Никита Королёв
На кромке сна

“Is this the real life?

Is this just fantasy?”

С.А. Есенин

Настоящая повесть о человеке по имени Пантелеймон Вымпелов была найдена на берегу Химкинского водохранилища. Она лежала, прижатая камнем, на дощатом помосте на территории пляжа в Тушинском парке. Ввиду того, что Служба по поимке и распределению девиантных личностей (т.н. «Дом презрения») с недавних пор прекратила свое существование, а крупные издательства находкой не заинтересовались, после окончания следственного процесса найденный текст перешел в руки энтузиастов. В этой связи, и без того изобилующий несовершенствами, он претерпел значительные искажения (в частности, был утерян первоначальный порядок глав), с коими распространялся по малоизвестным тематическим сайтам.

Авторы данного издания предприняли первую организованную попытку отреставрировать приведенный ниже литературный массив и познакомить с ним более широкий круг читателей. Должны отметить, что его художественность сомнительна – свидетельства опрошенных указывают на исключительную схожесть лирического героя и биографического автора. Однако осмелимся предположить, что сия пространная исповедь, перемежаемая ретроспективными вставками (что составляют значительную часть повествования, приближаясь к половине его общего объема), может быть интересна с точки зрения криминальной психологии и психоанализа.

Произведение публикуется с согласия ближайших родственников автора – сам Пантелеймон Артамонович Вымпелов, разыскиваемый за угон катера с пристани яхт-клуба «Shore House», с декабря прошлого года считается без вести пропавшим.

Паника

Одним из первых воспоминаний Пани был длинный шрам на отцовском бедре. Белесый рельс, пересеченный шпалами затянувшихся швов. Паня, как его ласково называла бабушка, произнося это удуманное ей же для внучка имя с какой-то зернисто-злаковой ноткой в голосе, с молчаливым любопытством пускал поезда пальцев по этому рельсу, когда они с папой вечерами лежали на диване и смотрели MTV, который тогда, в начале нулевых, был уже не таким музыкальным, но еще не таким дерьмовым. Ворсистость овечьего меха на необъятном диване, делившемся на отдельные области, строгий запах отцовской комнаты, где нет места шалостям, и папина пижама с морскими узлами и якорями. «Это моя профессиональная травма, у каждого они есть» – сказал папа в один из таких вечеров, опережая назревавший вопрос сына. Профессиональная травма. Немногословно, однако это словосочетание отвечало на все Панины «где?», «как?» и «почему?», потому что Пане тут же грезился во всей тусклости его красок облезлый полутемный цех, который рано или поздно обязательно больно укусит тебя.

Профессиональные травмы. Маленький Паня теперь был твердо убежден, что они есть у каждого, кто всецело отдает себя служению цели, кто добросовестно выполняет свою работу. Папа не говорил этого напрямую, по разумению Пани, как бы доверяя ему самому сделать соответствующие выводы.

Как-то они стояли на выезде из отцовской ракушки в темном дворе. Фары по ровному, почти осязаемому контуру высвечивали пригаражную округу. Глядя в этот световой коридор, в котором вились серебряные пылинки, на бледно-желтый грунт вперемешку с пыльной землей, Паня представлял, что они сидят в луноходе, а за стеклами – сыпучая чернота темной стороны. Папа рассказывал о профессиональных травмах его друзей: о сломанной руке лысого Леши, о раздробленном пальце тонкого темноволосого Паши, который, сколько Паня его ни встречал, всегда был в камуфляжной футболке. Паня, когда впоследствии они с папой приезжали к этим друзьям в гости, не осмеливался спрашивать об их шрамах, проникнувшись состраданием и уважением к той жертве, о которой они скромно молчат. Но где-то под дверью Паниного ума, пока еще только проказливым котенком, заскреблась мысль о том, что и ему когда-то придется мужественно приспускать рукав или оттягивать штанину, чтобы скрыть следы преданности своему делу. В те немногочисленные дни и вечера, когда папа брал Паню с собой, они бороздили космос микрорайонов, Марьино-Химкинские созвездия и те окраинные, похожие одна на другую панельные туманности, которые Паня так и не смог распознать на карте, когда спустя годы захотел пройти по уже порядком жмущим, детским следам. Здесь они с папой гостили у друзей, но о большинстве таких визитов свидетельствуют лишь клочки смазанных фотографий и криво обрезанной пленки из раздела «на память», хранящиеся именно там, где и должно – в памяти у Пани.

Есть какая-то отцовская подруга Юля, которую Пане довелось увидеть только раз. Блондинка с каре и большими золотыми кольцами в ушах, в белых бриджах и майке на бретельках. Глаза, сверкающие размеренной страстью к изыску. В кино, в вине, в сексе. Если она и продавалась, то очень недешево – надбавка за те умственные и чувственные тяжести, которые она тягала, чтобы не быть простушкой на одну ночь. Это подтверждали ее компактная и угловатая, в духе стерильно-симметричного модерна, квартира и белая, с пепельными прядками, пушистая кошка, сверкающая опаловыми глазами из темноты диванного зева. Однако носители профессиональных шрамов вспыхивают совсем иной цветовой гаммой, возникая перед мысленным взором вспоминающего Пани.

Леша. Женат на Анюте. Почему ее все звали именно Анютой, Паня не знал. Но он также и не знал, почему отец звал его Понтием или Понтюшей, и выяснилось это многим позже. Однажды, когда они уезжали со двора того дома, где жили Леша с Анютой, папа сказал, что она беременна и скоро у них родится ребенок. Тогда Панино воображение впервые подшутило над ним, поставив второпях сцену зачатия, отчего Паня брезгливо передернул плечами и укорил себя за то, что взрослые называли развратностью.

Паша. У него был кот породы сфинкс. Не злой, но какой-то вечно то ли раздраженный, то ли болезненный, то ли все вместе. Паша подсадил папу на «Сталкера». «Тени Чернобыля», «Чистое небо». Ржавые шкафчики с перекошенными дверьми, степные просторы, отливавшие медью, небо цвета размокшей бумаги и стеклянные стрелы дождевых капель. Папа играл на ноутбуке. Когда из-за угла выпрыгивали кощунственные твари, щеря гнилые зубы и щеголяя лоскутами бурой плоти, Паня прыгал с дивана и отсиживался за его углом. К Паше папа заезжал с Паней чисто по сталкерским делам: перекинуть дополнение, получить локацию нычки или разузнать пару хитростей по прохождению. Паша с его пристрастием к играм стал натурой, с которой сознание Пани срисовало свой первый Эльдорадо – лучащейся золотом, бескрайний и чарующий мир, которого никогда и нигде не существовало, но вместе с тем указатели, ведущие к нему, можно встретить почти всегда и везде. Эльдорадо существует только в намеках и лукавых улыбках взрослых, он построен на последнем облаке на горизонте и выглядывает из-за первого ряда густого леса. Есть загадочные смотрители, знающие как туда пройти, но даже на это знание они могут только намекнуть. Как и на то, куда уходит детство. Засушенное, лишенное нервных окончаний, забальзамированное ностальгией и заложенное под стекло фоторамки. Детство, которого, в сущности, никогда не было, а была лишь эта улица Бумажная в городе Эльдорадо, штат Неверлэнд, пока и ее не заменяет желтая мерцающая вывеска другого «Эльдорадо», где смотрители – это уже консультанты и продавцы. И все же отголоски детских чувств нетленны, мысли, утончившиеся и едва различимые, будто тени на закате, исключительны, а фантазии – прекрасны, как первые цветы. Детство неприкасаемо. Но именно в том значении, в каком это применимо к застекленным молниям в шаре Теслы.

Детство. Оттуда, в закопченных на дыму времени конвертах, прилетают снимки с белыми бороздками сгибов и надорванными краями. Комната. Иногда она была завалена игрушками, иногда – аккуратно ими уложена, но всегда игрушки оставались холодными, а их глаза выражали лишь извечную готовность безропотно подчиниться воле детских рук. И только в остывающем хаосе, когда с Паниного лица сходила краска, а потные волосы засыхали иголками, казалось, что игрушки хоть на момент (прошедший, правда, когда Паня, видимо, моргнул или отвернулся), но жили своей жизнью и даже что-то думали о приключавшихся с ними полетах. За эти мгновения, на которые указывал разве что послевоенный штиль, царивший в комнате, Паня готов был терпеть и другую краску – на его ягодицах. Ну, и лишними часами на принудительное возвращение войск к исходным позициям.

За окном детская площадка, чье ржаво-скрипящее нутро так и перло из-под пестрой краски, встретившей новый миллениум уже в эпилептическом пузырении. Чуть дальше – кубик трансформаторной будки. Кто-то хотел нарисовать на нем радугу, но на изразцовом холсте, над двумя черными решетками вентиляции, вышла перевернутая улыбка. Дворовый простор замыкала целая башенка из таких кубиков, длинная, с темно-красной макушкой над последними окнами, похожая на те, что ребята зачем-то строили в садике. Глядя на нее тогда, Паня совершенно не всматривался в ее цвет (кроме, конечно, макушки) и фактуру. Только со временем, когда детство уже упорхнуло на крылатых качелях туда, где каждый день кино, он понял, что и на то, и на другое был только задел, как у рассады на подоконнике, на которую коварный майский мороз надышал настоянным перегаром. Цвет нераскрывшихся бутонов, текстура пожухших початков. Текстура и цвет не наступившего будущего.

Кстати о рассаде. Папа ее не любил. В особенности ту, которая, притворяясь пакетом из-под сока или молока, укрывалась бабушкой за занавесками в его комнате. Такая рассада отправлялась в одноконечный полет с балкона под бабушкины мольбы отменить рейс. Но да ладно про рассаду.

Паня догадывался о смысле той сакральной геометрии, что пронизывала весь открытый его взору пейзаж, еще когда он и слов-то таких не знал. У этих улиц был голос, и он с материнской нежностью напевал о том, что нет ничего великого, не имевшего бы в своей основе маленькое и даже мелкое, что все сложное всегда сложено из кубиков, таких простых и понятных, а все, что нужно для постижения их комбинаций, – это внимательно смотреть на руки воспитателя и ничего не упустить. Но эти руки оказались шарлатанскими лапками, с ловкостью фокусника вынувшими из сложного один буквенный кубик, так что оно вдруг стало ложным, а тот нежный материнский напев из прекрасного далека становился с каждым годом все заунывнее и хриплее, пока не оказалось, что он доносится из магнитолы развалюшного такси, несущего Паню с пьяной мамой с очередной гулянки пустыми печатниковскими улицами сквозь седую ночь, которой единственно можно доверять.

Все началось в то злополучное утро четверга. В такое же злополучное, как и у всех тех, кого вечность, несмотря на их многочисленные зарифмованные и/или мелодичные увещевания, по каким-то причинам содержать отказалась – с щеткой в одной руке и потоком водопроводной воды, греющим другую.

Почистив зубы, Паня, как и всегда, разглядывал свое отражение во всех пористо-щетинистых подробностях, которые высвечивала матовая лампочка над зеркалом. Утренний осмотр лица носил сугубо утилитарный характер: поддавить гнойнички над бровями, выловить пару перхотных хлопьев из челки, закатить на переносицу глазную слизь, которая, скатавшись к концу дистанции в комок, приятно пощекочет кожу. Маленькие радости. За завтраком Паня тоже вылавливает хлопья, которые отлынивают от ложки, формируя в тарелке созвездия, за чтением которых любой звездочет умер бы со скуки. И весь последующий день Паня в каких-то смутных ожиданиях так же, как перед зеркалом, закатывает слизь на возвышенность, и та к концу дистанции тоже каменеет, награждая Паню щекоткой радости, но уже к следующему утру она по воле злых богов вновь оказывается у подножия. Маленькие неприятности. Но в это утро Панин взгляд слишком загулялся и неприятности стали большими. Он остановился на едва разлепленных глазах, двигаясь от зрачка к зрачку и обратно, как холодный стетоскоп – по худенькой грудке ребенка. Шея вытянулась, голова оказалась в какой-то нелепой близости с зеркалом, а веки сбросили сонную тяжесть и распахнулись. Все, что было на периферии, плавно потемнело и зашлось рябью, как соседние сидения и ковровые стены в кинозале, когда перед началом фильма потухает свет. Темнота сгущалась приливами, но стоило Пане обратить на нее взгляд или хотя бы внимание, как она тут же рассеивалась. Приливы и отливы под Луной глаз с серо-зеленым диском. Да, у этой Луны есть диск. Но где сама Луна? Может, ее затмила какая-то планета? Но какая? Или ее украли? Но кто? Гарри Гудини или Дэвид Блейн?

Паня долго – слишком долго – вглядывался в отражение собственных глаз, пытаясь понять смысл того, что он видит. Все было настолько очевидно, что Панин ум просто не мог работать на таких низких оборотах. Что он видит в черноте своего зрачка? Разгадка проплыла в туманной безмолвной воде Паниных мыслей, высунув один только плавник. Но когда взгляд его метнулся в сторону и туман рассеялся, целый кусок плоти и мышц, который Паня называл своим лицом, уже мертво висел, отслоившись от того, что Паня называл собой. Из зеркала смотрел незнакомец, но не тот, который дарит эскимо, а скорее тот, который предлагает сесть к нему в покоцанный фургончик. Паня медленно, как над кнопкой «Отправить» под заполненным резюме, занес палец над бровью и сильно надавил. В списке дел уже провисала стрижка ногтей, так что лицо без осложнений прижилось, и все вернулось на круги своя. Паня вышел из ванной и проследовал в свою комнату.

Но, проходя мимо кабельной установки под телевизором, показывающей время, за мгновение перед тем, как его увидеть, Паня испытал то гнусное, укалывающее холодом предчувствие и замирание всего внутри, когда нельзя уже увернуться от удара, а можно только его дождаться. На работу он обычно выходил в девять тридцать. Полчаса на дорогу, полчаса на расстановку войск (переодевание, приветствия, кофе), в десять тридцать планерка, в три обед, в семь – конец. На часах было десять тридцать.

Вещи – розовую гавайскую рубашку в цветочек, приталенные коротенькие брючки, говорящие пестрые носки – Паня срывал со спинки кресла, как перепивший зять, пытавшийся провернуть фокус со скатертью – с кряхтением и грохотом.

Паня вбежал в офис, поднялся на этаж и, поправ расстановку, – в куртке и без кофе, – ринулся к своему рабочему месту.

За ним кто-то сидел.

– Слушай… извини… вообще я… – Паня, держась за спинку занятого кресла, огляделся по сторонам. – Вообще я здесь обычно сижу, – и натужно улыбнулся.

Маленький темноволосый паренек в высоких конверсах, подвернутых джинсах и болотного цвета футболке, сидевший за компьютером, короткими дробями щелкал по клавишам. Его тонкая рука потянулась к краю стола, и за ней последовал Панин пульсирующий взор. Там лежала бумажка, смутно ему знакомая. Паренек повернулся вполоборота, когда Паня уже тянул руку, чтобы легонько постучать ему по плечу.

– Я тут новенький и как бы это… меня сюда посадили, – паренек провел пальцем под номером на бумаге и им же указал на угол стола, где под скотчем лежал бумажный квадратик с точно таким же.

– Да, но у меня ведь такая же бумажка есть. Извини, но… ты ее случайно не с моего стола взял? – Паня попытался поймать взгляд хотя бы одного из своих коллег. Но его лишь обдало ветром их убедительного – а может, и неподдельного – безразличия. Паренек шумно вздохнул, положил бумагу на стол и ткнул побелевшим от нажима пальцем в графу с именем, где от Пантелеймона остался разве что слабый аромат ладана, огарок бугристой свечи с тонкой струйкой дыма, тянущейся от черного фитиля. Матвей.

– Случайно – нет. Вообще, меня руководитель сюда лично проводил.

Паня почувствовал себя потным громоздким сорняком посреди ухоженной лужайки офиса. Голова горела и чесалась, пот щипал его подмороженные щеки и щекотал скромные полупрозрачные усики. Одна капля сорвалась с носа и упала Матвею прямо на плечо. На зеленой ткани быстро выросло темно-бурое пятно с парой мелких крапинок вокруг. Матвей бросил взгляд на свое плечо и тут же – на Паню.

– Ой, прости, пожалуйста, мне…

Матвей двумя пальцами оттянул «пораженную» ткань и принялся на нее дуть.

– Я пойду, все узнаю у начальника, ты извини, что так вышло… – пятясь в узком проходе между рабочим столом и креслом-мешком, лежавшим под массивной круглой колонной, Паня зацепил его ногой и резко извернулся, чуть не упав в его объятия. В спине, в области таза, что-то хрустнуло и тут же заболело скрипящей ноющей болью, но Паня, подгоняемый стыдом, только слегка согнулся и быстро зашагал к лифту. Матвей продолжал дуть, коллеги продолжали работать.

Начальник – не совсем точное определение для того человека, к которому пришел Паня. Начальник – это злой мужик с головогрудью вместо головы и груди, с волосенками вместо волос и Бигмаком вместо сердца. Он низкий и пузатый, но его жировую прослойку обеспечивают не дворцовые деликатесы – рульки, стейки и баварское пиво, а, скорее, грудки «Петелинка» и пиво, у которого немецкое только название. Начальник – это пингвин, но не королевский, в чьей полноте – стать, слегка прикрытая фраком. Это пингвин, чьи ласты не стали крыльями собственного мини-джета, пингвин, не превозмогший силу притяжения денежной стихией. Перед Паней, поднявшимся на четырнадцатый этаж офисного здания, в котором он работал уже второй год, сидел не начальник – руководитель, потому что он даже и не сидел, зажатый скрипучими липкими подлокотниками, а стоял, уставившись в большое панорамное окно. Денис Львович. Для Пани – просто Дэн. Приятный мужчина тридцати двух лет, в черном пиджаке и белой футболке под ним. На ногах у него были белые кроссовки, что в зародыше удушало всяческие коннотации с представителями сообщества клерков ранней компьютерной эпохи. Они с Паней нередко зависали на корпоративах и временами – не то чтобы часто – пересекались в столовой. Точнее, в кафетерии – столовые там же, где и начальники. Но нельзя сказать, что они дружили. Паня боялся показаться – и другим, и Денису, и самому себе – единственным инициатором дружбы, поэтому, как только он видел, что Денис смотрит куда-то за него, тут же прощался (Боже упаси, если не первым) и уходил по мнимым делам.

Паня вошел в кабинет со стуком, но без разрешения с той стороны. Впрочем, посмотрев на Дениса, он подумал, что ответа бы все равно не дождался. Хоть он и заявил о себе довольно выразительно, – тяжело дыша и переминаясь с ноги на ногу, – Денис, если и заметил его присутствие, никак этого не показывал. Пользуясь случаем, Паня решил отдышаться и прийти в себя.

На одной из матовых стеклянных стен кабинета висела пробковая доска, а на ней, среди пестрых стикеров-напоминалок и таблиц, – замысловатый коллаж. Фоном служила бело-красная афиша праздничного ивента, проходившего в офисе, по случаю дня защитника Отечества. Такой неуместный национальный код. Все вроде должны сидеть на солнечной лужайке в креслах мешках и с маками на коленках, или на крайняк – в цветастых комнатах, словно бы изначально планировавшихся как детские, а тут этот запашок потных шинелей и полевой кухни…

«Но было хорошо» – вспоминал Паня. – «Аппараты для попкорна и сахарной ваты, большая сцена, где играли группы сотрудников, короткий рабочий день…»

Но афишу Паня узнал только потому, что у него у самого была такая – у Дэна она вся была расчерчена маркером под кирпичную кладку. Посередине этой кирпичной стены, вырезанный из бумаги, на клее висел Нео из «Матрицы» – но и его можно было узнать с трудом, лишь по коронному обратному наклону туловища, в котором он уворачивался от пуль. Плащ же его, видимо, переболевший тем же, чем Майкл Джексон, из черного стал белым и теперь до смешного напоминал белогвардейский китель. На ногах у Нео были вэнсы с классическим шашечным узором, вырезанные, по-видимому, из каталога и своими несуразно огромными размерами напоминавшие клоунские башмаки. Кроме того, сам Нео был лысый.

В надежде разгадать этот культурный ребус Паня перевел взгляд на надпись над загадочной фигурой, набросанную острыми тонкими мазками алой краски. «Just another Brick off the wall». Чуя разгадку в лишней заглавной букве, Паня снова всмотрелся в лицо под надписью и узнал в нем Маяковского.

– Ну как, тонко? – спросил Денис, водя ладонями в какой-то неприличной близости от оконного стекла. – А вышло запарно. Особенно инверсия цвета плаща. Про фон вообще молчу – пинкфлойдовский постер нигде сейчас не найдешь – пришлось всю компанию ребрендить. Зато вот фольклором обрастаем.

– Дэн, безумно извиняюсь, я на секунду. Сейчас к своему месту подошел, а там чел какой-то сидит – говорит, новенький. – Паня нарочито громко выдохнул, как бы завершая свой марафон, и, сглотнув, продолжил: – В системе, наверное, что-то напутали, – он помнил, что «Вообще, меня руководитель сюда лично проводил», но подметить это Пане казалось уже наездом.

– Извини, я задумался… Повтори-ка сначала.

– Конечно, подхожу я сейчас к своему…

– Стоп, – сказал Денис так, будто у него действительно имелся пульт от Паниного речевого аппарата.

– В чем дело? – как-то пришибленно спросил Паня.

– Теперь повтори все точно так же.

– Говорю: подхожу я сейчас…

– Вот! – гаркнул Денис. – Тебя ничего не смущает в этих словах?

И тут Паня понял, о чем идет речь.

– Извини, пожалуйста, я сегодня припозднился, такая глупость вышла, даже говорить стыдно… – но говорить Пане стало не только стыдно, но и страшно. Он понял и кое-что еще, о чем можно было легко догадаться, глядя на то, как Денис продолжал политкорректно домогаться стекла. – Постой, так это не ошибка? Ты меня что…

Руки перед стеклом застыли.

– Ну, так что я тебя? – спросил Денис, забирая последний оставшийся, верный ответ у пристыженного своей же глупостью школьника.

– Заменил?.. – не то ответил, не то спросил шепотом Паня. Он не решился произнести тот глагол, который, однако, точнее бы описал ситуацию, когда твое рабочее место занимают, а тебе приходится искать новое.

Дэн молчал, не спеша делиться той определенностью, с которой ему видится ситуация.

– Постой, Дэн, но ты же знаешь, я никогда не опаздывал, отпуска у меня копятся…

– А жаль, – отрезал Денис с такой интонацией, когда не очень понимаешь, кому именно жаль. – Поехал бы куда-нибудь на недельку, погрелся бы на солнышке, выспался, отдохнул, и вот такого бы не произошло, – при этом «вот такого» Денис повернулся, указав пальцем на Паню, и тот понял, что имеют в виду его местами почерневшую от влаги синюю куртку, пятно на сером, в крапинку, ковролине от натекшей с ботинок бурой грязи, сходящий с щек румянец и, конечно, его потные волосы, засохшие иголками. – Ты себя видел вообще?

Паня принялся стягивать с себя куртку.

– Да я не про это, оставь. Ты у врача давно был? Тебе страховка зачем? Пойми, – Денис тяжело вздохнул, как если бы он о чем-то жалел, – это твоя жизнь, делай с ней что захочешь вплоть до принудительного выключения, только здесь, будь добр, нажми «ctrl-s». А так, увы, но твоя нетрудоспособность нам дорого обходится. От этих слов у Пани заныло в животе.

– Дэн, Дэн, послушай… ну ты сейчас о чем вообще? Ну какая нетрудоспособность? Опоздал на полчаса, каюсь, но за полтора года ни одного прогула, ни одного опоздания…

– Ну, а мы тебе за это полтора года деньги платили.

– Полчаса…

– Послушай, у нас с тобой, видимо, разные представления о нашем, так сказать, предприятии и о тех столбах, на которых оно стоит, – Денис подошел к своему стеклянному столу, оперся на него руками, прогнул спину и пару секунд смотрелся в его зеркальную поверхность, после чего резким движением поднял голову, будто только заметил постороннего человека в своем кабинете, наградив его острым неумолимым взглядом, – Пань, ты и есть столб. Один из таких столбов. И в этом здании нет несущественных опор – у нас тут как на испанском празднике, когда над площадью поднимается башня из людей. Лишних не держим, жесточайший отбор. Потому мы и крупнейшая IT-компания в России, оборот в отчетах не умещается. Потому твои друзья и могут прийти сюда попить халявный кофе и поиграть в пинг-понг, а ты сам – нехило заработать. Но если опора необходима, это не значит, что она незаменима. Это как Сталин говорил…

– Незаменимых людей нет, – с внезапной для него самого покладистостью вставил Паня.

– И себя ведь имел в виду, как настоящий мудрец… – как бы в задумчивости сказал Денис. – Впрочем, с того времени немало опор полегло, хотя растут они из тех же мест… Но вернемся к нашим электроовцам. Ты как вообще считаешь, откуда берется хороший продукт? Кто его делает? Ребята из креативного отдела? Маркетологи? Кодеры?

– Наверное, все вместе? – несмело ответил Паня.

– Отчасти так. Но знаешь, что делает их всех сотрудниками именно нашей компании? Все они пашут без продыху и время свое капитализируют так, что для них выражение «время – деньги» – не какая-то присказка, чтобы разогнать пустой базар, а алхимическая формула, где одно переходит в другое без примесей лени и залипухи в телефон.

– Подожди, но как же идейные вдохновители? – возразил Паня. – Пахать можно сколько угодно, только вот потом окажется, что твоя пашня была, извините, на свалке в Мозамбике… – он осекся, поняв, что язык его от какого-то сдержанно-воинственного чувства, трепетавшего в районе солнечного сплетения, немного опередил его мысль.

– Паня, подойди сюда.

Паня подошел.

– Посмотри в окно.

Там, внизу, струилась дорожная артерия, полная кровинок, стремящихся в центр, чтобы мозг не умер от кислородного голодания.

– Что ты видишь? – спросил Денис.

– Шоссе, машины, дома, эстакады – Паня называл первое, что попадалось ему на глаза.

– Правильно. А что это вдоль шоссе?

– Ну, офисные здания, станции метро… магазины?

– Именно, магазины. Они тянутся вдоль больших дорог, транспортных узлов – артерий города. Это и есть твои идейные вдохновители, идеалисты твои, Паня. Древние цивилизации возникали на берегах больших рек, их воды, разливаясь, орошали земли, где росли пшеница и ячмень. Ими кормили домашний скот, зерна мололи и выпекали хлеб. Река дает нам жизнь. Она дает жизнь всем умельцам, изобретателям колес различной запрещенности и народным умам. Они стекаются на шум стремительно и широко бегущей воды. Это не реки текут вдоль ларьков – это ларьки тянутся вдоль реки. Ну не ларьки, это раньше еще – торговые центры, лофты, барбер-шопы, антикафе, кальянные и прочая крафтовая дребедень для хипстерских кошельков. Слова меняются, но подразумеваемое остается прежним. И мы с тобой, Паня, и есть река, точнее – мелкие рыбешки, плывущие по ней. Это мы своими маленькими хвостиками создаем те завихрения, что, множась, сливаются в громогласное бурление рынка, привлекающее инвесторов. А сладкоголосые мечтатели, окрыленные идеей сделать мир лучше, несут икринки будущих бизнес-проектов именно сюда, потому что здесь, Пань, – Денис ткнул пальцем в стол, – лучшее место для нереста.

– Не, ну погоди, ну что ты все упрощаешь так – икринки, рыбешки… Но ведь есть… но ведь были светила нравственности, флагманы поколения, пророки: писатели, поэты, музыканты, философы. Все они ведь задавали народные ориентиры, повестку эпохи. Разве не они направляли реку общественной жизни?

– Паня, Паня… они эту повестку освещали. Поставили свои ларьки ближе всех к реке, чтобы каждая рыбешка могла подплыть к лотку с речной водой и увидеть в ней свое отражение. Помнишь у Пушкина?

«Восстань пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей»

Все пророки твои «внемлют», – Денис разломил это слово на два хромых слога, – именно бурлению реки, улавливая ее влажное дыхание и соревнуясь, у кого слух абсолютнее – тем и зарабатывают на жизнь. Хотя во все времена им казалось, что кто-то из них повелевает водной стихией. Собиратели народных слез, продавцы фантазий, сомелье – хоть горшком назови. Из «Короля и шута», конечно, хе-хе. Они стоят у реки с сачками и по капельке вытряхивают ее в цветастые пакеты, а затем продают их нам, усредненным обитателям городских рек. Эту разбодяженную авторскими слезами реку покупают только потому, что по ней регулярно проезжает чиновничий катер, и в ходе этой «королевской» рыбалки рыбу-покупателя оглушают динамитом, не говоря уже о том, что это давно уже не река, а круглый аквариум, в котором не каждая рыба не повредится рассудком. После каждого нового порога реки, который, как показывает мировая история, всегда ниже предыдущего, на берегах вырастают новые публичные заведения, обещающие спасение от горя и скуки. Только если раньше это были филармонии и оперные залы, потом джаз- и рок-клубы, то сейчас это торговые центры и сетевые кинотеатры. Жрецы, писцы, творцы, криэйторы. Времена шли, бирки затирались и сменялись, но удел их носителей оставался таким же, как у фермеров или рыбаков – продавать тебе то, что не можешь добыть сам, потому что ленивый всегда платит, а если он еще и скупой… ну, думаю, не нужно объяснять.

Паня стоял так же, как и всегда, когда Дениса, нередко подвыпившего, начинало уносить в подобные дебри, – скрестив руки на груди. Денис сосредоточенно, даже с некоторой одержимостью, смотрел в окно, словно бы взглядом ведя свою мысль через лабиринты отливающих ртутью крыш. Дома смотрели вверх, на глыбу офисной башни с какой-то тяжелой, вымученной покорностью. Как на мучителя, про которого и думать плохо уже запрещено. Они смотрели из дрожащей бледной синевы, которая, кажется, уже целую вечность висит над городом и столько же еще провисит. Безраздельно и несокрушимо. И есть лишь пара дней в холодные времена, когда выглядывает солнечный лик, лишенный всяких черт, которыми можно было бы состроить укор, но под его взглядом почему-то становится невыносимо стыдно.

– …Если река слишком долго застаивается, – Паня ухватился за середину смысловой нити, выйдя из забытья, в котором речь превращается в журчание воды в соседских трубах, – хлынет вновь она только кровью, смыв всю жизнь на своих берегах… Кто-то успеет смыться, а кто не успеет, того уже смоют. И в этом тоже всегда было раздолье: раньше в Охотское море целыми баржами смывали, сейчас поскромнее – в сортире мочат. Смотришь на какой-нибудь особнячок в колониальном стиле на реке Миссисипи, или на какую-нибудь там гидроэлектростанцию на Гудзоне, которая всю округу питает (ну, это я так, условно), а там, батюшки – два колена и дед с бабкой – евреи, от погромов бежали из России. А потом все на ток-шоу у Джимми Киммела сидят, хихикают и на ломанном русском матерятся. А ведь такие кадры были бы у нас… «Ну и не нужны нам такие каприоты нашей Родины!» – завопят те, кто составляют расстрельные списки, либо кто еще не знает, что там оказался…

Машинки катили по шоссе, как ползунки – по полосам эквалайзера. Только как их не выстави, все равно получается один только белый шум. Но за толстыми, как в океанариумах, стеклами, за окнами без единой форточки его не было слышно. Поэтому машинки, катившие по шоссе, напоминали капельки, бесшумно ползущие по стеклу. Только ни одну из них нельзя было стереть или направить вспять, потому что они ползли по другой его стороне. Все это очаровывало, но в то же время немного пугало.

– …Культура ведь с ее наукой и искусством по природе своей растительна, это просто зелень, пышно цветущая там, где солнышко и влажно. Ботаники и социологи имеют в виду одну и ту же культуру, когда говорят и о растениях, и о людях. Ведь все эти очаги высокой культуры от Венеции эпохи Ренессанса до Вены времен Иосифа Второго были смачно удобрены денежным капиталом. Но это не значит, что все упирается в правильный уход. Поставишь теплицу – получишь тепличную культуру, чья судьба напрямую зависит от сохранности теплицы. Высокой, долговечной культуре нужен фактор естественной среды. Как говорится, поливай, но доверяй. У нас в стране всегда было из крайности в крайность: то холодная тундра, где крючьями растут дубы, об которые потом весь мир с восторгом режется, то теплица с attalea princeps, которая всегда норовит пробить крышу. Джобсы, гейтсы, маски, уорнеры, генералы сандерсы – все они оказались там, где в один момент хлынула денежная река. И тут они сами стали скручивать краны и прокладывать трубы.

– Но ведь до этого ты сказал, что рекой нельзя управлять, а можно только приторговывать, – Паня говорил отстраненно, смотря на свой полупрозрачный силуэт, отражавшийся в стекле вместе с островком кабинета.

– Да, сказал и не соврал. Те балаболы, которых ты назвал нравственными ориентирами и ткачами реальности, действительно способны лишь выжимать реку вперемешку с потом из своих мокрых футболок, разливать по стаканам и напаивать жаждущих путников, которые не заметят до боли знакомый душок сероводорода сточной воды за соленым привкусом и еще окрестят этот коктейль «новой искренностью». Все, кого я чуть раньше назвал, тоже не могут перенаправить русло, но зато могут – через пот, слезы и кровь – протянуть новый рукав. Тогда и появляются новые берега, на которые нынче заносятся столы с инвентарными номерами, компьютеры, горшки с фикусами и закатываются офисные кресла. А трудяги-смельчаки выжимают футболки, но уже не свои, а женские – на тематическом конкурсе, организованном в их честь.

– А ты не думаешь, что в один момент река разольется так, что не будет ни ее, ни суши, а будет одна сплошная топь? – спросил Паня.

Денис, до этого расплывавшийся в ухмылке оттого, как он это ловко завернул с футболками, помрачнел.

– Пань, ты ведь знаешь, куда выходят окна с другой стороны здания? Я имею в виду те, которые смотрят в сторону от центра.

– Да, метро «Аэропорт», торговый центр…

– А еще?

Паня напрягся, представляя все то, мимо чего он проезжает каждый день.

– Финансовый университет?

