Алексей Николаевич Апухтин
Избранное

Стихотворения

К родине

Далёко от тебя, о родина святая,
Уж целый год я жил в краях страны чужой
И часто о тебе грустил, воспоминая
Покой и счастие, минувшее с тобой.
И вот в стране зимы, болот, снегов глубоких,
Где, так же одинок, и я печально жил,
Я сохранил в душе остаток чувств высоких,
К тебе всю прежнюю любовь я сохранил.
  Теперь опять увижусь я с тобою,
  В моей груди вновь запылает кровь,
    Я примирюсь с своей судьбою,
  И явится мне вдохновенье вновь!
  Уж близко, близко… Всё смотрю я вдаль,
  С волнением чего-то ожидаю
  И с каждою тропинкой вспоминаю
То радость смутную, то тихую печаль.
И вспоминаю я свои былые годы,
  Как мирно здесь и счастливо я жил,
Как улыбался я всем красотам природы
    И в дебрях с эхом говорил.
  Уж скоро, скоро… Лошади бегут,
  Ямщик летит, вполголос напевая,
    И через несколько минут
Увижу я тебя, о родина святая!

15 июня 1853

Павлодар

Жизнь («О жизнь! Ты миг, но миг прекрасный…»)

О жизнь! Ты миг, но миг прекрасный,
Миг невозвратный, дорогой;
Равно счастливый и несчастный
Расстаться не хотят с тобой.

Ты миг, но данный нам от Бога
Не для того, чтобы роптать
На свой удел, свою дорогу
И дар бесценный проклинать.

Но чтобы жизнью наслаждаться,
Но чтобы ею дорожить,
Перед судьбой не преклоняться,
Молиться, веровать, любить.

10 августа 1853

Орел

Песня

Ах! Зачем тебя,
Полевой цветок,
Житель вольных мест,
С поля сорвали,
В душной комнате
Напоказ людям
Тебя бросили?
Не пахнёт в тебя
Запах сладостный
Золотой весны,
Не увидишь ты
Солнца летнего,
И не будешь ты
С дрожью радости
Слушать осени
Бурю грозную…
День пройдет, другой…
Где краса твоя?
Смотришь – за окном
Уж былиночка.

3 мая 1854

Санкт-Петербург

Цветок

Река бежит, река шумит,
Гордясь волною серебристой,
И над волной, блестя красой,
  Плывет цветок душистый.
«Зачем, цветок, тебя увлек
  Поток волны красою?
Взгляни, уж мгла везде легла
  Над пышною рекою;
Вот и луна, осенена
  Таинственным мерцаньем,
Над бездной вод средь звезд плывет
  С трепещущим сияньем…
Прогонит день ночную тень,
  От сна воспрянут люди,
И станет мать детей ласкать
  У жаркой, сонной груди,
И божий мир, как счастья пир,
  Предстанет пред тобою…
А ты летишь и не томишь
  Себя кручиной злою,
Что, может быть, тебе уж жить
  Недолго остается
И что с волной цветок иной
  Беспечен понесется!»
Река шумит и быстро мчит
  Цветок наш за собою,
И, как во сне, припав к волне,
  Он плачет над волною.

29 июня 1854

Павлодар

Два поэта

Блажен, блажен поэт, который цепи света
На прелесть дум и чувств свободных не менял:
Ему высокое название поэта
Дарит толпа с венком восторженных похвал.
И золото бежит к избраннику фортуны
За гимн невежеству, порокам и страстям.
Но холодно звучат тогда поэта струны,
Над жертвою его нечистый фимиам…
И, насладившися богатством и чинами,
Заснет он наконец навеки средь могил,
И слава кончится похвальными стихами
Того, кто сам толпу бессмысленно хвалил.

Но если он поймет свое предназначенье,
И станет с лирою он мыслить и страдать,
И дивной силою святого вдохновенья
Порок смеющийся стихом начнет карать, –
То пусть не ждет себе сердечного привета
Толпы бессмысленной, холодной и глухой…
И горько потечет земная жизнь поэта,
Но не погаснет огнь в курильнице святой.
Умрет… И кое-где проснутся сожаленья…
Но только внук, греха не видя за собой,
Смеясь над предками, с улыбкою презренья,
Почтит могучий стих холодной похвалой…

Июль 1854

Павлодар

Старая дорога

Я еду. На небе высоко
Плывет уж бледная луна,
И от селенья недалеко
Дорога старая видна.
И по дороге неизбитой
Звонки проезжих не гудят,
И лишь таинственно ракиты
По сторонам ее стоят,
И из-за них глядят уныло
Уж полусгнившие столбы
Да одинокая могила
Без упованья и мольбы.
И крест святынею своею
Могилы той не сторожит,
Лишь, наклонившися над нею,
Угрюмо шепчет ряд ракит.
И есть в окрестности преданье,
Что на могиле страшной той
Пресек свое существованье
Один страдалец молодой.
Однажды в ночь сюда пришел он
И имя Бога не призвал,
Но, адских мук и страсти полон,
Он в грудь вонзил себе кинжал.
И неотпетая могила
Дана преступника костям.
В ней песня слышалась уныло,
И тень являлась по ночам.
Всегда с боязнью и тревогой
Крестьянин мимо проходил, –
И скоро новую дорогу
Труд человека проложил…

10 августа 1854

Москва

«Ты спишь, дитя, а я встаю…»

    Ты спишь, дитя, а я встаю,
    Чтоб слезы лить в немой печали,
Но на твоем лице оставить не дерзали
Страдания печать ужасную свою.
  По-прежнему улыбка молодая
    Цветет на розовых устах,
  И детский смех, мой ропот прерывая,
Нередко слышится в давно глухих стенах!
  Полураскрыты глазки голубые,
    Плечо и грудь обнажены,
    И наподобие волны
    Играют кудри золотые…
О, если бы ты знал, младенец милый мой,
    С какой тоскою сердце бьется,
Когда к моей груди прильнешь ты головой
И звонкий поцелуй щеки моей коснется!
    Воспоминанья давят грудь…
Как нежно обнимал отец тебя порою!
  И верь, уж год как нет его с тобою.
Ах, если б вместе с ним в гробу и мне заснуть!..
    Заснуть?.. А ты, ребенок милый,
  Как в мире жить ты будешь без меня?
Нет, нет! Я не хочу безвременной могилы:
Пусть буду мучиться, страдать!.. Но для тебя!
  И не понять тебе моих страданий,
    Еще ты жизни не видал,
    Не видел горьких испытаний
  И мимолетной радости не знал.
Когда ж, значения слезы не понимая,
  В моих глазах ее приметишь ты.
Склоняется ко мне головка молодая,
И предо мной встают знакомые черты…
  Спи, ангел, спи, неведеньем счастливый
  Всех радостей и горестей земных:
    Сон беспокойный, нечестивый
    Да не коснется вежд твоих.
    Но божий ангел светозарный
    К тебе с небес да низойдет
    И гимн молитвы благодарной
К престолу божию наутро отнесет.

5 сентября 1854

Санкт-Петербург

Тоска

Вижу ли ночи светило приветное
Или денницы прекрасной блистание,
В сердце ласкаю мечту безответную,
Грустную думу земного страдания…

Пусть бы сошла к нам уж ночь та угрюмая
Или бы солнце на небе сокрылося,
Ропот сердечный унял бы я, думая:
Так что и счастье мое закатилося…

Так же, как мир ночью мрачной, безмолвною,
Сердце оделося черною тучею,
Но, как назло мне, величия полные,
Шепчутся звезды с волною кипучею…

Невыразимая, невыносимая
Давит тоска мою душу пустынную…
Где же ты, прелесть мечтаний любимая?
Люди сгубили тебя, неповинную.

Завистью черной, насмешкой жестокою
Ожесточили они сердце нежное
И растерзали навек одинокую
Душу страдальца рукою небрежною.

10 сентября 1854

Поэт

Взгляните на него, поэта наших дней.
  Лежащего во прахе пред толпою:
    Она – кумир его, и ей
  Поет он гимн, венчанный похвалою.
    Толпа сказала: «Не дерзай
Гласить нам истину холодными устами!
Не нужно правды нам, скорее расточай
    Запасы льстивых слов пред нами».
    И он в душе оледенил
    Огонь вскипающего чувства
  И тот огонь священный заменил
    Одною ржавчиной искусства;
    Он безрассудно пренебрег
    Души высокое стремленье
И дерзко произнес, низверженный пророк,
    Слова упрека и сомненья;
    Воспел порочный пир палат,
    Презренья к жизни дух бесплодный,
    Приличьем скрашенный разврат,
И гордость мелкую, и эгоизм холодный…
    Взгляните: вот и кончил он,
И, золото схватив дрожащею рукою,
  Бежит поэт к бесславному покою,
    Как раб трудами изнурен!
    Таков ли был питомец Феба,
    Когда, святого чувства полн,
    Он пел красу родного неба,
    И шум лесов, и ярость волн;
    Когда в простых и сладких звуках
    Творцу миров он гимны пел?
    Их слушал раб в тяжелых муках,
    Пред ними варвар цепенел!
    Поэт не требовал награды –
    Не для толпы он песнь слагал:
    Он покидал, свободный, грады,
    В дубравы тихие бежал,
    И там, где горы возвышались,
    В свободной, дикой стороне
    Поэта песни раздавались
    В ненарушимой тишине.

29 сентября 1854

Скажи, зачем?

  Скажи, певец, когда порою
  Стоишь над тихою Невою
  Ты ясным вечером, когда
Глядят лучи светила золотые
В последний раз на воды голубые,
Скажи, зачем безмолвствуешь тогда?

  Певец! Когда час ночи мирный
  Слетает с высоты эфирной
  Сменить тяжелый день труда
И блещет небо яркими звездами,
Не вдохновен высокими мечтами
(Скажи, зачем безмолвствуешь тогда?)

  А вот и празднует столица:
  Народ по стогнам веселится,
  Везде гудят колокола…
А в храмах Бога тихое моленье,
И певчих глас, и ладана куренье…
(Скажи, зачем безмолвствуешь тогда?)

  Не оттого ль, что эти звуки
  В тебе пробудят сердца муки,
  Как радость в прежние года,
Что, может быть, природы увяданье
Милей, чем блеск, души твоей страданью, –
Не оттого ль безмолвствуешь тогда?

20 ноября 1854

Первый снег

О снега первого нежданное явленье,
Приветствую тебя в моем уединенье!
Уединенье? Да! Среди толпы людей
Я так же одинок, как ландыш, из полей
Родных отторженный суровою рукою;
Среди прекрасных роз поник он головою,
И в рощу мирную из мраморных палат
Его желания свободные летят.
Приветствую тебя! Неведомою силой
Ты в смутной памяти былое оживило,
Мечтанья прошлых дней той юности златой,
Как утро зимнее, прекрасной и живой!
Картин знакомый ряд встает передо мною:
Я вижу небеса, подернутые мглою,
И скатерть снежную на сглаженных полях,
И крыши белые, и иней на дровах;
Вдали чернеет лес. С сиянием Авроры
По окнам разослал мороз свои узоры;
Там, за деревьями, роскошно и светло
Блестит замерзлых вод прозрачное стекло;
Там курится дымок над кровлями овинов…
В соседней комнате я слышу треск каминов,
К ним истопник бредет и шум своих шагов
Разносит за собой с тяжелой ношей дров.
С какою радостью живой, нелицемерной.
Бывало, я встречал тебя, предвестник верный
Зимы… Как я любил и сон ее снегов,
И длинную семью прекрасных вечеров!
Как часто, вкруг стола собравшися семьею,
Мы проводили их в беседах меж собою,
И ласки нежные иль звонкий смех порой
Сменяли чтение обычной чередой.
Я помню длинный зал, вечернею порою
Его перебегал я детскою стопою,
И часто пред окном, как будто бы сквозь сон,
Я становился вдруг, испуган, поражен,
А прелесть дивная морозной, зимней ночи
Манила и звала встревоженные очи…
Светила чудные сияли в вышине
И, улыбаяся, смотрели в душу мне;
Чистейшим серебром поля вдали сияли,
Леса пустынные недвижимо стояли;
Всё спало… Лишь мороз под окнами трещал…
И жутко было мне, и к няне я бежал.
Я помню комнатку… Пред образом горела
Лампада тусклая; старушка там сидела…
И сладок был мне звук ее речей простых,
Любовью дышащих… Увы! не слышу их
Среди надутых фраз да слов бездушных ныне:
Уж третью зиму я встречаю на чужбине,
Далеко от нее, от родины святой,
Не с шумной радостью, но с хладною тоской,
И сердце сжалося… но в холоде страданий
Ты возбудил во мне толпу воспоминаний,
Ты годы юности внезапно оживил,
И я тебя в душе за то благословил…
О, взвейся, легкий снег, над родиною дальной
Чтоб поселянин мог, природы сын печальный,
Скорей плоды трудов по зимнему пути
За плату скудную в продажу отвезти!

11 октября 1854

Эпаминонд

Когда на лаврах Мантинеи
Герой Эллады умирал
И сонм друзей, держа трофеи,
Страдальца ложе окружал, –
Мгновенный огнь одушевленья
Взор потухавший озарил.
И так, со взором убежденья.
Он окружавшим говорил:
«Друзья, не плачьте надо мною!
Недолговечен наш удел.
Блажен, кто жизни суетою
Еще измерить не успел,
Но кто за честь отчизны милой
Ее вовеки не щадил,
Разил врага – и над могилой
Его незлобливо простил!
Да, я умру, и прах мой тленный
Пустынный вихорь разнесет,
Но счастье родины священной
Красою новой зацветет!»
Умолк… Друзья еще внимали…
И видел месяц золотой,
Как, наклонившися, рыдали
Они над урной роковой.
Но слава имени героя
Его потомству предала,
И этой славы, взятой с боя,
И смерть сама не отняла.

Пронзен ядром в пылу сраженья,
Корнилов мертв в гробу лежит…
Но всей Руси благословенье
И в мир иной за ним летит.
Еще при грозном Наварине
Он украшеньем флота был;
Поборник правды и святыни.
Врагов отечества громил
И Севастополь величавый
Надежней стен оберегал…
Но смерть поспорила со славой,
И верный сын России пал,
За славу, честь родного края,
Как древний грек, он гордо пал,
И, всё земное покидая,
Он имя родины призвал.
Но у бессмертия порога
Он, верой пламенной горя,
Как христианин – вспомнил Бога,
Как верноподданный – царя.
О, пусть же ангел светозарный
Твою могилу осенит
И гимн России благодарной
На ней немолчно зазвучит!

26 октября 1854

Зимой

Зима. Пахнул в лицо мне воздух чистый…
Уж сумерки повисли над землей,
Трещит мороз, и пылью серебристой
Ложится снег на гладкой мостовой.
Порой фонарь огнистой полосою
Мелькнет… Да звон на небе прогудит…
  Неугомонною толпою
  Народ по улицам спешит.

И грустно мне!
     И мысль моя далеко,
И вижу я отчизны край родной:
Угрюмый лес задумался глубоко,
И звезды мирно шепчутся с землей,
Лучи луны на инее трепещут,
И мерзлый пар летает от земли,
  А в окнах светятся и блещут
  Гостеприимные огни.

6 января 1855

Санкт-Петербург

Подражание арабскому

В Аравии знойной поныне живет
Усопшего Межде счастливый народ,
И мудры их старцы, и жены прекрасны,
И юношей сонмы гяурам ужасны,
Но как затмеваются звезды луной,
Так всех затмевал их Набек молодой.

Прекрасен он был, и могуч, и богат.
В степях Аравийских верблюдов и стад
Имел он в избытке, отраду Востока,
Но краше всех благ и даров от пророка
Его кобылица гнедая была –
Из пламени ада литая стрела.

Чтоб ей удивляться, из западных стран
К нему притекали толпы мусульман,
Язычник и рыцарь в железе и стали.
Поэты ей сладкие песни слагали,
И славный певец аравийских могил
Набеку такие слова говорил:

«Ты, солнца светлейший, богат не один,
Таких же, как ты, я богатств властелин;
От выси Синая до стен Абушера
Победой прославлено имя Дагера.
И, море святое увидя со скал,
На лиру певца я меч променял.

И вот я узрел кобылицу твою.
Я к ней пристрастился… и, раб твой, молю –
Отдай мне ее и минуты покою,
На что мне богатства? Они пред тобою…
Возьми их себе и владей ими век!»
Молчаньем суровым ответил Набек.

Вот едет Набек по равнинам пустынь
Аравии знойной… И видит – пред ним
Склоняется старец в одежде убогой:
«Аллах тебе в помощь и милость от Бога,
Набек милосердный». – «Ты знаешь меня?»
– «Твоей не узнать кобылицы нельзя».

«Ты беден?» – «Богатство меня не манит,
А голод терзает, и жажда томит
В пустыне бесследной, три дня и три ночи
Не ведали сна утомленные очи,
Из этой пустыни исторгни меня».
И слышит: «Саднея ко мне на коня».

«И рад бы, о путник, да сил уже нет, –
Был дряхлого нищего слабый ответ. –
Но ты мне поможешь, во имя пророка!»
Слезает Набек во мгновение ока,
И нищий, поддержан могучей рукой,
Свободен, сидит уж на шее крутой.

И старца внезапно меняется вид,
Он с юной отвагой коня горячит.
И конь, распустивши широкую гриву,
В пустыне понесся, веселый, игривый;
Блеснули на солнце, исчезли в пыли!
Лишь имя Дагера звучало вдали!

Набек, пораженный как громом, стоит,
Не видит, не слышит и, мрачен, молчит,
Везде пред очами его кобылица,
А солнце пустыню палит без границы,
А весь он осыпан песком золотым,
А груды червонцев лежат перед ним.

3 февраля 1855

Санкт-Петербург

Голгофа

Распятый на кресте нечистыми руками,
Меж двух разбойников Сын божий умирал.
Кругом мучители нестройными толпами,
У ног рыдала мать; девятый час настал:
Он предал дух Отцу. И тьма объяла землю.
И гром гремел, и, гласу гнева внемля,
    Евреи в страхе пали ниц…
И дрогнула земля, разверзлась тьма гробниц,
И мертвые, восстав, явилися живыми…
    А между тем в далеком Риме
Надменный временщик безумно пировал,
  Стяжанием неправедным богатый,
    И у ворот его палаты
    Голодный нищий умирал.
А между тем софист, на догматы ученья
Все доводы ума напрасно истощив,
Под бременем неправд, под игом заблужденья,
Являлся в сонмищах уныл и молчалив.
    Народ блуждал во тьме порока,
    Неслись стенания с земли.
Всё ждало истины…
      И скоро от Востока
Пришельцы новое ученье принесли.
И, старцы разумом и юные душою,
С молитвой пламенной, с крестом на раменах,
    Они пришли – и пали в прах
Слепые мудрецы пред речию святою.
    И нищий жизнь благословил,
И в запустении богатого обитель,
И в прахе идолы, а в храмах Бога сил
Сияет на кресте голгофский Искупитель!

17 апреля 1855

Май в Петербурге

Месяц вешний, ты ли это?
Ты, предвестник близкий лета,
Месяц песен соловья?
Май ли, жалуясь украдкой,
Ревматизмом, лихорадкой
В лазарете встретил я?

Скучно! Вечер темный длится –
Словно зимний! Печь дымится,
Крупный дождь в окно стучит;
Все попрятались от стужи,
Только слышно, как чрез лужи
Сонный ванька дребезжит.

А в краю, где протекали
Без забот и без печали
Первой юности года,
Потухает луч заката
И зажглась во тьме богато
Ночи мирная звезда.

Вдоль околицы мелькая.
Поселян толпа густая
С поля тянется домой;
Зеленеет пышно нива,
И под липою стыдливо
Зреет ландыш молодой.

27 мая 1855

Ночью

Веет воздух чистый
Из туманной дали,
Нитью серебристой
Звезды засверкали,
Головой сосновой
Лес благоухает,
Ярко месяц новый
Над прудом сияет.
Спят среди покоя
Голубые воды,
Утомясь от зноя
В забытье природы.
Не колыхнет колос,
Лист не шевельнется,
Заунывный голос
Песни не прольется.

18 июня 1855

Павлодар

Уженье

Над водою склонялися липы густые,
Отражались в воде небеса голубые,
И деревья и небо, волнуясь слегка,
В величавой красе колебала река.

И так тихо кругом… Обаяния полны,
С берегами крутыми шепталися волны.
Говорливо журча… И меж них, одинок,
Под лучами заката блестел поплавок.

Вот он дрогнул слегка, и опять предо мною
Неподвижно и прямо стоит над водою,
Вот опять в глубину невредимо скользит
Под немолчный и радостный смех нереид.

А в душе пролетает за думою дума…
О, как сладко вдали от житейского шума
Предаваться мечтам, их лелеять душой
И, природу любя, жить с ней жизнью одной.

Я мечтаю о многом, о детстве счастливом,
И вдруг вижу себя я ребенком игривым,
И, как прежде бывало, уж мыслию я
Обегаю дубравы, сады и поля.

Я мечтаю о том, когда слово науки
Заменило природы мне сладкие звуки…
И о многом, о чем так отрадно мечтать
И чего невозможно в словах рассказать.

А всё тихо кругом… Обаяния полны,
С крутизнами зелеными шепчутся волны,
И деревья и небо, волнуясь слегка,
В красоте величавой колеблет река.

29 июня 1855

Павлодар

Предчувствие

А. П. Апухтиной

Не знаю почему, но сердце замирает,
Не знаю почему, но вся душа дрожит,
Но сон очей моих усталых не смыкает,
Но ум мучительно над сердцем тяготит.

Я к ложу жаркому приникнул головою,
И, кажется, всю жизнь я выплакать готов…
И быстро предо мной проходят чередою
Все дрязги мелкие всех прожитых годов.

Я вспоминаю всё: надежды и сомненья,
Былые радости и горе прежних дней,
И в памяти моей, как черные виденья,
Мелькают образы знакомые людей…

А мысль о будущем, как червь, меня снедает,
Немого ужаса душа моя полна,
И тьма меня томит, и давит, и смущает,
И не дождаться мне обманчивого сна.

1 июля 1855

Вечер

Окно отворено… Последний луч заката
Потух… Широкий путь лежит передо мной;
Вдали виднеются рассыпанные хаты;
Акации сплелись над спящею водой;
Всё стихло в глубине разросшегося сада…
Порой по небесам зарница пробежит;
Протяжный звук рогов скликает с поля стадо
И в чутком воздухе далеко дребезжит.
Яснее видит ум, свободней грудь трепещет,
И сердце, полное сомненья, гонит прочь…
О, скоро ли луна во тьме небес заблещет
И трепетно сойдет пленительная ночь!..

15 июля 1855

Облака

Н. П. Барышникову

Сверкает солнце жгучее,
В саду ни ветерка,
А по небу летучие
Проходят облака.
Я в час полудня знойного,
В томящий мертвый час
Волненья беспокойного
Люблю смотреть на вас.
Но в зное те ж холодные,
Без цели и следа,
Несетесь вы, свободные,
Неведомо куда.
Всё небо облетаете…
То хмуритесь порой,
То весело играете
На тверди голубой.
А в вечера росистые.
Когда, с закатом дня
Лилово-золотистые,
Глядите на меня!
Вы, цепью изумрудною
Носяся в вышине,
Какие думы чудные
Нашептывали мне!..
А ночью при сиянии
Чарующей луны
Стоите в обаянии,
Кругом озарены.
Когда всё, сном объятое,
Попряталось в тени,
Вы, светлые, крылатые,
Мелькаете одни!

3 августа 1855

Павлодар

Близость осени

Еще осенние туманы
Не скрыли рощи златотканой;
Еще и солнце иногда
На небе светит, и порою
Летают низко над землею
Унылых ласточек стада, –

Но листья желтыми коврами
Шумят уж грустно под ногами,
Сыреет пестрая земля;
Куда ни кинешь взор пытливый –
Встречает высохшие нивы
И обнаженные поля.

И долго ходишь в вечер длинный
Без цели в комнате пустынной…
Всё как-то пасмурно молчит –
Лишь бьется маятник докучный,
Да ветер свищет однозвучно,
Да дождь под окнами стучит.

14 августа 1855

Отъезд

Осенний ветер так уныло
  В полях свистал,
Когда края отчизны милой
  Я покидал.

Смотрели грустно сосны, ели
  И небеса.
И как-то пасмурно шумели
  Кругом леса.

И застилал туман чужую
  Черту земли,
И кони на гору крутую
  Едва везли.

26 августа 1855

Орел

Сиротка

На могиле твоей, ох родная моя,
Напролет всю ту ночку проплакала я.
  И вот нынче в потемках опять,
Как в избе улеглись и на небе звезда
Загорелась, бегом я бежала сюда,
  Чтоб меня не могли удержать.

Здесь, родная, частенько я вижусь с тобой,
И отсюда теперь (пусть приходят за мной!)
  Ни за что не пойду… Для чего?
Я лежу в колыбельке… Так сладко над ней
Чей-то голос поет, что и сам соловей
  Не напомнит мне звуков его.

И родная так тихо ласкает меня…
Раз заснула она среди белого дня…
  И чужие стояли кругом, –
На меня с сожаленьем смотрели они,
А когда меня к ней на руках поднесли,
  Я рыдала, не зная о чем.

И одели ее, и сюда привезли.
И запели протяжно и глухо дьячки:
  «Со святыми ее упокой!»
Я прижалась от страха… Не смела взглянуть…
И зарыли в могилу ее… И на грудь
  Положили ей камень большой.

И потом воротились… С тех пор веселей
Уж никто не певал над постелью моей, –
  Одинокой осталася я.
А что после, не помню… Нет, помню: в избе
Жил какой-то старик… Горевал о тебе,
  Да бивал понапрасну меня.

Но потом и его уж не стало… Тогда
Я сироткой бездомной была названа, –
  Я живу у чужих на беду:
И ругают меня, и в осенние дни,
Как на печках лежат и толкуют они,
  За гусями я в поле иду.

Ох, родная! Могила твоя холодна…
Но людского участья теплее она –
  Здесь могу я свободно дышать,
Здесь не люди стоят, а деревья одни,
И с усмешкою злой не смеются они,
  Как начну о тебе тосковать.

Сиротою не будут гнушаться, как те,
Нет! Они будто стонут в ночной темноте…
  Всё кругом будто плачет со мной:
И так пасмурно туча на небе висит,
И так жалобно ветер листами шумит
  Да поет мне про песни родной.

1 октября 1855

Няня

Не тоскуй, моя родная,
Не слези твоих очей.
Как найдет кручина злая,
Не отплачешься от ней.
Посмотри-ка, я лампадку
Пред иконою зажгла,
Оглянись: в углу кроватка
И богата и светла.

Оглянись же: перед нами
Сладко спит младенец твой
С темно-синими глазами,
С светло-русой головой.
Не боится темной ночи:
Безмятежен сон его;
Смотрят ангельские очи
Прямо с неба на него.

Вот когда с него была ты,
От родимого села
В барский дом из дымной хаты
Я кормилицей вошла.
Всё на свете я забыла!
Изо всех одну любя,
И ласкала, и кормила,
И голубила тебя.

Подросла, моя родная…
С чистой, пламенной душой,
А красавица такая,
Что и не было другой.
Ни кручины, ни печали –
Как ребенок весела…
Женихи к тебе езжали:
За богатого пошла.

С тех-то пор веселья дума
И на ум к тебе нейдет;
Целый день сидишь угрюмо,
Ночи плачешь напролет.
Дорогая, золотая,
Не кручинься, не жалей…
Не тоскуй, моя родная.
Не слези твоих очей.

Глянь, как теплится лампадка
Пред иконой, посмотри,
Как наш ангел дремлет сладко
От зари и до зари.
Над постелькою рыдая,
Сна младенца не разбей…
Не тоскуй, моя родная,
Не слези твоих очей.

13 ноября 1855

Шарманщик

Темно и пасмурно… По улице пустой
Шарманщик, сгорбленный под гнетом тяжкой ноши,
Едва-едва бредет с поникшей головой…
И тонут, и скользят в грязи его калоши…
  Кругом так скучно: серый небосклон,
Дома, покрытые туманной пеленою…
И песней жалобной, младенчески-простою
Шарманщик в забытье невольно погружен.
О чем он думает с улыбкою печальной?
Он видит, может быть, края отчизны дальной,
И солнце жгучее, и тишь своих морей,
И небо синее Италии своей…
Он видит вечный Рим. Там в рубище торговка
Сидит на площади, печальна и бледна;
Склонилася на грудь кудрявая головка,
  Усталости томительной полна…
С ней рядом девочка… На Север, одиноки,
    И день и ночь они глядят
  И ждут его, шарманщика, назад
С мешками золота и с почестью высокой…
Природу чудную он видит: перед ним,
Лучами вешними взлелеян и храним,
Цветет зеленый мирт и желтый померанец…
Ветвями длинными сплелися кущи роз…
    Под тихий говор сладких грез
    Забылся бедный чужестранец!
Он видит уж себя среди своих полей…
    Он слышит ласковых речей
    Давно не слышанные звуки…
О нет, не их он слышит…
        Крик босых ребят
  Преследует шарманщика; горят
Окостеневшие и трепетные руки…
И мочит дождь его, и холодно ему,
И весь он изнемог под гнетом тяжкой ноши,
  И, как назло владельцу своему,
И тонут, и скользят в грязи его калоши.
……….

