# Далеко, в заснеженном городе

Антон Аркадьевич Измерлиев

Отец учил его, что настоящий мужчина всегда идёт до конца. На что пойдёт он, чтобы спасти самого близкого человека?

Содержит нецензурную брань.

«Я стану первой женщиной в нашей семье, не дотянувшей до семидесяти»

Ольга стоит у окна, в синем больничном халате. За стеклом, в жёлтом конусе фонарного света, падает снег.

«Глупости», – говорю я, – «Мы поставим тебя на ноги».

Ольга оборачивается ко мне. Она протягивает руку вперёд, сгибает пальцы, будто хочет схватить в воздухе невидимый шар и шипит: «Смерть! Скорую смерть ощущаю я!»

Она тычет указательным пальцем в мой живот: «Но не твою, толстяк!»

«Дура», – фыркаю я и мы оба смеёмся. Сестра снова повернулась к окну, ее спина вздрагивает от смеха. Нет, не от смеха. Я подхожу и обнимаю худые плечи, притягиваю её к себе: «Шшш… Тихо, тихо. Всё пройдёт». Я обнимаю её, как в далёком детстве, когда она прибегала ко мне с разбитой коленкой, занозой или крапивным ожогом. Сестра всхлипывает куда-то мне в подмышку.

«Мне так страшно», – шепчет она, – «Ты не представляешь, братик, как мне страшно».

Я провожу ладонью по её ставшим такими редкими волосам.

«Всё будет хорошо».


Снег летит прямо в лицо, слепит глаза, мелкой трухой сыпет за ворот пальто. Дворник в чёрном китайском пуховике с обречённым видом расчищает дорожку у больничных ворот.

«Сигареткой не угостите?», – безнадёжно, словно получил уже сотню отказов, спрашивает он.

«Конечно», – я протягиваю открытую пачку. Неловкими заскорузлыми пальцами шарит он в ней и всё никак не может ухватиться за фильтр. Я сам вытаскиваю две сигареты – себе и ему. Он тут же радостно прикуривает, потом подносит зажигалку мне.

«Навешать приходили?», – спрашивает он, выпуская облако дыма. Я киваю.

«Из родителей кто?»

«Сестра»

«На каком этаже лежит?»

«Четвёртый»

«Четвёёртый… Вон как…», – он громко вздыхает, – «Сколько ж ей?»

«Тридцать будет».

«Тридцать», – он с ожесточением затягивается, – «Раньше и не слыхивали, чтоб в тридцать лет такое. А сейчас жрём, блядь, пальмовое масло, да и мобильники эти всё время…».

Я снова киваю и выкидываю окурок в занесённую снегом урну. Даю дворнику ещё две сигареты.

«Спасибо. Сестрёнку-то как зовут?»

«Ольга»

«Ну, дай ей Бог», – он прячет сигареты под шапку.


Автобус везёт меня сквозь вечерний город. Гирлянды уже сняли, нигде больше не мигают, выложенные из лампочек ёлочки, снежинки и цифры 2022. Только витрины и вывески светятся неоном. Я сижу на жёстком холодном кресле, слушаю. Пьяный, прилипчивый как банный лист, отпускает сомнительные комплименты кондукторше.

«А я, знаете, вот таких вот женщин как раз и люблю», – говорит заплетающимся языком.

«Это каких «таких?», – с насмешкой, но в тоже время кокетливо, спрашивает она.

«А вот таких», – он обрисовывает в воздухе две большие округлости.

«Ой, чё плетёт!», – хихикает кондукторша, ёрзая по сиденью могучим задом.

Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу и закрываю глаза.


«Замёрз?», – спрашивает отец.

Дождя нет, но холодный октябрьский ветер продувает меня насквозь.

«Ннемного», – клацаю я зубами, – «А долго ещё идти?»

«Почти пришли».

Мы поднимаемся на небольшой холм.

«Вот они», – показывает отец.

