Название книги:

Утренний приём пищи по форме номер «ноль»

Автор:
Георгий Апальков
Утренний приём пищи по форме номер «ноль»

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Мы не знали, что ему ответить. Да и не ответили бы, потому что разговаривать в строю запрещено. Он продолжил:

– Потому что я хочу, чтобы вы позвонили вашим маменькам и ъассказали, как у вас здесь всё охуительно. Это понятно? Не вздумайте начать ныть в тъубку пъо то, как вас тут плохо коъмят, как на вас къичат, как заставляют вас – ВОСЕМНАДЦАТИЛЕТНИХ ДЕБИЛОВ!!! – учиться запъавлять къоватки как положено. Если вы думаете, что вам тут несладко, то знайте, что им там в десять ъаз… неслаще! Как вы думаете, ваше нытьё их успокоит?

– Никак нет! – ответили мы.

– То-то и оно. Папкам можете душу излить. У кого папки есть. А мамкам ъассказывайте только хоъошее. Понятно?

– Так точно!

– Тогда впеъёд.

Грешин открыл сумку и стал раздавать мобильники. Получив их, мы отрастили крылья и на некоторое время улетели прочь из этого мира отбитых кроватей, кантиков и счёта до трёх. Все более-менее вняли нотации Грешина и решили лишний раз не тревожить родаков подробностями своих психоэмоциональных качелей. Только Голецкий решил выплакаться по полной. Мы находились в одной комнате и гудели наперебой, точно возбуждённые пчёлы, поэтому сложно было разобрать, что конкретно говорил Голецкий. Но было видно, что он вываливает своим всё, что у него накопилось. Он опять ревел, всхлипывал и ронял слюни на стол. Наверное, просил забрать его отсюда. В какой-то момент, видимо, кто-то на другом конце провода дал ему ценный совет по поводу того, как по-быстрому свалить из армии и вернуться на гражданку. Иначе не объяснить то, как он враз воспрянул духом, подобрал слюни со стола и будто бы ожил. Теперь он знал, что делать дальше, и нам это не сулило ничего хорошего.

Потом время звонка домой истекло. Мы сдали телефоны Грешину, и прозвучала команда:

– РОТА, СТАНОВИСЬ НА ЦЕНТРАЛЬНОМ ПРОХОДЕ ДЛЯ СЛЕДОВАНИЯ НА УЖИН, ФОРМА ОДЕЖДЫ НОМЕР ПЯТЬ!!!

Далее – построение, плац, строем до столовой, команда «Приступить к приёму пищи», капуста, рыба и сладкий чай. Сразу после – перекур. О, да, перекур. Старый-добрый перекурчик, никотинчик и пять минут, чтобы праздно почесать языком.

Ну а по возвращении в казарму – старая-добрая дрочка. Нет, к сожалению, не коллективная мастурбация, а банальное занятие всякой ерундой сугубо для того, чтобы умы наши, руки и ноги были хоть чем-то заняты. «Дрочить» в армии – значит напрягать кого-то задачами. Языковой парадокс здесь заключается в том, что без армейской дрочки подразделение одуреет от безделья и скатится в пресловутую коллективную мастурбацию от тщеты и суетности бытия. Поэтому каждый вечер прапорщик Грешин распоряжался занять нас чем-нибудь полезным.

– Посадите их в дОсуга и займите чем-нибудь полезным, – говорил он.

– Разрешите уточнить, товарищ прапорщик? А чем их занять? – спрашивали Зублин и Анукаев.

– Пусть учат обязанности дневального. Кто выучит – завтъа заступит в наъяд. Кто завтъа заступит в наъяд, тот не будет больше ходить в наъяды до пъисяги. Слышали, товаъищи солдаты? – спросил Грешин, обращаясь уже к нам.

– Так точно! – ответили мы.

– Не упустите этот момЭнт!

Грешин ушёл, оставив нас с Зублиным и Анукаевым. Они посадили нас в комнате досуга, раздали ручки и листы бумаги. Потом Зублин куда-то ушёл. Анукаев остался с нами и принялся диктовать нам обязанности дневального, прописанные в уставе.