26 ноября 1855

Санкт-Петербург

Петербургская ночь («Длинные улицы блещут огнями…»)

Длинные улицы блещут огнями,
  Молкнут, объятые сном;
Небо усыпано ярко звездами,
  Светом облито кругом.
Чудная ночь! Незаметно мерцает
  Тусклый огонь фонарей.
Снег ослепительным блеском сияет,
  Тысячью искрясь лучей.
Точно волшебством каким-то объятый,
  Воздух недвижим ночной…

Город прославленный, город богатый,
  Я не прелыцуся тобой.
Пусть твоя ночь в непробудном молчанье
  И хороша и светла, –
Ты затаил в себе много страданья,
  Много пороков и зла.
Пусть на тебя с высоты недоступной
  Звезды приветно глядят –
Только и видят они твой преступный,
  Твой закоснелый разврат.

В пышном чертоге, облитые светом,
  Залы огнями горят.
Вот и невеста: роскошным букетом
  Скрашен небрежный наряд,
Кудри волнами бегут золотые…
  С ней поседелый жених.
Как-то неловко глядят молодые,
  Холодом веет от них.

Плачет несчастная жертва расчета,
  Плачет… Но как же ей быть?
Надо долги попечителя-мота
  Этим замужством покрыть…
В грустном раздумье стоит, замирая,
  Темных предчувствий полна…
Ей не на радость ты, ночь золотая!
  Небо, и свет, и луна
Ей напевают печальные чувства…

  Зимнего снега бледней,
Мается труженик бедный искусства
  В комнатке грязной своей.
Болен, бедняк, исказило мученье
  Юности светлой черты.
Он, не питая свое вдохновенье,
  Не согревая мечты,
Смотрит на небо в волнении жадном,
  Ищет луны золотой…
Нет! Он прощается с сном безотрадным,
  С жизнью своей молодой.

Всё околдовано, всё онемело!
  А в переулке глухом,
Снегом скрипя, пробирается смело
  Рослый мужик с топором.
Грозен и зол его вид одичалый…
  Он притаился и ждет:
Вот на пирушке ночной запоздалый
  Мимо пройдет пешеход…
Он не на деньги блестящие жаден,
  Не на богатство, – как зверь,
Голоден он и, как зверь, беспощаден…
  Что ему люди теперь?
Он не послушает их увещаний,
  Не побоится угроз…

Боже мой! Сколько незримых страданий!
  Сколько невидимых слез!
Чудная ночь! Незаметно мерцает
  Тусклый огонь фонарей;
Снег ослепительным блеском сияет,
  Тысячью искрясь лучей;
Длинные улицы блещут огнями,
  Молкнут, объятые сном;
Небо усыпано ярко звездами,
  Светом облито кругом.

13 января 1856

К славянофилам

О чем шумите вы, квасные патриоты?
К чему ваш бедный труд и жалкие заботы?
Ведь ваши возгласы России не смутят.
И так ей дорого достался этот клад
Славянских доблестей… И, варварства остаток,
Над нею тяготит татарский отпечаток:
Невежеством, как тьмой, кругом обложена,
Рассвета пышного напрасно ждет она,
И бедные рабы в надежде доли новой
По-прежнему влачат тяжелые оковы…
Вам мало этого, хотите больше вы:
Чтоб снова у ворот ликующей Москвы
Явился белый царь, и грозный, и правдивый,
Могучий властелин, отец чадолюбивый…
А безглагольные любимцы перед ним,
Опричники, неслись по улицам пустым…
Чтоб в Думе поп воссел писать свои решенья,
Чтоб чернокнижием звалося просвещенье,
И, родины краса, боярин молодой
Дрался, бесчинствовал, кичился пред женой,
А в тереме царя, пред образом закона
Валяясь и кряхтя, лизал подножье трона.

25 января 1856

Деревенский вечер

Зимний воздух сжат дремотой…
В темной зале всё молчит;
За обычною работой
Няня старая сидит.
Вот зевнула, засыпает,
Что-то под нос бормоча…
И печально догорает
Одинокая свеча.

Подле няни на подушке
Позабытое дитя
То глядит в лицо старушке,
Взором радостно блестя,
То, кудрявою головкой
Наклонившись над столом,
Боязливо и неловко
Озирается кругом.

Недалёко за стеною
И веселие, и смех,
Но – с задумчивой душою
Мальчик прячется от всех.
Не боится, как другие,
Этой мертвой тишины…
И глаза его большие
На окно обращены.

Ризой белою, пушистой
Ели йскрятся светло;
Блещет тканью серебристой
Льдом одетое стекло;
Сторона лесов далеких
Снегом вся занесена,
И глядит с небес высоких
Круглолицая луна.

А ребенок невеселый
К няне жмется и дрожит…
В зале маятник тяжелый
Утомительно стучит.
Няня спицами качает,
Что-то под нос бормоча…
И едва-едва мерцает
Нагоревшая свеча…

26 февраля 1856

Жизнь («Песня туманная, песня далекая…»)

К. П. Апухтиной

Песня туманная, песня далекая,
И бесконечная, и заунывная,
Доля печальная, жизнь одинокая,
Слез и страдания цепь непрерывная…

Грустным аккордом она начинается…
В звуках аккорда, простого и длинного.
Слышу я, вопль из души вырывается,
Вопль за утратою детства невинного.

Далее звуков раскаты широкие –
Юного сердца мечты благородные:
Вера, терпения чувства высокие,
Страсти живые, желанья свободные.

Что же находим мы? В чувствах – страдания,
В страсти – мученья залог бесконечного,
В людях – обман… А мечты и желания?
Боже мой! Много ли в них долговечного?

Старость подходит часами невольными,
Тише и тише аккорды печальные…
Ждем, чтоб над нами, в гробу безглагольными,
Звуки кругом раздались погребальные…

После… Но если и есть за могилою
Песни иные, живые, веселые,
Жаль нам допеть нашу песню унылую,
Трудно нам сбросить оковы тяжелые!..

29 февраля 1856

Шарманка

М. А. Апухтиной

Я иду через площадь… Звездами
Не усыпано небо впотьмах…
Только слякоть да грязь пред глазами,
А шарманки мотивы в ушах.

И откуда те звуки, не знаю,
Но, под них забываться любя,
Всё прошедшее я вспоминаю
И ребенком вновь вижу себя.

В долгий вечер, бывало, зимою
У рояли я сонный сижу.
Ты играешь, а я за тобою
Неотвязчивым взором слежу.

То исчезнут из глаз твои руки,
То по клавишам явятся вдруг,
И чудесные, стройные звуки
Так ласкают и нежат мой слух.

А потом я рукою нетвердой
Повторяю урок в тишине,
И приятней живого аккорда
Твой же голос слышится мне.

Вот он тише звучит и слабее,
Вот пропал он в пространстве пустом.
А шарманка всё громче, звучнее,
Всё болезненней ноет кругом.

Вспоминаю я пору иную
И вот вижу: в столице, зимой,
И с колоннами залу большую,
И оркестр у подмосток большой.

Его речи, живой, музыкальной,
Так отрадно, мечтая, внимать,
То веселой, то томно-печальной,
И со мною твой образ опять.

И какие бы думе мятежной
Ни напомнил названья язык,
Всё мне слышится голос твой нежный
Всё мне видится ясный твой лик.

Может быть, и теперь пред роялью,
Как и прежде бывало, сидишь
И с спокойною, тихой печалью
На далекое поле глядишь.

Может быть, ты с невольной слезою
Вспоминаешь теперь обо мне?
И ты видишь: с постылой душою,
В незнакомой, чужой стороне

Я иду через площадь… Мечтами
Сердце полно о радостных днях…
Только слякоть да грязь пред глазами
И шарманки мотивы в ушах.

25 марта 1856

Апрельские мечты

О. П. Есиповой

Хотя рассыпчатый и с грязью пополам
Лежит пластами снег на улице сонливой,
Хотя и холодно бывает по утрам
И ветра слышатся стесненные порывы,

Но небо синее, прозрачное, без туч,
Но проницающей, крепительной струею
И свежий пар земли, но редкий солнца луч,
Сквозящий трепетно в час полдня над землею, –

Всё сладко шепчет мне: «На родине твоей
Уже давно весны повеяло дыханье,
Там груди дышится просторней и вольней,
Там ближе чувствуешь природы прозябанье,

Там отсыревшая и рыхлая земля
Уж черной полосой мелькает в синей дали…
Из сохнувших лесов чрез ровные поля
Потоки снежные давно перебежали.

И сад, где весело ребенком бегал ты,
Такой же прелестью былого детства веет:
В нем всё под сладостным дыханьем теплоты
Стремительно растет, цветет и зеленеет».

Апрель 1856

Санкт-Петербург

На Неве вечером

Плывем. Ни шороха. Ни звука. Тишина.
Нестройный шум толпы всё дальше замирает,
И зданий и дерев немая сторона
    Из глаз тихонько ускользает.

Плывем. Уж заревом полнеба облегло;
Багровые струи сверкают перед нами;
Качаяся, скользит покорное весло
    Над полусонными водами…

И сердце просится в неведомую даль,
В душе проносятся неясные мечтанья,
И радость томная, и светлая печаль,
    И непонятные желанья.

И так мне хорошо, и так душа полна,
Что взор с смущением невольным замечает,
Как зданий и дерев другая сторона
    Всё ближе, ближе подступает.

30 мая 1856

Дорогой

П. И. Чайковскому

Едешь, едешь в гору, в гору…
  Солнце так и жжет.
Ни души! Навстречу взору
  Только пыль встает.

Вон, мечты мои волнуя,
  Будто столб вдали…
Но уж цифры не могу я
  Различить в пыли.

И томит меня дремою,
  Жарко в голове…
Точно, помнишь, мы с тобою
  Едем по Неве.

Всё замолкло. Не колышет
  Сонная волна…
Сердце жадно волей дышит.
  Негой грудь полна,

И под мерное качанье
  Блещущей ладьи
Мы молчим, тая дыханье
  В сладком забытьи…

Но тряска моя телега,
  И далек мой путь,
А до мирного ночлега
  Не могу заснуть.

И опять всё в гору, в гору
  Едешь, – и опять
Те ж поля являют взору
  Ту ж пустую гладь.

15 июня 1856

Павлодар

Ожидание грозы

Н. Д. Карпову

Ночь близка… На небе черном
Серых туч ползет громада;
Всё молчит в лесу нагорном,
В глубине пустого сада.

Тьмой и сном объяты воды…
Душен воздух… Вечер длится…
В этом отдыхе природы
Что-то грозное таится.

Ночь настанет. Черной тучей
Пыль поднимется сильнее,
Липы с силою могучей
Зашатаются в аллее.

Дождь закапает над нами
И, сбираясь понемногу,
Хлынет мутными ручьями
На пылящую дорогу.

Неба пасмурные своды
Ярким светом озарятся:
Забушуют эти воды,
Блеском неба загорятся,

И, пока с краев до края
Будут пламенем объяты,
Загудят, не умолкая,
Грома тяжкие раскаты.

16 июля 1856

«Еду я ночью. Темно и угрюмо…»

Еду я ночью. Темно и угрюмо
  Стелется поле кругом.
Скучно! Дремлю я. Тяжелые думы
  Кроются в сердце моем.

Вижу я чудные очи… Тоскою
  Очи исполнены те,
Ласково манят куда-то с собою,
  Ярко горят в темноте.

Но на приветливый зов не спешу я…
  Мысль меня злая гнетет:
Вот я приеду; на небе, ликуя,
  Красное солнце взойдет,

А незакатные чудные очи,
  Полные сил и огня,
Станут тускнеть… И суровее ночи
  Будут они для меня.

Сердце опять мне взволнуют страданья,
  Трепет, смущение, страх;
Тихое слово любви и признанья
  С воплем замрет на устах.

И, безотрадно чуя несчастье,
  Поздно пойму я тогда,
Что не подметить мне искры участья
  В этих очах никогда,

Что не напрасно ль в ночи безрассветной
  Ехал я… в снах золотых,
Жаждал их взора, улыбки приветной,
  Молча любуясь на них?

7 августа 1856

Павлодар

Осенняя примета

Всюду грустная примета:
В серых тучах небеса,
Отцветающего лета
Равнодушная краса;
Утром холод, днем туманы,
Шум несносный желобов,
В час заката – блик багряный
Отшумевших облаков;

Ночью бури завыванье,
Иль под кровом тишины
Одинокие мечтанья,
Очарованные сны;
В поле ветер на просторе,
Крик ворон издалека,
Дома – скука, в сердце – горе,
Тайный холод и тоска.

Пору осени унылой
Сердце с трепетом зовет:
Вы мне блйзки, вы мне милы,
Дни осенних непогод;
Вечер сумрачный и длинный,
Мрак томительный ночей…
Увядай, мой сад пустынный,
Осыпайся поскорей.

16 августа 1856

Пловцы

Сотрудникам «Училищного вестника»

Друзья, неведомым путем
На бой с невежеством, со злом
И с торжествующею ленью
Мы плыли. Ночь была темна,
За тучи пряталась луна,
Гроза ревела в отдаленье.

И мы внимали ей вдали,
Дружнее прежнего гребли;
Уж берег виделся в тумане…
Но вихорь смял наш бедный челн,
И он помчался между волн,
Как падший витязь, жаждя брани.

И под покровом той же тьмы
Нас мчал назад. Очнулись мы
На берегу своем печальном.
А берег милый, хоть чужой,
Как путеводною звездой
Сиял на горизонте дальнем.

И мы воспрянули душой…
И снова нас зовет на бой
Стремленье к истине свободной.
Так что ж! Пускай опять, друзья,
Помчит нас по морю ладья,
Горя отвагой благородной!

Знакомый путь не страшен нам:
Мы выйдем на берег, а там
Доспехи битв не нужны боле:
Там воля крепкая нужна,
Чтоб бросить чести семена
На невозделанное поле.

И верьте, нам не долго ждать:
Мы поплывем туда опять,
На берегу нас солнце встретит;
Придет желанная пора
И жатву пышную добра
Оно с любовию осветит.

3 октября 1856

Ночь

К ***

Замолкли, путаясь, пустые звуки дня,
Один я наконец, всё спит кругом меня;
Всё будто замерло… Но я не сплю: мне больно
За день, в бездействии утраченный невольно.
От лампы бледный свет, бродящий по стенам,
Враждебным кажется испуганным очам;
Часы так глухо бьют, и с каждым их ударом
Я чую новый миг, прожитый мною даром.
И в грезах пламенных меж призраков иных
Я вижу образ твой, созданье дум моих;
Уж сердце чуткое бежит к нему пугливо…
Но он так холоден к печали молчаливой,
И так безрадостен, и так неуловим,
Что содрогаюсь я и трепещу пред ним…

Но утро близится… Тусклей огня мерцанье,
Тусклей в моей душе горят воспоминанья…
Хоть на мгновение обманчивый покой
Коснется вежд моих… А завтра, ангел мой,
Опять в часы труда, в часы дневного бденья
Ты мне предстанешь вдруг как грозное виденье.
Томясь, увижу я средь мелкой суеты
Осмеянную грусть, разбитые мечты
И чувство светлое, как небо в час рассвета,
Заглохшее впотьмах без слов и без ответа!..
И скучный день пройдет бесплодно… И опять
В мучительной тоске я буду ночи ждать,
Чтобы хоть язвами любви неутолимой
Я любоваться мог, один, никем не зримый…

20 октября 1856

Ответ анониму

О друг неведомый! Предмет моей мечты,
Мой светлый идеал в посланье безымянном
Так грубо очернить напрасно хочешь ты:
  Я клеветам не верю странным.

А если ты и прав, – я чудный призрак мой,
Я ту любовь купил ценой таких страданий,
Что не отдам ее за мертвенный покой,
  За жизнь без муки и желаний.

Так, ярким пламенем утешен и согрет,
Младенец самый страх и горе забывает,
И тянется к огню, и ловит беглый свет,
  И крикам няни не внимает.

29 октября 1856

Божий мир

В. Н. Юферову

Как на божий мир, премудрый и прекрасный,
Я взгляну прилежней думой беспристрастной,

Точно будто тщетно плача и тоскуя,
У дороги пыльной в знойный день стою я…

Тянется дорога полосою длинной,
Тянется до моря… Всё на ней пустынно!

Нет кругом деревьев, лишь одни кривые
Высятся печально вехи верстовые.

И по той дороге вдаль неутомимо
Идут пешеходы мимо всё да мимо.

Что у них за лица? С невеселой думой
Смотрят исподлобья злобно и угрюмо, –

Те без рук, другие глухи, а иные
Идут спотыкаясь, точно как слепые.

Тесно им всем вместе, ни один не может
Своротить с дороги – всех перетревожит…

Разве что телега пробежит порою,
Бледных трупов ряд оставя за собою…

Мрут они… Телега бедняков сдавила –
Что ж! Не в первый раз ведь слабых давит сила.

И телеге тоже ведь не меньше горя:
Только поскорее добежит до моря…

И опять всё смолкнет… И всё мимо, мимо
Идут пешеходы вдаль неутомимо,

Идут без ночлега, идут в полдень знойный,
С пылью поднимая гул шагов нестройный.

Где ж конец дороги?
      За верстой последней,
Омывая берег у скалы соседней,

Под лучами солнца, в блеске с небом споря,
Плещется и бьется золотое море.

Вод его не видя, шуму их не внемля,
Бедные ступают прямо как на землю, –

Воды, расступаясь, путников как братьев
Тихо принимают в мертвые объятья,

И они всё так же злобно и угрюмо
Исчезают в море без следа и шума.

Говорят, что в море, в этой бездне чудной,
Взыщется сторицей путь их многотрудный,

Что за каждый шаг их по дороге пыльной
Там вознагражденье пышно и обильно!

Говорят… А море в красоте небесной
Так же нам незримо, так же неизвестно,

А мы видим только вехи верстовые –
Прожитые даром годы молодые,

Да друг друга видим – пешеходов темных,
Тружеников вечных, странников бездомных,
……………
……………

Видим жизнь пустую, путь прямой и дальний,
Пыльную дорогу – божий мир печальный…

15 ноября 1856

После бала

Уж к утру близилось… Унынье превозмочь
На шумном празднике не мог я и тоскливо
Оставил скучный пир. Как день, сияла ночь.
Через Неву домой я ехал торопливо.

Всё было так мертво и тихо на реке.
Казались небеса спокойствием объяты;
Облитые луной, белели вдалеке
Угрюмые дворцы, заснувшие палаты.

И скрип моих саней один звучал кругом,
Но музыке иной внимал я слухом жадным:
То тихий стон ее в безмолвии ночном
Мне душу потрясал каким-то сном отрадным.

И чудилося мне: под тканью золотой,
При ярком говоре толпы немых видений,
В неведомой красе носились предо мной
Такие светлые, сияющие тени…

То вдруг какой-то страх и чувство пустоты
Сжимали грудь мою… Сменяя призрак ложный,
Другие чередой являлися мечты,
Другой носился бред, и странный и тревожный.

Пустыней белою тот пир казался мне, –
Тоска моя росла, росла, как стон разлуки…
И как-то жалобно дрожали в тишине
Напева бального отрывочные звуки.

4 января 1857

В альбом («В воспоминанье о поэте…»)

В воспоминанье о поэте
Мне для стихов листочки эти
Подарены в былые дни;
Но бредом юным и невинным
Доныне в тлении пустынном
Не наполняются они.

Так перед Вами в умиленье
Я сердце, чуждое сомненья,
Навек доверчиво открыл;
Вы б только призраком участья
Могли исполнить бредом счастья
Его волнующийся пыл.

Вы не хотели… Грустно тлея,
Оно то билося слабее,
То, задрожав, пылало вновь…
О, переполните ж сторицей
И эти белые страницы,
И эту бедную любовь.

Зима 1857

Санкт-Петербург

«Напрасно в час печали непонятной…»

Напрасно в час печали непонятной
   Я говорю порой,
Что разлюбил навек и безвозвратно
   Несчастный призрак твой,
Что скоро всё пройдет, как сновиденье…
   Но отчего ж пока
Меня томят и прежнее волненье,
   И робость, и тоска?
Зачем везде, одной мечтой томимый,
   Я слышу в шуме дня,
Как тот же он, живой, неотразимый,
   Преследует меня?
Настанет ночь. Едва в мечтаньях странных
   Начну я засыпать,
Над миром грез и образов туманных
   Он носится опять.
Проснусь ли я, припомню ль сон мятежный,
   Он тут – глаза блестят;
Таким огнем, такою лаской нежной
   Горит могучий взгляд…
Он шепчет мне: «Забудь твои сомненья!»
   Я слышу звуки слов…
И весь дрожу, и снова все мученья
   Переносить готов.

18 марта 1857

22 марта 1857 года

Н. И. М…ву

О Боже мой! Зачем средь шума и движенья,
  Среди толпы веселой и живой
Я вдруг почувствовал невольное смущенье,
  Исполнился внезапною тоской?
При звуках музыки, под звуки жизни шумной,
  При возгласах ликующих друзей
Картины грустные любви моей безумной
  Предстали мне полнее и живей.
Я бодро вновь терплю, что в страсти безнадежной
  Уж выстрадал, чего уж больше нет,
Я снова лепечу слова молитвы нежной,
  Я слышу вопль – и слышу смех в ответ.
Я вижу в темноте сверкающие очи,
  Я чувствую, как снова жгут они…
Я вижу все в слезах проплаканные ночи,
  Все в праздности утраченные дни!
И в будущее я смотрю мечтой несмелой…
  Как страшно мне, как всё печально в нем!
Вот пир окончится… и в зале опустелой
  Потухнет свет… И ночь пройдет. Потом,
Смеясь, разъедутся, как в праздники, бывало,
  Товарищи досугов годовых, –
Останется у всех в душе о нас так мало,
  Забудется так много у иных…
Но я… забуду ли прожитые печали,
  То, что уж мной оплакано давно?
Нет, в сердце любящем, как в этой полной зале,
  Всё станет вновь и пусто и темно.
И этих тайных слез, и этой горькой муки,
  И этой страшной мертвой пустоты
Не заглушат вовек ни шумной жизни звуки,
  Ни юных лет веселые мечты.

22 марта 1857

«О, удались навек, тяжелый дух сомненья…»

О, удались навек, тяжелый дух сомненья,
О, не тревожь меня печалью старины,
Когда так пламенно природы обновленье
И так свежительно дыхание весны;
Когда так радостно над душными стенами,
Над снегом тающим, над пестрою толпой
Сверкают небеса горячими лучами,
Пророчат ласточки свободу и покой;
Когда во мне самом, тоски моей сильнее,
Теснят ее гурьбой веселые мечты,
Когда я чувствую, дрожа и пламенея,
Присутствие во всем знакомой красоты;
Когда мои глаза, объятые дремотой.
Навстречу тянутся к мелькнувшему лучу…
Когда мне хочется прижать к груди кого-то,
Когда не знаю я, кого обнять хочу;
Когда весь этот мир любви и наслажденья
С природой заодно так молод и хорош…
О, удались навек, тяжелый дух сомненья,
Печалью старою мне сердца не тревожь!

20 апреля 1857

«Опять я очнулся с природой!..»

Опять я очнулся с природой!
И кажется, вновь надо мной
Всё радостно грезит свободой,
Всё веет и дышит весной.

Опять в безотчетном томленье,
Усталый, предавшись труду,
Я дней без труда и волненья
С каким-то волнением жду.

И слышу, как жизнь молодая
Желания будит в крови,
Как сердце дрожит, изнывая
Тоской беспредметной любви…

Опять эти звуки былого,
И счастья ребяческий бред…
И всё, что понятно без слова,
И всё, чему имени нет.

15 мая 1857

Подражание древним («В грезах сладострастных видел я тебя…»)

В грезах сладострастных видел я тебя,
Грез таких не знал я никогда, любя.
Мне во сне казалось: к морю я пришел –
Полдень был так зноен, воздух так тяжел!
На скале горячей в ярком свете дня
Ты одна стояла и звала меня.
Но, тебя увидя, я не чуял ног
И, прикован взором, двинуться не мог.
Волосы, сверкая блеском золотым,
Падали кудрями по плечам твоим;
Голова горела, солнцем облита,
Поцелуя ждали сжатые уста.
Тайные желанья, силясь ускользнуть,
Тяжко колебали поднятую грудь,
Белые одежды, легки как туман,
Слабо закрывали твой цветущий стан,
Так что я под ними каждый страсти пыл,
Каждый жизни трепет трепетно ловил…
И я ждал, смятенный: миг еще, и вот –
Эта ткань, сорвавшись, в волны упадет…
Но волненьем страшным был я пробужден.
Медленно и грустно уходил мой сон.
К ложу приникая, я не мог вздохнуть,
Тщетные желанья колебали грудь,
Слезы, вырываясь с ропотом глухим,
Падали ручьями по щекам моим,
И, всю ночь рыдая, я молил богов:
Не тебя хотел я, а таких же снов!..

2 июня 1857

Мценск

Русские песни

Как сроднились вы со мною,
Песни родины моей,
Как внемлю я вам порою,
Если вечером с полей
Вы доноситесь, живые,
И в безмолвии ночном
Мне созвучья дорогие
Долго слышатся потом.

Не могучий дар свободы,
Не монахи-мудрецы –
Создавали вас невзгоды
Да безвестные певцы.
Но в тяжелые годины
Весь народ, до траты сил,
Весь – певец своей кручины –
Вас в крови своей носил.

И как много в этих звуках
Непонятного слилось!
Что за удаль в самых муках,
Сколько в смехе тайных слез!
Вечным рабством бедной девы,
Вечной бедностью мужей
Дышат грустные напевы
Недосказанных речей…

Что за речи, за герои!
То – Бог весть какой поры –
Молодецкие разбои,
Богатырские пиры,
То Москва, татарин злобный,
Володимир, князь святой…
То, журчанью вод подобный,
Плач княгини молодой.

Годы идут чередою…
Песни нашей старины
Тем же рабством и тоскою,
Той же жалобой полны,
А подчас всё так же вольно
Славят солнышко-царя,
Да свой Киев богомольный,
Да Илью-богатыря.

1 июля 1857

Павлодар

Первая любовь

О, помнишь ли, давно – еще детьми мы были –
На шумном вечере мы встретились с тобой.
Но этот шум и блеск нас нехотя томили,
Мы вышли на балкон. Мы мало говорили,
Нас ночь объяла вдруг отрадной тишиной.

Сквозь стекла виделось нам бледных свеч мерцанье,
Из комнат слышался нестройный гул речей,
А в небе виделось горячих звезд сверканье,
Из сада слышалось деревьев колыханье,
Над ближней рощей пел влюбленный соловей.

Я на тебя смотрел. Я чувство молодое
Любовию тогда назвать еще не смел…
Но я взволнован был в торжественном покое,
Но я дышавшее безмолвие ночное
Прервать ни голосом, ни вздохом не хотел.

Чему-то тайному разгадки неизбежной
Я с первым звуком ждал… Мгновение прошло.
И вдруг я зарыдал, проникнут грустью нежной,
А в глубине души светло и безмятежно
Такое полное веселие цвело.

8 июля 1857

Старое

Успокоение

Я видел труп ее безгласный!..
Я на темневшие черты –
Следы минувшей красоты –
Смотрел и долго и напрасно!
А с поля говор долетал,
Народ толпился в длинной зале,
Дьячок, крестясь, псалтырь читал,
У гроба женщины рыдали,
И, с бледным отблеском свечи
В окне сливаясь незаметно,
Кругом вечерние лучи
Ложились мягко и приветно.
И я, смущенный, в сад пошел…
(Тоска и страх меня томили.)
Но сад всё так же мирно цвел,
Густые липы те же были,
Всё так же синего пруда
Струи блестели в синей дали,
Всё так же птицы иногда
Над темной рощей распевали.
И ветер, тихо пролетев,
Скользил по елям заостренным,
Звенящий иволги напев
Сливая с плачем отдаленным.

23 июля 1857

«Я знал его, любви прекрасный сон…»

Я знал его, любви прекрасный сон,
С неясными мечтами вдохновенья…
Как плеск струи, был тих вначале он,
Как майский день, светлы его виденья.
Но чем быстрей сгущался мрак ночной,
Чем дальше вглубь виденья проникали,
Тем всё бледней неслись они толпой,
И образы другие их сменяли.

Я знал его, любви тяжелый бред,
С неясными порывами страданья,
Со всей горячностью незрелых лет,
Со всей борьбой ревнивого терзанья…
Я изнывал. Томителен и жгуч,
Он с тьмою рос и нестерпимо длился…
Но день пришел, и первый солнца луч
Рассеял мрак. И призрак ночи скрылся.

