёл веранду, ступил в комнату, и за ним резко захлопнулась дверь. Даже по спине ударила. Снаружи послышался скрежет входящего в пазы засова и навесного замка. Роман возмущённо дёрнул дверь. Но было поздно. В окне снаружи в щели между досками показался Стас. Он тяжело дышал, и испуганное выражение не успело исчезнуть с его лица, но в голосе звучало торжество.

– Ну надо же! Вот это пруха! Ну раз мне так везёт, значит, я всё правильно делаю! Весь бомонд в полном сборе. Даже ты, Роман Александрович, как баран, сам на заклание припёрся!

– Стас, ты, что ли? Почему так бензином несёт? – не понял ситуации Роман.

– А ты что лимонад «Буратино» ожидал?! – рассмеялся Стас.

– Хватит дурью маяться! – прикрикнул Роман и толкнул дверь. – Открывай дверь, тут душно.

– Сиди там тихо! – заорал Стас.

Роман отошёл от двери и непонимающе посмотрел на женщин.

– Меня зовут Роман. Не понимаю, что тут происходит, но прошу прощения у вас за своего брата, если он вас чем-то обидел.

В полутьме комнаты он не сразу заметил и оценил странную позу Нинель и отчаяние Веры. Связанные руки Нинель лежали у неё на коленях под столом, и их он не увидел. Вера подняла материны руки и положила их на стол, они безвольно стукнулись о деревянную поверхность.

– Маме плохо, она не говорит, я не знаю, что делать… И это вы нас простите, – жалобно прошептала Вера.

Нинель сидела на стуле, заваливаясь набок, левый угол рта неестественно опустился к низу, обвисла левая щека.

– Стас, открой немедленно дверь. Ты с ума сошёл! Здесь женщине плохо, мне кажется, у неё инсульт! – заволновался Роман, вытаскивая телефон. – Я звоню в скорую.

– Давай! И в МЧС не забудь. Ну что? Как связь? – глумился Стас. – Инсульт – это плохо! Бабуся говорить может? Жаль, очень хотелось с ней побеседовать. Тогда пусть слушает. Пощёлкай пальцами у неё перед глазами, соображает ещё что-то?

Связи не было, не работали экстренные вызовы. Роман подскочил к двери и навалился на неё, пытаясь снять с петель:

– Стас, ты с ума сошёл?! Открой, я тебе сказал! Или я тебе башку откручу!

– Отойди от двери! – крикнул ему Стас. – Ещё раз стукнешь, и я вас подожгу! Учти, у этих двух милых женщин платья насквозь пропитаны бензином! Вспыхнут, как свечки!

Стас замолчал, и из-под двери побежала новая дорожка из бензина, растекаясь по старому иссохшему и потрескавшемуся линолеуму, собираясь в лужицы.

– Стас! – позвал Роман. – Объясни, что происходит. Что ты так завёлся? Аккуратнее там со спичками и зажигалками, а то, правда, загоримся…

– Ромочка, загоритесь непременно, не сомневайся! Ты что не понял, что я не шучу? Ты ж не дурак, я серьёзен как никогда в жизни. Очень давно хотел вот так по-семейному с вами поболтать, расспросить… Вопросы у меня, прежде всего, к маме. Да, братец, ты не ослышался, одна из тёток, та, что моложе, моя родная мамочка. Носила меня девять месяцев, родила в муках. А теперь внимание – вопрос! Как новорождённый ребёнок оказался холодным весенним утром на по-мой-ке, в грязном вонючем заплёванном бомжами контейнере? А?! Милая моя мамочка, рассказывай? Сюрприз! Думала, я этого не знаю? Что молчишь? – требовал Стас.

– Этого не может быть! Вадик отнёс тебя в роддом! – с надрывом закричала Вера.

– Ага! История проясняется. Значит, на помойку меня снёс родной папаша. Наверное, замёрз ночью по холодку топать… Вы, женщины, матери, вручили новорождённого ребёнка этому придурку?! Замечательно! Следующий вопрос – почему? Ты меня решила бросить сразу, как забеременела? Или просто не ожидала двух детей вместо одного? Один лишний?

– Мы жили очень бедно… – простонала Вера.

– Что-что? Громче, не расслышал. Говоришь, тебе на хлеб с чёрной икрой не хватало? Трое взрослых здоровых людей не могли прокормить двух детей?

– Я не хотела! Не хотела! Мама, ну скажи ему! – Вера развернулась к матери и затрясла её за плечи. – Скажи ему!

Нинель болталась в её руках, как безвольная кукла, только глаза блестели. Роман остановил Веру и крепко прижал к себе, пока её рыдания не затихли.

– Тише, тише! Не слушайте его, поверьте, у вашего сына было счастливое детство. Давайте вашу маму развяжем и переложим на кровать. Ей совсем плохо.

В доме затихли, и Стас перешёл к другому окну, пытаясь рассмотреть, что делают его заложники.

– Стас! Наконец-то, я вас нашла! А мама с бабулей тоже здесь? Почему мне ничего не сказали, – раздался на улице весёлый Юлькин голос. – Я тебе звоню, звоню…

– Юля? – Стас испуганно отпрянул от окна и выскочил ей навстречу. – Ну зачем ты приехала? Поезжай домой. Я поеду буквально за тобой следом.

– Я тебя подожду и поедем вместе. А мама с бабушкой где?

– Они в доме, разморило после дороги, отдыхают.

– А Рома? Роман Александрович?

– В смысле? – не сразу понял Стас. – А-а-а, ты его машину увидела.

– В общем, никуда я без вас не поеду, – Юлька присела на ступеньки снаружи. – Если у вас секреты, то я посижу тут и подожду.

– Уезжай, мне сейчас не до тебя! – вдруг разозлился Стас. Как он не услышал, что подъехала ещё одна машина. Перед домом собрался целый автопарк. Это уже слишком! Ситуация в любую минуту могла выйти из-под контроля.

Юлька непонимающе обернулась к нему.

– Хорошо, может быть, так даже лучше, – Стас попытался сдержать раздражение. – Пусть между нами не будет тайн. Кстати, третий вопрос касается тебя тоже.

– Третий вопрос? – ничего не поняла Юля.

– Дай мне, пожалуйста, свой телефон и заходи в дом, – разрешил Стас.

– Возьми, – доверчиво протянула ему мобильник Юля. – Только здесь связи нет, я же тебе всю дорогу пытаюсь позвонить.

Стас проигнорировал её и обратился через дверь к Вере:

– Слышишь, мамуля, третий вопрос – почему из двоих детей ты предпочла выбросить меня? А? Не слышу?! Как вы решали? Монетку подбрасывали или в «Камень, ножницы, бумага» играли?

– Мама велела оставить мальчика, а я её не послушала. Я подумала, что мальчик сильнее, а девочке в детском доме будет невыносимо, – из-за двери глухо раздался голос Веры.