– Значит так: записываем. Дневальный по роте назначается из солдат…

– Товарищ рядовой, разрешите уточнить?

– Да?

– Дневальный с буквой «е» или «и»? – спросил Батонов

Анукаев посмотрел на него как на тупого. Потом быстренько заглянул в устав и с царственной уверенностью ответил:

– Через «е» конечно.

– Спасибо, товарищ рядовой! – сказал Батонов и написал:

«Дневальный па роте назначаеца из салдат»

А дальше суть там была примерно такая: этот самый дневальный стоит и охраняет комнату для хранения оружия, личный состав и имущество от внешних угроз. Неся службу, дневальный подчиняется дежурному по роте, который, вроде как, царь всех дневальных. Всего в роте дневальных три. Все они по очереди стоят на тумбе. Тумба – это такое место прямо перед входом в расположение роты. Там стоит реальная тумбочка с телефоном на ней и всяческой документацией внутри неё. Сам дневальный стоит на возвышении, которое называют по-разному: кто-то называет «таблеткой», а кто-то – собственно «тумбой». Задача дневального на таком посту – выполнять воинское приветствие всякий раз, когда кто-то заходит в расположение, а также подавать команды согласно распорядку дня и несогласно распорядку дня. Ещё он зовёт дежурного по роте в любой непонятной ситуации: например, когда в расположение роты заходит посторонний. Ну и конечно команда «СМИРНО!», которую дневальный подаёт в случае, если в роту заходит большой начальник: от командира роты и выше. Остальные дневальные, которые не стоят на тумбе, должны быть заняты поддержанием порядка в расположении роты. Полы должны блестеть, пыль на поверхностях должна быть вытерта, а сортир… Сортир должен выглядеть и пахнуть так, чтобы сам прапорщик Грешин счёл за честь в нём пробздеться.

Мы записали под диктовку весь текст, а потом принялись его учить.

Час спустя в класс вошёл рядовой Зублин.

– Прапор уехал? – спросил Анукаев.

– Уехал, – ответил Зублин.

– Кто ответственный?

– Совин.

– Опять всю ночь дрочить будет.

– Ага.

– И задачами напрягать, чтоб под ногами не путались.

– Ага.

– Чё эти у тебя тут делают?

– Обязанности учат.

– Дневального?

– Ага.

– Рассказать смогут?

– Сам спроси.

Зублин окинул нас взглядом, выискивая самого тупого с виду салагу, чтобы зачморить его за незнание элементарных вещей, которые он-то после скольки-то там месяцев службы выучил назубок.

– Ты, – Зублин указал на меня, – Как фамилия?

– Рядовой Альпаков.

– Давай, рассказывай, чё знаешь.

Зублин сел на подоконник и скрестил руки на груди, ожидая моего скорого фиаско.

Когда я всё ему рассказал, то почувствовал себя избранным. Беспристрастный перст Зублина, указав на меня, выделил меня из всех прочих, и теперь, пересказав все эти дурацкие обязанности от начала и до конца, я ощущал себя на вершине этой реальности. Я был горд собой оттого, что наконец-то смог сделать что-то стоящее: что-то, что заставило этого Зублина посмотреть на меня как на человека.

Без преувеличения, в тот момент я родился.

Глава 4

На следующий день два других курсанта учебной роты смогли запомнить страничку рукописного текста с обязанностями дневального. Всех вместе нас поставили в первый в нашей жизни наряд по роте.

Заступать мы должны были вечером. По словам Зублина и Анукаева, стоять в наряде с воскресенья на понедельник – это наполовину рассос, наполовину затяг. Рассос – значит очень легко. Затяг – очень сложно. Самая сложная сложность, к которой нас в два рта готовили Зублин с Анукаевым – это вовремя, громко и чётко подать команду «СМИРНО!» при входе в расположение командира роты. Если подашь её не вовремя, негромко и нечётко, то командир роты расстроится, надуется на всех, махнёт рукой и уедет обратно домой.