Денис, выждав паузу, ответил:

– Вот именно там сидят или только нагревают себе место те, кто говорят нам, где копать можно, а где нельзя. И мы в безопасности, пока в их руках вся геодезия с гидродинамикой бизнес-пространства, или как их там…

– Но ведь они тоже… – попытался вставить Паня.

– Да что говорить, Пань – везде разные реки, – резко крутанул Денис, – Даже в одном месте воды ее полностью обновляются спустя время, как клетки наших тел. У нас здесь раньше была золотая, но текла она экспрессом в Царское Село, потом она покраснела, но, вроде, даже какое-то время текла для всех, а сейчас вообще почернела, стала вязкой и течет куда-то в сторону Темзы и Дуная. Точнее, утекает… – Денис на время умолк, и на лице его нарисовалась какая-то мрачная улыбка. – Надо же, прямо немецкий флаг какой-то получается… Ну а в тренде нынче зеленый.

– Не знаю, а как по мне, река, она и в Африке река, – сказал Паня с тем издевательским спокойствием, какое может быть лишь ответом на чужую изворотливость.

– Согласен, река, она и в Африке – река, – быстро проговорил Денис, – Но что в Африке река, то в России – Онега. Секрет, Паня, в том, что цвет и консистенция неважны. Важна та длина, на которую река развертывается прежде чем пересечь границу страны, важны те крутые изгибы и завороты, которыми она оплетает даже самые медвежьи углы. Потому что именно те, кому не хватило клочка берега под свой ларек или хотя бы под табуретку, чтобы сидеть с удочкой, и учиняют перемену цвета.

– И все-таки кто мы в этой реке: рыбы или рыбаки? – спросил Паня своим прежним отрешенным голосом.

Денис, оторвав взгляд от течения города, посмотрел Пане прямо в глаза:

– А ты еще не понял? Мы – русалки, – сказал Денис, и круги под его неморгающими глазами, казалось, углубились и стали еще темнее.

– Русалки? – спросил Паня, но от вопроса был разве что вопросительный знак в конце предложения.

– Да, русалки, то есть мы и те, и другие. Мы сидим на берегу, закинув удочки, и ждем, когда клюнет. И вот над водой блеснул заветный плавник, а удочка прогнулась под тяжестью ноши, самой приятной из всех мирских тяжестей. Тобой овладела жажда наживы. Леска в мельчайших деталях передает движение каждого мускула жертвы. Ты запоминаешь каждое это движение, эту гипнотическую динамику натяжения и расслабления лески на пути к твоему ведерку, на каждом его сантиметре, за который отчаянно бьется рыба, зная, что этот путь – ее последний. Потому что ты – рыбак, и от твоего умения зависит то, будет ли сегодня сыта твоя семья. И вот из воды показываются первым делом насаженные на крючок губы, потом – голова, а затем и все тело, рыбье лишь наполовину. И все такое знакомое, даже родное… И как жаль, что перед глазами контрапунктом этому внезапному и пронзительному узнаванию предстают голодные рты домочадцев…

Денис, как ужаленный, резко вздернул руку с часами к лицу.

– Ой, да что это я… – он набросился на бумаги на столе и принялся раскладывать их по ровным стопочкам – у меня уже пятнадцать минут как собес… встреча… – глаза его тревожно бегали по столу, но после этой оговорки как будто еще и съежились. Паня по-прежнему стоял у окна, наблюдая за сборами. Денис резким движением надвинул на бумаги пресс-папье в виде миниатюрной хлебной булки, уже на ходу схватил серебристый ноутбук, зажал его под мышкой и метнулся к выходу из кабинета. У двери он развернулся и мотнул головой, приглашая Паню за ним. Но этот беглый жест прервался на середине, как будто голова Дениса встретила сопротивление невидимых узд. Паня сидел в кресле. В его кресле. Положив ноги на его стол. Ноги в уличных ботинках, истекавших густым городским гноем. Бумаги, разметанные по всему столу, обильно его впитывали. На бумаги, ноги и грязь на столе Денис метнул очередь вопросительных взглядов. Но когда взгляд его переместился на Паню, озадаченность в нем исчезла, и на ее место пришло восхищение. Часто оно стоит очень дорого, часто за него потом трудно себя простить. Но в этом и его сладость. Уже потом будет оценка ущерба, охрана, уборщицы, восстановление бумаг. А сейчас наглость Пани была обворожительна.

– Любопытная штуковина, – Паня медленно вращал в руках пресс-папье, – только старомодно как-то. Многие уже полезли гуглить, что это и зачем. Гранит, значит? Что, неужели из Синайской пустыни?

Ответа не последовало.

– Ах, да, ты говорил об опорах. На них все держится, незаменимых нет, так? – Паня смотрел Денису прямо в глаза. В его взгляде не было ни капли страха или стыда – только какая-то будничная сосредоточенность. Денис в подтверждение только моргнул. – И вот я подумал: по логике вещей, чем ты ниже, тем больше на тебе держится, но тем больше ты и при себе держишь. Понимаешь о чем я?

Денис снова моргнул.

– И, соответственно, чем ты выше, тем легче твоей спине, но тем меньше этажей подчинено твоей воле, правильно?

По задумчиво опустившимся глазам Дениса стало понятно, что нужны разъяснения.

– «Человека-паука» смотрел? Нет, я не про этот мышиный помет, который еще недавно в кино шел. Я про трилогию Сэма Рейми.

Денис кивнул глазами.

– Ну вот, оттуда крылатое: «Чем больше сила, тем больше ответственность». По сути, власть – это провода, по которым в других струится твоя сила, твой заряд, а ответственность – это сумма абонентов, запитывающихся от тебя, так?

Денис кивнул уже головой.

– Тогда объясни мне, пожалуйста, – Паня поменял местами скрещенные на столе ноги, – почему, становясь все выше, опора держит при себе все больше? Ты не видишь в этом явных разладов с физикой?

– Паня тут все не так пр… – попытался вставить Денис.

– Во дни сомнений, – перебил его внезапно забасивший Паня, – во дни тягостных раздумий о судьбах моей Родины, – ты один мне козырек и крыша… Или как там… Что, не так? Опора и поддержка, говоришь? – хотя Денис больше уже ничего не говорил и не хотел говорить. – А нужны они сейчас кому? Поддержка? В нее сейчас только обращаются, когда мультиварка сломалась. Опора? Про нее вообще молчу, от нее у начальства только запоры. Но ничего, крыша дает просраться. Сейчас, знаешь, она как-то всем нужнее, ее все ищут. Раньше могли и башню снести, если крыши не было. Да и сейчас, в сущности, ничего не поменялось… Но аномалии вообще здесь не только с верхом и низом. Взять то же солнце, – Паня резко крутанулся в кресле навстречу серому беспросветному небу так, что оно взвизгнуло от боли и чуть не опрокинулось. В смысле, кресло. – Хотя и взять-то его особо неоткуда… Но мы все равно свято верим, что оно встает на востоке. Точнее верили. Однако в условиях метеорологической смуты данные легко подделать. Вера во что-то очень быстро замещается знанием. Даже если знанием противоположного тому, во что ты верил. Даже если без этого «противопо». Поэтому сейчас солнце встает на Западе, а до нас оно доползает намного позже мировой премьеры, озвученное в подвале каким-то гнусом с прищепкой на носу и, как правило, в виде экранки, снятой трясущимися от тремора руками. Но что поделаешь – спаивают народ… Да взять хотя бы нашу конторку, – с нажимом произнес Паня, явно переступая какой-то внутренний рубеж. – Ну разве не с гугла картинки рисуем? – он прочистил горло и глубоко вдохнул перед самой дорогостоящей декламацией собственных стихов за всю его жизнь:

«Девственный свет,

пронзая слезу ущемленных,

распался над миром

на спектр шестицветной свободы.

Радуга-урод,

сочась через копоть и смог,

вильнула хвостом

над зубом Кремля с воспаленной десной.

И лыбясь, и кланяясь тем, кто внутри –

насколько хватит их –

она разложилась на пятьдесят оттенков

московской слякоти»

Никогда и никто еще не одаривал Паню столь чуткой тишиной во время его поэтических чтений.

– Исторический путь России, – Паня будто прочитал какую-то очень древнюю надгробную надпись, обязующую хотя бы к нескольким секундам почтительного молчания. – Он начинается с того, что кто-то, выставив наслюнявленный палец, говорит всем, с какой стороны встает солнце, встает ли и солнце ли это вообще, на основе метеорологических данных делая вполне астрономические выводы. Ну ты понимаешь – любые распорядки начинаются с распоняток. После определения светила неминуемо выявляется и наша от него удаленность, ведь определить – значит, опредéлить, если немного подсобить сэру Уайлду с русской локализацией.

Дениса не впечатлил подобный каламбур.

– Но в сущности, эти пространственно-временные параметры – верх и низ, лево и право, свет и тьма, – по которым выстраивается, во-первых, жопа, в которой мы сидим, и, во-вторых, свет в конце ее тоннеля, являются лишь продуктами ума, хоть личного, хоть коллективного. Да, расфасовка разная, но продукт-то один – чья-то фантазия. Мы все живем в вымышленном мире, только на него мы, как мишуру, навешиваем еще и свой вымысел в виде воспоминаний об этом вот домике внизу, в виде мыслей о шоссе и страстей вон к тому человечку. Глядя в одни и те же глаза, один увидит любовь, второй – похоть, третий – страх одиночества. И все эти разночтения и ауры – просто птичий помет на лобовом стекле нашего взора, который мы периодически по нему размазываем, включая дворники. Ну а вид за стеклом, как и само стекло, как и того, кто включает дворники, чтобы его протереть, придумывает кто-то, для кого мы – такая же мазня на лобовом стекле его мысленного взора. Для нас все в этом мире состоит из атомов, есть какая-то относительность, но для того, кто сейчас пишет нас, «атом» и «мир» – это просто черные буквы на белом листе. Мы знаем эти слова и что они означают просто потому, что он сочиняет нас по собственному подобию, где все это уже известно людям по умолчанию. В следующий момент Автор может подумать и написать о Космодроме из «Черепашек-ниндзя», и тогда он появится из ниоткуда прямо над Волоколамкой. Или же автор напишет, что мы только говорили о такой возможности. Он может перенести нас в Забайкалье, вокруг вырастут сосны, заструятся изумрудные воды, а в лесной прохладе повеет хвойной свежестью. Или он напишет лишь о том, как я себе это представил. Он может перенести нас на двадцать лет вперед. Просто потому, что для него эти «двадцать лет» и «вперед» – это не ткань времени и не направление, в котором она шьется с определенной скоростью, а просто слова, которые он может вертеть, как хочет, и ставить в любом порядке. Он может вообще не знать, что произойдет с нами в следующее мгновение, но его рука, пишущая нас сейчас, так же, как и мы – всего лишь слово в его нарративе, чье действие предопределено глаголом. Даже мои эти рассуждения. Я всерьез могу считать, что подцепил их из книги, которую прочитал. Но этот шаг может быть всего лишь попыткой Автора оправдать воровство чьей-то интеллектуальной собственности культурной осведомленностью его персонажа, потому что он, как и я, мог не знать, в какие дебри уйдут мои рассуждения. Но это ведь его рассуждения, понимаешь? Которые он вложил в мои уста словами «Паня сказал» перед началом реплики… – Паня замялся, мысленно возвращаясь на основную дорогу, с которой он свернул несколько ее ветвлений назад.

Впрочем, ему в этом никто не мешал.

– Вот! Эта моя заминка – ведь не может ее там не быть… Но да ладно. Чуть раньше я говорил «в следующий момент автор то, в следующий момент автор это». Фишка в том, Дэн, что все, включая и эти мои слова, он писал в предыдущий момент. Мы никогда не обгоним его строку, не сделаем того, о чем бы он до этого не написал, даже если это ничегонеделание, потому что всегда можно будет написать, когда, где, кто и сколько времени ничего не делал. Казалось бы, я могу встать и все здесь разгромить. Но так оно, значит, и было написано: «Паня встал и все разгромил». А автор может переставить существительные, поменять число и род у глаголов, и тогда «все встанет и разгромит меня». Он может написать «Паня умер» и не упоминать меня больше на страницах своей книги, и тогда меня действительно больше не будет, и я этого даже не замечу, потому что не будет и того, кто мог бы что-либо замечать. А знаешь почему, Дэн?

Но Дэн не хотел ничего знать.

– Потому что любые наши замечания – лишь пометки на полях, создающие нас. Мы не проникаем в ткань мироздания, а лишь плетемся из нее, даже если в следующее мгновение она сложится в буквенный узор, что я ее плету или отрезаю. Только у Автора есть право белового листа и последней точки, власть над бытием и небытием. Но Автор – не человек. Он вообще никто, поэтому он – все. Определить – значит, опредéлить: ты человек, поэтому ты не дельфин, ты Денис, поэтому ты не Паша. А Бог неопределим. У него нет рук, поэтому пишется все и сразу. У него нет сознания, поэтому пространство его фантазии, которое мы зовем Вселенной, безгранично. У него нет глаз, поэтому он смотрит отовсюду. У него нет разума, поэтому все, что мы узнаем и все, что еще узнаем, он всегда знал. Можно подумать, что он отождествляет себя с какими-то отдельными персонажами – творцами, шаманами, пророками, – потому что наделяет их своими качествами, но это не так – как только появляются качества, которыми можно наделить героев, появляется и их носитель, если есть отождествляемое, есть и отождествляющийся, который уже не может быть ничем другим, а, следовательно, он не все остальное. Мы созданы по образу и подобию Божьему, это так. Но авторская сноска, старательно затертая редакторами в тиарах, от которых до сих пор смердит костром, уточняет: «как и всякая материя в ее стремлении к совершенству». В своем же падении в бездну разложения и тления материя подобна Разрушителю. Причем ни одной из этих сущностей – добро и зло, Творец и Разрушитель – в человеческом смысле нет, однако есть распространители их воли. Они появляются, только преломившись через линзу «человек», через нее же они обретают и намерение. Еще один чисто человечий парадокс. С точки зрения человеческих смыслов вообще невозможно объяснить, зачем кому-то из них нужен этот кукольный театр, потому что очень быстро выясняется, что «руки» «кукловодов» орудуют нами из пустоты, в которой это представление некому показать, некому продать и ни один из авторов не имеет того органа, которым мы обычно наслаждаемся или скучаем, что отметает всевозможные пошлости, согласно которым здешнее шоу разыгрывается на потеху кому-то. Разум – лишь короткий отрезок каната, по которому мы ползем к свету. Скорее даже, это тот инструмент, с помощью которого мы пока можем карабкаться выше. Но, как известно, инструменты затупляются и грубеют, и настает пора их менять. Однако, только если мастер готов и достоин, отказавшись от старых, он может овладеть новыми и более утонченными. Можно подумать, что каких-то персонажей Автор выводит на первый план, каких-то задвигает на второй, но это тоже чушь – так делают только у нас – из личных пристрастий или для лучших продаж. Первых у Автора нет, а вторые ему не нужны – он – это и предметы всех твоих страстей, и все деньги за сейфовыми дверьми этого и других миров. Автор себя ни с кем не отождествляет – это мы, стремясь к совершенству, становимся подобными ему. Если я – Вымпелов Пантелеймон Артамонович, двадцати трех лет отроду, проживающий в Москве, то меня пишет какой-то книггер, только что выбежавший с писательских курсов и принявшийся за свой паршивенький романчик, борясь с культурно-отсылочной диареей. Сюжет – мизерный отрезок всеобщей истории без увлекательного начала и сильного конца – еще хорошо, если хоть одна батальная сцена на это время придется. Масштаб действия – зелено-синий, но активно лысеющий и ссыхающийся шарик, а на практике – один городок высокой загазованности и средней паршивости. Точка зрения – метр восемьдесят над землей, с каблуками выше, но из-за радикулита – ниже, чаще всего замыленная быстропортящейся оптикой. Последствия действий героя – не дольше года и не дальше его конуры. Размах мысли – день назад, день вперед. Знание – не гуще того культурно-куриного бульона по подписке за сто шестьдесят девять рублей в месяц, в котором персонаж медленно разваривается. Куча логических дыр, повторений, провисаний сюжета, чего ближе к концу только больше, вулканически мигающих рекламных баннеров и грязного порева, чего к концу, благо, меньше. Но если я – это я, по-другому меня не напишут, хоть за дело бы взялся Толстой – таковы уж исходники: где-то побольше экшена, где-то твисты позакрученней, виды покрасивше, но общий сюжет романа «Человек» таков. И я не могу обратиться к Богу с претензиями на этот счет. Потому что, когда писатель, сидя за своим текстом, вкладывает в уста персонажа реплику: «Привет, Создатель», это будет означать только одно – Создатель говорит сам с собой. У него нет того, что можно было бы назвать намерениями в человеческом смысле хотя бы потому, что само «намерение» – это просто слово из девяти букв, которое и понятно-то без перевода не всем особям одного вида, а то, что под ним подразумевается, применимо только к биологической форме, разрабатывающей тактику в целях выживания. Цель, смысл, мотивация, намерение – все это уголь, которым мы кормим гормонально-наркотическую топку наших мозгов, чтобы жить и двигаться дальше. Эта система пришла на смену грубой инстинктивной силе как тактическое подспорье в борьбе с когтями и клыками за выживание. Только уголь этот для функционирования никому кроме нас либо уже, либо еще в природе не нужен. И подходить к Богу с расспросами о его закопченной топке так же нелепо и даже грубо, как если бы обезьяна спрашивала у человека, где его хвост, который так ей важен при прыжках по веткам. И здесь как раз кроется главный подлог. Как только обезьяна обретает возможность задавать вопросы, выстраивая сложные словесные конструкции, хвост отпадает сам собой, потому что теперь обезьяна может спуститься с ветки, построить хижину, организовать с сородичами общину, установив в ней социальную иерархию, и сварганить орудия для обороны, труда и охоты, чтобы отстаивать свое место на земле. Теперь обезьяна понимает, что хвост был важен не ей самой, а тому запуганному зверьку, что прятался на ветках от крупных хищников. Но теперь, когда она может это понять, она больше и не обезьяна. Человек, увы, всегда уверен в том, что он способен худо-бедно, но уразуметь абсолютно все. Пребывая в иллюзии своего всемогущества, он не способен разглядеть самое важное – тот порог, через который ему надо переступить, чтобы стать сильнее. А за этим порогом само слово «порог» остается лишь грубым выкриком зовущего сородичей на охоту. Мы не способны осознать природу Бога по той же причине, по которой обезьяна, которая сейчас прошла бы мимо офисных ячеек, не смогла бы уразуметь, почему люди сидят перед светящимися прямоугольниками. Она бы увидела только те части целого, которые бы окрасились прикладными, обезьяньими смыслами в ее голове. Знаешь, я думаю, что мы действительно произошли от обезьян, но от нас умалчивают одну страшную тайну про них и эволюцию. В людей эволюционировал даже не один вид – это сделали лишь отдельные его представители. Так же, как не все представители «прогрессивного» вида рыб вышли перед этим на сушу. Условно говоря, из десяти шимпанзе только одна дала менее волосатое и более мозговитое потомство. И она не была самой сильной или самой проворной, нет. Дело тут совсем не в анатомии с физиологией – они уже приложились как симптом чего-то большего… не знаю… всепобеждающего движения вверх? Умалчивая об этом, информаторы, которым мы доверили просветительскую миссию, поступают с нами даже хуже, чем если бы они просто гнусно лгали. Потому что во лжи можно хотя бы усомниться, а здесь – пока найдешь среди горы наспех перемолотых знаний, в чем, собственно, сомневаться надо, уже и делать это будет некому. И в этой полуправде мы перекладываем эволюционную миссию на какого-то абстрактного «человека прямоходящего», который станет умнее и лучше так же, как жираф отрастил себе длинную шею – потянувшись за зелеными листиками. Но человек, в полной тишине понаблюдавший за движением своих мыслей хотя бы несколько минут, понимает, что это варево, бурлящее в его котелке, складываясь то в обвинительные, то в оправдательные фрикадельки, имеет целью накормить не голодных посетителей и даже не повара, а само себя. И объять разумом идеи Бога, смерти, Вселенной – предприятие столь же сомнительное, как изваять из стекла статую Аполлона при помощи кувалды. Однако, как я говорил, без должного мастерства обменять старые инструменты можно либо на такие же, либо на еще более старые. И сейчас своим ржавым, затупленным инструментом человек возвращает себя в каменный век. Вернее не человек, а видное большинство, которое автоматизирует свою жизнь, храня свои знания и память на облаках. Сейчас ведь какой девиз эпохи: «Юла – крутится за вас». Сначала забудут, кто ее первым закрутил, и как он это сделал. А потом крутиться будет не для кого, ибо останутся одни разбитые порталы и мертвые голоса женщин-роботов на том конце, говорящие с пустотой. Если жизнь живется за тебя, ее незачем больше жить. Кстати, вернемся к машинам. Кажется, будто наша воля безгранична, а право перекапывать эту песочницу вокруг нас, возводя там замки, которые раньше были только в облаках наших фантазий, неоспоримо. Я могу подойти к чьей-то тачке и, пока водитель отвернулся или отвлекся, насыпать ему под стекло, которому он стопроцентно доверяет, птичьего корма или, там, не знаю… залить в омыватели какую-нибудь гадость, чтобы все выглядело как самоубийство. Но вот в чем еще проблема. Посмотри на оконное стекло.

Но Денис никуда не посмотрел.

– Грязное. Но если я сделаю так, – Паня облизнул указательный палец, размашистым движением провел по стеклу и искренне удивился, когда к никуда не девшейся пыли добавилась мутная полоска, – ничего не изменится. Потому что грязь снаружи. А каждый раз ее счищать – это ты так заколебешься вылезать из машины. К тому же, чтобы вылезти, нужно для начала ремень безопасности отстегнуть. А это, – Паня помотал слюнявым пальцем, небезопасно. И очень-очень сложно. Но, так же, как мы можем загадить чужое стекло, мы можем и очистить его. На то мы друг другу и нужны. Любовь не должна быть чистой – она должна быть очищающей. Карабкаться вверх, преодолевая гравитацию, придавливающую нас к кроватям и диванам, оплетающую корнями привязанностей, страстей и страхов, и вести за собой кого-то, чтобы однажды, освободившись даже друг от друга, встать на ступень выше – в этом, по-моему, настоящая любовь, а не в очередном закабалении эрогенных зон под предлогом взаимовыгодного заполнения слизистых лакун.

К трезвеющему взгляду Дениса что-то подмешивалось.

– И вот водитель с заляпанным стеклом врезается в остановку и уносит десять жизней, включая свою, врезается в бензоколонку и уносит сто жизней, включая свою, врезается в атомный реактор и уносит все жизни, включая свою. Казалось бы, вот – наклейка на твоем личном стекле стала частью пейзажа за окном, материя повлияла на материю. Но знаешь, что на самом деле произошло, Дэн? Знаешь, что произошло еще на моменте, когда тебе в голову взбрела мысль подойти с семечками к чьей-то машине?

Цифры.

– Создатель включил дворники.

Обратный отсчет.

– Знаешь, Дэн, иногда мне кажется, что Автору просто в какой-то момент надоедает прерывать мою болтовню ремарками по типу кашля, заминок, смены положения ног или чужими репликами и возражениями, которые бы мешали ему свободно высказаться за мой счет.

Если прислушаться, можно было услышать тиканье.

– Поэтому я тараторю без остановки, проговаривая свои монологи в полной тишине, и сам могу сказать, что мои щеки раскраснелись, узлы на шее вздулись, горло охрипло, а уши горят, как сибирские леса. Ремарки больше не нужны – знаешь ли, я сам в состоянии сказать, что со мной не так, а мои намерения не нужно выносить за тире после моей реплики.

Десять.

– Ну да ладно, долой этот гнилой негритянский базар, как говорил мой папа. Мы с тобой все-таки на крыше мира или, с менее популярного ракурса, на самом его дне. Крыша… Ее ищут еще с момента возведения Вавилонской башни. И хоть Бог сжалился и сказал людям, что он не Карлсон, чтобы его там искать, было уже поздно – застройщику заплатили, а инвесторы ждали план проекта.

Девять.

– Об этом еще инквизитор у Достоевского говорил: и про хлебы, что без крыши – лишь раскаленные каменья, и про Башню, что без оной же – лишь Колизей, принимающий в себе действо разной кровавости и пошлости. Помнишь? – Паня повысил тон до восторженно-проповеднического, – «И приползет к нам зверь, и будет лизать ноги наши, и обрызжет их кровавыми слезами из глаз своих». Да что я спрашиваю – ты ж мне это все и разъяснял…

Восемь.

– Да что ж ты молчишь-то в самом деле? – Паня ударил напряженными пальцами обеих рук по краю стола. Денис дернулся, но в лице не переменился, будто кукла на покачнувшейся от чужих шагов витрине. – Аль строишь из себя узника в темной севильской темнице?

Семь.

– Великий инквизитор внушил тем слабосильным и несчастным, что приползли к нему с их же хлебами, две вещи: во-первых, строительство Вавилонской башни – их святой долг, а во-вторых – без крыши она так будет оставаться раскуроченным муравейником. Однако истинно из этого только второе. Ибо безграничен разум в своих построениях и ветвлениях, ведущих непременно к одним лишь мытарствам, как бесконечна и сама Башня, растущая своим остроконечным шпилем не в царство Божье, но в холодную удушливую пустоту космоса.

Шесть.

– И человек будет несвободен и несчастен не покуда он жаждет крыши, венчающей его греховный труд божественным флюгером, устремленным извечно ввысь (ибо такова суть и естество Башни), но покуда он эту Башню своими же руками и возводит…

Паню словно бы отпустило божественное провидение, сквозь века говорившее его устами: он откинулся в кресле и глубоко вздохнул. Краска на его щеках, нагнанная христианским возбуждением, тон за тоном утекала обратно в недра Паниной души. Уже в который раз за это утро. Кресло убаюкивающе качнулось под обмякшим телом.

Пять.

– Крыша… И как же все-таки велика сила внушения… Хотя, если знаешь природу реальности, становится понятно, что внушенное не шибко-то и отличается от этой реальности. Сила иллюзии в ее прозрачности: пьяный человек потому невменяем, что потерял исходную точку и не заметил подмены картинки, – Паня провел… – Да, мать вашу, я провел грязным ботинком по стеклянной поверхности стола!

Четыре.

– То же и с шизиками, и клоунами, и объятыми похотью павианами – все по умолчанию убеждены в правдивости происходящего. Но как только различаешь хвостик, за который держали, когда лепили наклейку и который обрывается привычной серостью за окном, это расслоение, вернее даже его осознание, разрушает фальшивую перспективу происходящего, причем так, что аж дух захватывает.

Три.

– Разве никогда с тобой не случалось того чувства, что страшнее всех попсовых пугалок на свете, когда при одной лишь мысли о том, чего ты больше всего боишься, все, что вокруг тебя «пело и боролось, сияло и рвалось», начинает меркнуть и выцветать, обнажая – так жестоко и бесстыдно – свою фальшивую суть? И свет дня, и громкое застолье. Ты пытаешься ухватиться за образ, укрыться в чьих-то объятьях, утонуть в громком звуке, но все оно теперь даже не старается показаться настоящим. Ибо есть только твой ночной кошмар. Его ржавые душные коридоры, из которых ты никогда на самом деле не выходил. Окраина жизни, на которую ты попал по ошибке, а вокруг тебя, на железных столах, лежат лишь те, на ком не колыхнется чуткая простыня, кого не волнует где они и что они. Кого уже нет в живых.

Два.

– Мы прекрасно знаем, какой убедительный бред плетет наше подсознание во сне. Но замечает обман и пробуждается от него кто-то или что-то, что никакого отношения не имеет к этому слюнявому балагану и никогда не имело. Но оно всегда было. Еще до того, как кто-то наспех соорудил цирковой шатер и затащил туда усыпленного транквилизаторами Маугли. Какой-то голос, который сначала настолько слаб, что к нему можно и вовсе не прислушиваться, кувыркаясь с самой красивой девочкой в классе и тут же убегая от ее гигантской семиглазой промежности. Но стоит хоть на секунду остановиться и прислушаться – только прислушаться… – и ты понимаешь – этой твой собственный голос, говорящий, что все это тебе только снится.

Один.

– Крыша. Она внушила, что она всем нужна, без нее никуда. Но Ден… – в заострившейся тишине Паня медленно поднял ноги над столом и развел их в стороны. – Думал ли ты, чтó будет, если ее снесет? – его руки, сплетенные хлебным булыжником, взмыли вверх; воздух загустел, став непригодным для дыхания. А затем Паня согнулся. Схлопнулся, как капкан, как гимнаст, прыгнувший через козла. Его руки молотом обрушились на стекло, которого тут же не стало. Потому что теперь был лишь грохот и стеклянный звон. Бумаги, устав от офисной муштры, облегченно вальсировали. В груде стекла поверженным титаном лежал моноблок. Клавиатура покачивалась, вздернутая на своем же проводе. Пресс-папье, будто конек в детской комнате, перекатывалось с боку на бок, и все эти осиротелые движения были так же нелепы, как последний смеющийся над шуткой, когда все вокруг уже отсмеялись. Но каркас стола по-прежнему твердо стоял на четырех алюминиевых ножках, и ни одна из них не склонила своего выдвижного колена. Паня как-то жалостливо посмотрел на осколки под его ногами, зачерпнул горсть и поднес к лицу, перебирая ее большим пальцем. – Вот она, твоя крыша… – Паня медленно наклонил ладонь, и стекляшки соскользнули, как льдинки, но на пол ни одна не упала.

Он стоял у окна. И очень хотел, чтобы, повернувшись, в кабинете он оказался один. Стоявшая перед его взором городская даль, казалось, до этого момента плавала где-то не глубже роговицы, как свет переулочного фонаря в глазах покойника, а сейчас словно бы соткалась из радужной ряби. Паня повернулся. В кабинете никого не было. На столе, ближе к краю, лежала аккуратная стопка, прижатая пресс-папье в виде хлебной булки, а прямо посередине – лист с распечаткой, внизу которого, отзываясь легким холодком под ложечкой, располагались поля для подписи. Одно было уже заполнено. На верхнем уголке листка – зеленый стикер, а слева – ручка. Все это, видимо, предназначалось Пане. Он подошел к столу и прочитал надпись на густо исписанном стикере:

«Странный ты сегодня. Я подумал, может, один хочешь побыть. Здесь заявление об увольнении по собств. жел. Сегодня передам в отд. кадров. По з/п за этот мес. и отпускам разберемся. Коробки знаешь где.

З.Ы: Пропуск оставь на проходной

З.Ы.Ы: Расстанемся друзьями

Денис:»

Паня, не вдаваясь в подробности заявления, поставил подпись там, где было нужно, еще раз посмотрел на мосечку, которую Денис сварганил из последней буквы своего имени и двоеточия, – и пошел на свой этаж собирать вещи.

Панегирик

Образование, карьера, деньги, семья? Да, все это, бесспорно, было важно и даже нужно Пане. Но все оно выполняется и достигается каждым порядочным гражданином безусловно, вне зависимости от кривизны той мины, с которой он едет утром в метро. Эта кривизна значительна лишь когда-то под конец этого проклятого дня, а еще лучше – под конец этой паршивой недели, когда все дела уже утрясены, сделки заключены, а нервные клетки не восстанавливаются, можно, наконец, расслабиться и просто посидеть за кружечкой чего-нибудь и где-нибудь, а с кем конкретно – не так уж важно. Ведь главное в людях – не доброта и честность, как врут глиняные таблички, датируемые вместе с процентами рейтинга ранним вконтосиком – важнее пара здоровых ушей и с пониманием кивающая голова. Все это были смыслы, которыми можно было прикрываться разве что в разговорах с бабушкой, которая позванивала с периодичностью в пару месяцев, чтобы убедиться, что Паня не сошел с верного пути, или в беглом отчете перед родителями друзей, перед которыми маргиналом, пускай и красиво говорящим, тоже лучше было не показываться. С двойками, жалобами, ранениями различной тяжести, оборванным и голодным Паня приходил к маме. И он знал, что таким он может прийти к ней и только к ней.

Сообщить о Паниных прогулах или плохом поведении учителя звонили маме, мама ходила на внеочередные собрания, где из приглашенных гостей была только она и родители других участников драки. Телефонные родственники лишь иногда материализовались на вручениях грамот (что было нечасто), аттестатов и дипломов. Паня понимал, что их с мамой взаимоотношения – это движение тектонических плит, длительное, болезненное, сопровождаемое скрежетом и ревом его разверстых недр, что это каждодневное перепахивание его личности отвальным плугом маминых уговоров, упреков, угроз – такая же часть горячей, дымной и деятельной, словно кочегарная печь, заботы, как и каждодневное орошение и засеивание, весьма вкусное и сытное, надо признать. Поэтому тут как на приеме у врача – утаивать ничего было нельзя. А перед родственниками из прекрасного далека ломать трагедии и обнажать свои слабости было чревато лишь одним – холодным и бесплодным, как зимняя яблоня, презрением. Потому перед ними Паня выставлял товар лицом, и чем меньше было вопросов, тем проще это было сделать. Они не обладали таинством преобразования юной души, потому что для этого, во-первых, нужно быть рядом, а во-вторых, – принести в жертву фальшивое благочестие и деликатность, под которым во многих «правильных» семьях, как под красивым, но прогнившим подкладкой ковром, плодится тараканья гадость.

Паня почти никогда не был согласен с тем, как его перепахивали и что в нем взращивали. Лейтмотивом каждодневных маминых телефонных симфоний был звук плещущихся в воде костей. Настроение же композиции задавала твердая убежденность на двух концах провода в том, что пасынки их, нахлебники и иждивенцы, смотрят на мир еще только через совсем крохотную щелочку, да к тому же одним глазком. Паня же считал несколько иначе. Он полагал, что щелочка эта со временем нисколько не увеличивается, а вот глазок смотрящего постепенно сжирает катарактой, пока не выясняется, что все это время щелочка была жопой, но выяснять это уже и некому, потому что она вдобавок еще и наступила.