– Мама, ты там?! Стас, почему замок на двери?! Открой дверь! – потребовала Юля.

– Юля! Немедленно уходи отсюда! – заорал из комнаты Роман.

– Рома? Роман Александрович? – Юлька принялась дёргать дверь. – Фу! Что тут за вонища? Бензином воняет! Вы канистру перевернули?

– Уезжай домой! – снова прокричал Роман.

– А ты тут не командуй! Это моя сестра, родная сестра! За неё волноваться не надо. О ней есть кому позаботиться!

– Ничего не понимаю?! – разволновалась Юля.

– Я тебе расскажу. Маленькая моя, добрая, наивная сестричка, ты же совсем ничего не знаешь! Ты росла в семье, окружённая любовью, заботой и враньём. Ты не знаешь, на что способны твои замечательные мамочка, папочка и бабуля. К сожалению, мои тоже. Сейчас здесь происходит… суд! Подсудимые – так называемые мама и бабушка. Добрые женщины двадцать шесть лет назад вручили меня в руки нашему недалёкому папе, и он отнёс меня на ближайшую помойку, потому что два ребёнка, заметь, вполне себе здоровых, это многовато, дороговато и тяжеловато. Короче, один лишний. Я лишний! Папа не стал утруждать себя, нести ребёнка к роддому, детдому, любому дому. Меня, как ненужную вещь, как мусор, как слепого котёнка, выбросили на помойку. Я должен был там сдохнуть от холода, или меня бродячие собаки должны были сожрать! Мне интересно, как вам спалось в ту ночь? Сладко? Мамуля? Я не слышу!

Из-за двери не было слышно ни звука. Роман смотрел на Веру, он понимал, то, как они поступили с маленьким Стасом, ужасно, но почему-то ему было её жаль. Она плакала и не осознавала этого, не рыдала, не всхлипывала, не вытирала слёз, они просто катились по щекам. Она не оправдывалась. Роман подумал, что вся её жизнь стала платой за слабость, которой она поддалась в самом начале своей взрослой жизни.

– Молчит, мамуля, – пожал плечами Стас и вопросительно посмотрел на Юльку. – Неужели ей нечего сказать? Представь моё изумление, когда бабушка мне, сироте с помойки, вдруг дрожащим голосом рассказывает эту глупейшую историю о похищении в роддоме! Искали, платили, рыдали! Крокодиловыми слезами вы рыдали! Но милая бабушка всех вокруг считает идиотами. Зачем напрягаться, выдумать что-то мало-мальски правдоподобное? Если бы вы знали, как мне хотелось положить одной очередью вас всех, прямо за вашим богатым столом! Чтобы ваши морды лежали в салатах и осколках дорогих сервизов! Чтобы ваша кровь перемешалась с помидорами. Но это было бы слишком просто. Я хочу, чтобы вы мучились и знали за что. Это справедливо. Я ведь вас даже не искал, меня к вам привела сама жизнь. Значит, я прав, я имею право и должен вас наказать!

Юлька пыталась и не могла осознать происходящее. Верила и не верила. Волной накрыл страх. Но она не понимала, что её пугало больше – варварство и жестокость родных или неизвестно откуда появившееся окаянство, рвущееся из Стаса. Окаянство злое, бесстрашное, бесшабашное. Стас сказал, что она росла окружённая любовью и заботой. Оказывается, за время знакомства Юлька только слушала Стаса, а о себе почти ничего рассказать не успела. Он ничего не знает о ней. В её жизни любви было так же мало, как и заботы. Вот только вспоминать об этом сейчас совсем не хотелось. Больше того, это совершенно не имело значения. Юльке было плевать, любят её мама и бабка или нет. Лишь бы они были! Просто жили дальше!

– Стас, – преодолевая страх и появившееся отвращение, Юля подошла к нему, – то, что они сделали, ужасно, жестоко и несправедливо. Мне очень жаль, лучше бы я оказалась на твоём месте. Но я знаю, что мама всю жизнь помнила и думала о тебе. Каждую секунду! И страдала… Больше наказать её уже невозможно. Если бы она могла что-то изменить, непременно сделала бы это.

Юля положила руки ему на плечи, затем успокаивающе погладила по голове.

– Бабуля… Она уже старая. Ты мало её знаешь, поэтому не замечаешь, что у неё проблемы с головой. Как это говорят, деменция старческая, – другого оправдания для бабки Юлька наскоро придумать не сумела. – Может, она и не помнит уже ничего из прошлого. Она, как папа, не перед нами ответ держать будет. Давай их выпустим?

– Папа? Да! Я чуть не забыл! Папа все долги отдал! – рассмеялся Стас.

Он обнял сестру, прижал её голову к груди и горячо зашептал ей в макушку:

– Юлька, ты не переживай, не бойся, ты со мной в полной безопасности. Конечно, я им хочу отомстить за свою испорченную судьбу, за то, что разлучили нас. Ты только представь, как было бы хорошо, если бы мы росли вместе, читали бы книжки, ходили в школу, играли… А они лишили нас всего этого. Но я не сумасшедший мститель. Это не месть ради мести. У меня есть абсолютно рациональный план. Вадик, Вера, бабка – они не должны путаться под ногами. Всё, что осталось от Вадика, это моё и твоё. Это справедливо. Я не был нужен им тогда, теперь лишние они, и им пора на помойку. Я всё сделаю так, как с Вадиком, никто не догадается…

Юлька отстранилась от него:

– Как с Вадиком?

– Я не хотел, чтобы ты так обо всём узнала. Тебя здесь не должно было быть. Я хотел рассказать тебе обо всём потом, когда всё закончится. Но раз уж ты здесь…

Он подошёл к двери в комнату и со всей силы ударил по ней кулаком.

– Эй, вы там! Не заснули? Эта история для вас тоже! Рома, зацени, какую я верёвочку красивую сплёл, ниточка к ниточке! Начнём с Лары. Лара – это, как говорят поэты, проба пера. Наглости ей было не занимать. Стоило ей поднапрячься, и она могла прибрать к своим ручкам всё, что нажил непосильным трудом наш дорогой папаша. Вот бабуся это сразу поняла. Только Лара чихать хотела на твои заклятья, бабуля, – прокричал в окно Стас, обращаясь к Нинель. – Ты её только раззадорила своими угрозами!

– Конечно, – продолжил он, – Лару можно было просто искалечить, изуродовать. Вадик бы мигом её бросил. Но я решил действовать наверняка, а что может быть надёжнее смерти? Лара – приятное воспоминание в моей жизни. Первое убийство – это круче, чем первый секс! И это было верное начало пути. Вадик из-за её смерти так распереживался: «Жизнь без Лары потеряла смысл», «Она дарила мне радость», «Таких женщин – одна на миллион»… Сына на помойку выбросил и забыл, а из-за любовницы впал в депрессию. Хотя… Сын для него был менее важен, даже чем кошка. Отправить дохлую кошку на помойку – святотатство, живого новорождённого сына – дело житейское!