Когда ж теперь с невольною тоской,
Чрез много дней томим воспоминаньем,
Я на тебя гляжу, о ангел мой,
И трепещу несбыточным желаньем, –
Тогда, поверь, далекий страсти гул
Меня страшит, я счастием не грежу:
Мне кажется, что сладко я заснул
И что сейчас мучительно забрежу.

Сентябрь 1857

Сегодня мне исполнилось 17 лет…

1

«Шестнадцать только лет! – с улыбкою холодной
  Твердили часто мне друзья. –
И в эти-то года такой тоской бесплодной
  Звучит элегия твоя!
О нет! Напрасно, вняв ребяческим мечтаньям,
  О них рассказывал ты нам, –
Не верим мы твоим непризнанным страданьям,
  Твоим проплаканным ночам.
Взгляни на нас: толпой беспечно горделивой
  Идем мы с жребием своим,
И жребий наш течет так мирно, так счастливо,
  Что мы иного не хотим.
На чувство каждое мы смотрим безразлично,
  А если и грустим порой,
Смотри, как наша грусть спокойна и прилична,
  Как вся проникнута собой!
Пускай же говорят, что теплого участья
  В нас горе ближних не найдет,
Что наша цель мелка, что грубо наше счастье,
  Что нами двигает расчет…
Давно прошла пора, когда не для забавы
  Таких бы слушали речей, –
Теперь иной уж век, теперь иные нравы,
  Иные страсти у людей.

А ты? Ты жить, как мы, не хочешь, не умеешь,
  И, полон гордой суеты,
Еще, как неба дар, возносишь и лелеешь
  Свои безумные мечты…
Поэт, беги ты их, как гибельной заразы, –
  Их судит строгая молва,
И все они, поверь, одни пустые фразы
  И заученные слова!»

2

Не для судей моих в ответ на суд жестокий,
  Но для тебя, былых годов
Мой друг единственный, печальный и далекий,
  Я сердце высказать готов.
Ты понял скорбь души, заглохшей на чужбине,
  Но сам нередко говорил,
Что должен я беречь и прятать, как святыню,
  Ее невысказанный пыл.
Ты музу скромную, не зная оправданья,
  Так откровенно презирал…
О, я тебе скажу, как часто в час страданья
  Ее, изменницу, я звал!
Я расскажу тебе, как я в тоске нежданной,
  Ища желаниям предел,
Однажды полюбил… такой любовью странной,
  Что долго верить ей не смел.
Бог весть, избыток чувств рвался ли неотвязно
  Излиться вдруг на ком-нибудь,
Воображение ль кипело силой праздной,
  Дышала ль чувственностью грудь, –
Но только знаю я, что в жизни одинокой
  То были лучшие года,
Что я так пламенно, правдиво и глубоко
  Любить не буду никогда.
И что ж? Неузнанны, осмеяны, разбиты,
  К ногам вседневной суеты
Попадали кругом, внезапной тьмой покрыты,
  Мои горячие мечты.
Во тьме глухих ночей, глотая молча слезы
  (А слез, как счастия, я ждал!),
Проклятьями кормил я девственные грезы
  И понапрасну проклинал…
Порой на будущность надежда золотая
  Еще светлела впереди,
Но скоро и она погасла, замирая
  В моей измученной груди…

Тому уж год прошел, то было ночью темной.
  Раз, помню, выбившись из сил,
Покинув шумный пир, по площади огромной
  Я торопливо проходил.
Бог знает, отчего тогда толпы веселой
  Мне жизнь казалась далека,
И на сердце моем, как камня гнет тяжелый,
  Лежала черная тоска.
Я помню, мокрый снег мне хлопьями нещадно
  Летел в лицо; над головой
Холодный ветер выл; пучиной безотрадной
  Висело небо надо мной.
Я подошел к Неве… Из-за свинцовой дали
  Она глядела всё темней,
И волны в полосах багровых колебали
  Зловещий отблеск фонарей.
Я задрожал… И вдруг, отчаяньем томимый,
  С последним ропотом любви
На мысль ужасную напал… О, мимо, мимо,
  Воспоминания мои!

3

……………

4

……………

5

          Но образы иные
  Меня преследуют порой:
То детства мирного виденья золотые
  Встают нежданно предо мной,
И через длинный ряд тоски, забот, сомненья
  Опять мне слышатся в тиши
И игры шумные, и тихие моленья,
  И смех неопытной души.
То снова новичком себя я вижу в школе…
  Мой громкий смех замолк давно;
Я жадно рвусь душой к родным полям и к воле,
  Мне всё так дико и темно.
И тут-то в первый раз, небесного напева
  Кидая звуки по земле,
Явилась мне она, божественная дева,
  С сияньем музы на челе.
Могучей красотой она не поражала,
  Не обнажала скромных плеч,
Но сладость тихую мне в душу проливала
  Ее замедленная речь.
С тех пор везде со мной: в трудах, в часы досуга,
  В мечте обманчивого сна,
С словами нежными заботливого друга
  Как тень носилася она.
Дрожащий звук струны, шумящий в поле колос,
  Весь трепет жизни в ней кипел;
С рыданием любви ее сливался голос
  И песни жалобные пел.
Но, утомленная моей борьбой печальной,
  Моих усилий не ценя,
Уже давно, давно с усмешкою печальной
  Она покинула меня.
И для меня с тех пор весь мир исчез, объятый
  Какой-то страшной пустотой,
И сердце, сражено последнею утратой,
  Забилось прежнею тоской.

6

Вчера еще в толпе, один, ища свободы,
  Я, незамеченный, бродил
И тихо вспоминал все прожитые годы,
  Всё, что я в сердце схоронил.
«Семнадцать только лет, – твердил я, изнывая, –
  А сколько горечи, и зла,
И бесполезных мук мне эта жизнь пустая
  Уже с собою принесла!»
Я чувствовал, как рос во мне порыв мятежный,
  Как желчь кипела всё сильней,
Как мне противен был и говор неизбежный,
  И шум затверженных речей…
И вдруг передо мной, небесного напева
  Кидая звуки по земле,
Явилася она, божественная дева,
  С сияньем музы на челе.
Как я затрепетал, проникнут чудным взором,
  Как разом сердце расцвело!
Но строгой важностью и пламенным укором
  Дышало милое чело.

«Когда взволнован ты, – она мне говорила, –
  Когда с тяжелою тоской
Тебя влечет к добру неведомая сила,
  Тогда зови меня и пой!
Я в голос твой пролью живые звуки рая,
  И пусть не слушают его,
Но с ним твоя печаль как пыль исчезнет злая
  От дуновенья моего!
Но в час, когда томим ты мыслью беспокойной,
  Меня, посланницу любви.
Для желчных выходок, для злобы недостойной
  И не тревожь, и не зови!..»

Скажи ж, о муза, мне: святому обещанью
  Теперь ты будешь ли верней,
По-прежнему ль к борьбе, к труду и упованью
  Пойдешь ли спутницей моей?
И много ли годов, тая остаток силы,
  С тобой мне об руку идти,
И доведешь ли ты скитальца до могилы
  Или покинешь на пути?
А может быть, на стон едва воскресшей груди
  Ты безответно замолчишь,
Ты сердце скорбное обманешь, точно люди,
  И, точно радость, – улетишь?..
Быть может, и теперь, как смерть неумолима,
  Затем явилась ты сюда,
Чтобы в последний раз блеснуть неотразимо
  И чтоб погибнуть навсегда.

15 ноября 1857

Санкт-Петербург

В театре («Часто, наскучив игрой бесталанною…»)

Часто, наскучив игрой бесталанною,
  Я забываюсь в толпе,
Разные мысли, несвязные, странные,
  Бродят тогда в голове.
Тихо мне шепчет мечта неотлучная:
  Вот наша жизнь пред тобой –
Та же комедия, длинная, скучная,
  Разве что автор другой.
А ведь сначала, полны ожидания,
  Входим мы… Пламень в груди…
Много порывов, и слез, и желания,
  Много надежд впереди.
Но чуть ступили на сцену мы новую –
  Пламень мгновенно погас:
Глупо лепечем мы роль бестолковую,
  Холодно слушают нас.
Если ж среди болтовни утомительной
  В ком-нибудь вырвется стон
И зазвучит обо всем, что мучительно
  В сердце подслушает он, –
Тут-то захлопают!.. Рукоплескания,
  Крики… Минута пройдет –
Мощное слово любви и страдания
  Так же бесплодно замрет.
Тянутся, тянутся сцены тяжелые,
  Стынут, черствея, сердца,
Мы пропускаем уж сцены веселые,
  Ждем терпеливо конца.
Занавесь спущена… Лавры завидные,
  Может гордиться артист;
Слышно порой сожаленье обидное.
  Чаще зевота и свист.
Вот и разъехались… Толки безвредные
  Кончены… Говор затих,
Мы-то куда ж теперь денемся, бедные,
  Гаеры жалкие их!
В длинном гробу – как на дроги наемные
  Ляжем – ив путь без сумы
Прямо домой через улицы темные
  Тихо потащимся мы.
Выедем за город… Поле широкое…
  Камни, деревья, кресты…
Снизу чернеет нам яма глубокая.
  Звезды глядят с высоты…
Тут мы и станем… И связанных странников
  Только бы сдать поскорей, –
В грязный чулан нас запрут, как изгнанников
  С родины милой своей.
Долго ли нас там продержат – не сказано,
  Что там – не знает никто,
Да и нам знать-то того не приказано.
  Знает хозяин про то.

28 декабря 1857

Рассвет

Видали ль вы рассвета час
За ночью темной и ненастной?
Давно уж буря пронеслась.
Давно уж смолкнул гул ужасный,
Но всё кругом еще хранит
Тяжелый след грозы нестройной,
Всё ждет чего-то и молчит!..
Всё полно мысли беспокойной.

Но вот у тучи роковой
Вдруг прояснился угол белый;
Вот за далекою горой
С востока что-то заалело;
Вон там, повыше, брызнул свет, –
Он вновь исчезнет ли за тучей
Иль станет, славный и могучий,
Среди небес?..
     Ответа нет…

Но звук пастушеской свирели
Уж слышен в тишине полей,
И воздух кажется теплей,
И птички ранние запели.
Туманы, сдвинувшись сперва,
Несутся, ветром вдаль гонимы.
Теперь таков наш край родимый,
Теперь Россия такова.

6 января 1858

К пропавшим письмам

Как по товарищу недавней нищеты
   Друзья терзаются живые,
Так плачу я о вас, заветные листы,
   Воспоминанья дорогие!..
Бывало, утомясь страдать и проклинать,
   Томим бесцельною тревогой,
Я с напряжением прочитывал опять
   Убогих тайн запас убогий.
В одних я уловлял участья краткий миг,
   В других какой-то смех притворный,
И всё благословлял, и всё в мечтах моих
   Хранил я долго и упорно.
Но больше всех одно мне памятно… Оно
   Кругом исписано всё было,
Наместо подписи – чернильное пятно,
   Как бы стыдяся, имя скрыло;
Так много было в нем раскаянья и слез,
   Так мало слов и фразы шумной,
Что, помню, я и сам тоски не перенес
   И зарыдал над ним, безумный.
Кому же нужно ты, нескладное письмо,
   Зачем другой тобой владеет?
Кто разберет в тебе страдания клеймо
   И оценить тебя сумеет?
Хозяин новый твой не скажет ли, шутя,
   Что чувства в авторе глубоки,
Иль просто осмеет, как глупое дитя,
   Твои оплаканные строки?..
Найду ли я тебя? Как знать! Пройдут года,
   Тебя вернет мне добрый гений…
Но как мы встретимся?.. Что буду я тогда,
   Затерянный в глуши сомнений?
Быть может, как рука, писавшая тебя,
   Ты станешь чуждо мне с годами,
А может быть, опять, страдая и любя,
   Я оболью тебя слезами!..
Бог весть! Но та рука еще живет, – на ней,
   Когда-то теплой и любимой,
Всей страсти, всей тоски, всей муки прежних дней
   Хранится след неизгладимый.
А ты?.. Твой след пропал… Один в тиши ночной
   С пустой шкатулкою сижу я,
Сгоревшая свеча дрожит передо мной,
   И сердце замерло, тоскуя.

25 января 1858

Е. А. Хвостовой

Экспромт

Добры к поэтам молодым,
Вы каждым опытом моим
Велели мне делиться с вами,
Но я боюсь… Иной поэт,
Чудесным пламенем согрет,
Вас пел могучими стихами.

Вы были молоды тогда,
Для вдохновенного труда
Ему любовь была награда.
Вы отцвели – поэт угас,
Но он поклялся помнить вас
И в небесах, и в муках ада.

Я верю клятве роковой,
Я вам дрожащею рукой
Пишу свои стихотворенья
И, как несмелый ученик,
У вас хотя б на этот миг
Прошу его благословенья.

1 февраля 1858

Мое оправдание

Не осуждай меня холодной думой,
Не говори, что только тот страдал.
Кто в нищете влачил свой век угрюмый,
Кто жизни яд до капли выпивал.

А тот, кого едва не с колыбели
Тяжелое сомнение гнетет,
Кто пред собой не видит ясной цели
И день за днем безрадостно живет;

Кто навсегда утратил веру в счастье,
Томясь, молил отрады у людей
И не нашел желанного участья,
И потерял изменчивых друзей;

Чей скорбный стон, стесненный горький шепот
В тиши ночей мучительно звучал…
Ужели в том таиться должен ропот?
Ужели тот, о Боже! не страдал!

12 марта 1858

В вагоне

   Спите, соседи мои!
Я не засну, я считаю украдкой
   Старые язвы свои…
Вам же ведь спится спокойно и сладко, –
   Спите, соседи мои!

   Что за сомненье в груди!
Боже, куда и зачем я поеду?
   Есть ли хоть цель впереди?
Разве чтоб быть изголовьем соседу…
   Спите, соседи мои!

   Что за тревоги в крови!
А, ты опять тут, былое страданье,
   Вечная жажда любви…
О, удалитесь, засните, желанья…
   Спите, мученья мои!

   Но уж тусклей огоньки
Блещут за стеклами… Ночь убегает,
   Сердце болит от тоски,
Тихо глаза мне дремота смыкает…
   Спите, соседи мои!

27 марта 1858

Переправа через Оку

В час утра раннего отчаливал челнок,
  Гребцы неистово кричали,
Разлив, волнуясь, рос; белеющий восток
  Едва глядел из темной дали.

И долго плыл наш челн… Когда же я потом
  Взглянул, – у самой середины,
Качаясь, он стоял, и мимо нас кругом
  Неслись разрозненные льдины.

А там, на берегу, лежал пластами снег,
  Деревья свесились уныло,
И солнце уж светло из-за деревьев тех
  У храма купол золотило.

Не так ли ты, о Русь, широко разлилась,
  И в яром, бешеном стремленье
Надолго твой разлив прервал с тобою связь
  Друзей добра и просвещенья.

И горсть отважная сынов твоих гребет,
  Кругом один отпор холодный…
И неужели же, споткнувшися на лед,
  Они ко дну пойдут бесплодно?

Нет! Новый близок день – смотрите, что за вид:
  Всё небо в зареве над нами,
И солнце радостно равнину золотит,
  Посеребренную снегами.

28 марта 1858

Серпухов

Подражание древним («Он прийти обещал до рассвета ко мне…»)

Он прийти обещал до рассвета ко мне,
  Я томлюсь в ожидании бурном,
Уж последние звезды горят в вышине,
  Погасая на небе лазурном.
Без конца эта ночь, еще долго мне ждать…
  Что за шорох! Не он ли, о Боже!
Я встаю, я бегу, я упала опять
  На мое одинокое ложе!
Близок день, над водою поднялся туман,
  Я горю от бесплодных мучений,
Но вот щелкнул замок – уж теперь не обман, –
  Вот, дрожа, заскрипели ступени…
Это он, это он, мой избранник любви!
  Еще миг – он войдет, торжествуя…
О, как пламенны будут лобзанья мои,
  О, как жарко его обниму я!

6 апреля 1858

Павлодар

Из весенних песен

1

Весенней ночи сумрак влажный
Струями льется предо мной,
И что-то шепчет гул протяжный
Над обновленною землей.

Зачем, о звезды, вы глядите
Сквозь эти мягкие струи?
О чем так громко вы журчите,
Неугомонные ручьи?

Вам долго слух без мысли внемлет,
К вам без тоски прикован взор…
И сладко грудь мою объемлет
Какой-то тающий простор.

10 апреля 1858

Павлодар

2

Вчера у окна мы сидели в молчанье…
Мерцание звезд, соловья замиранье,
  Шумящие листья в окно,
И нега, и трепет… Не правда ль, всё это
Давно уже было другими воспето
  И нам уж знакомо давно?

Но я был взволнован мечтой невозможной,
Чего-то в прошедшем искал я тревожно,
  Забытые спрашивал сны…
В ответ только звезды светлее горели,
Да слышались громче далекие трели
  Певца улетавшей весны.

16 мая 1858

Павлодар

3

Опять весна! Опять какой-то гений
Мне шепчет незнакомые слова,
И сердце жаждет новых песнопений,
И в забытьи кружится голова.
Опять кругом зазеленели нивы,
Черемуха цветет, блестит роса,
И над землей, светлы и горделивы,
Как купол храма, блещут небеса.

Но этой жизни мне теперь уж мало,
Душа моя тоской отравлена…
Не так она являлась мне, бывало,
Красавица, волшебница-весна!
Сперва ребенка языку природы
Она, смеясь, учила в тишине,
И для меня сбирала хороводы,
И первый стих нашептывала мне.

Потом, когда с тревогой непонятной
Зажглася в сердце отрока любовь,
Она пришла и речью благодатной
Живила сны и волновала кровь:
Свидания влюбленным назначала,
Ждала, томилась с нами заодно,
Мелодией по клавишам звучала,
Врывалася в раскрытое окно.

Теперь на жизнь гляжу я оком мужа,
И к сердцу моему, как в дверь тюрьмы,
Уж начала подкрадываться стужа,
Печальная предвестница зимы…
Проходят дни без страсти и без дела,
И чья-то тень глядит из-за угла..
Что ж, неужели юность улетела?
Ужели жизнь прошла и отцвела?

Погибну ль я в борьбе святой и честной
Иль просто так умру в объятьях сна –
Явися мне в моей могиле тесной,
Красавица, волшебница-весна!
Покрой меня травой и свежим дерном,
Как прежде, разукрась свои черты,
И над моим забытым трупом черным
Рассыпь свои любимые цветы!..

1860

Пробуждение

Проснулся я… В раскрытое окно
Повеяло прохладой и цветами;
Уж солнце ходит по небу давно,
А соловей не молкнет за кустами.
Я слушаю: так песнь его полна
Тоскливого и страстного желанья,
Так радостно проносится весна,
Что кажется, на что б еще страданье?

Но мне всю ночь ужасный снился сон,
Но дважды я всё с той же грезой бился,
И каждый раз был стоном пробужден,
И после долго плакал и томился…
Мне тяжело. О нет, в немой ночи
Отраднее сносить такие грезы.
О, слишком жгут весенние лучи
Еще недавно высохшие слезы!

9 мая 1858

Павлодар

Песни

Май на дворе… Началися посевы,
  Пахарь поет за сохой…
Снова внемлю вам, родные напевы,
  С той же глубокой тоской!

Но не одно гореванье тупое –
  Плод бесконечных скорбей, –
Мне уже слышится что-то иное
  В песнях отчизны моей.

Льются смелей заунывные звуки,
  Полные сил молодых.
Многих годов пережитые муки
  Грозно скопилися в них…

Так вот и кажется, с первым призывом
  Грянут они из оков
К вольным степям, к нескончаемым нивам,
  В глубь необъятных лесов.

Пусть тебя, Русь, одолели невзгоды.
  Пусть ты – унынья страна…
Нет, я не верю, что песня свободы
  Этим полям не дана!

10 мая 1858

«На голове невесты молодой…»

  На голове невесты молодой
Я золотой венец держал в благоговенье…
Но сердце билося невольною тоской;
Бог знает отчего, носились предо мной
  Все жизни прежней черные мгновенья…
Вот ночь. Сидят друзья за пиром молодым.
Как много их! Шумна беседа их живая…
Вдруг смолкло всё. Один по комнатам пустым
Брожу я, скукою убийственной томим,
    И свечи гаснут, замирая.
Вот постоялый двор заброшенный стоит.
    Над ним склоняются уныло
    Ряды желтеющих ракит,
И ветер осени, как старою могилой,
    Убогой кровлею шумит.
    Смеркается… Пылит дорога…
Что ж так мучительно я плачу? Ты со мной,
Ты здесь, мой бедный друг, печальный и больной,
Я слышу: шепчешь ты… Так грусти много, много
    Скоплялось в звук твоих речей.
    Так ясно в памяти моей
Вдруг ожили твои пустынные рыданья
    Среди пустынной тишины,
  Что мне теперь и дики и смешны
    Казались песни ликованья.
Приподнятый венец дрожал в моей руке,
И сердце верило пророческой тоске,
    Как злому вестнику страданья…

11 мая 1858

Сосед

Как я люблю тебя, дородный мой сосед,
  Когда, дыша приязнью неизменной,
Ты плавной поступью приходишь на обед
  С улыбкой вкрадчиво-смиренной!
Мне нравятся в тебе – твой сладкий голосок,
Избыток важности и дум благочестивых,
И тихо льющийся, заманчивый поток
    Твоих бесед медоточивых;
Порою мысль твоя спокойно-высока,
    Порой приходишь ты в волненье,
  Касаясь не без желчи, хоть слегка,
    Ошибок старого дьячка
    И молодого поколенья…
И, долго слушая, под звук твоих речей
Я забываюся… Тогда в мечте моей
  Мне чудится, что, сев в большие дроги,
    На паре толстых лошадей
    Плетусь я по большой дороге.
  Навстречу мне пустынный путь лежит:
Нет ни столбов, ни вех, ни гор, ни перевоза,
    Ни даже тощеньких ракит,
    Ни даже длинного обоза, –
Всё гладко и мертво; густая пыль кругом…
А серый пристяжной с своей подругой жирной
По знойному пути бредут себе шажком,
И я полудремлю, раскачиваясь мирно.

26 мая 1858

«Я покидал тебя… Уж бал давно затих…»

Я покидал тебя… Уж бал давно затих,
Неверный утра луч играл в кудрях твоих,
Но чудной негою глаза еще сверкали;
Ты тихо слушала слова моей печали,
Ты улыбалася, измятые цветы
Роняла нехотя… И верные мечты
Нашептывали мне весь шум и говор бала:
Опять росла толпа, опять блистала зала,
И вальс гремел, и ты с улыбкой молодой
Вся в белом и в цветах неслась передо мной…
А я? Я трепетал, и таял поминутно,
И, тая, полон был какой-то грустью смутной!

4 июня 1858

Расчет

Я так тебя любил, как ты любить не можешь:
Безумно, пламенно… с рыданием немым.
Потухла страсть моя, недуг неизлечим –
   Ему забвеньем не поможешь!

Всё кончено… Иной я отдаюсь судьбе,
С ней я могу идти бесстрастно до могилы;
Ей весь избыток чувств, ей весь остаток силы,
   Одно проклятие – тебе.

6 июня 1858

Картина

С невольным трепетом я, помню, раз стоял
  Перед картиной безымянной:
Один из ангелов случайно пролетал
  У берегов земли туманной.
И что ж? На кроткий лик немая скорбь легла;
  В его очах недоуменье:
Не думал он найти так много слез и зла
  Среди цветущего творенья!..

Так вам настанет срок. На шумный жизни пир
  Войдете тихими шагами…
Но он вам будет чужд, холодный этот мир,
  С его безумством и страстями!
Нет, пусть же лучше вам не знать его; пускай
  Для вас вся жизнь пройдет в покое,
Как покидаемый навеки вами рай,
  Как ваше детство золотое!

11 июня 1858

Летней розе

Что так долго и жестоко
Не цвела ты, дочь Востока,
Гостья нашей стороны?
Пронеслись они, блистая,
Золотые ночи мая,
Золотые дни весны.

Знаешь, тут под тенью сонной
Ждал кого-то и, влюбленный,
Пел немолчно соловей;
Пел так тихо и так нежно,
Так глубоко безнадежно
Об изменнице своей!

Если б ты тогда явилась,
Как бы чудно оживилась
Песня, полная тоской;
Как бы он, певец крылатый,
Наслаждением объятый,
Изнывал перед тобой!

Словно перлы дорогие,
На листы твои живые
Тихо б падала роса;
И сквозь сумрачные ели
Высоко б на вас глядели
Голубые небеса.

19 июня 1858

Прощание с деревней

Прощай, приют родной, где я с мечтой ленивой
Без горя проводил задумчивые дни.
Благодарю за мир, за твой покой счастливый,
   За вдохновения твои!
Увы, в последний раз в тоскливом упоенье
Гляжу на этот сад, на дальние леса, –
Меня отсюда мчит иное назначенье,
   И ждут иные небеса.
А если, жизнью смят, обманутый мечтами,
К тебе, как блудный сын, я снова возвращусь, –
Кого еще найду меж старыми друзьями
   И так ли с новыми сойдусь?

И ты… что будешь ты, страна моя родная?
Поймет ли твой народ всю тяжесть прежних лет?
И буду ль видеть я, хоть свой закат встречая,
   Твой полный счастия рассвет?

26 июня 1858

Павлодар

А. А. Фету

Прости, прости, поэт, раз, сам того не чая,
На музу ты надел причудливый убор;
Он был ей не к лицу, как вихорь – ночи мая,
  Как русской деве – томный взор'

Его заметила на музе величавой
Девчонка резвая, бежавшая за ней,
И стала хохотать, кривляяся лукаво
  Перед богинею твоей.

Но строгая жена с улыбкою взирала
На хохот и прыжки дикарки молодой,
И, гордая, прошла и снова заблистала
  Неувядаемой красой.

2 июля 1858

Проселок

По Руси великой, без конца, без края,
Тянется дорожка, узкая, кривая,
Чрез леса да реки, по лугам, по нивам,
Всё бежит куда-то шагом торопливым.
И чудес хоть мало встретишь той дорогой,
Но мне мил и близок вид ее убогой.
Утро ли займется на небе румяном,
Вся она росою блещет под туманом,
Ветерок разносит из поляны сонной
Скошенного сена запах благовонный.
Всё молчит, всё дремлет, – в утреннем покое
Только ржи мелькает море золотое,
И, куда ни глянешь освеженным взором,
Отовсюду веет тишью да простором.
На гору ль въезжаешь – за горой селенье
С церковью зеленой видно в отдаленье.
Ни садов, ни речки; в роще невысокой
Липа да орешник разрослись широко,
А вдали, над прудом, высится плотина…
Бедная картина! Милая картина!..
Вот навстречу бодро мужичок шагает,
С диким воплем стадо путь перебегает.
Жарко… День, краснея, всходит понемногу…
Скоро на большую выедем дорогу.
Там стоят ракиты, по порядку, чинно,
Тянутся обозы вереницей длинной,
Из столиц идет там всякая новинка…
Там ты и заглохнешь, русская тропинка!

По Руси великой, без конца, без края,
Тянется дорожка, узкая, кривая.
На большую съехал: впереди – застава,
Сзади – пыль да версты… Смотришь, а направо
Снова вьется путь мой лентою узорной,
Тот же прихотливый, тот же непокорный!

6 июля 1858, (1886)

Павлодар

Селенье

Здравствуй, старое селенье,
Я знавал тебя давно.
Снова песни в отдаленье,
И, как прежде, это пенье
На лугах повторено.

И широко за лугами
Лесом красится земля,
И зернистыми снопами
Скоро лягут под серпами
Отягченные поля.

Но, как зреющее поле,
Не цветут твои жнецы,
Но в ужасной дикой доле,
В сокрушительной неволе
Долго жили их отцы;

Но духовными плодами
Не блестит твоя земля;
Но горючими слезами,
Но кровавыми ручьями
Смочены твои поля.

Братья! Будьте же готовы,
Не смущайтесь – близок час:
Срок окончится суровый,
С ваших плеч спадут оковы,
Перегнившие на вас!

Будет полдень молчаливый,
Будет жаркая пора…
И тогда, в тот день счастливый,
Собирайте ваши нивы,
Пойте песни до утра!

О, тогда от умиленья
Встрепенуться вам черед!
О, тогда-то на селенье
Луч могучий просвещенья
С неба вольности блеснет!

16 июля 1858

«Гремела музыка, горели ярко свечи…»

Гремела музыка, горели ярко свечи,
Вдвоем мы слушали, как шумный длился бал.
Твоя дрожала грудь, твои пылали плечи,
Так ласков голос был, так нежны были речи,
Но я в смущении не верил и молчал.

В тяжелый горький час последнего прощанья
С улыбкой на лице я пред тобой стоял,
Рвалася грудь моя от боли и страданья,
Печальна и бледна, ты жаждала признанья…
Но я в волнении томился и молчал.

Я ехал. Путь лежал передо мной широко…
Я думал о тебе, я всё припоминал,
О, тут я понял всё, я полюбил глубоко,
Я говорить хотел, но ты была далёко,
Но ветер выл кругом… я плакал и молчал.