Паня, как и любой другой обреченный на ошибки юности подросток, норовил поскорее обменять тот билет в жизнь, который ему вручала мама, по-видимому, еще надеясь урвать Золотой и попасть на Шоколадную Фабрику. Просто, глядя на маму-контролера (в метафорическом, конечно, смысле), Паня отчетливо видел, что по этому билету можно было разве что встать у соседнего турникета. Он хотел поверить в этот билет, правда, хотел. Потому что стоять на обочине в молчании внутреннего голоса и в бездвижие помыслов было промозгло. Но мама даже не корчила интерес и тягу к открыванию дверей, как это делал Том Сойер с окрашиванием забора, чтобы разжечь, хоть и лживый, но ажиотаж и привлечь новую рабочую силу. Потому что в условиях московской зимы Шоколадной Фабрикой становилась всякая улица за окном. И в несъедобности ее шоколада, как и в отсутствии отопления в ее цехах под открытым небом не приходилось убеждать себя дважды, а этого было уже вполне достаточно для деятельного существования подавляющего большинства местной фауны. Вера во что-то – привилегия богемы, которой каждое утро приходится внушать себе смысл. Смысл, он всегда в вопросе. И если «быть или не быть?» уже разрешен положительно и окончательно, на его место приходит второй и более деликатный, на который уже нет односложного ответа: «зачем?».

Своим примером и всем существом своим мама давала понять – если не хочешь стоять у турникетов, все равно стой, улыбайся и желай всем приятной поездки – надо. Но если можешь не стоять, не стой. Труда без оклада, по ее соображениям, не существовало, но обратное очень даже в ее воззрения вписывалось, так что при первой же возможности мама выскочила из офисных турникетов – благо, покровители находись всегда. Муж, отец Пани, платил сначала любя, потом через суд, а затем – посмертно. Ее собственный папа был заслуженный ветеран девяностых, не оставленный, естественно, без солидной пенсии. Понимая, что от внутренних коллекторов в офшорах деньги не спрячешь, он таки нашел свой Кипр в собственных дочерях, обеспечив им (как им казалось, на счастье) безбедную жизнь. Но из всего этого содержанства вышел только пробел в денежной математике и чувство, что все вокруг должны, раздразненное и науськанное, как цепная собака. А между тем, одни турникеты плавно сменились другими. Чрезмерное опекунство, стерильная чистота в квартире, телефонные сплетни. Пане это дало многое понять о жизни. Во-первых, мало кто, потеряв нужду вскакивать с кровати в половину восьмого с наклеенным на лбу (причем с внутренней стороны) списком дел, не потерял желания просыпаться вообще. Или, по крайней мере, раньше полудня. Во-вторых, служить чему-то большему, чем «я», никогда не рано. А если же всю жизнь пределом естества было решение квартирных вопросов и дачных ответов, вскоре это самое «я» начинает обрастать неприличными рифмами. И, в-третьих, идеал, недостижимый, но непреодолимо манящий, нужно лепить и тогда, когда только учишься ходить, озабоченный лишь страхом падения. А иначе, когда каждый шаг уже перестанет откликаться мыслью, дойти захочется только до пивного ларька, и манить будет только то, что money’ит.

Да, Паня не разделял маминых взглядов на жизнь. Но мама, несмотря даже на все ее пристрастие к телефону, была одним из немногих осязаемых родственников, источающих живое тепло. От телефонных же исходило какое-то экранированное, застекленное. Паня не ощущал их любви и сам их не любил, но ничего не мог поделать. Он просто любил и мнил о любви так, как любили его.

Паня средне учился в школе: на олимпиадах далеко не уходил, в любимчиках не значился, а как случался лишь намек на это, ему становилось дурно от самого себя и, дабы отмахнуться от намечающегося душка сальных волос и кислых рубашек, он прогуливал несколько учебных дней к ряду. Словом, в списках не значился. Зато Пане нравились картинки в учебниках по иностранным языкам. Там всегда изображались такие опрятные дома, дружные семьи, приветливые кассиры, чистые улицы, солнечные дни, снежные зимы. Эта наивность умиляла и успокаивала, отправляя Паню на короткие мгновения туда, где все схематично понятно, а проблемы вызывали лишь деятельную озадаченность. На полках шкафов у задних парт тоже было сплошное загляденье. Модели атомов, кристаллических решеток, органических клеток, человеческих органов и даже пластиковая инфузория туфелька в разрезе, с зачем-то посаженным в лунку ядра на клей клочком париковых волос, от которого, впрочем, к концу школы ничего не осталось. И эти размеренные голоса советских дикторов, ведущие школьников по просторам рисованного космоса, заботливо разъясненного пунктирами, стрелочками и яркими ядрышками.

Но, увы, интриги, скандалы и расследования, все эти паблики «Подслушано», лейтмотивом которых любой начинающий фрейдист обнаружил бы слезы обоих полов о том, что ими еще не достигнут возраст согласия, а кассирша в аптеке может все рассказать маме, на контрасте с приемом серьезных гостей, когда, едва обтерев слезы, эти же люди вставали на каблуки, надевали костюмы и косплеили обладателей «солярисов» и ипотек, делали дом на Волоколамке под номером три полноправным преемником скандально известного дома под предыдущим номером.

Как можно догадаться, Паня был не очень-то общительным учеником. И что интересно, качество это было не врожденным, а приобретенным. Если в начальных классах он был типичнейшим заводилой и капитаном в любой игре, то ближе к концу школы круг его общения уже почти целиком состоял лишь из тех, с кем можно было поиграть в футбол на заднем дворе, прогулять географию в соседнем подъезде, где висела огромная, окрашенная временем в пустынный цвет карта мира, или сходить на заброшку в ближайший парк. Но особую радость составляли походы в школьный подвал, чья грузная бункерная дверь выдавала его шестидесятническое прошлое. Помещение состояло из нескольких просторных комнат и закутков, заставленных лыжами, коробками, личными вещами физруков и спортинвентарем. Здесь, в непроницаемой темноте, ребята вымещали какую-то древнюю, племенную тягу к мистицизму: слушали душераздирающие вопли одержимой Анелизы Михель и ее монологи на немецком, когда, как утверждали очевидцы, к микрофону подходил Гитлер, либо по счету все разом замолкали и прислушивались к каждому шороху, пытаясь обнаружить присутствие потусторонних сил, а иногда стучали по запертой железной двери в самой глубине бункера, ожидая услышать ответ с другой стороны. Из уроков испанского (которые, впрочем, для ребят зачастую проходили в этой сырой севильской темнице) они знали, что подвал на испанском будет «sótano», что усиливало инфернальность их предприятия. И хотя выходил оттуда Паня с тяжелой головой, маслянистой тяжестью в глазах и порядком изъеденный совестью за столь бездарно проведенное время, он раз за разом принимал инвайт, когда, как говорили в играх, у входа в инст собиралась пати хотя бы из двух тел.

Компания эта преимущественно состояла из элементов, проводивших больше времени на учете, нежели на учебе. На вопрос, почему именно их Паня выбрал своими друзьями, он не давал себе внятного ответа, предоставляя такую возможность все тем же фрейдистам, читателям снов, подростковым писателям и прочим шарлатанам. Было в этих шлемоголовых задирах или узловатых, кучерявых, всегда в чем-то вымазанных мангустах что-то вычурно настоящее – примерно как в родной улице, грязной, разбитой и уставленной обшарпанными панельками, которая, однако, дороже всей этой центрально-тверской фанеры и пустых окон над «лашами» и «старбаксами».

Конечно, Паня еще попадал в мелкие разноклассовые компашки, и из-за разницы в возрасте внутри нее дружба эта казалась Пане особенно чистой, как бы замешанной лишь на общих интересах и взглядах. И только когда очередная такая компания столь же скоропостижно, сколь и безмолвно распалась, Паня разглядел их унизительно почвенную, акционерскую суть. Водка в Советском Союзе стоила три рубля, что не каждому было по карману. Поэтому стоящие у продовольственного синяки предлагали проходящим мимо войти в долю, спрашивая их: «Будешь третьим?». В общем, чистое акционерство.

Разница же между этими двумя ОАО заключалась лишь в недостающем ресурсе, побуждающем прибегнуть к посторонней помощи. Если для совкового синяка это были деньги, то Паниным сверстникам недоставало храбрости. Храбрости, чтобы самостоятельно налаживать свою личную жизнь. А так, внутри компании всякое намерение лишь с небольшой, сугубо моральной разницей распространялось на всех акционеров и могло до поры до времени не вызывать подозрений у их действительного адресата. Всем конфет, все в кино, все в гости. Только чуть позже, как это бывало в публичных домах, после бурного кучного танца в салоне одной-двух пар обычно не досчитываются. Таким образом, – с грустью заключил Паня, – членство в подобных кружках обусловлено самим членством и его голодом.

Но тем больше довольства испытывал Паня от того, что с Евой жизнь свела его без посредников. Она каскадом лайкала его фотки, а он написал ей, чтобы она прекратила. Она училась в девятом классе, а он – в десятом. Она слушала «Golden Days», а он – «Fell on black days». Она смотрела «Зеленый фонарь», а он читал «Синий». Она курила, а он – нет. Он писал, а она – нет. Но, подсаженные на один и тот же сорт героина, про который сквозь клыки, еле сдерживаясь, чтобы не ширнуться прямо на елке, говорил Эдвард из «Сумерек», им было хорошо вместе. И даже без этой скрученной из календарных листов шмали, прогорающей с одной затяжки, была какая-никакая жизнь, которая иногда даже из вынужденного эрзаца превращалась в приятный досуг. Мама Евы была тренером по вейксерфингу. Зимой она летала в Тайланд на кэмпы или тренировалась в бассейне с подвешенной под потолком лебедкой, а с первым московским теплом она обосновывалась в яхт-клубе у «Крокус-Сити», в народе известном как «Силиконовая лужа» – из-за предваряющего пристань ресторана с роскошной летней зоной: бассейн, лежаки, зонтики. Естественно, контингент здесь был по большей части силиконовый от многочисленных косметических правок. Словом, южный изыск, растекшийся лужей хлорки по холодным столичным широтам. Пане сразу пришелся по вкусу вейксерфинг – такой же скейт, только доска сама едет, если посильнее надавить передней ногой, сама взмывает в воздух, если подпрыгнуть, и падать не больно, если, конечно, не на доску. Единственное, спорт этот был едва ли для рублевых кошельков, и даже со всеми «по дружбе» выходило очень недешево. Позиция, что дело это надо прекращать, была вполне разумной, но ее так громко и навязчиво занимала мама, что Паня пошел получать права на вождение катера – так можно было обеспечить свое увлечение и даже немного подзаработать.

Игровая зависимость, приключившаяся с Паней и продлившаяся вплоть до конца средней школы, хоть и превратила его в голумоподобного обитателя темных комнат, залитых бледно-синим светом монитора, однако же в учебе стала некоторым подспорьем. Паня довольно быстро сообразил, что учеба – та же онлайн-игра: тысячи квестов единого левел-апа ради. А во второй четверти, когда выходила очередная игра серии «Assassin's Creed» (особенно, если пиратка была с русификатором), Паня исправно шел из года в год на пятерку по истории. Впрочем, шел-то он шел, но до нее так ни разу и не дошел – много пропусков.

В играх, в отличие от жизни, награда за труды прилетала безотлагательно, что в пределах рамки монитора наладило в Паниной голове целую магистраль, устланную тульскими пряниками, по которой он изо дня в день устраивал многочасовые заезды, прерываясь лишь на туалет и прочие неприятные нужды типа школы, секций или походов с мамой в магазин.

На ютуб Паня залазил примерно так же, как на любой порносайт из его постыдного списочка: рассеяно блуждающим взглядом среди сочных, оживающих при наведении заставок и аппетитных названий, в общих чертах обозначающих фальшивый замес, Паня находил наиболее пышногрудый дискурс, обещающий, как выражалась бабушка по маминой линии, стоя, лежа и с колен раскрыть все интересующие Паню грани мироздания. То же самое было и с кино, огромные порции которого заглатывал по ночам экзистирующий Паня.

Но однажды он, сидя в темноте перед бездельно горящим монитором и слушая чилловые биты, открыл страшный закон фломастеров. Суть искусства, согласно ему, сводится к тому, что специально обученные рукастые и остроглазые мастера выплескивают, хорошенько сверившись с календарем Flo (девушки поймут), свое «фу» на мировой рынок, а куча дегустаторов пишет диссертации о своих вкусовых ощущениях и ездит по конференциям с докладами. Все фломастеры, как известно, на вкус и цвет разные – так что всяческое фуфло в Библиотеке Конгресса или Лувре должно было быть вроде как делом вкуса каждого. Однако по какому-то трагическому недоразумению кружок токсикоманов стал одной из ведущих социальных инстанций со своей иерархией, положение в которой зависит от того, как много старых и ядрено-кислых фетровых кончиков ты можешь облизнуть, не поморщившись.

А когда Паню в очередной раз сваншотил какой-то смурф в топовых шмотках, он заметил, что все цифровые погремушки лишь обворовывают жизнь, причем глаз у них, как у домушника с только что сломавшимся голосом на первой вылазке – берут только всякую дорого блестящую пошлость. Пане повезло – он уехал прочь на ночной электричке, в закат сюжетных игр и MMORPG, на заре фотореализма и MOBA-доильников, когда голоса Альянса игроделов звали еще не так пронзительно, а battle for your mind не был таким ожесточенным. Но, сказать честно, даже через несколько лет после выпада из виртуала Паню иногда посещало такое чувство за его любимыми, полезными и – что главное – «правильными» делами, будто бы все это лишь какое-то лживое отвлечение, обман, отвод глаз от вполне конкретной прямоугольной рамки в его комнате. И это не была ломка, нет. Таково было реликтовое излучение того идеального, но навсегда утраченного мира, который приютил всех разочаровавшихся в реале. Временами, конечно, случались рецидивы, но надолго Паню уже не захватывало. Из-за комплекса бездельника и паразита, под кнутом которого строгались первые (и все последующие, если быть честным) Панины успехи на внеигровых поприщах, он испытывал неизъяснимый зуд и пребывал даже в каком-то горячечном состоянии, когда пытался раствориться в действе на экране, что раньше получалось без особых усилий.

Голоса мамы и всех приглашаемых в «прокаженную» комнату родственников, которыми раньше будто бы говорил сноп строгого, но праведного света, лившийся из дверного проема, переселились в Панину голову. Это мамино причитание, эти ее серьезные взрослые вопросы, холодным лезвием проводящие по Паниному самолюбию, мирно посапывающему в ватке комнатного уюта. Этот снисходительно-наставительный тон родственников, их соображения о том, куда Пане можно себя приткнуть, которые напоминали размышления чешущего репу мужика о том, куда и как можно откатить огромный шлакоблок с участка – булыжник эти слова не двигают – не для того сказаны, – но мужицкую смекалку тешат. Конечно, намного проще отобрать у ребенка игру, чем дать ему в реальности то, что он в ней находит. Потому что дать ребенку убедительную цель в жизни, а не выводок страхов, от которых он всю жизнь будет бегать по затхлым кабинетам, увы, невозможно в условиях галдящего рынка, на котором товары старательно делают вид, что они – покупатели.

В общем, компьютерные игры больше не улыбались Пане. Но лишь потому, что игрой стала сама жизнь. Вернее, она теперь состояла из них. Москва, может, и была третим Римом для новых византийцев на тонированных повозках и в малиновых сорочках, но для Пани она была одним большим залом с аркадными автоматами. Были мини-игры вроде тетриса, в который Паня играл, идя по уложенному плиткой тротуару, но были и проекты покрупнее, настоящие игрища.

Они выводили Паню на ночные улицы, гулять по орочьим чугунным проспектам, бродить по эльфийским рощам, прилуняться на поверхности девятиэтажного мира гномов, что сквозь мглистую тьму сонно смотрел своими алмазными глазами прокуренных лестничных клеток, теряться в его глухих, скрюченных ржавчиной дворах, разгадывать изразцовую мозаику домов, оставленную некогда Красным Сфинксом, – наконец, заглядывать в окна первых этажей, где, как в разъятом кукольном домике, текла, быть может, неведомо для самих жильцов, простая и красивая жизнь, цвела и увядала дородная и тугая, как спелый нектарин, любовь. И то, что Паня мог лишь своим взором греться об это телесное, лоснящееся в быту и каждодневной круговерти тепло, стоя на улице и ежась от январского холода, было для него до боли в отмороженных пальцах символично.

Жизнь в разрезе оконной рамы вызывала в Пане невыразимый трепет. Но для нее Паня был лишь частью промозглой картинки за окном, от которой хотелось скорее отгородиться шторой и укрыться пледом. Право, этот мир был бесконечно увлекательным и познаваемым, но с каждым годом в Пане крепли сомнения, которые к совершеннолетию обернулись ужасом осознания – Красный Сфинкс разложился на плесень и на липовый мед, так что квест этот сдавать больше некому.

Лапки отчаяния все смелее и смелее ходили где-то внизу Паниного живота, отзываясь спазмом тоски. Но, может, это был всего лишь один из побочных квестов? Может, вернувшись на пару локаций назад, еще можно было найти заветного NPC с золотистым восклицательным знаком над головой? Везде Паня исступленно, неясно для самого себя, искал лишь одного – новый виток когда-то упущенной квестовой ветки.

Он обратился к детству, не такому далекому, но уже успевшему умереть, чтобы стать святым. От мамы Паня узнал только то, что выйти на свет ему помогли. Кесарево сечение. Говорят, что у ребенка, появившегося на свет не своими силами, не пережившего запредельных перегрузок в родовых путях, не сформировался характер. И это был первый момент в Паниной жизни, когда он действительно пожалел о полученном знании. Потому что теперь ему до самой смерти суждено было гадать, действительно ли причиной его слабого характера были осложнения при родах или же это только темница навязчивой фантазии, порочный круг самомнения.

Впрочем, магнетизм этих двух полюсов, придавливающих нас к нам самим, силен одинаково, а если бы вы спросили Дениса на этот счет, он бы и вовсе сказал, что не видит особых причин разделять фантазии и реальность и что второе – это очень хорошо внушенное первое и что горние, неосязаемые мечты могут запачкать вполне материальные, мать их реальные простыни.

Но причины для волнения у Пани все же были.

Он слишком поздно начал спать в своей кровати и еще позже – без света. Его фантазия, покончив с очередным Эльдорадо, могла вмиг дополнить серию «Мрачных картин» Гойи достойным образцом, причем сделать это на клочке туалетной бумаги. Если отбросить всю эту образную мишуру, Паня иной раз боялся проехаться в лифте один или остаться наедине с открытой туалетной крышкой. Он боялся любых натуральных водоемов, какими бы Кракен-free, по заверениям взрослых, они ни были, больших пустынных улиц и высоты.

Загаженный поп-культурой мозг – это когда гадаешь, что лучше: чтобы возможный чудик за твоей спиной не отражался в зеркале или наоборот – имелся только там. И Паня всегда выбирал первое, ибо, как сказал один пухлый литератор, чьи лекции он смотрел на ютубе, вампиры все-таки сосут.

Книги, фильмы, музыка, поэзия, кумиры, разнесенные ветрами времени по эпохам, будто звезды, рассеянные по миллионам галактик, что на небесном полотне слагаются в созвездия. Ничто из этого не давало ответов, а лишь красиво и стройно задавало Панины вопросы, обращенные к вечности, из которой их обязательно выудят, как из зацветшей болотной воды, наши потомки, что с насмешливой брезгливостью, быть может, бросят только беглый взгляд на сей улов и не посчитают нужным удостоить хотя бы нашу память озвученным ответом. Тогда Паня сам стал упражняться в мастерстве задавать вопросы, потому что, как гласит вековая мудрость, в правильно заданном вопросе уже кроется часть ответа. Первый творческий опыт, как и все первое и важное, что ты испытываешь, будучи, конечно, в сознании, запомнился Пане на всю жизнь. Это было стихотворение, навеянное впечатлениями от только что просмотренного сериала о Григории Распутине. Паню одолела такая скорбь по Родине, такое отвращение к свергшим царя совкам, что, преисполненный патриотическим духом, он уединился у себя в комнате, и не успели закончиться титры, как он уже позвал маму, чтобы показать ей, «какой он сейчас стих в тему нашел». Были в нем и те самые, известные любому поэту-чайнику слова-пустышки «та», «тот», «те», заполняющие лакуны в ритме, и, конечно, глагольные рифмы. Но важно было совсем не это, а та сила, что повела Паню, шестиклассника, в комнату, где он при свете одних лишь собственных букв на мониторе изливал душу. Случалось ли такое с ним раньше? Случайность ли это, или же его судьбой с самого начала была поэзия? Паня вновь обратился к детству, но на этот раз к тому его мгновению, которое запечатлелось в его собственной памяти, и потому тяжелыми открытиями не грозило.

Там Паня, еще пятилетний мальчуган с высветленным крымским солнцем горшком и расчесанными от комариных укусов ногами, взбирался на навозную кучу на даче у бабушки под Тулой и оттуда без особых заминок и промедлений вещал все, что только приходило ему в голову и хоть сколько-то рифмовалось, заходясь каким-то сугубо детским, пискляво-бесноватым смехом. От веселья и прыжков по навозным склонам его щечки краснели, а потные волосы застывали иголками. На словах «Поганка на улице Таганка» бабушка кому-то вполголоса сказала: «Поэт растет», хотя на участке кроме них никого не было.

Паня понял, что муза с самых ранних лет разжигала в нем огонь вдохновения. С годами учений и практики к нему просто сгребали угли умных слов и жизненного опыта, и оттого пламя становилось пышнее. Но искрой всегда оставалась вот эта детская потешка, озорство, с которым Паня расхаживал по навозной куче у бабушки на даче.

Однако с первой грубой растительностью на панином теле эта искра потеряла свою былую непринужденность, и чем дальше Паня уходил в теоретические дебри, пытаясь восполнить утрату, чем глубже он погружался в опыт великих предшественников, разрываясь между ним и скоростями наших дней, тем сложнее ее становилось высекать. Вернее даже, как только Паня обнаружил сложность этого дела, искры вовсе перестали выходить из-под его руки. Она, рука, задубела в холодном расчете ритма и строф, дрогнула, когда содрогнулся и сам Паня – перед эталонами, и, потеряв искренность, утратила искру.

Однажды, смотря утренний блок мультиков по «СТС», Паня разглядел нечто, что объединяло сериалы с разной рисовкой, разных лет и даже от разных студий. Блуждающий сюжет, сквозной мотив или клише, как называют это в приличных местах. Словом, повторяющийся момент. Персонаж забегал за край пропасти, но почему-то не падал, а стоял себе как ни в чем не бывало на воздухе. И лишь когда он смотрел себе под ноги и осознавал абсурдность своего положения, он срывался вниз.

В этой сценке, архетипической для всей придурковатой гиперактивной мультипликации, возможно, крылось подсознательное высказывание мультипликаторов о природе их ремесла, а возможно (что вероятнее), не крылось ничего.

Но Паня увидел в этом наилучшую иллюстрацию творческого процесса.

Ты творишь, становясь частью фантазии, до тех пор, пока не узнаешь об этом. Так мы летаем или дышим под водой во сне только потому, что не знаем, что так нельзя. А когда вспоминаем, сила притяжения нас тут же придавливает к кровати.

И Паня вспомнил.

Оттого дело поэзии осталось за новомодными словцами под изувеченный ритм и всякими образными остротами, завернутыми в лаваш переваренной культуры. В общем, за глумлением над и без того уже униженной и оскорбленной всеми возможными мотами и транжирами поэтикой.

Одно слово с легкостью заменялось другим, а целые четверостишия выкидывались без потерь для смысла. Это поставило Паню перед новой дилеммой: то ли все слова одинаково точны и истинны, то ли одинаково мертвы и дурно пахнут, аки пчелы в улье запустелом. И поняв, что всех случайных чертей, как и завещал Блок, уже стерли, а мир так и не стал прекрасным, Паня склонился ко второму варианту.

К тому же после пары неудачных попыток продать себя киберпублике, причем в очень дружелюбной к их разжиженным мозгам обертке, Паня стал догадываться, что популярной и востребованной чью-то мазню делает отнюдь не ее качество. Ведь банально хорошо написанного было много, как он убедился, посетив самые захолустные и удручающие своей безвестностью уголки Интернета, о которых, казалось, не знает чуть меньше, чем никто. Дело было совсем в другом.

И Паня распознал, в чем.

На выпускной вечер всех еще тепленьких школьников по доброму московскому обычаю загоняют в Парк Горького, где устраивают насыщенную культурную программу, которая, правда, как пережеванное суфле, плавающее в школьном туалете, может насытить только ну очень голодного духом будущего медработника. По площади парка несколько сцен, а на них перед микрофонами – люди-баннеры, рекламирующие чипсы, кроссовки, средства от прыщей и ставки на спорт. Паня все распознал, стоя перед одной из таких сцен и разжигая в себе ту меланхолию, которую на шумных мероприятиях испытывает каждый любитель тихой лирики и красивых любовных историй, мимо которого праздник проходит лишь в картинках каких-то слишком надуманных поз, слишком широких улыбок и слишком громких слов. Он все понял, качаясь на волнах клубных басов, гулявших под его ребрами и в черепе. Культурные светила нынешнего века не формировали мировой поколенческий гламур – они в него встраивались, обмазываясь вазелином мемов и подростковых грез, чтобы протиснуться в прямую кишку твоей новостной ленты. Это не их разгадывает читатель, зритель или слушатель, заново собирая себя, умного, сильного, по кусочкам. Это они разгадывают культурный код очередного «потерянного» поколения, собирая себя и свой стиль (хотя кое-кто из французов не согласился бы, что это разные вещи), как конструктор, из брендов, манер, фактов биографии и воззрений. Если приглядеться к сцене (что буквально и сделал Паня), становится понятно, что она вся состоит из таких вот дурачков-простачков родом из глубинки, на которых популярность свалилась как снег на голову летним днем – вопреки всем метеорологическим сводкам, и которые так трогательно пересылают каждый месяц пожилым родителям часть своего скромного заработка, а иногда даже заезжают в тот захудалый городишко, в котором им стало тесно и откуда они отправились покорять Москву. Понятное дело, что таким трудягам с отпечатком тяжелого прошлого на их подправленных столичными стоматологами улыбках намного охотнее веришь, а сами они охотнее прельщаются деньгами, которые им платят за рекламу выгодной маркетологам жизни середняка. Однако же все только и делают, что покоряют: индустрию, города, публику. И хоть одна бы скотина спросила, чем им помочь-то нужно в их нелегкой жизни резиновых кукол…

Но труд этих успешных, сесть успевших деятелей искусства, несмотря на внешние его стороны, на самом деле крайне унизителен. В услугах творческой шайки широкий потребитель нуждается только как в двери, через которую он входит в нужную ему социальную группу или в мировой гламур, нежась в котором каждый чувствует себя немного лучше остальных.

Вид из окна сильно поменялся после переезда в мамину квартиру. Теперь это была эклектика железнодорожных пунктиров, прилегающих к ним промзон и зубцов какого-то неведомого, существующего только в данной перспективе города. Его, как кощунственный идол какому-то неизвестному божеству, возвели пленные немцы, после Войны отстраивавшие северные районы Москвы. Без сомнения, это был зловещий привет из душного и клыкастого прошлого, который предназначался не для надзирателей с красными звездами на плечах, и потому они упустили его из виду. Летом он выглядывал из пышных древесных крон, а зимой сурово светил из седой темноты своими мутно-оранжевыми крышами. Октябрьское Поле. Это был не сам город, а скорее платформа, с которой в его закуренные, оплетенные сушильными веревками переулки и неоновые стоглавые просторы отправлялись поезда с назначением Октябрьское-Готэм.

Все это было бесконечно чарующе, но иногда, в редкие зимние дни, освещенные солнцем, небо было так высоко, а дома – так низко, что Пане отчетливо виделась плесневая долина, по которой едва уловимым движением растекался фабричный дым, выпущенный непонятно кем и для кого. И хотя плесень зданий, мостов и улиц разрослась очень причудливым узором, это, однако, не умаляло ее тлетворных качеств, а ее лицезрение было изыском обеспеченных обитателей высоко посаженных многокомнатных лож. Богатые любят плесень. И, быть может, потому, что подобное притягивает подобное.

Но поменялся не только ракурс – менялся и сам мир за окном. Он нещадно паршивел и упрощался, несмотря на то, что экран, откуда доносилось это паршивое упрощение, становился все ярче и тоньше, а камера, на которую его можно было снимать, все дотошнее передавала его буро-коричневые изгибы. Он опошлялся и загорался тем сортом убойной гормональной злобы, с которой обезьяны в зоопарке метаются калом. Словом, он вел себя, как быстро пьянеющий интеллигент – и тем досаднее его дебош, чем глубже до этого были размышления о западной философии. Описанию нынешней реальности посвящено немало придворной, контрпридворной и откровенно дворовой литературы. Но главной ее фишкой Паня видел то, что вопрос «кто ты?» рефлекторно опускает твою руку в карман за соответствующей бумажкой, и нередко – с денежным номиналом, а все концы человеческих взаимоотношений обрываются номером карты получателя. Кто-то говорит, что так было всегда, кто-то – что квартиры принадлежали совхозам, предприятия – народу, а воду с электричеством не считали вовсе. Пане, заставшему «Великолепный век» разве что в виде сериала, который смотрела его бабушка, оставалось лишь плавать в патоке чужой ностальгии, выискивая в ней крупицы истины.

После изрядного количества советских фильмов, просмотренных в кругу семьи, Паня пришел к выводу, что все они снимались лишь с тем, чтобы «Союз нерушимых» мог снова загрузиться на русские сервера, представившись очень красивым и надежным бэкапом перед теми, кто, как и Паня, уже не стоял в очереди за колбасой или перед стенкой на Бутовском полигоне, не краснел на партсобрании или вместе с остальным штрафбатом – во рву. Проблема только в том, что такой версии с ее остроумными усатыми дяденьками с трубкой и в кепи и простодушными девчушками с бантиками нигде, кроме как на облаке, не было. Советский кинематограф по экспорту Молочной Реки, закатанной в обаятельно мутноватые банки, в будущее ничуть не уступал американскому, это так. Но, судя по всему, Красное Колесо, основательно прокатившись по демографии, укатилось из России на Восток и, обогнув всю Землю, прикатилось с Запада уже в виде колеса обозрения.

Потому что мир вокруг стал чем-то вроде парка аттракционов, где кассиры смотрят лишь на руку, протягивающую им талончик и на ростовую шкалу, которой владелец талончика должен по закону соответствовать. Мир развлечений и радости, громких премьер и ошеломительных сенсаций. Он не отпускает, пока в твоем кармане еще есть хотя бы пара талончиков, которые за пределами парка окажутся просто разноцветными бумажками. Но когда они кончаются, ты видишь просто скопище механических клешней, массировавших твое капризное, вечно зудящее скукой тело. Без талончиков это просто пустырь, заставленный железками и укутанный брезентом. Вокруг азарт, эйфория, буйство красок. Но по парку ходят одни роботы с догнивающими ошметками человечности внутри – уроботы. Культура, мораль, этика, чувство прекрасного, такт – все это скукожилось рудиментарной культяпкой, потому что доплачивают только за их ханжеское преподавание, да и то лишь в богом забытых дырах. Раздавленные новогодним грузовиком «Coca-cola» и похороненные на кладбище домашних животных, они воскресли зомби-симулякрами вроде репараций за «двенадцать лет рабства», выплачиваемых золотыми статуэтками, небритого феминизма, семейных докторов и яппи-психологии «think positive».

Ужиться с уроботом, чей каждодневный трек выстилает плитка, а длину шага отмеряют ее швы, с автоответчиком, желающим вашему кошельку хорошего дня, стало проще, чем с беснующимися на Ближнем Востоке останками жизни.

Но где-то там, на отшибе, где уже начинается степная трава, рядком стоят кабинки загаженных смердящих туалетов. Их не показывают на развешанных всюду больших экранах, потому что там крутится реклама нового аттракциона. Это некрасиво, как и всякая правда в условиях узаконенной лжи. А когда уже из-под ног начинают доноситься знакомые чавканье и смрад, из другого, более опрятного Лунопарка, выписываются ассенизаторы. Безусловно, мировое правительство проявило себя, превратив этот сомнительный опыт в еще один аттракцион.

Однако любое время, в сущности, было нулевым – просто особенно отчетливо это стало видно в нулевые, когда обнулился даже календарь.

Как и любой самоубийца, папа оставил после себя много тайн. И глядя на всю эту жирную, теплую, разноцветную, но, в сущности, однородную бурятию под ногами, Паня все больше уверялся, что папа обо всем знал заранее. Особенно ясно эта мысль сияла в моменты очередного «крупнейшего в новейшей истории теракта», природного катаклизма или нефтяного запора на Ближнем востоке, «ликвидируемого» НАТОвской виагрой и подбирающегося все ближе к российскому стояку. Над местами детства, сакральными, волшебными, прекрасными – над их с папой местами – угрюмо покачивались таблички с надписью «Закрыто», и с каждым годом их становилось только больше. Они напоминали ущербные кустики у скоростной автомагистрали, занесенные дорожной пылью, обрыганные автомобильным перегаром и тихо вянущие. Милые, красивые, но такие ненужные. Те же, что не закрывались, узнать из-за их вынужденно подчеркнутой пошлости было так же трудно, как одноклассницу – у трассы за МКАДом. Опыта такого у Пани, конечно, не было – он учился в приличной, почти престижной школе – но лучше было не испытывать лишний раз судьбу.

Чья-то смерть иногда говорит больше, чем чья-то жизнь. И на этих пустырях детской радости Паня, вспоминая об отце, слышал целые эпитафии. От места к месту, от пустыря к пустырю формулировки их несколько разнились, но все они посвящались одному прискорбному событию – неминуемому вымыванию сложных структур в процессе общемирового климакса.

«Когда из мира уходит все хорошее, самое время сказать ему «всего хорошего» – слышалось Пане в этом завывании ветра, что свободно гулял в пустых глазницах домов-скелетов, ползая по их истончавшим стенам. Отчаянным авантюризмом была пронизана вся отцовская жизнь, а в этом его последнем поступке слышалось такое слюнявое и напористое «фе» в сторону общественной вредоносной программы, на которую потявкивает даже самый ленивый антивирус внутри каждого человечьего тела, что Паня вновь обратился к детству.