Стас от избытка эмоций поперхнулся собственными словами и сделал небольшую паузу, чтобы отдышаться.

– Кошке, кстати, тоже я хребет сломал. Достала гадить в тапки, – сказал он более спокойным голосом. – Вообще-то, папа был молодцом. Он всё делал правильно. Я ему наливаю – он пьёт, говорю, Лара тебя так любила – он плачет, я подрезал тормозной шланг – он сел и поехал. Он мог погибнуть в аварии, но «Лексус» – хорошая машина, то, что он остался жив, было предсказуемо. Я поехал за ним на твоей, Юля, машине, заранее запасся метиловым спиртом. Я успел ему в красках рассказать, какая Лара ненасытная была в постели, как я её душил. А вот умирать он не хотел. Как он просил оставить его пожить! Я даже представить не мог, что такие мысли в его тупой голове бродят. Он, видите ли, понял ценность жизни, понял смысл, теперь всё будет иначе, он всё искупит. Вот и искупил! Пришлось, конечно, заставить его пить метиловый спирт, но это было просто, стоило надавить ему на сломанную руку. Всё прошло идеально. Он пил несколько недель, не просыхая, поэтому неудивительно, что пьяный сел за руль, неудивительно, что пил всякую дрянь. Умер в результате отравления, а не в аварии. Поэтому машину никто не досматривал.

– Стас, что ты говоришь?.. – еле выдавила Юля. Её затошнило, она обессиленно опустилась прямо на пол.

– Не перебивай! – повысил голос Стас. – Дальше по сценарию мама должна была покончить с собой. Просто взять и утопиться, или вены порезать, или удавиться. Что угодно! И что мы имеем? Струсила! Опять струсила! А я столько сил потратил, взывая к твоей совести, мама. Я столько ночей подряд рассказывал тебе про своё одинокое детство! Ты так рыдала! И всё равно не смогла совершить за всю свою никчёмную жизнь один единственный поступок! Твоё жалкое существование важнее, чем искупление вины перед сыном, чем прощение! Не молчи! Отвечай!

Он снова ударил в дверь кулаком. Из комнаты не донеслось ни звука.

Там Вера судорожно схватилась за горло. Она подняла глаза на Романа, ожидая осуждения.

– Это всё скоро закончится, всё будет хорошо, – попытался её ободрить Роман.

– Вы не понимаете… Хорошо никогда не будет. Он нас не простит. Лучше бы я довела всё до конца. Тогда ни вы, ни Юля не пострадали бы, – прошептала Вера.

Стас развеселился, от возбуждения по лицу разлились красные пятна. Он брызгал слюной, изрыгая страшные слова.

– Нинель Борисовна, бабуля моя дорогая, почему тебя не слышно?! Твой голос в семье всегда был решающим! Неужели неинтересно, что я приготовил для тебя? С тобой, старая ведьма, всё должно было быть гениально просто. Я бы тебя просто выгнал из дома. Вот сюда, на малую родину. Одну, старую, больную, никому не нужную. И, конечно, без твоей кубышки. Чтобы ты страдала каждую минуту в нищете. Ведь это для тебя самое страшное?! Тут бы и сдохла в одиночестве и без помощи! Где ты денежки прячешь? Где-то в доме, у себя под боком, чтобы пересчитывать. Я найду, не сомневайся.

Стас устал от страстей, кипевших внутри него, и утомлённо подвёл итог:

– И вот мамуля испортила такой красивый план! Я приготовился к любопытному зрелищу, ты взяла верёвку, сунулась в петлю, посучила ножками и из петельки выскочила… И как это назвать?! Мама, что за свинство?! Но правда на моей стороне, поэтому подвернулся бедный Кирюха. Я правильно разыграю выпавшую мне карту. Теперь вы здесь просто сгорите все одним махом.

– Зачем эта месть? Для тебя ведь всё оказалось не так плохо, ты жил в семье, и тебя любили… – сказал Роман, голос его звучал глухо, он только сейчас начал осознавать, насколько серьёзно их положение.

– Любили?! Конечно, любили! – согласился Стас. – Но только не меня! Вы себя любили, любовались своим благородством, великодушием, добротой! Вот какие мы прекрасные люди, подобрали сиротку, на помойку выброшенного, отмыли несчастного, обогрели, поили, кормили, по головке гладили. А я каждую секунду думал, кружку разобью, или постель не заправлю, или двойку получу, и меня назад отправят в детдом. И скажут напоследок, что я сам виноват, не оправдал надежд: «Мы-то думали ты умница-разумница, а ты двоечник, и руки у тебя из задницы растут». Я такой ужас чувствовал при мысли об этом! Ты думаешь, я не ощущал разницу между тобой и мной? Родители с тобой были искренни! Если ты что-то вытворял, тебя наказывали, когда радовал, они были счастливы. Тебя любили просто так, хорошего и плохого. А на меня даже голос ни разу не повысили, потому что на чужих детей нельзя кричать. Они же воспитанные люди. Квартиру мне оставили в этом зачуханном городе! Ах, какая щедрость – приёмного сынка облагодетельствовали, а собственного кровиночку заставили выплачивать ипотеку. А кому, спрашиваю я вас, останется четырёхкомнатная в Москве?

– Об этом никто не думал. Там живут родители и будут жить ещё долго, – ответил Роман.

– Конечно, зачем думать? Это же такой прекрасный повод продолжать держать в узде сиротку. Пусть надеется, что ему что-то перепадёт от этой квартиры. А может, и нет. Это зависит от его поведения, это надо заслужить. Я всю жизнь жил из милости и должен был платить, платить, платить! За внимание, за сказку на ночь, за подарки, за покупку необходимого… И я платил послушанием, хорошими оценками, помощью по дому. Если вы думаете, что совершили добрый поступок, когда подобрали сироту и вам это зачтётся, то нет! Я вам ничего не должен!

Стас стал заглядывать в окно сквозь доски, пытаясь рассмотреть лица своих пленников, лицо Романа, но в сумраке комнаты это было непросто. Юля смотрела на него и не узнавала, он потерял свою благородную сдержанность. Он принимал нелепые позы, выгибал шею. Надо было снова попытаться что-то сделать.

– Стас, бедный ты мой, ты столько пережил… Тебе нужно успокоиться и отдохнуть. Давай поедем домой.

Стас чиркнул зажигалкой. Юля потянулась за ней.

– Подожди, ты это ещё успеешь. Я хочу, чтобы ты был справедлив.

– Юлька! – он по-хозяйски обнял её, прижал к себе и счастливо рассмеялся. – Справедливость – моё второе имя!

– Роман в этой истории вообще ни при чём. Отпусти его.