Командиром учебной роты был капитан Максимушин. Кроме того, что фамилия его Максимушин, и в звании он капитан, больше мы ничего о нём не знали. Зублин с Анукаевым говорили, что он жосский. Даже ёбнутый в какой-то степени. В какой – это нам только предстояло выяснить.

Дежурным по роте вместе с нами заступал рядовой Брус. Брус был писарем мостовой роты – родной роты прапорщика Грешина. Мы о нём ничего не знали, но с виду он был приятнее Зублина и Анукаева: не орал, не матерился, не тряс своими дембельскими мудями перед нашими неумытыми потными рожами. А Зублин с Анукаевым это любили. Зублин – в большей степени.

– Чё, пацаны, сколько до дома? – мог ни с того ни с сего спросить Зублин.

– Триста пятьдесят семь, – отвечали мы.

– Уууу!.. А мне вот сто семьдесят.

«Вот это ты классный парень!» – думали на это мы.

– Приду домой – натрахаюююсь!..

«Молодец! Мо-ло-дец!» – думали на это мы.

– А вы ещё здесь будете, прикинь?! То есть погоди… это получается… так, триста пятьдесят на сто семьдесят… бля, чё это будет?..

– Два с чем-то, – подсказывал Анукаев.

– Два с чем-то! Это ещё два с чем-то раза по сто семьдесят им, прикинь?!

«Н-да, тяжела наша доля. Но мы всё равно рады за тебя!» – думали на это мы.

За окнами стоял очередной хмурый декабрьский день. Ветер гнал надутые снегом серые облака и теребил верхушки сосен. Сосны – это всё, что мы видели из окон. Огромный, дремучий сосновый бор, окружавший нас со всех сторон и простиравшийся на долгие, долгие, долгие километры, дни и месяцы. Было тепло. Снег таял, таял, но никак не мог растаять.

В такие моменты все мы становились немножечко Голецкими.

В шесть часов новосуточному наряду пришла пора выходить на плац. Мы и вышли. Там нам надо было построиться фронтом на трибуну. Мы и построились. Потом к нам вышел дежурный по части.

– Здравствуйте, товарищи!

– мЭбу бэЭбу бэбЭбу барабУб – промычал строй, в котором каждый по отдельности говорил: «Здравия желаю, товарищ капитан».

Потом дежурный ходил и осматривал заступающих в наряд. У тех, кто выглядел тупым, он на всякий случай спрашивал обязанности.

– Обязанности знаешь?

– Т-т-так точно, т-т-тащ капитан!..

– Доложи.

– Дневальный по парку обязан… он… осуществляет значит…

– Охуенно! Молодец! Лучший боец галактики! После отбоя придёшь в штаб, доложишь мне лично. Понял?

– Т-т-так точно, т-т-тащ капитан…

Потом этот капитан подошёл к нам. Он посмотрел на нас так, словно нас нет. Потом он посмотрел на Бруса и спросил:

– Свежие?

– Так точно, товарищ капитан, – ответил Брус.

– Обязанности знают?

– Так точно, товарищ капитан.

– Ладно, верю.

Дежурный по части ещё немного походил между шеренгами, после чего строй сомкнулся, и мы прошли по плацу торжественным маршем под стук барабана. Потом ушли в роту, нести службу в новом для нас амплуа.

 

Дело было нехитрое. Мы условились сменять друг друга на тумбе каждый час. В перерывах мы ходили-бродили по помещениям роты и поддерживали порядок. Или делали вид, что поддерживаем порядок. Ближе к отбою Брус поручил мне заполнить журналы термометрии и инструктажа техники безопасности.

– Альпаков! – сказал он.

– Я! – ответил я.

– Писать умеешь?

– Так точно!

– Хочешь побыть писарем?

Мне понравилось, как это звучит, и я ответил:

– Так точно!

– Тогда заполни эти журналы. Щас покажу, как. Посидишь заодно, покайфуешь.

Кто-то из ребят сменил меня на тумбе, и мы с Брусом уединились в учебном классе, где Брус познакомил меня с интимным процессом заполнения внутренней документации.