На сей раз оттуда, в тяжелом молчании спальни-свидетельницы, отнятой у живых под расчет с жизнью, на фоне неубедительных небес на него смотрел отцовский лик, стянутый полуулыбкой. В потухших глазах дотлевала суровость старого ослабевшего льва, из-за которой гиены не подойдут к нему до самого последнего вздоха.

Вечерами по MTV они с папой смотрели «Южный Парк». Этот мультик был насквозь пропитан таким прожженным цинизмом, таким трясущимся на холодной вершине одиночеством, что Паня, склонный судить о людях по их культурным предпочтениям, тут же нарисовал психологический портрет отца как разочаровавшегося в ушлом копошении интеллектуала, героя остросоциальных фильмов, в которых оскорбительно примитивная среда рождает возвышенно грустящих отщепенцев. Этот образ подкреплялся и той причиной, по которой папа звал своего сына Понтием или Понтюшей. Его любимой книгой была «Мастер и Маргарита». Когда же Паня до нее, наконец, добрался и в три дня осилил, его охватила такая щемящая тоска, будто на закате августовского дня, когда увядающие лучи золотят дороги и румянят фасады, ветерок донес до него папино добродушное: «Понтюш, ну теперь-то ты понял?».

Папа, бесспорно, был тонкой и чувственной натурой, могшей взмыть в небеса, но опустившейся на самое дно. Малодушные же мальки малозначительно мельтешатся на мелководье. Он был сильной личностью, осчастливившей людей, но и принесшей им страшное горе. Слепые котята же скребутся под порогом людских душ, царапая только дверь. Он обладал широкой душой, вместившей бы в своих чертогах великое благо и парившей бы в высшей чистоте, но вместо этого он посеял в себе великое зло и утонул в его нижайших греховных заводях, задохнувшись в его бесплодной завязи, подпаленной полуденным лучом запоздалой совести. Озлобленные же щенки кичатся жалкой выслугой и прудят мелкие грешки, иногда почесываясь от совестливого зуда. Возможно, чуть в более теплом краю на его муках взошел бы шедевр или храм – но когтистые лапы окраин, покрытые слякотной краской, особенно вдохновенно ходят по широким холстам.

В ноябре, когда Паня активно не учился в одиннадцатом классе, его вместе с одноклассниками повезли на экскурсию в офис одной из ведущих IT-компаний страны. Первые несколько этажей представляли собой большую разноуровневую территорию, соединенную стеклянными лестницами и отведенную под досуг. На первом этаже располагалась спортивная площадка с синим резиновым покрытием и разметкой под все виды игр. На втором этаже, на стене возле лестницы, висел большой пупырчатый логотип компании, на который сотрудники лепили своих лего-человечков. Это прекрасно демонстрировало бы кадровую ситуацию в офисе, если бы после каждой такой экскурсии этот леготип не нес серьезных потерь. Но ничего не поделаешь – «лего» нынче – дорогое удовольствие. Так что последние бойцы, висящие в самом верху, были чем-то вроде ватерлинии, выявляющей средний рост малолетних преступников с учетом вытянутых рук.

Дальше, после стеклянных дверей конференц-залов, на углу был кофе-поинт с бесплатным кофе и снэками. С разрешения экскурсовода школьники его заполонили и, изрядно опустошив, вышли с картонными стаканчиками. На стене чуть дальше висел большой, вытянутый кверху экран, похожий на смартфон со включенной сэлфи-камерой. Все, кто подставлял камере лицо, показывались на экране со стеклянным шаром на голове, в котором плавал их мозг. Но так как за раз превращался только один человек, за «корону» пришлось побороться. Вдоволь натолкавшись, ребята двинулись дальше и оказались в просторном зале, по периметру которого стояли мягкие, скрученные кольцом лавки с высокой спинкой для посиделок в уединении. Чуть дальше, на пятачке, лежали кресла-мешки. Проход к лестнице сужался высокими – до потолка – темно-синими портьерами, огораживающими прямоугольную площадку перед лестницей. В зазоре между ними, быстро сменяя один другой, замелькали любопытные глаза. Паня тоже посмотрел. Люди в несколько рядов сидели на пластиковых складных стульях, за кафедрой стоял мужчина в костюме, а за ним висели плазмы, объединенные в один большой экран с открытой презентацией. Поднявшись по лестнице, ребята оказались во фрэш-баре, у главной, по словам экскурсовода, достопримечательности офиса – соковыжималки, давящей апельсиновый сок. Бесплатно. Кофеманы стали давиться своими напитками, чтобы успеть насладиться витаминной халявой. Паня, не бравший кофе, огляделся. Помимо массивного агрегата, приковавшего к себе все взгляды, на столешнице за деревянной стойкой располагались неотъемлемые атрибуты московского долголетия: блендер, очищенные фрукты в металлических тазах, от одного вида которых рот наполнялся слюной, пакеты молока и сливок, тюбики с медом и сиропами и еще одна соковыжималка – только эта была для моркови и яблок, сложенных в спиральных подставках по бокам.

Паня взял оранжевый стаканчик и, пока все стояли в очереди за апельсиновым соком, отжал себе морковный, разбавив его сливками.

Лаунж-зона была стилизована под тропики: барная стойка, отделанная бамбуком, плетеные качели под соломенной крышей и искусственная трава под ногами.

Напротив сплошного деревянного подоконника с разложенными на нем подушками стояли массажные кресла. У самого крайнего была компания из нескольких молодых людей: двое стояли опершись на подоконник, а третий, в рубашке в красную клетку и джинсах, сидел в кресле. Паня уселся в соседнее, поставил стаканчик на подлокотник, выставил режим «Relax» и откинулся на спинку, сбросив прятавшуюся до этого момента тяжесть тела. Незаметно для самого Пани действие вокруг зажурчало каким-то суетливым, но, в сущности, малозначительным потоком.

Компания возле соседнего кресла о чем-то разговаривала. Мужчина лет тридцати, в костюме и белых кроссовках, говорил громче остальных. Черные, аккуратно зачесанные волосы, чуть обвисшие щеки, а черты на желтоватом, будто бы всегда изможденном лице – густые брови, карие глаза, тонкие губы, маленький нос, синева под носом и на подбородке – словно выведены угольком. За ним, на подоконнике, стоял бокал шампанского, видимо, унесенный с корпоративного фуршета. Был вечер пятницы. Мужчина в костюме подошел к своему сидящему в кресле другу – на лице у того нарисовалась настороженная улыбка, – вытянул два указательных пальца перед его глазами и стал через каждую секунду спрашивать, видит ли он их, чередуя эти вопросы со строгим указанием смотреть на него, а не на пальцы. По мере поступления утвердительных ответов он плавно, по дуге, заводил их за уши подопытного, пока они не оказались вне досягаемости его периферического зрения. После утвердительного ответа уже в таком положении фокусник отнял руки усталым, полным какой-то учительской досады движением. Он сказал, что его друг не готов, что он не присутствует здесь и сейчас и что он не контролирует свое сознание.

Паня, все время наблюдавший за фокусом, захотел в нем поучаствовать. Но от одной мысли о том, чтобы вмешаться в разговор, сперло дыхание и стиснуло живот. Однако по глазам фокусника, напоминавшим мокрые маслины, по его чрезмерно размашистым движениям и размазанной речи становилось понятно, что фокусник изрядно поддатый. Это обстоятельство понижало градус волнения – общение с пьяным человеком превращалось в определенную форму игры.

Паня извинился и спросил, стараясь не мямлить, из-за чего его речь выходила какой-то угловатой и жесткой, можно ли с ним повторить то же самое. Фокусник подошел к его креслу, уверенно и сразу, будто он только и ждал, когда Паня его об этом попросит, а Паня, в свою очередь, уже и не думал расслабляться и сидел приподнявшись, как бы вытесненный катающимися под кожаной обивкой валиками. Фокусник повторил процедуру. Исход оказался прежним. Вердикт также оказался неутешительным – Паня не управляет своим сознанием.

Видите ли, он всегда мнил о себе, как о человеке большой и голубкой души, закаленной в экзистенциальных жаровнях и на нравственных перепутьях. Но если бы вы спросили, Паня никогда бы не ответил вам именно так, мямля что-то о непростой судьбе и вдумчивом созерцании жизни.

Однако, если развеять лишнюю скромность, он считал себя именно что особенным. Той самой душой, которая тоньше всех ощущает каждый свой изгиб, яснее всех осознает себя. Ее не берет алкоголь – об этом говорили ударные дозы, употребленные Паней в минуты любовных переживаний, глупейших и пошлейших, как уже потом, оправившись, он о них думал. Другие умопомрачительные состояния тоже не давали Пане без остатка в них растворяться. В гневе, в похоти, в слюнявом веселье Паня будто бы различал шаблон, попав под который, он рискует стать ходячим клише из очень плохих фильмов. Но вместе с тем, он различал поведенческий шаблон и из очень хороших, соответствие которому сводилось к его разрыву. Прыщавый утенок в очках оказался прекрасным лебедем на школьном балу, тупоголовый задира оказался ранимой глубокой натурой, а пятьдесят миллионов бюджета обратились в пятьсот с мирового проката, и это еще без учета китайской кассы. От новых безрассудств Паню это «шестое чувство» не уберегало, но повергало в настоящее похмелье, лишенное разве что физиологической симптоматики, но неминуемо наступавшее за кульминацией всякого рода наваждений, в которых, как с монашеской отрешенностью обнаружил Паня, и проходит большая часть жизни человека разумного.

Спасение, как казалось наивному Пане, он нашел в том, чтобы по возможности чаще комментировать свои действия, особенно мелкие и якобы выдававшие в нем то, что он сам мог пропустить, если бы был, что называется, бессознательным существом. Чаще всего эти комментарии сводились к самоиронии или театрализованной рефлексии – одним словом, к попытке сломать четвертую стену, отлепиться от своей роли, в которую его впрягают страхи, личные интересы, самомнения и прочий грим.

В этом всем, на первый взгляд, открывался широкий простор для духовного роста, самосовершенствования, но на практике Паня просто пытался договориться со своей совестью, при этом не имея веских доводов, почему она должна грызть не его, а кого-то еще, – и порой он как бы размельчался до какого-то совсем уж смешного метания между кинематографической позой и жизненной прозой. И всегда из этого надрыва, как из гейзера, исторгались смех, сарказм и другие попытки обесценивания действительности. Очень для Пани тяжелые, изнурительные, но так ему нужные.

Когда в переходе на него шел зловонный бомж и просил мелочи, а Паня был в компании друзей, он старался быть оригинальным в ответах, называя бродягу братом, хоть того следующей же ночью мог убить мороз, а Паня бы ничего об этом не узнал. Когда школьный охранник громко орал своим хриплым от жира и сигарет голосом на него или на его друзей, он выжимал из себя насмешливую улыбку. Когда надо было просто опустить голову и стерпеть, Паня всегда искал лазейку для потешки, пока его самого или кого-то из близких, извините, не замешивало. Тогда он уже начинал корчить серьезность, озабоченность и участие, которые тоже, конечно, ничего общего с правдой не имели и давались Пане с немалым актерским усилием.

Да, Паня действительно считал себя особенным, но эти мысли о собственной исключительности были чем-то вроде поплавка, растворяющегося в утреннем тумане над водой. Неопределенные, незаконченные. Паня просто знал, что эта исключительность есть, раз леска куда-то тянется. Но иногда туман рассеивался, и тогда Паня просто не понимал, что он видит перед собой, или понимал, но не признавался в этом даже самому себе. И сейчас был как раз тот самый случай.

– Извините, а что я сделал не так?

– Ты зачем-то думал о пальцах, о том, как ты на них смотришь, тогда как на них надо было просто смотреть. И все. Как ни странно, чтобы просто смотреть, нужны годы практики, люди в монастыри уходят, чтобы овладеть должным самоконтролем, – говорил фокусник. – Но начать можно с самого простого – с вопроса, который я тебе сейчас задам.

Теперь уже Паня был белым кроликом, а мужчины в стороне – ухмыляющейся публикой.

– Готов?

– Да, – не совсем честно ответил Паня.

– Кто ты?

– Я?.. я Пантелеймон… То есть Паня.

– Нет, это твое имя. Кто ты? – вопрос звучал, как диктофонная запись, воспроизведенная по-новой.

– Ладно, я ученик, музыкант, начинающий писатель, – ответил Паня, немного смущаясь громкости этих статусов, и оттого говоря с некоторым нажимом.

– Мило, конечно, но все это – род твоей деятельности.

– Человек! – терял терпение Паня.

– Биологический вид. Так кто же ты?

Паня знал, что сейчас его звездный час. Казалось, разбить противника было так просто, словно он каждый день только этим и занимался и имел в этом даже излишнее мастерство. Но вот это «легко в бою» оказалось настолько легким, что взять верх в этой схватке мешала исключительно какая-то вселенская подлость, сующая свой измазанный дегтем нос в особенно большие бочки с медом. Все это до боли напоминало видео с качком в раздевалке, где тому припечатывают к спине дилдо на присоске, а он, качок, настолько мускулистый, что не может до него дотянуться.

Паня взял передышку, чтобы зайти с нового фланга.

– Я носитель уникальных качеств…

– Извини, а ты что, в пробирке вырос, в эксклюзивном бульоне? – перебил его фокусник с присущей только пьяному беспардонностью, – да и в чем их уникальность? В их последовательности? Скоро все будут смотреть и слушать одно и то же. Это значит, что тебя и меня больше не будет?

– Нет, хорошо, так… Я душа внутри мясной оболочки, осознающая себя сущность.

– Понятно… – выдохнул фокусник, – а кого осознает эта твоя осознающность?

– Себя… – надломленным голосом протянул Паня.

– А себя – это кого?

Пане вспомнился один эпизод из его первоклассного (не в смысле качества) детства. Прямо под домом, уже после переезда в мамину квартиру, была школа. Про нее ходило множество пикантных слухов, поэтому мама ценой нескольких минут сна каждым будничным утром отдала Паню в школу через дорогу. Во дворе этой, под домом, он просто гулял: зимой катался на коньках, а летом играл с ребятами в прятки и футбол. Друзей у Пани там почти не было, и во все нужные круги его вводил один парень помладше, сын соседки, маминой знакомой.

И тогда, в тот летний день, Паня чеканил мячик перед входом в школу. Ребята то ли играли на заднем дворе, то ли уже все разошлись. Сквозным путем через двор шли двое взрослых – старшаки или даже студенты. Они подошли к Пане. Один остался в стороне, а второй предложил Пане немного поводиться. Он не видел, как до этого ребята подбивали друг друга в бока, словно волчата, и гыгыкали – увлеченный чеканкой, он заметил их только перед собой.

Паня принял вызов и повел свой темно-синий мяч по широкой дуге, надеясь взять скоростью. Но в следующее мгновение с ним произошло что-то странное. Он словно попал в силки, сплетенные из его собственных ног и мяча, однако сплетенные не им самим, а какой-то третьей силой, с подлым, преступным мастерством. А еще через миг мячик медленно катился в сторону, словно вовсе был ни при чем, ребята шли дальше со схожим выражением, хрюкая от прорывавшегося смеха, а Паня сидел на асфальте, с позорно раскинутыми ногами.

Сейчас он испытывал тот же букет чувств, что и тогда, десять лет назад. Даже не стыд, нет – обескураженность, конфуз и ощущение собственной ничтожности. Хуже всего то, что они будто бы обнажали ту Панину суть, то его естество, которое было при нем всегда, а сейчас лишь произошло разочарование, избавление от чар самонадеянности, которые, как банка мелатонина на прикроватной тумбочке каждого адепта американской мечты, помогали засыпать по ночам и вести дальше это подлую игру. Паня не просто оплошал – он вдобавок еще и понял, что оплошности и есть настоящее правило его жизни, его кредо, с которыми он медленно идет ко дну, теша себя скудными проблесками исключений.

Фокусник тем временем уже снова стоял возле своих друзей и показывал какой-то новый фокус. «Вот взять, допустим, это здание…» – сказал он с ощутимым натугом в голосе, после чего глубоко вдохнул, расставил руки, как Христос в Рио, – и застыл. В его позе было не расслабление, а, скорее, высоковольтное напряжение.

Поняв, что ничего с «этим зданием» не происходит, он вскоре расслабился, перевел дух и со словами «Нет, вот сейчас…» предпринял еще одну попытку. Снова ничего не произошло. «Нет, я сейчас слишком пьян» – заключил фокусник, наконец сдавшись.

– С чего мне начать? – спросил Паня, стоя чуть не впритык к его спине.

Будь фокусник трезв, повернувшись, он сделал был шаг назад, но сейчас он говорил в какой-то небрежной близи от Паниного лица, так что Паня различал каждую нотку забродившего чесночно-шампанского духа.

– Книги, начни с них. Тимоти Лири…

– Как-как еще раз? – Паня открывал «Заметки» в телефоне.

– Ти-мо-ти Ли-ри, – повторил фокусник по слогам.

– Угу…

– Дальше – Альберт Антон Вилсон, книга называется «Психология эволюции», у Мартина Хайдеггера – «Дазайн», «Да-зайн».

Паня печатал, забыв обо всем на свете – в этих книгах он уже видел новое дело, нового себя, новый период его жизни.

– «Растение Богов», но только если ты начнешь, обратно уже не будет дороги, там про запретных Богов, за это знание могли убить…

– Хорош уже, пошли давай, харе парня грузить, – сказал один из друзей, а другой, вероятно, корча из себя пьяного, подхватил фокусника и потащил его к лестнице, словно бы обещая ему этим панибратским движением продолжение банкета.

– О, и Кафку, Кафку почитай – «Чистое сознание»! – выкрикивал фокусник, уводимый под руки. Паня, как придворный писарь, вслепую поплелся за ним.

– Найди меня на фейсбуке, Денис…

Но Паня не услышал фамилию, потому что теперь уже ему на плечо легла чья-то рука.

– Ты куда подевался? А мы тебя везде ищем… – в шутливом замешательстве говорила девушка-экскурсовод. Панины одноклассники стояли за ней, глазеющие с какими-то неопределившимися улыбками, по-видимому, только примеряя на Пане возможные шутки. Он повернулся к лестнице, откуда открывался вид на второй этаж с мягкими кольцами скамеек и креслами-мешками, но из-за сдвинутых портьер был виден только узкий проход между ними и стеклянной стеной конференц-зала, в котором никого из труппы артистов не было.

Весь недолгий путь до школы, проделанный на троллейбусе, Паня ни с кем из ребят не разговаривал. Он смотрел в пыльное окно, за которым в осенней мокрой темноте ползла бесконечная полоса тротуара, и тревога на его лице сменялась обреченным спокойствием и обратно; а иногда он, словно опомнившись, рывком доставал телефон и что-то записывал. Когда они подъехали к остановке у школы, Паня с трудом разогнул затекшую спину, а как только встал, маслянистые пятна застелили глаза, в ушах зазвенело, и возникло ощущение, будто кто-то льет прохладную воду на мозг. Паня все это время сидел в застегнутой куртке, на месте, под которым гудел обогреватель. Раскрасневшееся лицо обдало уличной прохладой, а пот, незаметно пропитавший одежду, сделал ее вдруг мокрой и холодной, но рябь и звон не проходили. Напротив, после нескольких шагов они сгустились настолько, что незаметно исчезли, сменившись ничем.

«Оглядитесь вокруг, – говорила сырая липкая темнота, от баса которой трепетал, норовя вывернуться, желудок. – Если вы видите людей, ходящих будто бы по заранее заданным траекториям, подло вовлеченных в дикое гоготание, брачные игры или разговор о деньгах, даже не замечая, какую грязь они месят своими ботинками; если вокруг одна серость и пыль, а краски будто утекли на рекламные баннеры, продающие их вам по подписке; если все, кого вы знаете, медленно и мучительно умирают, но упорно делают вид, что ничего не происходит, а по городу уже под угрозой отравления выхлопами и гарью невозможно передвигаться без горизонтальных и вертикальных лифтов, скорее всего, вы смотрите это, находясь в самом нижнем из миров.

Искусство не просвещает, а сдерживает вас, дурманя веселой песенкой, от отчаянной конвульсии, какая вас ждет, когда вы посмотрите вокруг без трепета маленького ребенка перед американскими горками. Еда делает вас ленивыми и неповоротливыми тюленями, чей жирный зад ловко подхватит такси, подлетевшее прямо к Макдональдсу. Разочаровавшись в бетонном черепе, по которому вы ползаете, как трупные черви, вы скорее лезете в телефон, потому что только в сети до вас будто бы есть кому-то дело. Городу же все равно, замерзаешь ли ты в грязной лачуге или потчуешь на стеклянно-бетонной крыше мира. Потому что только в сети есть еще обещание завтрашнего «лучше», хоть и каждый раз нарушаемое. Ведь город его уже даже не дает. Потому что только в сети есть веселый праздник, развлекательная программа, сенсации, общественный резонанс и громкие премьеры.

Улицы города повисли мертвой заставкой, шипящей белым шумом, на них происходят только аварии и катастрофы, тут же уносящиеся в сеть; по ним, в едком свете фонарей, шастают ссутуленные беглые тени в капюшонах из синтетического меха. По переходам и подворотням сидят попрошайки и бродяги. Ты смотришь на одного из них и мысленно кричишь: «Беги! Беги в леса, в поля, построй там хижину, разведи скот, засей землю! Это нам есть, что терять, это мы вплетены корнями ипотек, контрактов и договоров к этой бренной, выеденной асфальтом земле. Но ты… У тебя весь мир как на ладони – твой скудный хлеб ждет тебя везде – это наши желудки изнежены изысканной пищей». Но он, бродяга, потеряв все, опустившись на самое дно, позорно побираясь и довольствуясь отбросами, не хочет хорошей жизни, не хочет счастья. Он хочет тянуть свое существование, пока густая, зацветшая от алкоголя кровь в его теле еще хоть как-то проползает по засорившимся жилам, а кости еще хоть сколько-то прикрыты прокаженной кожей. И хочет-то даже не он – он давно умер, утонув в одной из миллиона «последних» бутылок. Хочет его тело, вгрызшееся в жизнь с жадностью, с какой оно делало первый вдох. Оно еще чего-то ждет, на что-то надеется, потому что научено жизнью, что из проезжающих машин иногда выбрасывают объедки. И ты ничем не сможешь ему помочь, как и агонизирующему в дымном удушье миру.

Но бывало ли у вас чувство, когда на очередном повороте мысли вас словно бы выносит за границы познанного вами мира, как гонщика Формулы-1, не вписавшегося в вираж, – на обочину, где нет никого и ничего, включая вас самих? Словно бы вы на мгновение, подумав о чем-то потустороннем, чего нет, пожалуй, и во всей Вселенной, сумели мысленно попасть в зазор реальности, в маленькую прореху, на стенках которой остается и сама мысль. Всего на мгновение, так что вы даже не успели ничего понять, но после него весь мир вокруг, даже собственное «я», становится какой-то непривычной передачей, включенной на середине, на полуслове. Если вам знакомо то, что я только что тщетно попытался описать, должен вас поздравить – вы испытывали то, что можно поймать словами так же, как воздух – сачком, вы были там, за порогом чего остается бытующий. Вы были в прекрасном мире».

Пангея

Выйдя с работы раньше обычного, Паня спустился в метро. «Станция Люблино». Здесь были дачи, где Достоевский заканчивал «Преступление и наказание». Сейчас в этом районе при желании можно написать любое из его произведений, что называется, с натуры – на всех бедных, униженных и оскорбленных не хватит чернил.

С трансформаторной будки стерли ухмылку, детская площадка модно прорезинена, ее гладкая краска поблескивает глянцем. Дома, бледно-желтые низкие старички, прячутся за шершавыми спинами друг друга от реновации. Паня иногда бродил здесь, под окнами своего первого дома, приезжая навестить свое детство. Но в самой квартире он не был с самой папиной смерти. Прошло уже десять лет.

Звонок бабушке. Нет, она не может сейчас принять Паню, она только приехала домой и очень устала. Время – час дня.

Паня изначально знал, что бабушка его не впустит – за все это время она ни разу не пригласила его в гости, обходясь приглашениями на концерты, телефонными звонками и какими-то беглыми, полузапретными свиданиями у школы. А получить такое от бабушки означает только то, что квартиру или ее новых обитателей ему лучше не видеть.

Паня также знал и то, что своими «Я тут оказался в твоем районе, могу ли я зайти?» он заставит бабушку еще лишний разок лениво колыхнуться в ее многолетней лжи. Но какая-то его часть, маленькая прореха в броне цинизма, все же сомневалась. Туда и прилетел удар. «Нет-нет, у меня все есть… Пань, ну спасибо тебе большое, что позвонил (надломленный чувством голос)… ты же знаешь, я всегда рада… тебя слышать». Кастрированная забота, которая не скрывает своих швов, но Паня подыгрывает, притворяясь, что ничего не увидел. Соучастник по своей деликатности. Паня уже хотел повесить трубку, но не смог – ему еще нужно было тащить на гору тележку со враньем бедной старушки. Так что он продолжал лепетать что-то в ответ, но отнес трубку подальше от уха и уже не вслушивался в бабушкин треп. Все это было уже не важно. Причем, неважно это было уже очень и очень давно. От этого Пане стало холодно, хотя его куртка отлично сохраняла тепло. Они стали прощаться, и только тут Паня проявил себя, повесив трубу после первого же «пока». Желание нежиться в ностальгии, бродя по знакомым улицам и дворам, куда-то пропало. Но признался Паня себе в этом не сразу.

Он еще прошел переулком на Совхозную улицу и, войдя во двор, оказался там, где были те самые гаражи. Лунный грунт, коридор из серебристых блесток. Но это было раньше, а сейчас здесь был асфальтовый загон для машин, исполосованный краской и загнанный в бордюры. Паня узнал это место только по подъезду дома напротив. Он усилием пытался что-то всколыхнуть в себе, глядя на асфальт, где раньше были гофрированные листы стали и щебень. Но получался только надрыв и игра, уже порядком поднадоевшая Пане за годы, проведенные в попытках испытать что-то детское, хрупкое, давно растоптанное черным юмором и затертое меж платежных квитанций. Но вдруг что-то все же колыхнулось в Пане. Ему захотелось пойти в старую дремучую часть Кузьминок, которую обошел стороной этот собяниновский садовник, закатавший под плитку парковые дорожки, понавтыкавший всюду угловатые матовые фонари, призванные, кажется, освещать не лесной бархатистый полумрак, а вязкую черноту космоса, и всякую пестро-минималистичную фанерную дребедень типа надгробий «I love Moscow» и сцен, на которых под эту же самую фанеру и поют.

Там, по скрытым в чаще и виляющим меж оврагов тропам они с папой когда-то ходили на горку – кататься на снегокате. Папа шел впереди и вез за собой разрумяненного Паню. В ветках, приветливо подмигивая, мелькало утреннее солнце, а за деревьями, параллельно тропинке, тянулся замерзший ручей, изредка выныривающий из-под снега черной змейкой. Воздух пах хвоей, талой водой и шерстяным шарфом, туго обвязанным вокруг шеи, так что из-под него выглядывали только Панины глаза.

Еще неподалеку, за оврагом, оставшимся позади, ржавела какая-то древняя коллекторная система с мостиками над мутной, стоялой водой. Поручни из арматуры или вовсе отсутствовали, или болтались, закрепленные лишь одним концом. Паня обнаружил эти коллекторы уже многим после, во время своих одиночных прогулок по местам детства. Все там было ломкое и заросшее, и потому, наверное, они обходили это место стороной. Папины шаги, самые большие на свете, оглашались скрипом еще не утоптанного за утро снегом. Люди ходили здесь очень редко, и Паня даже какое-то время томился вопросом, кто же все-таки проложил здесь эти дорожки и кто каждый день не дает им стереться…

Пане вновь захотелось пойти туда – разгадывать часами, а то и днями эту и множество других загадок, которые скрывает молчаливая старина глухой окраины.

Окрыленный этим всепобеждающим чувством он полетел по Совхозной, туда, где она упирается в автобусный парк, и дальше, меж двух больниц – для души и тела, – тянутся аккуратные ленты прогулочных дорожек, а вдали виднеется купол маленькой церквушки – первой, которую маленький Паня посетил в своей жизни.

Он вышел со двора и на радостях рванул чуть не бегом, раззадоренный предвкушением, – но с ним он не дошел и до конца дома. Надорванная спина дала о себе знать. С каждым шагом на правую ногу, отзывавшимся мерзостной скрипящей болью где-то в тазу, Панино ликование словно бы расплескивалось, становясь частью бурой массы под ногами, и удержать эту внутреннюю позу становилось все сложнее, пока Паня не понял, что это и ни к чему. Сейчас все эти детские зарисовки, эпитеты, образы были просто фантиками, в которые копирайтер-пейзажист неумело завернул свой квартирный оффер. А на самом деле Паня просто хватался за переспелое чувство, как ребенок, который хочет задержать воду отступившей волны в песочной ямке.

На самом деле ему просто хотелось уехать отсюда.

Но точно не тем же путем. Паня шел теперь, выставляя правую ногу совсем рядом, шагая по большей части левой. Дошел до конца Совхозной, свернул налево, на Ставропольскую; пройдя мимо автосервиса, парковки и сквера, где все деревья почему-то беспрекословно двоились, оказался на Люблинской и пошел вдоль кадящей бензином дороги, по обрызганным слякотью тротуарам, под сенью экзгумированных деревьев, мимо полузамерзжих прудов и последних пристанищ надежды, предлагающих пиво или два к одному, если «Зенит» забьет в первом тайме; сквозь ущербную торговлю у Текстилей к станции МЦК «Угрежская», туго обвязанной гремящими эстакадами.

Перед глазами бархатистая темнота занавеса, которая уже через секунду сменится ослепительным светом софитов. Статист с гарнитурой весь превратился в слух. Под последние вялые хлопки, в быстро леденеющей тишине раздается голос ведущего, приглушенный из-за тканевой толщи.

– А сейчас я попрошу всех атеистов отвернуться от экранов.

Молчание. Из зала доносятся отдельные смешки.

– Хотя нет, лучше повернитесь.

Уверенный плотный смех.

– Сегодня у нас в гостях человек, который… В общем, легче будет перечислить, что он не «который». Друзья, впервые в нашей студии: музыкант, поэт, писатель, философ, встречайте – Пантелеймон Вымпелов!

Свет, рев зала, овации. Собственная музыка. Выхолощенная, переиначенная на эстрадный лад. Портьеры за спиной задвинулись, и тут же протянулась рука. Смуглая, волосатая, безукоризненная. Искры часов, блеск запонок. Рукопожатие. Она же, взяв под плечо, повела к креслу. К звездному креслу, принимавшему в свои объятия ткани самых изысканных задов. Хлопок по плечу. Забыл пожать еще одну руку. Она поменьше, но по-обезьяньи цепкая и розоватая, будто распаренная горячей водой. Наконец расселись по местам. Отзвенели высокие ноты, отгремела барабанная дробь, и шумная кода, со всего размаху ударив в последнюю, растянутую долю, рассыпалась и смолкла.

Снова тишина и этот игриво-суровый взгляд, который дает пару лишних секунд на то, чтобы вспомнить какие-нибудь ужасные и не очень цензурные ситуации, из которых состоит по большей части жизнь, и понять, как же эти взгляды сейчас фальшивы и ничтожны. Скулы потяжелели. В зале потихоньку начинают гоготать. Цель достигнута.

– Для начала давайте выясним, – пауза и взгляд, чем-то наливающийся. Возможно, очередной фикцией. – Как я могу к вам обращаться?

– Паня.

– Паня – Ваня, Ваня – Паня, будем друзьями.

– Знаю, я должен сейчас со степенным видом, как бы невзначай, рекламировать свою новоиспеченную книжонку…

Под потолком загорелась лампочка, и слова утонули в смехе.

– Нет, это… это… – приходится надрывать голос, хотя выглядит это эффектно – будто есть какая-то важная тема, а все здесь собрались отнюдь не только ради денег, пиара и хохотушек, – это так странно…

Наконец тишина.

– Я, наверно, отношусь уже к тому поколению торговцев лицом, которые, придя на ваше шоу, имеют больше вопросов к вам, нежели вы к ним.

Хлопки и возгласы одобрения.

– Вот чашка. Та самая. Осталась ли на ней звездная ДНК? Микробы на миллион… Или вы их потом тщательно моете?

Глумливые смешки.

– Во-первых, это кружка. А во-вторых, после вас – будьте уверены.

Один-один.

– И это все вокруг…

– Да… – удивленный взгляд по сторонам и ироничный – в камеру, – дизайнеры постарались.

– Помню момент. Вечер. На улице дотлевает какой-то очередной никчемный день. Я сижу в своей комнате, в соседней мама храпит. Зябко, во рту привкус черте чего, каких-то ништяков. Леденцы, сушки, сухие макароны – я их потягивал по три штучки из углового шкафа над столешницей. В животе тяжесть, а есть все равно хочется. От духоты иногда лицо будто опаляет, а улица только через форточку дышит. И все такой склизкой тенью покрывается, которая как бы в самое нутро заползает. Какое-то выдохшееся отчаяние. Словно что-то вместе с закатным светом навсегда уходит, умирает, а ты сидишь, притихнув, и смотришь. И только свет экрана. Ненастоящий, холодный. Но так легко собрать эту горстку пикселей в живую абстракцию. Я вас тогда смотрел, выпуски с любимыми артистами. И когда картинка подвисала и посередине возникал кружочек загрузки, я неволей вглядывался в то, из чего сделан этот мир, и внутри каждый раз будто что-то разбивалось об его плоскость…

– Д-друзья, ну вот, собственно, то, о чем я говорил, когда предупреждал всех атеистов.

Сдержанные смешки.