22 июля 1858

Грусть девушки

Идиллия

Жарко мне! Не спится…
Месяц уж давно,
Красный весь, глядится
В низкое окно.
Призатихло в поле,
В избах полегли;
Уж слышней на воле
Запах конопли,
Уж туманы скрыли
Потемневший путь…
Слезы ль, соловьи ли –
Не дают заснуть…

Жарко мне! Не спится..
Сон от глаз гоня,
Что-то шевелится
В сердце у меня.
Точно плачет кто-то,
Стонет позади…
В голове забота,
Камень на груди;
Точно я сгораю
И хочу обнять…
А кого – не знаю,
Не могу понять.

Завтра воскресенье…
Гости к нам придут,
И меня в селенье,
В церковь повезут.
Средь лесов дремучих
Свадьба будет там…
Сколько слез горючих
Лить мне по ночам!
Все свои печали
Я таю от дня…
Если б только знали,
Знали про меня!

Как вчера я встала
Да на пашню шла,
Парня повстречала
С ближнего села.
Нрава, знать, такого –
Больно уж не смел:
Не сказал ни слова,
Только посмотрел…
Да с тех пор томится
Вся душа тоской…
Пусть же веселится
Мой жених седой!

Только из тумана
Солнышко блеснет,
Поднимусь я рано,
Выйду из ворот…
Нет, боюсь признаться…
Как отцу сказать?
Станет брат ругаться,
Заколотит мать…
Жарко мне! Не спится…
Месяц уж давно,
Красный весь, глядится
В низкое окно.

24 июля 1858

Memento Mori{Помни о смерти (лат.). – Ред.}

Когда о смерти мысль приходит мне случайно,
Я не смущаюся ее глубокой тайной
И, право, не крушусь, где сброшу этот прах,
    Напрасно гибнущую силу.
На пышном ложе ли, в изгнанье ли, в волнах,
Для похорон друзья сберутся ли уныло,
Напьются ли они на тех похоронах
Иль неотпетого свезут меня в могилу, –
Мне это всё равно… Но если, Боже мой!
Но если не всего меня разрушит тленье
И жизнь за гробом есть – услышь мой стон больной,
  Услышь мое тревожное моленье!
Пусть я умру весной. Когда последний снег
Растает на полях и радостно на всех
    Пахнет дыханье жизни новой,
Когда бессмертия постигну я мечту,
Дай мне перелететь опять на землю ту,
Где я страдал так горько и сурово.
Дай мне хоть раз еще взглянуть на те поля,
Узнать, всё так же ли вращается земля
    В своем величье неизменном,
И те же ли там дни, и так же ли роса
Слетает по утрам на берег полусонный,
    И так же ль сини небеса,
    И так же ль рощи благовонны?
Когда ж умолкнет всё и тихо над землей
Зажжется свод небес далекими огнями,
Чрез волны облаков, облитые луной,
Я понесусь назад, неслышный и немой,
  Несметными окутанный крылами.
  Навстречу мне деревья, задрожав,
  В последний раз пошлют свой ропот вечный,
Я буду понимать и шум глухой дубрав,
И трели соловья, и тихий шелест трав,
    И речки говор бесконечный.
И тем, по ком страдал я чувством молодым,
  Кого любил с таким самозабвеньем,
  Явлюся я… не другом их былым,
  Не призраком могилы роковым,
Но грезой легкою, но тихим сновиденьем.
Я всё им расскажу. Пускай хоть в этот час
  Они поймут, какой огонь свободный
В груди моей горел, и тлел он, и угас,
    Неоцененный и бесплодный.
  Я им скажу, как я в былые дни
Из душной темноты напрасно к свету рвался,
    Как заблуждаются они,
    Как я до гроба заблуждался!

19 сентября 1858

«Глянь, как тускло и бесплодно…»

Глянь, как тускло и бесплодно
Солнце осени глядит,
Как печально дождь холодный
Каплет, каплет на гранит.

Так без счастья, без свободы,
Увядая день за днем,
Скучно длятся наши годы
В ожидании тупом.

Если б страсть хоть на мгновенье
Отуманила глаза,
Если б вечер наслажденья,
Если б долгая гроза!

Бьются ровно наши груди,
Одиноки вечера…
Что за небо, что за люди,
Что за скучная пора!?

19 октября 1858

19 октября 1858 года

Памяти Пушкина

Я видел блеск свечей, я слышал скрипок вой,
Но мысль была чужда напевам бестолковым,
И тень забытая носилась предо мной
  В своем величии суровом.

Курчавым мальчиком, под сень иных садов
Вошел он в первый раз, исполненный смущенья;
Он помнил этот день среди своих пиров,
  Среди невзгод и заточенья.

Я вижу: дремлет он при свете камелька,
Он только ветра свист да голос бури слышит;
Он плачет, он один… и жадная рука
  Привет друзьям далеким пишет.

Увы! где те друзья? Увы! где тот поэт?
Невинной жертвою пал труп его кровавый…
Пируйте ж, юноши, – его меж вами нет,
  Он не смутит вас дерзкой славой!

19 октября 1858

Лицей

На бале («Из дальнего угла следя с весельем ложным…»)

Из дальнего угла следя с весельем ложным
    За пиром молодым,
Я был мучительным, и странным, и тревожным
    Желанием томим:

Чтоб всё исчезло вдруг – и лица, и движенье, –
    И в комнате пустой
Остался я один, исполненный смущенья,
    Недвижный и немой.

Но чтобы гул речей какой-то силой чуда
    Летел из-за угла,
Но чтобы музыка, неведомо откуда,
    Звучала и росла,

Чтоб этот шум, и блеск, и целый рой видений
    В широкий хор слились,
И в нем знакомые, сияющие тени,
    Бесплотные, неслись.

5 декабря 1858

M-me Вольнис

  Искусству всё пожертвовать умея,
  Давно, давно явилася ты к нам,
  Прелестная, сияющая «фея»
  По имени, по сердцу, по очам{Дебютировала под именем «Leontine Fee».}.
Я был еще тогда ребенком неразумным,
    Я лепетать умел едва,
Но помню: о тебе уж радостно и шумно
    Кричала громкая молва.

  Страдания умом не постигая,
  Я в первый раз в театре был. И вот
  Явилась ты печальная, седая,
  Иссохшая под бременем невзгод{В драме: «Closerie de genets».}.
О дочери стеня, ты на пол вдруг упала,
    Твой голос тихо замирал…

Тут в первый раз душа во мне затрепетала,
    И как безумный я рыдал!

  Томим тоской, утратив смех и веру,
  Чтоб отдохнуть усталою душой,
  Недавно я пошел внимать Мольеру,
  И ты опять явилась предо мной.
Смеясь, упала ты под гром рукоплесканья{В роли Nicole в «Le bourgeois-gentilhomme».}
    Твой голос весело звучал…
О, в этот миг я все позабывал страданья
    И как безумный хохотал!

  На жизнь давно глядишь ты строгим взором,
  И много лет тобой погребено,
  Но твой талант окреп под их напором,
  Как Франции кипучее вино.
И между тем как всё вокруг тебя бледнеет,
    Ты – как вечерняя звезда,
Которая то вдруг исчезнет, то светлеет,
    Не угасая никогда.

24 декабря 1858

Н. А. Неведомской

Я слушал вас… Мои мечты
Летели вдаль от светской скуки;
Над шумом праздной суеты
Неслись чарующие звуки.

Я слушал вас… И мне едва
Не снились вновь, как в час разлуки,
Давно замолкшие слова,
Давно исчезнувшие звуки.

Я слушал вас… И ныла грудь,
И сердце рвалося от муки,
И слово горькое «забудь»
Твердили гаснувшие звуки…

30 декабря 1858

На новый <1859> год

Радостно мы год встречаем новый,
Старый в шуме праздничном затих.
Наши кубки полные готовы, –
За кого ж, друзья, поднимем их?

За Россию? Бедная Россия!
Видно, ей расцвесть не суждено,
В будущем – надежды золотые,
В настоящем – грустно и темно.

Друг за друга выпьем ли согласно?
Наша жизнь – земное бытие –
Так проходит мудро и прекрасно,
Что и пить не стоит за нее!

Наша жизнь волненьями богата,
С ней расстаться было бы не жаль,
Что ни день – то новая утрата,
Что ни день – то новая печаль.

Впрочем, есть у нас счастливцы. Эти
Слезы лить отвыкли уж давно, –
Весело живется им на свете,
Им страдать и мыслить не дано.

Пред людьми заслуги их различны:
Имя предка, деньги и чины…
Пусты, правда, да зато приличны,
Неизменной важностью полны.

Не забьются радостью их груди
Пред добром, искусством, красотой…
Славные, практические люди,
Честь и слава для страны родной!

……….
……….
……….
……….

Так за их живое поколенье
Кубки мы, друзья, соединим –
И за всё святое провиденье
В простоте души благословим.

1 января 1859

Санкт-Петербург

Греция

Посвящается Н. Ф. Щербине

Поэт, ты видел их развалины святые,
Селенья бедные и храмы вековые, –
Ты видел Грецию, и на твои глаза
Являлась горькая художника слеза.
Скажи, когда, склонясь под тенью сикоморы,
Ты тихо вдаль вперял задумчивые взоры
И море синее плескалось пред тобой, –
Послушная мечта тебе шептала ль страстно
О временах иных, стране совсем иной,
Стране, где было всё так юно и прекрасно?
Где мысль еще жила о веке золотом,
Без рабства и без слез… Где, в блеске молодом,
Обожествленная преданьями народа,
Цвела и нежилась могучая природа…
Где, внемля набожно оракула словам,
Доверчивый народ бежал к своим богам
С веселой шуткою и речью откровенной,
Где боги не были угрозой для вселенной,
Но идеалами великими полны…
Где за преданием не пряталося чувство,
Где были красоте лампады возжены,
Где Эрос сам был бог, а цель была искусство;
Где выше всех венков стоял венок певца,
Где пред напевами хиосского слепца
Склонялись мудрецы, и судьи, и гетеры;
Где в мысли знали жизнь, в любви не знали меры,
Где всё любило, всё, со страстью, с полнотой,
Где наслаждения бессмертный не боялся,
Где молодой Нарцисс своею красотой
В томительной тоске до смерти любовался,
Где царь пред статуей любовью пламенел,
Где даже лебедя пленить умела Леда
И, верно, – с трепетом зеленый мирт глядел
На грудь Аспазии, на кудри Ганимеда..

13 января 1859

«Волшебные слова любви и упоенья…»

Волшебные слова любви и упоенья
Я слышал наконец из милых уст твоих,
Но в странной робости последнего сомненья
   Твой голос ласковый затих.

Давно, когда, в цветах синея и блистая,
Неслася над землей счастливая весна,
Я помню, видел раз, как глыба снеговая
   На солнце таяла одна.

Одна… кругом и жизнь, и говор, и движенье…
Но солнце всё горит, звучней бегут ручьи…
И в полдень снега нет, и радость обновленья
   До утра пели соловьи.

О, дай же доступ мне, моей любви мятежной,
О, сбрось последний снег, растай, растай скорей…
И я тогда зальюсь такою песней нежной,
   Какой не ведал соловей!

5 февраля 1859

В горькую минуту

Небо было черно, ночь была темна.
Помнишь, мы стояли молча у окна,
Непробудно спал уж деревенский дом.
Ветер выл сердито под твоим окном,
Дождь шумел по крыше, стекла поливал,
Свечка догорела, маятник стучал…
Медленно вздыхая, ты глядела вдаль,
Нас обоих грызла старая печаль!
Ты заговорила тихо, горячо…
Ты мне положила руку на плечо…
И в волненье жадном я приник к тебе…
Я так горько плакал, плакал о себе!
Сердце разрывалось, билось тяжело…
То давно уж было, то давно прошло!
……………
……………
О, как небо черно, о, как ночь темна,
Как домами тяжко даль заслонена…
Слез уж нет… один я… и в душе моей,
Верь, еще темнее и еще черней.

7 февраля 1859

«Когда так радостно в объятиях твоих…»

Когда так радостно в объятиях твоих
Я забывал весь мир с его волненьем шумным,
О будущем тогда не думал я. В тот миг
Я полон был тобой да счастием безумным.

Но ты ушла. Один, покинутый тобой,
Я посмотрел кругом в восторге опьяненья,
И сердце в первый раз забилося тоской,
Как бы предчувствием далекого мученья.

Последний поцелуй звучал в моих ушах,
Последние слова носились близко где-то…
Я звал тебя опять, я звал тебя в слезах,
Но ночь была глуха, и не было ответа!

С тех пор я всё зову… Развенчана мечта,
Пошли иные дни, пошли иные ночи…
О Боже мой! Как лгут прекрасные уста,
Как холодны твои пленительные очи!

16 февраля 1859

«Затих утомительный говор людей…»

Затих утомительный говор людей,
Потухла свеча у постели моей,
Уж близок рассвет; мне не спится давно…
Болит мое сердце, устало оно.
Но кто же приник к изголовью со мной?
Ты ль это, мой призрак, мой ангел земной?
О, верь мне, тебя я люблю глубоко…
Как девственной груди дыханье легко,
Как светит и греет твой ласковый взгляд,
Как кротко в тиши твои речи звучат!
Ты руку мне жмешь – она жарче огня…
Ты долго и нежно целуешь меня…
Ты тихо уходишь… О Боже! Постой…
Останься, мой ангел, останься со мной!
Ведь этих лобзаний, навеянных сном,
Ведь этого счастья не будет потом!
Ведь завтра опять ты мне бросишь едва
Холодные взгляды, пустые слова,
Ведь сердце опять запылает тоской…
Останься, мой ангел, мне сладко с тобой!

16 апреля 1859

«Мне было весело вчера на сцене шумной…»

Мне было весело вчера на сцене шумной,
Я так же, как и все, комедию играл, –
И радовался я, и плакал я безумно,
   И мне театр рукоплескал.

Мне было весело за ужином веселым,
Заздравный свой стакан я также поднимал,
Хоть ныла грудь моя в смущении тяжелом
   И голос в шутке замирал.

Мне было весело… Над выходкой забавной
Смеясь, ушла толпа, веселый говор стих, –
И я пошел взглянуть на залу, где недавно
   Так много, много было их!

Огонь давно потух. На сцене опустелой
Валялися очки с афишею цветной,
Из окон лунный свет бродил по ней несмело,
   Да мышь скреблася за стеной.

И с камнем на сердце оттуда убежал я;
Бессонный и немой сидел я до утра, –
И плакал, плакал я, и слез уж не считал я…
   Мне было весело вчера.

19 апреля 1859

«Мы на сцене играли с тобой…»

Мы на сцене играли с тобой
И так нежно тогда целовались,
Что все фарсы комедии той
Мне возвышенной драмой казались.

И в веселый прощания час
Мне почудились дикие стоны:
Будто обнял в последний я раз
Холодеющий труп Дездемоны…

Позабыт неискусный актер,
Поцелуи давно отзвучали,
Но я горько томлюся с тех пор
В безысходной и жгучей печали.

И горит, и волнуется кровь,
На устах пламенеют лобзанья…
Не комедия ль эта любовь,
Не комедия ль эти страданья?

20 апреля 1859

«Какое горе ждет меня?..»

Какое горе ждет меня?
Что мне зловещий сон пророчит?
Какого тягостного дня
Судьба еще добиться хочет?
Я так страдал, я столько слез
Таил во тьме ночей безгласных,
Я столько молча перенес
Обид, тяжелых и напрасных;
Я так измучен, оглушен
Всей жизнью, дикой и нестройной,
Что, как бы страшен ни был сон,
Я дней грядущих жду спокойно…
Не так ли в схватке боевой
Солдат израненный ложится
И, чуя смерть над головой,
О жизни гаснущей томится,
Но вражьих пуль уж не боится,
Заслыша визг их пред собой.

3 мая 1859

Утешение весны

Не плачь, мой певец одинокой,
Покуда кипит в тебе кровь.
Я знаю: коварно, жестоко
Тебя обманула любовь.

Я знаю: любовь незабвенна…
Но слушай: тебе я верна,
Моя красота неизменна,
Мне вечная юность дана!

Покроют ли небо туманы,
Приблизится ль осени час,
В далекие, теплые страны
Надолго я скроюсь от вас.

Как часто в томленьях недуга
Ты будешь меня призывать,
Ты ждать меня будешь, как друга,
Как нежно любимую мать!

Приду я… На душу больную
Навею чудесные сны
И язвы легко уврачую
Твоей безрассудной весны!

Когда же по мелочи, скупо
Растратишь ты жизнь и – старик –
Начнешь равнодушно и тупо
Мой ласковый слушать язык, –

Тихонько, родными руками,
Я вежды твои опущу,
Твой гроб увенчаю цветами,
Твой темный приют посещу,

А там – под покровом могилы –
Умолкнут и стоны любви,
И смех, и кипевшие силы,
И скучные песни твои!

5 мая 1859

Санкт-Петербург

«Ни веселья, ни сладких мечтаний…»

Ни веселья, ни сладких мечтаний
Ты в судьбе не видала своей:
Твоя жизнь была цепью страданий
И тяжелых, томительных дней.
Видно, Господу было так нужно:
Тебе крест он тяжелый судил, –
Этот крест мы несли с тобой дружно,
Он обоих нас жал и давил.
Помню я, как в минуту разлуки
Ты рыдала, родная моя,
Как, дрожа, твои бледные руки
Горячо обнимали меня;
Всю любовь, все мечты, все желанья –
Всё в слова перелить я хотел,
Но последнее слово страданья –
Оно замерло в миг расставанья,
Я его досказать не успел!

Это слово сказала могила:
Не состарившись, ты умерла,
Оттого – что ты слишком любила,
Оттого – что ты жить не могла!
Ты спокойна в могиле безгласной,
Но один я в борьбе изнемог…
Он тяжел, этот крест ежечасный,
Он на грудь мне всей тяжестью лег!
И пока моя кровь не остынет,
Пока тлеет в груди моей жар,
Он меня до конца не покинет,
Как твой лучший и символ, и дар!

24 мая 1859

Павлодар

Маю

Бывало, с детскими мечтами
Являлся ты как ангел дня,
Блистая белыми крылами,
Весенним голосом звеня
Твой взор горел огнем надежны
Ты волновал мечтами кровь
И сыпал с радужной одежды
Цветы, и рифмы, и любовь.

Прошли года. Ты вновь со мною,
Но грустно юное чело,
Глаза подернулись тоскою.
Одежду пылью занесло.
Ты смотришь холодно и строго,
Веселый голос твой затих,
И белых перьев много, много
Из крыльев выпало твоих.

Минуют дни, пройдут недели…
В изнеможении тупом,
Забытый всеми, на постели
Я буду спать глубоким сном.
Слетев под брошенную крышу,
Ты скажешь мне: «Проснися, брат!»
Но слов твоих я не услышу,
Могильным холодом объят.

1859

«Когда был я ребенком, родная моя…»

Когда был я ребенком, родная моя,
Если детское горе томило меня,
Я к тебе приходил, и мой плач утихал –
На груди у тебя я в слезах засыпал.

Я пришел к тебе вновь… Ты лежишь тут одна,
Твоя келья темна, твоя ночь холодна,
Ни привета кругом, ни росы, ни огня…
Я пришел к тебе… Жизнь истомила меня.

О, возьми, обними, уврачуй, успокой
Мое сердце больное рукою родной,
О, скорей бы к тебе мне, как прежде, на грудь,
О, скорей бы мне там задремать и заснуть.

11 июня 1859

Село Александровское

«О Боже, как хорош прохладный вечер лета…»

О Боже, как хорош прохладный вечер лета,
    Какая тишина!
Всю ночь я просидеть готов бы до рассвета
    У этого окна.
Какой-то темный лик мелькает по аллее,
    И воздух недвижим,
И кажется, что там еще, еще темнее,
    За садом молодым.
Уж поздно… Всё сильней цветов благоуханье,
    Сейчас взойдет луна…
На небесах покой, и на земле молчанье,
    И всюду тишина.

Давно ли в этот сад в чудесный вечер мая
    Входили мы вдвоем?
О, сколько, сколько раз его мы, не смолкая,
    Бывало, обойдем!
И вот я здесь один, с измученной, усталой,
    Разбитою душой.
Мне хочется рыдать, припавши, как бывало,
    К груди твоей родной…
Я жду… но не слыхать знакомого привета,
    Душа болит одна…
О Боже, как хорош прохладный вечер лета,
    Какая тишина!

14 июня 1859

Павлодар

«Безмесячная ночь дышала негой кроткой…»

Безмесячная ночь дышала негой кроткой.
Усталый я лежал на скошенной траве.
Мне снилась девушка с ленивою походкой,
С венком из васильков на юной голове.

И пела мне она: «Зачем так безответно
Вчера, безумец мой, ты следовал за мной?
Я не люблю тебя, хоть слушала приветно
Признанья и мольбы души твоей больной.

Но… но мне жаль тебя… Сквозь смех твой в час прощанья
Я слезы слышала… Душа моя тепла,
И верь, что все мечты и все твои страданья
Из слушавшей толпы одна я поняла.

А ты, ты уж мечтал с волнением невежды,
Что я сама томлюсь, страдая и любя…
О, кинь твой детский бред, разбей твои надежды,
Я не хочу любить, я не люблю тебя!»

И ясный взор ее блеснул улыбкой кроткой,
И около меня по скошенной траве,
Смеясь, она прошла ленивою походкой
С венком из васильков на юной голове.

22 июня 1859

Игино

В полдень

Как стелется по ветру рожь золотая
    Широкой волной,
Как пыль поднимается, путь застилая
    Густою стеной!

Как грудь моя ноет тоской безымянной,
    Мученьем былым…
О, если бы встретить мне друга нежданно
    И плакать бы с ним!

Но горькие слезы я лью только с вами,
    Пустые поля…
Сама ты горька и полита слезами,
    Родная земля!

27 июня 1859

Павлодар

«Я люблю тебя так оттого…»

Я люблю тебя так оттого,
Что из пошлых и гордых собою
Не напомнишь ты мне никого
Откровенной и ясной душою,
Что с участьем могла ты понять
Роковую борьбу человека,
Что в тебе уловил я печать
Отдаленного, лучшего века!
Я люблю тебя так потому,
Что не любишь ты мертвого слова,
Что не веришь ты слепо уму,
Что чужда ты расчета мирского,
Что горячее сердце твое
Часто бьется тревожно и шибко…
Что смиряется горе мое
Пред твоей миротворной улыбкой!

24 июля 1859

Орел

«Не в первый день весны, цветущей и прохладной…»

Не в первый день весны, цветущей и прохладной,
    Увидел я тебя!
Нет, осень близилась, рукою беспощадной
    Хватая и губя.

Но чудный вечер был. Дряхлеющее лето
    Прощалося с землей,
Поблекшая трава была, как в час рассвета,
    Увлажена росой;

Над садом высохшим, над рощами лежала
    Немая тишина;
Темнели небеса, и в темноте блистала
    Багровая луна.

Не в первый сон любви, цветущей и мятежной,
    Увидел я тебя!
Нет! прежде пережил я много грусти нежной,
    Страдая и любя.

Но чудный вечер был. Беспечными словами
    Прощался я с тобой;
Томилась грудь моя и новыми мечтами,
    И старою тоской.

Я ждал: в лице твоем пройдет ли тень печали,
    Не брызнет ли слеза?
Но ты смеялася… И в темноте блистали
    Светло твои глаза.

9 августа 1859

Дача Голова

Посвящение

Еще свежа твоя могила,
Еще и вьюга с высоты
Ни разу снегом не покрыла
Ее поблекшие цветы;
Но я устал от жизни этой,
И безотрадной и тупой,
Твоим дыханьем не согретой,
С твоими днями не слитой.

Увы! ребенок ослепленный,
Иного я от жизни ждал:
В тумане берег отдаленный
Мне так приветливо сиял.
Я думал: счастья, страсти шумной
Мне много будет на пути…
И, Боже! как хотел, безумный,
Я в дверь закрытую войти!

И я поплыл… Но что я видел
На том желанном берегу,
Как запылал, возненавидел, –
Пересказать я не могу.
И вот, с разбитою душою,
Мечту отбросивши свою,
Я перед дверью роковою
В недоумении стою.

Остановлюсь ли у дороги,
С пустой смешаюсь ли толпой,
Иль, не стерпев души тревоги,
Отважно кинусь я на бой?
В борьбе неравной юный воин,
В боях неопытный боец –
Как ты, я буду ль тверд, спокоен,
Как ты, паду ли наконец?

О, где б твой дух, для нас незримый,
Теперь счастливый ни витал,
Услышь мой стих, мой труд любимый:
Я их от сердца оторвал!
А если нет тебя… О Боже!
К кому ж идти? Я здесь чужой…
Ты и теперь мне всех дороже
В могиле темной и немой.

13 августа 1859

Санкт-Петербург

Памяти Мартынова

С тяжелой думою и с головой усталой
Недвижно я стоял в убогом храме том,
Где несколько свечей печально догорало
Да несколько друзей молилися о нем.

И всё мне виделся запуганный, и бледный,
И жалкий человек… Смущением томим,
Он всех собой смешил и так шутил безвредно,
   И все довольны были им.

Но вот он вновь стоит, едва мигая глазом…
Над головой его все беды пронеслись…
Он только замолчал – и все замолкли разом,
   И слезы градом полились…

Все зрители твои: и воин, грудью смелой
Творивший чудеса на скачках и балах,
И толстый бюрократ с душою, очерствелой
   В интригах мелких и чинах,

И отрок, и старик… и даже наши дамы,
Так равнодушные к отчизне и к тебе,
Так любящие визг французской модной драмы,
   Так нагло льстящие себе, –

Все поняли они, как тяжко и обидно
Страдает человек в родимом их краю,
И каждому из них вдруг сделалось так стыдно
   За жизнь счастливую свою!

Конечно, завтра же, по-прежнему бездушны,
Начнут они давить всех близких и чужих.
Но хоть на миг один ты, гению послушный,
   Нашел остатки сердца в них!

Август или сентябрь 1860

Стансы товарищам

5 декабря 1860 г.

Из разных стран родного края,
Чтоб вспомнить молодость свою,
Сошлись мы, радостью блистая,
В одну неровную семью.

Иным из нас светла дорога,
Легко им по свету идти,
Другой, кряхтя, по воле Бога,
Бредет на жизненном пути.

Всё, что с слезами пережито,
Чем сердце сжалося давно,
Сегодня будет позабыто
И глубоко затаено.

Но хоть наш светлый пир беспечен,
Хоть мы весельем сроднены,
Хоть наш союз и свят, и вечен,
Мы им гордиться не должны.

Мы братья, да. Пусть без возврата
От нас отринут будет тот,
Кто от страдающего брата
С холодным смехом отойдет.

Но, не кичась в пределах тесных,
Должны мы пламенно желать,
Чтоб всех правдивых, добрых, честных
Такими ж братьями назвать.

Вельможа ль он, мужик, вития,
Купец иль воин – всё равно:
Всех назовет детьми Россия,
Всем имя братское одно.

5 декабря 1860

Актеры

Минувшей юности своей
Забыв волненья и измены,
Отцы уж с отроческих дней
Подготовляют нас для сцены.
Нам говорят: «Ничтожен свет,
В нем все злодеи или дети,
В нем сердца нет, в нем правды нет,
Но будь и ты как все на свете!»
И вот, чтоб выйти напоказ,
Мы наряжаемся в уборной;
Пока никто не видит нас,
Мы смотрим гордо и задорно.
Вот вышли молча и дрожим,
Но оправляемся мы скоро
И с чувством роли говорим,
Украдкой – глядя на суфлера.
И говорим мы о добре,
О жизни честной и свободной,
Что в первой юности поре
Звучит тепло и благородно;
О том, что жертва – наш девиз,
О том, что все мы, люди, – братья,
И публике из-за кулис
Мы шлем горячие объятья.
И говорим мы о любви,
К неверной простирая руки,
О том, какой огонь в крови,
О том, какие в сердце муки.
И сами видим без труда,
Как Дездемона наша, мило
Лицо закрывши от стыда,
Чтоб побледнеть, кладет белила.
Потом, не зная, хороши ль
Иль дурны были монологи,
За бестолковый водевиль
Уж мы беремся без тревоги.
И мы смеемся надо всем,
Тряся горбом и головою,
Не замечая между тем,
Что мы смеялись над собою!
Но холод в нашу грудь проник,
Устали мы – пора с дороги:
На лбу чуть держится парик,
Слезает горб, слабеют ноги…
Конец. Теперь что ж делать нам?
Большая зала опустела…
Далёко автор где-то там…
Ему до нас какое дело?
И, сняв парик, умыв лицо,
Одежды сбросив шутовские,
Мы все, усталые, больные,
Лениво сходим на крыльцо.
Нам тяжело, нам больно, стыдно,
Пустые улицы темны,
На черном небе звезд не видно –
Огни давно погашены…
Мы зябнем, стынем, изнывая,
А зимний воздух недвижим,
И обнимает ночь глухая
Нас мертвым холодом своим.

