# Паруса осени

Иоланта Ариковна Сержантова

Родные места, родные люди… под парусами осени. Самое очевидное проявление любви к Родине – это патриотизм, который не только в готовности защитить её в бою, но и в том чтобы беречь её неустанно и ежедневно.С благодарностью ко всем участникам IV Международного конкурса рисунковк сборнику «Паруса осени». Рекомендуется для внеклассного чтения.

## Простой путь

Возвратившись в родные края после недолгой отлучки, мне показалось, что они светлее, просторнее, чем были. Они как бы старались не задеть меня, ибо не ведали, каков я новый, израненный угловатыми неведомыми далями, и от того незнакомый ещё себе самому. Распознав моё замешательство, длиннохвостая полёвка гостеприимно пробежала дорогу прямо на пороге. Глянула настороженно и любезно, дабы отыскать во взгляде то, знакомое, что заставляло её красоваться передо мной часами, занимаясь своими делами на самом виду.

Под окном красноречиво топталась малиновка. Зелёный дятел, что сидел вниз головой разглядывая меня через левое плечо, казалось готов в любую минуту расплеваться виноградными косточками и постучать по дереву трижды.

Улыбнувшись суеверной птице, я заметил за её спиной белку, что сильно подросла в моё отсутствие, и вспомнил, как днём ранее, совершенно чужая мысь, едва я приблизился к ней, забралась на ствол кизила, кинулась ему на грудь и со словами: «Спаси! Не выдавай меня!», – обняла крепко.

Неужто я был так страшен в тот миг?.. Я не дал ей времени, как возможности узнать себя лучше, но и не был бесцеремонным. Быть может, её насторожила излишняя деликатность, неуверенность… Вернее всего было бы вести себя попросту, по-хозяйски, но рождённый под иными звёздами, я не чувствовал себя вправе!


По дороге домой я улыбкой встречал обугленные тенью облаков поля, а остановившись передохнуть, слышал, как стоящий у дороги пень увещевал собрата об осторожности, да тот, щеголяя в замшевых перчатках зелёной кожи мха чуть не по плечо, клонил талию в танце с бурей и так, и сяк, скрипя всеми членами натужно или предупредительно. Братья не стеснялись моим присутствием, но говорили прямо и внятно, без обиняков, ибо принимали меня за своего…


Чем ближе были родные места, тем больше разбирал я речей, тем лучше различал голоса, тем легче дышалось мне, а спутанный клубок мыслей и чувств разматывался сам по себе, указуя ясный, простой путь быть счастливым и нужным другим, а значит себе самому.

## Лестница

Склонив голову на руки, сидит человек. Голова-локти-колени… вся его поза – лестница, взбираясь по ступеням которой, он пытается познать себя. Выходит не всегда. Чаще всего человек выходит из себя. В гневе или насовсем. Так чем он был? Отражением в зеркале. Что останется после? Воспоминанием о совершённых им поступках. Чаще – дурных.

Люди… кто мы такие? Что мы, в самом-то деле?!

Ветер кружится у самого моря, крутит ему коленки, больно так, аж воет, но гляди-ка ты, туда же – отыскиваются в нём сила довлеть над пучиной, и не может она поднять головы. Чуть что, – «Цыть!» – на неё ветер, и кудри волн – пластом послушно. С нами-то ветру ещё вольготнее…

Наша жизнь для других, словно разговор за стеной. Слышна, но понятна в меру стороннего суждения о ней. Слово, сказанное без яростной больной любви к нему, – куда как менее шелеста павшего на мокрую землю листа. А разве мыслимо понять чувства, коли не видишь ту часть страдания, что дополняют выражение глаз?..

Лягушка, наряженная в сарафан песочного цвета, усеянный зелёными горохами плесени, сидит задумавшись на буром, раскисшем почти листе кувшинки. Чтобы мы не вложили в её уста, всё будет ложью, даже правда, которая неслучайно поджидает нас на любом из возможных путей той дороги, что ведёт нас к себе.

Склонив голову на руки, сидит человек. Голова-локти-колени… вся его поза отдалённо напоминает очертаниями лестницу, взбираясь по ступеням которой, он пытается познать себя. Пытлив человек, но более хочет разведать, – а что потом, не слишком обращая внимания на происходящее с ним теперь, в этот самый миг…

## Троллейбус

Плавный ход движения троллейбуса прерывается вдруг, и это, как хорошо знакомый по потасовкам с ребятами во дворе удар поддых, когда, не зная от чего больше, – от боли или стыда за собственную слабость, складываешься напополам, и вертишься с натужным лицом на одной ноге, отворотясь от обидчика.

Водитель троллейбуса, стараясь сохранить невозмутимое выражение, выходит из кабинки, как с капитанского мостика, надевая резиновые, чуть не по локоть перчатки, и позволяя редким автобусам объезжать себя, направляется к корме своего корабля, туда, где за кокетливые завитки поручня трапа заправлены концы воображаемых парусов его судна.

Пока капитан идёт, как и полагается, слегка раскачиваясь из стороны в сторону, пассажиры, расплющив носы об иллюминаторы окон, следят за ним с трепетом и надеждой. Но то, что происходит после, заставляет их с изрядной мерой иронии переглядываться промежду собой, а мальчишки, те и вовсе, – смеются неприкрыто и задорно, раскрыв щербатые по причине малолетства рты.


Тем временем, водитель распутывает пыльные верёвки, встряхивает их, помогая поводку сползти поухватистее, и, преодолевая намерение токоприёмников бежать, тянет их на себя за вожжи, заставляя занять нужное положение. Со стороны кажется, что водитель пытается обуздать невиданное насекомое, или дёргает гигантского кузнечика за усы.


Заслышав довольное урчание электромотора, пассажиры. не сговариваясь, прекращают смеяться и, как ни в чём не бывало, надвинув на лица, словно козырьки кепи, почтительные мины, одобрительно приветствуют ухарский, через ступеньку, прыжок шофёра с проезжей части на подножку.


Троллейбус трогается, и успокоенные этим пассажиры погружаются в бездумное созерцание калейдоскопа улиц за окном или вовсе принимаются дремать.


А я… у меня всё иначе. Едва ус, сошедший с провода троллейбуса, повисает над тротуаром, я бегу на заднюю площадку, и порываюсь помочь, гужу про себя, как при зубной боли, и весь в испарине, розовый от усердия, возвращаюсь к своему месту только после того, как водитель усядется в своё кресло и нажмёт на педаль. Проделывая это каждый раз, думаю, уверен почти, что если бы не я, и не мой взмыленный вид у окошка, то шофёр, глядя на то, как равнодушны, немилосердны все, кого он везёт, махнул бы рукой и ушёл домой. Разбирайтесь, мол, сами, коли так…


Неравнодушие – это невозможность дышать ровно, когда кому-то тяжело, а ты не в состоянии или не вправе помочь. Впрочем, кто наделён властью лишить человека воли поддержать, подставить своё плечо, или хотя бы сопереживать, кроме него самого.

## Сокровенное слово

Не так давно, в одном из лесов моей Родины был обнаружен, весь в кружеве ржавчины, танк времён Великой Отечественной войны. Задраенный его люк служил надгробием механику-водителю, там же, рядом отыскался и исписанный листок. В прощальном письме танкиста своей девушке, больше всех выпавших на его долю страданий, поразило единое слово – простое, терпкое, горькое, словно скорбь и сладкое, как вкус крови. Этот юноша, почти мальчик, похоронивший командира и умирающий в холодном полумраке танка от раны в груди, начертал среди прочих полынных и спокойных из-за невыносимой, принятой им обречённости слов одно, неведомое доселе, которое доказало меру его любви к Родине, к жизни, которой он отдал всю свою, – наполненную счастьем, спокойствием тихих вечеров в обнимку с любимой, когда, тихо перебирая его вихры на макушке тёплыми пальцами, она нежно и стыдливо шептала бы в его горячее ухо о любви.


Описывая сумрак настигающей вечности и полумрак надвигающейся ночи подле его последнего земного пристанища, холодными пальцами танкист вывел царапающее душу «сутемень», помимо которого можно было бы не писать больше ничего… Но надо было. Ещё и ещё. Пока хватало жизни на то.


Не так давно, в одном из лесов моей Родины был обнаружен танк времён Великой Отечественной войны… Можно назвать место, где его нашли, имя бойца, номер части, но это означало бы проявить несправедливость ко многим другим, чьи прощальные письма не прочитаны ещё, и не найдены между строк их сокровенные слова, в которых вся суть, вся мощь, вся правда народа, победившего врага, которого никто не звал.

## …Придёт и мой черёд

Кричит соловей осенним полднем не по-человечьи, но по-людски, стенает вослед лету, горюет о минувшей давно весне, прикрыв глаза, а вокруг – тёмные изумруды листвы в золотой оправе, броши ветвей чернёного серебра и нежная туника неба, сквозь которую, чуть ниже подреберья, виден чистейший нетронутый узелок луны.


А внизу, на земле, хорошо пропечённые, воздушные заварные пирожные дождевиков сочатся словно маковой начинкой, и рассвет, застигнутый за раскраской листвы в красное, бормочет в смущении:

– Чем было, тем и покрасил, другой не нашлось…


То, загодя приготовляясь к Рождеству, царила осень. Её не тревожило, что самого главного, праздника, ей не разглядеть. Не пугало и то, что нарядную толпу листвы не пустят дальше порога или дадут разве поглядеть на веселье из-за плотно запертого, утеплённого по углам ватой снега, ледяного окошка. Всё это было совершенно неважно ей. Предвкушение сторонних утех, – вот ради чего трудилась осень.


– Знаешь, мне чудится или ты радуешься больше меня… – Изумлялась осени зима. – Мне даже неловко как-то… Ты столько трудишься, украшаешь, а я всё только порчу.

– Что ты! – Успокаивала зиму осень. – Представляю, как на морозе мёрзнут пальцы, где тебе одной успеть.

– Да ты-то хлопочешь-хлопочешь и не порадуешься после. – Сокрушалась зима.

– Вот в тех заботах и есть для меня самая услада. Приберу всё, украшу, да пойду почивать спокойно, зная, что тут красиво и светло…

– И нисколечки не пожалеешь? – Переспросила зима.

– Нет… – Тихозвучно ответила осень и добавила, – Моё счастье держится на паутинках, что роняют пауки-бокоходы, пуская их по тёплому ветру в прохладную землю. И пусть тонкие шёлковые[1] струи скоро сменят мокрые пряди волос дождя, а после, придёт и твой черёд, – всё равно!

– …придёт мой черёд. – Виновато повторила зима, и не обронив больше ни слова, ушла бродить по тропинкам ночи, пугая лесных обитателей внезапной, взявшейся ниоткуда прохладой, и лёгким туманом. Точно таков же он бывает, когда, задумавшись до слёз, глядишь перед собою вдаль и не можешь ничего разобрать, кроме луны, что половиной пудовой головки сыру, зреет в розовом пергаменте облака низко над горизонтом.

## Немного осени

Осенний ветер, распалясь, нарочито выказывая, сколь запыхался он и как возбуждён, обмахивался листом кувшинки, не удосужившись даже принять его из рук пруда. Тут же, на чуть тёплых камнях берега, расположился уж. Справедливо рассудив, что столь же ясных дней, коим выдался нынешний, предвидится наперечёт, и от того он даже не дремал, но чувственно таял, упиваясь прикосновениями лёгких, как свежий мёд, струй солнечного света.


По дороге, усыпанной мелкими ржавыми листочками, словно половинками морских раковин, с милой улыбкой на загорелом лице, тихо ступала осень. Судя по всему, ей нравилось всё, чего бы ни коснулся её взгляд. Не замечая за собой скупости или отказа от иных, не обусловленных насущными потребностями удовольствий, она всё же любила, когда лес, избавляясь от излишней ноши листвы, делался просторным, светлым, понятным и куда как более уютным.


Остриженные листопадом деревья, повинуясь воздушному течению, как настойчивости волн, раскачивались неторопливо, будто водоросли. Ласточки, что суетились возле, были похожи на тезоимённых морских рыб, и переменяя плавность парения к земле на резкие взлёты, делая это с некоторым показным усилием, примерялись к предстоящим случайностям ожидающего их пути.


– О чём это я? Чего хочу?


…Я хочу добавить в вашу жизнь немного осени, не той, что подстерегает у двери, не такой, которую обещает календарь. Моя осень нежна и застенчива слишком, чтобы самой говорить о себе. Впустите её в дом, позвольте присесть и недолго побыть подле. Она не станет докучать просьбами, и покинет вас незаметно, но оставшийся после её ухода листок, тот самый, – выплакавший соки своих слёз, обратится в пыль, что унесёт попутный осенний ветер с собой, как все печали, от которых никуда не убежишь.

## Кондуктор осени

Пристроившись на самом виду у рассвета, умело изображая гавканье, каркал ворон. Неспроста, но с намерением провести время для расположения духа, в котором был замечен некоторый разлад, он оседлал ветку дуба чуть ли не над самым ухом глуповатого, либо добродушного пса, с некоторых пор проживавшего в пустующей будке во дворе нежилого дома. Ворон гавкал, склонив голову, дабы получше расслышать ответ, и вслушивался в него со вниманием и озорством в глазах.

Пёс добровольно принял на себя обязанности покровителя и защитника безвестного, судя по всему, не нужного никому двора, а посему лаял без устали на всё и вся, приближающееся с любой из сторон света. Псу нравилось его служение, и ежели б нашёлся некто, который одарил бы его своим расположением или даже, что вовсе уж невозможно предположить, – делился бы с ним скудными остатками трапезы, он счёл бы себя счастливейшим изо всех живущих на свете собак. Но, в зажиточных дворах были свои сторожа, а бедному нечего прятать, – душа и дверь всегда нараспашку.


Ночами пёс смотрел неусыпно в темноту, после отдыхал до полудня, а обедать уходил в лес, где мышковал. Несмотря на запустение подворья, дом был заперт, и по возвращении пёс непременно обнюхивал замок на дверях, проверяя – цел ли. И вот однажды, прежде, чем расположится в будке, вылизать испачканный аммиачным запахом нос, пёс по обыкновению подбежал к двери, но не увидел на ней замка. Под примятым кем-то бурьяном обнаружилась деревянная ступень, а стебель лебеды оказался сломан широко распахнутой створкой. Опасаясь вероломства, пёс решился ступить в дом, но тот, скрипя отвыкшими от движения половицами, кажется сам вздумал пойти к нему навстречу.


– О! Так вот ты каков! Помощник! Не боись, не обижу. Иди-ка ко мне. Давненько я в родительской хате не был. Жинка к другому ушла, детей Бог не дал. Один, как перст. Думал, тут камня на камне не осталось, а гляди-ка, – всё на месте. Прибраться маленько только, да и жить. Не прогонишь?


Не веря своим ушам, пёс недоверчиво вильнул хвостом.

– Только учти! – Строго добавил человек, – В будку больше не пущу. Ишь, избаловались тут без меня…


Кондуктор осени, одетый во всё зелёное, с золотыми погонами и красной кокардой, прокомпостировал все до единого листочки. В их просвет было хорошо видно нежное, бледное до голубизны, словно виноватое небо.


Усевшись на ветку ближнего к дому дуба, ворон заглядывал в окошко и очень похоже гавкал, силясь раздразнить собаку, но сытый, холёный пёс, что дремал на широкой лавке у стены, лишь улыбался и перебирал лапами во сне. Судя по всему, играл в салочки с мышами, не иначе.

## Возмездие

Отыскав в кармане спички, рассвет сжигал их одну за одной, тщась запалить округу, но та лишь краснела, из-за невозможности подсобить. Дело было ранним осенним влажным утром. Фитиль ветвей ненадолго делался розовым, но быстро затухал, ибо был холоден и влажен.


Невнятные всполохи утренней зари разбудили меня своим мерцанием, и я поспешил во двор, дабы выпустить кур из сарая, пока солнце ещё не совсем утеряло привычку выглядывать из-за полога опочивальни, поглядеть, что там делается внизу.

Ступая по тропинке от дома, я едва не наступил на воробья. Он был так хорош и казался спящим, и подобрав его, я не сразу понял, что он сделался, как всё неодушевлённое, бездыханным. Пёрышко к пёрышку, справный, ладный, а из клюва, красной ягодкой, капля крови. Я был растерян. Не оставляя время для раздумий, что, да как и почему, довольно ощутимый щелчок по затылку заставил меня обернуться. Но за спиной не было никого. Удар, последовавший за предыдущим, вынудил поднять голову вверх. Мы с воробьём стояли под дубом, и жёлуди сыпались, словно градины, раня всех, без разбору.


Единой оставшейся в коробке спичкой, закат умело подпалил горизонт, а зашедший «на огонёк» ветер, в назидание или для острастки, ухватил дуб за плечи так крепко, как сумел и хорошенько встряхнул его. На следующее утро, разглядев усеянный желудями двор, мне подумалось о том, что всё это было очень похоже на расплату за нечаянно причинённое зло. Единственно, – будет чем побаловать кур зимой.

## Искры пионерского костра

Мокрые седые пряди дождя нависли на серые глаза дня мохнатыми бровями туч, и невольно навевали дремоту, что неизбежно втягивает в безвольные раздумья о былом, суетность сожалений о котором лишает её остроты, и позволяет обходиться с собой так, как удобно именно в этот час. Иной раз можно отыскать в прошлом причину неуспеха в настоящем, либо некстати своевременно понятый намёк, или наоборот, – как себе и не потрафить, хотя немного. Как бы там ни было, – минувшее выложило уже все свои карты на стол. Ну – почти все. И, быть может, оно часто блефует, выдавая двойки за тузы, но, как не бывает ненужных карт в колоде, так не может быть вовсе уж никуда негодных мгновений в пережитом.


Однообразный быт пионеров в лагере под Евпаторией был бы почти испорчен, если бы однажды среди мальчишек не прошёл слух о том, что неподалёку находится взорванный не так давно склад со снарядами, и там можно разжиться трубочками артиллерийского пороха, которые разметало по близлежащей округе.


Дважды в день, после завтрака и полдника, пионеров строем вели купаться на море, так что единственно возможным временем совершить вылазку к складам, был вовсе бесполезный, никому не нужный, лишний «тихий» час послеобеденного сна, годный лишь на проказы и неуставные, вне распорядка работы лагеря, затеи. Мы жили в палатках, и были избавлены от особого надзора со стороны взрослых, по причине упования на нашу пионерскую совесть. Но, прикрыв для виду глаза во время поверки, дабы усыпить бдительность вожатых, мы выбирались наружу через лаз у земли и пользовались свободой по своему усмотрению. А уж во время ужина мы могли вдоволь налюбоваться своими трофеями и похвастать ими друг перед другом. Длинные палочки пороха отыскать было нелегко, а вот мелких было, хоть отбавляй, и по вечерам мы подбрасывали их втихаря в отрядный костёр, отчего тот стрекотал неясными, издалека автоматными очередями, сопровождая тихую речь вожатого, который рассказывал о четырёх днях в январе 1942-го, о Евпаторийском десанте[2], о том, единственном из семисот сорока выжившем бойце[3] и о матросе[4], который проплыл 17 миль в холодном штормовом море, чтобы сообщить командованию о гибели не сдавшегося врагам тральщика[5].


Поднимаясь высоко в небо, золотые искры пионерского костра таяли там беззвучно и бесследно, но услышанное осталось в сердце любого из нас рубцом от ожога, благодарной навек памятью.

Мокрые пряди дождя нависли седыми бровями на серые глаза дня, навевая дремоту и втягивая в безвольные раздумья о былом, суетность сожалений о котором не лишает их остроты, но позволяет оставаться собой.

## Разбудить солнце

Сквозь сито дождя тихо проливался осенний день. Чрезвычайно, более, чем очень грустный некто, пытался удержать его в своих дрожащих руках, но тот, совершенно мокрый, выскальзывал и падал в мутную, илистую глубину луж, широко расплёскивая по сторонам сырую чёрную грязь.

Именно таким, под цвет настроения и непогоды, вылетел из своего гнезда ворон. Ему нельзя было оставаться в сухом тепле родного дома. По своей воле или принуждённый случаем, но, приотворивши однажды дверь опочивальни солнца, дабы разбудить в нём утро, он делал это постоянно, не пропустив ни единого рассвета, и по всему выходило, что ворон состоит у него на службе.


Бывало так, что солнце, находясь в полном к миру в благорасположении, улыбалось навстречу ворону из-под белоснежного шёлка облака. Такое случалось обыкновенно поздней весной или в пору относительно коротких летних ночей, когда солнце не успевало ещё разоспаться. Но после, когда светило привыкало лениться и нежится в своих перинах подольше, воззвать к его совести становилось куда как труднее.


– Ты погляди только, во что превратилась твоя постель! – Негодовал ворон.– Ведь серое всё, немытое, да и ты… Давно ли ты гляделось на себя в зеркало!?