– Столько ситуаций абсурдных или смешных фантазировал: как буду рассказывать вам историю своего успеха, о сложностях на пути, как лишь вскользь упомяну то, что казалось мне концом или было для меня всей жизнью… И все это так облегчится в непринужденной беседе, оторвется от чувств, что будто и вовсе не со мной было. Как штормящее море, заточенное в бутылку слов. Понимаете? Я слушал истории звезд и завидовал той непринужденной деловитости, с которой они говорят о проделанной работе, о подходе к ней и методах, потому что для меня это было делом настоящего, тревожным и мучительным в своей неопределенности. Я дивился их собранности и целеустремленности, потому что сам я был расхристанным и ленивым. Я трепетал перед строгостью их дневного распорядка, потому что болтался, как выбитый зуб, на нервах, да и то последних, нигде не прикрепленный, не обозначенный, и только сам мог быть себе режиссером. Наконец, я боялся их плодовитости, объема трудов и налепившихся на него заслуг, потому что сомневался, смогу ли я выложиться так же, смогу ли быть так же хорош. Ведь меня никто не знал. И вот я сижу здесь сейчас, картинка на чьем-то экране, и все эти вопросы и фантазии куда-то подевались. Я вижу кирпичные стены, рельсы камеры, выходы из студии там, вверх по лестнице, технические конструкции. Я знаю, вы это все и так телезрителю иногда показываете, но это ведь нарочно, – чтобы границы мира кадра сделать его частью.

Мгновенная, но весьма заметная оторопь во взгляде, которой явно не было в сценарии.

– Но отсюда же все равно видно еще больше. А как только видишь рамку, целый мир оборачивается тем, чем и был с самого сначала – картинкой. И я думаю, магия жизни в том, что на время мы об этом забываем. И, наверно, думать о таких вещах и сидеть здесь, в этом кресле – действия взаимоисключающие.

– Ну почему же, Пань? Ну погоди… – плаксивый тон. – Ну ты же сидишь сейчас здесь, и я рядом… – придвинулся поближе со смачной лыбой. – Или это все сон? – плавно развел руки в стороны и чуть повернул голову с каким-то рыбьим выражением.

В паркете, между половицами, есть щель, видимо, от влажности. На левом кеде, где большой палец, намечается дырка, а на руке опять расковырял мозоль.

Стало слышно легкое жужжание осветительных приборов.

– Иногда… – собственный голос порезал слух, – иногда мне кажется…

Крупный план на лицо, медленное приближение.

– Будто я так и не вышел тогда из ком…

Громыхнула музыка. Виляющие саксофоны, прыгающий синтезатор, женские напевы.

– Сейчас реклама на «Первом канале», не переключайтесь, друзья, мы скоро вернемся! – встрепенувшийся, он скороговоркой перекрикивал музыку.

Зрительский зал ошалело переглядывается.

У съемочной группы была одна физиономия на всех – как у мамы с картины «Опять двойка». Константин Львович же своим выражением походил на отца, которого, видимо, из сострадания к потомкам художник оставил за кадром.

Панночка

Паня шел по воздушному переходу – на выход к улице Зорге. Над широкими окнами, за которыми из промозглого тумана сурово смотрели фабричные трубы, скелеты строек и черепки гаражей, висели какие-то салатовые вентиляционные решетки, абсолютно здесь неуместные. Иной раз, идя этим воздушным переходом, Паня мог миновать его весь, уставившись в плиточный пол. Но в одно окно он, хоть и мимоходом, но смотрел всегда. Там, прямо под опорами, в гаражном лабиринте был собачий приют. Вытянутый участок земли, а по его периметру – вольеры, устланные сеном.

Кажется, у каждой станции МЦК есть какая-то фишка. Только в отличие от станций метро она не в потолочных мозаиках и не в лепнине, которых, собственно, на станциях Центрального Кольца и нет, а в пейзаже за окном. И у станции «Зорге» этой фишкой был несмолкаемый лай, доносящийся снизу. Паня, шедший по переходу в своем глубокомысленном «бесцелье», отличался от людей вокруг не только непринужденностью своего шага. Он знал, откуда именно доносятся эти звуки.

Но если раньше они врезались в слух сразу после машущих дверей, ластились к смущенному своим с ними знакомством Пане (его что-то стыдило в том, что он знал лучше остальных прохожих, кто лает и откуда, был в какой-то постыдной связи с этими улично-грязными стенаниями, от которых иные люди затыкали слух наушниками и ускоряли шаг), то сейчас они были какими-то невнятными, будто разбегались от его внимания, как тараканы – от света фонарика в темной подсобке.

Подойдя к окну и немного поколебавшись, Паня посмотрел вниз – приюта там больше не было. Остался только пустырь, засыпанный не знавшим лопаты снегом, и какие-то железные перекошенные остовы, безмолвно насмехающиеся над самой возможностью нахождения здесь приюта.

Призрачные собаки еще несколько раз гавкнули, после чего звуки стихли. Паню кто-то легонько похлопал по плечу. Он обернулся – перед ним стояла Ева.

– Привет.

Паня не отвечал, растворенный в ее взгляде и даже не скрывающий этого. Она помахала рукой перед его глазами. Помогло.

– Привет.

– На что любуешься?

Паня только с несколько деланным смущением улыбнулся.

– Я имела в виду, до этого, – усмехнулась Ева. – Куда ты смотрел?

Паня еще раз взглянул вниз, на пустырь за рифленым забором, где был приют, но теперь как-то пустяково, и в той же манере сказал:

– Да так, воспоминания… Ну, как ты? Работаешь, учишься? Ой, я, может, тебя задерживаю?..

– Нет-нет, я так, просто гуляю. Дела в порядке, учусь, подрабатываю.

– Ну отлично. Слушай, может, уйдем отсюда? А то мы прямо на проходе стоим. Можем прогуляться немного, если хочешь, – Пане действительно хотелось поскорее отсюда убраться, но пекли его совсем не люди.

Ева встряхнула рукой, засучив рукав, и взглянула на часы. Исключительно по привычке, но Паня уже успел ощутить себя последним трутнем, кем почти всегда он и ощущал себя рядом с Евой. Его сильно удивило то, что она вот так просто, как и он, слоняется по улице, любуется миром. Это походило, скорее, на его фантазию о Еве, которой Паня у себя в голове умасливал ее жесткий, как проволочная мочалка, прагматизм.

– Да, давай – как раз, может, расскажешь, куда ты там так пялился.

Только на выходе из перехода Паня, все это время, казалось, мучительно озадаченный своими шагами, заговорил, прервав такую обычную для людей, давно привыкших говорить друг с другом лишь в своих грезах, тишину:

– Знаешь, у меня в детстве было очень много разных зверушек: хомячки, попугайчики, кошки, кролики, крысы, черепашки… Днем их славы, их простого животного счастья был день, когда мы их привозили домой, собирали клетки, отлаживали кормушки-поилки. Но все последующие дни становились днями их медленной гибели в грязных опилках, с тухлой водой в поилке, из-за неправильного расселения. Хомячки Карлос, Тереза и Кармен… Сначала их жизнь была Санта-Барбарой, но потом на них опустилась Варфоломеевская ночь. Самки жрали потомство, а самок жрал самец. Была еще крыса Бритни, которой мама то и дело подкладывала всякие объедки, отчего в опилках заводились черви, а крыса покрывалась язвами: ее изначально серебристая мягкая шерсть стала какой-то игольчатой и масляной. Я даже не помню, успели ли мы ее кому-то отдать до того, как она насмерть себя расчесала. Но зато я помню, что меня абсолютно не пекла судьба этих зверьков. Я помню свое холодное к ним безразличие, сменяющееся раздражением, а иногда, в моменты их расправ друг над другом, – кровожадной насмешкой.

У съезда с автомобильного моста, нависшего над путями МЦК, они свернули на улицу Алабяна, запруженную машинами и тяжело гудящую, перешли дорогу по подземному переходу и сейчас шли вдоль дряхлых, занесенных пылью домиков Поселка Художников, которые, казалось, отчаянно жались к своему зеленому и тихому нутру, словно дедушка, идущий по стенке за своей забытой ракеткой для бадминтона через спортивный зал, который уже ухает под реактивным мячом в ногах крепких резвых студентов.

– Можно вопрос? Зачем ты мне это рассказываешь? Что, у вас и там, в гаражах под переходом, кто-то страдал?

– Да нет… – соврал Паня, – Я тут просто понял, что… Я вот живу, стремлюсь куда-то, иногда хвалю себя, но так, на периферии мысли: какой я молодец, деньги зарабатываю, развиваю себя, поливая эксклюзивными мыслями, идеями. Но когда вспоминаю вот это… Я понимаю, что нет и никогда во мне не было самого главного: сострадания. Даже не любви, нет – простого сострадания. Мне было даже не плевать на этих несчастных зверей – чтобы это сделать, надо было хотя бы дойти до комнаты, где стояли их клетки, а я сидел в другом конце квартиры, играл в компьютер. И сейчас временами внутри меня раздается такой ледяной, уже даже без презрения, голос: в чем надо, ты себя уже проявил. Думаю, это он именно про них, про зверей говорит. В чем надо, я уже показал себя, а все остальное – красивые виражи, которыми я ухожу от вопроса, люблю ли я вообще хоть что-то. Эти виражи… Они становятся годовыми кольцами, как у дерева – слоями моей личности. Только вот слойка эта с протухшим мясом внутри. Именно… Именно поэтому я не мог тебе дать то, что было нужно… – Паня как бы от какой-то долго сдерживаемой чесотки быстро стал тереть ладони друг об друга, дыша на них жаром разгоряченного тела, не чувствуя касаний, а только какие-то мерзкие покалывающие надавливания. – Извини, пожалуйста, мы так давно не виделись, а я снова жалуюсь… Как твои дела? Чего нового? Я же толком и не узнал, а все опять про себя… – тараторил Паня. Ему всегда после таких исповедей становилось стыдно за свое невнимание к собеседнику, потому что он на своем опыте знал, что в такие моменты чувствуешь себя тамбуром, куда выходят только покурить.

– Да так… – Ева тяжело выдохнула, словно тоже что-то долго держала в легких, и пар был таким густым, что Пане, увидевшему его краем глаза, показалось, что Ева закурила. – Нормально все. Из нового и все, и ничего… Как уже сказала, учусь, подрабатываю, маме помогаю… Как-то все своим чередом.

Паня было ехидно про себя улыбнулся тому, что Ева теряется, пытаясь вспомнить хоть что-то из своей однообразной, как расплющенные лягушки на пыльной проселочной дороге, жизни, но тут же почувствовал какое-то саднящее чувство в груди, какое испытывает ребенок, когда понимает, что ему поддаются, что его жалеют, как маленького. Ева просто пыталась увильнуть от того, что всегда было для нее самым важным, что было этим «всем и ничем» – точнее, кто. И эта чуткость к Паниным чувствам его только коробила, и в такие моменты ему доставляло особенное удовольствие нарушать сценарий.

– Знаешь, а меня сегодня уволили.

– Серьезно?.. – с какой-то застенчивой тревогой спросила Ева. Она даже не представляла, где мог работать Паня. – Но почему? За что?

– А, в глаза себе засмотрелся и опоздал, – с надрывным безразличием махнул Паня.

– В глаза? И что тебя в них так привлекло? Вернее, что ты в них такое увидел?

– Знаешь, я, честно говоря, сам до конца еще не понял. Забавно, я каждый день смотрюсь в зеркало, и это настолько привычное дело, что я даже никогда не спрашивал себя, а что, собственно, я вижу там.

– Как что? Себя ты там видишь, – усмехнулась Ева. Она, как и многие женщины, очень не любила, когда кто-то ставил под сомнение элементарные и всем уже по умолчанию понятые вещи, которые не стоили даже мысленного усилия.

– А себя – это кого?..

– Скажи, ты еще самому себе не надоел?

– Страшно надоел!.. – горько усмехнулся Паня. – Знаешь, иногда, проснувшись, я лежу на кровати и просто смотрю в потолок. Это только сегодня были гляделки с самим собой – а так обычно – потолок. Мне кажется, все в детстве мечтали, что однажды верх с дном поменяются местами и мы станем ходить по потолку. Но только недавно я понял, откуда растут ноги у этой мечты. На потолке нет никаких вещей, кроме люстры или лампы, которая при перевороте станет… не знаю… костром аборигенов из бетонных джунглей. Потолок – это чистота, которую охраняют законы физики, это чистота которую мы потеряли, придавленные к полу и покрытые пылью вещей. Идеи, концепты, замыслы ведь это – те же самые вещи.

– Интересно это ты расшифровал… Не пробовал приторговывать детством?

– Меня, увы, не печатают.

Оба посмеялись над старой шуткой – их шуткой, но как-то неохотно и устало, как пожилая пара, вышедшая на танцпол и делающая первые движения.

– Да к тому же о чем сейчас писать и снимать? О телефоноходящей пустоте, парализованной верчением ленты? Только вот за такую остросоциальщину статуэток и грантов не дают – по сценарию не положено.

– По какому сценарию?

– По тому, который на банкнотах еще написан.

Ева даже не стала ничего отвечать, но Паня почувствовал себя безнадежно скучным.

Они вошли в переход через Волоколамку, сотрясаемый воплями городского барда с алкогольной пощечиной на лице и табачной хрипотцой в голосе. Паня не без пятна на совести слегка пританцовывал на ходу, а перед беззубо лыбящимся оборванцем, протянувшим ему кепку со словами «Поддержки панков», демонстративно вывернул один карман (где не было кошелька) и ответил, что он один из них. Когда сцена осталась за поворотом, а Паня немного раскис, Ева заговорила:

– Я вот недавно в одной книге по психологии прочла, что балкон в наших квартирах – это зеркало души. И никакие не глаза. Это совершенно бестолковое помещение, не имеющее какой-то конкретной, «взрослой», – Ева согнула пальцы кавычками, – функции. И тем не менее лишь там мы можем из наших пыльных халуп наблюдать за окружающим миром.

Они вышли из перехода и пошли вглубь Балтийской улицы.

– Кто-то обустраивает там студию звукозаписи, мастерскую, разбивает маленький садик или медитирует – в общем, занимается душой. Но остальные забивают балкон ржавыми велосипедами, мутными банками с соленьями, коробками из-под обуви и прочим хламом. Иногда, конечно, они заходят помечтать о том, как разберут завал, повесят здесь турник и занесут гантели, но чаще всего эти мечты вымываются повседневщиной уже через несколько минут.

В те моменты далеких странствий по фотогалерее, когда Пане на глаза попадались записи из «запретного-прошлого», откуда доносился Евин звонкий смех и ее игривые подначивания, Паня, смущаясь то ли самого себя, то ли Евы, которая каким-то образом могла узнать о его постыдных делишках, пролистывал дальше. Но сейчас он бесстыдно упивался ее душистым, чуть надломленным, будто крыло раненного, но по-прежнему прекрасного лебедя, голосом.

– Люди наводят лоск в бытовых узлах, тогда как единственное, чем они могут чувствовать красоту, заляпано всяким…

– Знаешь!.. – каким-то сдавленным голосом перебил Паня. Он старался говорить непринужденно, но его глаза искрились, а в груди, спирая дыхание и сводя гортань, что-то трепетало, как бывало всякий раз, когда он узнавал себя в положительных книжных примерах. – Кажется, я приобщился к… как это… мировой душе, вот. Просто не так давно я открыл для себя общий балкон на моем этаже. За первой дверью – мусоропровод с заваренной дверцей – сначала соорудили, но потом решили, что в такой громадине он быстро забьется, – а за второй – балкон, парапет мне по пояс, соседский складной стульчик и больше ничего… Дома сидеть не могу…

– Почему? – спросила Ева.

– Не знаю… душно как-то… и тошно. В общем, выхожу иногда туда, на балкон, с гитарой или с книжкой, сажусь на стульчик и смотрю вдаль. К вечеру город заходится огнями, как звездное небо, со смутными очертаниями бетона, которые как бы пунктиры между звездами, слагающие их в созвездия со своим, особенным смыслом… А знаешь, где кончается мир? – Резко повернувшись к Еве, Паня спросил так, будто и в самом деле знал ответ на этот вопрос.

– Не знаю, и где же? – почти искренне полюбопытствовала Ева.

– За Химкинским водохранилищем, там, где его воды впадают в прозрачную и лучистую, как остывающее стекло, синеву.

Ева звонко, как бы в легком восхищении рассмеялась, а Паня только скромно, внутренне, однако, ликуя, улыбнулся.

– Ни разу не слышала такой версии. Думаю, стоит сообщить об этом географическому сообществу.

– Да что они знают! – махнул рукой Паня. – Землю округлили и вот нас всех скоро округлят… – сказал он с деланной досадой.

– Ой, ладно тебе, – не менее деланно прогнусавила Ева. – Давай только без этого… Как у тебя на личном, кстати?

– Ты знаешь, все на удивление прекрасно.

– Правда? – изумилась Ева, но придать этому изумлению радостную нотку она не смогла.

– Да, фронт устранен, все войско демобилизовано.

– Прекрати.

– Я серьезно. На днях тут тоже вычитал одну интересную штуку. Хочешь послушать?

– А это опять из твоих интеллектуалов-асексуалов?

– Во-первых, антисексуалов, во-вторых, нет, честное слово, – не слишком серьезно сказал Паня.

– Ладно, слушаю…

Паня достал из кармана телефон, открыл «Заметки» (он любил выдавать свои тексты за чужие – то ли из-за высокого мнения о них, то ли из страха критики) и зачитал:

– Любовная симпатия похожа на далекий маяк за густым туманом. Мы видим только его смутные очертания и расплывчатый свет на верхушке. Это сияние очаровывает нас, оно нас манит. И мы идем на этот свет или, окрыленные любовью, летим на него, как мотыльки. Иногда останавливаемся – в силу малого возраста, воспитания, стадии отношений, – но через время опять идем дальше, срывая покровы тайны, покровы приличия, покровы…

– Одежды, – с каким-то едким участием добавила Ева.

– Да, и ее в том числе. Туман становится все прозрачнее и тоньше. Теперь он толщиной с резиновый мешочек, который ты берешь с собой, чтобы подняться на самый верх.

Ева нетвердой рукой заколотила Паню по плечу.

– Ну подожди, подожди!.. – отбивался Паня, – уже почти все.

Заслонившись плечом и чуть возвысив прерывающийся от ударов голос, он продолжил:

– Ты поднимаешься по винтовой лестнице удовольствия, вот ты уже на самом верху. И знаешь, что ты здесь понимаешь? Ай!.. Знаешь что? Что это никакой не маяк, а сто…

– Рифмоплет хренов! Ты же обещал!..

– Ладно, ну извини, извини… – виновато мямлил Паня.

– Понятно все с тобой…

Ева, проведя руками по бедрам, разгладила пальто.

– Ну… А как хоть с музыкой дела? Выступаешь, записываешь что-нибудь?

– А ты встречала мои треки у себя в ленте или, может, ходила сюда на мой концерт? – Паня указал на массивное здание со статно подсвеченным портиком, мимо которого они сейчас проходили. В нем прятался пропахший пивом, оплетенный черными змеями проводов и сверкающий софитами из душной темноты «Adrenaline Stadium».

– Нет, ни того, ни другого… А что, у тебя здесь концерт был?.. – сдавленным от удивления голосом спросила Ева.

– Нет, концерта не было, – Паня старался даже не думать о том, как сейчас потухает Евин взгляд. – Просто так намного лучше объяснить, как у меня идет музыкой. Потому что я, честно говоря, уже устал тупить взгляд, смущенно улыбаться и лепетать что-то про то, что уже забрезжил свет в конце тоннеля моей безызвестности и вот-вот меня позовут на Урганта – осталось только прокачать моей меланхолией пару задрюченных баров. Потому что все это неправда.

– Но ведь не все…

– Знаешь, я такую вещь понял… Нет, я, конечно, токсичный абьюзер – это факт, – но тем не менее: если для актрисы путь на большую сцену лежит через унизительную интимную аккредитацию каким-нибудь шарообразным Вайнштейном, во время которой чаще всего бедняжке приходится работать за двоих, то музыкант попадает в плейлисты миллионов через басящие, кислотно мерцающие клубы, где под его творения эстрогенные барышни извиваются в брачном танце с их тестостероновыми хахалями – разница лишь в том, что актриса в этом ритуале – одно из действующих лиц, а музыкант – просто подушка на брачном ложе.

– А разве… разве для хорошей, гармоничной музыки не всегда найдется место?

– Для гормоничной найдется. Для гармоничной – нет. Для нее есть только ниша, точнее, антресоль, до которой дотянется пара-тройка рук лишь особо изощренных почитателей рассолов.

Они свернули за угол девятиэтажки и пошли по улице Усиевича.

– Н-да, ты всегда говорил так, будто на Земле нет добрых людей, а есть только пятьдесят оттенков зеленых бумажек.

– Да и сейчас скажу. Добрых людей нет – остались только лояльные.

– А тебе не колется?

На своей и без того опаленной риторическим жаром щеке Паня ощутил пощечину. Только прилетевшую откуда-то изнутри и из далекого прошлого, в котором Ева лукаво, как-то исподлобья об этом спрашивала, когда Паня давно не брился.

– А знаешь, чем отличается попса от не попсы? – спросил Пая каким-то внезапно осипшим голосом.

– И чем же? – подобающе притихнув, поинтересовалась Ева.

– Когда пишется поп-песня, сначала придумывается цепкая мелодия, ее зомбическиая ритмика, а потом уже под нее подгоняются слова. Отсюда все эти «эй», «е-е-е», «у-у-у» и прочий белый шум. Поэтому, слушая попсу, будь уверена, что смысла там ровно столько, сколько нот в такте…

– Да понятно, что лучше быть бардом – там правда, там мудрость народная… Лучше хрипеть, как тот алкаш в переходе: «Моя оборона-а-а», – умилительно имитировала его матерый хрип Ева, не пропускавшая ни одной поп-новинки. – Вокруг пасет мочой и хватает только на копеечный пивас – зато сколько протеста, сколько смысла!..

Паня не злился – он знал, что заступил на ее территорию, поэтому даже не без некоторого сострадания выдерживал ее гнев.

– Извини, я… это все просто завывания метели лютой зимой, которая давно царит внутри меня, понимаешь? – Паня обратился к Еве, но не поймал ее взгляда. – И это не какая-то поэтическая пустышка. Я чувствую холод вот прямо сейчас, – Паня ткнул пальцами себя в грудь, – вот здесь, слева – как будто кто-то холодной жестянкой водит, но легонечко так… Я читаю стихи, но вижу в них только зарифмованные жалобы или мурлыкание наевшегося кота, я смотрю на картины, но вижу в них только отдельные мазки и цвета. Зачем? Ради чего? Знаешь, анекдот такой есть: выходят порноактеры с утомительных съемок, все измотанные. Она ему: «Ну что, – говорит, – надо бы поесть теперь», он ей предлагает: «Может, в ресторан сходим?». А она отвечает: «А смысл?»

Ева поняла, что смеяться не стоит, да и не над чем, но, чтобы заполнить тишину, кашлянула.

– Вот именно – а смысл? Вся моя жизнь – это просто такой вот затянувшийся анекдот, в котором я, сытый по горло, прохожу мимо всякого ресторана, где бурлит варево жизни – пошлое, дикое, тупорылое, – но на которое можно хоть перед смертью оглянуться… А я просто прохожу мимо и плюю в окна – радость у меня такая.

Некоторое время Паня молчал, видимо, крепясь и как бы сживаясь с тем, что он хочет сказать. Но голос его все равно задребезжал:

– И знаешь, Ев, кажется, единственная в жизни…

– Эх, жизнь твоя, жестянка… – вздохнула Ева, и не особо скрываемое притворство в ее голосе вызвало у Пани такое ноюще-тянущее ощущение в горле, какое он часто испытывал, когда мама умаляла величину ссадины, с которой он к ней прибежал. – Знаешь, что мне всегда в тебе не нравилось? Ты говоришь просто неправдоподобно витиевато. Если бы ты был персонажем какой-нибудь книги, я бы подумала, что ее автор – меланхолик-графоман, который хочет либо как можно жирнее намазать своей грустью каждый квадратный сантиметр бумаги, либо показаться умным, но делает он это очень неумело, запихивая в твои реплики такие огромные куски текста… Что такое? Что ты так на меня смотришь?

Можно было подумать, что Паня смотрит на Еву с презрением и даже с некоторой насмешкой. Так оно вообще-то и было. Только смотрел он не на Еву, а на саму воплощенную в ней Вселенную. Та, походу, затеяла играть с ним в пинг-понг.

– Да нет, ничего… – Паня, сильно надавливая, массировал сомкнутые веки, – просто любопытное совпадение…

Теперь они шли молча. И уже очень долго. Так, по крайней мере, показалось Пане, но, едва заметно оглянувшись через плечо, он убедился в обратном. Надо было говорить, пока на их лицах еще не сгустились тени прошлого. Прошлого, в котором они укрывались тишиной, как пледом, под которым были только их взгляды. Но заговорить стоило как-то непринужденно, без этих убого-вкрадчивого тона.

– Вот! Эта тишина и то, как мы себя в ней чувствуем.

Ева, не особо, впрочем, понимая, о чем он говорит, посмотрела на Паню с любопытством

– Это как ничто другое доказывает, что все мы – просто актеры. И когда кто-то забывает свою реплику, оба впадают в ступор. Сценарий закончился – остается только догадываться, какой же там у него или у нее в голове пишется сиквел… – Паня театрально почесал голову. – Только, знаешь, мы не то по наивности, не то из самонадеянности полагаем, будто кто-то кроме нас это представление смотрит…

– Ой, ты опять за свое… – перебила его Ева. – По-моему, мы еще тогда все выяснили: мир ненастоящий, кругом одна иллюзия…

– Нет-нет-нет, подожди!.. – Паня не осязал никакой почвы под своими словами – это были лишь когда-то давно зазубренные формулировки, превозносящие его, брезгливо щурящегося, над вцепившейся в плоть жизни пиявкой-пассионарием. Но если наедине с собой ему казалось нормальным, что слова, отрицающие существование всякой почвы, сами ее лишены, то сейчас Паня судорожно пытался ее нащупать. И, кажется, он знал, как это сделать.

– Случалось ли с тобой такое, когда ты вроде как уже проснулась, но сновидение еще продолжается? Ты понимаешь, что все действие происходит на твоих сомкнутых веках; оно нещадно тускнеет и вот-вот станет потолком в твоей спальне. Но ты не размыкаешь веки в надежде снова забыться и вовлечься и остаешься там до последнего, пока насущные мысли не смоют этот оазис в пустой голове и не придавят тебя к тебе самой. Тот лунатизм, который все вокруг называют жизнью, для меня давно стал этой зыбкой картинкой на сомкнутых веках. И уже долгое время я живу с чувством, что вот-вот проснусь, что я… вроде как на кромке сна, то из него выпадая, то снова в него с головой – точнее, без нее – проваливаясь; на кромке сна, где сплетены фантазия и реальность, но шов я уже не увижу… вернее, шов увижу уже не я, потому что для пробудившегося я окажусь точно такой же ночной грезой, как и все остальное.

– Пань, а ты не пробовал думать о чем-то реальном?

– Реальном? Это о чем же? – притворно мягким голосом спросил Паня.

– Ну, сейчас много чего интересного в мире происходит. О феминизме, допустим.

Панины глаза недобро сверкнули.

– Извини, я что-то совсем выпал из жизни… А что это такое, феминизм?

– Ты смеешься?.. Борьба за права женщин, – сухо ответила Ева.

– А это не опасно? Знаешь, какой срок впаяют, если на ГАИшника напасть?

– Ты можешь и дальше цепляться к словам, но то, что вы веками унижали женщин, делая из нас секс-тамагочи, должно быть, если не отомщено, то хотя бы исправлено.

– Не хочу расстраивать тебя, но то, о чем ты сейчас говоришь, – это не феминизм – это кастрированный патриархат, притворяющийся одной из вас. Он, смеясь в кулачок, морочит вам голову, чтобы вместо того, чтобы стать Марией Кюри или Мариной Цветаевой, вы были сексуально озабочены со знаком минус, обрастали шерстью, катались в бобиках за вандализм, ну, и другими способами оправдывали свое низкое положение в обществе и нехватку квалифицированных женских кадров. Это каргофеминизм, оголтелый ор на площади, заведомо бесплодный и ни к чему, кроме как к струе из гидранта, не ведущий. Потому что настоящий феминизм противостоит самому себе, а точнее – той косметико-ноготочковой клоаке, в которую вас вогнала борьба за красивое содержанство. Вы можете долго галдеть о том, как женщина несвободна, как ее нещадно стягивает корсет патриархата, но когда настает пора выпорхнуть на свободу, показать свою волосатую подмышку членидвуногим гадам, все почему-то неспешно стушевываются, оставаясь при своей туши от Dior. Потому что нельзя, будучи настоящей феминисткой, оставаться сексуальной. Женщинам никогда не запрещалось расти и развиваться, а вся эта looking-good-мишура, все эти хайлайтеры, консилеры, тени, белила, в которые вы каждый день по несколько часов гримируетесь, рождены не самим рынком сексуальности, а вашей на нем толкучкой. Я знаю, тебе ведь нравится быть красивой, собирать восхищенные взгляды; нравятся ласки солидных мужчин, которым по карману твоя косметичка. Наконец, настоящий феминизм понимает, что пудра на твоем лице – лишь симптом запудренных репродуктивным инстинктом и манией превосходства мозгов. Да и не феминизм это уже никакой, потому что эта несвобода опутывает нас всех, рьяных продолжателей рода. Мы, мужчины и женщины, могли бы вместе выйти на торжественный парад в честь того, что нам не разрешают пукать в обществе друг друга, но в интересы вайнштейнов это не входит, поэтому продолжаем лопаться изнутри и ждать громкого момента в фильме.

Но ответа на этот пассаж, к кульминации которого Паня даже зажмурился, еле переводя дыхание, не прозвучало. Он стоял посреди меркнущей в сумерках улицы совсем один. И думал о том, что совершенно не запомнил при их последней встрече – встрече холодных, как крыло авиалайнера, летящего над Атлантикой, объяснений, – как выглядела Ева и во что была одета.

Однажды в ноябре, еще в девятом классе, возвращаясь из школы, Паня увидел собаку. Она лежала на тонкой полоске припорошенной снегом скудной травы между шоссе и тротуаром, и выла. Паня, будучи юношей наблюдательным и сообразительным, сразу заметил ее перекошенные, облепленные сосульками черные лапы, как бы и не ее теперь вовсе, отсутствие ошейника, явную безродность и понял, в чем тут дело, – но прошел мимо. Однако уже через пару шагов, кляня свою эту сообразительность с наблюдательностью, развернулся и пошел к собаке. Но когда до нее оставалось еще метров пять, она поднялась и побежала очень даже здоровой рысью. Паня испытал облегчение – лапы, кажется, были в порядке. Но, перебежав на другую часть лужайки, она резко поджала задние лапы и плюхнулась на землю. Паня, оставив надежду поскорее отсюда убраться, снова двинулся к собаке, и на этот раз она все же дала к себе подойти. Он присел на корточки и инстинктивным, безотчетным движением положил руки на ее лохматое тело, все в обледеневших колтунах. Собака только пристально на них уставилась, но в ее глазах не было настороженности – только мольба. Паня провел руками по ее телу, даже через перчатки ощущая костный рельеф. В этих движениях была какая-то неряшливая, отчаянная ласка, которой чаще всего одаривают тех, кому она уже не нужна. Паня огляделся. Сыпал легкий снежок, светили окосевшие во мгле оранжевые фонари, закупоренное шоссе то урчало, то стонало, то резко взвизгивало, а по тротуару плыли тени, сгорбленные рюкзаками и портфелями. Некоторые поднимали глаза, но это не меняло направления их движения. Среди них иногда промелькивали и те, которые Паня еще сегодня видел в школе – за учительским столом. Помощи ждать было неоткуда.

Паня набрал маме и описал ситуацию. Когда на мамин вопрос, есть ли кто поблизости, он снова огляделся, рядом с ним стоял Саша, маленький черноволосый семиклассник, редко бывавший в школе из-за слабого здоровья. Вместе они сходили в ближайший продуктовый и купили пакет костей. Собака охотно их обглодала.

Спустя несколько часов, проведенных в компании текучих прохожих, ненадолго прибивающихся к заводи сочувствия, собаку увезли в приют. Придя домой, Паня сразу залез в горячую ванну – отогревать подъеденные морозом конечности. Но по-настоящему его извел холод совсем другого порядка. Порыв благодушия потух еще почти в самом начале этого предприятия – его сменила холодная, саднящая мысль, что Паня вступил в неравную схватку с какой-то тупой бесчувственной силой, из которой дурачки в белоснежных кителях вроде Пани, исполненные минутным состраданием, выходят, забрызганные липкой уличной грязью. Он, стоя на подмерзшей лужайке, проникся какой-то ворчливой, причитающей злобой оттого, что его чистая, блистающая в лучах просвещения жизнь покрылась копотью от железной неостановимой конницы такого явления, как вымирание бездомных животных в больших городах. После этого Паня всего однажды навестил своего спасенного друга, когда они вместе с мамой привезли ему гостинцы: пакет корма и плед. Истошный, безобразный лай собак, ржавые изувеченные заборы, распаханная самосвалом земля и сладковато-прелый запах гнилых гаражей – все это легло на Паню таким стыдом, с каким, должно быть, аристократы посещали своих живущих где-то в окраинных лощинах бастардов. Корм у них приняли, а плед забраковали – сказали, собаки разорвут.

Паня любил здесь гулять – рядом Березовая роща, Ходынка, Октябрьское Поле. Уже позднее, проходя над приютом по воздушному переходу станции МЦК «Зорге», Паня всматривался вниз, ища глазами нужный вольер. Но вскоре он перестал это делать, отделываясь беглым, каким-то вороватым взглядом. Неизвестно, чего он боялся больше: увидеть, что собаки уже нет в вольере или – что она до сих пор там.

Очнувшись, Паня первым делом увидел лица. Классного руководителя, – сбросившее на его глазах какую-то тяжелую ношу, а по бокам –одноклассников, – любопытствующие под маской тревоги. Оказывается, он сидит на остановке перед скулящей после трудового дня дорогой, а на улице – вечерняя промозглая тьма.

Кое-как Паня смог договориться с классруком, показав пальцем на красную кирпичную многоэтажку на другой стороне Волоколамки, где он жил, чтобы он сам добрался до дома, без звонков маме и провожатых. Объяснялся он с какой-то чрезмерной бодростью, как бы отчеканивая каждое слово, чем отвлек учителя от его подрагивающих от низкого давления рук и фарфоровой бледности на лице, которая, впрочем, вполне могла быть и следствием холодного фонарного освещения.