– Короче, смотри. Термометрия. Здесь ты пишешь фамилию солдата, напротив неё – температуру. Такую, чтоб была ниже тридцати семи. А рядом – подпись.

– Чья подпись?

– Ответственного по подразделению.

– И чё, мне прям за него расписываться?

– Ну не ему же!

– Понятно.

– Так. Дальше техника безопасности. ТБ. Здесь тоже пишешь фамилию солдата, потом напротив пишешь: «Ознакомлен», – и дальше – подпись.

– Опять ответственного?

– Нет, теперь подпись солдата. Просто черкани что-нибудь, какая разница. А дальше, рядом с подписью солдата, подпись ответственного. Тут ты уже знаешь, что делать.

– Только я по фамилиям всех наших не помню.

– Ничего, я тебе список дам. Вот. Ответственный сегодня сержант Кыш. Его лишний раз лучше не беспокоить. Ну, это так, чтоб ты имел в виду. Своим там тоже передай. Собственно, вот и всё. Вопросы?

– Нет, вопросов нет.

– Тогда сиди, кайфуй. И не торопись особо, умей, так сказать, растянуть удовольствие. А то ты, смотрю, по-бырому всё делаешь. Тут не так надо. Тут как бы чем дольше ты делаешь что-то одно, тем дольше ты не делаешь что-то другое. Понимаешь?

– Кажется, да.

– Ну и хорошо. Ладно, пойду послоняюсь. Если Кыш или из наших кто зайдёт – скажи, мол, я тебя сюда посадил.

– Понял.

– Всё, давай, удачи.

Я заполнял синей ручкой какое-то говно, но ощущал при этом, будто бы приобщаюсь к таинству, объединяющему не только все слои армейской пищевой цепи, но и всю нашу необъятную Родину.

Наряд наш шёл здорово. Да, мы ещё не спали, когда прозвучала команда «Отбой». Мы ходили из помещения в помещение со швабрами и вёдрами и в поте лица драили полы. Но нас это не смущало. Это была плата за чувство собственной особенности и исключительности, которое мы ощутили впервые за всю неделю унификации и приведения к общему знаменателю. Мы могли пойти посрать когда захотим. Могли пойти поссать когда захотим. Могли попить когда захотим. Словом, перед нами открывалась уйма возможностей, недоступных всем прочим.

Помыв полы, мы распределили время ночного бдения на тумбе. Я пошёл стоять первым. До полуночи сержант Кыш, которого вдруг пропёрло поговорить с солдатнёй, расспрашивал меня о моём прошлом.

– А правда, говорят, ты в музее порнухи работал?

– Ну, как работал…

– И чё там? Чё там такое-то? Прям хуй-пизда что ли?

– Ну, типа того.

Разговор длился какое-то время. Потом сержант Кыш спросил, не хочу ли я занять вакантное место писаря в его роте после КМБ. Мне было радостно это слышать, и я дал предварительное согласие. В любом случае, КМБ наше только начиналось, и до его конца оставалось ещё долгих три недели.

Глава 5

Следующий день был ознаменован визитом в роту капитана Максимушина. Когда он пришёл, я стоял на тумбе, и мне посчастливилось подать в его честь торжественное и громогласное:

– СМИРНО!!!

– Фу, блядь, воняет как в свинарнике. Вы чё их, не моете? – спросил Максимушин подскочившего к нему рядового Бруса.

– Так это… товарищ капитан, ну… баня по субботам, как положено.

– Баня-ебаня!

Максимушин прищурился и испытующе посмотрел на Бруса.

– Так… так точно, товарищ капитан.

– Доклад где твой? – спросил Максимушин.

– А… кх-м… Товарищ капитан, за время вашего отсутствия происшествий не случил…

– Вольно.

– ВОЛЬНО!!! – продублировал я, всё так же торжественно и громогласно.

– Хули ты так орёшь?! – возмутился Максимушин.

– Виноват, товарищ капитан! – ответил я.

– Хуи-новат!