Внизу, среди редких берёз, я вижу три огромных, высотой в человеческий рост, камня. Серые, с плавными изгибами, они похожи на китовые плавники. Мы спускаемся к ним. Вблизи камни оказываются ещё больше, отец не достал бы до их верхушек, даже встав на цыпочки. Вслед за отцом я вхожу в образованный камнями треугольник.

«Чувствуешь?», – шепчет мне отец.

Я киваю. Внутри треугольника нет ветра. Внутри треугольника тепло. И спокойно. Все мои детские проблемы и обиды вдруг становятся ничего не значащими пустяками.

«Слушай», – говорит отец, – «Слушай».

Сначала я не слышу ничего. Потом улавливаю звук. Низкий, вибрирующий, как будто кто-то напевает мелодию, не раскрывая рта. Звук поднимется вверх, доходит до совсем тонкой ноты и обрывается, чтобы тут же начаться сначала.

«Камни поют».

«Сын», – отец садится передо мной на корточки и берёт за руки, – «Ты помнишь, о чём мы с тобой говорили?»

«Да, папа».

«И ты помнишь, что никому нельзя об этом рассказывать? Ни маме, ни сестре».

«Ольге тоже нельзя?»

«Нет», – отец качает головой, – «Никому. Ты готов?»

«Да».

«Тогда выбери один из камней и прикоснись к нему. Только сними сначала перчатку».

Я стягиваю перчатку с руки и подхожу к камню. Моя ладонь кажется крохотной, когда я прикасаюсь к нему. Камень тёплый, почти что горячий. Ничего не происходит. Я собираюсь убрать руку и подойти к отцу, но ощущаю, что пальцы зажало словно тисками. Я смотрю на свою руку. По самую кисть она уходит в серую поверхность камня. Я кричу и дёргаюсь, пытаюсь освободится. Отец стоит в стороне и молча наблюдает, как я исхожу криком. Песнь камней становится всё громче и громче, она врывается в мои уши, заполняет голову, её уже невозможно терпеть. А потом острая как нож боль пронзает мне тело и всё темнеет перед глазами. Песня смолкает. Последнее, что я слышу – это звук удара моей головы о землю.


Вскрикнув, я открываю глаза. Весь автобус смотрит на меня.

Двери раскрываются, и я поспешно выхожу. На две остановки раньше, чем нужно.


Я сижу у себя в квартире на кухне и вспоминаю сон. Я сдержал слово и никому не рассказал о Камнях. Да никто бы и не поверил. Отец умер, когда ему было сорок. Покончил с собой. Никто не знал, почему. Но его смерть заставила мать выйти из затяжной депрессии и заняться семьёй. По крайней мере, все думали так. Часы на стене показывают полночь. Мне страшно ложиться в постель. Страшно снова видеть осенний лес и серые силуэты Камней. Только под утро я засыпаю.

Меня будит назойливый звонок мобильника. Я вслепую шарю по тумбочке, пытаюсь нащупать трубку. Наконец это мне удаётся.

«Алло?»

«Здравствуйте. Это вас из больницы беспокоят».

Внутри всё обрывается.

«Что с ней?!»

«Вам лучше подъехать»

«Она умерла, да? Умерла?»

«Нет. Вы подъезжайте, врач до обеда здесь»

Я одеваюсь. Долго не могу застегнуть рубашку, так сильно трясутся руки. Обещаю таксисту триста сверху, если доедем быстро. Он летит так, словно ему посулили миллион. Машина лихо тормозит у больничных ворот. Я сую деньги в протянутую руку водителя и выхожу. Чем ближе к дверям больницы, тем медленнее становится мой шаг. В вестибюле я уже еле переставляю ноги. У лифта пусто. Но я всё равно иду по лестнице. Иду долго, стараюсь до последнего оттянуть тот миг, когда увижу врача и он скажет мне… Я не знаю, что он мне скажет. Знаю, что ничего хорошего.