А бодрила Паню наступившая в его душе ясность. С ней проникаешься неподдельным сочувствием даже к самому агрессивно мечущемуся в ежедневной сутолоке бедолаге. И сейчас у Пани от увиденного, а точнее сказать, услышанного сна на душе было так светло, что он прямо сейчас готов был с родительской заботой нацепить подгузник на весь этот хныкающий, пускающий всеми местами пузыри мир и вставить ему соску. И только Еве он хотел открыть Истину, только ее он хотел сейчас видеть. Паню тянуло к ней, как всякого влюбленного, ставшего лучше и тотчас бегущего улучшать свою вторую половинку. Он был уверен, что его озарения положат начало их новой жизни. Жизни под его учительским патронажем, о чем он всякий раз милостиво забывает, нисходя до прозябающей во мраке Евы. Паня уже представлял, как они полулежат на диване в ее залитой липкими сумерками комнате, и он, прислонившись спиной к стене и прижав Еву к груди, шепчет ей, сильно давя на свой сиплый голос, слова Истины, страшные и оглушительные, как орган после умиротворяющего ксилофона лжи. Но, встретившись с Евой субботним утром следующего дня, Паня проникся такой вяжущей рот брезгливостью, таким презрением к этому порочному серому существу, смеющему еще и улыбаться в своем ежедневном минете системе, что очень скоро они расстались. А еще через какое-то оскорбительно недолгое время Паня увидел Еву с его одноклассником.

Паноптикум

В жилом доме, у которого стоял Паня, было отделение «Почты России», а по соседству, на углу, – маленькая пристройка наподобие сарая с глиняного цвета гофрированным козырьком. Под ним, отключенные от питания, висели буквы «Bar-Ambar», некоторые из которых не скрывали своего лампового нутра под матовым пластиком. Это был музыкальный клуб, в котором Паня еще шестнадцатилетним подростком однажды выступал. Концерт организовывал типичный Егор Кобейнов или Курт Летов периода упадка рок-культуры – торчковатый мурлыкающий тип со смуглым лицом, бегающими глазами и сально вьющейся копной угольных волос. Паня познакомился с ним на одном из нирвановских трибьютов. В переписке он как-то обмолвился, что, как и подобает приведению эпохи, живет на чердаке. Теперь, во всяком случае, Пане стало ясно, куда, а точнее – по каким норам после концертов в этих задрюченных клубах, где сцена наросла вокруг барной стойки, как пыхтящий сухим льдом сорняк, забиваются эти эмо-девочки, от кислотности которых под ультрафиолетом сводит челюсть, и тонкие, как вешалки, на которых, как на одной, висят потные фланелевые рубашки, мальчики, нарушающие в слэмах всяческие законы физики.

Аппарат в «Баре-Амбаре» стоял на редкость убитый и звук был соответствующий. Прямо посреди одной песни, устав от кряхтящего в предсмертной агонии усилителя, выплевывающего звук рваными порциями, Паня, нисколько не сбавляя сценического задора, выдернул шнур из гитары и, продолжая играть, поднялся наверх, в январский холод, клубящийся паром над Паниной потной головой.

Мимо этого дома Паня ходил почти на каждой своей прогулке до дома, без которой не обходился, кажется, ни один конец его рабочего дня. Летом он проезжал здесь на велосипеде, а зимой проходил пешком.

Из одной книги по позитивной эзотерике (где не говорится, что реальность – это крюк, которым ты подвешен за яйца, а болевые ощущения обеспечивают эффект присутствия) Паня вычитал, что нельзя «захаживать» одни и те же маршруты, нужно быть оригинальным и во время нашего будничного челнока, стараясь не «наступать» на свои «следы» даже по дороге с работы. Про нее, работу, к Паниному удивлению, тоже ничего плохого сказано не было. В книге все это было объяснено с помощью ворона, потехи ради пугающего тебя, дорисовывая причудливые детали на твоих вытоптанных на снегу следах. Поэтому ехал Паня на работу по Ленинградке со стороны своего дома, а возвращался с нее дворами по другую сторону шоссе.

Странность была в том, что после того концерта «Бар-амбар» словно бы полностью переместился из внешней реальности в платоновский мир идей, а если точнее – в локально-мемный фольклор, который Пане приходилось иногда лепить собственноручно, иногда – просто одобрять гыгыканием. Такова была сублимация позора перед побывавшими на этом недоразумении друзьями. Проще говоря, если «Бар-Амбар» до этого момента не исчезал с топографических карт, то из поля Паниного зрения – точно.

И сейчас он выглядел, как отжившая свое декорация, жалко заглохшая, затвердевшая в том дне, как любовник, не переживший разлуки, – декорация, которую по какому-то нелепому недоразумению до сих пор не разобрали, видимо, ожидая лишь Паниного кивка или хотя бы беглого взгляда на эту ветошь. То, что клуб был заброшен, было ясно и по тому, как бесстыдно снег вперемешку с грязью лежал там, откуда даже самый ленивый хозяин его обычно счищает: под стеклами, на пороге, на вывеске. Все безнадежно давно было схвачено запустением.

Паня встал на порог и посмотрел вниз, в черный зев подвала, заворачивающий буквой «г». Занесенные снегом и мелким сором, ступени казались шершавым небом чудища, черного даже изнутри. Паня, боясь только «г», которое в таких местах обычно устилает пол, аккуратно спустился вниз. Перед ним была дверь, дощатая и плотная – та же самая. Он потянул за ручку, и в глаза ему ударил острый холодный свет, кроме которого в помещении, казалось, ничего больше не было. Сам не зная почему, Паня развернулся и бросился наверх, ощущая на спине целый ворох воображаемых насекомых, питающихся его страхом, который отчаянно цеплялся за каждую ступеньку вплоть до последней, чтобы еще хоть немного побыть.

Выбежав наружу, Паня огляделся – вокруг не было ни души. Причем, как заметил подлый голосок внутри него, уже давно. И еще стемнело. Совсем немного, так, чтобы заметить это мог только тот, кому сейчас это было очень важно. Увиденное в ту секунду там, внизу, не хотело складываться во внятную картинку, а только в буквальном смысле кошмарило бедного Паню.

Но он знал, что к тем козням, которые строит ему его воспаленные нейронные сети, никакого отношения его истинное «я» не имеет. Паня знал – нужно было просто отыскать эту мысль где-то в самом пыльном низу «Диспетчера задач» и вывести ее на основной экран. Рефлексия ведь – это на самом деле такой же «Cntrl+Alt+Delete» – просто управление там немного другое.

Проведя все необходимые манипуляции, Паня вновь потащил себя вниз. Дойдя до двери, он застыл в нерешимости, чем фактически уберег себя, как минимум, от травмы руки. Потому что в следующее мгновение дверь с грохотом распахнулась и из нее на Паню выскочило что-то мохнатое, тоже, видимо, не ожидавшее такой встречи. Самым кощунственным в нем были, пожалуй, те задатки человеческого, которые нам так любопытны, а иногда и смешны при наблюдении обезьян в зоопарке. Только в этом существе претензия эта была безобразно велика.

«Прошу, помоги мне!.. Помоги!..» – оно горячо дышало Пане прямо в лицо, стиснув его плечи мягкими, но внушительными руками и смотря ему прямо в глаза своими – с мутными белками, остекленными отчаянием. А затем бессмысленно посмотрело куда-то ниже, словно Паня был всего лишь сиюминутным видением, повисло на его плечах и медленно сползло на заляпанный грязным снегом пол.

В глубине помещения, в метрах двух-трех от входа, показался мужчина, одетый как клишированный любитель африканского сафари: шляпа-каска с твердыми полями, рубашка со множеством карманов и молодецки засученными рукавами и хлопковые тонкие брюки на кожаном ремне, в который, казалось, можно было бы легко заправить топор, – и все это цвета выжженной солнцем степи. Из-за резкого, неестественно яркого освещения происходящее уподоблялось тематическому фотосету в стенах студии. Как только мужчина убрал от лица духовое ружье, Паня узнал в нем Дениса.

– Сбежать пытался, гад!.. Ты извини за этот пошловатый антураж, – сказал Денис, – мы еще здесь не обжились, развлекаюсь вот, пока могу… Ну, проходи, чего стоишь, – широко махнул он.

Паня бегло глянул вниз, где тело усыпленного существа еще сползалось в спящую позу, и поспешил переступить порог.

В помещении шел капремонт, и ничто еще не успело замарать его строительной казенной белизны. Терпко пахло побелкой, клеем, древесной стружкой и цементной пылью. Слева от входной двери тянулся коридор, а справа, почти сразу – поперечная стена, перед которой раньше была сцена, очерченная плиткой с другим, нежели во всем зале, узором. Так что, идя от входа к столикам, посетитель делал пару шагов по краю сцены (никакой эстрады не было). Сейчас на ее месте стоял большой белый стол с ящиками и круглым вырезом для проводов.

– Тебе, наверно, интересно, кто это, – кряхтел Денис, перетаскивая странное существо через порог.

– Да, узнать бы не помешало, – нервно усмехнулся Паня.

– Ну, тогда иди за мной… О-оп! – Денис рывком взвалил на плечо мохнатое тело и понес его по длинному коридору с белыми стенами, мимо дверей без номеров и табличек, за которыми слышалось мерное постукивание клавиш. Паня пошел за ним.

Обремененные ношей, шаги Дениса разлетались по коридору густым эхом.

В навесном потолке из квадратных пластин с узором, похожим на чернильные брызги, были темные прорехи, в которых ползли провода и какие-то ребристые трубки. Местами в проходе, припертые к стенам и жирно исписанные маркером, стояли картонные коробки. Паня иногда отставал от Дениса, чтобы получше рассмотреть надписи на них. Они были самого неформального содержания, из-за чего складывалось впечатление, что в коробках лежат какие-то рассказы – судя по названиям, довольно плохие: «Бог на земле», «Путешественник», «Депрессия», «Не оборачивайся». «Прям контент уровня «Проза.ру» – мысленно фыркнул Паня. Чуть дальше он увидел несколько раскрытых коробок, а в них – папки-скоросшиватели, какие-то желтые бланки с подтекшими фингалами печатей и мятые, густо исписанные листочки. На некоторых из них были кровавые разводы с крохотными крапинками вокруг, похожие на умирающие светила с картинок из учебника по астрономии.

Денис уже скрылся за поворотом, и Паня, почувствовав щекотку в спине, поспешил за ним.

Здесь двери пошли уже совсем иные – тяжелые, железные, на кодовых замках с тускло подсвеченными синим панелями и маленькими, вертикально вытянутыми окошками.

– Мы с тобой в новом здании Службы по поимке и распределению девиантных личностей, – заговорил Денис. – Слышал о такой?

– Не-ет… – скромно ответил Паня.

– Ну а «Дом презрения» тебе о чем-то говорит?

– Да, конечно.

– Вот это он самый.

– Погоди… Так его же вроде закрыли…

– Ну, для масс, конечно, закрыли – столько шуму было… Но душу города совсем не закроешь – куда уж там…

– Но здесь ведь одни психи сидят, ждут либо тюрьмы, либо психушки…

– Ну, знаешь ли – какой город, такая и душа. А вот мы и пришли.

Они остановились у двери, такой же как и все остальные – с синей панелью для ввода ключа. Только она была чуть приоткрыта, а в щели лежал пучок соломы.

– Ах вот ты как!.. А я с тобой по-честному думал… – причитал Денис.

Свободным плечом он толкнул дверь и вошел в комнату или, правильнее сказать, камеру. Паня остался в коридоре, но даже оттуда почувствовал тошнотворно-парной запах соломы и поролона, которым была обита вся комната. За спиной Дениса, укладывающего зверя на низкую взлохмаченную лежанку, он разглядел самую малость: на устланном соломой полу лежали кубик Рубика, допотопные, похожие на многоярусную вязанку с сушками счеты и маленькая платформа с тремя штырьками, на одном из которых сидела пирамидка из толстых разноцветных колечек. Под потолком висела жердочка с канатной дугой и деревянной перекладиной. Подойдя к выходу, Денис мыском туфли смел солому из проема и закрыл дверь. Они пошли дальше по коридору.

– Отгадай, как зовут крепыша.

– Хм… Дарвин?

– Горячо.

– Шариков?

– Горячо.

– Так уже ж было «горячо».

– Его зовут Шарвин. Да, креативщики у нас тут космополиты. Ну, и немного пошляки.

– А кто он? Бигфут, мутант, Потерянное Звено?

– Ты, наверно, знаешь такую сказку, – говорил Денис, идя дальше по коридору и увлекая за собой Паню, – где еще мальчик ходит со старым пастухом по лугу, и тот ему разъясняет, откуда какие звери взялись.

– Честно говоря, нет, не знаю…

– Ты что, в детстве совсем книжек не читал?

Паня только промычал что-то невнятное.

– Ладно, что ж… сюжет такой: мальчик с дедом-пастухом подходят сначала к козлу: тот удостоил их лишь своим ворчливым «бе-е-е» и снова уткнулся в траву. Мальчик спрашивает: «Дед, а откуда взялся козел?». Пастух ему отвечает: «А он человеком раньше был, только всех вокруг презирал, всего брезгал, да и стал таким».

Паня заглянул в вытянутое сетчатое окошко в одной из дверей: там, спиной к нему, в стерильном свете ламп сидела девушка с разметанными каштановыми волосами. Она играла на виолончели. Ее руки ловкими пауками, знающими каждый миллиметр своей паутины, скользили по струнам. Но ни одна нота не просачивалась за глухую железную дверь. Паня вспомнил свой опыт записи в музыкальной студии: звукорежиссер сидел за микшерным пультом и руководил пантомимой в комнате за стеклом. В которой обычно сидел он.

– Подошли они к стаду овец – те их поприветствовали громким блеянием: «ме-е-е! ме-е-е!». Запах стоит: весь луг загадили и всю траву общипали. Мальчик спрашивает: «А они как появились?». Пастух в ответ: «А они для себя одних только всего желали: все «мне!» да «мне!». Вот и стали такими».

В другой комнате, на полу, опершись спиной о мягкую стену, сидел какой-то парень с длинной темной челкой. Иногда он резким и мелким движением дергал головой и хлестко выстреливал в воздух тонкой рукой, словно бы отпугивая невидимых мух. Зрелище это унесло Паню во мрачный павильон зоопарка, заделанный под пещеру, где за стеклом террариума, примерно в таком же резком бездушном свете сидел хамелеон, стрелявший с ветки в сверчков своим языком.

– Идут дальше. Слышат: кукушка кукует. А пастух наперед отвечает: «А она всех сумасшедшими нарекала, только у виска и умела крутить: «ку-ку! ку-ку!» – вот и стала такой»…

Паня посмотрел в окошко последней двери перед поворотом. За ней никого не было – только его собственное отражение, растворяющееся в белых выпуклых стенах.

– Ждет новых постояльцев, – сказал Денис, по-видимому, уже долго любующийся Паней.

– Так чем же кончается эта сказка? – спросил Паня так, словно не слышал собственный голос.

– Тебе, правда, интересно? Ну, мальчик с пастухом подходят к реке, оба склоняются над водой: мальчик вглядывается вглубь, думая, что ему сейчас про рыбок расскажут. Но пастух, указывая на их с мальчиком отражения, говорит: «А мы стали такими, потому что смеялись над всем этим зверьем, думая, что чем-то его лучше».

Обернувшись и словно бы резким движением сорвав с лица маску отрешенности, Паня посмотрел Денису прямо в глаза и полушепотом спросил:

– Дэн, а откуда взялся Шарвин?

Сразу за поворотом была дверь с кодовым замком, таким же, как на оставшихся позади, – только эта была шире раза в полтора и еще толще, а вместо ручки был массивный вентиль, как на бункерной.

– Фольклор чистили-чистили, а истина-то все равно осталась, – говорил Денис, медленно, как бы в такт словам, набирая код. – Ее никакими указами не вытравишь, стенгазетой не завесишь, потому что она и есть стена.

– Так в чем же истина? – спросил Паня.

– Ты сегодня в офисе говорил (много, конечно, чепухи наплел и тараторил как бешеный) что-то там про девиз эпохи, автоматизацию жизни, облака, в которых мы держим знания и разбитые порталы, которые только и останутся после нас. Помнишь? Так вот надо только добавить, что облака эти висят над нами столько же, сколько и те, пушистые, на небе, а временами, к очередному гей-параду, их разгоняют ионами очередной группы «Serebro».

Денис крутанул вентиль и потянул на себя. За дверью показался третий коридор – он представлял собой оружейный склад, служивший, кажется, целой израильской военной части.

– Я не понимаю… Хотя… Нет, подожди – кажется, понял… – с каждым словом Панин голос как-то глох и жух, будто цветок, только сейчас заметивший осень на своих лепестках. – Осознанный сон… Что ж, лучше поздно, чем никогда.

– Ты о чем вообще?

– Да это я не тебе, – Паня за эти несколько секунд успел как будто бы осунуться; глаза его выражали вековую усталость. Но вместе с тем в них вдруг проявилась какая-то чуть ироничная и понимающая доброта, найдя которую в красных от недосыпа глазах какого-нибудь охранника или парковщика, еще минуту-полторы коришь мир за социальную несправедливость.

– Паня, Шарвин – это наш предок. А его предки пользовались смартфонами.

– Да неужели?.. Правда? – Паня даже не старался изображать благоговейный ужас перед тайным знанием.

– Все это уже было, Паня!.. Причем много-много раз. Не веришь?

Стены здесь были сетчатыми, с крючками и кронштейнами, на которых в три ряда висела амуниция самого разного калибра, от охотничьих ножей до палестинских фейерверков: калаши, покоцанные, кажется, еще на заводе, глянцево-черные карабины, крючковатые UZI, похожие на стим-панк дрели и какие-то совсем уж инопланетные бластеры с кучей наворотов.

– Верю, Дэн, верю – в этом вся и проблема… – вздохнул Паня.

– Ничего, теперь, значит, и знать будешь. Что такое химера, знаешь?

– Что-то типа бзика, только в мозгах всей Земли…

– Ну, когда в Перестройку ты отвечаешь «единый» контролеру в троллейбусе, чтобы потом ты так же отвечал и в бюллетене на выборах – как бы возделывание почвы. Пань, тебе приходит на ум что-то подобное из нашего времени?

– Ммм…

– Нет, эти тоже давно были… Ладно, не буду томить – сегодня это слово «обнуление». Мемы, телевизионная мантра, мода на нулевые, плавно смещающая моду на девяностые…

– Хочешь сказать, все это – удобрение для росточков определенного сорта внутри наших черепных горшочков? Ясно, про все это НЛП я уже…

– Нет, Пань, ты не понял – только в шестидесятые, обдолбавшись окончательно, люди называли себя детьми цветов. По правде же мы – цветы детей, которые безропотно стоят что под струями керосина, что под струями мочи. А когда над нашими бутонами вознесен секатор, мы можем только колыхнуться под случайным порывом ветра. И ты даже не представляешь, сколько раз его заносили над нами… Ацтеки насчитывают не менее пяти. Слышал про их календарь?

– Только про майя и конец света в декабре двенадцатого…

– Они одним и тем же пользовались, а взяли его у ольмеков, у которых он появился еще три с половиной тысячи лет назад. Хотя никто из них особо не скрывал, что календарь им подогнали свыше – уже тогда в году у них было триста шестьдесят пять дней.

– Да, только какая разница, если он оказался липой?

– Паня, если нас всех тогда, в декабре, не смыло волной и не стряхнуло в раскаленные недра земли, это еще не значит, что ацтеки ошиблись. Чтобы увидеть конец, надо знать, откуда он идет – особенно сейчас, когда пострелушками и фаерболами вопросы решаются только в лохбабстерах, разводящих лохов на бабки. А вот тебе намекающая статистика: в две тысячи тринадцатом году потребление цифрового медиа-корма резко увеличилось – на сорок процентов. Что-то произошло тогда – что-то, что сдвинуло парадигму…

– Инстаграм, минимализм, хип-хоп?..

– Я тоже искал в этом направлении, но все это – продукты растянутого на долгие годы брожения, трупные пятна на заживо гниющем теле. А конкретно тот день, двадцать третье декабря, не отметился ничем примечательным: ни землетрясений, ни цунами, ни Хиросим, ни Чернобылей. Или… пока не отметился? Все-таки конец такой многосерийной франшизы не может созреть, набухнуть и наступить за один день… И тут меня осенило – а может, дата эта знаменует только начало конца или…

– Его рождение?.. – подсказал Паня.

– Ацтеки, – продолжал Денис, но Паня по его интонации понял, что попал в десятку, – делили все время существования Земли на циклы или «Солнца». Первое, Матлактли Атль, что значит «Десятая Вода», озарило Землю двадцать три тысячи лет назад. Под ним жили великаны, в Ветхом завете их еще зовут исполинами. Через четыре тысячи лет оно потухло от «большой» воды, и выжила только одна пара, уплывшая на ков… то есть на старом дереве. Следующим было Эхекоатль (не спрашивай, как я все запомнил, ассоциации тебе могут не понравиться) – оно просветило еще столько же, а потом пришел, точнее, приполз Змей-Ветер, и все стали обезьянами – кроме опять-таки одной пары, которая осталась стоять на скале (это, конечно, метафора). И дальше, дальше: Третье Солнце – пять тысяч лет, причина смерти – огонь, Четвертое – на несколько десятков лет подольше, причина смерти – голод и моря крови, и наконец Пятое, Тонатиу, взошло за четыре тысячи лет до Христа – оно-то и догорело в двенадцатом году, а протянуло оно так долго из-за принесенных богу солнца жертв. Ацтеки наивно полагали, что абонентскую плату вносили они своими детскими шалостями, но они просто не застали наш двадцатый век…

– Так, стоп. Жертвоприношения? Двадцатый век? Ты о чем вообще? Мы же не античные язычники…

Денис только звучно рассмеялся, а потом пугающе резко помрачнел, уставившись на Паню.

– Ты это сейчас серьезно? Пань, ну я же уже объяснял: если содрали старые ярлыки и на их место повесили новые, это не значит, что обозначаемое изменилось вместе с ними. Весь мир – это один большой жертвенный алтарь, а каждый из нас – это и жрец, и жертва в зависимости от ситуации – точнее не жрец даже, а просто ритуальный кинжал в руках богов… Ты никогда не задумывался, почему, если Бог нас так любит, он сделал нас такими жестокими?

– А может, не он, а может, мы сами? – несколько раздраженно спросил Паня.

– А если и не Бог, тогда как он может терпеть всю ту первобытную безбрежную жестокость, которой буквально сочится весь наш волосатый клыкастый мир? Пока мы здесь с тобой мило беседуем, вот прямо в эту секунду, какому-то пленному солдату на ближнем Востоке отрезают яйца, где-то во дворах отморозки в парках и «нью бэлэнсах» забивают ногами одноклассника-задохлика, а кто-то из них снимает это на камеру, где-то детвора под радостные визги вспарывает живот дворовому коту. В нас буквально вшита эта жесткость с рождения. Агрессивная музыка, рэп-баттлы, срачи в комментах, любой вид спорта, который совершенно открыто называют борьбой. Да, сейчас это не гладиаторские бои, а UFC, но суть-то осталась прежней – мы буквально запитываемся от жестокости, упиваемся ей как горячим хмельным вином. А помнишь того мальчика в школе? Он еще ушел после класса третьего…

Внутри у Пани похолодело.

– Помнишь, как все над ним смеялись, шпыняли его? Помнишь, как тарелку с кашей на голову одели? Это ведь ты был, да?

– Нет, я… я, правда, не помню…

– Не оправдывайся, не надо – он ведь буквально источал этот аромат, от которого кулаки чесались. Его кургузая жилеточка, его тоненькая шейка, сальные волосенки и деревенский говорок. Все в нем кричало: «Пни меня! Пни меня! Распни!». А эти бедные хомячки у тебя дома…

– Пожалуйста, хватит… – на Паниных запястьях белели следы от ногтей.

– Только подумай, как Бог еще не сошел с ума от всего мирового зла, если ты не можешь вынести даже своего? Я долго думал об этом и наконец понял. Бог – он ведь нас сделал по своему образу и подобию – ergo ему совсем не омерзительно смотреть на весь этот ужас – он ведь такой же. Даже больше – ему нравится на это смотреть, потому что именно как жертвенных агнцев он нас и сотворил. Звери причиняют друг другу боль, но они неспособны на зло. Потому что зло обретает жизнь лишь в осознанном намерении его совершить. На которое способны лишь мы. Но ты не подумай, что наше сознание – это и есть зло. Оно – лишь кинжал, у которого, как мы знаем от Лермонтова, может быть несколько применений. Можно сделать кинжал элементом декора, повесить его на крючок, но большинство же использует его по прямому назначению. Человек – венец божественного творения, потому что его жертва самая ценная – она возложена добровольно. Ну… не совсем, конечно, добровольно: одни нейромедиаторы велят нам наплодить новых жертв, другие – умертвить старых. Они заставляют нас думать, будто нам лично это нравится – секс и насилие, секс и насилие – но на самом деле нравится это тому кинжалу, который боги некогда всадили в обезьяну, сделав ее человеком. Как показал опыт Адама и Евы, грех не представляет особой ценности без запрета на него. Первородный грех был неизбежен – Бог своим зароком и дал Адаму тягу к нему. Плод с древа Познания и был первой жертвой Богу – осознанной жертвой, осознанным грехом. Достоевский писал: не созиждется храм мира и согласия на слезинке хоть одного ребенка. Увы, это слишком оптимистичный прогноз. Этот храм уже давно построен – именно ради них он и затевался, на них он стоит и будет стоять, пока алтарь в нем омывается морем этих слезинок ежедневно, ежечасно, ежесекундно.

– Но христ…

– Христианство отличается от язычества лишь тем, что язычники приносят в жертву других, а христиане – себя. Таков путь Христа. Как и любое другое течение гуманной человечной мысли, христианство учит нас этим кинжалом истязать самих себя, укрощать грешные наши тела вплоть до полного смирения со своей жертвенной участью и отказа от самого себя. Но Христос, скорее, просто отразил нашу фундаментальную тягу к самобичеванию. Люди добровольно убивают себя и под предлогом нужды подвергают страданиям, большим и маленьким, – рефлекторно раздражаясь, травя себя всякой дрянью, горбатясь за новые кроссовки и сгорая в свинячьей похоти. Ты хоть представляешь, сколько гипотетических людей убивает какой-нибудь офисный тюлень после очередного захода на Porn Hub?

Паня молчал и только еще ниже опустил голову, потупив взгляд.

– Весь наш прогресс – фортнайты, соцсети, порнуха, виртуальная реальность, реальная виртуальность – это просто новые формы отжима человека. Но всему есть предел, а франшиза «человек» это уже порядком доеная корова…

– Но когда все это закончится?.. – спросил Паня, и его голос напоминал шелест последнего вороха листьев в осеннем парке.

– А ты еще не понял? Все заканчивается каждый день и каждую секунду – нас всех, своих детей, пожирает Хронос. Вот, у меня на лице уже есть его укусы, – Денис показал на ложбинку между своими черными густыми бровями, где наметились две вертикальные морщины.

– Ну, а когда всем и сразу?..

– Когда начнется Великая Жатва.

– А когда…

– Когда Уроборос себя съест.

– А можно попонятнее?

–Видишь ли, всю жизнь человек в массе своей лишь ходит по кругу своих потребностей, всякий раз возвращаясь к его началу – точке высшего удовольствия. Так сказать, обретает свой утерянный рай. Он старательно делает вид, что это не так, прикрываясь познанием, искусством, но это все об этом же и потому же. Однако, если раньше орально-анальный вояж занимал много времени, требовал немалых усилий и о нем можно было написать «Мертвые души», то сейчас весь его совершает большой палец, нажимая на нужные блюда в соответствующем приложении. Жизнь неотвратимо упрощается. Это и есть главная претензия каждых новых отцов к каждым новым детям. Они, отцы, льют слезы по тем красивым, но уже заросшим виражам их жизненного маршрута, которые сменила дорожка напрямик. Вот и весь этот многовековой конфликт. Но о нем теперь не напишешь «Отцов и детей», потому что уже и те, и другие слишком близко к центру круга, чтобы об этом можно было написать роман. В культуре прошлого нет ничего сакрального, никакой «утерянной Истины». Это просто устаревшая, более длинная схема проезда к сатисфакции. А высота твоего культурного уровня показывает только то, как хорошо ты умеешь продираться через поросшие паутиной, заглохшие тропинки, делая при этом вид, будто это приятно и удобно. Культура – это просто то, что растет вдоль закольцованного пути простого человечьего счастья, так что обвинять в «оскотинивании народа» тех, у кого над голодным желудком есть еще пара умелых голосовых связок, бессмысленно. Но это я тебе уже сегодня объяснял. Важно то, что о сегодняшней реальности можно рисовать уже разве что несколькими красками и штрихами, петь на трех нотах и говорить тремя словами. Именно от этого обстоятельства призван отвлечь педофемонегритянский вопрос и прочие мероприятия на деньги налогоплательщиков.

Человек столько раньше мог испытать, столько пережить, что он до самого конца мог не просечь, к чему все эти «столько» сводятся. Но именно они были главной пищей Богов. Мы же живем во времена, когда, как выразился один коктебельский поэт, «мелькают расстояния» и только очень пьяный жизнью человек продолжает ими любоваться.

Когда кольцо окончательно замкнется пятачком виртуального меню, это будет значить, что священную корову пора забивать. И не дай Бог нам с тобой дожить до этого момента…

Когда Паня, наконец, словно бы вывалился на кафельный пол из бочки с холодной тухлой водой и склизкими стенками, куда его, казалось, все глубже погружали мысли о мировой жестокости, отрезанных солдатских яйцах и рэп-баттлах, он заметил, что под крючками с амуницией кое-где стоят большие булыжники с какими-то округло-вытянутыми рисунками, высеченными в них. Это были люди верхом на динозаврах, человек, копошащийся в разъятой голове другого – приглядевшись, Паня увидел у него в руках что-то вроде пинцета, – четыре каких-то неправильных фигуры, две из которых – верхняя и нижняя – бесспорно были Америкой, – и немного эротики.

– Что это? – небрежно спросил Паня. Лицо его, будто истерзанное осколками былых иллюзий, изображало теперь какую-то отчаянную и злобную усмешку.

– Камни Ики. Гонял за ними аж в Перу. Пересадка мозга, затонувшие континенты… Некоторым из них по десять тысяч лет.

– А, знаю-знаю: «неуместные» артефакты типа всяких хрустальных черепов, железной колонны в Дели или плиты со скандинавскими рунами в Америке почти за двести лет до Колумба. Ученые все это уже либо опровергли, либо обосновали. Черепа – фейк, на колонне оксидная пленка, защищающая от коррозии, а плита – ну добрались викинги раньше до Америки, и что с того?

– Паня, ученые ничего не опровергают – они просто создают видимость, оплетают каждый такой случай паутиной своего кабинетного рационализма, чтобы получилась очередная высушенная бескрылая куколка, которая бы вплеталась в общую историческую программу, заключающуюся в базарной сутолоке за земли и за царских дочерей. Ведь история, если брать ее как серьезную научную дисциплину, – это сплошная пошлость, страдания и скука, растянутые на многие тысячи лет. Инцесты, измены, перевороты; кто-то кого-то отравил, у кого-то отжал территории, закабалил крестьян, освободил крестьян… Иван Третий, Иван Первый, Рюриковичи, Романовы…Читаешь эту дрянь в учебниках по истории и думаешь: либо это калька с какого-то бразильского сериала, либо – светошумовая ширма, нужная для того, чтобы человек не услышал ледяную тишину космоса – потому что даже секунды этой тишины хватит, чтобы навсегда прекратились все войны на земле.

– Но зачем… зачем из истории сделали мумию?

– Расслабься, никто из нее ничего не делал – просто лишь с такого ракурса она интересна и понятна широкому читателю, нюхателю и слушателю – такому же пошлому и узколобому завоевателю дамских сердец, подземных паркингов и мягких кресел на последних этажах. Какие ценности, такой и взгляд – на прошлое в том числе. Вот увидишь, пройдет время, и из истории с немецким нацизмом полностью выветрится весь ее мистический шарм: то, как гитлеровцы искали Шамбалу в Гималаях, эксперименты с магией, руны, арийская эзотерика… Останется только очередной Чингисхан, не поделивший что-то со Сталиным и евреями и захвативший зачем-то всю Европу… Так, но что-то я отвлекся… О чем мы до этого говорили?

– Камни. – подсказал Паня.

– А, точно, камни Ики… В общем, если ты думаешь, что под предыдущими Солнцами сидели дикари в хибарах из говна и палок, ты ошибаешься. Все это уже было… – почти с горечью вздохнул Денис. – И даже то, что будет, уже было…

– Но почему все прошлые светила убивали с такими зрелищными фаталити, а последнее так по-тихому сторчалось где-то… где-то…

– Ну, смелее, – с каким-то ехидством подбадривал его Денис.

– Где-то за фабричной дымом… – сказал Паня, словно бы выдохнув его часть из своих легких.

– Ну наконец-то! – воскликнул Денис. – Пойми: смена Солнца не всегда сопровождается затмением, после которого небеса от земли домкратами и гесиодами всякими отдирают – новый мир требует нового Апокалипсиса, так что лампочку теперь скручивают внутри наших черепных коробок, а уж солнце мы потом сами скручиваем подручными средствами. Солнце скрылось за фабричным туманом – точнее, мы сами его скрыли, чтобы ничто не могло больше отвлечь от того, чего не хватает. Это и есть затмение. Это и есть рождение нового Солнца.

Пане вспомнился эпизод из его прошлого. Вернее, не эпизод даже, а его чувственный отчет, а если еще точнее – безотчетная тоска, схватившая бедного Паню-восьмиклассника в свои металлически холодные и душные лапы. Он уже тогда писал музыку и стихи, пробовал себя в рассказах и уже тогда, как ему казалось, бороздя вечность, прислушивался к веяниям эпохи, за которые он принимал шуршание резиновой прослойки, нежно повторяющей все изгибы народного скипетра страсти и обещающей его владельцу безопасное удовольствие. Эту прослойку еще иногда называют культурой.