<1861>

Современным витиям

Посреди гнетущих и послушных,
Посреди злодеев и рабов
Я устал от ваших фраз бездушных,
От дрожащих ненавистью слов!
Мне противно лгать и лицемерить,
Нестерпимо – отрицаньем жить…
Я хочу во что-нибудь да верить,
Что-нибудь всем сердцем полюбить!

Как монах, творя обет желанный,
Я б хотел по знойному пути
К берегам земли обетованной
По песку горячему идти;
Чтобы слезы падали ручьями,
Чтоб от веры трепетала грудь,
Чтоб с пути, пробитого веками,

Мне ни разу не пришлось свернуть!
Чтоб оазис в золотые страны
Отдохнуть меня манил и звал,
Чтоб вдали тянулись караваны,
Шел корабль, – а я бы всё шагал!
Чтоб глаза слипались от дороги,
Чтоб сгорали жаждою уста,
Чтоб мои подкашивались ноги
Под тяжелым бременем креста…

1861

В театре («Покинутый тобой, один в толпе бездушной…»)

Покинутый тобой, один в толпе бездушной
   Я в онемении стоял:
Их крикам радости внимал я равнодушно,
   Их диких слез не понимал.

А ты? Твои глаза блестели хладнокровно,
   Твой детский смех мне слышен был,
И сердце билося твое спокойно, ровно,
   Смиряя свой ненужный пыл.

Не знало сердце то, что близ него другое,
   Уязвлено, оскорблено,
Дрожало, мучилось в насильственном покое,
   Тоской и злобою полно!

Не знали те глаза, что ищут их другие,
   Что молят жалости они,
Глаза печальные, усталые, сухие,
   Как в хатах зимние огни!

1863

Петербургская ночь («Холодна, прозрачна и уныла…»)

Холодна, прозрачна и уныла,
Ночь вчера мне тихо говорила:
«Не дивися, друг, что я бледна
И как день блестеть осуждена,
Что до утра этот блеск прозрачный
Не затмится хоть минутой мрачной,
Что светла я в вашей стороне…
Не дивись и не завидуй мне.
Проносясь без устали над вами,
Я прочла пытливыми очами
Столько горя, столько слез и зла,
Что сама заснуть я не могла!
Да и кто же спит у вас? Не те ли,
Что весь день трудились и терпели
И теперь работают в слезах?
Уж не те ль заснули, что в цепях
Вспоминать должны любовь, природу
И свою любимую свободу?
Уж не он ли спит, мечтатель мой,
С юным сердцем, с любящей душой?
Нет, ко мне бежит он в исступленье,
Молит хоть участья иль забвенья…
Но утешить власть мне не дана:
Я как лед бледна и холодна…
Только спят у вас глупцы, злодеи:
Их не душат слезы да идеи,
Совести их не в чем упрекать…
Эти чисты, эти могут спать».

1863

Смерть Ахунда

Он умирал один на скудном, жестком ложе
    У взморья Дарданелл,
Куда, по прихоти богатого вельможи,
    Принесть себя велел.
Когда рабы ушли, плечами пожимая,
    В смущении немом,
Какой-то радостью забилась грудь больная,
    И он взглянул кругом.
Кругом виднелися знакомые мечети,
    Знакомые дворцы,
Где будут умирать изнеженные дети,
    Где умерли отцы.
Но берег исчезал в его поникшем взоре…
    И, тяжко горячи,
Как золотая сеть, охватывали море
    Последние лучи.
Стемнело. В синие окутавшись одежды,
    Затеплилась звезда,
Но тут уставшие и старческие вежды
    Закрылись навсегда.
И жадно начал он внимать, дивяся чуду,
    Не грянет ли волна?
Но на море была, и в воздухе, и всюду
    Немая тишина.
Он умирал один… Вдруг длинными листами
    Дрогнули дерева,
И кто-то подошел чуть слышными шагами, –
    Послышались слова…
Уж не любовники ль сошлися здесь так поздно?
    Их разговор был тих…
И всё бы отдал он, Ахунд, властитель грозный,
    Чтоб только видеть их.

«Смотри-ка, – говорил один из них, зевая, –
    Как вечер-то хорош!
Я ждал тебя давно, краса родного края,
    Я знал, что ты придешь!»
– «А я? Я всё ждала, чтоб все уснули дома,
    Чтоб выбежать потом,
Дорога предо мной, темна и незнакома,
    Вилася за плетнем.
Скажи же мне теперь, зачем ты, мой желанный,
    Прийти сюда велел?
Послушай, что с тобой? Ты смотришь как-то странно,
    Ты слишком близко сел!
А я люблю тебя на свете всех сильнее,
    За что – и не пойму…
Есть юноши у нас, они тебя свежее
    И выше по уму.
Вот даже есть один – как смоль густые брови,
    Румянец молодой…
Он всё бы отдал мне, всё, всё, до капли крови,
    Чтоб звать своей женой.
Его бесстрашен дух и тихи разговоры,
    В щеках играет кровь…
Но мне не по сердцу его живые взоры
    И скучная любовь!
Ну, слушай, как-то раз по этой вот дороге
    Я шла с восходом дня…
Но что же, что с тобой? Ты, кажется, в тревоге,
    Не слушаешь меня…
О Боже мой! Глаза твои как угли стали,
    Горит твоя рука…»

И вдруг в последний раз все струны задрожали
    В душе у старика,
Ему почудились горячие объятья…
    Всё смолкло вкруг него…
Потом он слышал вздох, и тихий шелест платья,
    И больше ничего.

1863

Судьба

К 5-й симфонии Бетховена

С своей походною клюкой,
С своими мрачными очами,
Судьба, как грозный часовой,
Повсюду следует за нами.
Бедой лицо ее грозит,
Она в угрозах поседела,
Она уж многих одолела,
И всё стучит, и всё стучит:
  Стук, стук, стук…
    Полно, друг,
Брось за счастием гоняться!
  Стук, стук, стук…

Бедняк совсем обжился с ней:
Рука с рукой они гуляют,
Сбирают вместе хлеб с полей,
В награду вместе голодают.
День целый дождь его кропит,
По вечерам ласкает вьюга,
А ночью с горя да с испуга
Судьба сквозь сон ему стучит:
  Стук, стук, стук…
    Глянь-ка, друг,
Как другие поживают!
  Стук, стук, стук…

Другие праздновать сошлись
Богатство, молодость и славу.
Их песни радостно неслись,
Вино сменилось им в забаву;
Давно уж пир у них шумит,
Но смолкли вдруг, бледнея, гости…
Рукой, дрожащею от злости,
Судьба в окошко к ним стучит:
  Стук, стук, стук…
    Новый друг
К вам пришел, готовьте место!
  Стук, стук, стук…

Герой на жертву всё принес.
Он говорил, что люди – братья,
За братьев пролил много слез,
За слезы слышал их проклятья.
Он верно слабых защитит,
Он к ним придет, долой с дороги
Но отчего ж недвижны ноги
И что-то на ногах стучит?
  Стук, стук, стук…
    Скован друг
Человечества, свободы…
  Стук, стук, стук…

Но есть же счастье на земле!
Однажды, полный ожиданья,
С восторгом юным на челе
Пришел счастливец на свиданье!
Еще один он, всё молчит,
Заря за рощей потухает,
И соловей уж затихает,
А сердце бьется и стучит:
  Стук, стук, стук…
    Милый друг,
Ты придешь ли на свиданье?
  Стук, стук, стук…

Но вот идет она, и вмиг
Любовь, тревога, ожиданье,
Блаженство – всё слилось у них
В одно безумное лобзанье!
Немая ночь на них глядит,
Всё небо залито огнями,
А кто-то тихо за кустами
Клюкой докучною стучит.
  Стук, стук, стук…
    Старый друг
К вам пришел, довольно счастья!
  Стук, стук, стук…

1863

«Давно уж нет любви меж нами…»

Давно уж нет любви меж нами,
Я сердце жадно берегу,
Но равнодушными глазами
Ее я видеть не могу.

И лишь заслышу звук знакомый
Ее замедленных речей,
Мне снятся старые хоромы
И зелень темная ветвей.

Мне снится ночь… Пустое поле…
У ног колышется трава;
Свободней дышит грудь на воле,
Свободней сыплются слова…

А то иным душа согрета,
И мне, Бог знает почему,
Всё снится старый сон поэта
И тени, милые ему, –

Мне снится песня Дездемоны,
Ромео пролитая кровь,
Их вечно памятные стоны,
Их вечно юная любовь…

Я весь горю святой враждою
К глупцу, злодею, палачу,
Я мир спасти хочу собою,
Я жертв и подвигов хочу!

Мне снится всё, что сниться может,
Что жизнь и красит, и живит,
Что ум святым огнем тревожит,
Что сердце страстью шевелит.

1863?

Романс («Помню, в вечер невозвратный…»)

Помню, в вечер невозвратный
Посреди толпы чужой
Чей-то образ благодатный
Тихо веял предо мной.

Помню, в час нежданной встречи
И смятение, и страх,
Недосказанные речи
Замирали на устах…

Помню, помню, в ночь глухую
Я не спал… Часы неслись,
И на грудь мою больную
Слезы жгучие лились…

А сквозь слезы – с речью внятной
И с улыбкой молодой
Чей-то образ благодатный
Тихо веял предо мной.

1863?

Минуты счастья

Не там отрадно счастье веет,
Где шум и царство суеты, –
Там сердце скоро холодеет
И блекнут яркие мечты.

Но вечер тихий, образ нежный
И речи долгие в тиши
О всем, что будит ум мятежный
И струны спящие души, –

О, вот они, минуты счастья,
Когда, как зорька в небесах,
Блеснет внезапно луч участья
В чужих внимательных очах,

Когда любви горячей слово
Растет на сердце как напев,
И с языка слететь готово,
И замирает, не слетев…

1865

Две грезы

Измученный тревогою дневною,
Я лег в постель без памяти и сил,
И голос твой, носяся надо мною,
Насмешливо и резко говорил:
«Что ты глядишь так пасмурно, так мрачно?
Ты, говорят, влюблен в меня, поэт?
К моей душе, спокойной и прозрачной,
И доступа твоим мечтаньям нет.
Как чужды мне твои пустые бредни!
И что же в том, что любишь ты меня?
Не первый ты, не будешь и последний
Гореть и тлеть от этого огня!
Ты говоришь, что в шумном вихре света
Меня ты ищешь, дышишь только мной…
И от других давно я слышу это,
Окружена влюбленною толпой.
Я поняла души твоей мученье,
Но от тебя, поэт, не утаю:
Не жалость, нет, а только изумленье
Да тайный смех волнуют грудь мою!»
Проснулся я. Враждебная, немая
Вокруг меня царила тишина,
И фонари мне слали, догорая,
Свой тусклый свет из дальнего окна.
Бессильною поникнув головою.
Едва дыша, я снова засыпал,
И голос твой, носяся надо мною,
Приветливо и ласково звучал:
«Люби меня, люби! Какое дело,
Когда любовь в душе заговорит,
И до того, что в прошлом наболело,
И до того, что в будущем грозит?
Моя душа уж свыклася с твоею,
Я не люблю, но мысль отрадна мне,
Что сердце есть, которым я владею,
В котором я господствую вполне.
Коснется ли меня тупая злоба,
Подкрадется ль нежданная тоска,
Я буду знать, что, верная до гроба,
Меня поддержит крепкая рука!
О, не вверяйся детскому обману,
Себя надеждой жалкой не губи:
Любить тебя я не хочу, не стану,
Но ты, поэт, люби меня, люби!»
Проснулся я. Уж день сырой и мглистый
Глядел в окно. Твой голос вдруг затих,
Но долго он без слов, протяжный, чистый,
Как арфы звук, звенел в ушах моих.

Начало 1860-х годов

Астрам

Поздние гости отцветшего лета,
Шепчутся ваши головки понурые,
Словно клянете вы дни без просвета,
Словно пугают вас ноченьки хмурые…

Розы – вот те отцвели, да хоть жили…
Нечего вам помянуть пред кончиною:
Звезды весенние вам не светили,
Песней не тешились вы соловьиною…

Начало 1860-х годов

Гаданье

Ну, старая, гадай! Тоска мне сердце гложет,
Веселой болтовней меня развесели,
Авось твой разговор убить часы поможет
И скучный день пройдет, как многие прошли!

  «Ох, не грешно ль в воскресение?
  С нами господняя сила!
  Тяжко мое прегрешение…
  Ну, да уж я разложила!

  Едешь в дорогу ты дальную,
  Путь твой не весел обратный:
  Новость услышишь печальную
  И разговор неприятный.

  Видишь: большая компания
  Вместе с тобой веселится,
  Но исполненья желания
  Лучше не жди: не случится.

  Что-то грозит неизвестное…
  Карты-то, карты какие!
  Будет письмо интересное,
  Хлопоты будут большие!

  На сердце дама червонная…
  С гордой душою такою:
  Словно к тебе благосклонная,
  Словно играет тобою!

  Глядя в лицо ее строгое,
  Грустен и робок ты будешь:
  Хочешь сказать ей про многое,
  Свидишься – всё позабудешь!

  Мысли твои все червонные,
  Слезы-то будто из лейки,
  Думушки, ночи бессонные –
  Всё от нее, от злодейки!

  Волюшка крепкая скручена,
  Словно дитя ты пред нею…
  Как твое сердце замучено,
  Я и сказать не умею!

  Тянутся дни нестерпимые,
  Мысли сплетаются злые…
  Батюшки-светы родимые!
  Карты-то, карты какие!!.»

Умолкла старая. В зловещей тишине
Насупившись сидит. Скажи, что это значит?
Старуха, что с тобой? Ты плачешь обо мне?
Так только мать одна об детском горе плачет,
И стоит ли того? Я знаю наперед
Всё то, что сбудется, и не ропщу на Бога:
Дорога выйдет мне, и горе подойдет,
Там будут хлопоты, а там опять дорога…
Ну полно же, не плачь! Гадай иль говори,
Пусть голос твой звучит мне песней похоронной,
Но только, старая, мне в сердце не смотри
И не рассказывай об даме об червонной!

Начало 1860-х годов

Дорожная дума

Позднею ночью, равниною снежной
Еду я. Тихо. Всё в поле молчит…
Глухо звучат по дороге безбрежной
Скрип от полозьев и топот копыт.

Всё, что, прощаясь, ты мне говорила,
Снова твержу я в невольной тоске.
Долог мой путь, и дорога уныла…
Что-то в уютном твоем уголке?

Слышен ли смех? Догорают ли свечи?
Так же ль блистает твой взор, как вчера?
Те же ли смелые, юные речи
Будут немолчно звучать до утра?

Кто там с тобой? Ты глядишь ли бесстрастно
Иль трепещешь, волнуясь, любя?
Только б тебе полюбить не напрасно,
Только б другие любили тебя!

Только бы кончился день без печали,
Только бы вечер прошел веселей,
Только бы сны золотые летали
Над головою усталой твоей!

Только бы счастье со светлыми днями
Так же гналось по пятам за тобой,
Как наши тени бегут за санями
Снежной равниной порою ночной!

1865 или 1866

Юмористические стихотворения. Пародии. Эпиграммы. Экспромты

Чудеса

Какие чудеса творятся
У нас по прихоти судьбы:
С сынами Франции мирятся
Угрюмой Англии сыны.
И даже (верх всех удивлений!)
Союз меж ними заключен,
И от бульдожьих уверений
В чаду Луи Наполеон!
Уж не опять ли воедино
Они под знаменем креста
Идут толпами в Палестину,
Чтоб воевать за гроб Христа?
Нет, для народов просвещенных
Теперь уж выгоды в том нет:
Что взять им с греков угнетенных?
Зато не беден Магомет!
И против Руси собирают
Они за то войска свои,
Что к грекам руку простирают
Они в знак мира и любви.
А турок просто в восхищенье!
До этих пор он жил как зверь,
Не зная вовсе просвещенья,
А просвещается теперь!
Уж вместо сабли он иголку
Изделья английского взял
И на французскую ермолку
Чалму родную променял.
Но европейского покроя
Его одежда не спасла,
И под ермолкой, под чалмою,
Одна у турка голова.
Ведь мы уж были у Синопа,
И просвещенных мусульман
На кораблях купцов Европы
Их просветивших англичан.
И для французиков нахальных
Готов у нас уж пир такой,
Что без своих нарядов бальных
Они воротятся домой.
А если захотят остаться,
От дорогих таких гостей
Не можем, право, отказаться,
Не успокоив их костей.

5 апреля 1854

Перо

    Несясь дорогою большою,
Перо гусиное в сторонке вижу я,
    И вот уж странною мечтою
    Душа наполнилась моя.
Скажи, давно ли гусь тобою любовался,
Увидя образ свой в серебряных волнах,
  Или когда пред самкой красовался
И чувства выражал ей в пламенных словах?
  Потом, когда на кухню гусь попался
И повар там его искусно общипал,
    На чью ты долю, друг, достался,
  И кто тебя дорогой потерял?
  Помещик ли тобой свои расходы
    В тетрадку ветхую писал
  И вечерком, любуяся природой,
    В зубах тобою ковырял?
  А может быть, помещик, светских правил.
  Сам погружен в важнейшие дела,
  Приказчику именье предоставил:
  Скажи, всегда ль рука его лгала?
  Чиновник ли в порыве вдохновенья
По десяти листов тобою в день марал
    И в сладкий миг отдохновенья
  Тебя в зубах с достоинством держал?
  Но если же плешивая Фемида
    Уж до советника дошла,
Ты отдыхал, мой друг: больная Немезида
  Тебя только для подписи брала.
В руках Фиглярина ль в сей пасмурной юдоли
  Ты лавочку в Гороховой хвалил
    И под ярмом хозяйской воли,
Как меч Суворова, ты Гоголя разил?
Твой хвост откушен, друг: как рифм найти, не зная,
Писака ли тебя с досадою изгрыз,
Иль крыса белая, под старость отдыхая,
Не кинула ль тебя на долю черных крыс?
  Иль, может быть, душевные беседы
  Поэт векам передавал тобой:
Отечества ли пел он громкие победы,
  Иль подличал пред старшими порой;
  Элегии ль унылые напевы,
Или сонета звук, иль нежный мадригал
    Любви прелестной юной девы,
    Как дар великий, посвящал;
  Иль с чудною могущественной лирой
  Он за века минувшие летал;
Или карал людей он едкою сатирой
  И колкой эпиграммой обличал?..
    И, может быть, людьми гонимый
    За обличенье их страстей
И в самом бедствии ничем не победимый,
Он бросил здесь тебя с проклятьем на людей.

26 июля 1854

Пародия («Пьяные уланы…»)

Пьяные уланы
Спят перед столом,
Мягкие диваны
Залиты вином.
Лишь не спит влюбленный,
Погружен в мечты, –
Подожди немного,
Захрапишь и ты.

6 августа 1854

Орел

Пародия («И странно, и дико…»)

И скучно и грустно…

И странно, и дико, и целый мне век не понять
    Тех толстых уродливых книжек:
Ну как журналистам, по правде, не грех разругать
  «Отрывки моих поэтических вспышек»?
Уж я ль не трудился! Пудовые оды писал,
    Элегии, драмы, романы,
Сонеты, баллады, эклоги, «Весне» мадригал,
  В гекзаметры даже облек «Еруслана»
Для славы одной! (Ну, конечно, и денежки брал –
    Без них и поэтам ведь жутко!)
И всё понапрасну!.. Теперь только я распознал,
  Что жизнь – препустая и глупая шутка!

7 ноября 1854

Желание славянина

Дайте мне наряд суровый,
Дайте мурмолку мою,
Пред скамьею стол дубовый,
Деревянную скамью.
Дайте с луком буженины,
Псов ужасных на цепях
Да лубочные картины
На некрашеных стенах.

Дайте мне большую полку
Всевозможных древних книг,
Голубую одноколку,
Челядинцев верховых.
Пусть увижу в доме новом
Золотую старину
Да в кокошнике парчовом
Белобрысую жену.

Чтоб подруга дорогая
Всё сидела бы одна,
Полотенце вышивая
У закрытого окна,
А на пир с лицом смиренным
Выходила бы она
И огромный кубок с пенным
Выпивала бы до дна…

5 июля 1855

Из Байрона (пародия)

Пускай свой путь земной пройду я
Людьми не понят, не любим, –
Но час настанет: не тоскуя,
Я труп безгласный брошу им!
И пусть могилы одинокой
Никто слезой не оросит –
Мне всё равно! Заснув глубоко,
Душа не узрит мрамор плит.

26 августа 1855

Приезд (пародия)

Осенний дождь волною грязной
   Так и мочил,
Когда к клячонке безобразной
   Я подходил.

Смотрели грустно так и лужи,
   И улиц тьма,
И как-то сжалися от стужи
   Кругом дома.

И ванька мой к квартире дальной
   Едва плелся,
И, шапку сняв, глядел печально,
   На чай прося.

1 сентября 1855

Гений поэта

П. И. Ч<айковско>му

Чудный гений! В тьму пучин
Бросил стих свой исполин…
Шею вывернув Пегасу,
Музу вздевши на аркан,
В тропы лбом, пятой к Парнасу,
Мощный скачет великан.

14 ноября 1855

«Видок печальный, дух изгнанья…»

1

Видок печальный, дух изгнанья,
Коптел над «Северной пчелой»,
И лучших дней воспоминанья
Пред ним теснилися толпой,
Когда он слыл в всеобщем мненье
Учеником Карамзина
И в том не ведала сомненья
Его блаженная душа.
Теперь же ученик унылый
Унижен до рабов его,
И много, много… и всего
Припомнить не имел он силы.

2

В литературе он блуждал
Давно без цели и приюта;
Вослед за годом год бежал,
Как за минутою минута,
Однообразной чередой.
Ничтожной властвуя «Пчелой»,
Он клеветал без наслажденья,
Нигде искусству своему
Он не встречал сопротивленья –
И врать наскучило ему.

3

И непротертыми глазами
На «Сын Отечества» взирал,
Масальский прозой и стихами
Пред ним, как жемчугом, блистал.
А Кукольник, палач банкротов,
С пивною кружкою в руке,
Ревел – а хищный Брант и Зотов,
За ним следя невдалеке,
Его с почтеньем поддержали.
И Феба пьяные сыны
Среди пустынной тишины
Его в харчевню провожали.
И дик, и грязен был журнал,
Как переполненный подвал…
Но мой Фиглярин облил супом
Творенья друга своего,
И на челе его преглупом
Не отразилось ничего.

4

И вот пред ним иные мненья
В иных обертках зацвели:
То «Библиотеку для чтенья»
Ему от Греча принесли.
Счастливейший журнал земли!
Какие дивные рассказы
Брамбеус по свету пустил
И в «Библиотеку» вклеил.
Стихи блестящи, как алмазы,
И не рецензию, а брань
Глаголет всякая гортань.
Но, кроме зависти холодной,
Журнала блеск не возбудил
В душе Фиглярина бесплодной
Ни новых чувств, ни новых сил.
Всего, что пред собой он видел,
Боялся он, всё ненавидел.

1856 или 1857

Первое апреля

Денек веселый! С давних пор
Обычай есть патриархальный
У нас: и лгать, и всякий вздор
Сегодня всем пороть нахально,
Хоть ложь-то, впрочем, привилась
Так хорошо к нам в самом деле,
Что каждый день в году у нас
Отчасти – первое апреля.

Но вот N. N., приятель мой,
Он вечно лжет и мрачен вечно;
Не мудрено: его порой
Бранят за то… Теперь беспечно
Смеется, шутит… Как понять?
А! понимаю: пустомеля
Всем безопасно может врать –
Сегодня первое апреля.

Приносят мне письмо. Его
Я чуть не рву от нетерпенья, –
Оно от друга моего.
Однако что за удивленье!
В нем столько чувства, даже честь
Во всем: и в мыслях и на деле.
Смотрю на надпись: так и есть!
Читаю: первое апреля.

«Откуда вы, друзья мои?
Чайковский?» – «Я сидел у Лего».
– «А ты, Селецкий?» – «У Морни…»
– «А Эртель?» – «У Кобылы пегой…»
– «А Каратаев?» – «Дома был…»
– «А Галкин?» – «Прямо от Бореля…»
– «Как, что за чушь? Ах, я забыл,
Ведь нынче первое апреля».

Знакомых встретите… на вас
Все смотрят с подозреньем тоже.
«Скажите мне, который час?» –
Вдруг спросят как-то злей и строже.
«Такой-то» – «Ах, неправда, нет;
Вы с нами пошутить хотели…»
Что ж, нынче шутит целый свет –
Сегодня первое апреля.

А я теперь, наоборот,
Способен даже больше верить:
Сегодня всякий, правда, лжет,
Зато не нужно лицемерить…
Сегодня можно говорить
Всю правду, метко в друга целя,
Потом всё в шутку обратить:
«Сегодня первое апреля».

Сегодня мне скажите вы,
Что не берут в России взяток,
Что город есть скверней Москвы,
Что в «Пчелке» мало опечаток,
Что в свете мало дураков…
Вполне достигнете вы цели,
Всему поверить я готов, –
Сегодня первое апреля.

5 апреля 1857

Санкт-Петербург

П. Чайковскому («Нет, над письмом твоим напрасно я сижу…»)

Послание

Нет, над письмом твоим напрасно я сижу,
   Тебя напрасно проклинаю,
Увы! там адреса нигде не нахожу,
   Куда писать тебе, на знаю.
Не посылать же мне «чрез Феба на Парнас»..
   Во-первых, имени такого,
Как Феб иль Аполлон, и в святцах нет у нас
   (Нельзя ж святым считать Попова),
А во-вторых, Парнас высок, и на него
   Кривые ноги почтальона
Пути не обретут, как не обрел его
   Наш критик Пухты и Платона…
Что делать? Не пишу. А много б твой «поэт»
   Порассказал тебе невольно:
Как потерял он вдруг и деньги и билет,
   Попавши в град первопрестольный;
Как из Москвы, трясясь в телеге, он скакал
   С певцом любви, певцом Украйны,
Как сей певец ему секретно поверял
   Давно известные всем тайны.
Как он, измученный, боялся каждый миг
   Внезапной смерти от удара,
Как, наконец, пешком торжественно достиг
   Полей роскошных Павлодара;
Как он ничем еще не занялся пока
   И в мирной лени – слава Богу! –
Энциклопедию, стихи обоих «К» –
   Всё забывает понемногу;
Но как друзей своих, наперекор судьбе,
   Он помнит вечно и тоскует,
За макаронами мечтает о тебе,
   А за «безе» тебя целует,
Как, разорвав вчера тетрадь стихов своих,
   Он крикнул, точно Дон Диего:
«Спаси его, Господь, от пакостей таких,
   Как ты спасал его от Лего!»
……………

5 июля 1857

Павлодар

Пародия («Боже, в каком я теперь упоении…»)

Боже, в каком я теперь упоении
  С «Вестником русским» в руках!
Что за прелестные стихотворения,
    Ах!

Там Данилевский и А. П. таинственный,
Майков – наш флюгер-поэт,
  Лучше же всех несравненный, единственный –
    Фет.

Много бессмыслиц прочтешь патетических,
  Множество фраз посреди,
Много и рифм, а картин поэтических
    Жди!

18 февраля 1858

Русской гетере

В изящной Греции гетеры молодые.
С толпою мудрецов сидели до зари,
  Гипотезы судили мировые
  И розами венчали алтари…
Тот век давно прошел… К богам исчезла вера,
Чудесный мир забыт… И ты, моя гетера,
    Твой нрав веселый не таков:
К лицу тебе твоя пастушеская шляпа,
  И изо всех языческих богов
    Ты любишь – одного Приапа.

13 января 1859

«Для вас так много мы трудились…»

Для вас так много мы трудились,
И вот в один и тот же час
Мы развелись и помирились
И даже плакали для вас.
Нас слишком строго не судите,
Ведь с вами, право, господа, –
Хотите ль вы иль не хотите –
Мы разведемся навсегда.

18 апреля 1859

Ожидание
Подражание Ламартину

В час тихий вечера, над озером зеркальным,
Я ждал, уединясь в раздумий печальном,
И долго я смотрел при шелесте древес
На ясную лазурь темнеющих небес.
Кругом передо мной широкий дол тянулся;
Так тихо было всё, что лист не шевельнулся;
Носился ветерок над спящею водой,
И небо чистое висело надо мной.
Я ждал, я ждал, я ждал – никто не появлялся,
Один лишь голос мой пустынно раздавался,
И дума грустная запала в ум тогда:
Зачем и для чего я приходил сюда?
Никто не назначал мне тайного свиданья,
Ждать было некого… К чему же ожиданье?
……………
Я в мире одинок, и мне волнует кровь
Раздумье тихое скорее, чем любовь.
Но все-таки я ждал… Я ждал, чтоб ночь глухая
На землю спала бы, кругом благоухая,
Чтоб опрокинулся весь этот свод небес
В пучину озера, при шелесте древес.
Потом, припомнив все печали и утраты,
Я тихо арию пропел из «Травиаты»
И шагом медленным понес к себе домой
Измученную грудь, убитую тоской…
……………

<1860>

В альбом

Е. Е. А.