– Он всегда при чём! Он это клубничка на торте, это бонус. Мы избавимся от всех одним разом. Эх! Сирота я, сирота! Из Чечёткиных мы с тобой одни остались, я официально сын, справка имеется. И Сергеевы меня усыновили. Там, конечно, всё гораздо скромнее, но московская квартирка в центре дорого стоит. После потери родного сына я родителей успокою, а потом отправлю следом за ним. Ещё не знаю как. Может, отравлю. Тут бы с бабушкой посоветоваться, да она вряд ли согласится помочь. Скорее всего, они не переживут смерть любимого сына и отравятся газом. Хотя это рисково. Может пострадать квартира. Но время подумать у меня ещё будет. Короче, хватит болтать. Всё, что хотел, я сказал. Преступление доказано, подсудимые признались! За судом незамедлительно следует наказание!

– Юля, уходи отсюда! – прокричал из-за двери Роман.

– Я без тебя никуда не уйду, – просто сказала Юлька.

– Убирайся! – кричал из комнаты Роман.

– Юля, что за фамильярность? – вдруг заинтересовался Стас. – Всё-таки скажи мне, где ты сегодня ночевала?

– Я ночевала у Романа!

– Ты не могла. Ты хочешь меня расстроить? Ты же не одна из этих пустоголовых дур, которые сами лезут к нему в постель. Ты моя сестра. Я же предупреждал тебя.

– Она тебя дразнит, – встрял Роман, – ты в бабах никогда не разбирался! Пусть уезжает. Она наслушалась тут достаточно, если ещё насмотрится, придётся тебе её по психологам таскать. Бабы – народ впечатлительный. У меня с твоей сестрой ничего не было. Я, конечно, кое-какие вольности себе позволил, но Юлия Вадимовна – кремень. Не дала! Она мне, собственно, и не нравится, не люблю рыжих.

Роман говорил нарочито грубо, надеясь обидеть Юльку и облегчить ей отступление. Она должна уйти отсюда. Сейчас это было самое главное.

– Ночью мне так не показалось, – не приняла его игру Юлька. – Рыжие как раз в твоём вкусе!

– Можешь ты сделать то, что тебе говорят! – заорал Роман.

– Ты разочаровываешь меня, Юля, – покачал головой Стас и приказал, – подойди ко мне. Я готов простить твою ошибку. Но ты должна понимать, ты моя сестра и всё хорошо у тебя будет, только пока ты рядом со мной. У тебя больше никого нет, только я. Я один могу понять тебя. Без меня ты пропадёшь. Жизнь опасна, а ты несамостоятельная. Тебе требуется забота.

– Я благодарна тебе. Но я не ребёнок, не стоит так меня опекать, – сухо ответила Юля.

– Не обманывай себя, – Стас взял её за руку и заговорил как с маленьким ребёнком. – Помнишь, как тебя напугала собака? Всего лишь собака, сорвавшаяся с цепи. А если это будет маньяк? Ты же слышала новости. Он где-то близко. Ты его не встречала? Надо быть осторожной. И на работе у тебя ничего не ладится. Коллеги тебя не любят. А эти ужасные письма… Люди такие злые.

– Откуда ты знаешь про письма? – дикая догадка проскользнула в голове у Юльки, и она вырвала у Стаса руку. – Я про них никому не рассказывала.

– Нашёл в твоей сумочке.

– Ты врёшь! Я уничтожала их сразу, как получала, кроме последнего, но ты не мог его видеть, это было после твоего отъезда. Стас, это ты их писал?

– Хорошо. Их писал я. И собака – это тоже я, догадливая ты моя, – он улыбнулся и снова потянулся к ней.

– Зачем? Это было страшно! Это жестоко! А этот человек в капюшоне, который свистел?

– Тоже я. Опережая твой вопрос, скажу, что женщин в красном я не трогал. Просто я систематически смотрю криминальные новости. Пару месяцев назад я услышал про первое убийство и запомнил. Я же не монстр убивать направо и налево.

Юлька молчала. Ей захотелось, чтобы он исчез и никогда не появлялся в её жизни. Кажется, она готова была его убить сама.

– Я хотел, чтобы ты поняла, что ты моя, что ты нуждаешься во мне, – Стас начал раздражаться. – Ты обязательно пришла бы к этому пониманию, но через какое-то время. Я просто старался сократить это время. Когда я уехал в город после похорон, ты должна была поехать за мной или звонить и просить вернуться, ты должна была цепляться за меня. Я твой брат! А ты? Ты оказалась в постели этого урода. В общем, решай либо ты уезжаешь сейчас со мной, либо горишь вместе с ними. Не будь дурой. Ты моя! Ты такая же, как я. Ты и я из одной клеточки, ты часть меня!

– Вы разнояйцевые, – испортил пафосную речь Роман.

– Чего? – не понял Стас.

– Разнояйцевые вы, говорю.

– Ты это зачем сейчас сказал?!

– Констатировал факт. Ты говоришь: «Юля, мы из одной клеточки»… А вы из разных клеточек. Вы разнояйцевые. Обычные брат и сестра. Ты всегда биологию недоучивал.

– Ты что, придурок совсем?! – заорал Стас. – Ты не понимаешь, что я тебя сейчас убью?!

– Понимаю, тем более молчать смысла нет. Какая теперь разница, раздражаю я тебя или нет!

– Ты! Ты! – брызгал слюной Стас и не мог найти слов. Чем ещё можно угрожать человеку, которого собираешься убить через пару минут.

– Стас, это всё бессмысленно. Ты первый подозреваемый, – сделал слабую попытку остановить его Роман.

– Ошибаешься! Убийца лежит в багажнике. Сейчас я его принесу сюда. Я не при делах. Это Кирюха задумал страшную месть. Заманил вас сюда, а потом напился, не успел убежать и сгорел с вами вместе. Полиция будет рада раскрыть дело по горячим следам. А я похороню ваши обезображенные тела. Будут цветы, речи, слёзы. Об этом не беспокойтесь. Перед людьми стыдно не будет.

Юлька поняла, что настала последняя решающая минута. Стас откупорил бутылки с жидкостью для розжига и забросил их в комнату сквозь щели в досках на окнах. Затем схватил канистру и вылил оставшийся бензин на дверь и стены на веранде.

– Стас, Стас! Пожалуйста! Не надо! Пожалей их! Ты уже и так всех наказал! Они раскаялись! Ты же не дал им слова сказать! Они так жалеют обо всём, что натворили! Мама всю жизнь, каждую минутку о тебе думала! Ты же мне веришь! Я твоя сестра!

Юлька бегала за ним, хватала за руки, пыталась вырвать канистру, вешалась ему на шею, падала. Стас нетерпеливо отмахивался от неё. Он грубо выволок из багажника полуживого от жары Кирилла, затащил на веранду и бросил его там связанного.