– Подумаешь… А что такого? – Кривилось солнце. – Перед кем мне красоваться. Да и – какое ни есть, мне любому везде будут рады.


Ворон возмущался, тянул упирающееся солнце к чаше радуги, но оно кисло, куксилось пока, наконец, заткнув большие уши свалявшейся ватой туч, вовсе не закутывалось в одеяло с головой.


И тут же, к воде, что лилась с неба, неповоротливый со сна ветер прибавлял ещё. Задевая крону леса, он стряхивал капли с мнимых её пригорков, нисколько не желая того, отчего крошки влаги скоро собирались в ручьи и малые реки, которые, дай им только волю, зальют слезами весь свет. А тот прятался, отыскав уголок посуше,и, поджав под себя ноги, дремал в унисон с солнцем.


И лишь отлетавшие своё бабочки, будто парили, распростёртые на поверхности луж, заполнивших впалые щёки земли. Некогда яркие и весёлые, теперь они был похожи на унылых в своей отстранённости ястребов, зорко дремавших высоко в поднебесье. Дождь, как злой и дрянной мальчишка, швырялся в них мелкими камнями, в надежде стереть с их лиц следы довольства пролетевшей мимо жизнью или сожаление об ней, как отражение мрачности неба, с выражением всегдашней осенней грусти на лице.


Продираясь сквозь промокшие насквозь занавеси небес, ворон спешил. Ему непременно надо было разбудить солнце, чтобы прекратить, в конце-то концов, этот неистовый разгул дождя, ибо, как не думай про неминучесть осени, к ней никогда не будешь готов.

## В кухне горит свет…

– Тебе идёт осень!

– А я ей?..

– Всё шутишь, а сам опять позабыл выключить свет в кухне.

– Ты прямо, как моя мать.

– Что, я так плохо выгляжу?

– Нет, она всё время напоминала мне про свет, а я оставлял его нарочно. Не люблю темноту. Осенью слишком мрачно за окном, хочется хотя немного отодвинуть от себя подальше эту сумеречную хмарь.


Долгие, будто резиновые капли дождя, что стекали с крыши, пытались дотянуться до земли, но это никак не удавалось им. Нередко они рвались на половине дороги, а ещё чаще, – в самом начале пути. Ветер старался не мешать, ибо и сам часто тщился совершить нечто, о чём прочим и не помечтать, но будучи явлением почти что вечным, недосягаемым для многих, не смущался ни очевидных всем неуспехов, ни невидимых никому крушений надежд. Кому знать про них, коли не ему? У всех свои тайны и недомолвки.


На всю детвору нашего городка была всего одна школа, в которой учились дети военных, ребята, проживающие в колонии инвалидов, под сводами тесных келий монашеского скита, в северном посёлке и на восточной окраине. Мальчиков и девочек было почти что поровну. Я совру, если скажу, что между нами не было особых различий. Даже школьная форма к Рождественскому сочельнику теряла свои формы не у всех одинаково. Впрочем, мы редко ссорились. Одни не жалели для товарищей привезённых из Германии игрушек, а другие, в свой черёд, делились яблоками на большой перемене:

– Дай разок куснуть!

– Кусай!


Для дружбы хватало задаренной «просто так» почтовой марки, обезображенной шрамом печати свастики, содранной с письма, найденного в сумке убитого немца или стёклышка-прожигалки, который можно было запросто достать у инвалида дяди Йоси, заплатив ему аж целый рубль, из сэкономленных от завтраков.


Довольно часто в класс приходила медсестра и царапала нам кожу пониже локтя, а через пару дней просила показать руку. Обыкновенно царапина заживала без следа, но как-то раз кожа вокруг неё сделалась красной почти у всех. Призванный на подмогу врач сообщил, что, судя по всему, кто-то из учеников «сеет» палочку Коха, и тут же обратил внимание на Нинку Никулину, девочку с необычно серым лицом. Нину вскоре отправили в санаторий, и следующее Пирке[6] прошло без происшествий. Но после того случая за нами принялись следить пуще прежнего, проверяя перед началом уроков чистоту рук и ушей.


Опрятность давалась нелегко. Те, кто жили в бараках, раз в неделю ходили мыться в баню, минуя магазин «ТКАНИ»и «КАНЦЕЛЯРСКИЕ ТОВАРЫ», на обратном пути заходили в большой и неуютный от того, новый магазин. А в ближний, старый, маленький, купить «песку[7], половинку чёрного, батон и чего-нибудь ещё», обыкновенно посылали ребятню.

Магазинчик был, действительно, довольно-таки мал. Приехавший по случаю из деревни за товаром мужик в тулупе, занимал в нём почти всё место от двери до прилавка. Стоишь, бывало, уткнувшись мужику в спину, и дышишь тихонько. А он та-ак сладко пахнет, этот тулуп: морозом, сеном, лошадью…

К магазину была пристроена лавка армянина. Худые, искалеченные на фронте ноги, он прятал за стойкой. Принимая из рук очередного пацанёнка флягу, уважаемый сын Закавказья качал в неё доверху керосина с важностью, достойной какого-нибудь князя. У него же можно было купить хозяйственное мыло и батарейки для английского фонарика, у некоторых ребят был такие, отцовские, привезённые с войны.

На смену унылым баракам, понемногу строили дома. Для бомбоубежищ под ними копали внушительные безразмерные траншеи, в которых нередко скапливалась вода. Однажды, заигравшись на высоком берегу канавы, парнишка, ученик нашей школы, оступился, рухнул вниз, и едва не утонул.

О том, что таилось за толстой дверью бомбоубежища мы могли только гадать, а вот над ним, в подвале дома, хранились дрова, за которыми посылали нас матери, дабы растопить плюющийся кипятком титан, и выкупать вне очереди, докрасна растерев спину.

Мы свысока глядели на барыг, что лакомились апельсинами из Марокко, непонятно как осевшими на прилавках нашего магазинчика, а те до того ненавидели нас, сынков военных, что даже книга в руке могла стать поводом для драки.

Впрочем, нередки бывали столкновения и посерьёзнее: стенка на стенку, по сто человек с каждой стороны, но так, в общем… задумываешься не про это. Радуешься тому, что некогда опоздал на один бой, который вполне мог оказаться для тебя последним, да сокрушаешься о тех, кто не спросит уже строгим голосом никогда:

– Для кого это в кухне горит свет?

## Наши места

Спустя неделю, дождю надоели, наконец, наши края и, собрав свой немногочисленный скарб, шмыгая носом и роняя капли с лица, он двинулся прочь, в иные места. Вот только что был и исчез вдруг.

С благодарностью оглядывая промытые до песка дорожки; чистую розовую кожу оттёртых стволов сосен; зачёсанную набок чёлку травы полян с потными после купания губами и волосами, покрытыми сеткой паутины, лес играл нарочно припрятанной в горсти листьев водой. Долгим эхом отзывался минувший дождь под его сенью, а рыбы, что нежились в прудах, наполненных доверху чистой дождевой водой, казалось, позабыли на время о грядущем холоде, о навязанной им неподвижности, расстаться с которой повезёт не всем.


Достойная удивления радетельность к месту, которое столь поспешно покинул дождь, оставив после себя туман, как дым от костра, гладко примятую, будто палаткой, лужайку, утоптанные до укромных мест тропинки и лёжки поджидающих затишья оленей, что любят полакомится тем, чем не брезгают обыкновенно и путешествующие: сердцем яблок, каменными корками хлеба и вкусными сладкими бумажками, в которые обыкновенно заворачивают горький шоколад.

В нежданно тёплом после ливня воздухе, на влажных его волнах, наперегонки с листьями летали дрозды. Казалось, словно лето передумало и вернулось назад, уговорив осень побыть где-то в сторонке. Но в самом деле они стояли рядом, прижавшись друг к другу, как сёстры. Ведь, о чём не толкуй, а осень от того и красива, что красну лету подстать. Счастлива его солнечной радостью, сыта густым киселём марева над рекой, да пьяна нектаром, что в каждой чашечке тонкого в цветочек фарфора, без счёту расставленного на бескрайней скатерти нашей земли.

## Дороги

Мелкая, как снег, пыль дождя, и первый очевидный выдох в темноте. Холодно. Грустно глядеть на увязшие в грязи по плечи камни дороги. Вывернет ли её саму наизнанку ливнем, вымоет ли их дождём, либо скроются вовсе, так что даже не будет видно ни единой искры слюды, как слезинки.


– Было время, эти булыжники были едины. Горой, что, рассматривая со спины парящих птиц, пускала по небу кольца облаков картинно. А ныне любой, кому не придёт охота, попирают её ногами, топчут…

– По-моему, ты чересчур! Люди просто идут, кто куда, своей дорогой!

– Да, слишком часто, стремясь к своей цели, они выбирают тропинку покороче, полегче, попирая сердца и чаяния прочих, а уж если с кем не по пути…

– И что тогда?

– Их ждёт обочина ненависти, неприятия, отторжения…


Набравшись смелости сойти с плохо накатанной, унылой по всякую пору ездовой полосы в лес, вздыхаешь тихо и облегчённо. И пусть от листвы рябит в глазах, досадливо замечать под ногами одну лишь мокрую землю. Студит она горячие щёки листьев. Красные представляются мятыми растрёпанными бантами и обрывками серпантина, жёлтые – золотыми блёстками, осыпавшимися с бальных одежд. И не видно уже скользкой грязи под ногами, незаметна крапива, что так похожа на… и едва ли упустит случай ожечь… что взглядом, что словом…

## С самого верха…

– Товарищ командир, воду привезли! Разрешите…

– Идите, рядовой, идите! Сверху, она самая вкусная.


Дед просыпался рано, за полчаса до звуков первого гимна, которые радовали и тревожили одновременно. Впереди был тяжёлый день, и стоило многих усилий пережить его достойно. Впрочем, в самом существовании этого нового дня заключалось счастье, оценить которое могли лишь пережившие возможность встречи с небытием, что могла случиться с любым, почти в каждую минуту. А дед… он не торопил судьбы, ни своей, не чужой. Не считал себя вправе. Вспоминать про то он не любил, избегая отвечать на вопросы, умело прятал тень лукавство за деланно глуповатым выражением лица, а то и вовсе, ссылаясь на нездоровье, прикидывался бестолковым, недалёким, глуховатым, либо и так, и эдак в тот же час.


Дабы успеть к дежурному трамваю, который собирал вагоновожатых по всем остановкам, перед тем, как лечь спать, дед вешал на стул рядом со свои узким самодельным диванчиком сложенные вдвое брюки, ремень, собственноручно отглаженную рубашку и чистые носки. А поутру, спросонья улыбаясь льющейся из неутомимого репродуктора мелодии гимна, как роднику, бьющему через край рассвета, он пошире открывал форточку и, стоя перед нею, делал физическую зарядку, обтирался холодной водой, после чего степенно, с удовольствием облачался во всё свежее. Он так привык, – перед боем быть в чистом, от исподнего до обёрнутого боевым листком, всякий раз нового прощального письма, с датой в правом верхнем углу, писанным ровным каллиграфическим почерком. В том, что по случайности, не разобравшись, жив он или мёртв, отправили родным, была приписка, над которой некогда плакала и смеялась жена: «У меня в палатке вырос гриб».

Теперь же, в мирной жизни, каждый день – всё та же служба. Покидая квартиру до рассвета, он возвращался в темноте, отчего казался соседям нелюдимым, неприятным и скрытным.


…На холодном сидении утреннего дежурного трамвая из одного конца города в другой ехал немолодой мужчина. Штатская одежда не могла скрыть его военной выправки, но немного рассеянный взгляд навстречу сонному городу за окном выдавал совершенно мирные намерения, – вывести на прогулку собаку, что выпросили у него внуки, и купить им свежего разливного молока, с самого верха алюминиевой фляги…

## Запах родной речи

Что я больше всего любил в школе, так это первый учебный день, когда, соскучившись по товарищам, и стесняясь того, мы робко разглядывали друг дружку, особенно девчонок, замечая, сколь похорошели они, но как нескладны по сравнению с ними мы сами. Мальчишки росли, делаясь, подобно щенкам, длинноногими, долговязыми, составленными из одних локтей, коленок и спины, в которую они пытались втянуть голову, словно в раковину. Изменения, происходящие в девочках, были неуловимы и прелестны. Неописуемы! Ибо, стоя с ними рядом, мы отчаянно глупели, совершали безумства, которых сами не ожидали от себя.

Так оно всё и было, когда мы стали чуть старше, но в младшей школе главным были запахи.

Аромат третьей перемены исходил от завёрнутых в бумажку завтраков. Переложенные из ранца на полку парты, они дразнили, подливая в рот слюны и мешали счесть два плюс два. Едва заканчивал трещать звонок, серая бумага с тёмными от смальца пятнами на боку разворачивалась словно сама по себе, и мы принимались жевать намазанные жиром горбушки, повторяя к следующему уроку стихи про страну с вольными землями и кисельными берегами.[8]


А как пахли новые буквари?! Мамой и родной речью!!! Когда мы возвращались из школы, дома нас поджидала накрытая салфеткой тарелка и стакан молока, пообедав, садились за уроки, а после, когда вечер стирал все краски дня одну за другой, не зажигая света, мы облокачивались на подоконник, и поджидая маму с работы, вглядывались на тропинку перед домом, в надежде рассмотреть знакомый до боли в сердце силуэт.


На уроках каллиграфии мы пытались переупрямить непроливайку и учителя. Чернильница ни за что не желала пачкать парту, а педагог был неутомим в призывах не писать носом, не свешивать локоть с парты и не горбиться, уподобляясь верблюду… Помнится, когда я смог, наконец, в точности скопировать «Смиренный игумен Пафнутий руку приложил», учитель похвалил меня за усердие, но дежуривший в тот день по классу Вовка, мой заклятый друг, принимая с парты непроливайку, чтобы вместе с остальными унести её в учительскую, нарочно залил лист с красиво выведенными строчками. После я, конечно, дал ему «леща», как полагается, но того безупречного игумена было уже не вернуть. Сколь не пробовал потом, – то наклон чуть не такой, а то пёрышко разъедется предательски надвое, так что чернила растекаются жирной каплей по буквам.

Говорят, школьные годы – лучшие в жизни. Врут и про товарищей навек, и про первую любовь, и что табель с отметками – верительная грамота, предъявив которую жизни, получишь от неё всё самое интересное. У кого-то оно, может, и так, но я думаю, что как только появляется человек на свет, – вот тут-то и начало всего. Просто бережнее надо быть, и друг с другом, и с собой.

В дождливый день…


За окном так много воды, что льётся с неба, тротуары полны от поребрика до бордюра, из парадных ступаешь, как из подъезда – не куда-либо, а именно в центр самой глубокой лужи. Да и как иначе? Осень. В эдакую погоду можно с чистой совестью оставаться дома, не месить грязь, не мочить ног и брючины до колена, а заварить чаю покрепче, и укутав ноги клетчатым пледом, раскачиваться тихонько в кресле, поглаживая кота.


Мы жили в трёхкомнатной квартире под номером четыре, все окна которой выходили на север. Из-за еле тёплых батарей зимой квартира так промерзала, что вся семья спала в крохотной комнате моей младшей сестрёнки. Не понимаю, как мы там вообще размещались, но хорошо помню оранжевые кольца рефлектора, эдакое маленькое домашнее солнышко, которое устанавливали на табурете с выбитым на оловянной бирке номером. Вся мебель в комнатах располагала точно такими же: и шкаф с провисшей дверцей, и стол, и стулья. Своих вещей у нас было немного, и посему они как-то терялись среди тех, маркированных, казённых …чужих! Одни лишь отцовские гантели были совершенно определённо нашими. Ухватив их покрепче, «товарищ полковник», как в шутку называла отца мама, по утрам размахивал руками, словно крыльями, а в остальное время дня я катал гантели по полу вместо машинок. Ими же иногда прижимали крышку кастрюли с квашеной капустой, кололи орехи или забивали гвоздик в стену, чтобы повесить мой рисунок. Обыкновенно я изображал, как отец бьёт фашистов, но, вероятно, делал это слишком неуклюже, ибо ни один из рисунков не дожил до отбоя. Возвращаясь со службы, отец замечал очередной мой шедевр и со словами: «Нет, это не Леонардо[9]!», снимал его со стены. Обижаться на отца я не решался, но в следующий раз ещё усерднее прорисовывал его лицо с некрасивым, во всю щёку шрамом, сверяясь с карточкой. Много лет спустя, разбирая вещи в квартире отца, я нашёл папку со своими рисунками. На обороте каждого, строгим безликим почерком, которым обыкновенно подписывают чертежи, стояла дата.


В нашей кварте номер четыре не было ванной, только туалет, но мать каким-то образом умудрялась стирать наше нехитрое бельишко на табурете в тазу, мылись же, как и многие, – по субботам, в бане. Отцу, человеку военному, после голодного детства и фронта, все эти неудобства казались безделицей, а нам еженедельные походы доставляли удовольствие. Нагруженные чистым бельём, мы разглядывали дома и прохожих. По дороге туда нам чаще всего встречались женщины в приталенных шинелях и беретках, обратно же они шли, обернув голову платком, дабы «не простыть».


Покуда мать мыла сестрёнку в женском отделении, мы с отцом располагались в мужеском, где тёрли друг другу спины. Сперва я подставлял свою, а после мы менялись местами.

– Три сильнее, не бойсь! – Подбадривал меня отец. – Чтоб скрипело!


И я тёр, как умел, обходя страшные места. У отца с войны под мышкой не зарастала дыра, а из спины выступали острые осколки. Хирурги не брались вытащить их, и с годами они выходили понемногу сами, оставляя после себя незарастающие отверстия, на которые после накладывали швы.


Тем же банным днём, за ужином, обычно непьющий отец произносил простой, прочувствованный, один и тот же тост: «За Победу!» , а мы, чистенькие, розовые, кивали ему в ответ.


… Раскачиваясь в кресле, я тихонько поглаживаю кота и прислушиваюсь к дождю за окном. Временами чудится, что он утихает, но нет. Иногда бывает сложно остановиться даже дождю…

## А и безгрешен ли ты?..

Трудно отыскать оправдание разбуженному в себе гневу. Злоба на других – лишь фитиль свечи ненависти к чему-то в себе, о чём позабыл или силишься не помнить.


Соловей кружился перед окном, хвастая розоватым своим от сытости чревом и улыбался. Подолу всматривался пристально в глаза, после встряхивал куцей серой юбкой хвоста и взбрыкивал то ли в канкане, то ли в коленце. И всё молча, не голося про скорый отлёт, не полоща клюв нарочито бодрым пением, хорошо понимая мыслимый неуспех своей ежегодной затеи, вершить которую был принуждён в силу обстоятельств, что всякий раз на чуточку выше покорной им главы.


Заручившись вниманием, соловейко присел на ветку сосны и насладившись её упругостью, потянулся, словно раскрывая объятия навстречу будущему, да лениво, совершено безо всякой причины ущипнул муравья, что хлопотал подле засахарившейся смолой кисти сосновой почки. Захромал муравьишко прочь, так скоро, как смог, а соловей точно заснул совестью, не смешался ни на кончик своего коготка, но лишь квакнул[10] всугонь[11], будто бы в насмешку.


И не стало вдруг мочи отвечать на птичий взгляд, сделалось грустно и за него, и за себя. Достанет ли благородства радоваться пению соловья по весне? Не припомнится ли ему про зряшную муку муравья? А и безгрешен ли ты сам, человече[12]?

## Всё дело в мухах

Если бы кто-то рискнул сравнить её с воробьём, она бы, пожалуй, почувствовала себя обиженной. Мухи и мушки располагались причудливым морозным узором везде. Всё, что можно было облепить, было усеяно ими, а горихвостка[13] столь умело пользовалась благоприятствующим ей случаем, вкушая их без счёта и усердия, что вскоре, когда склонилась испить глоток-другой водицы из ручья, перестала себя узнавать. Даже отражённая в воде, птица сияла и лоснилась, нижняя яркая юбка не терялась на фоне золотой парчи индийского лета[14], но соперничая с ним, вызывала обоснованную зависть последнего.

Изменившиеся формы горихвостки не пощадили и её характер. Доселе скрытная, опасливая птица сделалась не только менее осторожной, но даже в некоторой мере назойливой. Она явно старалась показаться всем на глаза, дабы тот, кто знал о ней лишь понаслышке[15] убедился в её достоинствах воочию, а немногие, представленные ей счастливчики, порадовались вместе с нею произошедшим переменам.

Но неужто такая безделица, как складный стан и яркое платье, – приметы преходящие и не обоснованные, по большей части, собственною ловкостью, оказались единственными, главными достоинствами горихвостки? Ловкая и деликатная, она умела быть заметно полезной и незамеченной, в тот же час. И, не окажись в одном месте столько мух одновременно, положение птицы оставалась бы неизменно низменным[16], но не в том понятии, которое приписывается ему с дурного глаза.