Последние шаги. Дверь в палату открыта. Я захожу внутрь. Там нет никого. Кровать Ольги пуста. Я стою и не знаю, что делать дальше. Плакать или начать обвинять врача. Как надо себя вести. В больницах надо держать брошюрки на столиках. «Что делать, когда умирает сестра». «Пять способов выразить своё горе».

«О, быстро вы».

Доктор заглядывает в палату. Я непонимающе смотрю на пустую кровать, затем на него.

«Ночью был приступ», – поясняет он, – «Пришлось подключить к оборудованию».

«Всё плохо?», – спрашиваю я.

«Четвёртая стадия. Я вам сразу сказал, что надеяться особо не на что. Врать не буду, тут вопрос нескольких недель, если не дней».

«Можно мне к ней?»

Он кивает. Я иду за ним по окрашенному серой краской коридору. Ольга лежит с закрытыми глазами. Две трубки, выходящие из её ноздрей, уходят в корпус аппарата системы жизнеобеспечения.

«Она меня слышит?», – спрашиваю я.

«Вряд ли», – отвечает доктор, – «Вы побудьте с ней, если хотите, я попозже подойду».

«Хорошо».

Я сажусь на стул рядом с кроватью. Осторожно беру сестру за руку. Её пальцы еле тёплые. Я обхватываю их своими, пытаюсь согреть. И думаю о Камнях.


Отец учит меня стрелять.

«Сынок», – говорит он, перезаряжая ружьё, – «Мужчина всегда идёт до конца. Чтобы не случилось. Держи».

Он передаёт мне ружьё.

«Целься. Так, а теперь нажимай. Тихо, не дёргай, плавно. Отлично!»

Консервная банка, кувыркаясь, улетает с пенька.

«До конца», – повторяет отец, – «И если надо защитить близких, мужчина не раздумывает. Ты понимаешь о чём я?»

«Конечно», – солидно говорю я, возвращая ружьё.

«Ничего ты пока не понимаешь», – смеётся он.

Спустя две недели отец не вернётся с работы. Запрётся в туалете, закрепит на трубе стропу, завяжет на другом её конце петлю. Труба проходит слишком низко от пола, ему приходится встать на колени на грязный заплёванный кафель и задушить себя самому. Все думали, что мать, вечно заплаканная, переходящая из истерики в депрессию, мать последует за ним, но нет. Как бы ужасно не звучало, но смерть отца вернула её к жизни. Мы больше никогда не видели её плачущей.


Мужчина идёт до конца. Я повторяю это, пробираясь через занесённый снегом лес. Мужчина идёт до конца. Я повторяю это, когда пальцы на ногах немеют от холода. Я повторяю это, когда наступает ночь, и я выщупываю фонариком путь в кромешной темноте леса. Повторяю, когда начинается метель. Сквозь снег и тьму иду я к Камням.

Силы окончательно покидают меня. Я валюсь в снег. Я не чувствую холода, только страшную, пропитавшую метастазами всё моё тело, усталость. Мои глаза закрываются. Я засыпаю.

Боль, резкая обжигающая боль вспыхивает в правой щеке. Я открываю глаза. Надо мной стоит отец. Лицо его мертвенно-синего цвета. На шее рубец от петли.

«Вставай», – он протягивает мне руку, – «Мужчина всегда идёт до конца».

Я поднимаюсь и ковыляю за ним. Отец идёт по сугробам легко, не оставляя следов. Я бреду по колено в снегу. Мы идём к Камням, мой мёртвый отец и полумёртвый я.

Метель украла все бешеным лётом снега. Но Камни я вижу издалека. Уже не могу идти. Но я ползу, захлёбываясь снегом. Перчатки давно слетели с рук, снег в ботинках, снег под одеждой и кажется, что изнутри я тоже набит колким холодным снегом. Как червь я извиваюсь в снегу.

С каждой секундой из моего тела уходит жизнь. До камней осталось всего ничего, каких-нибудь пара метров. Отец исчез, нет никого рядом. По сантиметру, по миллиметру я подползаю к Камням.