Вчера на чудном, светлом бале,
От вальса быстрого устав,
Вы, невзначай и задрожав,
Свою перчатку разорвали.
И я подумал: «О, мой Бог!..
(А на душе так было сладко)
Я был бы счастлив, если б мог
Быть той разорванной перчаткой!»

1860

Каролине Карловне Павловой

По прочтении ее поэмы «Кадриль»

Я прочитал, я прочитал,
Я перечитывал три раза
И наизусть припоминал
Страницы вашего рассказа.
Какие рифмы, что за стиль!
Восторга слез я лил немало,
И сердце страстно танцевало
Под ваш пленительный кадриль.
Теперь в душе одно желанье:
О, если б где-нибудь в собранье
Или на бале встретить вас,
Всю окруженную цветами, –
И провести в беседе с вами
Хотя один ничтожный час;
О ходе русского прогресса
Тираду длинную сказать…
О Пушкине потолковать…
И после… с вами, поэтесса,
Одну кадриль протанцевать!

1860

Красное Село

Элегия

Посвящается г. О. Дютшу, автору оперы «Кроатка, или Соперница»

Я видел, видел их… Исполненный вниманья,
Я слушал юношей, и жен, и стариков,
А вкруг меня неслись свистки, рукоплесканья
    И гул несвязных голосов.
Но что ж! Ни Лазарев, то яростный, то нежный,
    Ни даже пламенный Серов
Не вызвали б моей элегии мятежной
    И гармонических стихов.
Я молча бы прошел пред их гремящей славой…
    Но в утро то мой юный ум
  Пленял иной художник величавый,
    Иной властитель наших дум.
То был великий Дютш, по музыке приятной
  Всем гениям возвышенный собрат;
Происхождением – германец, вероятно,
    Душою – истинный кроат.
Но Боже, Боже мой! как шатко всё земное!
Как гений глубоко способен упадать!
Он позабыл сердец сочувствие святое,
Он Лазарева стал лукаво порицать.
И вдруг – от ужаса перо мое немеет! –
Маэстро закричал, взглянувши на него:
«„Соперница“ твоя соперниц не имеет,
    Уж хуже нету ничего!»
  Смутился Дютш. Смутилося собранье,
    Услышав эти словеса,
И громче прежнего неслись рукоплесканья
    И завывали голоса.

Между декабрем 1860 и апрелем 1861

Красному яблочку червоточинка не в укор

Пословица в одном действии, в стихах

подражание великосветским комедиям-пословицам русского театра

Граф, 30 л.

Графиня, 20 л.

Князь, 22 л.

Слуга, 40 л.

Театр представляет богато убранную гостиную.

Явление 1

Графиня (одна)

Как скучно быть одной…

Явление 2

Те же и слуга (входя).

Слуга

К вам князь.

Графиня

Проси скорее…

Явление 3

Князь, за ним слуга.

Князь

Войти ли мне иль нет, пленительная фея?
Мне сердце всё твердит: любовь в ее груди,
А опыт говорит: уйди, уйди, уйди!

Слуга уходит.

Явление 4

Графиня и князь.

Графиня

Я не ждала вас, князь…

Князь

А я… я жду ответа!
Для вас я пренебрег родными, мненьем света,
Свободой, деньгами, кредитом у Дюссо…
Для вас, для вас одной я, словом, бросил всё…
Я думаю, всегда для дамы это лестно…

Графиня

Вы попрекаете, и очень неуместно.

Князь

Я попрекаю, я? Пусть вас накажет Бог!
Подумать даже я подобного не мог.
Но слушайте: когда с небес ударят грозы
И землю обольют живительным дождем,
Земля с отчаяньем глотает эти слезы,
И стонет, и дрожит в безмолвии немом.
Но вот умчался гром, и солнце уж над нами
Сияет весело весенними лучами,
Всё радуется здесь, красуется, цветет,
А дождь, вина всему, уж больше не идет!
Мне часто в голову приходит то сравненье:
Любовь есть солнце, да! Она наш верный вождь.
Я – вся земля, я – всё цветущее творенье,
А вы – вы дождь!
К чему же поведет бесплодная гордыня?
Вот что я нынче вам хотел сказать, графиня.

Графиня

Я долго слушала вас, вовсе не сердясь…
Теперь уж ваш черед меня послушать, князь.

Князь

Я превращаюсь в слух… Клянуся Аполлоном,
Я рад бы сделаться на этот миг шпионом.

Графиня (небрежно)

И выгодно б для вас остаться им, я чай?

(Переменив тон и становясь в позу.)

Случалось ли когда вам, просто, невзначай,
Остановить на том досужее вниманье:
Какое женщине дается воспитанье?
С пеленок связана, не понята никем,
Она доверчиво в мужчинах зрит эдем,
Когда ж приблизится коварный искуситель,
Ей прямо говорит: «Подальше не хотите ль», –
И, всеми брошена, палимая стыдом,
Она прощает всё и молится о нем…
Теперь скажите мне по совести признанье:
Какое женщине дается воспитанье?

Князь

Графиня, вы меня заставили краснеть…
Ну, можно ль лучше вас на вещи все смотреть?
На память мне пришел один куплет французской,
Импровизация княгини Чернопузской…

Графиня

Импровизация тогда лишь хороша,
Когда в ней есть и ум, и чувство, и душа.

Князь

А кстати, где ваш муж?

Графиня

Он в клубе.

Князь

Неужели?

(Целуя руку ей.)

И он оставил вас для этой мелкой цели?

(Становясь на колени.)

Он вас покинул, вас? Ваш муж, ей-богу, глуп!

Явление 5

Граф (показываясь в дверях)

Я здесь, я слышал всё, я не поехал в клуб!

Князь (в сторону)

Некстати же я стал пред нею на колени!

Графиня

(в сторону)

Предвижу много я кровавых объяснений!

Граф (язвительно)

Достойный ловелас! Извольте выйти вон!

Князь (спокойно)

Мое почтенье, граф! Графине мой поклон!

(Изящно кланяется и уходит.)

Явление 6

Графиня и граф.

Граф

Ну что, довольны вы моей судьбой печальной?
По счастью, я для вас не изверг театральный:
Не стану проклинать, не стану убивать,
А просто вам скажу, что мне на вас плевать!
Не стану выставлять я ваших черных пятен,
И дым отечества мне сладок и приятен,
Но прыгать я готов на сажень от земли,
Когда подумаю, кого вы предпочли…

Графиня

Подумайте ж и вы – скажу вам в оправданье –
Какое женщине дается воспитанье?
С пеленок связана…

Граф (подсказывая с иронией)

Не понята никем…

Графиня (не понимая иронии)

Она доверчиво в мужчинах зрит эдем…

Граф

Довольно! Это я давно на память знаю
И «Сын Отечества» читать предпочитаю!

(Иронически кланяется и уходит.)

Явление 7

Графиня (одна)

Как скучно быть одной…

(Уходит.)

Явление 8

Слуга (входя на цыпочках)

Да, погляжу в окно:
Лизету милую к себе я жду давно…
Однако надо мне подумать в ожиданье:
Какое женщине дается воспитанье?

Задумывается. Занавес медленно опускается. Картина.

<1862>

К портрету И. В. Вернадского

Приличней похвалы ему нельзя сказать:
Мать дочери велит статьи его читать.

<1862>

К портрету А. Н. Серова

О музыке судя лет сорок вкось и вкривь,
Над Ростиславом он отпраздновал победу.
  Сначала выпустил Юдифь,
    Потом – Рогнеду.

Из музыканта он вдруг педагогом стал,
Но в педагогии покрылся вечным срамом.
  Плохое воспитанье дал
    Он этим дамам:

Одна Владимира хотела уморить,
Другая пьяного прельстила Олоферна,
  И обе так привыкли выть,
    Что даже скверно.

24 августа 1869

Фея моря

Из Эйхендорфа

Море спит в тиши ночной,
И корабль плывет большой;
Вслед за ним, косой играя,
Фея плещется морская.

Видят бедные пловцы
Разноцветные дворцы;
Песня, полная тоскою,
Раздается над водою…

Солнце встало – и опять
Феи моря не видать,
И не видно меж волнами
Корабля с его пловцами.

23 сентября 1869

Плач Юстиниана

Ночью вчера, задремав очень рано,
В грезах увидел я Юстиниана.
В мантии длинной, обшит соболями,
Так говорил он, сверкая очами:
«Русь дорогая! Тебя ли я вижу?
Что с тобой? Ты не уступишь Парижу!
Есть учрежденья в тебе мировые,
Рельсы на Невском, суды окружные –
Чтоб не отстать от рутины заморской;
Есть в тебе даже надзор прокурорской;
Точно в других образованных странах,
Есть и присяжные… в длинных кафтанах.
В судьи ученых тебе и не надо,
Судьям в лаптях ты, родимая, рада.
Им уж не место в конторе питейной:
Судят и рядят весь мир на Литейной.
Вечно во всем виноваты дворяне,
Это присяжные знают заране,
Свистнуть начальника в рожу полезно,
Это мужицкому сердцу любезно.
„Вот молодец, – говорят они хором, –
Стоит ли думать над этаким вздором?“
Если ж нельзя похвалить его гласно,
„Он сумасшедший“, – решат все согласно,
Но ненадолго ума он лишился,
Треснул – и тотчас опять исцелился!
Публика хлопает, – и в наказанье
Шлют ее вон… под конец заседанья.
Злы у вас судьи, но злей адвокаты:
Редко кто чешется, все демократы!
Как я любуюсь на все эти секты,
Я, написавший когда-то пандекты,
Как бы министры мои удивились,
Знавшие весь corpus juris civilis{Свод гражданского права (лат.). – Ред.},
Если б из дальней, родной Византии
Ветер занес их на север России!
Там, в Византии, сравненный с Минервой,
Законодатель считался я первый, –
Здесь же остаться мне первым уж трудно:
Здесь сочиняет законы Зарудный!»
Смолк император при имени этом,
Словно ужаленный острым ланцетом,
И в подтвержденье великой печали
Слезы из глаз его вдруг побежали.
Чтоб усыпить его силой целебной,
Дал я прочесть ему «Вестник судебный»,
Сам же прочел об Урусовском деле
И, к удивленью, проснулся в постели.
Видно, недаром всё это виденье!
Было ужасно мое пробужденье:
Солнце в глаза уж смеялось мне резко,
От мирового лежала повестка,
И осторожно, как некие воры,
В спальню входили ко мне кредиторы.

14 ноября 1869

Совет молодому композитору

По поводу оперы Серова «Не так живи, как хочется»

Чтоб в музыке упрочиться,
О юный неофит,
Не так пиши, как хочется,
А как Серов велит!

29 ноября 1869

«Когда будете, дети, студентами…»

Когда будете, дети, студентами,
Не ломайте голов над моментами,
Над Гамлетами, Лирами, Кентами,
Над царями и над президентами,
Над морями и над континентами,
Не якшайтеся там с оппонентами,
Поступайте хитро с конкурентами.
А как кончите курс эминентами
И на службу пойдете с патентами –
Не глядите на службе доцентами
И не брезгайте, дети, презентами!
Окружайте себя контрагентами,
Говорите всегда комплиментами,
У начальников будьте клиентами,
Утешайте их жен инструментами,
Угощайте старух пеперментами –
Воздадут вам за это с процентами:
Обошьют вам мундир позументами,
Грудь украсят звездами и лентами!..
А когда доктора с орнамёнтами
Назовут вас, увы, пациентами
И уморят вас медикаментами…
Отпоет архиерей вас с регентами,
Хоронить понесут с ассистентами,
Обеспечат детей ваших рентами
(Чтоб им в опере быть абонентами)
И прикроют ваш прах монументами.

1860-е годы

Японский романс

Наша мать Япония,
Словно Македония
Древняя, цветет.
Мужеством, смирением
И долготерпением
Славен наш народ.

В целой Средней Азии
Славятся Аспазии
Нашей стороны…
В Индии и далее,
Даже и в Австралии
Всеми почтены.

Где большой рукав реки
Нила – гордость Африки, –
Наш гремит талант.
И его в Америке
Часто до истерики
Прославляет Грант.

А Европа бедная
Пьет, от страха бледная,
Наш же желтый чай.
Даже мандаринами,
Будто апельсинами,
Лакомится, чай.

Наша мать Япония,
Словно Македония
Древняя, цветет.
Воинство несметное,
С виду незаметное,
Край наш стережет.

До Торжка и Старицы
Славны наши старицы –
Жизнию святой,
Жены – сладострастием,
Вдовы – беспристрастием,
Девы – красотой.

Но не вечно счастие –
В светлый миг ненастия
Надо ожидать:
Весть пришла ужасная,
И страна несчастная
Мается опять.

Дремлющие воины
Вновь обеспокоены,
Морщатся от дел, –
Все пришли в смятение,
Всех без исключения
Ужас одолел:

Всё добро микадино
В сундуки укладено,
И микадо сам
К идолам из олова
Гнет покорно голову,
Курит фимиам.

Что ж все так смутилися,
Переполошилися
В нашей стороне?
– Генерала Сколкова,
Капитана Волкова…
Ждут в Сахалине.

1860-е годы

Юрлов и кумыс

Басня

  Один корнет, по имени Юрлов,
Внезапно заболел горячкою балетной.
    Сейчас созвали докторов, –
Те выслали его с поспешностью заметной
    По матушке по Волге вниз,
      Чтоб пить кумыс.
Юрлов отправился, лечился, поправлялся,
Но, так как вообще умеренностью он
      В питье не отличался
    И был на выпивку силен,
Он начал дуть кумыс ведром, и преогромным,
    И тут с моим корнетом томным
  Случилось страшное несчастье… Вдруг
      О, ужас! О, испуг!
  Чуть в жеребенка он не превратился:
Охотно ел овес, от женщин сторонился,
    Зато готов был падать ниц
Пред всякой сволочью из местных кобылиц.
Завыли маменьки, в слезах тонули жены,
    В цене возвысились попоны,
    И вид его ужасен был
      Для всех кобыл.
Твердили кучера: «Оказия какая!»
    И наконец начальник края,
    Призвав его, сказал: «Юрлов,
    Взгляни, от пьянства ты каков!
    И потому мы целым краем
    Тебя уехать умоляем.
    Конечно, гражданина долг
    Тебе велел бы ехать в полк,
Но так как лошадей у нас в полку не мало,
    То, чтоб не сделалось скандала,
Покуда не пройдет волнение в крови,
    В Москве немного поживи!»
    Юрлов послушался, явился
    В Москву – и тотчас же влюбился
    В дочь генерала одного,
С которым некогда был дружен дед его.
    Всё как по маслу шло сначала:
    Его Надина обожала,
    И чрез неделю, в мясоед,
    Жениться должен был корнет.
  Но вот что раз случилось с бедной Надей:
Чтобы участвовать в какой-то кавалькаде,
    Она уселася верхом
  И гарцевала на дворе своем.
    К отъезду было всё готово.
  Вдруг раздался протяжный свист Юрлова.
Блестя своим pince-nez{Пенсне (фр.). – Ред.}, подкрался он, как тать,
И страстно начал обнимать…
    Но не Надину, а кобылу…
    Легко понять, что после было.
    В испуге вскрикнул генерал:
    «Благодарю, не ожидал!»
Невеста в обморок легла среди дороги,
    А наш Юрлов давай Бог ноги!
Один фельетонист, в Москве вселявший страх,
Сидевший в этот час у дворника в гостях
  И видевший поступок этот странный,
  Состряпал фельетон о нем пространный
  И в Петербург Киркору отослал.
    Конечно, про такой скандал
  Узнала бы Европа очень скоро,
    Но тут, по счастью, на Киркбра
  Нахлынула беда со всех сторон.
      Во-первых, он
  Торжественно на площади столичной
    Три плюхи дал себе публично,
  А во-вторых, явилася статья,
  Где он клялся, божился всем на свете,
      Что про военных ни…
  Не станет он писать в своей газете.
    Вот почему про тот скандал
    Никто в Европе не узнал.

Читатель, если ты смышлен и малый ловкий,
  Из этой басни можешь заключить,
  Что иногда кумыс возможно пить,
    Но с чувством, с толком, с расстановкой.
А если, как Юрлов, начнешь лупить ведром,
  Тогда с удобством в отчий дом
    Вернешься шут шутом.

Конец 1860-х – начало 1870-х годов?

В. А. Вилламову

Ответ на послание

Напрасно дружеским обухом
Меня ты думаешь поднять…
Ну, можно ли с подобным брюхом
Стихи без устали писать?
Мне жить приятней неизвестным,
Я свой покой ценю как рай…
Не называй меня небесным
И у земли не отнимай!

Апрель 1870

«Почтенный Оливье, побрив меня, сказал…»

Почтенный Оливье, побрив меня, сказал:
    «Мне жаль моих французов бедных –
  В министры им меня Господь послал
И Трубникова дал наместо труб победных».

1870

В. А. Жедринскому

С тобой размеры изучая,
Я думал, каждому из нас
Судьба назначена иная:
Ты ярко блещешь, я угас.

Твои за жизнь напрасны страхи,
Пускайся крепче и бодрей,
То развернись, как амфибрахий,
То вдруг сожмися, как хорей.

Мои же дни темны и тихи.
В своей застрявши скорлупе,
И я плетуся, как пиррихий,
К чужой примазавшись стопе.

1871

Киев

Карлсбадская молитва

О Боже! Ты, который зришь
Нёс, прихожан сей церкви светской,
Молитву русскую услышь,
Хотя и в стороне немецкой!
Молитва будет та тепла,
Молю тебя не о Синоде…
Молю, чтоб главный бич в природе –
Холера – далее ушла.
Молю, чтоб судьи мировые,
Забыв обычаи былые
И на свидетеля не злясь
За то, что граф он или князь,
Свой суд по совести творили…
Чтоб даже, спрятав лишний гром,
И генерала не казнили
За то, что чин такой на нем.
Чтоб семинарий нигилисты
И канцелярий коммунисты –
Маратов модная семья –
Скорее дождались отставки,
Чтоб на Руси Феликса Пья
Напоминали разве пьявки…
Чтобы журнальный Оффенбах,
Катков – столь чтимый всей Москвою,
Забывши к немцам прежний страх,
Не трепетал пред колбасою!
Чтобы в течение зимы,
Пленясь победою германской,
В солдаты не попали мы
По силе грамоты дворянской…
К пенатам возвратясь своим,
Чтоб каждый был здоров и статен
И чтоб отечественный дым
Нам был действительно приятен.

Июнь 1871

По поводу назначения М. Н. Лонгинова управляющим по делам печати

Ниспослан некий вождь на пишущую братью,
Быв губернатором немного лет в Орле…
Актера я знавал… Он тоже был Варле…
Но управлять ему не довелось печатью.

1871

По поводу юбилея Петра Первого

Двести лет тому назад
Соизволил царь родиться…
Раз, приехавши в Карлсбад,
Вздумал шпруделя напиться.
Двадцать восемь кружек в ряд
В глотку царственную влились…
Вот как русские лечились
Двести лет тому назад.

Много натворив чудес,
Он процарствовал счастливо..
«Борода не curgemass»{Не по-придворному (нем.). – Ред.} –
Раз решил за кружкой пива.
С треском бороды летят…
Пытки, казни… Все в смятенье!..
Так вводилось просвещенье
Двести лет тому назад!

А сегодня в храм святой,
Незлопамятны, смиренны,
Валят русские толпой
И, коленопреклоненны,
Все в слезах, благодарят
Вседержителя благого,
Что послал царя такого
Двести лет тому назад.

30 мая 1872

Карлсбад

Злопамятность духовенства

Петр Первый не любил попов. Построив Питер,
    Он патриарха сократил…
Чрез двести лет ему Кустодиев-пресвитер
    Своею речью всё отмстил.

30 мая 1872

Проповеднику

По всевышней воле Бога
Был твой спич довольно пуст.
Говорил хотя ты много,
Всё же ты не Златоуст.

30 мая 1872

Карлсбад

С. Я. Веригиной

Напрасно молоком лечиться ты желаешь,
  Поверь, леченье нелегко:
Покуда ты себе питье приготовляешь,
От взгляда твоего прокиснет молоко…

Май или июнь 1872

Молитва больных

От взора твоего пусть киснет шоколад,
Пусть меркнет день, пусть околеет пудель,
Мы молим об одном – не езди ты в Карлсбад,
Боимся убо мы, чтоб не иссякнул шпрудель.

Май или июнь 1872

Спор

Как-то раз пред сонмом важным
  Всех Богемских гор
Был со Шпруделем отважным
  У Мюльбрунна спор.
«Не пройдет, смотри, и века, –
  Говорит Мюльбрунн, –
Как нам всем от человека
  Будет карачун.
Богатея год от году
  Нашим же добром,
Немец вылижет всю воду
  Пополам с жидом.
Уж и так к нам страху мало
  Чувствует народ:
Где орел парил, бывало,
  Нынче динстман прет!
Где кипел ты, так прекрасен,
  Сядет спекулянт,
Берегися: ох опасен
  Этот фатерланд».
– «Ну, бояться я не буду, –
  Шпрудель отвечал. –
Посмотри, как разом всюду
  Немец измельчал.
Из билетов лотерейных
  Сшив себе колпак,
В пререканиях семейных
  Дремлет австрияк.
Юн летами, сердцем старец,
  Важен и блудлив,
Сном глубоким спит баварец,
  Вагнера забыв.
Есть одно у немцев имя,
  Имя то – Берлин, –
Надо всеми он над ними
  Полный господин;
Но и там в чаду канкана
  Бранный клич затих…
Лавры Вёрта и Седана
  Усыпляют их.
Пруссаку, хоть он всесилен,
  Дальше не пойти:
Может ведь durch Gottes willen{Боже мой (нем.). – Ред}
  Всё произойти…
А кругом, пылая мщеньем
  И казной легки,
Бродят вечным привиденьем
  Прежние князьки;
Остальные боязливо
  Спят, покой ценя…
Нет, не немцу с кружкой пива
  Покорить меня!»
– «Не хвались еще заране, –
  Возразил Мюльбрунн, –
Там, на севере, в тумане…
  Посмотри, хвастун!»
Тайно вестию печальной
  Шпрудель был смущен
И, плеснув, на север дальний
  Взоры кинул он.
И тогда в недоуменье
  Смотрит, полный дум,
Видит странное движенье,
  Слышит звон и шум:
От Саратова от града
  По чугунке в ряд
Вплоть до самого Карлсбада
  Поезда летят.
Устраняя все препоны,
  Быстры, как стрела,
Стройно катятся вагоны,
  Коим нет числа.
В каждом по два адъютанта,
  Флаги и шатры,
Для служанок «Элефанта»
  Ценные дары.
Маркитантки, офицеры
  Сели по чинам,
Разных наций кавалеры,
  Губернатор сам.
И, зубря устав военный,
  Зазубрив мечи,
Из Зубриловки почтенной
  Едут усачи…
И, испытанный трудами
  Жизни кочевой,
Их ведет, грозя очами,
  Генерал седой…
И, томим зловещей думой,
  Полный черных снов,
Шпрудель стал считать угрюмо –
  И не счел врагов.
«Может быть, свершится чудо,
  Стану высыхать… –
Прошептал он. – А покуда
  Дам себя я знать!»
И, кипя в налитой кружке,
  Грозен и велик,
Он ганноверской старушке
  Обварил язык.

14 июля 1872

«„Жизнь пережить – не поле перейти!“…»

  «Жизнь пережить – не поле перейти!»
Да, правда: жизнь скучна и каждый день скучнее;
Но грустно до того сознания дойти,
Что поле перейти мне все-таки труднее!

Певец во стане русских композиторов

Антракт. В театре тишина,
  Ни вызовов, ни гула,
Вся зала в сон погружена,
  И часть певцов заснула.
Вот я зачем спешил домой,
  Покинув Рим счастливый!
На что тут годен голос мой:
  Одни речитативы!
Но петь в отчизне долг велит…
  О Шашина родная!
Какое сердце не дрожит,
  Тебя воспоминая!

Хвала вам, чада новых лет,
  Родной страны Орфеи,
Что мните через менуэт
  Распространять идеи!
Кого я вижу? Это ты ль,
  О муж великий, Стасов,
Постигший византийский стиль,
  Знаток иконостасов?
Ты – музыкальный генерал,
  Муж слова и совета,
Но сам отнюдь не сочинял…
  Хвала тебе за это!

Ты, Корсаков, в ведомостях
  Прославленный маэстро,
Ты впрямь Садко: во всех садках
  Начальник ты оркестра!{Намек на то, что Корсаков был назначен начальником всех морских оркестров.}
Ты, Мусоргский, посредством нот
  Расскажешь всё на свете:
Как петли шьют, как гриб растет,
  Как в детской плачут дети.
Ты Годунова доконал –
  И поделом злодею!
Зачем младенца умерщвлял?
  Винить тебя не смею!

Но кто сей Цезарь, сей Кюи?
  Он стал фельетонистом,
Он мечет грозные статьи
  На радость гимназистам.
Он, как Ратклиф, наводит страх,
  Ничто ему Бетховен,
И даже престарелый Бах
  Бывал пред ним виновен.
И к русским мало в нем любви:
  О, сколько им побитых!
Зачем, Эдвардс, твой меч в крови
  Сограждан знаменитых?
Ты, Афанасьев, молодец,
  И Кашперов наш «грозный…»,
И Фитингоф, Мазепы льстец, –
  Вам дань хвалы серьезной!
О Сантис, ты попал впросак:
  Здесь опера не чудо,
В страну, где действовал Ермак,
  Тебе б уйти не худо!
О Бородин, тебя страна
  Внесла в свои скрижали:
Недаром день Бородина
  Мы тризной поминали!

О Рубинштейн! Ты подчас
  Задать способен жару:
Боюсь, твой Демон сгубит нас,
  Как уж сгубил Тамару!
Не голос будет наш страдать,
  А больше поясница:
Легко ль по воздуху летать?{При постановке «Демона» говорили, что А. Г. Рубинштейн хотел, чтобы Демон всё время летал на воздухе.}
  Ведь баритон не птица!
Но ты века переживешь,
  Враги твои – дубины;
Нам это доказал Ларош,
  Создатель «Кармозины»!

И ты, Чайковский! Говорят,
  Что оперу ты ставишь,
В которой вовсе невпопад
  Нас в кузне петь заставишь!
Погибнет в ней певца талант,
  Оглохнем мы от гула:
Добро б «кузнечик-музыкант»,
  А то – «Кузнец Вакула»!
Не обездоль нас, Петр Ильич,
  Ведь нас прогонят взашей:
Дохода нет у нас «опричь»
  Того, что в глотке нашей!

Пока же, други, исполать
  Воскликнем дружно снова,
И снова будем мирно спать
  Под звуки «Годунова».
Один ты бодрствуешь за всех,
  Наш капитан-исправник,
По темпу немец, родом чех,
  Душою росс – Направник!
Подвластны все тебе, герой:
  Контральто, бас, сопрано,
Смычок, рожок, труба, гобой.
  Ура! Опоковано!

1875

«Стремяся в Рыбницу душою…»

Стремяся в Рыбницу душою,
Но сомневаясь, там ли Вы,
Я – в Киеве одной ногою,
Другой – хватаю до Москвы.

И в этой позе, столь мне новой,
Не знаю, что мне предпринять:
Свершить набег на Пирожково
Иль пирожки Масью{Кондитер в Киеве.} глотать.

О, сжальтесь, сжальтесь надо мною
И напишите, как мне быть:
Когда не только мне душою,
Но телом в Рыбницу прибыть?

Начало 1870-х годов?

«Твердят, что новь родит сторицей…»

Твердят, что новь родит сторицей,
Но, видно, стары семена
Иль пересохли за границей:
В романе «НОВЬ» – полынь одна!

1877?

М. Д. Жедринской

Всю ночь над домом, сном объятым,
Свирепо ветер завывал,
Гроза ревела… Я не спал
И грома бешеным раскатам
С ожесточением внимал.

Но гнев разнузданной стихии
Не устрашал души моей:
Вчера познали мы ясней,
Что есть опасности иные,
Что глупость молнии страшней!

Покорен благостным законам
И не жесток природы строй…
Что значит бури грозный вой
Перед безмозглым Ларионом
И столь же глупой пристяжной?!

25 июня 1879

Эпиграмма

Тимашев мне – ni froid, ni chaud{Ни холодно ни жарко (фр.). – Ред.},
Я в ум его не верю слепо:
Он, правда, лепит хорошо,
Но министерствует нелепо.

1870-е годы

По случаю падения князя Суворова с лошади в Ницце

Как сражены мы этим слухом,
Наш Италийский генерал:
Там, где твой дед не падал духом,
Ты даже с лошади упал…

1870-е годы?

К назначению В. К. Плеве

Знать, в господнем гневе
Суждено быть тако:
В Петербурге – Плеве,
А в Москве – Плевако!