– Выходит, всё дело в мухах?

– Всегда – только лишь в них одних…


Стоя у испорченного волной зеркала пруда, горихвостка задумчиво разглядывала своё отражение и раздумывала про то, что жаль, не выдумали ещё зеркала, в котором отражалась бы ещё и душа… Или оно-таки есть, но пока не проведаешь про то, его ни за что не достать.

## Перебор

[17]

Ветшает год. Осыпаясь листвой, позолота обнажает медную проволоку ветвей, на которой держалось всё великолепие венка лесной кроны. Некогда богатая его грива, всё менее помеха доморощенным звездочётам, что сбиваясь со счёта, вне себя от восхищения, вновь зацепляются взором за скромную роскошь пояса Ориона. Прислушиваясь к шёпоту звёзд, они хватают губами за неба подол, стараясь запомнить – про что был сказ. И после, с придыханием рифмы, распевно, слезливо, – выдают его за свой.


Обгоревшие по краям, опалённые пламенем осени зелёная листва, будто бы не до конца разрисованный хохломской узор, что никогда не будет завершён. Не от лености, не от скудости золота в краске, коего вдоволь, ибо льётся тонкой струйкой солнечный свет и тихий ветерок с прохладцей к делу перемешивает его, дабы тот поскорее загустел…


– Так отчего же?! Зачем никто не допишет его?

– Коли красоты чересчур, то это уже перебор[18].

– А разве её бывает слишком много?

– Ещё как! Нужно во всём знать меру.

– Красота, её светлый, столь скоро изменяющийся образ не может быть причислен к противному природе излишку. Невозможно пресытиться тем прекрасным, что преобладает в ней. Органичное, оно созвучно дыханию, биению сердца, безотчётной улыбке и слезам, что возникают в ответ на участие сторонней беде. Вскормленный прелестями окружающего мира, как материнским молоком, не сумеет решиться сделаться причиной его несчастий, но расстарается оставить его таким, каков он есть.


…Утро туго вплетает малиновые ленты рассвета в жидкие косы осеннего леса. Косой пробор косовой[19] зачёсан гладко, и кое-где заметна седина инея, что стает куда скорее, чем успеешь её разглядеть.

## Паровоз

– Дед, жарко, давай отворю окошко!

– Отставить! – Строго, по-военному запрещает дед. И смягчая приобретённую за годы службы привычку отдавать приказы, добавляет, – Если откроем, сделаешься трубочистом.

– Настоящим?! – Радуюсь я и хватаюсь за ручку окна.

– А то! – Несолидно, по-ребячьи хихикает дед, и удерживая мои ладошки на месте, принимается растолковывать, откуда берётся пар, который толкает колёса нашего паровоза.


Совершенно позабыв про окно, я замираю на месте, и раззявив рот, ловлю каждое слово деда. Мне интересно всё: и про большое колесо паровоза, и про маленькие, да про сажу от угля, которая летит, гонимая встречным ветром, и принуждает нас сидеть взаперти вагона. Я ещё довольно мал, и понимаю всё с высоты детского стульчика своего жизненного опыта, посему, подкрепляя свой рассказ, дед принимается рисовать на салфетке, но когда и этого оказывается недостаточно, на первой же станции ведёт меня к паровозу. Машинист, повидавший виды дядька, гостеприимно обтирает ветошью поручни и приглашает нас к себе в кабину. Дед сперва подсаживает меня, а потом, невзирая на седину, пенка которой давно уж поднялась от висков к затылку, легко взбирается по кованной сетке ступеней паровоза.

Пока я обвожу сияющим взором великолепие, заключающееся в невиданных доселе заслонках, циферблатах, рычагах и сияющих колёсах, похожих на те, что крутятся в бабушкиной швейной машинке, машинист, обращаясь к деду, почтительно басит: «Вы меня не помните, я вас с Климентом Ефремовичем[20] сопровождал однажды…»

Голос машиниста, привыкший перекрикивать вздохи пара, чересчур громок, и не только для моих ушей. Заметив, как хмурится дед, я прихожу ему на помощь и дёргаю за рукав:

– Деда, а мы не опоздаем?

– Без меня не уедет! – Смеётся машинист, но я начинаю капризничать, хотя обычно с дедом так себя не веду.


По дороге к нашему вагону, дед держит меня за руку и, пряча усмешку за коротко остриженным кустом усов, хвалит:

– Быстро соображаешь… когда надо!


Я едва не рыдаю от нахлынувшей благодарности, хмурюсь, дабы не показать своей слабости, и, подражая бабуле, важно вопрошаю у старухи, что торгует «сэмачкАми»: «Почём стакан с горстью?»


В купе мы грызём проданные за антоновку дички, считаем поля за окном, пока, наконец, Симферопыль, как называют его местные из-за частых пыльных бурь, не пристаёт к перрону белым кораблём.


…Мне не слишком нравится летать, но если придёт охота посетить город детства, то куплю билет на самолёт, ибо дым моего последнего паровоза рассеялся в 1959-м году, вместе с прощальным гудком, в спину удаляющемуся в вечность деду.

## Про то не узнать

Косули гавкали, удерживая утро в приличных, назначенных ему свыше пределах. Ветер, гневаясь беспричинно, рвал с неба неровно пристроченные рюши облаков, следом за ним вОрон нарезал из неба новые долгие полоски, дабы было чем заменить оторванное. По всему выходило, – осень, которую никто не ждал, явилась без спросу и уже хозяйничает во всю.

Не замечая её, по лекалу гардин, рассвет рисовал на стене портрет леса, что был обещан ему многократно, но всякий раз некто или нечто мешало свершиться сему.

Безмятежное утро переоделось, предстать солнечному свету, всё в тон: жёлтое, чайное, медовое и много прозрачного. Из последнего – выцветший за лето плат неба, и протёртый на локтях, поношенный, невесомый от того, зелёный сюртук леса.


И вот уже – делается зябко, ни с того, не с сего. Лучи солнца стынут, не успевая засалить яркие ещё лесные поляны. Трава, присев на корточки, тщится пересидеть до весны. Да как не заметить её полных щёк, полукружия бровей и ровного пробора тропинки, чуть наискосок…

Раньше прежнего, недобрым кошачьим взглядом среди травинок сверкает вечерняя роса, а там уж и первая стылая ночь, что принуждает синиц напомнить о себе. Чисто выбритые, бледные их щёки тревожат совесть и пробуждают желание растрясти мошну, для их блага, как для своего.


Едва-едва сошел последний снег, и вот уже вновь поджидать его, выглядывая через оконце… Что ж так-то? Отчего скоро всё… Спешит жизнь, задрав подбородок, не глядя под ноги, а куда торопиться, к кому? Нам про то не узнать.

## Тополя

В нашем военном городке был замечательный летний кинотеатр. Мы с мальчишками забирались по вечерам на тополя подле его забора и, затаив дыхание, в двадцатый раз, размазывая грязь по щекам, рыдали над тонущим Чапаем. По ходу дела, плёнка кинокартины пузырилась, покрываясь ожогами от лампы проектора и рвалась, оставляя на виду простынь экрана с заплатой в углу. Киномеханик, откинув голову набок, сжимал беломорину крепкими зубами, чтобы удержать в себе сквернословие, отбраниваясь от насмешников, и преувеличенно неторопливо менял испорченные бобины на годные.


– Сапожник! – Вопили зрители с первых рядов.

– За что деньги плОтим! – Кричали со своих ветвей, как потревоженные ворОны и мы, безбилетники.


Но – кино крутилось своим чередом, и , позабыв обо всём, кроме героя, мы были готовы прямо теперь, сорвавшись птицами с тополей, лететь ему на подмогу.


Несколько лет спустя отца перевели служить в другую часть. Скоро освоившись на новом месте, я обзавёлся товарищами и недругами. Со вторыми я дрался после уроков в овраге за школой, а с первыми ходил по ещё не расчищенным участкам города, отыскивая гильзы, отстрелянные пулемётные ленты, ржавые винтовочные затворы и пробитые насквозь каски. В один из дней, в парке неподалёку от школы начал собираться народ. Мы с ребятами тоже побежали туда, но смогли разглядеть что там случилось, только взобравшись на тополь.

А там… Домовины с погибшими за освобождение города сносили отовсюду. Под охраной воинов с винтовками, они словно плыли по воздуху на плечах солдат. Их устанавливали на ровное дно безразмерного рва рядами, строем, таким же, каким они уходили на фронт. Военный оркестр рыдал безутешно, и с суровым совершенно белым лицом, среди военных потерянно металась одинокая старушка в чёрном. В руках она сжимала венок, дабы положить на братскую могилу, как к ногам сына, которого не дождалась с войны.


Тополя… Они быстро растут и хотя их древесина дрябла да в поделки не идёт, отдают себя без остатка делу, которому служат[21]. Как люди, лучшие из людей…

## Лоза

Листья винограда, те, что больше иной ребячьей головы, схожи с брошенной и заросшей подводным мхом тридакной[22]. Но то лишь в самом начале осени. Позже они глядятся горстью измятых носовых платков. Лоза до обидного скоро блекнет, теряет жизненные соки и отжатая досуха, замирает, поникшая и обессиленная, в ожидании попутного ветра, дабы бежать прочь с опостылевшего места, хотя бы напоследок.


Протёртые до неба локти леса пропускают сквозь себя рассвет, который тут же замечает шитую словно белыми нитками мяту и крапиву, прорисованную белым карандашом инея. Озноб пробрал их до земли и примирил их отчасти друг с другом, так что они глядятся сёстрами, хотя одна прохладна, а другая без меры горяча. Да, впрочем, только не теперь. Для них нынче в прошлом всё.


Лес басит сонными голосами грибников, пугая белок, чьё недовольство вторжением столь же молчаливо, сколь и стремительно. Косули, те не выдают себя до последнего, но едва обнаруженное недвоякое намерение шагнуть к самому их логову, невзначай устланному тёплым ворсом, вынуждает бежать в дальний угол леса, в самый потаённый, дремучий его край.


Усердие, с которым осень утюжит и крахмалит траву по ночам, по достоинству ценит лишь луна, которая и сама бледна от еженощной службы, по всё время, что помнит себя собой. А что до лозы, то осиротевшая давно, нагая, гнётся она под тяжестью напоенных солнцем гроздьев. И только в том её отрада, и лишь в них успокоение одно.

## Мы рождаемся людьми…

Всё мокрое, дождя уже нет, но воздух таков, что, кажется – тронь его и прольётся, примется жадно лизать мокрым языком густую кашу земли.

Не слышно дроздов, а те, что проскочили промеж струй ливня, словно между приступами слёз, пережидают непогоду с завидным упорством, в надежде отведать ещё немного солнечного света, как радости. Рождённые птицами, они умеют всё то, что должны, но пение и способность летать не единственное их предназначение. Именно они дают понять, сколь оглушительна тишина.

И когда, пепельным осенним утром ворон спешит из гнезда, подгоняя воздух бичом крыл, он старается не смотреть по сторонам, дабы не видеть перевёрнутых ветром лукошек гнёзд, опустевшего плетня кроны леса и замерших на вечность нерасторопных ужей, не рассчитавших силы…


– Какое тебе дело до них всех?! Ну, подумаешь, – птички улетели, жучок под кору не заполз в нужный час, змейка осталась лежать тряпочкой под ногами… Отбор, понимаешь ли! Естественный, между прочим!..


– Мне жаль… мне больно слышать такое. Мы рождаемся людьми, чтобы суметь не перестать быть ими. Дабы не превратиться в траву у дороги, – красивую, ладную, равнодушную, которой только и нужно, чтоб не тронули её, не вытоптали, да в нужный час сделался над головой дождь, и ветер прилично зачесал на бок непокорный густой чуб.


Мы все рождаемся людьми…

## И вот…

Облако пристало снежинкой на закрученных кверху ресницах кроны леса, и от того так слезятся его глаза. Ветер сдувает нежно облако, но мешаясь соринкой, снуёт и никак не желает покидать своего места синица.


Камни на дороге, словно чужие ей, каждый сам по себе. Путаются меж шагами, скатываются под ногами, сбивая с пути, рвут свалявшийся кокон паутины, мнут семена цветов и трав, ранят стройные ножки злотоглазок, преграждают путь божьим коровкам и ломают крылья мух, что столь вездесущи, и пользуются любым малым промежутком, для того чтобы переждать тягомотину непогоды. Мух не смущает запертая дверь или прижатая плотно оконная рама, они протискиваются в комнаты неясным манером, а за ними, проторенным путём, в дом проникают совершенно юные, неловкие долговязые осы. И если появление мух совершенно определённо злит, то ос делается отчего-то жаль, и ты выдворяешь их, подсаживая к запримеченному ещё летом гнезду, не разбирая, кто перед тобой, – безобидный отрок или совсем наоборот, отроковица, та, которая не упустит случая, дабы ужалить кого-нибудь.


И вот уже вечер. Он по обыкновению вежлив, и входит деликатно, как всегда бочком. Венера незаметно пристроилась нежным огоньком промеж ветвей, а луна… вообразив себя полупрозрачной новогодней игрушкой, раскачивается едва слышно серебряным шаром, припорошённым то ли драгоценной пылью, то ли снегом… седым.

## Горизонт

Рваная рана горизонта сочилась кровью рассвета. В колыбели неглубокого овражка, как в тёплой горсти земли, под лоскутным покрывалом осени дремали косули. Им было уютно столь, что нега, натянутая, будто одеяло, до подбородка, придавливала томной тяжестью, не давая угнездиться подле даже единой мысли, – ни грустной, ни подлой, ни приветной.


Шершавый язык песчаной горки берега реки, высунутый от утомления по-собачьи, испещрённый следами, словно оспинами, был очевидцем того, что по всю ночь на реку приходили то одни, то другие. Опечатки заячьего стрекача, полновесные печати поступи лося, солидная размеренность кабаньих подтопленных троп… Отпечатки же коленопреклонения оленей выделялись особо[23]. В тяжкую для них осеннюю пору, когда гортанными паровозными криками оглашают они округу, возвещая о своём главенстве над прочими, – совершенно определённо не до возлияний, не до вздохов.


А горизонт, что вновь кровоточит, вдругорядь закатывает розовые от утомления очи, и торопится уступить место ночи, дабы назавтра, с новыми силами рвать себе сердце до крови, сопереживая, сочувствуя, сострадая тем, у кого тех дней и сумерек наперечёт. Хотя, казалось бы, что ему за дело? Он всегда где-то там, далеко, недосягаем и отстранён, в стороне, сбоку, со всех сторон…

## Не к чему…

Тянет шею зелёный дятел через бурую волну лозы, как из пучины, встряхнувшей некстати песчаное дно. Ловит взгляд, вопрошает будто, всё так ли он хорош, ровно таким же щёголем покинул это место, под барабанную дробь весенней капели. Без сожаления или полный им, – нет до того дела, а вот каков он ныне… докука, право слово! Ну и не покривишь душой, да скажешь, что вполне себе пригож, по прежнему в ладу с собою. И не важно, что ещё недавнее пёрышко к пёрышку на его боках поредело слегка, и, дабы полакомиться ягодкой, требуется ему на кивок головы дольше прежнего. Тут он, рядышком, любопытен и пуглив, ненасытен и разборчив.

Дрозды, упиваясь смущением дятла, его неуверенностью в себе, грузно прыгают с грозди на гроздь, роняя их наземь. Разбиваясь вдребезги, ягоды истекают густой тёмной кровью, и смешиваясь с пылью, скоро сами становятся ею.

Дятел растерян сим бесчинством, и нет предела возмущению синиц. Памятуя про несносную зимнюю пору, когда голод принуждает отказаться от капризов, каждая виноградина, будто узелок, ухватившись за который, можно отыскать в себе силы добраться до тёплого стана весны.


День неминуемо блекнет. Крона леса, пробитая навылет, зияет отверстием луны, а та холодит бледностию своей, словно нарочно. Насмотревшийся на неё дятел, зябнет, укрывшись с головой в своём дупле. Не к чему оно на ночь, не к чему…

## Сумерки

В жёлтом пламени осени медленно тает берёза. Ветер тщится задуть её хладный огонь, но мнителен слишком, нерешителен, и в запале срывает листок за листком, как дни и годы, с тополей и клёнов, с дубов и вишен. Только берёза… одна лишь она стоит, как ни в чём не бывало, и с лёгким безупречным мерцанием, осанкой гордой, ожидает вязаной шали лёгкого снега, что окутает её плечи скорее. чем задумаешь про то.


Сохнет листва в камине октября, коричневеет и рассыпается в прах пепла, оставляя нетронутым фитиль стебля. Царапая серые простыни неба, уходят в небытие письмена весны и суматошные записи лета. Застеленные яркими коврами дороги размоют вскорости приличные осени ливни, так что сделаются они однообразны и ленивы, монотонны.


Об эту пору, лишённые многообразия леса глядятся сиротливо, и от того-то тянется душа пестовать взором оранжевые гроздья рябины, да рубиновые кабошоны ягод калины…


– Как можно, помилуй? Эти плоды совершенно ни на что не годны!

– Быть может для кого-то оно и так, но горечь, заключённая в них, кажется куда как менее терпкой, чем та, что скопилась на сердце той самой дождевой водой и перельётся вот-вот.

– Не люблю я осени.

– Из-за чего?

– Ибо – уныла.

– Да ты только погляди на кожаные заплаты кленовых листов оттенка бордо поверх выцветшей до седины травы! Неужели же осень не права хотя бы из этого одного?

– Не уверен. Может быть…


И сумерки дня, рука об руку с сумерками года, бредут дальше в сторону зимы, чьи обмётанные лихорадкой инея губы давно уж молят беззвучно: «Прости…» А за что и кого, про то не дано ведать никому.

## Паруса осени

Вперемежку с каплями дождя, по покатым бокам ветра стекали листья. Мокрые с одной стороны, они были похожи на паруса малых, едва видимых посудин, – долблёнок и стругов[24], стянутых рёбрами шпангоутов лодчонок с упругим крылом, стреноженным такелажем. Вырвавшись из тихой гавани ветвей, они совершали свой первый и единственный дрейф к земле, пришвартоваться у которой им мечталось с самой весны.


Оттуда, где помогали себе вёслами, раздавалось весёлое, с хрипотцой:

– Правым греби, левым табань!

И почти у самой земли:

– Вёсла на воду! Не дрейфь! Разом! Таба-а-ань! – Да на гребне волны, выносило судёнышки невредимыми на берег, оставляя чёткий след черенка, как киля.


– Таким вот манером и сорваны многие паруса, загаданными на нелюбовь лепестками…

– Отчего ж на нелюбовь? Всегда ж иначе!

– О, юнга… Ты ещё слишком молод, чтобы это понять. Тот, кто любит, не задаёт вопросов. Его душа, даже переливаясь через край, в любой час доверху полна чувством, которого хватит и на десятерых.


Вперемежку с каплями дождя, по покатым бокам ветра стекали листья. Мокрые с одной стороны, они были-таки похожи на паруса…

## Никогда

– Пойдём скорее, что ты стоишь, как вкопанный!

– Я жду.

– Кого?

– Пока все муравьи перейдут дорогу…

– Так они нескоро ещё закончатся, а будут идти так до самого вечера!

– Значит, и я тут буду стоять!

– До заката?!

– …

– Но ты же можешь перешагнуть!

– Наверное, могу. А они не обидятся?

– Конечно, нет…


Блюдо неба, расписанное серебристой гжелью облаков, с выпуклой, чувственной ягодой сияющей перламутром луны, дожидалось рассвета. А там уж настигли его иные краски, и перелицованное солнечными лучами под хохлому, взъерошенное спросонья, небо приглаживало волосы гребнем ветвей, стараясь зачесать седину, дабы скрыть свой возраст даже от себя самого.


Посреди льняных кудрей берёзы, вздымая грудью будто снегири, сияет парочка – два совершенно алых листа. Синицы задирают их, путая с яблоками, да не бывает яблок на берёзе. Незаметные по сию пору воробьи, лущат семена в траве и рассеянно поглядывая вокруг себя, кивают в такт грустным мыслям о предстоящей зиме. Каково им придётся? Окажется ли тёплым дымоход, отыщутся ли для них крошки, и сколь будет отложено, оставлено на лозе специально для них сытного винограда. Судя по всему, год выдался скудным, но не бывало ещё такого, чтобы не приоткрылось окошко и не показалась рука с горстью зажатых в ней зёрен, едва первая стайка пернатых помашет подле деликатно крылами. Ведь, если есть хотя малейшая возможность помочь, как можно не воспользоваться ею?..


– Эх… Какая жалость! Ну, что ж ты так неосторожно! Нужно же глядеть себе под ноги, в конце-то концов!

– А что там?

– Распахнутый навечно оранжевый сюртук божьей коровки… или кто-то ещё, чьего имени ты теперь не узнаешь никогда.