– Прекрати истерику! – он схватил Юльку за плечи и затряс. Потом сильно ударил по лицу, и Юлька обмякла в его руках. Он оттащил её в машину, посадил на переднее сиденье. А затем поджёг дом. Пламя мгновенно взвилось в небо. Стас с удовольствием бы постоял немножко и полюбовался пожаром, зрелище впечатляющее, и начинка у пожара что надо. Но оставалось ещё много дел. Он отогнал от дома на безопасное расстояние BMW и машину Романа, чтобы летящие головёшки или пожарные не испортили их. Всё-таки автомобили денег стоят. Менты подумают, что Кирилл привёз свои жертвы на BMW. Бесчувственную Юльку он повёз домой на её машине. Он не боялся, что кто-то из стариков, живших в деревне, запомнит машину. Вряд ли они разбираются в иномарках, да и кто вообще станет слушать старых маразматиков? Сколько им там машин померещилось? Две, три, пять…

Глава 10. После трудов неправедных

Стас вернулся домой. С этого дня своим домом он считал особняк Чечёткиных. Здесь всё принадлежит ему. Он не торопился. От вступления в роль хозяина нужно получить удовольствие. Помыл машину. Это было необходимо сделать, машина в пыли, сразу видно, что была где-то за городом. На этом с уничтожением улик было покончено. У него было внутреннее убеждение, интуиция подсказывала, и он склонен был ей доверять, что опасаться нечего. Шарить и что-то искать в доме нет никаких предпосылок. Конечно, кто-то из полиции скоро явится сюда, может быть, сначала позвонят, сообщат о постигшем его несчастье. Стас немного погримасничал перед зеркалом в ванной, репетируя ошеломлённое неверие при известии о смерти родных, переходящее в шок, затем в безутешную скорбь и, наконец, в глубокий траур. Траур – это через недельку после скорби. Сейчас шок и скорбь, шок и скорбь! Он радостно засмеялся. Набрал джакузи, щедро налил туда пены, полежал, потом накинул белоснежный банный халат Вадика. Грязные вещи пришлось самому отнести в прачечную. Стас подумал, что первым делом необходимо будет завести себе прислугу. Кто-то должен вытирать мокрый пол в ванной, подбирать грязное бельё, стирать, убирать, готовить и накрывать на стол. После ванны Стас почувствовал усталость, приятную усталость вкупе с удовлетворением от хорошо сделанной работы. Как, например, утомлённый строитель получает удовольствие, когда смотрит на дом, построенный своими руками. Всё получилось даже лучше, чем он рассчитывал. У него появилась счастливая возможность не просто отомстить, но и высказать своим заклятым родственникам всё, что копилось в нём столько лет, ярилось и бушевало. Потом он ещё не раз будет вспоминать и смаковать подробности сегодняшнего дня. А сейчас, пока есть время, он имеет право расслабиться и восстановить силы. На кухне он нашёл хлеб, испечённый утром Верой к завтраку, достал из холодильника мясную нарезку. Потом спустился в винный погреб, долго выбирал бутылку. Хотелось выпить чего-то дорогого, всё равно чего – вина или коньяка, главное – дорогого. Жаль, что на бутылках отсутствовали ценники. В результате выбрал бутылку красного вина, достаточно затёртую, чтобы быть старой и дорогой. Вадик держал дома приличную винную коллекцию, коньяки там тоже водились. Но это была дань моде. Вадик предпочитал водку и пиво, можно вместе, можно из ближайшего гастронома. Дорогие напитки ему в горло не лезли, было жаль потраченных денег. Короче, Вадик был безобразно прост для своих денег. Он не понимал вкуса жизни. Стас понимал. Он устроился в кресле в гостиной с бокалом вина и деликатесами на блюде и расслабился в тишине и покое дома. Вечерело. Не хватало только тихой музыки, чего-нибудь этакого, классического, скрипки или фортепиано. Но пока в этом доме ничего такого не завелось, Вадик любил шансон.

Расслабиться не получилось. Откуда-то из глубины дома раздались приглушённые удары. Юлька вела себя неправильно. Он привёз её домой и был вынужден запереть в подвале в кладовке. Пожалел, не стал связывать и затыкать рот скотчем, хотя она этого заслуживала. Чуть не выпрыгнула на ходу из машины, когда пришла в сознание по пути домой, и теперь барабанила в дверь со всей силой. Придётся связать, нельзя, чтобы её в таком состоянии нашли полицейские. Вот и будет ей наказание, пусть помёрзнет там связанная, голодная и чумазая. Своим поведением она его огорчает, разочаровывает. Она же его родная кровь, она должна не просто его понимать, должна чувствовать. Это когда брат споткнулся, а у сестры нога заболела. Вот как должно быть! А она устроила отвратительную истерику. Но Стас готов списать её поведение на пережитый стресс. Всё-таки по его плану она не должна была присутствовать при казни. Она бы оценила его ум и изобретательность позднее. Он выдавал бы ей правду дозированно, в красках, в лицах. А сейчас он успокаивал бы её на похоронах, держал за руку, сидел у постели, стирал слёзы с лица. И она всё больше и больше привязывалась бы к нему. И, конечно, она не должна была узнать про то, как он её пугал, жаль, что он так некстати сболтнул про эти письма. Но он это делал только ради неё, ради её блага. Она успокоится, и они заживут вместе в этом чудесном доме, будут тратить папины денежки. Стас будет её баловать, и она будет только его, его девочкой.

Стас тяжело встал с кресла и пошёл в подвал. Истерика продолжалась. Юлька бросилась на него, как только он открыл дверь. Она царапалась и дралась. Стас снова её ударил, потом ещё и ещё, пока она снова не отключилась. Погорячился… Вспылил… Сама виновата… Стас тоже человек. Этот день и ему дался непросто. Ему тоже нужна эмоциональная разгрузка. Он связал Юльку, заклеил рот, уложил на полу удобнее и поцеловал.

– Бедная моя девочка, разве можно так себя вести? Ты делаешь хуже только себе!

Надо будет потом купить ей что-нибудь. Серьги, или кольцо, или целый комплект.

Стас вернулся в гостиную, настроение было испорчено. Юлька его оцарапала, а потом у неё кровь пошла из разбитого носа. Халат был выпачкан кровью. Аппетит пропал.

– Приятного аппетита. Наелся? Глотай быстрее, не поперхнись.

На пороге гостиной стоял Роман, чёрный, грязный, страшный. Стас зажмурился и затряс головой, прогоняя видение.

* * *

Как только Стас стал обливать дом бензином, Роман заметался по комнатам, выбивал стёкла, пытался найти слабые доски на окнах и расшатать их. Ничего не выходило! От двери потянуло дымом и жаром, за дверью на веранде бился о пол связанный Кирилл. Пожар будет очень коротким, до приезда пожарных из райцентра старый деревянный дом выгорит дотла. Если этих пожарных вообще кто-то из местных стариков сможет вызвать. Сколько километров надо протопать, пока появится связь?