Между 1881 и 1884

Ал. В. Панаевой

Отец ваш объяснял нам тайны мирозданья,
  Не мудрено, что с ними он знаком:
Он создал целый мир чудес и обаянья,
  Вы этот мир… Что толку нам в другом?
Счастливец! Этот мир без помощи науки
  Он наблюдал и видел много раз,
Как под влиянием любви иль тайной муки
Электры сыпались из ваших милых глаз…
  Когда же запоете вы, толпами
Стихии отдадут себя в покорный плен,
    И даже я воскресну – вами
    Одушевленный «барожен»!

10 апреля 1882

Надпись на своем портрете

Взглянув на этот отощавший профиль,
  Ты можешь с гордостью сказать:
«Недаром я водил его гулять
И отнимал за завтраком картофель».

22 марта 1884

«Поведай нам, счастливый Кони…»

Поведай нам, счастливый Кони,
Зачем судебные так кони
Тебя наверх выносят быстро –
Один прыжок ведь до министра!
Скажи, ужель в такой карьере
Обязан ты прекрасной «вере»?
Парис таинственной Елены,
Счастливый путь… Российской сцены
Запас чудес велик, как видно, –
Кому смешно, кому обидно,
Но под луной ничто не ново,
И все довольны на Садовой.

Февраль 1885

Послание графу А. Н. Граббе

во время его кругосветного плавания на великокняжеской яхте «Тамара»

Княжна Тамара, дочь Гудала,
Лишившись рано жениха,
Простой монахинею стала,
Но не спаслася от греха.
К ней по причине неизвестной
Явился демон – враг небес –
И пред грузинкою прелестной
Рассыпался как мелкий бес.
Она боролась, уступая,
И пала, выбившись из сил…
За это ангел двери рая
Пред ней любезно растворил.

Не такова твоя «Тамара»:
С запасом воли и труда
Она вокруг земного шара
Идет бесстрастна и горда;
Живет средь бурь, среди тумана
И, русской чести верный страж,
Несет чрез бездны океана
Свой симпатичный экипаж.
Британский демон злобой черной
Не нанесет ущерба ей
И речью льстивой и притворной
Не усыпит ее очей.
Ей рай отчизны часто снится,
И в этот рай – душой светла –
Она по праву возвратится
И непорочна, и цела.

12 декабря 1890

В Париже был скандал огромный…

В Париже был скандал огромный:
В отставку подал Кабинет,
А в Петербурге кризис скромный:
Отставлен только Гюббенет.
Там ждут серьезную развязку,
У нас же – мирный фестивал:
Путейцы дали пышный бал,
И даже экзекутор пляску
Святого Витте проплясал.

1892

П. Чайковскому («К отъезду музыканта-друга…»)

К отъезду музыканта-друга
Мой стих минорный тон берет,
И нашей старой дружбы фуга,
Всё развиваяся, растет…

Мы увертюру жизни бурной
Сыграли вместе до конца,
Грядущей славы марш бравурный
Нам рано волновал сердца, –

В свои мы верили таланты,
Делились массой чувств, идей…
И был ты вроде доминанты
В аккордах юности моей.

Увы, та песня отзвучала,
Иным я звукам отдался,
Я детонировал немало
И с диссонансами сжился, –

Давно без счастья и без дела
Дары небес я растерял,
Мне жизнь, как гамма, надоела,
И близок, близок мой финал…

Но ты – когда для жизни вечной
Меня зароют под землей, –
Ты в нотах памяти сердечной
Не ставь бекара предо мной.

1893

«Удивляюсь Андрею Катенину…»

Удивляюсь Андрею Катенину:
По капризу ли женину
Иль душевного ради спасения
Он такого искал помещения?
Хоть устанут на лестнице ноженьки,
А всё как-то поближе им к Боженьке,
А то, может, бедняжечки – нищие?..
Нет, питаются вкусною пищею
И в Орле покупают имение
Тем не менее.

Поэмы

Из поэмы «Последний романтик»

1

Малыгин родился в глуши степной,
На бледный север вовсе не похожей,
Разнообразной, пестрой и живой.
Отца не знал он, матери он тоже
Лишился рано… но едва-едва,
Как дивный сон, как звук волшебной сказки,
Он помнил чьи-то пламенные ласки
И нежные любимые слова.
Он помнил, что неведомая сила
Его к какой-то женщине влекла,
Что вечером она его крестила,
И голову к нему на грудь клонила,
И долго оторваться не могла;
И что однажды, в тихий вечер мая,
Когда в расцвете нежилась весна,
Она лежала, глаз не открывая,
Как мрамор неподвижна и бледна;
Он помнил, как дьячки псалтырь читали,
Как плакал он и как в тот грозный час
Под окнами цветы благоухали,
Жужжа из окон пчелы вылетали
И чья-то песня громкая неслась.
Потом он жил у старой, строгой тетки,
Пред образом святителя Петра
Молившейся с утра и до утра
И с важностью перебиравшей четки.
И мальчик стал неловок, нелюдим,
Акафисты читал ей ежедневно,
И, чуть запнется, слышит, как над ним
Уж раздается тетки голос гневный:
«Да что ты, Миша, всё глядишь в окно?»
И Миша, точно, глаз отвесть от сада
Не мог. В саду темнело уж давно,
В окно лилась вечерняя прохлада,
Последний луч заката догорал,
За речкою излучистой краснея…
И, кончив чтенье, тотчас убегал
Он из дому. Широкая аллея
Тянулась вдаль. Оттуда старый дом
Еще казался старей и мрачнее,
Там каждый кустик был ему знаком
И длинные ракиты улыбались
Еще с верхушек… Он дохнуть не смел
И, весь дрожа от радости, глядел,
Как в синем небе звезды загорались…
……………
……………
……………
……………

1860

2

Chanson A Boire{Застольная песня (фр.) – Ред.}

Если измена тебя поразила,
Если тоскуешь ты, плача, любя,
Если в борьбе истощается сила,
Если обида терзает тебя,
  Сердце ли рвется,
  Ноет ли грудь, –
  Пей, пока пьется,
  Всё позабудь!

Выпьешь, зайскрится сила во взоре,
Бури, нужда и борьба нипочем…
Старые раны, вчерашнее горе –
Всё обойдется, зальется вином.
  Жизнь пронесется
  Лучше, скорей,
  Пей, пока пьется,
  Сил не жалей!

Если ж любим ты и счастлив мечтою,
Годы беспечности мигом пройдут,
В темной могиле, под рыхлой землею
Мысли, и чувства, и ласки замрут.
  Жизнь пронесется
  Счастья быстрей…
  Пей, пока пьется,
  Пей веселей!

Что нам все радости, что наслажденья?
Долго на свете им жить не дано…
Дай нам забвенья, о, только забвенья,
Легкой дремой отумань нас, вино!
  Сердце ль смеется,
  Ноет ли грудь, –
  Пей, пока пьется,
  Всё позабудь!

1858

Из поэмы «Село Колотовка»

1

На родине моей картины величавой
  Искать напрасно будет взор.
Ни пышных городов, покрытых громкой славой,
  Ни цепи живописных гор, –
Нет, только хижины, овраги да осины
  Среди желтеющей травы…
И стелются кругом унылые равнины,
  Необозримы… и мертвы.

На родине моей не светит просвещенье
  Лучами мирными нигде,
Коснеют, мучатся и гибнут поколенья
  В бессмысленной вражде, –
Все грезы юности, водя сурово бровью,
  Поносит старый сибарит,
А сын на труд отца, добытый часто кровью,
  С насмешкою глядит.

На родине моей для женщины печально
  Проходят лучшие года,
Весь век живет она рабынею опальной
  Под гнетом тяжкого труда;
Богата – ну так будь ты куклою пустою,
  Бедна – мученьям нет конца…
И рано старятся под жизнью трудовою
  Черты прелестного лица.

На родине моей не слышно громких песен,
  Ликующих стихов, –
Как древний Вавилон, наш край угрюм и тесен
  Для звуков пламенных певцов.
С погостов да из хат несется песня наша,
  Нуждою Сложена,
И льется через край наполненная чаша,
  Тоскою жгучею полна.

На родине моей невесело живется
  С нуждой и горем пополам;
Умрем – и ничего от нас не остается
  На пользу будущим векам.
Всю жизнь одни мечты о счастии, о воле
  Среди тупых забот…
И бедны те мечты, как бедно наше поле,
  Как беден наш народ.

2

Огонек в полусгнившей избенке
Посреди потемневших полей,
Да плетень полусгнивший в сторонке,
Да визгливые стоны грачей, –
Что вы мне так нежданно предстали
В этот час одинокий ночной,
Что вы сердце привычное сжали
Безысходною старой тоской?
Еле дышат усталые кони,
Жмет колеса сыпучий песок,
Словно жду я какой-то погони,
Словно путь мой тяжел и далек!
Огонек в полусгнившей избенке,
Ты мне кажешься плачем больным
По родимой моей по сторонке,
По бездольным по братьям моим.
И зачем я так жадно тоскую,
И зачем мне дорога тяжка?
Видно, въелася в землю родную
Ты, родная кручина-тоска!
Тобой вспахана наша землица,
Тобой строены хата и дом,
Тебя с рожью усталая жница
Подрезает тяжелым серпом;
Ты гнетешь богатырскую силу,
Ты всю жизнь на дороге сидишь,
Вместе с заступом роешь могилу,
Из могилы упреком глядишь.
С молоком ты играешь в ребенке,
С поцелуем ты к юноше льнешь…
Огонек в полусгнившей избенке,
Старых ран не буди, не тревожь!

3

За огоньком другой и третий,
И потянулись избы в ряд…
Собаки воют, плачут дети,
Лучины дымные горят.
Ну, трогай шибче! За рекою
Мне церковь старая видна.
Крестов и насыпей толпою
Она кругом обложена.
……………
……………

4, 5, 6

……………
……………

7

Отчего в одиноком мечтанье,
В шуме дня и в ночной тишине,
Ты, погибшее рано созданье,
Стало часто являться ко мне?
Вот как дело печальное было:
Вздумал свадьбу состроить сосед,
Целый день накануне варила
Кухня яства на званый обед.
Ровно в полдень сошлись, повенчали,
И невеста была весела.
Только тетки тайком замечали,
Что бледна она что-то была.
Гости все налицо, разодеты.
Время. Свадебный стынет обед…
Да невеста запряталась где-то.
Ищут, кличут, – нигде ее нет.
Вдруг мальчишка-садовник вбегает,
Босоногий, с лопатой в руке,
И, от страха дрожа, объявляет,
Что «утопла невеста в реке».
Суматоха… Кричат во всю глотку:
«Люди, девушки, в реку, спасать!»
Кто про невод кричит, кто про лодку,
И не знают, с чего им начать.
Через час наконец отыскали,
Принесли, положили на стол.
Тут записка нашлась, и в печали
Безысходной хозяин прочел:
«Вот, papa и maman, на прощанье
Вам последнее слово мое:
Я исполнила ваше желанье,
Так исполню ж теперь и свое!»
Изумлялися все чрезвычайно
И причину сыскать не могли.
И доныне та страшная тайна
Спит безмолвная в недрах земли.
Погрустили родные прилично,
И утешился скоро жених,
И, к людскому страданью привычный,
Позабыл бы давно я о них.
Но зачем же в безмолвном мечтанье,
В шуме дня и в ночной тишине,
Ты, погйбшее рано созданье,
Так упорно являешься мне?
Ты лежишь на столе как живая…
На лице изумленье и страх,
И улыбка скривилась немая
На твоих побелевших губах.
И сплетаются травы речные
В волосах и в венчальном венке,
И чернеют следы роковые
На холодной, на бледной руке…
……………
……………

1864

Год в монастыре

Отрывки из дневника

Посвящение

О, возврати мне вновь огонь и вдохновенье,
И светлую любовь недавней старины,
И наших первых встреч счастливое волненье,
И красотой твоей навеянные сны!

Останови на мне чарующие взоры,
Когда-то ласково встречавшие мой стих,
Дай мне услышать вновь былые разговоры,
Доверчивый рассказ надежд и дум твоих.

Опять настрою я ослабленную лиру,
Опять я жить начну, не мучась, но любя,
И пусть погибну я – но на прощанье миру
Хочу я бросить песнь, достойную тебя.

15 ноября

О, наконец! Из вражеского стана
Я убежал, израненный боец…
Из мира лжи, измены и обмана,
Полуживой, я спасся наконец!
В моей душе ни злобы нет, ни мщенья,
На подвиги и жертвы я готов…
Обитель мира, смерти и забвенья,
Прими меня под твой смиренный кров!

16 ноября

  Игумен призывал меня. Он важен,
Но обходителен; радушно заявил,
  Что я к монастырю уж «приукажен»,
И камилавкою меня благословил.
  Затем сказал: «Ты будешь в послушанье
  У старца Михаила. Он стоит
Как некий столб меж нас, им наш украшен скит
  И он у всех в великом почитанье.
Все помыслы ему ты должен открывать
  И исполнять безропотно веленья,
Да снизойдет к тебе господня благодать
    И да обрящешь путь спасенья!»

    Итак, свершилось: я монах!
  И в первый раз в своей одежде новой
Ко всенощной пошел. В ребяческих мечтах
Мне так пленительно звучало это слово,
И раем монастырь казался мне тогда.
  Потом я в омут жизни окунулся
И веру потерял… Но вот прошли года –
  И к детским грезам снова я вернулся

1 декабря

Уж две недели я живу в монастыре
Среди молчания и тишины глубокой.
  Наш монастырь построен на горе
  И обнесен оградою высокой.
Из башни летом вид чудесный, говорят,
На дальние леса, озера и селенья;
  Меж кельями разбросанными – сад,
Где множество цветов и редкие растенья
(Цветами монастырь наш славился давно)
    Весной в нем рай земной, но ныне
  Глубоким снегом всё занесено,
  Всё кажется мне белою пустыней,
    И только куполы церквей
    Сверкают золотом над ней.
  Направо от ворот, вблизи собора,
    Из-за дерев едва видна,
  Моя ютится келья в два окна.
Приманки мало в ней для суетного взора:
Дощатая кровать, покрытая ковром,
Два стула кожаных, меж окон стол дубовый
  И полка книг церковных над столом;
В киоте лик Христа, на нем венец терновый.

Жизнь монастырская без бурь и без страстей
  Мне кажется каким-то сном беспечным.
Не слышу светских фраз, затверженных речей
  С их вечной ложью и злословьем вечным,
    Не вижу пошлых, злобных лиц…
  Одно смущает: недостаток веры,
Но Бог поможет мне: Его любви нет меры
    И милосердью нет границ!
Проснувшись, каждый день я к старцу Михаилу
    Иду на послушанье в скит.
Ему на вид лет сто, он ходит через силу,
  Но взор его сверкает и горит
    Глубокой, крепкой верой в Бога
  И в душу смотрит пристально и строго.
    Вчера сказал он с гневом мне,
  Что одержим я духом своеволья
  И гордости, подобно сатане;
    Потом повел меня в подполье
И показал мне гроб, в котором тридцать лет
  Спит, как мертвец, он, саваном одет,
    Готовясь к жизни бесконечной…
Я с умилением и горестью сердечной
Смотрел на этот одр унынья и борьбы.
    Но старец спит в нем только летом;
    Теперь в гробу суровом этом
Хранятся овощи, картофель и грибы.

10 декабря

День знаменательный, и как бы я его
  Мог описать, когда бы был поэтом!
  По приказанью старца моего
  Поехал я рубить дрова с рассветом
  В сосновый бор. Я помню, в первый раз
Я проезжал его, томим тяжелой думой;
    Октябрьский серый вечер гас,
И лес казался мне могилою угрюмой –
  Так был тогда он мрачен и уныл!
Теперь блеснул он мне краоою небывалой.
    В восторге, как ребенок малый,
    Я вежды широко раскрыл.
Покрыта парчевым блестящим одеяньем,
Стояла предо мной гигантская сосна;
Кругом глубокая такая тишина,
Что нарушать ее боялся я дыханьем.
Деревья стройные, как небеса светлы,
Вели, казалось, в глубь серебряного сада,
И хлопья снежные, пушисты, тяжелы,
Повисли на ветвях, как гроздья винограда.
И долго я стоял без мыслей и без слов…
Когда же топора впервые звук раздался,
Весь лес заговорил, затопал, засмеялся
Как бы от тысячи невидимых шагов.
  А щеки мне щипал мороз сердитый,
И я рубил, рубил, один в глуши лесной…
  К полудню возвратился я домой
    Усталый, инеем покрытый.
    О, никогда, мои друзья,
  Так не был весел и доволен я
    На ваших сходках монотонных
    И на цинических пирах,
На ваших раутах игриво-похоронных,
    На ваших скучных пикниках

12 декабря

Неверие мое меня томит и мучит,
    Я слепо верить не могу.
Пусть разум веры враг и нас лукаво учит,
  Но нехотя внимаю я врагу.
Увы, заблудшая овца я в божьем стаде…
  Наш ризничий – известный Варлаам –
  Читал сегодня проповедь об аде.
Подробно, радостно, как будто видел сам,
  Описывал, что делается там:
И стоны грешников, молящих о пощаде,
  И совести, и глаз, и рук, и ног
    Разнообразные страданья…
Я заглушить в душе не мог негодованья.
    Ужели правосудный Бог
    За краткий миг грехопаденья
    Нас мукой вечною казнит?
    И вечером побрел я в скит,
    Чтоб эти мысли и сомненья
  Поведать старцу. Старец Михаил
Отчасти только мне сомненья разрешил.
  Он мне сказал, что, верно, с колыбели
  Во мне все мысли грешные живут,
Что я смердящий пес и дьявольский сосуд…
Да, помыслы мои успеха не имели!

20 декабря

  Увы, меня открыли! Пишет брат,
Что всюду о моем побеге говорят,
    Что все смеются до упаду,
Что басней города я стал, к стыду друзей,
    И просит прекратить скорей
  Мою, как говорит он, «ескападу».
Я басня города! Не всё ли мне равно?
  В далекой, ранней юности, бывало,
Боялся я того, что может быть смешно,
  Но это чувство скоро миновало.
Теперь, когда с людьми все связи порваны,
Как сами мне они и жалки, и смешны!
    Мне дела нет до мненья света,
Но мнение одно хотел бы я узнать…
Что говорит она? Впервые слово это
  Я заношу в заветную тетрадь…
    Ее не назвал я… но что-то
    Кольнуло сердце, как ножом.
Ужель ничем, ничем: ни трудною работой,
  Ни долгою молитвой, ни постом
    Из сердца вырвать не придется
    Воспоминаний роковых?
    Оно, как прежде, ими бьется,
  Они и в снах, и в помыслах моих,
  Смешно же лгать перед самим собою…
Но этих помыслов я старцу не открою!

24 декабря

  Восторженный канон Дамаскина
    У всенощной сегодня пели,
И умилением душа была полна,
И чудные слова мне душу разогрели.
«Владыка в древности чудесно спас народ,
    Он волны осушил морские…»
О, верю, верю, он и в наши дни придет
    И чудеса свершит другие.
О Боже! не народ – последний из людей
  Зовет Тебя, тоскою смертной полный…
  В моей душе бушуют также волны
    Воспоминаний и страстей.
О, осуши же их своей могучей дланью!
Как солнцем, освети греховных мыслей тьму…
  О, снизойди к ничтожному созданью!
  О, помоги неверью моему!

31 декабря

  На монастырской башне полночь бьет,
И в бездну падает тяжелый, грустный год.
  Я с ним простился тихо, хладнокровно,
Один в своем углу: всё спит в монастыре.
    У нас и службы нет церковной,
  Здесь Новый год встречают в сентябре.
В миру, бывало, я, в гостиной шумной стоя,
Вел тихий разговор с судьбой наедине.
Молил я счастия – теперь молю покоя…
Чего еще желать, к чему стремиться мне?
А год тому назад… Мы были вместе с нею,
Как будущее нам казалося светло,
Как сердце жгла она улыбкою своею,
    Как платье белое к ней шло!

11 января

    Сегодня сценою печальной
    Весь монастырь взволнован был.
Есть послушник у нас, по имени Кирилл.
    Пришел он из Сибири дальной
  Еще весной и все привлек сердца
Своею кротостью и верой без предела.
Он сын единственный богатого купца,
Но верой пламенной душа его горела
От первых детских лет. Таил он мысль свою,
  И вот однажды бросил дом, семью,
Оставивши письмо, что на служенье Богу
    Уходит он. Отец и мать
Чуть не сошли с ума; потом его искать
  Отправились в безвестную дорогу.
Семь месяцев, влача томительные дни,
По всем монастырям скиталися они.
    Вчера с надеждою последней
Приехали сюда, не зная ничего,
  И нынче вдруг за раннею обедней
  Увидели Кирюшу своего…

  Вся братия стояла у собора,
  Кирилл молчал, не поднимая взора.
Отец – осанистый, седой как лунь старик –
Степенно начал речь, но стольких впечатлений
Не вынесла душа: он головой поник
    И стал пред сыном на колени.
    Он заклинал его Христом
    Вернуться снова в отчий дом,
  Он говорил, как жизнь ему постыла…
«На что богатства мне? Кому их передать?
Кирюша, воротись! Возьмет меня могила –
Опять придешь сюда: тебе недолго ждать!»
Игумен отвечал красноречиво, ясно,
  Что это благодать, а не напасть,
    Что горевать отцу напрасно,
  Что сын его избрал благую часть,
  Что он грехи отцовские замолит,
  Что тяжело идти от света в тьму,
Что, впрочем, он его остаться не неволит:
«Пускай решает сам по сердцу своему!»
  А мать молчала. Робкими глазами
  Смотрела то на сына, то на храм,
И зарыдала вдруг, припав к его ногам,
И таял белый снег под жгучими слезами.
Кирилл бледнел, бледнел; в душе его опять,
Казалось, перелом какой-то совершался,
Не выдержал и он: обняв отца и мать,
  Заплакал горько… но остался.
Так наша жизнь идет: везде борьба, разлад…
Кого ж ты осудил, о правосудный Боже?
И правы старики, и сын не виноват,
И долгу своему игумен верен тоже…
Как разрешить вопрос? Что радость для одних,
    Другим – причина для страданья…
  Решать я не могу задач таких…
    Но только матери рыданья
  Сильней всего звучат в ушах моих!

2 февраля

Второе февраля… О, вечер роковой,
  В который все ушло: моя свобода,
    И гордость сердца, и покой…
Бог знает почему – тому назад три года –
  Забрел я к ней. Она была больна,
Но приняла меня. До этих пор мы в свете
  Встречались часто с ней, и встречи эти
    Меня порой лишали сна
    И жгли тревогою минутной,
Как бы предчувствием далеким… но пока
    В душе то чувство жило смутно,
Как подо льдом живет бурливая река.
Она была больна, ее лицо горело,
    И в лихорадочном огне
С такой решимостью, с такой отвагой смелой
  Глубокий взор ее скользил по мне!
От белой лампы свет ложился так приветно;
    Часы летели. Мы вдвоем,
  Шутя, смеясь, болтали обо всем,
  И тихий вечер канул незаметно.
    А в сердце, как девятый вал,
Могучей страсти пыл и рос и поднимался,
Все поняла она, но я не понимал…
    Не помню, как я с ней расстался,
  Как вышел я в тумане на крыльцо…
Когда ж немая ночь пахнула мне в лицо,
Я понял, что меня влечет неудержимо
  К ее ногам… и в сладком забытьи
  Вернулся я домой… о, мимо, мимо,
    Воспоминания мои!

7 февраля

    Зачем былого пыл тревожный
    Ворвался вихрем в жизнь мою
    И разбудил неосторожно
    В груди дремавшую змею?
  Она опять вонзила в сердце жало,
  По старым ранам вьется и ползет,
    И мучит, мучит, как бывало,
    И мне молиться не дает.
    А завтра пост. Дрожа от страха,
    Впервые исповедь монаха
    Я должен Богу принести…
Пошли же, Господи, мне силу на пути,
Дай мне источник слез и чистые восторги,
    Вручи мне крепкое копье,
    Которым, как Святой Георгий,
  Я б раздавил прошедшее мое!

9 февраля

(Из Великого Канона)

    Помощник, Покровитель мой!
Явился Он ко мне, и я от мук избавлен,
    Он Бог мой, словно Он прославлен,
И вознесу Его я скорбною душой.

С чего начну свои оплакивать деянья,
Какое положу начало для рыданья
    О грешном, пройденном пути?
  Но, Милосердый, Ты меня прости!

    Душа несчастная! Как Ева,
    Полна ты страха и стыда…
    Зачем, зачем, коснувшись древа,
  Вкусила ты безумного плода?

  Адам достойно изгнан был из рая
За то, что заповедь одну не сохранил:
  А я какую кару заслужил,
  Твои веленья вечно нарушая?

От юности моей погрязнул я в страстях,
Богатство растерял, как жалкий расточитель,
Но не отринь меня, поверженного в прах,
  Хоть при конце спаси меня, Спаситель!

  Весь язвами и ранами покрыт,
    Страдаю я невыносимо;
Увидевши меня, прошел священник мимо
  И отвернулся, набожный левит…

  Но Ты, извлекший мир из тьмы могильной,
О, сжалься надо мной! – мой близится конец…
Как сына блудного прими меня, Отец!
    Спаси, спаси меня, Всесильный!

13 февраля

Труды говения я твердо перенес,
  Господь послал мне много теплых слез
  И покаянья искреннее слово…
  Но нынче – в день причастия святого, –
    Когда к часам я шел в собор,
  Передо мною женщина входила…
Я задрожал, как лист, вся кровь во мне застыла,
О, Боже мой! она!.. Упорный, долгий взор
    Ее заставил оглянуться.
Нет, обманулся я. Как мог я обмануться?
И сходства не было: ее походка, рост –
И только… Но с тех пор я исповедь и пост –
  Все позабыл, молиться я не смею,
Покинула меня святая благодать,
    Я снова полон только ею,
О ней лишь я могу и думать и писать!
  Два месяца безоблачного счастья!
  Пусть невозвратно канули они,
Но как не вспомянуть в печальный день ненастья
  Про теплые, про солнечные дни?
  Потом пошли язвительные споры,
  Пошел обидный, мелочный разлад,
    Обманов горьких длинный ряд,
    Ничем не вызванные ссоры…
    В угоду ей я стал рабом,
Я поборол в себе и ревность, и желанья;
Безропотно сносил, когда с моим врагом
    Она спешила на свиданье.
  Но этим я не мог ее смягчить…
    С каким рассчитанным стараньем
Умела мне она всю душу истомить
    То жестким словом, то молчаньем!
И часто я хотел ей в сердце заглянуть;
    В недоуменьи молчаливом
Смотрел я на нее, надеясь что-нибудь
    Прочесть в лице ее красивом.
Но я не узнавал в безжалостных чертах
Черты, что были мне так дороги и милы;
  Они в меня вселяли только страх…
Два года я терпел и мучился в цепях,
  Но наконец терпеть не стало силы…
  Я убежал…
      Мне монастырь святой
    Казался пристанью надежной,
Расстаться надо мне и с этою мечтой!
Напрасно переплыл я океан безбрежный,
Напрасно мой челнок от грозных спасся волн, –
На камни острые наткнулся он нежданно,
И хлынула вода, и тонет бедный челн
    В виду земли обетованной.

10 марта

  Как медленно проходит день за днем,
    Как в одиночестве моем
Мне ночи кажутся и долги, и унылы!
Всю душу рассказать хотелось бы порой,
  Но иноки безмолвны, как могилы…
Как будто чувствуют они, что я чужой,
  И от меня невольно сторонятся…
    Игумен, ризничий боятся,
  Что я уйду из их монастыря,
  И часто мне читают поученья,
О нуждах братии охотно говоря;
  Но речи их звучат без убежденья.
  А духовник мой, старец Михаил,
На днях в своем гробу навеки опочил.
Готовясь отойти к неведомому миру,
Он долго говорил о вере, о кресте,
  И пел чуть слышным голосом стихиру:
    «Не осуди меня, Христе!»
  Потом, заметя наше огорченье,
  Он нам сказал: «Не страшен смертный час!
Чего вы плачете? То глупость плачет в вас,
  Не смерть увижу я, но воскресенье!»
Когда ж в последний раз он стал благословлять,
Какой-то радостью чудесной, неземною
Светился взор его. Да, с верою такою
    Легко и жить, и умирать!

3 апреля

  Христос воскрес! Природа воскресает,
  Бегут, шумят весенние ручьи,
И теплый ветерок и нежит и ласкает
    Глаза усталые мои.
    Сегодня к старцу Михаилу
  Пошел я в скит на свежую могилу.
Чудесный вечер был. Из церкви надо мной
Неслось пасхальное, торжественное пенье,
И пахло ладаном, разрытою землей,
И все так звало жить, сулило воскресенье!
О, Боже! думал я, зачем томлюсь я тут?
  Мне тридцать лет, совсем здоров я телом,
    И наслаждение, и труд
  Могли бы быть еще моим уделом,
  А между тем я жалкий труп душой.
    Мне места в мире нет. Давно ли
Я полной жизнью жил и гордо жаждал воли,
  Надеялся на счастье и покой?
  От тех надежд и тени не осталось,
    И призрак юности исчез…
    А в церкви громко раздавалось:
    «Христос воскрес! Христос воскрес!»