## После третьих петухов

Неровный обмылок луны, весь в тающей пене облаков, нарочно позабытый или оставленный, сообразуясь с волею случая, скользил по ночному небу к рассвету.

Горсти огранённых морозом кабошонов росы, щедро рассыпанные по отутюженному накрахмаленному инеем газону, шитому белыми нитками, преувеличенно блестели глазками, красноречиво кокетничая в сторону луны, а та лишь кривилась брезгливо, будто бы от зубной боли и тщилась отворотиться. Но, как известно, мало кому удавалось похвастать тем, что ему известно, как выглядит луна со спины, а посему всё оставались на своих местах: и поползновения, и вызванный ими ответ.


Тем временем, ночь шла своим чередом. Кудрявая скань продрогших трав цеплялась за её поступь, как за последнюю надежду. Подсушенные хладностию семена цветов, исподтишка оседали на одежде, и лишь яблоки, промерзая на сквозняке, бодро краснели, в угоду намерений осени остудить природный пыл округи до приличных её положению пределов.


Пропитавшийся калиной, осенний ветер горчил, не умаляя, впрочем, изрядной доли сладости в нём, которую сообщал озябший, продрогший до тонких своих косточек виноград.

Прилетая поутру, птицы дивились тому, что пепельные влажные грозди не покинули ещё своих, насиженных за тёплые месяцы, мест. И смакуя, выбирая те ягодки, что потемнее, они забирались по мощным венам лозы всё выше и выше, пачкая заодно мелом помёта виноград, которому не свезло оказаться прямо под веером их хвоста.

– Ты виноград-то будешь собирать?

– Буду!

– Ну, так иди! Чего ты ждёшь?

– Рано ещё.

– А когда будет пора? Когда его снегом засыплет?

– Да вот, как стукнет кулаком по столу земли мороз в третий раз, так и соберу.

– Почему это?

– То ж обычай такой, порядок.

– Это ещё какой?

– Да вот такой, – после третьих морозов собирать виноград да калину.

– Это вроде, как после третьих петухов?!

– Угу. вроде того…


Обмылок луны, уже прозрачный почти, гляделся именинником. Лоскут неба, на котором он возлежал, был безупречен. Ни одного облачка, ни единого, самого малого клочка, отчего ветер, тот ещё ценитель прекрасного, за неимением, чем себя занять, тихо перебирал чётками ягод калины и винограда, наслаждаясь их тихим деревянным стуком…

## Так и мы…

Толстые куски льда, ровно неловко невзначай разбитое стекло, ранили хрупкую от первого мороза траву и землю, не освежившую ещё в памяти привычку думать про то, что бывает так, – сурово, холодно, гулко да безнадежно.


Прозрачные гардины поверхности пруда застыли в неловкой позе. Утренник[25] застал их неприбранными, измятыми. Ветер, что играл с ними, был так пригож, и столь очарованный им, пруд клонил покорно свою главу, соглашаясь на всё. От того-то и предстал рассвету, словно изжёванный. Рыбы прятались за немытым мутным окном, ибо тоже были ещё совершенно неприбраны и вовсе неготовы сидеть взаперти.


Свалявшиеся от увядания кудри виноградной лозы бесконечно струились по ветру, обнажая ровную гальку ягод, с которых, казалось так, едва сошла морская волна, столь свежи и влажны были они.


Редкие осы отваживались блуждать среди травы лишь после полудня, когда солнце принималось просушивать хорошенько гербарий, обустройством которого, не зная меры, развлекала себя осень, но всю работу отчего-то перекладывала на других. Она лишь отвергала, либо соглашалась оставить очередной листок в виду его очевидной безупречности, после чего укладывала к прежним, отчего вся округа была завалена их толстыми рыхлыми неаккуратными стопками, словно неотутюженным бельём.

Перепуганные мотыльки, прокатившись на длинной волне попутного ветра, внезапно обнаруживали себя посреди таких же поблекших едва ли не в одночасье, и одинаково растерянных от того цветов, а озябнув скоро, более из-за монотонности, чем от прохлады, торопились покинуть уютный ещё недавно край, не заботясь о том, что будет означать это в самом деле для них.


Точно так и мы, бежим от обстоятельств, как от себя самих, не считаясь с возможностью не встретить иных, благоприятных нашей душе более тех, коими наделила нас судьба…

## Не может быть

Луна кисла в тумане утренней зари, и гало, до которого она понемногу стаивала, было похоже на ржавые годовые кольца больного дуба, о потере которого сожалела вся округа. Что с того, что кора дерева полопалась до самой сердцевины? Сердце дуба не стало биться от того иначе. Оно по-прежнему сострадало всем, и предоставляло приют кому посередь сторожко вспученных корней, иным промежду складок и разломов коры, а которым и в узловатых ладонях ветвей, да на лоне кроны. Дуб желал объять собой всех. Его сердечности хватало и на тех, которые проживали рядом с рождения, и на пришлых, сторонних странных в своей ветрености странников. Для каждого у дуба находилось тихое доброе слово, тень, укромное место для сна или угощение.

Вблизи дуба на редкость мирно уживались даже те, кому на роду написано быть недругами. Несомненно, бывало, что под его сенью случались распри, но завершались они скоро и почти всегда без умаленья[26] для сторон, ибо иначе было бы зазорно даже перед собой, не говоря уж про тех, кто оказался поблизости.

Умиротворение, коим дарил дуб всё, что оказывалось подле, проистекало из его уверенности в надёжности места, которое некогда приютило его, в любви к нему.

Он хорошо помнил себя ребёнком,– загорелым щекастым жёлудем в плотном вязанном берете по самые брови, и то суетное, утоляемое наспех желание познать мир во всём многоцветии. Однако ж, любые попытки отдалиться от родных мест дурно сказывались не только на самочувствии юного, незрелого дуба, но на его мнении о себе и на уверенности в своих силах, коих ему было, сказать по правде, не занимать, так как роду он был славного. Из тех, на широких плечах пней которых пращуры нынешних человеков[27] устраивали пляски да игры.


Вполне сознавая своё несовершенство, незавершённость, жёлудь тщился избыть его, бросаясь из крайности в крайность, но случилось сие лишь только тогда, когда, спустя положенный срок, он прильнул к груди родной земли, зарывшись в неё лицом, пустил в неё корни и раскинув руки с резными натруженными ладонями листвы, сделался покоен вполне. С той поры дуб чувствовал свою правоту, истинность, искренность земли, в которую врос раз и навсегда.


– Уезжаете?

– Да!

– Насовсем?

– Навсегда! Окончательно и бесповоротно! Тут обрыдло всё: люди, места…

– Ну-ну… Не пожалеть бы вам после…

– Смеётесь?! Такого просто не может быть…

## Не страшась ничего

Сказавшись жухлым листом, порхает бабочка в предрассветной тьме, то ли не страшится, что осень приметит её, либо надеется, что та примет за свою. Бесстрашие, с коим бабочка бросает своё стройное тело наперерез зиме, напоминает отчаянность, там и тогда, когда «всё уж одно пропадать, так с …» бронзовыми брызгами крыл на все четыре стороны, ярко и яростно. Чтобы не за зря…


Бабочка крутится у самого лица, бьётся хрупким стебельком своей ветхой груди о мою и не спешит уклониться.

– Куда ж ты, дурёха… – Сдуваю её я со своего пути, как с истины. И отступает она, стушевавшись, и чудный до нелепости об эту пору её облик, растушёванный сумерками, меркнет, блекнет, растворяется в выдохе, ровно как бы и не было его вовсе никогда: ни выдоха, ни очертания бабочки, утонувшего в нём.

А если бы и были!? Надолго ли? До первых хладных прикосновений ночи? До цокота изумлённого встречей дятла? До порыва ветра, чья бесцеремонность не вызывает упрёков, но одну лишь досаду. До случайности…


Холодные яблоки раскачиваются мерно, будто новогодние шары, тут же, на ветке, соперничая с ними в пышности, прихорашивается снегирь, а подле, не страшась ничего, порхает бабочка, сказавшись жухлым листом…

## Повинное

Предрассветная мгла была столь густа, что казалась неприступной, сплошной стеной мрака, ступить через которую представлялось непосильной, загодя пугающей задачей. Казалось, что дом снаружи обернули чёрным войлоком, и для того, чтобы пройти, потребуется немало усилий, помимо решимости, коей было куда как меньше той, что требовалось.

Кратко и глубоко вдохнув, я сделал шаг в пустоту.

Ожидая чего угодно за тем, что останавливало меня, – завесу, либо заколоченную наглухо недругами дверь, – я не ощутил ничего, кроме лёгкости и неопределённости, которая впустив меня, влажно сомкнулась сразу за спиной.


Осторожно втянув воздух, я не понял его аромата. Он непременно должен был быть, но не желал или не решался открыться. Слева, справа, спереди и сзади, толпа тумана надвигалась на меня, обступая, теснила к лесу, где плечистые безразмерные силуэты уже были готовы освободить испуг из оков моего благоразумия.


И тут, когда я уже был готов бежать в никуда, дабы выпустить тем самым на волю вопль ужаса, что давно уж сдавливал горло, будучи намного просторнее, нежели предел, в котором оказался заперт, откуда-то со стороны послышался тихий совет:

– Остановись. Посмотри наверх…


Я послушно поднял голову, и вышитое бисером звёзд, чистое небо, заглянуло своими ясными глазами прямо мне в душу. Луна, застенчиво пряча часть щеки в тени земли, сияла по-детски склонив головку.

Покуда привычное размеренное мерцание звёзд баюкало моё сердце, туман стушевался и, враз сделавшись незаметным, отступил.


…Мы так упорны подчас. в своём стремлении познать глубину горя, манкируя радостями, что удаляются мелкими шажками всё дальше от нас, не смея заявить о себе… Так кого винить в своём несчастье, кроме себя самих?..

## Голубая бабочка

– Ой… голубая бабочка! Моя любимая!


Щенок, что до той поры браво ступал, пытаясь придержать лапой или проглотить на лету кузнечика, обернулся и убедившись в том, что я не шучу, захлопнул пасть прямо перед голубым лоскутом крыла бабочки. Лети, мол, коли любимая…


Как давно, как недавно это было. Теперь же, некогда яркое небо потрескалось до облаков, ими же местами наморщило свой лоб.


Сквозь гузу[28] голых ветвей леса проглядывала золотая фольга заката, и от того становился заметен профиль берёзы. Тянулась она пухлыми губами тутовика к осени, и невзирая на шрамы, да складки коры, сладки были его поцелуи, ох как сладки.


День из учтивости прикрывает глаза, а ветер, подвизаясь сторожем в ночь, стучит колотушкой недоломанного сука об ствол с ещё большим усердием, чем обыкновенно. Изредка скрипнув калиткой леса, он уходит к реке, испить. Дует на прозрачную прохладную воду, студит на свой вкус, да отгоняет рыб подальше в глубину, чтобы не хлебнуть ненароком заодно и их.

Возвращаясь, служит ретиво до самозабвения, заставляя гудеть прорехи и щели, про которые позабыли давно. Кому придёт охота беспокоиться об них тёплой порой? И без того полно забот. То ли дело теперь. Любая, самая малая брешь в дому крадёт дрова, а уж как будет рада мышь переждать зиму в уюте и сытости, подле просыпанных нечаянно крошек.


– Ой… голубая бабочка!


Собака, прикрыв глаза, втягивает носом воздух и оборачиваясь, глядит с откровенным сочувствием. Ветер пахнет желтоватой кашицей желудей, мокрыми листьями дуба и дымом, – чем угодно, кроме бабочек.

## За стеной

Рыдания за стеной чужого дома поутру… Это то, к чему мы никогда не будем готовы. Это страх, от которого бежим всю жизнь, до самого…


Осенний лес часто скрипит дверцей платяного шкафа, меняет платья, волнуясь перед встречей с зимой. И порешив в какую-то минуту, что ему «совершенно нечего надеть», набрасывает на обнажённые плечи зелёную накидку хвои, и прямо так, ступая босиком по сшитому из лоскутов листвы ковру, тянется к витрине ночного неба, и принимается примерять, прикрывая худые ключицы, бриллиантовые ожерелья звёзд, серьги с одним камнем, дабы не оттягивать нежные ушки. Брошь луны, с недовольным выражением, лежит на самом виду без дела. Её не с чем, некуда, не ко двору…


Снегирям, дремавшим до поры в гуще лапника, наскучило манерное причитание так, что обыкновенно молчаливые, они возмутились, засвистали, зашикали и принялись уговаривать лес перестать вредничать, не искать лучшего от того, хорошего, что имеется уже…

И застыдился, и ссутулился лес.


Ветер не пожелав остаться в стороне, притиснулся ближе, и некрасиво брызгая дождём прямо в ухо, шептал лесу нечто, что заставило его шевелиться скорее. Вовсе спутавшись, спешкой оставив алмазы не там, где они были, но в том самом порядке, как и брались, цепляясь худыми коленками, побрёл лес туда, откель пришёл. И сделался он ещё мрачнее, чем был поутру, когда сквозь стон округи из-за секущих её струй дождя, слышал стенания человека, ибо горе, даже не своё – это то, к чему никто никогда не готов.

## Отвага

Серое покрывало облаков накинули на солнце, как на клетку с птицей, и осень, утеряв свою яркую прелесть, насупилась и молчит. Злато её потускнело, истёрлось, состарилось вдруг. Обронены тканые шёлковые платки паутины, заплаканные до мокрых комочков. Шагаешь по лесной тропинке, в надежде подслушать шероховатый от сухости в горле шепот листвы, а вместо того оступаешься, скользишь, хватаешься за ветви, как за поникшие, опущенные вдоль тела стволов руки, но они так влажны и вялы, что не помощники.

Под ногами полным полно пробитых компостером осени билетов. Зрители покидают друг за другом не завершённый ещё сеанс, и роняют ненужное уже под ноги.

И это в полдень! А что говорить про вечер, который, натянув дождевик тумана, выпускает сутулые громоздкие фигуры деревьев бродить по округе. Они прогуливаются поодиночке неспешно, из ниоткуда в не видно не зги, и бессвязное их бормотание вязнет где-то там, подле них, не достигая ничьих ушей. От того делается не по себе, так что любой случайный хруст ветки пугает без меры. Хотя… попробуй-ка сломить податливый влажный сучок об эту-то пору! – некстати приходит на ум, и немедля поворотясь к дому, бодришься, взывая к земле топотом ног, что заставляет те рыхлые расплывчатые фигуры отчасти умерить свой пыл и отстать.


Пришибив впопыхах палец дверным засовом, идёшь к печи, дабы просушить липкие от взглядов следы, коими провожали те, из тумана. Угощая печь берёзовым поленом, как сахаром, радуешься её благодарному в ответ гудению, и прячешь за горячей лаской света румянец своего неслучайного стыда.


– Неужто я такой?

– Какой?

– Трус…

– Не дури. У тебя просто-напросто разыгралось воображение.

– Это ты так только, а в самом деле тебе за меня совестно.

– Не говори ерунды. Лучше переоденься в сухое и садись пить чай.

– Нет. Я схожу ещё раз. Мне это нужно. Я должен доказать…

– Ты уже выказал свою отвагу, предложив однажды выйти за тебя, а остальное совершенно неважно. Я люблю тебя таким, каков ты есть.

– И… я не кажусь тебе сумасшедшим?

– Ну… разве что чуть-чуть… – Улыбнулась она.


К рассвету, ближайший к окну безразмерный силуэт измазанного туманом дерева раскис до рыбьего хребта, печь по-прежнему сыто урчала, а я рассматривал свой недопитый чай на свет. У самого дна стакана, подобно малькам, суетились чаинки и, право слово, было впору бежать на реку, чтобы выпустить их на волю.

## Ремень

– Кто это сделал?! Я в сотый раз тебя спрашиваю! Кто! Это! Сделал!!!


Давно привыкший к крикам матери по поводу и без, я глядел на её зреющие гневом щёки, на вздрагивающий ручеёк вены посреди лба, да соображал, что будет, если он вдруг лопнет и кровь, разрывая кожу, хлынет оттуда горячей струёй, залив мне лицо. Интересно, будет ли она ещё тёплой или успеет остыть, пока долетит?


Нельзя сказать, чтобы я не любил своей матери, но моё представление о ней раздваивалось, как двуглавая ящерка, которую я некогда выловил в Серебряном Бору, куда, сбегая с уроков, добирался на двадцатом троллейбусе. И вот теперь, одна из этих голов вопила, потрясая перед моей физиономией куклой, а другая смотрела на меня, недовольно сомкнув губы. Первую маму я порой не решался даже окликнуть, а вторую обожал до слёз, и в хорошую минуту тёрся об её руки, как кот, испытывая при этом наслаждение, с которым не шли ни в какое сравнение даже две порции пломбира из рук опрятной тёти, обосновавшейся в стеклянной будочке ГУМа.


Мне с трудом удавалось мириться с переменами в настроении матери. Хотелось обрасти панцирем, как черепахи, с которыми я любил возиться там же, в Серебряном Бору, и жить себе спокойно, выставляя голову в редкие минуты затишья. Казалось, что, будь мама груба всё время, то я свыкся бы с этим, нашёл в своём сердце оправдание, и жил бы ожиданием, что она одумается, станет той, нежной, какой была когда-то, не могла не быть ею.

Казалось, что постоянно недовольная мной мать придирается по пустякам, и я, не умея справиться с этим, сделался равнодушен, замкнулся в себе, словно моллюск. Едва заслышав своё имя, я плотнее смыкал изнутри створки, и зажмурившись шептал: «Меня нет… меня нет… меня нет…»


– Ты меня слышишь, дрянной мальчишка?! Зачем ты испортил… хорошую вещь?!


Решив, что мать не отстанет, покуда не отвечу, я произнёс:

– Так нога сама отвалилась…

– А то, что ты куклу крутил перед тем, разумеется не причём?

– Конечно… – Кивнул головой я, рассчитывая на то, что согласие ускорит развязку.

– Да-а-а?! – Зловеще протянула мать. – А паровозик? Куда делся паровозик!!! Кому ты его отдал? Разве ты не знаешь, что это подарок твоего отца?

– Никому. – Нахмурился я, ибо незадолго перед тем выменял игрушку на горстку всамделишного пороха. – Сам по себе куда-то делся, уехал паровозик! Ту-ту-у-у! – Вдруг задорно выкрикнул я, рассмеявшись матери в лицо.


В ответ на мою дерзкую выходку, можно было ожидать чего угодно: комната всегда имела лишний свободный угол, а на дверце шкафа, рядом с матерчатыми поясками матери, висел кожаный ремень, когда-то принадлежавший отцу. Мне было всего два месяца, а сестре не исполнилось ещё и двух лет, когда он ушёл на фронт. Накануне отправки отец где-то раздобыл сестре куклу, а мне паровозик. Мать не раз рассказывала нам, как сердилась на него за то, что, вместо того, чтобы побыть с нею рядом подольше, он бегал по городу в поисках игрушек для нас.


С тех пор прошло много лет. Давно исчезли следы многочисленных порок на моей тощей попе, некогда зарёванные щёки заросли седой щетиной, а в углу, где я простоял немало часов, ковыряют штукатурку другие, неведомые мне дети. Я же, вспоминая ту ссору с матерью, по сей день не могу сдержать слёз. Она не стала наказывать меня тогда, но, сжимая в руках отцовский ремень, лишь горько плакала и целовала его так нежно, как ни разу в жизни не поцеловала меня.

## Главное

Помню, как, бодро шаркая ногами по дорожкам ноября, засыпанным хрустящими вафлями листвы, я улыбался в предвкушении наступления утра его седьмого дня, когда всё окажется совсем не таким, как теперь. Хотя и улица будет всё той же, и я, но день… день… динь! – тот будет звенеть колокольчиком под сводами сердца, которое трепещет уже теперь, предчувствуя долгожданный праздник.

И вот он, отпечатанный красной типографской краской желтоватый листочек отрывного календаря: «7 ноября (25 октября по старому стилю) 1917 – 7 ноября 19…»


Красные полотнища знамён языками пламени трепещут на ветру, а улыбающиеся люди идут колоннами или нестройными рядами под их сенью, словно под защитой, и поют. Малыши держатся за нитяные хвостики розовощёких воздушных шаров, и сжимая в руках красные флаги, подтягивают взрослым свежими голосами. Самые юные демонстранты удобно устроились на плечах у пап, но даже они не выпускают из мягких ладошек ровные древка флажков.


Обходя парадом родную сторону, узнавая её заново, люди напоминали себе о том, что любят место, в котором живут вместе с соседями, прохожими, горожанами, каждый из которых в этот час словно брат, больше, чем брат. И чувствуя тепло друг друга, люди шли, повернув головы к трибунам, с алых ступеней которых улыбались им навстречу знакомцы и товарищи.

– Слава советским…! Ура! – Неутомимо взывал диктор, и ответное «Ура!» звучало искренне и задорно.