Роман не мог поверить, что Стас это сделал! Он посмотрел на женщин. Вера безропотно приняла свою судьбу, ни паники, ни истерики. Она тихонько плакала, гладила мать по рукам, пытаясь успокоить. Старуха упорно пыталась привстать, но ей это никак не удавалось. Одна рука у неё безвольно лежала на матраце, неестественно вывернутая, а второй, слабой, но сохранившей подвижность, она неловко указывала куда-то в угол под старый комод. Один глаз полуприкрыт, а второй жил какой-то яростной жизнью. Этот широко раскрытый глаз с налитыми кровью сосудами смотрел в упор на Романа, таращился, а потом упирался в пол под комод. Снова на Романа, снова под комод. Бабка увидела понимание в его глазах и обмякла на руках Веры.

Снаружи послышался звук отъезжающей машины.

Роман кинулся к комоду и сдвинул его. Под комодом оказалась деревянная крышка, закрывающая вход в довольно широкий лаз.

– Вера, очнитесь, здесь есть ход!

Роман подскочил к Вере, резко поднял её с кровати и подтолкнул к ходу, потом схватил на руки старуху. Это было нелегко.

– Спускайтесь скорее, у нас пара минут, не больше! Я подам вам мать, вы потащите её за ноги, а я буду нести за плечи! Быстрее!

Вера спустилась, потом в лаз протолкнули Нинель, следующим был Роман. Он оглянулся на входную дверь. На веранде бушевало пламя, дверь горела уже изнутри, вспыхнул залитый бензином пол. Огонь перекинулся на стены и стол. Едким дымом заволокло комнату. Роман нырнул в лаз. Это был какой-то очень старый ход, узкий, подпёртый досками и поэтому, к счастью погорельцев, не обрушившийся. Заканчивался он метрах в тридцати за домом в лесу, был аккуратно прикрыт деревянным настилом и присыпан землёй. Выход зарос травой, Роман с трудом поднял крышку. Кто вырыл ход и зачем? Видимо, были какие-то причины, и бывший хозяин дома готовил себе на всякий случай путь к отступлению. Роман готов был расцеловать этого предусмотрительного человека, кем бы он ни был!

* * *

– Открывай глаза, я не привидение. Живой и даже здоровый, к твоему несчастью, – сказал Роман.

Стасу не пришлось разыгрывать ошеломлённое неверие, оно получилось у него совершенно естественно. Только сначала был ужас. Кровь ударила в голову, лицо перекосило судорогой, руки затряслись. Он попытался встать с кресла, но ноги подкосились, и он упал назад.

– Нет! Ну нет, не может быть… Нет! Нет! Не честно! Ты умер! Ты сгорел! Тебя нет!

– Не бойся, мне ты не нужен. Где Юля?

– Юля? Ты один?

Мысли Стаса метались, ища выход, глаза перебегали с предмета на предмет. Он искал что-то тяжёлое. Страх и паника мешали скрывать мысли. Это было так явно, что Роман усмехнулся.

– Ром, давай поговорим, – тянул время Стас, он не смотрел в глаза Роману. – Ты можешь мне не верить, но я даже рад, что ты жив. Я рад. Да, я рад! Ром, ты же один? Ром, давай ты сейчас поедешь домой и всё. Прямо сейчас… Тебе же надо себя в порядок привести, отдохнуть, поесть? Покушать! Ты ж голодный! Ром, поезжай домой.

– Ты не слышишь? Юля где?

– Юля, Юля… А что Юля? С Юлей всё в порядке.

Роман направился к лестнице. Стас вскочил с кресла и побежал следом за ним. Надо было спровадить его отсюда как можно быстрее, пока не приехали полицейские.

– Ром, поезжай домой. Давай, ничего не было!

Роман успел дойти до лестницы. Он не обращал внимания на Стаса, и тот схватил его за рукав.

– Ром, давай ничего не было?! Пусть московская квартира тебе остаётся, ты всё-таки родной сын…

Роман обернулся и всмотрелся в лицо Стаса. Да как такое вообще может быть?! Откуда взялось это диковинное чудовище, этот оборотень! Может, он болеет? Развилась молниеносная психопатия какая-нибудь. Это бы хоть что-то объясняло. Разве так бывает? У тебя есть брат, живёт годами рядом, нормальный парень, ни плохой, ни слишком хороший, просто родной. Ты знаешь, что ему нравится, что его раздражает, точно угадываешь подарки на праздники, знаешь, как поднять настроение, даже знаешь, как обидеть, когда ссоришься. Главное – ты его любишь. А оказывается – ни черта ты не знаешь! И любишь то, что сам придумал. А этот абсолютно чужой и незнакомый тип ведёт с тобой какую-то свою игру. Всю жизнь с тобой играет, и с тобой, и с мамой, и с отцом. У него даже лицо теперь чужое, уродливое, незнакомое. Этот большой нос, мутные бегающие глазки, толстые губы, налёт какой-то отвратительный в уголках рта. Фу! Роману стало противно! Когда он ехал сюда, он был в бешенстве. Он хотел избить его, душу вытрясти за то, что он сделал! Теперь же просто хотел вычеркнуть его из своей жизни, больше ничего о нём не знать, стереть из памяти. Марать руки расхотелось.

Роман поднялся на второй этаж и быстро прошёл все комнаты.

– Юля! – звал он.

Стас остался стоять в начале лестницы.

– Нет её там, – на смену страху возвращалась злость. – Я её из машины по пути выбросил. Может, она разбилась и у дороги в кустах валяется, а может, ковыляет сейчас пешочком домой.

Роман быстро стал спускаться вниз. Стас забежал на кухню, закрыл дверь и привалился к ней изнутри.

– Шучу-шучу! – кричал он из-за двери. – Что ты так встрепенулся?! Что? Сильно зацепила? Нет её здесь! И где не скажу! Давай договариваться! К квартире я добавляю Юльку. Я сам её тебе привезу. Но ты немедленно убираешься отсюда! Немедленно!

– Я сейчас тебя убью!

– Убирайся отсюда по-хорошему. Иначе я её убью! Слышишь, убью! Ты её никогда не найдёшь!

Роман стал дёргать дверь на себя, когда услышал снизу глухие удары.

Мгновение он прислушивался и, сориентировавшись, побежал вниз в подвал.

Он отодвинул щеколду на двери и раскрыл кладовую. Юлька лежала под самой дверью на спине и из последних сил била ногами по двери. Роману, появившемуся на пороге, она с маху въехала по ногам в районе колен. Он согнулся от боли и на секунду застыл в дверях, узнавая Юльку. Руки связаны за спиной, рот заклеен скотчем, на лице ссадины, под носом и на голове запекшаяся кровь. Юлька согнула ноги, готовясь для второго удара.

– Юлька, это я! Тише! Всё кончилось!