До конца. Рукам и ногам больше не холодно. Их больше нет. Вместо них ледяные обрубки. До конца. Ещё один рывок тела. Ещё одно движение. Ещё один отвоёванный у снега сантиметр. До конца. Я вцепляюсь омертвевшими пальцами в холодное и белое, я отталкиваюсь ногами от снежной пустоты. Я достигаю каменного треугольника.

Тепло. Тепло обволакивает меня. Здесь нет ветра, нет снега. Только тепло и тихая песня Камней. Кровь возвращается в обмороженные конечности, причиняя такую боль, что я не сдерживаю крик. Я лежу на бесснежной, по-весеннему прогретой земле и, впервые за долгое время, ощущаю себя счастливым. Осталось сделать только одно.

Я встаю в треугольнике Камней. Камней, оставленных Бог знает кем, Бог знает когда в этом лесу. Я прикасаюсь к Камню рукой. Я подтверждаю договор, который заключил в детстве. Мир начинает вращаться.


Я открываю глаза. Ольга стоит надо мной.

«Сукин ты сын», – шепчет она, – «Что ты сделал… Сукин сын»

«Эй», – пытаюсь пошутить я, – «Не смей так о нашей маме».

Я лежу в кровати, на четвёртом этаже больницы. Этот этаж мы между собой называем этажом смертников.

«Я сошла с ума?», – спрашивает сестра, – «Или это сон? Это сон, да? Такого же не может быть».

Я качаю головой.

«Может. Всё по-настоящему».

«И у меня больше нет…»

«Ты здорова».

«Как. И что. Ты. Сделал», – чеканит сестра.

«Не важно. Главное, всё получилось», – улыбаюсь я.

«Получилось?», – взвизгивает она, – «Получилось?! Теперь ты умрёшь из-за меня, а я ничего не смогу с этим сделать! Верни всё назад, верни!»

Она бьёт меня кулаком в грудь. Я ловлю её руку и притягиваю Ольгу к себе. Сначала она вырывается, потом затихает. Потом начинает плакать.

«Шшш…», – шепчу я и укачиваю её, как в детстве, когда она прибегала ко мне с разбитой коленкой или крапивным ожогом, – «Шшш… Всё пройдёт…»


«Я не хочу уезжать», – Ольга упрямо смотрит на меня, – «Ты не останешься один».

«Послушай», – терпеливо повторяю я, – «Ты мне пообещала, что выполнишь моё последнее желание. Ведь пообещала?»

«Да, но…»

«Нет, так не пойдёт. Что ещё за «но»? Ты пообещала. Безо всяких там «но». Будь добра выполнить. В конце-то концов, умирающий брат не часто обращается к тебе с последней просьбой», – смеюсь я.

«Дурак», – буркает она.

«Так ты сделаешь это?»

«Да», – вздыхает она, – «Да, я это сделаю».

«Тогда обними брата и вали уже отсюда».

Ольга обнимает меня так крепко, что перехватывает дыхание.

«Я тебя люблю»

«И я тебя, маленькая. А теперь иди, пока я не разревелся. Давай, ну!»

Дверь закрывается за ней.


Я уже почти не шевелюсь. Лежу, оплетённый трубками, проводами и шлангами. Боль не прекращается ни на миг. Осталось недолго, я это знаю. Если повернуть голову в бок, видно окно. За окном падает снег. Я не вижу, что там внизу, но наверняка всё в сугробах. Дворник в китайском пуховике вяло скребёт лопатой. Мне бы хотелось спуститься и покурить с ним. Спросить, как у него дела. И рассказать ему про свои. Я думаю об Ольге. Вижу её, лёгкую, стройную. Сестра стоит на горячем песке и перед ней голубой бесконечностью простирается океан. Ветер развевает её теперь вовсе не редкие волосы. Сквозь тысячи километров она чувствует мой взгляд. Она оборачивается и посылает мне воздушный поцелуй. Далеко, в заснеженном городе, я ловлю его рукой и прижимаю к щеке.