Обидно скоро остался позади последний, истёртый шагами камень мостовой. В эти мгновения и во всяком городе страны любая из площадей была красной, красивой, и чем бы не была прикрыта, – асфальтом, камнем или жёлтым песком, устилала собой маленький кусочек одной большой, и такой родной земли,.

Приятная усталость от долгой ходьбы давала знать о себе лишь ближе к вечеру, когда, сидя за столом с друзьями, соседями и родными, под баян или а капелла не сговариваясь затягивали вдруг «С чего начинается Родина»… И каждому мальцу подле делалось ясно, – с чего начинается она.


А на следующее утро…

– Дед, не надо, не отрывай листочек, пожалуйста! Пусть повисит до вечера, чтобы как будто бы ещё седьмое ноября…

– Хорошо, пускай. – Неожиданно легко соглашается дед, и расправляя смятый уголок, словно невзначай проводит по красной звёздочке Спасской башни, нежно поглаживая её беспалой ладонью, срезанной наискось осколком снаряда.


Дед так ловко управляется изувеченной рукой, что я частенько забываю о том, что у него не хватает пальцев. Но, как любит повторять он сам, – главное, чтобы не сделалась уродливой душа, а остальное – дело наживное.

## Осенний рассвет

– Странно вы рисуете.

– В чём странность?

– Небо не бывает таким. И деревья… Ну, где вы только отыскиваете натуру?! В своём воображении?!

– Когда как, бывает по-разному, но что не так с деревьями?

– Они у вас все будто с позолотой, как неживые!

– Ах… вы про это…


Очень часто, любуясь искусной золотой вязью ветвей на фоне ярко-серого, перламутрового бархата неба, я осознаю, что не могу написать её точно такой же. Но не от того, что не сумею, а потому, что мало найдётся охотников довериться моему мнению об этом или всяком ином рассвете.


Небеса на утренней заре так похожи на некий лик с отнятыми от него ладонями. И чудится, что это произошло недавно совсем, – вот только что через плотно сжатые веки стекали одна за одной слезинки звёзд, и было везде черно,– на сердце и над головой, как вдруг одна щека небосвода сделалась румяна, словно спросонья, другая же посветлела и оказалась бледна до синевы.

В виду этой бледности, тончайшей работы филигрань вьющихся веток, ажурные их перила, сияют под взором солнца от доставшегося им внимания, но холод ночи, и дотянувшийся к ним лунный свет, сдерживают их тонким, едва видимым контуром серебряного инея… Облака же, что вскоре оказываются кстати, не преминут вобрать в себя и сребрО, и злато, да не желая стынуть, бегут прочь, оставляя после себя лишь иззяблые, неодетые ни во что пальчики веток.

И ты, счастливый видением, задерживаешь дыхание, дабы не спугнуть минуты, ибо после всё уж будет совершенно иначе. Не плоше, но – по-другому. Так, как больше не будет никогда.


– Странно вы рисуете… – Слышу я в который раз и лишь уповая на благоразумие, смиряю себя, чтобы не показать, каков он, осенний рассвет, в самом деле.

## Первый снег

Первый снег был необыкновенно тонок и по сути, и по нервному своему устройству. Далёкий от того, чтобы барабанить в окна или даже шуршать по ним, дабы сообщить о себе, прибыв издалека, он не врывался, не пачкал пола мокрыми следами, не стучал дверями, но лишь тихо, устало прижимался щекой к стеклам, и шепча: «Добрался. Наконец…», плакал от умиления. Заглядывая в глаза тех, кто изумляясь нежности, с которой он устремлялся навстречу с землёй, сопереживал его по обыкновению внезапному вторжению, первый снег ликовал. Впрочем, он делал это так осторожно, что то было заметно лишь ему одному.

Из той же деликатности и нежелания навязывать своё общество,но ещё более из опасения быть незваным гостем, первый снег скоро отступал в тёплую тень, и, сравнявшись с нею, беззвучно плакал.


– Снег! Снег!

– Да где же…

– Только что был здесь!


Раздавалось у него за спиной, и от этой, избавленной от разногласия разноголосицы, первый снег прощал судьбе свою мимолётность, рыхлость, лишённые утончённости грани и отсутствие алмазного блеска, присущего тем, многим снегам, которые пройдут по его стопам. И иззябшаяся, увязшая в сугробах, утомившаяся округа после будет тяготиться серостью сугробов и сыростью под ними, но никогда не нахмурит лба при упоминании о первом снеге.

## Чайник и свисток

Он был похож на маленькую черноволосую девчушку в сарафане колокольчиком и передничке с оттопыренным или настежь распахнутым карманом, в котором хранилось много чего занимательного и любопытного.


Там были возгласы хозяйки дома: «Дети, осторожно, горячее!» И разгорячённая беготнёй по дому детвора, что набивалась в комнату деда, давая возможность донести без опасений до стола супницу с половником, ручка которого торчала из-под приоткрытой крышки, как беломорина, прижатая уголком бабушкиных губ.


В том же безразмерном кармашке хранилась красивая серебряная чашечка, одетая в чешую голубой мозаики эмали, словно в броню. Чашечка, наполненная свежесваренным белоснежным яичком «в мешочек», подавалась лишь к завтраку каждого буднего дня. Водружённая поверх белого фарфорового блюдечка, она кичилась своею избранностью, а на сомнения относительно её важности, что возникали у парадной посуды, дребезжащей в шкафу при каждом неловком шаге детворы, чашечка резонно ответствовала, что праздничных дней в году раз-два и обчёлся, тогда как прочих дней куда как больше.


Там, в просторном кармане сарафана, было ещё много всего. Сложенная «до лучших времён» в дальнем углу тумбы кухонного стола настенная кофемолка со ржавой ручкой и погнутыми полозьями для стеклянного стаканчика. Кудрявая вилка с полой ручкой и наколотым на неё ломтиком сырого картофеля. Этим, вымазанным в постном масле кусочком, умасливали сковороды, чтобы те не очень уж усердствовали, и, распалясь, не жгли дочерна толстые блинцы. На самом же дне глубокого кармашка лежал юркий, источенный о край плиты ножик. Он был столь субтилен, что тонкое его лезвие очевидно клонилось на сторону, намереваясь загнуться. подобно поросячьему хвостику.


Он действительно был похож на что угодно, только не на свисток, что надевается на носик чайника, которым, собственно, и был. Подгоняемый горячим паром, он сперва обращал на себя внимание нежным гудением, а уж ежели за ним никто не приходил, то, помедлив немного, принимался неприлично горланить, да плеваться кипятком, угрожая залить плиту.

Кто бы не присутствовал при том, отчего-то именно бабушке каждый раз выпадало бежать в кухню, снять чайник с огня…

– Иду-иду! – Кричала она чайнику, и тот, не прекращая кипеть, всё же переставал кипятиться, но лишь тихонько булькал ей навстречу.


Маленький алюминиевый свисток от чайника с полукруглой прорезью и аккуратной чёрной головкой. Сколь раз желалось мне сжать тебя, ещё изрядно горячего, в кулачке и положить в карман. Одно лишь останавливало меня от того, – видение воплощённого в нём совершенного, завершённого образа уюта, нелепость лишённого голоса дома… Ну не смогут они друг без друга: свисток и чайник, чайник и свисток.


Невпопад или кстати, но это всё не о яствах вовсе, не о содержимом кухонных шкафов и горок. Это про время, бесценные мгновения которого сыпались в детстве на пол сухим горохом из прорехи в кульке, и мы заметали его наскоро веником под низкий стол, дабы не заметил никто нашей промашки. Ну, а чего там, вон их ещё сколько, горошин. Подумаешь! Не хватятся, так и ничего страшного. Только… кому думать про то, как не тебе? А не успеешь коль, – ну не выпало, не довелось, не случилось жизни, ничьей.

## И больше ничего

Ночь прорезана лункой дневного света. То сочится, истекая перламутровым соком дня, месяц. Некто, исчеркавши небо мелкими, неясными письменами звёзд, не исчерпав воображение, опустился ниже, дабы дать себе волю и вволю натешится, заставляя склоняться перед собою головы больших и малых трав, да бежать прочь воронов, что впопыхах рвут на части полотна поднебесья с тем резким, хлёстким звуком, что принуждает сутулиться не по указке свыше, не по желанию быть подвластну кому-либо, но из опасений за само своё существо.


– Шапки-долой! – Надменный сей, беззвучный окрик, заставляет повиноваться, ибо того, кто знает за собой право повелевать, ослушаться нельзя никак.


И сыплется листва с грешных лишь в своём появлении на свет дерев. Крадучись выказывая бытие, воздыхая единственно в присутствии ветра, и не громче, чем позволяет себе это он сам… так ли оно было прежде? Да и было ли оно, это прежнее? А если и было, то каково…


Месяц недолго пробыв на виду, заскучал и поторопился погрузиться в пучину заснеженной кроны леса. Давненько он не купался в снеговой пенке, и предвкушая приятность, заваливался на спину всё глубже и глубже, раскачиваясь в кресле-качалке облака. Ему не было никакого дела до иных, он упивался грядущим блаженством, и больше ничего.

## Нам было хорошо…

Глядя на мутное серебристое облачко спелой травы с облупившейся позолотой рассвета, я неизменно ловлю себя на том, как губы расходятся на стороны, воскрешая на лице некое подобие улыбки. Утеря привычки радоваться без видимого повода давно перестала меня пугать, а вот её нежданное обретение наводит на мысль о скоротечности бытия, с которым невозможно смириться. И если рассуждений про то можно избежать, хотя бы про себя, то как перестать дёргать из клубка детский воспоминаний разноцветные нити, которые каждый раз всё короче и ярче. Хорошо если есть ещё у кого спросить, как оно было на самом деле, а уж коли нет…


– Поднимайся-ка, сынок…

– Папа?!

– Ну, чего ты так на меня уставился! – Смеётся отец. – Сам же умолял вчера взять тебя с собою. Дров натаскал, чтобы матери хватило, пока нас не будет, в дальнюю булочную бегал, червяков накопал целую банку, да ещё пообещал, что сразу встанешь, как только трону тебя за плечо. Что, передумал? Не пойдёшь?

– Ой… – Испугался и заторопился я, – Нет-нет, папочка, сейчас, даже умываться не стану!

– Ну, умыться ты и на речке сможешь, – разрешил отец, а зубы вычистить, это надо, без того нельзя. Зубы, они, знаешь, пригодятся ещё.


Отец не позволил зажигать фонарик, и нагруженные рыболовными снастями, мы шли в жидкой предрассветной беззвёздной тьме почти что на ощупь.

– Ты не глазами смотри, – советовал отец, когда я спотыкался в очередной раз, – глаза, они, бывает, не помощники.

– Как это? – Не верил я. – Руками перед собой хлопать?

– Зачем руками? Учись чувствовать ногами, где идёшь. Коли езжена-хожена дорожка, она сама ведёт, не промахнёшься. Чуть в сторону – уже бугорок, туда не ступай.

– А в лесу?

– Тут уж понемногу щупай, куда ногу поставить, да на стороны полегоньку кланяйся.

– Это ещё зачем? – Удивлялся я.

– Так дерево, оно не сразу, – раз тебе, и ниоткуда-не отсюда, дерево! Прежде веток воздух как бы гуще делается, а чем ближе к стволу, напротив – легче, словно в ямку попадаешь.


Отец говорил, говорил и я ловил каждое его слово. Он никогда не рассказывал, как воевал, и то, чем теперь делился со мной, было из той, фронтовой его жизни, о которой я боялся расспросить. Не от того, что опасался отца, но по другой, неведомой мне причине, которую больше понимаешь сердцем, чем знаешь на неё ответ.

Мы с сестрой никогда не видели отца без заправленной под ремень гимнастёрки, переодевался он за ширмой, куда нам не дозволялось заходить, и только по лёгкой гримасе досады, которая нередко пробегала по его лицу, понимали, что каждое движение достаётся ему с большим трудом.


Намного позже, едва мы с сестрой разъехались учиться, родители, хотя и не разошлись, стали жить раздельно, а я навещал их в очередь или если была в том нужда. Каждый раз они расспрашивали друг о друге, как бы невзначай, и кажется сожалели о том, что не вместе, но отчего-то с этим было уж ничего нельзя поделать.

Именно в ту пору, переодеваясь, отец перестал прятаться от меня. Разглядев стянувшие кожу рубцы ожогов, я понял, что он не смущался показаться перед нами без одежды, но просто берёг нас, своих детей. От сострадания, от жалости к нему.


– Страшный я? – Спросил тогда отец, и я впервые назвал его так, как редко решался до того:

– Нет, папа, ты у меня самый-самый!

– Самый красивый? – Усмехнулся он.

– Самый лучший.


…Глядя на то, как гребёнка солнечных лучей вычёсывает клочья тумана из травы, я вспоминаю, как мы с отцом расположились на низком берегу речки, и, вместо того, чтобы устроиться поодаль, не мешая друг другу, как это делают заправские рыболовы, сели рядом, поджидая рассвет. Мы глядели на солнце, которое прибирало серое одеяло тумана с влажной постели реки, и на играющих рыб, что, радуясь жизни, прорывали спинными плавниками шёлковую прозрачную ткань воды. Не замочив поплавков, мы молча просидели до самого заката. Нам было хорошо и так.

## Как всегда

Отточие снегопада. Вроде бы он есть, но как бы и нет его. Чудится в нём мельтешение седых мошек или кружение рыхлой цветочной пыльцы. Да где те махровые цветы, неужто так равнодушны и холодны они, что отдают самую суть свою горстями на волю ветра. И ты, прощая его норов, дозволяя трепать поперёк и вдоль, открываешь свою душу, дабы поднять голову вверх, туда, откуда явно видимый снежный дождь льётся прямо на темечко земли, и тает, тает, тает…


– У вас нынче первый снег?

– Да нет, не первый уже, но всякий раз появляется внезапно, не упреждая о визите. Глядишь на него с неподдельным изумлением и шепчешь себе: «Снег… Снег? Снег!»

– Надо же… И чем он тебе так-то?

– Он радует грядущей чистотой и великолепием. Тем упругим скрипом, коим наделяет каждый шаг в морозную ночь. А утра?! Каковы они, эти рассветы, в тумане вздохов свободных от ночи улиц, выкрашенных в белое.

Или… так бывает, послушай! – когда он слезлив и капризен, будто бы уговорили его идти через силу, и он, больной от собственной кротости, рыдает… Но и тогда он красив! И всё, к чему только касался он, становится будто бы сделанным из нежнейшего фетра, и кажется лёгким: дома из коричневого камня, кованые плетения оград, газовые фонари.

– А меня пугает, этот ваш снег…

– Но отчего ж?!

– Растает он и окажется всё, словно и прежде. – темно, сыро и нечисто. Как всегда…


– У вас нынче первый снег?

– Да нет, не первый уже…

## Вина

Чернильное пятно облака медленно растекалось по земле. Осень мяла её, как кусочек глины, вдавливая своими холодными пальцами в густую от мороза слякоть нездоровую, желтоватую седину травы и крапиву, мигом утратившую свой дерзкий нрав. Одна лишь дикая рожь, непокорная в своём упорстве, встряхивая льняной гривой, подставляла её ветру, набираясь воздуху, словно решимости, – если уж ломаться, то только под весомым винословием[29] сугроба, как под его грузным телом.


– Маша, закрой окно… – Просит бабушку дед. – Холодно…


У него жар. Серебристый ручеёк ртути проворно бежит до сороковой отметки, едва бабушка прикладывает ко лбу деда градусник, и кажется, что не отдёрни она его, так бы и не остановился. Перехватывая встревоженный взгляд жены сквозь туман горячки, дед просит:«Не надо неотложку. Не вызывай.» Бабушка кивает, и закусывая нижнюю губу, уходит на кухню ставить чайник. В спальню деда она возвращается с горячей водой, поллитровкой уксуса и чистыми полотенцами через плечо. Раз за разом обтирая худое, тающее на глазах тело мужа, переодевает его в чистое и меняет постель. К утру пол кухни скрывает гора пропитанного жаром немочи белья, а из спальни доносится ровное дыхание деда. Бабушка чутко дремлет в кресле у двери.

– Маша… – Шепчет дед, и она тут же оказывается у изголовья кровати.

– Тебе нехорошо? – Тревожится бабушка, и тянется пощупать лоб, но дед качает головой.

– Нет, мне уже лучше. – Хрипло вздыхает он, отчего долго кашляет, а когда, наконец, перестаёт, смеётся сипло, – Знаешь… мне снился сон.

– И что тебе снилось? – Спрашивает бабушка.

– Война.

– Опять?! – Сокрушается было бабушка, но дед успокаивает её:

– Да нет, ничего такого. Просто зима, я мёрзну в окопе, пытаюсь спрятать ноги под шинель, чтобы согреться, и вдруг взрыв. Меня засыпает, но не стылой колючей землёй, а снегом, из-за чего делается так тепло! Но тут он тает, как нарочно. И течёт, течёт, течёт с меня…


– То болезнь покидала тебя, мой родной. – Бабушка гладит мужа по редким волосам и вновь закусывает губу до синевы.


При свете дня, когда ветер гнал по лужам невесомые лодочки с золотыми парусами листьев, деду становилось лучше, но к вечеру его щёки покрывались румянцем, глядя на который, бабушке хотелось выть и рвать зубами простыни.

Приходили врачи, и, старясь ничего не трогать руками, а уж тем более не дышать в сторону больного, спешили скорее уйти.


Казалось, всё против них: прошлое, настоящее, а о будущем можно было и не загадывать вовсе. Но, невзирая ни на что, Маша отвоевала своего мужа у чахотки, даже не пришлось поддувать опадающие лёгкие насильно. И маршевым шагом, ударяя палочками Коха по своим невидимым барабанам, туберкулёз отступил.


У каждого – свой бой. В тот день. когда люди клянутся друг другу в вечной любви, не знают они, где и когда он произойдёт. И пусть, в объятиях близких мы часто прячемся от своего страха одиночества, в этом нет нашей вины. Она всегда в другом, у всякого – своя.

## Прощение

Уходить молча – это как бы брать на себя роль судии? Осознавать в себе это право? Но мы не вправе, ибо не пастыри, чтобы эдак-то с себе подобными. Сами грешны. Да ещё как грешны. Перед теми, которые нашли в себе мудрости растолковать, почто покидают нас.


Мне кажется, или на самом деле я некоторое время жил в ожидании этого звонка, но всё же оказался совершенно к нему не готов.

– Сын, я звоню попрощаться.

– Ты решил съездить к сестре в Крым?

– Нет, я решил уйти.

– Куда?..– Начал было я, но всё же сообразил, о чём речь, и сжимая телефонную трубку до хруста, звонко, чуть ли не детским фальцетом, закричал:

– Пап! Дождись меня! Я сейчас приеду! Я быстро! Дождись!!!

– Хорошо. – Совершенно спокойно ответил отец. – Один день ничего не решит. Приезжай.


Дверь в квартиру отца была приоткрыта, что заставило моё сердце испуганно сжаться. «Опоздал!» – Подумал я, и не помня себя, ударил ни в чем неповинную дверь ногой.

Отец сидел у стола. Невредимый внешне, он был тем не менее, явно истерзан раздумьями, но спокоен, как человек, решившийся на нечто, что выходит за пределы его власти.


– Пап… как ты меня напугал. – Я бросился к отцу, и его тело безучастно прижалось к моей груди, не отозвавшись ни единым движением навстречу. Не отстраняясь, отец всё же позволил себя обнять, и покорно ждал, пока биение его сердца убаюкает, утолит мою печаль так же, как это бывало в детстве. Едва я разжал руки, прозрачным, почти лишённым оттенков голосом, отец спросил, указав в сторону стола:

– Выпьешь со мной? – И я молча, чтобы не выдать слёз, кивнул.


Мы сидели и говорили обо всём, кроме того, из-за чего я оказался напротив него в тот вечер. Но, вспоминая то, хорошее, что связывало нас, мы делали это по разным причинам. Отец прощался со мной, а я пытался его удержать.


– Пап, а помнишь. Мы отпросились у матери на рыбалку, а сами просидели на берегу, так и не скормив ни одного червяка рыбам. Мы сидели, смотрели на реку. Помнишь?

– Помню, сын.

– А по дороге домой, купили у мальчишки ведёрко карасей… Помнишь?!


Отец кивал, в ответ на мою болтовню, иногда улыбался одними губами, но это мало походило на улыбку. Так только. Гримаса. Посмертная маска с его лица…


Несмотря на то, что отец был ещё достаточно крепок, измученный правом распоряжаться собой, он захмелел раньше меня. Я уложил отца в постель, накрыл одеялом, постоял, слушая сиплое дыхание, а потом кинулся к его вещам, и разыскав наградной пистолет, подпилил напильником курок так, чтобы не дать свершиться задуманному в недобрый час.


Я ненадолго отсрочил затеянное отцом, всего на год. И, – нет, он ушел иначе. Есть множество невинных, с первого взгляда, путей свести счёты с жизнью.