Он бросился к ней, прижал к себе и стал лихорадочно рвать скотч у неё на руках. Она замычала и стала вырываться из его рук. Роман едва успел обернуться и перехватить руку Стаса, сжимавшую нож. Роман больше не сдерживался. Появившиеся полицейские во главе с Кравцовым едва успели оттащить Романа от Стаса. Убил бы…

Вызвали скорую для Юли, у которой диагностировали сотрясение мозга. Роман уехал с ней. Избитый Стас от госпитализации отказался. Он сидел в кресле, прятал голые ноги в полах уже далеко не белого халата и поскуливал, изображая среднюю и тяжкую степень причинённого вреда здоровью. Между вздохами он болезненно сморщился и попросил Кравцова:

– Простите, пожалуйста, я не знаю вашего имени-отчества, хочу вам сразу сказать, что драка, которую вы видели, это внутрисемейное дело. Поэтому я никакого заявления на моего брата писать не стану.

– Кравцов Николай Николаевич, – представился Кравцов. – Вы меня можете не запоминать, я ж опер, я как тот мавр, своё дело сделал. Вы дальше со следователем общаться будете.

– Я же сказал, заявление писать не буду, спасибо за помощь, и я бы хотел остаться один. Мне надо себя в порядок привести.

– Вот это здравая мысль. Приводите. В таком виде в СИЗО вам некомфортно будет.

– Вы глухой? Я прошу оставить меня сейчас в покое! Вы, вообще, зачем сюда явились? Что-то хотите мне сообщить? Сообщайте и отправляйтесь по своим делам.

Стас задержал дыхание, ожидая ответа. Сейчас ему сообщат о смерти матери и бабки. Есть ещё шанс как-то уговорить Романа и успокоить Юльку. Они его обязательно пожалеют, ведь они же ему не чужие, они должны ему помочь. Пока они не дали никаких показаний…

– Хватит уже, уважаемый Станислав Александрович, ничего никому писать не придётся. Свидетелей у меня достаточно, Вера Борисовна с матерью живы. Они в больнице. Погиб Кирилл Петриевский. И вы теперь будете отвечать за его смерть и за покушение на убийство ещё троих человек. Это минимум. Кстати, Ларису Прокудину помните? Конечно, помните, не стоит отказываться. Так вот её убийца столько следов оставил… из всех своих отверстий. Не ваши случайно? Так что идите, хоть штаны наденьте, что ли…

– Твари… вы все испортили… ненавижу… один раз вас всех убить мало… Я убивал бы вас каждый день, – срывающимся голосом прошептал Стас.

Он опустился на пол, двумя руками сжал голову и разрыдался, издавая отвратительные клокочущие и свистящие звуки, перемежая их бранью.

* * *

Вот всё и закончилось… Юлька очнулась от боли. Во сне она попыталась перевернуться на бок и почувствовала эту боль. Не резкую, острую, в каком-то определенном месте, от которой ты сгибаешься пополам, плачешь и зовешь на помощь. Нет, это была ноющая, тянущая боль, она начиналась в голове и распространялась во всем теле. Её можно терпеть бесконечно долго, но спасения от неё нет. Не помогут никакие таблетки и хирург разведет руками, не зная, что тебе отрезать или пришить.

Заснуть снова не получалось, а открывать глаза не хотелось.

Вот всё и закончилось… Юлька всё-таки приоткрыла глаза и неожиданно комната закружилась. Окно, раковина, тумбочка, дверь. Приступ тошноты. Юлька глубоко задышала и закрыла глаза, полежала не шевелясь, пока не отступила тошнота, потом снова решилась осмотреться. Комната успокоилась, предметы застыли на местах. Ночь, тишина, на стене напротив окна колышутся тени, мягкий приглушенный свет проникает в комнату сквозь приоткрытую дверь. Юлька поняла, что находится в больничной палате. Значит, она заболела. Она всё вспомнила – пожар, страшного убийцу, который притворялся любящим братом, свою беспомощность, ужас и, наконец, живого Романа, спасшего ее от убийцы. Он ехал с ней в скорой и все время повторял: «Всё хорошо, твои родные, мама и бабушка живы, ты только не волнуйся, всё закончилось…»

Юлька разлепила пересохшие губы и произнесла вслух:

Вот всё и закончилось…

Роман был совершенно прав. Он умный, без пяти минут профессор. Юлька не волновалась, всё действительно закончилось. Закончилась прежняя жизнь, пусть неправильная, ненормальная. Но там был отец, его не вернуть. Была мама. Благодаря Роману – Юлька была уверена, что именно он спас её родных – мама жива. Но она вряд ли сможет оправиться от пережитого. Она закроется в себе окончательно, мысли и образы в голове когда-нибудь сведут её с ума. Что теперь будет с бабулей трудно представить. Стас добился своего, он выжег её семью.

Роман ушёл. А разве он мог остаться после всего, что произошло? Он сделал больше, чем смог бы кто-то другой на его месте. Он всех спас, даже поехал с ней в больницу. Как это говорят? Сопроводил. Он порядочный человек и выполнил долг, который сам на себя взвалил.

Но ведь он не полоумный! От Юльки надо бежать за тридевять земель. Разве можно простить ей то, что сделал Стас? Да, простить именно ей, Юльке! Она как две капли воды похожа на брата. В её жилах течёт такая же кровь. И кто сможет поручиться, что где-то в генах не ждёт своего часа озлобленный монстр? Да Юлька сама бы не поручилась! Вдруг он не поддаётся контролю? Что может толкнуть её на жуткие поступки? Разбитая чашка или не закрытый тюбик зубной пасты? Даже, если никакого монстра нет, нормальный человек не захочет даже изредка видеть копию урода, чуть не лишившего его жизни.

Всё действительно закончилось. Но Юлька была спокойна. Хорошо, что есть боль, пусть болит. Это спасение, боль путает мысли, растворяет чувства, как кислота. Тишина… Если бы заснуть…

Где-то на этаже тихонько стукнула дверь, скрипнул пол, что-то зашуршало. Кто-то крался по коридору. Он пока далеко, звуки едва различимы в больничной тиши. Неужели снова Стас? Он что-то наплёл полицейским и его отпустили. Юлька не удивилась и не испугалась. У неё есть спасительная боль. Можно вообще притвориться уставшей, спящей, умершей. Надоел!

Неожиданно в коридоре совсем рядом послышался громкий звук отодвигаемого стула, быстрые шаги и шёпот. Кто-то спорил, один голос уговаривал, второй, женский, возмущался. Слов было не разобрать. Женский постепенно затих, раздался тихий смех. Звуки приближались. Юлька закрыла глаза.

Скрипнула дверь в палату, кто-то вошёл.

– Я же вам говорила, она спит, – зашептала дежурная медсестра. – Чего её беспокоить? Ей снотворное укололи. Идите домой. Что тут сидеть? Вам тоже отдохнуть надо.

– Юлька, я знаю, что ты не спишь…

Это сказал Роман. Юлька еще сильнее зажмурила глаза. Из под ресниц предательски потекли слёзы, задрожал подбородок.

Сергеев тихонько подошёл, опустился на колени перед кроватью и уткнулся лицом Юльке в живот.