Тогда бы, конечно, он так не сказал, но нутром он чувствовал – сейчас, в начале десятых годов, она ищет новую клиентуру. Рок умер, а пердяще-стрекочущие пляски новых африканцев, чьи голоса променял бы на ведро крылышек разве что только голосовой помощник Урсулы, еще не вылупились из страусиных яиц саундклауда.

Приходя из школы, Паня, мучимый какими-то смутными любовными переживаниями, какие случались с ним из-за девочек, раньше остальных познавших родительские кошельки, заползал на мамин диван и медленно увязал в его теплых объятиях. Голова становилась невыносимо легкой, мир за мягкими пределами начинал казаться убийственно недружелюбным, холодным и каким-то слишком резвым, и Паня, уткнувшись в ложбинку между подушкой и подлокотником, словно бы прячась там не столько от мира, сколько от собственных мыслей на его счет, засыпал.

Открывал глаза он уже глубокой ночью, часа в два-в три. Чаще всего мама сидела в стоящем рядом кресле и смотрела телевизор – ночью шли какие-то большие, старые и уютные фильмы, чьи застекленные смыслы и образы навевали память о далеких временах, в которые Паня, конечно же, не жил. Но фантазии казались настолько убедительными, что ему казалось, будто он действительно все это вспоминает. Уже до самого утра Паня либо смотрел старые концерты на ютубе, либо тихонько поигрывал на отключенной электрогитаре, хотя часто эти два занятия он совмещал.

Паня очень любил это время – он словно бы гулял между этажами, которые только и умеют, что кричать в мусоропровод, обзывая друг друга то тринадцатым, то шестьдесят девятым. Однако и здесь, на притихшей в преддверии утра лестничной клетке, Пане было грустно: он жалел целый мир, в это время, в середине десятых, казалось, уныло похрустывающий несмешными блогерами и смешными альбомами от старичков, как целлофановый пакет – под утыканной бычками лавкой на каком-нибудь всеми забытом полустанке. Но грусть эта была глубока и прекрасна, как Байкал, на берегах которого Паня никогда не был.

Последнее воспоминание из этой удивительной, потусторонней жизни совпадает с последним учебным днем восьмого класса: Паня сидит на контрольной по литературе, подводит черно-белых писателей к их срокам жизни и буквально скрипит зубами от ненависти к своим одноклассникам, чьи гормонально оправданные улыбки на не менее гормонально изувеченных лицах вызывали у него воздушно-ноющие спазмы, отдаленно похожие на те, которые бывают перед поносом – только были они чуть выше, где-то в горле.

А потом – то ли Паня покрылся черствой коркой, которую ее носители гордо именуют взрослостью, то ли клиентура все-таки нашлась, а пакет с полустанка унесло ветром от промчавшегося мимо скорого – мир здорово крутанулся, и в девятый класс Паня пришел уже совсем другим человеком.

– Но мгла рассеется еще нескоро – говорил Денис, – и мы, конечно, новое Солнце не застанем. Однако будет все то же, что происходило уже множество раз: когда Юле перестанут быть нужны те, кто ее закручивают, мы не сможем стать ей, но сможем к ней подключиться, ползая по проводам со скоростью мысли. Потому что наше сознание, переживания, чувства создаются внутри тела так же, как ток – в теле электрического угря – это полностью биологический продукт. Без мяса оно – лишь мертвый сигнал, эхо, реликтовое излучение. Но оболочка не будет сидеть и ждать, пока мы настреляемся и надрочимся в виртуальном пространстве. Тот орган, который не тренируется, отмирает. Вычислительный элемент в наших головах не становится просто старым относительно новых моделей, как видеокарты и процессоры, которые давно не освежали, – он устаревает относительно самого себя. Люди еще две тысячи лет назад были намного смышленее, сильнее и здоровее нас, хотя нам с нашей смывающейся втулкой и ядерной бомбой кажется, что это не так, что мы осведомленнее этих дикарей с прялками, а значит, и умнее. Близорукие, ущербные, слабые, вечно болеющие, но умеющие готовить пиццу в микроволновке. Ты посмотри на нынешних детей, Пань, на каких-нибудь первоклашек, поквадратноголовно очкастых. Их родители разучились, как поет Киркоров, смотреть в даль и считать до ста, приковав свой взгляд к прямоугольной стекляшке в руке, а сами они делать этого уже не могут. Вся наша реальность – это программа, которая запускается и работает в зависимости от железа, то есть вычислительных органов и ПО, то есть психики. Это понятно даже потому, что, когда кто-то из непосвященных случайно разворачивает программу на полный экран, страдает именно последняя: начинаются вылеты, краши, лаги и прочие гештальты, против которых иным помогает только принудительное выключение… Так вот, в одно прекрасное, пьющее кофе и чистящее за нас зубы утро мы не потянем эту программу даже в том урезанном лайт-варианте, в котором она работала раньше, в котором в ней работал человек.

– Да, я и сам это уже давно заметил и смутно, но понимал, куда все оно ведет. Деградация, стеклянные ванночки, как в «Матрице», и все такое… Сегодня за пределами сети не растет уже почти ничего, а то, что растет, запержено копотью мемов, как жалкие кустики – у широкой автомагистрали. Всякие там концерты, вечера поэзии, премьеры стали просто сходкой подписчиков. Художник, писатель, музыкант, режиссер – это теперь паблик в ВК, а их творения – это посты, зажатые с двух сторон рекламой педикюра и делирий клаба. Но можно же что-то сделать, чтобы не обнулиться вместе со всеми?

– Когда новое Солнце только назревает, – говорил Денис, – только одним глазком выглядывает из-за горизонта, с нами общаются те, кто пережил его смену.

– Кто они?..

– Они приносят нам учения, духовные практики, – продолжал Денис после нескольких секунд внимательного молчания, – но слишком много из стада они не уводят – Солнцу нужны жертвы. Известно про них даже меньше, чем написано в священных книгах – те сплошь переписаны под нужды нынешних акционеров. Знаю только, что затмения они пережидали в горах, после чего расселялись все ниже и ниже по мере того, как напасть отступала. А иначе почему у армян, живущих под Араратом, куда причалил Ной, были уже университеты, пока мы, дольние, еще по веткам прыгали? Почему все известные мировой литературе сюжеты, сильнейшая медицина, духовные практики зародились на Тибете? Почему, наконец, Моисей поднялся за скрижалями на гору, а греки поклонялись Олимпу как жилищу богов? Я скажу очень простую, но почему-то мало кем мыслимую вещь: Боги, которым мы поклоняемся, – наши создатели в самом прямом смысле – они наши праотцы, наши предки…

– Хорошо, но что делать-то? – Паня сказал это с каким-то взрослым пренебрежительным нетерпением, которое он против воли перенял у тех, кто задавал ему этот же вопрос в ответ на его пространно-горние базары.

– Ты еще спроси, кто виноват… – усмехнулся Денис. – Ничего не делать. Тебе, наверно, кажется, что за этими метаморфозами стоят какие-то люди в пиджаках и черных очках, которые собираются каждый год в Богемской Роще; что отшелушивание целых цивилизаций происходит по чьей-то злой воле. На деле же это полностью обезличенный, стихийный процесс, как приливы и отливы, как опадение листвы осенью. А серьезные люди с портфельчиками вроде нас, совещающиеся за стеклянными стенами о разделе полушарий твоего мозга, – лишь ее посланники. Как жухлые листики или прохладное дуновение августовским вечером. Паня, выйди на улицу и посмотри вокруг – мир стареет: гарь и копоть – его отдышка, а стекло и асфальт – его артрит.

Они подошли к концу коридора. На поперечной стене в величавом одиночестве висела «Сайга», черная и глянцевитая, как нефть, для отжима которой ее и придумали.

– Президент сейчас в центре, на Лубянке – ФСБшников поздравляет, – говорил Денис, снимая карабин с крючков. – Только ты этим ничего не изменишь – он лишь нахлынувшая с волной вода, которая заполняет ямку на песчаном берегу; ну вычерпни ты воду – со следующей волной принесет новую.

В оцепеневшем Пане за одно мгновение промчался целый табун чувств и мыслей.

Сначала он не понимал и даже возмущался: зачем вообще Денис заговорил вдруг про президента, а сейчас протягивает ему громоздкую холодную железяку, как обращаться с которой, он понятия не имеет. Однако это недоумение смылось смущенным осознанием того, что именно за этим он сюда и шел, но только сейчас, с помощью Дениса, это понял. Как во сне, когда какой-то невнятный нарастающий звук вдруг становится будильником, а своды величественных, давно забытых храмов – потолком в спальне. И тут Паню охватило чувство такой безграничной свободы и окрыляющей вседозволенности, такого отчаянного авантюризма, который ощущаешь разве что летней ночью, выйдя из дома в пижаме и в тапках, или во сне, в котором ты, еще не успев проснуться, замечаешь подвох, что следующий вдох дался ему с большим трудом. Паня взял «Сайгу», немного согнулся под ее весом, но тут же упер приклад в плечо, поправил хватку, скользя ладонями по корпусу, и выпрямился.

Помещение лофта напоминает заброшенные заводские цеха, где в лохбабстерах плохие парни держат в заложниках твой мозг. Кирпичные стены с грубыми швами, пегий бетонный пол, железная винтовая лестница и маленький столик на одной ножке посередине. Вокруг все мельтешатся, мигает и ползает по стенам свет, выпучиваются объективы камер. Подошла миловидная девушка и прицепила на воротник микрофон-петличку. Потом ему. В руках он мусолит телефон, на задней крышке – его фамилия. И это не самовлюбленность – просто мерчендайз. Он будет в него подглядывать, когда потребуется дословно воспроизвести грязные следы, оставленные в информационном пространстве – когда надо будет пояснять за свои слова.

До начала съемки он спрашивал только о самом насущном: чай/кофе, удобно ли сидится. Конечно, дальше вопросы будут того же качества, но он, видимо, просто не хочет раньше времени раскрывать собеседника.

Здесь не будет долгих представлений – вся необходимая информация вынесена в название видео и описание. Еще будет плашка внизу экрана после нарезки лучших моментов с краткой характеристикой гостя и потом – ее исковерканный вариант под интервьюером. Для не особо популярных делают еще перечень заслуг на фоне стоп-кадра с гостем. В этом интервью так, скорее всего, и будет.

Вот все отстроено, и звучит команда «мотор». Все, кто в кадре, выходят на сцену, точнее, оказываются на ней со всем вытекающим лицедейством, хотя внешне ничего не поменялось. Без монтажных склеек это выглядит очень смешно.

– Пантелеймон Вымпелов, – говорит он с фирменным драматизмом, как будто речь идет о каких-то очень крупных суммах. – Давай начнем по порядку. Как ты сюда добрался?

– А, да на метро – мне не очень далеко.

– У тебя нет машины?

– У меня нет прав.

– Как такое произошло?

– Ну… я просто не очень хочу быть частью того белого шума, который я затыкаю наушниками каждый раз, когда иду вдоль дорог.

Он смотрит в камеру, переглядываясь со зрителями с ошеломленной улыбкой. Сегодня, судя по всему, это повторится еще не раз.

– Ладно, давай начнем по еще более порядочному порядку. В школе… кстати, напомни, когда ты ее закончил?

– Пять… пять с половиной лет назад.

– У тебя много было друзей?

– Нет, не очень.

– А врагов?

– Не было совсем.

– Как так?

– Просто я держался в стороне и не давал поводов ни для восторгов, ни для ненависти, хотя чаще всего в школьном зверинце все это может вызвать один и тот же поступок. Мне было как-то… брезгливо что ли.

– Объясни.

– Ну, люди вокруг были, как бы это сказать… обляпаны эпохой и их социальным классом. И даже не видели насколько сильно и насколько одинаково…

Эти слова наверняка выскочат закавыченной цитатой на белой полупрозрачной плашке с характерным «пшш».

– Насколько я знаю, институт ты бросил еще на первом курсе.

– Ну, между первым и вторым.

– Твои сверстники сейчас заканчивают вузы. Куда они пойдут дальше, это уже другая история, но лично ты не чувствуешь нехватки в бумажках?

– Да нет, за туалеткой я регулярно хожу.

Он беззвучно засмеялся, после чего с шелестом втянул воздух.

– Музыка! – с задором открывает он новый раздел интервью. – По итогам уходящего года твой дебютный – акустический, – поднимает палец, смотря в камеру, – альбом стал самым продаваемым в России. И это без баттлов, клипов, диссов и инстаграмов, – выдерживает долгую паузу. – Как?

– Понимаете… я бы долго мог затирать вам про всяких Кшиштофов Пендерецких и Карлхайнцев Штогхаузенов, которыми я вдохновлялся, и наверняка эти труднопроизносимые имена добавили бы моей музыке изыска и утонченности в глазах зрителей, но все это не будет правильным ответом на ваш вопрос. Правильным же ответом будет то, что я оказался певчей птичкой, которая прошла естественный отбор, потому что у других оказались не достаточно длинные крылья или недостаточно звонкие голоса. Но их здесь не показывают. Они сидят по комнатам в окраинных районах. И творят для себя и для друзей. Это и есть естественный отбор. Нужно понимать, что на каждый такой «правильный» ключик от сердец миллионов типа меня есть тысячи таких, у которых неправильная всего одна загогулина в бородке, но дверь уже не поддастся. Нет умения, но есть харизма. Есть харизма, но нет умения. Я всегда смотрел на звезду на пиксельном небосклоне как на венец эволюции. И очень, понимаете, тоскливо думать о тех жирафах, которые не вытянули шею достаточно высоко.

– Хорошо, тогда так: чем ты объясняешь успех твоей музыки, которая, скажем так, всегда считалась музыкой «не-для-всех»? Люди устали от пошлости?

– Извините, это такое забавное слово – «пошлость». Что вы под ним имеете в виду? Надеюсь, не голые сиськи.

Он глумливо фыркнул, будто его ниспровергают до объяснения очень простых вещей.

– Ну, я всегда понимал под ним что-то настолько расхожее и затертое до приторного душка, что самому это трогать как-то противно.

– Что ж, в таком случае, я тоже пошлость, а вы – ее штатный обозреватель.

– Пошлость… ну, это всегда какая-то смешная самонадеянность, нелепые попытки плебса что-то из себя изобразить. Я тоже литературой занимался. Тримальхион пошл, двойники Базарова пошлы, Туркины пошляки… Хорошо, а что тогда, по-твоему, пошлость? – сраженный чем-то в лице собеседника, он нагнулся к коленям, положил подбородок на ладони и прищурился.

– На самом деле все намного проще. Пошлость – это все то, что гложет слух и нюх боящегося собственных пуков эстета.

После нескольких секунд тишины он залился каким-то кудахтающим смехом. Цитатная рамочка обеспечена.

– Ух… ну, хорошо, с пошлостью, вроде, разобрались – теперь к вопросу: как думаешь, чем все-таки цепляет твоя музыка?

– Цепляет? Извините, но я никогда не понимал этого слова. Мы что, рыбки в пруду, чтобы нас цеплять на крючок? Или мы цыплята? Все музыкальные гуру, эти доморощенные ютуб-коучеры, учат, что слушателя надо удивить, увлечь, зацепить. Броский имидж, эпатаж, въедающиеся мелодии, хуки – все это навязчиво жужжит и цепляется, пытаясь тебе понравиться. А россыпь рецензентствующих опарышей надрессирована восхищаться этой пенетрацией и советовать ее остальным. И то, что у тебя потом мозг прошит насквозь и кишит ментальными тараканами – это такой же побочный эффект от чьего-то «ничего личного», как закопченные легкие оттого, что кто-то своим джипом заперживает воздух в каждодневной погоне за мечтой. И, естественно, с этого крючка больше не хочется слезать – пустота начинает болеть и мерзнуть. И все из-за безразличия. Это вот действительно самое страшное зло, а не всякие его попсовые суррогаты. Ни один злобный пассионарий типа Гитлера никогда не убьет столько, сколько оно. Он убил… ну, около двадцати миллионов человек. Но сколько каждый год забирают жизней все сорта рака из-за грязного воздуха, отравленной воды, пластиковой курятины из KFC, постоянного шума и нервного напряжения, снимаемого никотином, порнухой, играми и прочими доилками? Табачная индустрия – это самая крупная экономическая манипуляция в человеческой истории. И не только если понимать слово «манипуляция» как кальку с английского, означающую наполнение бассейна деньгами. Это искусственно созданный спрос на смерть. В мировых масштабах. Мне иногда кажется, что города придумали только для того, чтобы было кому продавать сигареты, – и еще цитата в рамочке. – А сколько загибается за мягкими стенами или истекает кровью в теплых ваннах из-за информационного компостирования, из-за крючка в мозгу? Тебе могут очень долго и красочно про него рассказывать. Альбом посвящен таким-то проблемам, фильм-высказывание, такие-то вопросы автор задает. «Куда мы уходим, когда засыпаем?», «Есть ли жизнь на Марсе?», «Мечтают ли андроиды об электроовцах?». Но все это просто профанация, жалко, как бы сказал Лукашенко, перетрахивающая духовный и прочий опыт, который начинается только тогда, когда из ушей вытаскиваются бананы. Все это имеет отношение только к наживке, которая становится с каждым разом все жирнее, чтобы ты ее заглотил. Крючок же всегда остается прежний – это чей-то очередной бизнес-оффер. Понимаете, мы можем делать вид, будто наш разговор – это не такой же крючок, будто мы в нем к чему-то придем, обсуждая мой тернистый путь, заработок или всякие модные проблемы: запреты, распреты, меньшинства, большинства. Но ведь мы ходим кругами, а разговор об этой заслоняющей космический покой суете может длиться вечно. И ведется он даже не для зрителей. Их и вовсе нет – остались только просмотры, обезличенные серые глазки, которые надо насадить на крючок, чтобы обменять на валюту. И когда вы разъезжаете по отдаленным уголкам России и снимаете репортажи, проливая свет на правду, пытаясь докопаться до сути, на метафизическом уровне вы выполняете вполне себе чичиковскую миссию. А сейчас прошу меня извинить – я должен отнести маме котлеты.

Уже за кадром подбегает миловидная девушка и, как обезьяна в тайских джунглях, натасканная на туристов, легким и точным движением срывает с воротника петличку.

Из-за спины доносится его запальчивый голос:

– Экспресс-блиц! Оказавшись перед Путиным, что ты ему скажешь?

Тишина, во время которой он успел пожалеть о своем вопросе.

– Пиф-паф!

Когда они с мамой приехали домой, было что-то около трех часов ночи. Паня разделся и лег в кровать, с особенной сладостью отдаваясь уже долго томившей его сонной тяжести. В комнату, встав на пороге, вошла мама. Она была пьяна и ложиться спать не собиралась, а потому завела свою пьяную шарманку: Пане давно пора переехать к ба-а-бушке (это слово мама протягивала с особенным весельем, практически пропевала), в то время, как сама она переедет к одному из своих иностранных благодетелей в Германию, а лучше – в Англию.

Обычно, когда такое начиналось, Паня без лишних слов выпихивал маму из комнаты и закрывал дверь, кляня первую за ее пьянство, а последнюю – за то, что она стеклянная и без замка. Но в этот раз он вслух подосадовал на то, что здесь нет папы, который преуспел в этом деле настолько, что однажды оно закончилось маминой сломанной рукой и разбитой дверью. И тогда мама рассказала все про Паниного отца.

Он был мерзавец, преступник, развратник и шизофреник. Подростком он совершил с друзьями налет на офис, после чего, чтобы не загреметь в тюрьму, катался по психушкам. Благо, с его наследственностью было за что зацепиться. Друзьям же дали сроки.

По молодости он как-то изнасиловал девушку. Но сделал это не так, как плащеносные обитатели заблеванных подворотен, берущие свое ножом у горла. А так, что с определенного ракурса это могло выглядеть и как грубый секс. Он все-таки был на машине и при деньгах.

Работая таможенным брокером (Паня всегда с гордостью говорил об этом на уроках языка, робко перед тем интересуясь, как перевести это сложное слово) в фирме, где они с мамой и познакомились, он не просто брал взятки – он дурил руководство и клиентов, будучи, так сказать, оператором «сломанного телефона». Когда же «телефон» починили, папа со внесением в трудовую книжку полетел с работы. А когда он снова «нагнул» эту контору по бумагам с липовыми печатями, его подвесили на дыбы, избили и сломали бедро. «У всех есть свои профессиональные травмы, Паня».

Аккурат после Паниного рождения папа пошел налево и до развода возвращался уже только по делам формальным и скандальным. После же он забрал Паню у мамы, буквально выкрав его из детского садика. В судах, на пару со своей матерью, папа очернял бывшую жену всеми правдами и неправдами (в основном, вторым), и перед Фемидой с повязкой на глазах, чуть приспущенной денежной дланью, она предстала алкоголичкой, которой противопоказанно иметь детей.

К маме Паня вернулся – вернее, перешел ей – чуть перед первым классом, когда папа с бабушкой поняли, что «маленькое орудие большой мести», помимо того, что пинать от ворот к воротам на поле с подкупленными арбитрами, нужно еще и в школу водить.

Кое-что Паня замечал и сам, когда виделся с папой по выходным и на каникулах, – во время свиданий, которые при первом же пропуске грозили стать установленными. Банки от «рэд булла» с прожженным дном, глаза, красные от бычьей ярости или травы, его выглядывающее из-за двери потное запыхавшееся лицо, когда он выгонял Паню на целый день из квартиры в Коктебеле, запираясь в ней с очередной «телкой», которая потом, уже при Пане, по этой самой квартире летала под тумаками; аскорбинки, не указанные в чеке из аптечного ларька, и уже купленные там темно-синие квадратики «Contex».

Но сейчас, лежа на кровати в том липком оцепенении, какое бывает только на самом краю сна, Паня чувствовал, как внутри него гаснет что-то такое, что до самого угасания было незаметным, но очень и очень важным. Оно было самым важным. Паня чувствовал, как в померкший простор заползает густая холодная тень, от которой ныло в груди, и он даже мог указать пальцем, где именно, если бы вместо себя мама вдруг решила пожалеть его. «Наверно, это и есть взросление» – подумал Паня перед тем, как навсегда повзрослеть.

Painkiller

– Кладите чехол на ленту. Выступаете? – спросил мужчина в форме с грубым деревенским лицом, на котором изобразилось некое подобие вежливости.

– Нет, я киллер, а в чехле винтовка, – ответил Паня. Но охранник, судя по его скользнувшей к кобуре руке и взгляду, в котором за мгновение промелькнул код чрезвычайной ситуации, шутки не понял. – Извините, я Пантелеймон Вымпелов… меня ждут в фойе… – промямлил Паня.

Охранник, прищурившись, с оскорбительным вниманием вгляделся в рентгеновское изображение акустического Fender'а, всегда напоминавшее Пане древнюю игру «Gravity Defied», после чего процедил:

– Проходите.

Паня не был уязвлен такой подозрительностью – все-таки здесь еще совсем недавно за такие шутки в демографии бывали промежутки. А может, и до сих пор бывают… Но додумать эту мысль Паня не успел – к нему подскочила какая-то женщина.

– Пантелеймон Артамонович, здравствуйте!

– Здравствуйте. Вы, наверно, Светлана?..

– Так точно, – иронично скосила глаза она, будто этикет силовиков был старой туристической уловкой. – Но вы можете звать меня Светой. Пойдемте, я ответу вас в гримерку и покажу, где сцена.

Ее темные волосы сверкали лаком в свете хрустальной люстры под лепным потолком и, нарочито небрежно разбросанные короткими витыми прядками, напоминали морские водоросли. Лицо, густо заштукатуренное косметикой, переливалось перламутром. На ней был костюм с синим, цвета морской глуби, жакетом и брюками на высокой талии в черно-белую полоску.

Лифта не было, поэтому из фойе, сияющего мрамором и гранитом, цокающего каблуками сотен людей и урчащего их речами, они взошли на широкую, устланную красным ковром лестницу с чуть щербатыми гипсовыми перилами.

Несколько пролетов шли молча, после чего Света, немного запинаясь, заговорила:

– Уверена, вас позвали не случайно… То есть, конечно, вас позвали не случайно!.. – нервно усмехнулась она. – Я хочу сказать, ваша музыка… я ваш большой поклонник…

Паня мелко кивал, вжав голову в плечи и чувствуя какое-то неприятное натяжение в шее; его лицо сморщилось в вымученной улыбке – он помнил себя в такие моменты и сейчас рефлекторно пытался переложить часть Светиной неловкости на себя, хотя за годы практики научился осекаться и усилием воли черстветь хотя бы внешне.

– Спасибо большое, очень польщен, что моя музыка… как бы это сказать… вызывает отклик даже наверху.

Светлана декоративно усмехнулась.

– Вот мы и пришли, – сказа она и открыла одну из дверей в самом начале коридора, куда они свернули, поднявшись по последнему лестничному маршу.

Света нажала на выключатель, и под потолком колокольчиками зазвенели пробуждающиеся лампы, мерцая и отбивая у темноты все больше пространства, пока их звон не ускорился до мерного жужжания. Посередине просторной комнаты стоял большой овальный стол, на котором была накрыта типичная корпоративная поляна для заказных гостей: бутылки с минералкой, пакеты сока, вазоны с фруктами, подносы с канапе и бутербродами и большая миска с салатом. Паня внутренне улыбнулся, увидев в ней «Цезарь» – обычно кладут оливье (что тоже неплохо) какой-нибудь витаминный с морковью и капустой, как в садике, или, не дай Бог, винегрет. Высокие кожаные кресла на колесиках откатили от стола и расставили вдоль стены слева от входа. Там же, только ближе к углу, была простая казенная дверь с перекошенной золотистой ручкой. «Хотя позолота эта, – подумал вполголоса Паня, – больше походит на ржавчину от прикосновений потных, сознающих свою лживость рук». «Скорее всего, – заключил он, – это зал для заседаний».

– Вы извините, сами понимаете – гостей у нас не часто принимают, особенно вашего уровня… – Света смущенно улыбнулась. – Но зато какой вид, – она указала на занимавшее всю противоположную стену окно, за которым виднелся весьма обширный актовый зал со светло-коричневыми, цвета взбаламученной в луже воды, кулисами, красными бархатистыми сидениями, сценой, устланной серым, будто волчья шерсть, ковролином и кафедрой с гербом Москвы на лицевой ее стороне.

– Да здесь прямо VIP-ложе, – восхитился Паня, расчехляя гитару и доставая из кармашков чехла гитарные принадлежности.

– Что ж, располагайтесь, а мне пора, – сказала Света, бегло взглянув в звякнувший телефон, – чтобы пройти в зал, один пролет вниз и дверь прям напротив лестницы; не перепутаете – она большая, с двумя створками, – Света уже было закрыла за собой дверь, но вдруг выглянула из-за нее и добавила тоном хозяина дешевого хостела, предупреждающего о клопах или тараканах, – со смущением перед гостем и тихой злобой к хитинистым нелегалам:

– Да-а, и-и… если вы вдруг услышите или увидите что-то… что-то… ну, в общем, странное, не пугайтесь… Вряд ли, конечно, что случится, но не могла не предупредить, сами понимаете – место такое… – Света вздохнула, – вот. Ну, хорошо вам выступить, до встречи.

– До свидания, большое спасибо за помощь. И Свет… поверьте, я справлюсь. В темной комнате же как-то вырос, – подмигнул Паня.

На это Света только улыбнулась, но как-то скорбно, опустив глаза в пол, а затем ушла.

Только дверь закрылась, Паня услышал голос.

– Значит, все-таки клоун и пидарасов… – разочарованно сказал он.

Паня принял бы его за свой, внутренний, если бы он не донесся из-за спины. Он обернулся и увидел Дениса, сидящего в одном из кожаных кресел у стены.

– Ну… – сказал он, согнувшись и уперев руки в колени, – пойдем, на крышу, проветримся.

Денис рывком встал с кресла, словно уже давно ждал здесь Паню и порядком измаялся, а затем уверенно, не оглядываясь, пошел к двери с перекошенной ручкой.

– Хорошо, меня хоть предупредили… – проворчал Паня и пошел следом.

Дверь вела на лестничную клетку, залитую пыльным светом зарешеченных ламп, с зелеными стенами в волдырях и трещинах и ступеньками из бетона со вкраплением камня. Подняться надо было всего на один марш, дальше была еще одна дверь – железная. Она оказалась открытой, и Паня с Денисом очутились на крыше, откуда виднелись очертания далеких домов, точно тени неведомых исполинов, мерцающие сквозь сумрачную мглу новогодними амулетами, толстые раздвоенные жилы, несущие в город белые тельца, а из города – красные, и зубцы Кремля, напоминавшие хребет какого-то древнего змея, притаившегося в лиловом тумане. Небо, казалось, норовило чем-то разразиться – дождем, снегом или градом – но было истощено до бесплодия. Оно, черное и укутанное, как цыганка, уводящая своих чумазых детей по пыльной дороге, бегло озираясь, несло куда-то вдаль клоки замаранных городским светом облаков.

– Здесь, говорят, самое высокое место во всем городе, крыша мира, – говорил Денис.

– Да? А «Москва-Сити» как же?

– Вид там, конечно, хороший и обзор широкий – но отсюда, говорят, глаз видел аж до Магадана – усмехнулся Денис.

– Однако…

Оба стояли с минуту молча, завороженные городским пейзажем, а затем Денис заговорил вполголоса, словно бы отрезвленный его безотрадностью.

– Тебе, наверно, кажется, что все это тебе только снится, что все вокруг – сплошной морок от плохого кино, под которое ты засыпал.

– Иногда я действительно так думаю, – отвечал Паня, потирая от холода плечи. – Но иногда мне кажется, что моя жизнь просто течет между плоским и неуютным настоящим и наоборот – слишком глубоким и навязчивым прошлым. Знаешь, как река, которая на порогах просачивается через мелководье, а потом, уже вдоль широких берегов, глубока и полноводна. В настоящем нет ничего, кроме болезненного отчета в том, что оно стало прошлым.

– Wish we could turn back time to the good old days, – пел нарочито фальшиво Денис. Впрочем, и не нарочито у него бы вышло не лучше. – Знаешь, есть один способ исключить первое. Вот, видишь, там, внизу…

Паня нагнулся над парапетом, пытаясь разглядеть среди мельтешащихся точек прохожих и медленно расхаживающих ДПСников куда показывает Денис.

– Вон, вон, видишь?..

И тут он ощутил непреодолимое притяжение простертого внизу тротуара, словно бы тот, увидев выглянувшего из засады Паню, молниеносно метнул в него холодный зазубренный крюк на цепи, который, вцепившись в Панино сердце и сдавив его, понесся обратно к хозяину. Но продлилось это буквально одно мгновение, потому что Денис, толкнувший Паню в спину, тут же ухватил его за плечи и удержал на месте.

– Что б тебя!.. Ты что творишь?.. – кряхтел Паня не в силах продохнуть.

– Да ладно, ладно, шучу я… – успокаивал его Денис и, помолчав, добавил: – Тогда второй вариант тоже отпадет.

Паня развернулся и молча пошел к двери в маленькой кирпичной постройке с диагонально скошенной задней стеной.

В «гримерке» Паня подошел к столу, намереваясь перекусить. Времени, как ему казалось, еще предостаточно – в зале по-прежнему тихо и гости, видимо, только сходятся. Но, прислушавшись, Паня нашел эту тишину несколько напряженной. Кроме того, ее прерывал чей-то усиленный микрофоном и дробящийся эхом голос. Паня подошел к стеклянной стене. Все уже расселись по местам и замерли – президент произносил поздравительную речь. Паня поморщился, бросил на стол миску с «Цезарем», так что та звякнула и чуть не перевернулась, и кинулся расчехлять гитару. Он мог бы успеть пройти за кулисы и слушать президента, смотреть на него оттуда, с этой исключительной, никому не доступной позиции. Это было бы все равно что увидеть Звезду Смерти с темной стороны, где нет той самой лунки, откуда стреляет поп-культурный лазер и вонзается в мозги миллионов. А сейчас ему придется ползти между рядами, корячась, задевая всех гитарой и бубня извинения.

Однако, расстегнув одну только верхушку чехла, Паня отдернул руки от молнии и отшатнулся – оттуда выглядывало черное дуло «Сайги». С холодным, опомнившимся взглядом он повернулся к Денису.

– Многие почему-то думают, – говорил он, – что после долгих лет «пламенной молитвы» или медитации в горах к ним прилетит волшебник в голубом вертолете и покажет какое-то кино, которое они еще не видели.

Паня проверил магазин.

– Или болтают о сверхцивилизациях, нас породивших, что напоминает дифирамбы повару и его титановой лопатке, когда ты спросил у официанта, из чего сделано блюдо в твоей тарелке.

Воздел карабин, перехватил поудобнее и снял с предохранителя.

– Единственное, к чему приходит любой маг, мудрец или святой после долгих пыхтений, – это к умению без колебаний и лишней мимики принять смерть. Потому что они как никто другой понимают, что смерть – это единственное реальное и самое интересное, что может произойти с нами, если за таковых мы считаем наши тела и личности, с ними спаянные.

Руки от напряжения сильно тряслись, а дуло вело в сторону. Поняв, что так наверняка промажет, Паня смел со стола еду и напитки, опер на него «Сайгу», выставив сошки, а сам встал на одно колено, прильнул к прицелу и прищурился.

– После смерти мы не становимся ничем, как пугают нас четырехглазые солдаты маркетинга, – мы становимся тем, чем были еще до того, как материя вспучилась в форму эмбриона, – то есть всем.

Как рекламный баннер за окном мчащейся в ночи машины, в Панином сознании мелькнула мысль, что все это до боли похоже на снайперскую миссию в «Колде» – только нет этой темноты с круглым вырезом, перекрестием и зумом, а есть только мушка в полукруглом ободе и размытая цель, которую нужно ей закрыть. От этого наложения игры на реальность Паню всегда охватывала какая-то крадущая дыхание эйфория, от которой, чувствуя себя героем игры, сильным, ловким и неуязвимым, он и впрямь иногда мог превзойти свои возможности.

– Но тут никаких «мы» уже и нет, потому что любые местоимения относятся только к песчинкам, но не к самому пляжу.