Не оглядываясь понапрасну назад, я, всё же благодарен отцу за тот звонок, и за то, что он дал мне случай предпринять хотя бы что-то. Ведь любое «прости» может оказаться последним, а потому – не стоит скупиться на прощение и просьбы о нём.

## Круговорот

Вырезанный кривыми ножницами ровный круг луны сиял, как новый серебряный пятак. Впрочем. достоинства в нём было куда как больше, нежели стоимости в той монете. Тёмная от сырости земля казалось сделалась шершавой от единого лишь взгляда морозца в её сторону. Мелкие льдинки были так же остры, как и непрочны, но до рассвета, об который окажутся стёрты все до единого их щенячьи зубы, ещё далеко.

Трава под ногами хрустела, как кислая капуста, а всякий выдох сбивался в облако.

Гравий под шагами, скользя, словно мокрые морские камешки и ставил подножки чаще, чем через раз, принуждая идти куда как медленнее того, к чему принуждал холод. А он толкал в спину, торопил и гнал в дом, дабы не мешались у него под ногами, не говорили под руку.

Что уж и как творит он, ведомо ему одному, но поутру будут видны сбившиеся в стайку воробьи, в колючках хмеля, от холода как во хмелю. А прямо надо ними, в ту же необыкновенную, обыкновенную для него пору, будет чинно пролетать черный ворон, цокая не без укоризны неизвестно кому:

– Всё не так, всё не так, всё не так!


– Ну, коли вовсе не делать ничего, то и этому не бывать! – Резонно ответствовал неизвестно кто ворону, и… Да продолжится этот круговорот!

## То ли день

Ветер, как известно, весьма занят ночами. Пишет, рисует… Начинает, не сумев дождаться, пока осядут все до последней чаинки облаков на дно горизонта. Зажав холодными пальцами серый грифель тени, выводит он причудливые конечные узоры подле задремавшей лозы винограда и тонкие, прерывистые от того, линии под колючими проводами хмеля.


Вблизи больших деревьев дубравы, так велика и величественна она, у ветра всякий раз дрожит рука, и, вместо кружева кроны, выходит одно большое пятно. Из-за любопытства, что проявляет неизменно сопутствующая делу луна, это пятно растекается, скрадывая всё, что у подножия леса, чуть ли не на четверть версты[30].

Сосновый бор выходит у ветра ещё плоше, – взамен крепостной стены, украшенной зубцами бойниц, коими так гордятся сосны, ветер наскоро чертит мелкую волну на мокром песке дороги, ведущей понавдоль дерев, и тут же бежит прочь, подальше от гнева и липкого сквозняка.


Фонари позируют ветру с упоением, но, вечно недовольные своими формами, просят изобразить их ещё тоньше, нежели они есть на самом деле. Верстовые столбы, те попроще. Им, в подтверждение своей основательности, желается казаться пошире, посолиднее, хотя бы даже и в ущерб росту.


Художества скоро наскучивают ветру, и он принимается за каллиграфию, причём, в угоду луне, дабы потрафить несколько её важности, меняет нажим, наклон и даже сам свой характер, который то мил, то несносен, в один и тот же час.


Но поутру… Коль ветер сделается тих, через одолевающую его дремоту, послышится шорох, – то филин принесёт снегопад на своих крылах, а снегири на ветках осины, сквозь его бахрому, покажутся не то румяными яблоками, не то гроздями калины. Как там разобрать что к чему, коли сыплет снег, словно через мелкое сито, то ли час, то ли полный день…

## О любви…

Если скажешь "ЛЮБЛЮ ТЕБЯ" То любви становится меньше!

Стас Садальский


Коль вся энергия любви лишь в слове, – на словах! – тогда конечно, – вылетит слово и унесёт с собою всё, в подвластное времени пространство!


Небо вновь пылило снегом. Казалось, пол года тому назад оно навсегда отказалось от сей затеи, но вот, – опять взялось за старое. Понукаемо ветром, оно выказывало ярость, которую сдерживало по всю весну и лето.

Потрясая соснами,едва не доставая их из земли вместе с корнями, встряхивая ими, как букетами, плевало на них снежной пеной, как неряшливый цветочник на залежалый, и почти увядший от того, свой товар.


Тщась восстановить порядок и густоту чубов, сосны поводили плечами из стороны в сторону и молили внятно:

– По что?! Как же так-то?

– А за то, что не любишь меня так, как я!

– Да. как же это… – Отказывались верить в происходящее сосны, но снег хлестал их по зелёным щекам, приговаривая слова, разобрать которые не было никакой возможности, но сквозившие в них обида, упрёк, несчастье нелюбимого всеми существа, прожигали, тем не менее, насквозь, отставляя после себя повсюду влажные капли.

Рыдания ли то были, либо яд, что по обыкновению источает сердечная горечь, – то всё едино для яви миру меры своего несчастья.


– Любовь… Так в чём она, в самом деле?

– Не сделать больно, когда плохо самому. Поберечь от слёз и яда в словах. Они, действительно, ранят. До порезов на сердце, до крови…

## Я помню, я люблю…

Острый даже на первый взгляд, серп луны слепил глаза так, что изрядная его холодность и неприступность терялись под аккомпанемент причисленных к иным, невиданным издали достоинствам, существование коих не могло быть ни осмеяно, ни оспорено, ни подтверждено. Обветренная инеем щека месяца, тем не менее, казалась нежна и даже подёрнута тем хрупким пушком, который волнует при взгляде на очевидную незрелость юных дев и обожаемые ими, по схожести облика и нрава, плоды бледно-жаркой бросквины[31].


И те, и другие, по заключению вперёд или назад[32], совершенны столь, что любое вмешательство в их обличье, – дерзкий взгляд либо касание, обращает их прелесть против них. Сами не замечая того, они блекнут, вянут, скоро делаются неряшливы и никуда не годны, но долго ещё после, изумляют, обоснованным на канувшем в Лету изяществе, дерзостью обращения. Ловко управляясь с детьми, хозяйством и супругом, они подтверждают молву про то, что внешнее не столь важно, как то, что мы сами думаем про себя, в какую степень возведём своё значение среди прочих, уверенных в важности иных, не жалующих собственный образ, не пестующих его так, как это должно для человека или же кого-то ещё.


…Вот, какими намёками дарит даже беглый, подчас, взгляд не только лишь себе под ноги, но по сторонам. Чего уж говорить, коли задержишься дольше и, не в силах отворотиться, заметишь, которым изумрудным блеском манит Меркурий, обещая все богатства вселенной, взамен устремлённого к нему взора. И ведь нескоро ещё до Меркульего дня[33], когда ночь, преступив все приличья, завладевая округой вполне, творит бесчинства, наделяя мрачностью всех и вся, не считаясь более ни с кем, как только с собой. А вот, подишь ты, тщится, да пыжится, усердно напоминая о себе.


Но покуда до того часу ещё далеко, мутная плёнка тумана, что пристала по краям горизонта, румянится на огне заката и хриплый со сна голос вОрона возвещает о наступлении нового дня.

– С добрым утром… – Шепчу я себе и всем, кто не нашёл в себе сил дождаться его. – Я помню. Я люблю.

## Вытоптанная осенью земля

Чёрная, словно выжженная осенью земля, обиженно рыдала, скривив на сторону губы тропинок скользких от слёз и совершенно негодных уже для того, чтобы брести по ним куда-либо. Впрочем, они не вполне утеряли своей привлекательности, но гляделись со стороны яркими залежалыми, побитыми временем гобеленовыми дорожками, с заломами и потёртостями.


Листья мяты, опираясь на узловатый посох шалфея, дышали тяжело и невнятно, им явно нездоровилось. Укутав плечи измятым пледом подорожника, что всё ещё держался молодцом, они слезливо моргали, ибо даже приглушённый свет пасмурного дня им был чересчур ярок.


Дождь сёк розгами дождя пригорки, обложенные изразцами листьев одуванчика, косил траву холодными лезвиями ливня. Но невзирая на то, даже заезженная в обе стороны колея просёлка, укрытого свежей соломой сухой травы, гляделся почти празднично.


Чёрная, вытоптанная осенью земля, рыдала обиженно. Она была готова покрыть голову красивым белым платком пороши за одну ночь, и не замечать пятна следов жирующих косуль, но тянущую душу слякоть, от которой гнутся кости стволов, выносить ей было не в мочь.


Луна, затёртая грязным пальцем облака, казалось, тоже была не в себе. Впрочем, до её недовольства, как всегда, никому не было никакого дела.

– И это за все мои старания… – Хмурилась она, и обещала себе не тратиться боле ни на сияние в ночи, ни на приливы, ни на то, чтобы при случае повести бровью в сторону нужного окошка, когда Пегас задумается, куда вернее свернуть.


… Вытоптанная осенью земля, рыдала обиженно.

## На пороге декабря…

На пороге декабря, у самой его кромки, где разбухшая от сырости дверь в зиму оставляет приличную до неприличия щель, стоял, поджидающий милостей грядущей поры, гриб. Над плоской, изношенной донельзя его шляпой, вилась редким облачком озябшая мошкара. Одурманенная холодом, она лезла под махровые веки и путалась промеж растрёпанных полосок волос, а гриб не гнал её но лишь щурился, да щерился по-стариковски.

Обыкновенно, с возрастом приходит уважение ко всему сущему. Гриб не был исключением, и со всею силой, на которую ещё был способен, умилялся неуклюжим попыткам мошкары спрятаться в складках его одежд.


– Глупыши! Не там вы ищете, где бы переждать холода. Я сам едва жив! – Увещевал их гриб. – Пока есть ещё время, поищите укрытие повернее!


Но мошки, соблазняясь лаковым, лакомым блеском мокрой шляпки гриба, не спешили внять, а тыкались в неё слепыми кутятами, кружились, как подле лампы в ночи, и никак не желали улетать. От того-то гриб и топтал ноги на пороге декабря, что намеревался умолить зиму не губить несмышлёнышей, но предоставить им защиту и кров…

Просителей у зимы было много. Среди прочих, коих не счесть, оказался и ястреб. Впрочем, кричал он истерично, жалобно, да невнятно столь, что слов было не разобрать.


Спустя время, на шум и гам, туго скрипнув дверью декабря, неприбранная, нечёсаная, в белой рубахе до пола, вышла зима. Шикнув на ястреба, огляделась она на все четыре стороны и шагнула бледной босой ногой по ледяному чистотелу, так что враз попадали мошки с гриба[34]: то ль песка пыльной щепотью, то ли маковым семенем. И покуда гриб глядел в испуге на то, как ссыпались они наземь серыми снежинками, скрипнула дверью зима, как снегом, и пропала.


Коли б мошки взялись за ум, да покинули его сами, по своему разумению, гриб погоревал бы недолго, а после, через стремление сердца непременно кого-то пожалеть, нашёл бы себе новую докуку. Но в тот час он словно разом осиротел. Не умея плакать, гриб совсем скоро усох от горя, и до самого своего конца приговаривал с досадой:

– Али не так просил, али не того…


И с тех самых пор растут грибы молча, ни за кого не просят, никому ничего ни о ком не говорят. Токмо сидят по шею в земле, прислушиваясь к стороннему шуму: не идёт ли кто мимо, не по их ли грешную душу…

## Наоборот

По причине нескончаемой череды дождей, луна слегка заржавела, раскисла в сером, застиранном и ветхом от того тумане облаков, и рыже-коричневое гало, что растекалось подле неё, придавало небу немного неряшливый вид. Впрочем, всё, чему место было оказаться внизу, на земле, тоже не отличалось благообразием.

Новый ковёр, сплетённый ветром из нарезанной им самим листвы, как-то слишком быстро пришёл в негодность. Едва ли не в одночасье он потерял свою форму, а что до привлекательности, её, как казалось, не было и в помине. Расползаясь по швам от одного только взгляда, он топорщился черенками листьев, будто суровыми нитками, и только тем и был хорош, что лес не взывал ни к кому, дабы заштопать, но лишь покорно взирал себе под ноги.


Только маты из отслуживших своё сосновых игл не утеряли стойкости, и, показывая характер, по-прежнему отражали любую поступь, – будь то торопливый бег косули, либо мерный, тяжёлый шаг лося, а под него, чему ни попадись, о том можно и позабыть.


Покуда дождь устанавливал в лесу свои порядки, из неглубоких морщин коры вымыло оранжевых божьих коровок. Беззащитные, недвижимые, лежали они горстями на холодной земле, ожидая безучастно, пока нетканый плат снега укроет их, упрятав подальше от птичьих глаз, чья прожорливость тягалась силами с непогодой: чем больше лютовала она, тем менее разборчивыми делались пернатые. И, – трудно обвинять их в том…


Долго было б можно стенать о нелюбви к ненастью и слякоти, – немилое, сколь мимолётно ни оно, ставит на сердце своё тавро едва ли не навечно, – если бы не вмешалась луна. Избавившись, наконец, от того, что мешало ей блистать, отсыпала она на землю немного от своей белизны. Так что теперь… Дюже сияет снег дюжинами дюжин кошачьих глаз! И не видать под ним ни киселя листвы, ни недосушенных кофейных зёрен божьих коровок. Чисто. Пусто. Светло. И непонятно теперь, – хорошо это или наоборот. А, может, раньше-то получше оно было? Так оставить или вернуть?! Да не вернёшь уж ничего. Ни теперь, ни потом.

## Я не такой

Замёрзшая глазурь первого снега запуталась в седых волосах травы. Ноги прохожих стыли даже при скорой ходьбе, но утешали себя тем, вкусным, позабытым с прошлой зимы хрустом каждого шага. Нечаянные улыбки бродили по лицам людей, и в них было столько детской, искренней наивности, что Бог с нею, с простудой, она так или иначе найдёт повод проявить себя, но вот чтобы так, невзначай, приоткрыть дверь в безмятежное прошлое… Редко оно, так-то вот, ни с того, ни с чего…


Вспомнилось, как девчонки за соседней партой шептались, прижавшись друг к другу. Лица обеих, сморщенные от умиления, вызывали любопытство и зависть. Они подносили к лицу сложенные горстью ладошки, причмокивали без остановки, так что даже учитель математики, необыкновенно добрый Василий Фёдорович заметив их волнение, никак не связанное с решением задачки, был принужден призвать их, наконец, к порядку. Василий Фёдорович ходил по классу, присматривался к каракулям в наших тетрадках, застенчиво улыбался, сияя лучистыми морщинками возле глаз, а некоторых гладил по голове, приговаривая неизменное: «Думай голова, картуз куплю!»


Как только прозвенел звонок на перемену, я подошёл к девчонкам, и напрямки спросил, о чём это они шептались весь урок. Оглядев меня с ног до головы, словно решая, достоин ли я получить ответит, одна из подружек процедила надменно и даже довольно дерзко:

– У нашей кошки родились котята. Вот! Вы, мальчишки, всегда таскаете кошек за хвосты, или привязываете к ним консервные банки, и вообще, ничего не смыслите…

Чего и в чём именно, мы там, мальчишки, не понимаем, я дослушивать не стал, а развернулся и отошёл к нашим ребятам, ибо дольше стоять с девчатами было б зазорно. Но весь длинный школьный день я только и размышлял о том, как это, наверное, здорово. когда у кошки появляются котята. Какие они… «Гм, а, действительно, какие они?» – Думалось мне. Я видел сколько угодно взрослых котов и кошек, но маленьких, а тем более младенцев, – никогда.

С трудом дождавшись окончания уроков, я первым забежал в раздевалку, и, сдёрнув с вешалки пальто, выбежал из школы, чтобы подкараулить ту, чья кошка стала мамой. Я плёлся за девчонкой до самого её дома, и когда, наконец, окликнул, она лишь вздёрнула брови вверх, будто бы знала, что я иду следом:

– Чего тебе? Раз уж шёл за мной, мог бы помочь донести портфель! – Заявила она.

– С чего бы это! – Удивился я. – Портфелей я ещё девчонкам не таскал!

– Так чего ж тебе от меня надо?


Слегка смешавшись, я, всё же, попросил:

– Покажешь котят?

– Хорошо. Пойдём, покажу! – Неожиданно легко согласилась девочка, и позвала за собой в подъезд.


После того, как я увидел котят, приросших к распухшему от молока животу мамы, больше похожих на червячков, чем на настоящих кошек, я не мог больше думать ни о чём. Заручившись дозволением хозяйки, каждый день после школы я навещал кошку, угощал чем-нибудь вкусным, припасённым с обеда специально для неё, а заодно подглядывал за котятами, которые постепенно обретали знакомые кошачьи черты.

Среди малышей был один, который особенно запал мне в душу. Когда я приходил и усаживался на пол подле батареи отопления, где стояла коробка с новорождёнными, котёнок оставлял пить мамино молоко, полз ко мне, и, взобравшись на подставленную руку, засыпал. Его крошечное сердце язычком маленького нежного колокола билось в мою ладонь, чем будило во мне неведомые доселе чувства.

Глядя на то, хозяйка кошки сказала однажды:

– Знаешь, а ты не такой, как другие мальчишки. Хочешь, когда котёнок подрастёт, я подарю его тебе?

– Мне?! – Едва не задохнулся я от восторга. – А… а разве так можно?!

– Ну, конечно! Мы же не можем оставить себе всех котят!


Окрылённый надеждой на то, что совсем скоро у меня будет настоящий котёнок, я побежал домой, и прямо с порога поведал родителя о своём счастье. Отец был не против, так как постоянно пропадал на работе, но мать…

– Никаких животных в доме. – Твёрдо сказала она, и я понял, что это конец. Котёнок, разбудивший нежность в моём сердце, достанется кому-то другому, и будет тосковать по мне всю свою жизнь так же, как буду грустить без него я.


В тот день, когда хозяйка кошки отозвала меня к окошку школьного коридора, чтобы сказать о том, что котёнка уже можно забирать, я сказал ей «дуру» и стукнул портфелем по голове. Девчонка пригладила растрепавшиеся косички, и презрительно оглядев меня с ног до головы, сказала:

– Ты такой же, как и все мальчишки.


С тех пор прошло чуть ли не пол века. И однажды, когда я добирался со службы до дома пешком, легкомысленно подставляя свою седую голову первому снегу, в белом палисаднике у дороги заметил мелкие кошачьи следы, и там же, совсем рядом, небольшого котёнка. Он явно замёрз, и хотя не дрожал, но достоинство, с которым держался, дабы не выдавать прилюдно своё бессилие, давалось ему нелегко.

Я нагнулся, и без лишних слов подхватив котейку под холодный живот, сунул за пазуху. Снег, словно бы только это и сдерживало его, тут же припустился в галоп, и, хотя до дома оставалось совсем немного, в два счёта совершенно запорошил мои волосы, отчего те сделались похожими на сладкую глазурь, которой в детстве обыкновенно поливали ромовые бабы. А кот… Едва отогревшись, он принялся стучаться своим сердцем в моё так громко, что слёзы брызнули у меня из глаз. Он словно ждал меня в палисаднике, именно меня, именно этот кот, все пять десятков лет. Конечно, я понимал, что такого не может быть… но случается, всё же, иногда…


И – нет, всё же та девочка была не права. Я не такой же, как все мальчишки…

## Лишнее

Ветер ерошит цыганскую шевелюру лозы с толстыми прямыми прядями от самых бровей. Он куда как более нежен, и выбирая замешкавшихся подле вяленых ягод птиц, сдувает скомканные записки, оставленные на пергаменте виноградных листьев. Они тонкие, много тоньше берёзовых свитков со списками дел, составленными осенью. Она исчеркала их чёрной тушью, ибо сделаны почти все дела, и можно дать себе немного передохнуть, да посидеть на длинном жёстком ложе дубового ствола, что застелено уже неизменной зелёной замшей мха для теплоты и удобства. Хочется присесть рядышком, и поглазеть молча на то, как голые ветки ясеня стучат по соседнему стволу осины, будто дирижёрской палочкой, призывая к порядку весь лесной оркестр. Да кто там остался?


Домосед-ястреб с супругой, домовитые дятлы, да филин в ночных сторожах. Семейство воронов дичится, держится как бы в стороне ото всех. Ястреб, разумеется, свысока, иначе не умеет. Прочие, – синицы, воробьи и поползни льнут ближе к человеческому жилью. Там и обогреют невзначай, и покормят походя. Кинут горсть крошек в окошко, да и ладно.

А ладно ли, так-то? Глядеть в рассеянье через окошко тёплого дома, как жмутся друг к другу серые пышные комочки на ледяном ветру.


– Ишь, жирные! Вот бы их, с десяток, да на сковороду! – Скажет тот, с кем и стоять-то рядом приличному человеку не след. Так ты ему с расстановкой, усмирив негодование в сердце:

– То не от сытости птицы таковы, а распушили пёрышки, дабы подальше себя от холода удержать…

– Да ну… – Подивится охальник[35], и пожертвует на корм горсть-другую подсолнухов из кармана.