– Ну, что ты расплакалась? – пробормотал он ей в живот. – Я всё время здесь был, только когда ты заснула, домой поехал переодеться. Меня к тебе не пускали грязного, я ж весь в саже и грязи был…

Юльке стало горячо под его губами, щекотно и… счастливо. Можно ли так говорить? Она не знала, но чувствовала именно так.

– Ей противопоказано нервничать, – с непонятной обидой в голосе сказала медсестра.

– Пожалуйста, можно он побудет со мной, чуть-чуть, – жалобно попросила Юлька. – Я совсем не нервничаю.

– Ладно! – сестра развернулась и вышла из палаты. – Но не долго!

Сергеев поднял голову, взял Юлькину руку и прижался к ней щекой. Юлька беззвучно плакала.

– Ну, чего ты? – Роман поцеловал её в ладонь.

– Уходи, – Юлька отняла у него руку.

Роман промолчал, поднялся с колен и устало присел на кровать.

– Уходи, – повторила Юлька. Его молчание её разозлило и она перестала плакать.

– Тебе сейчас просто меня жалко! – так и не дождавшись ответа, принялась объясняться Юлька. – Потом ты меня возненавидишь. Я буду напоминать тебе Стаса. Ты будешь искать во мне его черты, ждать, когда проявят себя гены. Я сама буду этого ждать! Это невыносимо! Уходи сейчас.

– Это всё?! – облегчённо вздохнул Сергеев. – Я уж испугался, что не нравлюсь тебе. А тут какие-то гены.

Он взял её за руки, легонько притянул к себе и обнял.

– Юлька, ты забываешь, что Стас мой брат тоже. С тобой у него только один на двоих день рождения, а со мной общие двадцать лет. Он вырос рядом со мной. Всё что ты сказала, с таким же успехом можно отнести ко мне. Можно сейчас начать строить разные прогнозы, искать диагнозы, выяснять истину. А можно просто жить. Я и ты. Давай рискнём?

Боль куда-то ушла…

Эпилог

– Мама, может, бабушка права, и на нашей семье проклятье лежит? – спросила Юлька. – Несчастливая семья у нас какая-то.

Она вытащила тарелки из посудомойки и раскладывала по шкафам. Вера кормила кашей с ложечки Нинель, сидящую в инвалидной коляске.

– Слушай её больше! Ты же знаешь, какая она у нас фантазёрка. Нет никакого проклятья. Что сам о себе думаешь и что в мир отпускаешь, то и есть. Будешь на себя проклятье примерять – так с ним всю жизнь и проживёшь в злости, зависти, жадности и в страхе. А будешь каждому дню радоваться и счастья ждать, глядишь – вот оно!

Вера отставила тарелку и подошла к дочери, обняла крепко, поцеловала.

– Я вот глупая, сама себя простить всю жизнь не могла и ничего не смела сделать из того, что хотела. А ты на себя ничью судьбу не примеряй, – шептала Вера Юле на ухо. – Сама свою жизнь проживёшь, как захочешь. Если ошибёшься – исправишь и дальше пойдёшь. Ты сильная! Вот как ты в нашей семье такой доброй и мудрой вырасти смогла? А счастливой ты за нас всех будешь – это точно!

– Мама, а ты?..

– И у меня всё хорошо будет, я теперь ничего не боюсь, – улыбнулась Вера и кивнула в сторону бабки. – Мой страх силу потерял. Видишь, ни слова сказать, ни руки поднять, только глазами зыркает и зубами клацает. А я вот возьму вставную челюсть в стаканчик на ночь положу, а утром назад поставить забуду.

Бабка сдвинула брови и страшно завращала глазами. Вера в ответ ласково провела по бабкиной голове и деловито заметила, подмигнув Юльке:

– Причёску сменить надо. Неприлично в таком возрасте косу девичью заплетать. Давай какую-нибудь модную стрижку бабуле сделаем?

Юлька рассмеялась и подумала, что не удивится, если Нинель только в отместку за свою поруганную косу с инвалидной коляски встанет.

– Ты у меня есть, – уже серьёзно продолжила Вера. – Вы мне с Сергеевым внуков подарите. Я самой лучшей бабушкой в мире буду. Сергеев тебя замуж уже позвал?

– Не позвал, – отрезала Юлька. – Мам, он же бабник!

– Фу, слово какое! Из бабников самые надёжные и верные мужья получаются.

На пороге кухни появился Кравцов:

– Добрый день, Вера Борисовна, простите, что я врываюсь, я тут к участковому вашему приезжал… Ну и по пути к вам решил зайти. Узнать, всё ли в порядке? Водичкой напоите?

– Заходите, Николай Николаевич. У нас кроме водички и чай найдётся, – улыбнулась Вера гостю. – А может, вы кушать хотите? У меня такой борщ вкусный!

Кравцов с удовольствием закивал. Вера оглянулась на Юльку и вдруг засмущалась. Юлька улыбнулась понимающе и попрощалась. Уходя, она услышала, как Вера спрашивала у Кравцова, можно ли найти детей Кирилла Петриевского.

На скамейке во дворе её ждал Роман. Он вытянул ноги, откинулся назад и подставил солнцу лицо. Глаза прикрыты, волосы взъерошены, на губах играет улыбка. Как всегда, джинсы и футболка выглаженная, Юлька сама утром гладила. Юлька смотрела на него и чувствовала, как порхают бабочки в животе, сердце замирает от предвкушения того, что её ждёт с ним рядом, сегодня, завтра, через год. И страшно делается, а вдруг он исчезнет? А вместе с ним радость и счастье? Если только он исчезнет… Нет, этого Юлька не допустит. Она ведь тоже чуточку ведьма…

– Сергеев, – крикнула с порога Юлька, – ты в отпуске был? Отвези меня к морю! Бархатный сезон начался. Я море только по телевизору видела.

– Поехали, – согласился он, – выбирай море!

– Знаешь, – картинно задумалась Юлька, – в этом сезоне всем надоело Чёрное море! Там никого не будет, только мы с тобой!

– А тебя мама отпустит? – рассмеялся Роман.

– С тобой – да! Она считает, что ты надёжный парень.

Юлька подошла к нему и встала напротив. Вдруг порыв ветра взвил ей волосы. Пахнуло свежестью, и в воздухе сквозь солнечные лучи заискрились капельки мелкого частого дождя.

– Это солнечный дождь, Юлька! Посмотри! Солнце на землю дождём льётся! В каждой капле оранжевые искры! Рыжие, как ты! Юлька, ты настоящий солнечный дождь, ты мой рыжий солнечный дождь! Яркая и искрящаяся!

Юлька подняла лицо навстречу дождю и солнцу. Сергеев чуть не задохнулся от красоты. Рыжая богиня в джинсах и белой мокрой майке, сквозь которую просвечивает юное тело. От богини отскакивают капли дождя, она стоит в солнечном сиянии, смеётся и купается в его восхищении и любви.