Хорошенько прицелившись, Паня еще пару секунд колебался, нажать ли ему на курок, задержав дыхание, как учили игры, или на выдохе – как наставлял ОБЖшник. Послушавшись хоть и подпитого, но все-таки реального вояку, а не кучку сутулых прихвостней Бобби Котика, знающих войну только с шведами из Dice за кошельки школьников, он выстрелил на выдохе. Цель, будто стая спугнутых птиц, разлетелась по сторонам сверкающими осколками. Всеобщее раскатистое оханье, не успев прокатиться по всему залу, разрезалось чередой ответных выстрелов. Стреляли в Панину VIP-ложу – разбитое стекло быстро выдало Паню. Рефлекторно прижав карабин к груди, он попятился к двери. Следы от пуль, мелко, но быстро шагая по потолку, подбирались к нему все ближе – стрелки взбирались на сцену, срезая мешающий угол. Паня уткнулся спиной в дверь, от страха издав сдавленный стон. Но именно этот испуг будто бы вывел его из оцепенения – быстро нашарив за спиной ручку и ухватившись за нее, он провернулся, как танцовщица – под рукой партнера, и выбежал в коридор. А в следующую секунду с лестницы в него влетел здоровяк в шлеме, бронежилете и с автоматом в руках. Паня понял, что застигнут врасплох. Это понимание, как всегда бывает в дурных снах, где на тебя мчится поезд, его парализовало, но выстрелов почему-то все не было. Схватившись за ручку противоположной двери, точнее даже поймав ее, внезапно ожившую, Паня, надавив всем телом, ввалился в другую комнату и захлопнул за собой дверь. Когда спустя миг коридор захлопал выстрелами, Паня для себя с ехидством отметил, что за артистом – даже со стволом в руках – террориста в нем увидели не сразу. Комната оказалась тесным кабинетом с цветочными горшками на подоконнике, рабочим столом посередине и стеллажами с разноцветными папками вдоль стен.

Не увидев никаких защелок под ручкой двери, Паня заметался глазами по кабинету, примеряясь, с чего начать постройку баррикады. У стола, приставленный к нему боком, стоял стул с черной тканевой обшивкой, но у Пани не было времени, чтобы прилаживать его к двери – в объятую паникой голову лезли только мысли о чем-то большом и тяжелом.

Положив «Сайгу» на стол и вышвырнув с полок первые попавшиеся папки, Паня развернул один из стеллажей и стал двигать его к двери. Когда оставалось лишь плотно его прислонить, кто-то снаружи со всей силы толкнул дверь, так что баррикада, принявшая удар, чуть не повалилась на Паню. От испуга, смешанного со внезапно нахлынувшей злостью, Паня, вложив в это движение всю оставшуюся силу, влетел плечом в стеллаж, так что тот, чуть ее не вышибав, впечатался в дверь. Через секунду по ней задолбили, но не прикладом, а, кажется, кулаками.

– В здании стрельба, срочно выходите! – кричали за ней.

Надежда, что все это только пригрезилось Пане, что если он упал, то не с небоскреба и не со скалы, а с кровати, затмила всяческие подозрения и заставила забыть об осторожности. Паня хотел было двигать шкаф, чтобы выйти навстречу этому заботливому человеку, но позади кто-то проворчал:

– Ишь хитрые какие…

Если раньше липкий холод содеянного не был столь мучительным, потому что Паня, как водяная мельница, переносил его порывы порциями, то сейчас он, секунду повисев в воздухе, обрушился каскадом на его голову. Он повернулся к Денису, сидевшему в кресле за рабочим столом. На руках, облокоченных на стол и широко расставленных, как на подставке, покоился карабин.

– Паня, а ты знаешь, что такое смерть? – по-отцовски сурово спросил Денис, как бы затевая разговор о тех последствиях, к которым неминуемо приведут Панины проказы.

Паня подошел и, не сказав и слова, взял из его рук «Сайгу». В дверь продолжали настойчиво стучать.

– Посмотри в окно.

– Окна, окна… – ворчал Паня, – сегодня случайно не день рождения Билла Гейтса? – и все же он, по-прежнему стоя перед Денисом, посмотрел в окно за его спиной.

За ним была комната, освещенная такой же, как в предыдущем помещении, лампой, с заслоненной стеллажом дверью, сваленными на полу папками скучных строгих цветов и стоящим посередине черным человеком с длинными растрепанными волосами и оружием в руках. Его силуэт был словно бы вырезом в пространстве, в котором зиял космос полупрозрачных уличных огней.

– Что ты видишь? – спросил Денис.

– Я вижу себя.

– Нет – взгляни за окно.

– Ничего, – только я и комната – даже тебя нет.

– А как… вернее, когда ты сможешь увидеть улицу за окном? – спросил Денис.

– Не знаю… наверно, когда свет погаснет.

– Но когда погаснет свет, сможешь ли ты вообще что-нибудь видеть?

– Ну… только если он есть там, за окном.

Денис встал с кресла, обошел стол и встал рядом с Паней, обняв его за плечо и словно бы вместе с ним любуясь видами ночной Москвы.

– Чтобы увидеть темноту за окном, чтобы увидеть смерть, нужно приглушишь свет, это так. Проблема лишь в том, что мы что-то видим и вообще существуем только пока есть этот засвет, пока стекло – это зеркало, в котором ты отражаешься. Куда бы ты ни пошел, на кого бы ни посмотрел, везде ты увидишь лишь свое собственное отражение – ты увидишь, как ты смотришь. Потому что вся реальность, включая тебя самого – это просто королевство кривых зеркал, по которому блуждает свет и, искажаясь, становится чем-то другим. Через несколько минут спецназовцы пришьют тебя в соседнем переулке, и это печально. Но это не значит, что свет померкнет во всем королевстве – он просто перестанет отражаться в одном из бесконечности зеркал. Свет пронизывает нас, как стеклянный шарик, но наше «я» делает этот шарик зеркальной ловушкой. Так всю жизнь секунду за секундой мы ощущаем свое собственное присутствие, и не можем хоть на мгновение выйти из себя, стать кем-то или чем-то другим – свет, отражаясь от зеркальных стенок ума, неотрывно смотрит сам на себя. Именно поэтому просветленные и умирающие видят ослепительный свет – угасающее сознание перестает отсвечивать – оно стекленеет… И я не знаю, правда не знаю, зачем и кому нужен этот стеклянный балаганчик. Я только знаю, что в нем есть свет, бесконечно к нему привязанный…

– Дэн.

– Что?

– Смерти больше нет, – сказал Паня и выстрелил в окно.

Разлетелись скучные папки, исчез стеллаж, рассыпался кабинет, но черный человек почему-то по-прежнему стоял перед Паней и смотрел на него через прицел «Сайги». Только выглядел он теперь намного меньше, словно бы Паня смотрел на него в бинокль, поднесенный к глазам обратной стороной. И черным был не он, а все вокруг – его же тускло освещали уличные фонари. По мере того, как Паня все острее вглядывался в стрелка, тот, словно оптическая иллюзия или картинка для расслабления зрения, из абсолютной плоскости и бессмысленности обретал перспективу и значение, которые, разматываясь все больше, подобно платку в пиджачном кармашке фокусника, как бы дурачили наблюдателя – разница была лишь в том, что раскрывали они смешной обман всего того, что было до этого, причем каждый новый вывод будто бы высмеивал предыдущий за его близорукость. Сначала Паня стоял в оцепенении, не смея даже двинуть взглядом, готовый увидеть красную струйку, ползущую по его зеленому свитеру. Но вскоре стало ясно, что ему нечего бояться, ведь перед Паниными глазами лишь его собственное отражение. Однако в конце концов ясность стала настолько полной, что Паня понял – точнее, просто констатировал, принял очередное разоблачение – это он там, снаружи – стоит посреди Лубянки и палит по окнам здания ФСБ.

На повороте в Фуркасовский переулок со служебной парковки на Паню двинулись двое ГИБДДшников, как-то совсем не по службе вооруженных. Спрятавшиеся за дулами автоматов, в нем они уже видели только цель. Паня, обежавший две стороны здания, остановился и, еле дыша, взвел карабин. Когда с их стороны загремели выстрелы, он, напуганный, объятый безумством загнанного зверя, принялся палить во все стороны. В морозном воздухе Паню заволокло густым облаком из дыма и пара; сквозь него смутно мерцали светоотражающие полоски на рукавах и голенях ГИБДДшников, пульсируя в такт бесконтрольным выстрелам. Паня опустошил весь магазин и, не дожидаясь ответной стрельбы (которая, впрочем, давно стихла) свернул в переулок, оставив на тротуаре сочащуюся дымом издохшую «Сайгу».

По левую руку тянулось длинное бежевое здание со сдвоенными колоннами, похожими на слипшиеся, зауженные кверху свечи. Между ними промелькнули вывески «Седьмой», «Континент», «24 часа». Центральная часть дома значительно выступала вперед, а поддерживающие ее одиночные колонны были уже куда толще. Кроме того, в отличие от предыдущих, плотно прилегающих к фасаду, эти отстояли от входа метра на два. Паня забежал за среднюю и притаился, почувствовав, что долго он так, открытый со всех сторон, не протянет. И не зря – в ту же секунду в колонну что-то со свистом вонзилось, выбив из нее облачко белой пыли. Стрелял снайпер. Паня медленно, выкрадывая у страха каждый миллиметр, выглянул из-за колонны. Начало переулка уже закупорили ограждениями, углы домов то краснели, то синели от мигалок, а из-за них показывались черные угловатые очертания силовиков. Вдруг оттуда ударила вспышка такого яркого света, что Паня, тут же спрятавшись обратно, первые мгновения был уверен, что новая пуля попала в цель и пора умирать. Но тьма понемногу рассеялась, и он увидел, что колонна разрезает этот свет на два густых, почти осязаемых потока, в которых, как в лунном коридоре у отцовского гаража, вились серебряные пылинки. Теперь он больше не мог видеть своих карателей. Послышался еще один выстрел. Пуля пролетела мимо колонны по касательной, там, откуда секунду назад высунулся Паня, и разбила витрину за его спиной. У него задрожали ноги, в животе и в груди завязывался и трепетал какой-то истерический спазм, словно кто-то аккуратно водил перышком по ребрам, только изнутри. Голова с топорщащимися от пота волосами, казалась холодной и липкой, как старая резина на чердаке. Паня, стиснув локтями торс и плотно сведя ноги, казалось, отчаянно хотел сузиться, затеряться, укрыться за колонной, как в холодную ночь ребенок сквозь сон растягивает мысками слишком короткое одеяло. И в то же время он был готов зарыдать и броситься к дядям в бронежилетах и шлемах в ноги, прося пощады и обливая их сапоги слезами. Пусть они его накажут резиновыми палками или поставят в угол лет эдак на пятнадцать – лишь бы не убивали. Но, кажется, ничего другого они не хотели или не могли уже сделать с Паней. Кто-то легонько положил руку ему на плечо.

– Кого я видел сегодня утром? – спросил шепотом Паня, смотря на Дениса мокрыми глазами. – Кого я видел… в зеркале… – вопрошал механическим голосом Паня уже в его объятиях.

– Сегодня был действительно долгий день… Отдыхай… – сказал Денис и бросил Паню под пули.

Панихида

Где-то на границе собачьей лоснящейся похоти и холодного, опровергающего ее цинизма был просторный зал с паркетными полами и величественными, непостижимо древними колоннами. Свет, отливающий белоснежной волной на начищенном паркете, исходил лишь от одной люстры под потолком – по углам и за колоннами притаились лиловые тени. За огромными окнами был вечер – вечер какого-то бесконечно далекого дня. За легонько подрагивающими белыми занавесками пряталась чуть приоткрытая стеклянная дверь, ведущая на балкон. По напоенной травами влажной прохладе было ясно, что день выдался жаркий. Вокруг было много людей, но их присутствие скорее лишь смутно ощущалось. Так же смутно виделось трепетание их платьев и блеск набеленных лиц, слышались голоса и звон бокалов. За туманными пределами осталось и все то, за что собравшиеся поднимают бокалы. Рядом была Ева. От теплого касания ее руки внутри словно бы к самой макушке поднимались игристые пузырьки, лопаясь и приятно обжигая грудь. В ее серых глазах застыл холодный блеск одинокой звезды. В ее волосах, черных, с огненно-рыжими прядками, словно лес, тронутый осенью, жемчужно белели зернышки риса. Робкая радостная догадка налила ноги сладостной тяжестью. В ее лице, сменяя одна другу, замелькали девушка, жена, мать, бабушка, и последний страх отпал, отшелушился, как болячка – на мелкой, но подло саднящей ране, – она будет прекрасна всегда.

Рисинки в ее волосах зашевелились. Это были опарыши. Они копошились в ее сверкающих чистых локонах, как в тухлом гнездилище – как копошились бы в падали. Внезапное дуновение холодного ветра погасило весь свет, как случайный сквозняк – маленькую свечку, словно бы задув вместе с ним и саму жизнь.

Тело лежало в углублении, в бесчувственных объятиях бархата и в бесстрастной неге белоснежных шелковых тканей, не ощущая собственного холода и немоты. Дурманяще сладко пахло той вечностью, в которую въезжают лишь ногами вперед. За окнами, в бледно-лунной синеве, колыхались черные лапы плюща. Кажется, люди давно забыли сюда дорогу. Слабый свет крохотной лампадки лился медом на буро-зеленые бревенчатые стены. Везде валялись и свисали, запихнутые по углам, какие-то тряпки, салфетки и покрывала. На стенах висели деревянные, закопченные – точно угольные – распятия, с которых от времени стерся, сошел Христос, и деревянные же таблички на плетеных шнурках. На одной покачивались, переливаясь через края, тени глубоко вырезанных букв: «Смысл жизни – в стяжании духа святого», а под ними – «Серафим Саровский».

На противоположной стене висела другая: «Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю», а ниже – «Послание Павла Римлянам». Главу и стих было не разобрать – они сливались в одно черное пятно. У изголовья кто-то появился, словно выплюнутый темнотой, с тем резким толчком, с которым просыпаешься после тревожного сна. Только сотряслось все на самом деле: кресты, висевшие на стенах, перевернулись. Боже, как же скудная фантазия, заблеванная мистическим Голливудом.

С табличками тоже что-то произошло. На первой теперь читалось: «Смысл жизни – в стращении духа святого. Серафим Swarovski», причем все новые слова кто-то словно бы поверх старых нацарапал когтями. Вторая табличка теперь висела, повернутая другой стороной. На ней было так же грубо начертано: «Я часть той силы, что вечно хочет зла, но вечно совершает благо. Мефистофель».

Появившийся был мужчиной в черном пиджаке и черной же рубашке, с чертами, будто бы намалеванными сажей на бледно-желтом лице. Лоб тяжело нависал над двумя дымящимися угольками глаз, отчего они казались угрюмыми. Однако скорби в этом лице не было – только какая-то не совсем честная, а, скорее, даже подлая озабоченность. Он, держа в одной руке книгу, а другую спрятав под бортом пиджака, ходил вокруг гроба и, щурясь на страницы, невнятно бубнил их содержание – видимо, панихиду. Однако по тому, как сухо и фальшиво читал ее этот некто, промямливая трудночитаемые слова, чтобы сохранять темп, стало ясно, что это не священник.

В очередной раз проходя мимо туловища, он, ничуть не замедляя ход и не отрываясь от чтения, высунул прятавшуюся под пиджаком руку и возложил на скрещенные ладони какой-то сверток. Это был прямоугольный плоский брусок, плотно стянутый изолентой, с маленьким таймером посередине. Он был отключен – на месте секунд и их долей тускло рдели бордовые восьмерки. Запахло сыростью. На белую ткань рядом с таймером упало что-то маленькое и розовое, а, упав, зашевелилось. Это был червь. Бревенчатые стены почернели и стали то ли надвигаться друг на друга, то ли просто рассыпаться. Это были стенки могилы. Золотистая кайма лампадного света на потолке начала стремительно выцветать и углубляться, пока не стала дугообразным вырезом на ступенчатом потолке родной спальни.

Пан или пропал

Паня смотрел в потолок. В голове была тишина – мысли еще не пробудились и не завели свой будничный хоровод. Только какая-то немая тоска, казалось, исходя от этих плавных чистых изгибов, легкой дымкой клубилась в сознании. Встав с кровати, стараясь не спугнуть это блаженное безмыслие и не думать даже о нем самом, Паня принялся за утренние процедуры: умылся, поел, почистил зубы, подавил прыщи и поковырялся в волосах. Надо бы купить шампунь от перхоти… Мысли, как паутина в старом доме, норовили налипнуть буквально на каждом углу, а в расходившемся уме неумолимо подгружался опостылевший жизненный контекст. Вчера на ночь была какая-то нудятина, кажется, «Куда приводят мечты», которую даже не было сил выключить; сегодня четверг, скоро Новый год. Приятного в этом контексте было мало – он напоминал кроссовки, хоть и красивые, но неудобные, в которых тут же дают о себе знать все ранее натертые ими, но позабывшиеся за время босой ходьбы мозоли. Эту старую, заскорузлую боль Паня принимал уже лишь с усталым пренебрежением – как что-то неизбежное. А когда ему вспомнилось, что он – старший frontend-разработчик в «Мэйле», Паня прислушался к утешительным голосам прожеванной культуры и, натягивая брюки и кряхтя, стал напевать:

«Но падая из раза в раз, сгораю в атмосфере,

Себя слагая из воспоминаний и запретов»

Валидатор в троллейбусе произвел на Паню такое впечатление, будто он смотрел на настежь распахнутую дверь в свою квартиру, которую он, уходя, закрывал. Сегодня была пятница, двадцатое декабря. Надо ли ему вообще ехать в офис? Вчерашний день пробивался к Пане, как к королю через толпы людей пробивается бастард. Постыдный, старательно забытый. Все еще пытаясь не обращать на него внимания, Паня приложил «Тройку» и встал на площадке у дверей. Но движения вокруг стали слишком резкими, каждый раз как бы застававшими его врасплох, а звуки обострились. До Пани донеслись обрывки разговора двух старушек, сидевших ближе к водителю:

– Да, видела вчера в новостях; что люди творят…

– Говорят, и Путин там был.

– Ужас… ужас!.. – как бы все глубже проникалась этим «ужасом» первая.

Воротник рубашки вдруг показался ужасно тесным. От внезапно нахлынувших жары и духоты каждая волосинка на теле вдруг стала маленькой жгучей иголкой. Паня почувствовал себя мокрой, вываленной в песке мышью. Не чувствуя руки, он задрал рубашку под расстегнутой курткой. Круглой белой рулетки с пропуском не было. Ну, конечно. А откуда ей там взяться, если Паня вчера оставил пропуск на ресепшне? Но вместе с этим нужно было признать и все последующие события вчерашнего дня, а к этому Паня не был готов.

Шарахаясь от собственных мыслей, он, словно охваченный внезапной чесоткой, принялся обшаривать каждый карман одежды и рюкзака. Открыв рюкзак и не найдя там пропуск, Паня, однако, прекратил возню. Некоторое время он бессмысленно смотрел на дно основного отделения, а когда на ближайшей остановке открылись двери, он вышел.

Золотистые облака на бледно-голубом небе скрывали солнце, словно рваная мантия, отчего его облик представлялся таинственным и особенно прекрасным. От остановки к тяжелым машущим дверям волнами накатывали людские потоки, и происходило то увлеченное собой копошение, какое каждое утро охватывает городские артерии и прервется, только если какой-то великан поставит поперек свой огромный палец.

Как-то, уже будучи первокурсником, Паня гулял по парку «Покровское-Стрешнево» со школьным учителем информатики Денисом Львовичем. У Пани он ничего не вел, однако, разделенные всего десятком лет разницы в возрасте, они нашли друг друга за случайным, но очень долгим разговором в школьной библиотеке. Денис Львович говорил о слишком правильной архитектуре солнечной системы, а Паня – о невозможности постичь природу космоса человеческим умом.

Из школы в конце учебного года они ушли вместе: Паня выпустился, а Денис уволился, тут же, впрочем, нанявшись, только уже и не в школу, и не пешкой. Виделись теперь они реже, но связь их нисколько не ослабла – так как одни размышления не приводят ни к чему, кроме как к другим, их тандем был чем-то вроде бесконечного двигателя, от которого временами запитывались все еще обитавшие в школьных стенах заблудшие детские души. Они и формировали вечно текучий кружок юных философов, имеющий собрания по выходным и праздникам. Но иногда они виделись лишь вдвоем. И за каждой такой беседой с Денисом Львовичем едкая черная мгла экзистенциальных тупиков и любовных стенаний превращалась в отвлеченное наблюдение за давно пролетевшим дождевым облачком, а степень детальности этого наблюдения становилась чем-то вроде азартной игры; двумя небрежными штрихами обрисовал то, что рвало сердце – выиграл; вдался в подробности, раскраснелся и надорвал голос – проиграл.

И первый за весь октябрь солнечный день, прогулка по родному в каждой улочке парку, казалось, благоволили тому, чтобы за легкой, прерываемой всякими дурачествами беседой муха, жужжавшая всю ночь под ухом, стала прибулавленным экземпляром с кучей научно-бесстрастных приписок, а тяжелые дождевые пары обратились утренней росой.

Пели преданные Москве птицы, в листве играло солнце, по дорожкам катились детские коляски, а по ее краям трусили люди в спортивных костюмах. Спустившись к роднику, Паня с Денисом пошли по дощатым мостикам вдоль узкой речушки с лохматыми, заросшими камышом берегами, затем, выйдя к дороге, повернули направо и пошли по поднимающейся вверх дороге вдоль англо-американской школы с несколькими теннисными кортами, травяным футбольным полем и, скорее всего, съедобными обедами.

Беседы с Денисом Львовичем были не только возможностью выговориться, но и лишний раз убедиться, в каком информационном вакууме Паня все-таки живет. Каждое его суждение (что, конечно, льстило осторожному вольнодумцу) Денис соображал с возвышающимися над веками философскими концептами, авторов которых Паня в лучшем случае знал по их достижениям в других, более традиционных стезях, как, например, Вернадского, Ньютона или Циолковского; так что с таких встреч Паня каждый раз уходил с новым списком «учебной» литературы.

Кроме того, Денис мог резко перевернуть или, как минимум, углубить восприятие явлений, настолько привычных, что незаметных (как это было с горами, что оказались волнами), или тех мест, которые Паня, прогульщик во всех смыслах, истоптал вдоль и поперек.

И сейчас, когда они шли по мосту над шлюзом канала имени Москвы, размыкающим Москву-реку и Химкинское водохранилище, Денис, усмехаясь, объяснял, почему именно здесь построили американский квартал:

– Если что с дамбой случится, весь город смоет, а их – в первую очередь.

– Серьезно, прям весь?

– Ну да.

Проехав несколько станций на электричке, Паня вышел на «Трикотажной» и двинулся в направлении от города, пробираясь через грохочущую вязь МКАДа среди разрисованных граффити опор, залатанных в бетон склонов и серой от дорожной пыли травы. Вдали, за съездом с автодорожного моста, засверкали стеклянные массивы «Крокус-Сити».

На серой речной глади кое-где размякали полупрозрачные тонкие льдины, брошенные отступившим морозом. Катера у пристани, устланной искусственной травой, спали под холщовыми чехлами, заглохшие в безвременье, как мебель в опустелом доме. Топливо из них на зиму сливают, но Паня, как доверенный водитель, знал про одну канистру с ним («на всякий пожарный», как пошутила мама Евы) под лавкой в сарайчике возле пристани, где перед катанием переодевались в гидрокостюм. Нужный катер стоял по правую руку в самом конце – Паня узнал его по бирюзовому чехлу.

Руслан, голубоглазый мужик с какой-то гоголевски-малоросской удалью в каждой черточке – от серебристо-шелестящего, точно степной ветер, голоса, до поджарого крепкого тела – часто рулил катером, когда Паня стоял на доске. И вот одним летним вечером, когда они причалили после Паниного райда «под занавес», а опорожненная бутылочка коньяка позвякивала в бардачке, Руслан, вскрыв приборную панель, поведал Пане, как завести катер без ключа. Провода, конечно, он резать не стал, но какой с каким соотнести показал.

Пристань осталась позади, и Москва-река запетляла своими каменными боками, словно черный змей в вековом панцире, прячась под гулкими мостами. Вместе с ней петляли и прятались парковые набережные, грибницы жилых громад, хмурые облезлые заводи и дюны гравия, щебня и песка на грузных спинах барж под ржавыми клешнями кранов.

Катер остановился перед первым шлюзом. Он выглядел, как ворота в мир доисторических железных Колоссов, где человек – лишь погрешность, которой можно пренебречь. Внушительный даже с моста, у подножия один вид его ржавого грузного коленчатого нутра леденил кровь. Паня уже положил руку на рычаг, чтобы оттянуть его вперед, но сверху, в одной из боковых башен, замигал белый искристый огонек, будто кто-то пускал оттуда солнечного зайчика. Паня подумал, что это просто блик на оконном стекле, но свет пульсировал в определенном ритме, словно им выбивали морзянку. А затем шлюз стал открываться.

Вода за ним была на том же уровне. Не дожидаясь, пока он растворится целиком, Паня зашел в камеру шлюза и остановился посередине. Створки за кормой сошлись обратно, и он оказался заточен в узком пространстве между двумя шлюзами. Вода впереди, у следующей створки, забурлила, взвихрившись бледно-желтой пеной, и стала подниматься. Через минут двадцать второй шлюз открылся, и повторилось все то же самое: гудение насосов, скрип створок, бурление воды. Но за третьим простерлась длинная акватория, а следующий шлюз, над которым нависал пешеходный мост, только смутно виднелся сквозь дымчатое марево, разлитое над водой. Это была последняя пара шлюзов, за которой начиналось Химкинское водохранилище и дальше, дальше; канал, умащенный костями тысяч каторжников, на сотню километров тянулся к берегам Волги. Паня проверил взрывчатку, лежавшую под рычагом управления – она была в ручном режиме, – и зажмурился, как он иногда делал во время долгих пробежек, когда вид нескончаемой дороги становился невыносимым, так что осталась видна только узкая полоска света, в которой от окружающего остались только маслянистые контуры. А затем он до упора оттянул рычаг.

Дело было в январе, после новогодних праздников. Паня не явился ни на один из экзаменов своей первой студенческой сессии. Никто не знал, да и не интересовался, кроме его мамы, где он пропадает – друзей на тот момент уже не осталось.

До поздней ночи Паня слонялся по дворам и паркам – вблизи дома или на другом конце города, – а иногда уезжал на пригородных электричках в случайном направлении, где точно так же бродил вдоль дорог и по глухим подворотням, пока мороз своими беззубыми деснами не впивался в конечности слишком сильно. Денежные транзакции сводились к покупке слоек и йогуртов в местных «Магнитах», а все карманы были туго набиты перчатками – чтобы руки замерзали не так быстро.

Как-то вечером Паня приехал в один из окраинных районов на юге Москвы. Огромные, словно бы перекормленные людьми, побледневшие от времени дома, сродни костям доисторических чудовищ, были следами какого-то архаического гигантизма, который сердечно благодаришь за то, что он остался в далеком прошлом. Кое-где на их исполинских фигурах клочками висела медная шерсть – крючья засохшего плюща. А в нем – немая насмешка: как бы высоко мы ни строили, природа всегда дотянется своей дланью до величайших из наших творений, чтобы объять их зеленым забвением.

Паня присел на скамейку под окнами высокого рыжего дома, одного из трех одинаковых, стоящих треугольником, – и достал книгу.

Через какое-то время, утраченное в забытье интересного момента, Паня ощутил чье-то присутствие. Ему смутно припомнилось, как запищала кнопка подъездной двери и кто-то присел рядом. Как бы разминая шею, он огляделся. На одной скамейке с ним сидел Автор – автор книги в его руках. Паня не мог, да и не пытался отвести своих выпученных глаз, своей безумной полуулыбки от коротко стриженного мужчины с высоким, резко очерченным лбом, редеющими к вискам бровями, глубоко посаженными, слегка суженными наискось глазами и темной эспаньолкой.

– Я знаю, это неправильно, выслеживать вас, стеречь у дома и заговаривать вот так вот, как ни в чем не бывало. Действительно, с какой стати какой-то школяр, который боится подойти даже к опухшему охраннику из ближайшего зажопска, чтобы отпроситься домой, может считать вдруг своим ближайшим другом того, кто честным трудом сделал свое имя узнаваемым? Но разве… неужели это не прекрасно, что люди уже знают вас, ни разу не видев в глаза? Окей, да, пусть им только кажется, что они знают… но ведь вы сами вселяете это чувство, – каждая жила во вспыхнувшем Панином теле тряслась, пыхтя лихорадочным жаром. – Ваша нелюдимость и презрение к материальному, сквозящее из каждой книги… – Паня бескровными пальцами проминал переплет одной из них. – Когда я вас читаю, у меня ощущение, что вы понимаете меня лучше… ну, лучше меня самого. Я знаю, так всегда с кумирами… они собирают наши слезы и в красивых пакетиках продают их нам же. Но остальные льют слезы о том, что начался отрезок дистанции, который мы бежим с гирей на яйцах, а вы… ну, ваши слезы о тех пределах, где этой дистанции нет. И это притягивает, как… как мотылька – свет… Он ведь тоже хочет спастись, хоть и оттого, что не понимает, что спасение, как и он сам, лишь иллюзия, что все лампочки развешиваем мы сами… Недавно я наткнулся на свой рисунок за пятый класс – оказывается, я хотел стать супергероем; расписывал, что купить из одежды, а что перекрасить в черный, чтобы стать эдаким… ну, ночным линчевателем. Боже, это так наивно, напыщенно и глупо… А для меня все было на полном серьезе. Но самое страшное, что ничего не изменилось. Да, плащи и маски сменились книжками и выдержками из интервью… Но это все тот же безотчетный детский фанатизм. Глупый детский сон, который сменился глупым взрослым сном, – челюсти от холода, пожирающего горячее тело с особенным аппетитом, сводило так сильно, что Паня не знал, можно ли вообще разобрать хоть что-то из сказанного им, но, как только он пытался расслабиться, дрожь пронизывала тело внезапными болезненными набегами, словно бы нервы, растянувшись, ложились на ледяные иглы, отчего вздрагивали и тут же снова натягивались. – Я бросил все, ко всему остыл, все презрел, оголив до органической сути и испепелив демоническим взглядом. Но, попав в пустоту, по краю которой ходит каждое ваше слово, я избавился ото всего и всех, кроме того, кто в ней задыхается… Летом, полгода назад, я шел вдоль дороги где-то под Солнечногорском и думал, что вот оно – начало моего странствия по миру. Я прикидывал отказ от денег, ночлег в лесу, прощальные письма близким, где я бы запрещал им горевать и искать меня, если они хоть сколько-то меня любят. Поймите, я не хотел умирать, но еще меньше я хотел жить как прежде… Я шел, окрыленный этими новыми смелыми мыслями, шел, шел… и увидел сбитую лису. Она лежала посреди дороги. Стеклянные глаза, оскал, задние лапы перекошены, но в остальном она была совершенно целой, так что я даже боялся поначалу подойти. Я долго просто смотрел на нее, пока на обочину не съехал какой-то мужик. Он достал из багажника перчатки, и я отволок ее окоченевшее тело в кювет. Мне почему-то захотелось сделать это самому. Она не вошла в Радужный Поток, прыгнув с трамплина на велосипеде, как у вас в книге – она с тем же бессмысленным оскалом и теми же стеклянными глазами терлась головой об асфальт, пока я волок ее в кювет. Мне стало страшно – страшно умереть от скуки, от голода, от одиночества, от мыслей на этой бесконечной пустой дороге. После этого я просто пошел туда, куда и вела эта дорога – на дачу. Но легче мне от этого не стало. Я все еще не знаю, куда мне податься: снова присосаться к хмельному горлышку жизни или протрезветь? Только кто и куда собирается трезветь, если жизнь и есть одно лишь опьянение ей?

Из дома, с трудом протиснувшись через тяжелую подъездную дверь, вышла пожилая женщина в розовой холщовой куртке. Она остановилась перед ступеньками, по старой памяти, видимо, боясь льда, которым в ее бытность улицы еще покрывались зимой. Автор подскочил к ней, выставил руку, которую она тут же обхватила в сгибе, и они неспешно пошли в вечернюю темноту.

***

В тот же вечер Паня обратился к Денису за «помощью в трудоустройстве». Тот ему посоветовал полугодичные онлайн-курсы по Android-разработке. На их оплату ушли последние деньги, оставшиеся в наследство от отца. В феврале Паня разработал свою первую игру – «крестики-нолики», а в марте уже мог повторить почти весь игровой ассортимент старых Nokia. К началу второй, летней сессии, когда пора было вылетать из Литературного института за несданную первую, Паня без лишнего шума переложил свои документы на надежный и долгосрочный депозит в Пищевой институт под окнами его дома – сессия там выходила совсем недорого для разработчика приложений-однодневок с серой зарплатой в пятьдесят тысяч. Бурное рабочее лето, окончание курсов, несколько собеседований, стажировка в «Теньке» – и, заручившись рекомендацией Дениса, осень Паня проводил уже младшим frontend-разработчиком Android-отдела компании «Mail.ru».

Он был прилежным сотрудником, на работу не опаздывал и порой даже перевыполнял план, залезая в работу креативщиков со своими идеями для слоганов или редакторскими замечаниями к текстовым блокам (что, впрочем, почти никогда не поощрялось). Но в тайне он желал, чтобы всех членов экипажа этого шаттла, несущего человечество в кремниевое будущее, забрала кармическая полиция за то, что они говорят числами.

Паня, а был ли ты когда-нибудь счастлив? После долгих раздумий и мучительных взглядов в никуда, он бы все равно не ответил на этот вопрос. Но не потому, что этого не было, а потому что он этого не помнил.

Но в стеллаже, на верхней, самой пыльной полке – в каком доме и какой комнате, уже и некому вспомнить – лежит старый фотоальбом. На одной из его страниц есть фотография. Сзади, из дымчато-каштановых сумерек минувшего времени, хмуро глядят янтарные образа. Слева стоит мужчина: коротко стриженный, широкоплечий, взгляд суровый, но любящий. А справа – женщина с чуть вьющимися черными волосами: хрупкая девичья фигурка, в глазах несмелая радость, а в руках – ее причина: маленький сверток с едва различимым розовым лицом. Паню только крестили.

14 января – 26 июня 2020-го года