– Со всякого по крошке, так и дотянут птицы до тепла. – Радуешься ты. – Вон сколь ждать, и не началась ещё зима, а сердце уже и продрогло.

– Так-то оно так… – Возражают дятлы, но замолкают на полуслове, и сыплют стружками на холодную землю, дабы не высказать лишнего, и не пожалеть потом.

## Ветер

Осенний лес. Он пуст и прост, просторен и проторён. Ветер, прогнавши прочь птиц, не отыскав себе иных занятий, решает вынудить уйти вслед за пернатыми и сам лес. Настаивая на своём, ветр гнёт стволы, и даже, не уворачиваясь от хлёстких ударов кроны по бледным до прозрачности своим щекам, тщится вырвать их с корнем, чтобы «поделом», да «не повадно», дабы не дать никому случая ослушаться его. Но лес, даром ли приземлён, крепко стоит на полных ногах дубов, одетых в плотные тёплые чулки мха.

– И не таких видали! – Бормочет он себе в жёсткие по осени, на манер сома усы, и ещё крепче сжимает землю волосатыми пальцами корней. А там, промежду ними, те, кто замер в угоду осени: пауки да змейки, лягушки да жучки всех мастей.


Ещё недавно, паук наматывал тонкую пряжу паутины округ поросли молодых деревьев, расставленных в стороны пятернёй, либо букетами. Теперь же, вместо кружева паутины – спустившееся до запястий тугое полотно листвы, пробитое во многих местах. Где шагом лося, где заячьим прыжком наугад, где галопом косули. И всё то – под сенью леса, за пазухой, у сердца. Не будь его, – кому куда бежать, где схорониться от друзей и врагов, от вёдра и непогоды… Как детей растить?! – коли уж и про то сказ!


Одумался ветер не враз. Пролил слезу, да не одну. Через дождь, либо с досады, – не нам кручина. Ну, а что филин из чащи «Угу!» кричит, – его право, только прав он иль нет, про то уж не ведать, не прознать.

## Туман

С неба сыпало столь мелкой солью то ли дождя, то ли снега, так что воцарившийся повсюду глянец сырости, казался странным, явившимся ниоткуда, почти чудом. Через неплотно прижатую, распаренную и разгорячённую кованную дверцу, в лоснящейся пористой коже жирной сажи, печь выплёскивала свой янтарный свет. Вырвавшийся на волю, он попадал в водоворот заоконного тумана, кой делал с ним после, что хотел, беззлобно поддразнивая звёзды. Впрочем, тем было недосуг наблюдать за игрой огней, которым не суждено было выбраться из-под сырого одеяла мглы. Запутавшись в его складках, они скоро теряли свою резвость и таяли облаком снежной пудры у печной трубы.


…На удивление богата плодами осень. Ветви диких вишен усеяны прозрачными ягодами дождя, хмель – крупными яблоками воробьёв. По земле – повсюду! – словно сами собой появляются россыпи самоцветов чистой воды, а местами, куда только вздумается ступить – обронённые впопыхах нефритовые броши лишайника. Они столь изящны и бесконечно ранимы в своём совершенстве.


Побывавшие под спудом хмари, травы вновь обретают утерянную было к началу зимы ловкость, и охотно вальсируют с ветром, чья порывистая дерзость увлекает их в водоворот невинных безумств, но сколь не прилагает усердия она, никак не может управиться с неповоротливостью тумана, чьё грузное, дебелое естество заполняет собой всё, к чему коснётся…


Но вдруг ветер, одним ловким движением, в минуту срывает дерюгу тумана, и яркое летнее голубоглазое небо принимается улыбаться от горизонта до горизонта. Оно как бы заблудилось во времени, и счастливо тем.


Туман… Пусть он будет, но окажется недолгим. Пускай он случится, как повод или передышка перед тем, чтобы волны радости подхватили бережно и упруго, да вынесли на тёплый берег, где мелкая галька приятно скользит промежду пальцев, не делая больно никому.

## Сколотень

Непременной принадлежностью уборной пятидесятых годов прошлого века была полочка под потолком, уставленная склянками с горлышками, закупореными тряпицами или плотно скрученными бумажками. Наполненные всякой нужной всячиной, типа олифы, керосина и конопляного масла, обёрнутые в несколько слоёв паутины, они давали подле себя место для папирос и коробки со спичками, сложенными на манер египетской пирамиды, трубочки самострела и рогатки. Первое надобилось для солидности и провождения времени взрослым, последнее интересовало, в основном, малышню. Именно от неё, там где повыше, и прятали ребячье оружие. В наказание за капризы, либо побитую, с помощью той самой рогатки, посуду или оконное стекло. Бывало пацанчик, какой поотважнее, ослушается мамку, да взобравшись на раковину унитаза, подпрыгнет, дабы вернуть себе честно выструганное оружие, ну и непременно поскользнётся. Вымочит ноги, а руку поранит до крови о сколотень, вымазав нанизанные на него газетные листочки.


Сколотнем называли толстую железную спицу со шляпкой или обыкновенный гвоздь, вбитый в стену на половину своей длины и выкрашенный масляной краской в удобный коричневый оттенок, под цвет самой срамной комнаты.


Ответственный квартиросъёмщик следил за тем, чтобы стопка нанизанной на гвоздь бумаги была нужной толщины и верного содержания. Нарезая тупым концом ножа разворот газеты на ровные куски, он улыбался одними бровями, приподняв их над дужкой очков. Во время этого занятия его нельзя было беспокоить по пустякам, дабы уголок любого листочка подходил к уголку другого без единого неровного края и разрыва. Из уважения, либо по причине обилия типографской краски, в отхожем месте избегали пользовать отпечатанные портреты вождей, а на всё прочее запрета не было. Долгожителями гвоздя были нижние части газеты, где обыкновенно размещали некрологи и объявления про то, что гражданин N и его сожительница N отныне не являются мужем и женой, причём гражданка возвращает себе девичью фамилию, о чём извещает почтеннейшую публику. Такие листочки читались и перечитывались неоднократно, после чего, слегка помятыми, их возвращали на гвоздик, где они вертелись и раскачивались из стороны в стороны, словно ходики, покуда не обрывались совсем, как страница отрывного календаря.


Гвоздь… Он казался старше самого дома, и когда, во время очередного ремонта его вымазывали краской с головы до того места, где тот совершенно сливался со стеной, то совсем скоро он снимал с себя тесные коричневые одежды, мохнатые от налипших ворсинок кисточки, и становился, как новенький. А после, сияя в полумраке уборной, гордился уготованным ему поприщем.

Увы, гвоздю не было написано на роду скрипеть доской ступени или держать на себе полку с пирожными из папье-маше в театральном буфете, однако, он многих повидал на своём веку, и, если по совести, на своём месте был незаменим.

Ну… может, так-то оно и верно, – оценивать свою будущность по пользе от неё другим, а не наоборот.

## Здесь всем найдётся место…

Который день нет света. Я ставлю в подсвечник новую свечу, это последняя. Огонь ненасытен и неряшлив. Капли горячего воска стекают из его рта прямо на стол.


В тот час, когда одно лишь пламя горящей свечи, нервно помахивая рыжим лисьим хвостом, отгоняет обступающую со всех сторон темноту, звуки, даже самые обыкновенные, кажутся чужими, настораживают и пугают своею неопределённостью. Быть может, распахнись завеса мрака случайным порывом ветра, будто полой чёрного плаща, было б боязно не так, но в самом деле… в самом деле всё иначе, куда как страшнее.


Стук сердца – эхом поступи в необъятном пространстве, выхода из которого не найти. Скрип двери – предвестник появления кого-то дурного, про которого и поминать-то к ночи не след. И если сон, от которого бежишь напрасно в сопровождении собственного жалкого крика, закончится, стоит лишь рассвету протянуть руки через окошко, дабы похлопать тебя по щекам, то сон жизни, коль скоро ты ввязался в сию игру, станет преследовать по пятам. Со всеми его печалями, две из которых, – конечность и забвение, горше прочих.


Ровно так же, как возле огарка, расположившись подле камина памяти, события прошлого обретают оттенки и свойства, присущие не им. Они тем ярче и отчётливее, чем дольше от них. Лишь беды, измятые временем и размытые многими слезами, словно водами весенних, напитанным половодьем ручьёв, теряют слегка свою силу. Их облик – в отражении испытанного разочарования участью, в обмане, который во всём: в каждой новой судьбе, в пробуждении, в предвкушении, в самой надежде…


… А света всё нет. Мышь догрызает порог и вскоре заполнит дом своим скарбом, втащив его волоком открыто, ни от кого не таясь. Скинет серые от пыли сапоги и разляжется на полу, выставив на обозрение розовые пятки. Ну, так что ж, здесь найдётся место всем, даже нам.

## Дым над печной трубой

Отчего, доступное нам в пору детства знание истины, забывается вскоре, и открывается лишь тогда, когда мы примиряемся с собой? И едва то, ранее неосознанное, случившееся как бы помимо нашей воли, начинает выказывать смысл, принимает те, разумеющиеся сами по себе очертания, мы располагаемся в себе поудобнее, как в кресле, дабы обозреть самоё себя и оценив размеры бедствия, предъявить неведомо кому счёт на всё, что показалось нелепым, либо полученными незаслуженно. А сравнив с прочими, не равными, но которые, как водится, – измеримо плоше, непременно возмутиться переносимым возмездием за неведомые грехи.

Позже, когда мы привыкаем к себе, и к недостаткам, кои не преминем вскоре счесть за достоинства, научаемся видеть своё отражение без выражения брезгливости и осуждения, даже начинаем находить в нём нечто эдакое, что заслуживает большего внимания. Но мы нервны, осторожны и неопытны, так что объяснимо долго прячемся за собственным фасадом, ибо тот умысел, что преследует жизнь, имея нас в виду, проясняется не сразу.

Слишком часто, в борьбе с судьбой мы теряем нить, предназначенную нам, путаемся в ней, словно в неводе, и опускаясь на дно, болтаемся там тихонько, вместе с сором. что падает откуда-то сверху, прямо на нас. Хорошо, если мелко, или вскоре прилив и волна вынесет на нужный берег. А коли нет…


…Дым над печной трубой развевается белым шёлковым платком, а небо солит землю обильно кристаллами мелкого снега. Округа уже достаточно холодна, дабы принять на себя уготованное непогодой. Хотя, что считать ненастьем, – вёдро или вьюгу, туман или бриз?

Не как у людей


Снег наметал округу по кругу, так что стала шита она белыми нитками. Всё, что долгим казалось, скрылось скоро под пледом зимы. Следы шагов чудятся серыми пятнами, пока не исчезнут вовсе. Следы деяний… Те, покуда не затеряются совсем, стаивают неровно и нервно, сглаживаются их очертания, скрадывается суть. Дерзновенное, сокрыв под личиной нахальства, выхолащивают под сурдинку метели, так чтобы на страже поставить, для одного лишь виду, евнухом безобидным. И эдак-то, затаённое некогда, выпестованное, падёт от подлости, как от меча.

То, что ранило больно, заметишь не сразу. Под белой шубой на рыбьем меху, всяк спрячет всякое. Надолго ли? Утаённый в вопросе ответ стукнет снежком в окошка, да пропадёт, чиркнув, словно мелком по стеклу.


Снег лёгок, но хитрой своей уловкой – незаметной глазу, сбирать несметные свои войска, гнёт головы непокорных, ломает шеи строптивых. Скрывая худые дела свои под безмятежною личиной, надеется лишь на то, что не спросят с него после. Рады будут, что убрался, наконец. Ну, а покуда – ждут, встречают, гомонят. Видать, забыли – каковский он.


Сыплет с неба конфетти снега. Треплет ветер седой чуб дыма из печной трубы, а свысока, либо отечески… Так со стороны, всё оно, не как в самом деле, бывает, сам себя не поймёшь, а тут, – другое всё. Не как у людей.

## Доброго утра

– Який ты дурный!..

– Бабушка?!


Мне снится этот голос или так только… чудится, что подле меня говорит кто-то, пока я сплю? Не знаю. Не уверен.


Я не очень хорошо помню своих родителей. Разумеется, они были, и бабушка, которая растила меня, напоминала об этом чуть ли не ежеминутно. Ежели я совершал нечто, достойное порицания, она укоризненно выговаривала про то, что «отец никогда бы не опустился до подобного, а мама была бы очень недовольна». А уж когда я давал хотя мизерный повод похвалить меня, то бабуля доставала зелёную ученическую тетрадку «в линейку», и крупным учительским почерком записывала мои незначительные подвиги, добавляя, что, вот, когда будет случай сообщить отцу, она непременно порадует его ещё одним моим достижением.

Бабушка не разрешала мне брать эту тетрадку, но однажды, в скорбный час, когда прочие поминали за столом её доброе имя, я забрался с ногами в кресло, как бывало в детстве, и принялся читать исписанные бабушкиной рукой листочки.

Среди моих подвигов были: умение управляться ножом и вилкой, чтение, собственноручно постиранная рубашка. Конечно, со стиркой у меня были определённые сложности, но с некоторых пор я надевал только то, что неумело тёр и отжимал, попеременно в горячей воде из чайника с натёртыми стружками хозяйственного мыла. Бабуля, та ещё чистюля, не моргнув глазом позволяла мне надевать дурно отстиранные рубашки, когда мы направлялись к доктору, и если медсестра, измеряя мой рост, морщилась, брезгливо поглядывая на большое жирное пятно на кармане, либо зелёные разводы травы на локтях, бабушка с надменным и нравоучительным выражением, сообщала, что в «её семье белоручек нет, и если пятилетний внук сам стирает свою одежду не слишком умело, то это куда как меньший грех, нежели неважно вычищенные зубы медицинского работника, прикрытые ярко напомаженными губами.» Медсестра, в таких случаях, обычно переставала коситься на мою рубаху, и бежала за ширму разглядывать свои зубы в карманное зеркальце. Бабушка, подмигнув мне и розовому от смущения доктору, кричала:«Правый клык глядите, милочка!» И, переждав мгновение, добавляла: «Впрочем, и левый тоже!»

Бабушка не давала меня в обиду никому, даже самой себе, что с её взрывным характером было очень непросто. Если, подчас, я чем-либо раздражал её более обыкновенного, она, стиснув блестящим железом зубных коронок беломорину, просила не подходить к ней некоторое время.

«Как бы чего не вышло!» – сипела она, сдерживая ярость, и я тихо удалялся за занавеску, заменяющую дверь в кухню.

Ну, а там всегда было чем себя занять: латунный штурвал коротконосого крана, из которого текла вкусная ледяная вода, любопытные тараканы с блестящими, похожими на жирные жареные кофейные зёрна спинками, бабушкин, как она утверждала, «ещё девичий» сундук, обитый железом и водружённой на нём хрустальной чернильницей в обрамлении кованного орнамента, которую мы использовали в качестве подсвечника, – в доме довольно часто отключали электричество. Ну и конечно же – спички! Как только я добирался до коробка, бабушкина нервность испарялась. Заслышав моё неумелое чирканье, она немедленно появлялась на пороге кухни и заявляла:

– Нынче на обед пироги. Помогать будешь или ты для этого ещё слишком мал? Со спичками-то у тебя, как я погляжу, пока не очень.

– Буду! – Радостно вопил я, и бежал обнимать бабушку, которая, хотя и не любила «телячьих нежностей», никогда не отталкивала меня.

– Настоящий мужчина не должен стыдиться своих чувств! – Поглаживая меня по голове, шептала она.

–Так я ж ещё маленький! – Возражал я, на что незамедлительно получал отповедь:

– Это нисколько не умаляет твоей мужественности!


Что и говорить, моя бабушка была та ещё штучка.


Она редко рассказывала о себе, охотнее – про раннее детство, выудив из которого некий карамболь[36], на его примере могла невзначай преподать мне очередной урок.


В те минуты, когда задумчиво и загадочно бабушка произносила своё неизменное : «Знаешь ли…», я буквально замирал на месте, опасаясь спугнуть воспоминание, которое тянулось, будто нитка из приоткрытого ящика старинной швейной машинки, рискуя оборваться в любую минуту.


Чаще всего бабушка рассказывала про своего отца, который служил регентом[37] в одном из храмов Царства Польского, про шалости сестёр и свои проступки.

Как-то раз, хохоча над очередными проделками «поповских дочек», я вдруг осознал, что, про кого бы ни говорила бабушка, она ни о ком не отзывалась плохо. Воспитанная в строгости, она была требовательна, но чаще к себе самой, нежели к другим.

– Знаешь, однажды, я даже постриглась на лысо. – Поделилась как-то раз бабушка.

– Ого! Как это ты смогла?

– Да так, пошла к перукарцу[38] и все дела!

– Но отчего тебя не прогнали, такую маленькую, не отвели к родителям?

– Отчего ж это, маленькую? Я уже учителкой была, и мне тогда исполнилось… Сколько же было мне в тот год? – Задумалась бабушка, разглядывая таракана, который застрял в щели между полом и плинтусом. Лихо поддев столовым ножиком деревяшку, она дала прусаку сбежать под стол.

– Ба! Ты чего?! – Возмутился я.

– А что такое?

– Ну, ты ж их не любишь!

– Кого это? – Решила уточнить бабушка.

– Тараканов же! – Не в шутку занервничал я.

– А… Ты про этого бедолагу… – Вздохнула бабушка. – Он застрял, не мог выбраться, что ж ему, так и погибать, ни за что ни про что?

– Ты же сама его после прихлопнешь!!! – Ничего не понимая, возмутился я ещё больше.

– Вот когда он заберётся на мой чистый стол, и у меня не будет иного выбора, тогда уж я его и … В общем, сделаю то, что ты сказал. А пока он не покушается на выскобленную добела столешницу, он – свободный человек! – Честно и просто ответила бабуля.

– Ну, а с волосами-то что? – Напомнил я ей.

– Да, ничего особенного, – Шмыгнула носом бабушка. – Поспорила с подружкой, что состригу кудри, и состригла.

– И как же ты после ходила так-то, без волос? В подполе пряталась?

– Ничего я не пряталась! – Рассмеялась бабушка. – Покрыла лысину платочком, и всё! Да и многие тогда так же ходили! Кто тифом переболел, у кого вши… Кстати же, в тот самый день, как состригла я свою красоту, с дедом твоим и познакомились.

– Он что, тоже лысым был?

– Помилуй, что за фантазии?

– Ну, а как же тогда? – Ещё пуще удивлялся я.

– Ты что думаешь, в волосах всё дело? – Снисходительно поглядела на меня бабушка.

– А в чём же ещё?! – Искренне воскликнул я. – Ведь в сказках, так и пишут:«Краса, девичья коса!»

– Да ты ж мой милый… – Бабушка еле сдерживалась от смеха. – В сказках верно пишут, но это если, кроме косы, у девицы ничего за душой, тогда и она сгодится. Вам-то, ребятишкам, попроще оно, не к чему красивыми быть, мороки много… Ой… что ж ты мне зубы-то заговорил, а время уже – пора спать, чай, не новый год. Что родители скажут? Разбаловала, скажут, ребёнка! Иди, чисти зубы, руки-ноги, ну – сам знаешь, не маленький.


Раздосадованный тем, что бабушка вспомнила, который теперь час, я послушно отправлялся в кухню, наполнял голубой эмалированный таз кипятком из чайника, разбавлял его холодной водой, а после, когда ворочался на своей постели, представлял себе бабушку совершенно лысой, с ненужной ей косой, торчащей из авоськи, словно рыбий хвост.


Мой папа был военным, и служил то в каких-то степях, то где-то далеко, на севере, мама всегда была рядом с ним. Я же, по малолетству, да из-за постоянного нездоровья, был отправлен на жительство к родителям отца, туда, где нет песчаных бурь или вечной мерзлоты, а снег за окном лежит только на Рождество и ещё немного после. Родителей я видел каждый день. Поднимаясь утром с постели, здоровался с их фотографическими карточками, которые предусмотрительная бабуля поставила на трюмо возле моей кровати, дабы я не «утерял связи с родычами». Там было два снимка: на одном – отец в военной форме с капитанскими погонами, на другом – профиль мамы. Папа смотрел на меня с фотографии прямо, лёгкая, едва приметная улыбка, делала его суровое лицо беззащитным и родным. Спросонья, я улыбался ему в ответ, и тут же нарочито хмурился, нагоняя брови на глаза, как это обыкновенно делал он сам, «напуская строгости». Собственно говоря, про отца я ничего такого помнить не мог, но бабушка столь часто рассказывала о нём, что мне казалось, – я всё знаю про него и сам. Мама была для меня намного более загадочным существом, нежели отец. Бабушка ничего не могла поведать мне о ней, так как не была её мамой. А посему, в рассказах бабушки она всегда была на стороне отца, и одного этого было довольно, чтобы я слегка побаивался матери, и, желая доброго утра её изображению, поскорее переводил взгляд на отца. Он мне казался понятнее, а от того и добрее.