2 мая

«Она была твоя!» – шептал мне вечер мая,
  Дразнила долго песня соловья,
Теперь он замолчал, и эта ночь немая
  Мне шепчет вновь: «Она была твоя!»
Как листья тополей в сияньи серебристом,
Мерцает прошлое, погибшее давно;
О нем мне говорят и звезды в небе чистом,
И запах резеды, ворвавшийся в окно.
И некуда бежать, и мучит ночь немая,
Рисуя милые, знакомые черты…
О незабвенная, о вечно дорогая,
Откликнись, отзовись, скажи мне: где же ты?
Вот видишь: без тебя мне жить невыносимо,
  Я изнемог, я выбился из сил;
Обиды, горе, зло – я все забыл, простил,
Одна любовь во мне горит неугасимо!
Дай подышать с тобой мне воздухом одним,
Откликнись, отзовись, явись хоть на мгновенье,
А там пускай опять хоть годы заточенья
    С могильным холодом своим!

4 мая

Две ночи страшные один в тоске безгласной,
    Не зная отдыха, ни сна,
  Я просидел у этого окна.
И третья ночь прошла, чуть брезжит день ненастный,
  По небу тучи серые ползут.
  Сейчас ударит колокол соборный,
  По всем дорожкам сада там и тут
Монахи медленно в своей одежде черной,
    Как привидения, идут.
И я туда пойду, попробую забыться,
Попробую унять бушующую страсть,
    К ногам Спасителя упасть
    И долго плакать и молиться!

28 мая

О Ты, который мне и жизнь и разум дал,
  Которого я с детства чтил душою
    И Милосердым называл!
В немом отчаяньи стою я пред Тобою.
Все наши помыслы и чувства от Тебя,
Мы дышим, движемся. Твоей покорны власти…
  Зачем же Ты караешь нас за страсти,
  Зачем же мы так мучимся, любя?
И, если от греха нам убежать случится,
  Он гонится за нами по пятам,
В убогой келье грезою гнездится,
  Мечтой врывается в Твой храм.
Вот я пришел к Тебе, измученный, усталый,
Всю веру детских лет в душе своей храня…
Но Ты услышал ли призыв мой запоздалый,
Как сына блудного Ты принял ли меня?
О нет! в дыму кадил, при звуках песнопенья,
Молиться я не мог, и образ роковой
Преследовал, томил, смеялся надо мной…
Теперь я не прошу ни счастья, ни забвенья,
    Нет у меня ни сил, ни слез…
Пошли мне смерть, пошли мне смерть скорее!
Чтоб мой язык, в безумьи цепенея,
    Тебе хулы не произнес;
    Чтоб дикий стон последней муки
  Не заглушил молитвенный псалом;
  Чтоб на себя не наложил я руки
  Перед Твоим безмолвным алтарем!

25 сентября

Как на старинного, покинутого друга
Смотрю я на тебя, забытая тетрадь!
Четыре месяца в томлении недуга
  Не мог тебе я душу поверять.
За дерзкие слова, за ропот мой греховный
  Господь достойно покарал меня:
Раз летом иноки на паперти церковной
    Меня нашли с восходом дня
И в келью принесли. Я помню, что сначала
  Болезнь меня безжалостно терзала.
  То гвоздь несносный, муча по ночам,
  В моем мозгу пылавшем шевелился,
  То мне казалось, что какой-то храм
  С колоннами ко мне на грудь валился;
  И горем я, и жаждой был томим.
Потом утихла боль, прошли порывы горя,
    И я безгласен, недвижим
  Лежал на дне неведомого моря.
    Среди туманной, вечной мглы
    Я видел только волн движенье,
И были волны те так мягки и теплы,
  Так нежило меня прикосновенье
  Их тонких струй. Особенно одна
Была хорошая, горячая волна.
  Я ждал ее. Я часто издалека
Следил, как шла она высокою стеной,
    И разбивалась надо мной,
  И в кровь мою вливалася глубоко.
  Нередко пробуждался я от сна,
И жутко было мне, и ночь была черна;
    Тогда, невольным страхом полный,
    Спешил я вновь забыться сном,
  И снова я лежал на дне морском,
И снова вкруг меня катились волны, волны…
  Однажды я проснулся, и ясней
    Во мне явилося сознанье,
  Что я еще живу среди людей
  И обречен на прежнее страданье.
    Какой тоской заныла грудь,
Как показался мне ужасен мир холодный,
И жадным взором я искал чего-нибудь,
    Чтоб прекратить мой век бесплодный…
Вдруг образ матери передо мной предстал,
  Давно забытый образ. В колыбели
  Меня, казалось, чьи-то руки грели,
  И чей-то голос тихо напевал:

  «Дитя мое, с тех пор как в гробе тесном
  Навек меня зарыли под землей,
  Моя душа, живя в краю небесном,
  Незримая, везде была с тобой.

  Слепая ль страсть твой разум омрачала,
  Обида ли терзала в тишине,
  Я знала все, я все тебе прощала,
  Я плакала с тобой наедине.

  Когда ж к тебе толпой неслися грезы
  И мир дремал, в раздумье погружен,
  Я с глаз твоих свевала молча слезы
  И тихо улыбалася сквозь сон.

  И в этот час одна я видеть смела,
  Как сердце разрывается твое…
  Но я сама любила и терпела,
  Сама жила, – терпи, дитя мое!»

  И я терплю и вяну. Дни, недели
    Гурьбою скучной пролетели.

  Умру ли я, иль нет, – мне все равно.
  Желанья тонут в мертвенном покое.
    И равнодушие тупое
    В груди осталося одно.

20 октября

  Сейчас меня игумен посетил
  И объявил мне с видом снисхожденья,
  Что я болезнью грех свой искупил
И рясофорного достоин постриженья,
  Что если я произнесу обет,
    Мне в мир возврата больше нет.
    Он дал мне две недели срока,
  Чтоб укрепиться телом и умом,
    Чтобы молитвой и постом
  Очиститься от скверны и порока.
Не зная, что сказать, в тоске потупя взор,
Я молча выслушал нежданный приговор,
И, настоятеля приняв благословенье,
Шатаясь, проводил до сада я его…
  В саду все было пусто и мертво.
    Все было прах и разрушенье.
Лежал везде туман густою пеленой.
    Я долго взором, полным муки,
    Смотрел на тополь бедный мой.
Как бы молящие, беспомощные руки,
  Он к небу ветви голые простер,
И листья желтые всю землю покрывали –
    Символ забвенья и печали,
  Рукою смерти вытканный ковер!

6 ноября

Последний день свободы, колебанья
Уж занялся над тусклою землей,
В последний раз любви воспоминанья
Насмешливо прощаются со мной.

А завтра я дрожащими устами
Произнесу монашества обет.
Я в Божий храм, сияющий огнями,
Войду босой и рубищем одет.

И над душой, как в гробе мирно спящей,
Волной неслышной время протечет,
И к смерти той, суровой, настоящей,
Не будет мне заметен переход.

По темной, узкой лестнице шагая,
С трудом спускался я… Но близок день:
Я встрепенусь и, посох свой роняя,
Сойду одну последнюю ступень.

Засни же, сердце! Молодости милой
Не поминай! Окончена борьба…
О Господи, теперь прости, помилуй
Мятежного, безумного раба!

В тот же день вечером

Она меня зовет! Как с неба гром нежданный
Среди холодного и пасмурного дня,
Пять строк ее письма упали на меня…
Что это? Бред иль сон несбыточный и странный?
  Пять строк всего… но сотни умных книг
Сказали б меньше мне. В груди воскресла сила,
И радость страшная, безумная на миг
  Всего меня зажгла и охватила!
О да, безумец я! Что ждет меня? Позор!
  Не в силах я обдумывать решенья:
Ей жизнь моя нужна, к чему же размышленья?
  Когда уйдет вся братия в собор,
    Я накануне постриженья
    Отсюда убегу, как вор,
Погоню слышащий, дрожащий под ударом…
А завтра иноки начнут меня судить,
И будет важно им игумен говорить:
  «Да, вы его чуждалися недаром!
    Как хищный волк он вторгся к нам,
    В обитель праведную Божью;
    Своей кощунственною ложью
    Он осквернил Господний храм!»
Нет, верьте: не лгала душа моя больная,
Я оставляю здесь правдивый мой дневник,
  И, может быть, хотя мой грех велик,
  Меня простите вы, его читая.
А там что ждет меня? Собранье палачей,
Ненужные слова, невольные ошибки,
    Врагов коварные улыбки
    И шутки плоские друзей.
Довольно неудач и прежде рок суровый
Мне сеял на пути: смешон я в их глазах;
  Теперь у них предлог насмешки новый:
    Я – неудавшийся монах!
А ты, что скажешь ты, родная, дорогая?
Ты засмеешься ли, заплачешь надо мной,
    Или, по-прежнему, терзая,
Окутаешь себя корою ледяной?
Быть может, вспомнишь ты о счастье позабытом,
  И жалость робким, трепетным лучом
    Проснется в сердце молодом…
  Нет, в этом сердце, для меня закрытом,
    Не шевельнется ничего…
Но жизнь моя нужна, разгадка в этом слове –
  Возьми ж ее с последней каплей крови,
  С последним стоном сердца моего!
Как вольный мученик иду я на мученье,
    Тернистый путь не здесь, а там:
  Там ждет меня иное отреченье,
  Там ждет меня иной, бездушный храм!
Прощай же, тихая, смиренная обитель!
По миру странствуя, тоскуя и любя,
Преступный твой беглец, твой мимолетный житель
Не раз благословит, как родину, тебя!
Прощай, убогая, оплаканная келья,
Где год тому назад с надеждою такой
    Справлял я праздник новоселья,
Где думал отдохнуть усталою душой!
Хотелось бы сказать еще мне много, много
Того, что душу жгло сомненьем и тревогой,
  Что в этот вечно памятный мне год
  Обдумал я в тиши уединенья…
Но некогда писать, мне дороги мгновенья:
  Скорее в путь! Она меня зовет!

Июль 1883

Рыбница

Из бумаг прокурора

  Классически я жизнь окончу тут.
  Я номер взял в гостинице, известной
  Тем, что она излюбленный приют
  Людей, как я, которым в мире тесно;
    Слегка поужинал, спросил
Бутылку хересу, бумаги и чернил
И разбудить себя велел часу в девятом.
    Следя прилежноза собой,
Я в зеркало взглянул. В лице, слегка помятом
  Бессонными ночами и тоской,
    Следов не видно лихорадки.
  Револьвер осмотрел я: все в порядке…
  Теперь пора мне приступить к письму.
  Так принято: пред смертью на прощанье
  Всегда строчат кому-нибудь посланье…
И я писать готов, не знаю лишь кому.
Писать родным… зачем? Нежданное наследство
Утешит скоро их в утрате дорогой.
Писать товарищам, друзьям, любимымс детства…
  Да где они? Нас жизненной волной
  Судьба давно навеки разделила,
Ибудет им, – как я, чужда моя могила…
Вот если написать кому-нибудь из них –
Из светских болтунов, приятелей моих, –
  О,Боже мой, какую я услугу
Им оказать бы мог! Приятель с тем письмом
  Перебегать начнет из дома в дом
И расточать хвалы исчезнувшему другу…
  Про мой конец он выдумает сам
  Какой-нибудь роман вигривом роде
И, забавляя им от скуки мрущих дам,
Неделю целую, пожалуй, будет в моде.
  Есть у меня знакомый прокурор
С болезненным лицом и умнымиглазами…
Случайность странная: нередко между нами
  Самоубийц касался разговор.
  Он этим делом занят специально;
  Чуть где-нибудь случилася беда,
    Ужон сейчас бежит туда
    С своей улыбкоюпечальной
И все исследует: как, что и почему.
  С научной целью напишу ему
  О собственном конце отчет подробный…
В статистику его пошлю мой вклад загробный!
«Любезный прокурор, вам интересно знать,
  Зачем я кончил жизнь так неприлично?
    Сказать по правде, я логично
Вам правоту свою не мог бы доказать,
Но снисхождения достоин я. Когда бы
  Вы поручились мне, что я умру…
  Ну хоть, положим, завтра ввечеру,
  От воспаленья или острой жабы,
Я б терпеливо ждал. Но я совсем здоров
    И вовсе не смотрю в могилу;
Могу еще прожить я множество годов,
Ажизнь переносить мне больше не под силу,
И, как бы я ее ни жег и ни ломал,
Боюсь: не сузится мой пищевой канал
    Ине расширится аорта…
Апотому я смерть избрал иного сорта.
Я жил, как многие, как все почти живут
Из круга нашего, – я жил для наслажденья;
  Работника здоровый, бодрый труд
  Мне незнаком был с самого рожденья.
Но с отроческих лет я начал в жизнь вникать,
В людские действия, их цели и причины,
  И стерлась детской веры благодать,
Как бледной краски след с неконченной картины.
  Когда ж при свете разума и книг
  Мне в даль веков пришлося углубиться,
Я человечество столь гордое постиг,
Но не постиг того, чем так ему гордиться?
Близ солнца, на одной из маленьких планет
Живет двуногий зверь некрупного сложенья,
Живет сравнительно еще немного лет
  И думает, что он венец творенья;
Что все сокровища еще безвестных стран
Для прихоти его природа сотворила,
Что для него горят небесные светила,
Что для него ревет в час бури океан.
И борется зверек с судьбой насколько можно,
Хлопочет день и ночь о счастии своем,
С расчетом на века устраивает дом…
Но ветер на него пахнул неосторожно –
    И нет его… пропал и след…
    И, умирая, он не знает,
    Зачем явился он на свет,
  К чему он жил, куда он исчезает.
При этой краткости житейского пути,
В таком убожестве неведенья, бессилья
Должны бы спутники соединить усилья
    И дружно общий крест нести…
  Нет, люди – эти бедные микробы –
    Друг с другом борются, полны
    Нелепой зависти и злобы.
    Им слезы ближнего нужны,
    Чтоб жизнью наслаждаться вдвое,
Им больше горя нет, как счастие чужое!
Властители, рабы, народы, племена –
Все дышат лишь враждой, и все стоят на страже.
Куда ни посмотри, везде одна и та же
  Упорная, безумная война!
Невыносимо жить!
      Я вижу: с нетерпеньем
Послание мое вы прочиталивновь,
И прокурорский взор туманится сомненьем…
„Нет, это все не то, тут, верно, есть любовь…“
    Так режиссер в молчаньи строгом
За ролью новичка следит из-за кулис…
„Ищите женщину“ – ведь это ваш девиз?
Вы правы, вы нашли. А я – клянуся Богом, –
Я не искал ее. Нежданная, она
Явилась предо мной, и так же, как начало,
Негадан был конец… Но вам сознанья мало,
  Вам исповедь подробная нужна.
Хотите имя знать? Хотите номер дома
Иль цвет ее волос? Не все ли вам равно?
  Поверьте мне: она вам незнакома
И наш угрюмый край покинуладавно.
О, где теперь она? В какой стране далекой
Красуется ее спокойное чело?
Где ты, мой грозныйбич, каравший так жестоко,
Где ты, мой светлый луч, ласкавший так тепло?
Давно потух огонь, давно угасли страсти,
Как сон, пропали дни страданий и тревог…
Но выйти из твоей неотразимой власти,
Но позабыть тебя я все-таки не мог!
И если б ты сюда вошла в мой час последний,
Как прежде гордая, без речи о любви,
И прошептала мне: „Оставь пустые бредни,
Забудем прошлое, я так хочу, живи!“ –
О, даже и теперь я счастия слезами
Ответил бы на зов души твоей родной
И, как послушный раб, опять, гремя цепями,
Не зная сам куда, побрел бы за тобой…
Но нет, ты не войдешь. Из мрака ледяного
В меня не брызнет свет от взора твоего,
И звуки голоса, когда-то дорогого,
Не вырвут, не спасут, не скажут ничего.
  Однако я вдался в лиризм… Некстати!
Смешно элегию писать перед концом…
  А впрочем, я пишу не для печати,
    И лучше кончить дни стихом,
Чем жизни подводить печальные итоги…
Да, если б вспомнил я обид бесцельных ряд
И тайной клеветы всегда могучий яд,
Все дни, прожитые в мучительной тревоге,
  Все ночи, проведенные в слезах,
  Все то, чем я обязан людям-братьям, –
Яразразился бы на жизнь таким проклятьем,
Что содрогнуться б мог Создатель в небесах!
  Но я не так воспитан; уваженье
  Привык иметь к предметам я святым
    И, не ропща на Провиденье,
  Почтительно склоняюся пред ним.
В какую рубрику меня вы поместите?
Кто виноват? Любовь, наука или сплин?
Но если б не нашли разумных вы причин,
То все же моего поступка не сочтите
    За легкомысленный порыв.
Я даже помню день, когда, весь мир забыв,
  Читал и жег я строки дорогие
И мысль покончить жизнь явилась мне впервые.
Тогда во мне самом все было сожжено,
Разбито, попрано… И, смутная сначала,
  Та мысль в больное сердце, как зерно
  На почву благодарную, упала.
Она таилася на самом дне души,
    Под грудой тлеющегопепла;
Среди тяжелых дум она в ночной тиши
  Сознательно сложилась и окрепла…
    О, посмотрите же кругом!
Не я один ищу спасения в покое, –
В эпоху общего унынья мыживем.
  Какое-то поветрие больное –
    Зараза нравственной чумы –
  Над нами носится, и ловит, и тревожит
    Порабощенные умы.
  И в этой самой комнате, быть может,
Такие же, как я, изгнанники земли
Последние часы раздумья провели.
Их лица бледные, дрожа от смертной муки,
Мелькают предо мной в зловещей тишине,
Окровавленные, блуждающие руки
Они из недр земли протягивают мне…
Они преступники. Они без позволенья
Ушли в безвестный путь из пристани земной…
Но обвинять ли их? Винить ли жизни строй,
Бессмысленныйи злой, не знающий прощенья?
  Как опытный и сведущий юрист,
Все степени вины обсудите вы здраво.
    Вот застрелился гимназист,
  Не выдержав экзамена… Он, право,
Не меньше виноват. С платформы под вагон
Прыгнул седой банкир, сыгравший неудачно;
Повесился бедняк затем, что жил невзрачно,
Что жизниблагами не пользовался он…
  О, эти блага жизни… С наслажденьем
Я б отдал их за жизнь лишений и труда…
Но только б мне забыть прожитые года,
Но только бы я мог смотреть не с отвращеньем,
    А с теплой верой детских дней
    На лица злобные людей.
  Не думайте, чтоб я, судя их строго,
  Себя считал умней и лучше много,
    Чтобя несчастный мой конец
  Другим хотел поставить в образец.
  Я не ряжуся в мантию героя,
  И верьте, что мучительно весь век
  Я презирал себя. Что я такое?
  Я просто жалкий, слабый человек
  И, может быть, слегка больной – душевно.
Вам это лучшезнать. Вы часто, ежедневно
    Субъектоввидите таких;
Сравните, что у вас написано о них,
И, к сведенью приняв науки указанья,
    Постановитеприговор.
  Прощайтеже, любезныйпрокурор…
  Жаль, не могу сказать вам: до свиданья».
Письмо окончено, и выпита до дна
    Бутылка скверного вина.
Я отворил окно. На улицы пустые
Громадой черною смотрели облака.
Осенний ветер дул, и капли дождевые
Лениво падали, как слезы старика.
Потухли фонари. Казалось, поневоле
Веселый город наш в холодной мгле уснул
И замер вдалеке последних дрожек гул.
Так час прошел, иль два, а может быть и боле…
  Не знаю. Вдруг в безмолвии ночном
  Отчетливо, протяжно и тоскливо
  Раздался дальний свист локомотива…
  О, этот звук давно уж мне знаком!
В часы бессонницы до бешенства, до злости,
    Бывало, он терзал меня,
    Напоминая близость дня…
Кто с этим поездом к нам едет? Что за гости?
  Рабочие, конечно, бедный люд…
Из дальних деревень они сюда везут
  Здоровье, бодрость, силы молодые,
И все оставят здесь…
        Поля мои родные!
    Ия, увы! не в добрый час
Для призраков пустых когда-то бросил вас.
Мне кажется, что там, в далеком старом доме,
Я мог бы жить еще…
        Июльский день затих.
  Избавившись от всех трудов дневных,
    Я вышел в радостной истоме
    На покривившийся балкон.
    Перед балконом старый клен
  Раскинул ветви, ярко зеленея,
  И пышных лип широкая аллея
Ведет в заглохший сад. В вечерней тишине
Не шелохнется лист, цветы блестят росою,
  И запах сена с песней удалою
  Из-за реки доносятся ко мне.
Вот легкий шум шагов. Вдали, платком махая,
Идет ко мне жена… О нет, не та – другая:
Простая, кроткая, и дети жмутся к ней…
  Детей побольше, маленьких детей!
За липы спрятался последний луч заката,
Тепла немая ночь. Вот ужин, а потом
Беседа тихая, Бетховена соната,
    Прогулка по саду вдвоем,
  И крепкий сон до нового рассвета…
  И так, вдали от суетного света,
  Летели б дни и годы без числа…
О,Боже мой! Стучат… Ужели ночь прошла?
    Да, тусклый, мокрый день сурово
  Глядит в окно. Что ж, разве отворить?
Попробовать еще по-новому пожить?
    Нет, тяжело! Увидеть снова
Толпу противных лиц со злобою в глазах,
И уши длинные на плоских головах,
И этот наглый взгляд, предательский и лживый…
    Услышать снова хор фальшивый
    Тупых, затверженных речей…
  Нет, ни за что! Опять стучат… Скорей!
Пусть мой последний стих, как я, бобыль ненужный,
Останется без рифмы…

Октябрь 1888

Санкт-Петербург

Драматическая сцена

Князь Таврический

Драматическая сцена

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Князь Таврический.

Графиня Браницкая, рожденная Энгельгардт, его племянница.

Бауер, полковник.

Юзевич, секретарь графини Браницкой.

Сцена первая

В Яссах, в квартире князя Таврического Бауер и Юзевич.

Юзевич

Ну, наконец, вы с нами, пан полковник,
А мы вас ждали, ждали…

Бауер

В Петербурге
Меня князь Зубов задержал.

Юзевич

Без вас
Так было скучно, мы вас все так любим.

Бауер

Спасибо, пан Юзевич. Комплименты
Оставим, времени у нас немного,
Да и застать нас могут.

(Осматривает дверь.)

Вот в чем дело:
Князь Зубов вас велел благодарить
За ваши донесения, он их
Внимательно прочел. Из этих писем
С прискорбием он видит, что светлейший
К нему не так расположён, как прежде,
И, чтобы вновь его приворожить,
Он шлет вам это зелье. Вы его
Когда-нибудь в удобную минуту
Подсыплете светлейшему в питье.
Вы тронуты таким доверьем князя?
Возьмите ж пузырек.

Юзевич

Как, всыпать… мне?
Да где же мне? Клянусь, я не посмею.

Бауер

Чтоб смелости придать вам и уменья,
Князь посылает этот кошелек:
Исполнивши, как следует, приказ,
Получите вы втрое…

Юзевич

Свент{Святой (польск.). – Ред.} Антоний!
За что ко мне так добр ясновельможный?

Бауер

Людей он знает и заслуги ценит.

Юзевич

Так, пан полковник, но еще скажите,
Не будет ли светлейшему вреда
От зелья этого?

Бауер

Вреда не будет.

Юзевич

О, если так, исполню я охотно.

Сцена вторая

Ночь. Глухая степь. Шалаш из дротиков. Рядом с шалашом отпряженный дормез и повозка. Внутри шалаша куча соломы, на которой лежит князь Таврический. Возле него на коленях стоит графиня Браницкая. Поодаль стоят Бауер и Юзевич.

Кн. Таврический

Всё кончено. Пора, давно пора
С усталых плеч наряд негодный сбросить.
Он для меня был ветх уже и тесен…
Ты, Саша, здесь?

Гр. Браницкая

Здесь, дядюшка. Напрасно
Ты мыслями печальными томишься.
За доктором уехал верховой,
И к утру ты поправишься.

Кн. Таврический

Нет, поздно…
Я чую смерть, мне холодно и жутко.
Послушай, Саша, сядь ко мне поближе,
Вот так, и руку дай в последний раз.
Всю жизнь ты другом верным мне была,
И от тебя я тайны не имею.
Да, жаль, что не могу я год один
Еще прожить, один лишь год, и – баста!
Всю зиму я готовил бы солдат
Без маршировок, без косичек, пудры,
Без всех нелепых гатчинских затей, –
Я в них вселил бы дух героев древних
И с первою весеннею зарею
Пошел бы с ними прямо на Царьград.
Великое б тогда свершилось дело!
Подумаешь – кружится голова.
Какой триумф, какая колесница!
Султан в плену, враги мои во прахе.
А может быть, и скипетр и корона…

Гр. Браницкая (с испугом)

Довольно, князь!

(Обращаясь к Бауеру и Юзевичу)

Не слушайте: он бредит

(К князю)

Мы не одни, опомнися, светлейший!

Кн. Таврический

Да, бредил я, и бред тот был мне сладок.
А впрочем, я могу свободно бредить.
Уж я – не князь, я больше не светлейший,
Я – перст, я – прах, я – только человек.
О Господи! Зачем ты дал мне разум?
Ты в душу мне вложил любовь и гордость,
Ты дал мне власть и упоенье властью.
Ты всё мне дал, чтоб разом всё отнять.
Вот я теперь могу дышать, молиться,
И чувствую, и мыслю, и ропщу,
А завтра то, что мыслило, роптало,
Безжизненным, негодным трупом будет!
О Господи! Почто ж мятемся всуе?
Зачем мы жизнь, столь полную невзгод,
Столь краткую и немощную жизнь,
Еще враждой пятнаем безрассудной?
О, сколько крови пролил я невинной!
Из-за чего? Из-за пустого блеска,
Похвал мишурных, славы мимолетной!
Вот, вот они, очаковские тени!
Их раны вновь раскрылися, их лица
Предсмертною тоской искажены!
«Отдай нам жизнь! – кричат они мне в ухо. –
Когда б не ты, мы и теперь бы жили!»
О Господи! Прости мне ропот грешный,
Ты в благости могилу нам послал,
Гоненьям злобы, совести упрекам –
Всему конец в могиле этой темной!
Где Бауер? Здесь ты, зубовский клеврет?

Бауер

Я счастие имею состоять
При вашей светлости.

Кн. Таврический

Да знаю, знаю:
При мне ты состоишь, ему ты служишь.
Из гордости тебя не раздавил я.
Не в этом дело. Милостивец твой,
Узнав, что я в могиле, возликует.
Скажи ему, что радость недолга,
Что близок день – день черный для России:
Бессмертная умрет Екатерина!
Когда в столицу вступит новый царь
И гатчинцы с косичками смешными
Затопчут грязью залы Эрмитажа,
Тогда что скажешь, жалкий фаворит?
Как побледнеешь ты в своих чертогах,
Как выпадут из рук твоих румяны,
Каким безумным страхом исказится
Красивое и пошлое лицо,
И как в тот час я буду спать глубоко
Для поздней злобы их недосягаем!

(Минута молчания.)

Мне холодно, покройте ноги шубой…
Еще, еще, кругом… Родная, где ты?
Согрей меня, согрей своим дыханьем,
Как некогда, давно, когда в Смоленске
Баюкала ты Гришу своего!
Что это? Ружей залп? В атаку, братцы!

(Приподнимается.)

Но где же я? Вот Царское Село,
Вот лебеди по озеру плывут,
И ты опять со мной, моя царица!
Но ты в слезах? Тебя гневит Мамонов?
Ах, матушка, да плюнь ты на него!
Долой их всех, ласкателей негодных,
Изнеженных, бездушных фаворитов!
Они тебе изменят, продадут,
Они и полюбить-то не умеют, –
Чины им любы, да кресты, да деньги;
Ты и без них счастливо проживешь.'
Ну, стоит ли тебя вся эта сволочь –
Душонки девок в золотых мундирах?
А если в сердце есть любви избыток –
Вот пред тобой отечество твое.
Люби его всем пылом женской страсти,
Отдай все помыслы и чувства.
Ты не одна, рука моя с тобою;
Она крепка, не дрогнет, не изменит,
Я за тебя всю кровь свою пролью,
Я окружу престол твой громкой славой,
Такою славой, что в веках позднейших
Тебя потомство чтить не перестанет.
Я покажу…

(Схватывается за грудь и падает.)

Гр. Браницкая

Он в забытьи, не дышит.
Проснись, очнись! Всё кончено! О Боже!

(Бросается с рыданьем на труп.)

Бауер (в глубокой задумчивости)

Das war ein Mensch!{Это был человек! (нем.) – Ред.}

Юзевич (с испугом смотря на труп)

О, барзо велький пан!{О, величайший муж! (польск.) – Ред.}

1870-е годы