Время шло, родители служили, и в первую ступень начальной школы меня повела за руку бабушка, да так и провела по всем её степеням, с упорством человека, ответственного за судьбу всех тех, с кем я повстречаюсь на своём пути. Она растила меня честным, ответственным и добрым. Возвращаясь к себе, тогдашнему, я нахожу сходство между собой и кудрявой тонкой порослью травы, пробивающейся через наст жизни. Бабушка, наверное, видела меня точно таким же, потому и старалась сделать из меня человека. Думаю, у неё получилось…


Три фотографии стоят у моего изголовья. И каждый день, просыпаясь, я обращаюсь к ним, чтобы пожелать доброго утра, как некогда они хотели того же самого для меня.

## Зима

На чёрном фарфоровом блюде земли, лежал, засыпанный сахарной пудрой снега, хворост травы. Гравюра вчерашнего, осеннего ещё следа, расцарапанная сухими иглами льда, была брошена тут же, рядом, словно впопыхах, при переезде из одного времени года в другой.

Слабым сиянием глаз давно улетевшей совы, мерцали кристаллы снега. Игривый и зловещий отсвет её зрачков, казалось задорен столь, что хотелось разбежаться по лесной тропинке, и упасть в объятия зарослей, сплетённых рыхлым снегом, будто белой овечьей шерстью.


Глухой и пронзительный одновременно, взрыв рухнувшего неподалёку ясеня заставил оглянуться. Всех, кто считал себя причастным к мирной, нелёгкой жизни леса. Время невольно задержало дыхание, но не в силах делать это долго, выдохнуло наперегонки с ветром.

И тут же, на небо плеснуло, как кровью, закатом, а в остановившемся вовсе дне раздался тоскливый от безысходности вой. Так стонет простылый февральский ветер за окном, когда заклинает пустить его в дом.


Ночь, как ни казалась длинна, едва обернула свой хвост округ себя и задремала по-кошачьи, как в нежных лучах декабрьского солнца стали заметны белые ленты снега, что вплела зима в траву и кусты шиповника, который крепко сжимал колючими пальцами ягоды – мелкие, пыльные их державы.


– Снег… снегом… о снеге… И вновь, в который раз, о нём!

– А как иначе? Зима…

## Припорошённая снегом трава

Нежными на вид ветками коралла глядится припорошённая снегом трава.


Обмакнув перо в чернильницу, доверху наполненную тем же снегом, ночь принялась рисовать точки на небе. Где попало или прислушиваясь к чьему-то велению? -когда как, но выходило , в любом разе, очень даже неплохо.


То ль снежинкой по небу, то ли самоцветом из ожерелья, но скатился по боку неба метеорит, будто некто зачеркнул нечто сгоряча, чиркнул спичкой по гигантскому коробу, брошенному у кромки земли, – на горизонте, как на краю длинного свадебного стола.


Утомившись рисовать звёздные точки, ночь махнула кистью, обрызгав лист небес многоточиями, вне сроков и строк. Ветер, сколь не пытался развеять их, так и не смог. Не вышло у него справиться и с печалью людской. Бьётся она в волнах пеной, под горькие крики чаек о причал берега. Баюкает её луна приливом, да отливом, но капризна печаль, найдёт повод явиться, отыщет причину не уходить.


Так, либо эдак, но всё то – жизнь, про которую нам дано знать так немного. А эта её манера спешить куда-то, куда нам, может быть и не надо вовсе? Вот бы постоять в сторонке, любуясь ею, дабы после иметь случай вздохнуть коротко и сказать кротко: «Я не жалею ни о чём…»


А начиналось всё так невинно, и там, где нежными на вид ветками коралла гляделась припорошённая снегом трава.

## Душа

Зачерпнул предрассветный час горсть звёзд, да осыпал землю от своих щедрот алмазами самоцветными, огранёнными старательно старателем морозом.

Сухие цветы и травы, расшитые стеклярусом мелкого колотого стужей льда, похожи на живо, рьяно цветущие. Сияющие, юные, они красят округу в то тёмное утро, пока оно ещё, ровно как чёрная душа ночи.

– Да полно наветов … Так ли черна она? И есть ли она у неё…

– Уж коли родился вопрос про то, видать и ответа нельзя не сыскать.


На фоне блёклого неба в огрубевших шрамах ветвей, и невзирая на воскресный день, – нет бы подумать о душе! – суетится по хозяйству белка, стряхивая со столов стволов лёгкий, ещё не слежавшийся снег. Холёные долгие её ноготки не помеха хлопотам, а распахнутый ворот серой шубки даёт случай морозу заглянуть в озябшую её душу. Было бы белке сладко об эту пору, стала б она греться заботой? К тому ж, снегопад топчется у дверей… Запороши он плиссе коры, да накрахмаль его после морозцем, плясать белке подле с голодухи, не добраться до чулана дупла в котором всё: и семена и семечки, стопкой вкусные листочки, да бублик из сушёного мышиного хвоста.


Серый, под цвет зимнего неба, дятел висит на ветках спиной к земле. Не тяготит его её близость. Близка расплата за вольную жизнь, за свободу полёта. И, как бы ни был он сер с лица, светла его душа.


Сколь разного в свете… И под этой непохожестью – нежная прозрачность душ, что глядят счастливо сквозь окошки глаз на мир, либо мечутся и ждут часа, когда окажутся свободны, наконец…

## Как бы то ни было…

Тонкими, тающими в тени шёлковыми нитями, снегопад пришивал день к ночи. Наскоро, но с тщанием, достойным истинного мастера. К несчастью, не всегда усилия приносят ожидаемое благо и элегантная изысканность монотонности: белый день, под покровом белого света, украшенный белым снегом сделался неприлично тусклым, серым, невзрачным. Одним из уготованных зимой. Почтовые художественные открытки предназначенные каждому дню, лежали пыльной прохладной стопкой на низкой белой скамеечке у кровати зимы, и часто зима ленилась отдёргивать провисшие гардины облаков, а выпростав тонкую бледную руку с голубыми прожилками из-под пушистого одеяла, похожего на сугроб, снимала очередную карточку, и, рассматривала её, зевая в кулак с позднего утра до раннего вечера.

Конечно, бывали дни и повеселее, когда, прометав помелом метели, зима приводила в порядок свой хозяйство, и, сдёрнув пыльную дерюгу с небес, протирала его с мыльной пеной. Небо делалось глубоким и праздничным. Солнце с сухим скрипом скользило по его синеве, и, поддавшись настроению, присыпало алмазной пудрой сомнительные места, отчего сияние сообщалось каждому, даже самому неприглядному и унылому углу. Задворки, которые обыкновенно прячут от сторонних глаз за забором, осыпанные бриллиантовой крошкой, и те казались достойны лучшей участи и обращения.

После таких дней, дабы не уронить достоинства, ночи были также хороши. Натёртый светильник луны позволял не только писать, но править написанное. Тени, утеряв неопределённость, были непривычно черны, а что до звёзд, – им явно хотелось бы оказаться куда как ближе к земле, в такие-то восхитительные ночи.


Как бы то ни было… Но характер зимы оказывается совершенно в тон зудящему звуку первой буквы её имени. Она не может быть извечно спокойной или бесконечно долго отдавать должное чему-то одному. Именно поэтому и теряется, подчас, ясность зимних дней, а взамен приходят мутные, неопределённые, которые тянутся неделями, но оканчиваются, как иной ручей, что иссякает, начавшись едва.

## Девчонки

Изъеденный молью оттепели плат, вывязанный ветром из снега рядок к рядку, ещё недавно был чудо, как хорош. Просто загляденье! Но чуть задержавшаяся в сенцах осень, и опередившая саму себя весна, что прибежала издалёка, позавидовали обновке. Заглядывая в просвет зимнего полдня поочерёдно, впускали они тепло и зависть, как моль, в обжитой не ими дом. Чересчур захотелось им, чтобы и их плечи укрывало точно такое же, искусно сплетённое нечто. И ну, давай тянуть платок: осень к себе, весна на себя, столь рьяно, что разорвали милую вещицу ровно по тем местам, где хозяйничала оттепель с её прожорливой молью…


Поглядел на это ветер, и высказался в сердцах:

– Девочки! Что ж такое?! Любая из вас красавица, но каждая – по своему! Вы позавидовали снежному платку зимы, но почти такой же есть и у весны, только из тополиного пуха, а осень… Ей ли, одетой то в шелка, то в злато, сетовать на что?! Нет нужды быть вам похожими друг на дружку!


Покуда ветер выговаривал, как можно более пряно, приятные свои слова, весна шлёпала по скользкой земле босыми пятками капели с тёплой крыши, мороз наскоро штопал белый платок зимы крепкими нитками, а недалёкая осень с рассеянным выражением украшала махровыми помпонами лишайника куцые курточки худых, голоногих стволов с шершавыми, сбитыми коленками мутовок. Глядя на это, зима вздыхала сочувственно, и тихонько шептала тонким, дрожащим от холода деревцам: «Не горюйте. Как укутаю вас после платком, будет и вам тепло.»


Эх, девчонки… Одинаково непохожие вы, в любом облике – о-ди-на-ко-вы…

## Всё равно

Посреди поляны стоял рослый красавец дуб. С близкими был добр, не теснил, упрекая своею значимостью, дальним же учтиво кланялся, прилично склонив главу, обрамлённую лишёнными строгости кудрями. И вот, однажды вдруг, повздорил дуб с ветром. Чего не поделили эти двое, не слыхал никто, да только, уходя, ветер задел дуб плечом, и тот упал навзничь, не шатаясь, разом. Ветер оказался столь неловок в сердцах, либо поспешил чересчур от желания поскорее завершить неприятный разговор, теперь уж неважно то.


Оглушительный от силы и монотонности короткий звук, что заставил оглянуться каждого, до кого он докоснулся, был именно тем, про который одни говорят: «Это либо нЕчто, либо ничтО» , а другие, ни про что иное рассудить не могут, как только про «гром средь ясного неба».


Тем, сердобольным сострадателям, которые подошли к дубу поближе, дабы разузнать, нельзя ли ему чем помочь, были удивлены, ибо тот оказался изнутри совершенно пуст. Воздух, заполнивший пропасть его существа в момент падения, сыграл с ним злую шутку. Не знавший никогда, что значит дышать честно, не украдкой, полной грудью, он лопнул по швам сюртука коры, не обнаружив под нею, кроме горсти липкой нечистоты, больше ничего. После дуба осталась одно лишь недоумение, да стопка изорванных временем расписок. В каждой была подробнейшая запись о добром деле, которое необходимо совершить, дабы получить взамен нечто, себе в угоду.


Оказалось, что добросердечие дуба заключалось в том, что он никогда не делал ничего за просто так. Не совершавшего зла намеренно, его вряд ли можно было счесть добряком. Те запросто отдают себя любому, по зову иль без, от того-то, поленья их судеб горят долго и жарко, согревая всех, даже тех, кому «всё равно»…

## Серость

– Серость… какая невыносимая серость вокруг…

(Из высказывания экзальтированной и понарошку разочарованной в жизни, по всему видать, незамужней девицы)


Туман, казалось, был чем-то озабочен. Рассеянный, он не загораживал собой округу, но медленно стекал по ней, словно по серой стене. Местами потёртый, оборванный, как измятое, истерзанное в нервном припадке письмо, он манил к себе недосказанностью, незавершённостью. Очарование каждого не сделанного мазка, его ощутимое намерение сбыться, заявляло о себе столь явно, густо, что не требовало осязаемого подтверждения. Предвкушения и питаемые ими иллюзии были главным оправданием происходящего. Впрочем, они скорее и чаще всего просто-напросто подменяли собой друг друга.

Ведь не зря же мы рассматриваем мир вокруг через приспущенные веки или задымлённое стекло. И вряд ли отыщется тот, который ни разу не прищуривался вдаль, прислонив к своему лицу пушистую голову одуванчика. Сквозь него всё не так? А коли с шагу назад, либо вовсе издалёка? Неужто иначе, иное краше?!

Мы зачем-то перестаём клонить голову, прислушиваясь к тому, как знакомая с детства река тихо ведёт влажным пальчиком по бесконечным песчаным берегам, да всё ищем, – откуда она, да куда. Отчего ж нам мало одной своей стороны? Чего ждём от прочих, коли несём в себе самих подходящую родным местам ухватку, что в чужих пролежит без дела, пока вовсе не пропадёт.


– Так мы спроворим! Вот ещё, нашёл науку! – Балагурит следующий за канувшим в Лету, очередной сумасброд, совершенно позабывший о том, что собираясь перенять чужое, мы перестаём быть собой.


Туман, казалось, был чем-то озабочен. Рассеянный и неловкий, он хватался за услужливо подставленные лапы сосен, опирался на них мутным скользким локотком. Ветер не торопил его, и долго не гнал от сосняка и из уютной колыбели оврага, давая передышку одуматься. Только вот… одна беда, – у тумана есть время собраться с духом, в отличие от нас…

## Пусть

Зима была довольно-таки скромна. Белого не носила, ибо казалось ей, что оно марко чересчур. Была тиха, если и плакала, то редко, ночами, дабы не видел никто. Хозяйничала понемногу, по утрам бывало, вся округа в муке, а что спекла и не видать. Чаще прочего, зима сидела в уголочке, да неаккуратно кушала прозрачные леденцы, тонкие слюдяные полосочки которых мешались под ногами прохожих поутру. Попадаясь неожиданно под шаг, они, шутя, хватали их за щиколотки, ставили подножку, либо легонько толкали в грудь.


– Ой! – Вскрикивали прохожие по-детски, и неловко, по-голубиному взмахнув руками, как крыльями, падали, – кто на спину, кто на бок. Потирая ушибленное место, морщили лбы, дабы не дать сползти окончательно с лица маске утомлённого, познавшего жизнь взрослого. Но маска легко разбивалась о лёд, и её мелкие осколки разлетались в разные стороны так, что и не собрать. Брызги снежной пыли довершали дело, стирая остатки бледности со щёк. Переводя взгляд с тёмной дороги, на которой была знакомы все до единой трещинки в асфальте, каждый, едва заметный подъём, прохожие рассматривали город, словно в первый раз.


Некогда поблекшие краски привычных улиц сделались ярче и казались немного другими, – интереснее, загадочнее, торжественнее. Прорисованные инеем, словно белым карандашом в детской книжке, они заставляли любоваться собой. Оконные рамы казались хрустящими вафлями, пряничные стены аппетитно румянились, а шоколадные плитки входных дверей утеряли свой обычный раздражающий скрип, но шелестели петлями, как серебряной фольгой.

Прохожие разглядывали себя в хрустальные от мороза стёкла витрин, и не находя сходства с давешним отражением в зеркале, радовались, будто нашли пропажу, которую уж и не чаяли отыскать больше никогда.


Рассветное солнышко запуталось золотым яичком в голых ветвях тополей, которые тоже гляделись не беззащитными или измождёнными, как накануне, но перьями Жар Птицы, обронёнными нарочно. Быть может, в самом деле это было и не так, хотя… как знать!

…

«Пусть порадуются, хотя немного… – Думала птица, прикрывая заметную прореху в оперении на груди. – Им, людям, оно куда как нужнее, чем мне.»

## Простое

– Ма-ам! Купи… ну купи-и-и-и!

– Кого ты хочешь?

– Собаку! Или кошку! Кого-нибудь!

– Ну, если тебе и вправду хочется, мы возьмём тебе крысу. Надо начинать с того, что попроще…


Попроще… Как будто бы у того, кто «проще» нет души, и ему всё равно, через окна чьих глаз пытаться разглядеть чужую, с чьих щёк слизывать слёзы, в звуках чьего сердца отыскивать нежный перестук чечётки, твердящей о любви…


Птички, рыбки, хомячки, собаки, котики… Они, как дети, – беззащитны и мудры. И нужно дорожить каждым мгновением, когда они рядом.


– Некто, выходя из дому, не запирал дверь на ключ, чтобы котик не волновался, что остаётся надолго один. Я подкладывал руку ему под бочок так, чтобы его сердечко оказывалось прямо на ладони… И едва он засыпал, то делался невесомым. Из деликатности, либо, – чтобы перебраться потихоньку к любимому человеку. Я не был им, только мечтал…


– Ах! От них столько грязи! Шерсть, разбросанные вещи, ободранные диваны…

– После их ухода долго ещё не поднимается рука смыть следы на подоконнике и пыльной стене шкафа за дверью, на оконном стекле и сгибе локтя, где топтались мягкими, без острых коготков, лапками… И остаются навечно те, глубокие отметины на сердце, что сочатся кровью непрестанно, от боли…

– Отчего?!

– От того, что нет его больше рядом, от ужаса, что его рядом нет.


– Ма-ам! Купи… ну купи-и-и-и!

– Кого ты хочешь?

– Собаку! Или кошку! Кого-нибудь!

## Памяти лучшего котика на свете

Присыпанные сахарной пудрой инея полосатые листы подорожника, проволока прижатых к земле посеребрённых мелкими кристаллами льда стеблей… Небо, исцарапанное рассветом до кровоподтёков.

Я перестал видеть всё это в одночасье. Подводят изъеденные солью слёз глаза, но ещё больше виновато в моей слепоте сердце. Оно забилось куда-то в угол, и обернув голову простынёй ужаса, трепещет, не разбирая – кто рядом, но более всего ощущая пустоту там, где нет того, к кому был привязан, как оказалось, куда больше, чем воображал про то.


Некто говорит:

– Грех так убиваться из-за потери. Это всего лишь кот.

И ты вычёркиваешь его имя из своей записной книжки.


Другие сочувствуют и, разделяя боль, горюют. Искренне или не очень, – какая разница. Пока разбираться недосуг, а после в этом не будет никакого резона.


Любил ли он меня? Не знаю. Скорее, рассчитывал на то, что буду рядом, а я его подвёл. И вот это чувство, что виноват, что не исправить теперь ничего… Не искупить… не утолить ничем и никогда…


Под ногами течёт платиновый прозрачный ручей с нежным песчаным дном белого песка, он льётся… сияет, и наверняка невероятно красив, а у меня перед глазами несколько пепельно-серых бархатных морщинок промеж ушей, и ничего боле.


– Как тебя положить, на животик или на бочок?…


Жёлтым листком на воде – бабочка.

Мхом поросла у воды – лавочка.

Только бы трогал меня лапочкой,

Котик мой.


Я без тебя, одна не вынесла б

Ночи без сна, полные мыслями,

Слёзы из глаз ручьями и брызгами,

Котик мой.


Свет луны запылённой лампочкой,

Гриб из листвы приподнялся шапочкой,

Но не зацепит траву лапочкой

Котик мой.

# Примечания

1

паутина по составу напоминает шёлк

2

Евпатори́йский деса́нт – тактический морской десант Красной армии, высаженный 5 января 1942 года в Евпатории с целью отвлечения сил вермахта от осаждённого Севастополя и с Керченского полуострова.

3

Алексей Корниенко 24 февраля 1922 года рождения

4

Иван Клименко

5

Тральщик «Взрыватель», капитан-лейтенант Виктор Трясцын, командир БЧ-5 лейтенант И. Клюкин

6

Туберкулиновая проба

7

сахар

8

А.Т. Твардовский «Страна Муравия» 1934-1936

9

Леонардо да Винчи (1452-1519)

10

соловьи издают квакающий звук в минуты опасности

11

вослед

12

вокати́в (лат. vocativus), звательная форма существительного

13

(лат. Phoenicurus ochruros) горихвостка-чернушка из семейства дроздовых отряда воробьиных

14

бабье лето, золотая осень

15

горихвостка скрытна, живя вблизи человеческого жилья, она редко позволяет себя увидеть. но голос её слышен постоянно

16

основной, базовый, малый , мелкий

17

быстро сменяющие друг друга звуки

18

набрать лишку

19

тропинка в лесу, располагающаяся под углом к просеке

20

Климент Ефремович Ворошилов родился 23 января (4 февраля) 1881 года в селе Верхнее Бахмутского уезда Екатеринославской губернии (ныне город Лисичанск на Украине) в семье рабочего-железнодорожника Ефрема Андреевича Ворошилова (1844-1907)

21

тополя выделяют самое большое количество кислорода в атмосферу (среди деревьев)

22

лат. Tridacna – род двустворчатых моллюсков, обитающих в тропиках

23

олени пьют, становясь на колени

24

русское плоскодонное парусно-гребное судно XI – XVIII веков

25

утренний мороз, бывающий весной и осенью

26

ущерб

27

человеки, народ, люд

28

морщины

29

довод

30

1670 м

31

персик

32

априори

33

день Меркурия ; короткие, последние осенние, конец ноября (24-го)

34

мошки в стадии имаго живут 2-3 недели, пропадают после первых холодов

35

тот, кто ведёт себя непристойно

36

эпизод, курьёзный случай, ситуация в бильярде

37

дирижёр церковного хора

38

парикмахер (польск.)