Я был очень рад, что после своего пассажа он не удостоил меня испытующим взглядом. Иначе я был бы уничтожен.

Максимушин знакомился с ротой, пока я стоял на тумбе, а двое других дневальных шуршали мётлами и швабрами где-то в районе комнаты досуга с ударением на первый слог. Дело было после завтрака. Максимушин ходил по центральному проходу взад-вперёд, заложив руки за спину и выгнув грудь колесом, и вещал о недалёком будущем.

– Имейте в виду, ёптеть. Скоро у вас присяга. Через три недели. Где-то в середине января. Важнейший момент в вашей уёбищной жизни, ёптеть. Приедут ваши мамки-шмамки, будут на вас смотреть. И если вы не сможете торжественным маршем пройти как положено, вы опозорите не только себя как военнослужащих, но и всю часть. За такое кара будет жестокой. Это понятно?

– Так точно! – отозвался строй.

– Хуёчно, ёптеть!

После этой пламенной речи и ещё нескольких других пламенных речей Максимушина, учебная рота отправилась сбивать ноги о плац до самого обеда. Максимушин тоже ушёл, и в расположении остался только наряд во главе с дежурным Брусом. В помещениях был наведён полный порядок, и настало время нам делать вид, будто мы чем-то заняты. Другой свободный дневальный и я взяли с собой одну метлу на двоих и спрятались в спальном расположении. Там мы сидели на прикроватных табуретах и ловили момент.

– Триста пятьдесят шесть.

– Ага.

– Даже по сути триста пятьдесят пять: сегодня можно уже не считать.

– Ага.

– Быстро всё-таки в наряде время пролетело.

– Угу.

– Как-то даже и не заметил. Хопс, и уже обед. А там и ужин. А там и отбой.

– Н-да.

– Завтра втухать на строевой будем.

– М-де.

– В наряде по сравнению с этим ништяк, всё-таки. Весь день в тепле, одеваться-раздеваться не надо. Строем в столовку даже не надо ходить!

– Ага.

– Да чё ты всё «ага» да «ага»?

– Не знаю. Тоскливо мне как-то.

– Накатило?

– Ну.

– Бывает. На меня тоже иногда накатывает.

– Да на всех накатывает, я думаю. Даже вон, на Батонова. Но ничё. Дослужить-то уж надо, раз начали.

– Ага.

В шесть часов вечера наш наряд закончился. На наше место заступили трое других ребят, сумевших выучить обязанности, а Бруса на посту дежурного по роте сменил рядовой Зублин.

Во время вечернего перекура после ужина мы почувствовали себя настоящими звёздами. Все сгрудились вокруг нас, точно паства вокруг прорицателей, желая узнать подробности о наряде. Что это вообще? Как это? Что нужно делать? Легко ли? Каково стоять с Брусом? И всё такое. Мы отвечали на всё, едва успевая курить.

Я обратил внимание на Голецкого, который всё это время стоял в стороне. Ему, похоже, наша мудрость была до фонаря, и разбираться он ни в чём не желал.

По возвращении в роту мы снова были усажены в комнате досуга для занятия всякой хренотенью и выслушивания историй рядового Зублина, который вместо того, чтобы нести службу в наряде как положено, предпочитал провести время в нашем обществе.

– Ну чё, пацаны, сколь до дома?

«Ну, начинается», – думали на это мы.

И так весь вечер.

Перед отбоем нас ждало необычное мероприятие. К нам должна была прийти медсестра и осмотреть нас, раздетых по пояс, на предмет чего-нибудь нездорового. Когда она вошла, мы уже стояли разомкнутым строем на центральном проходе. Она мерила нам температуру электронным термометром и осматривала наши тела. Мы осматривали её. Она даже пахла по-другому: я бы назвал это запахом жизни. Она улыбалась, и лицо её было полно участия.

– Ну что, ребята, жалобы какие-то есть? – спросила она, закончив своё дефиле с градусником.

Мы молчали. Неловко как-то вот так сразу, хором, сказать «Никак нет». Вдруг у кого-то что-то всё-таки…

– Товарищ сержант, разрешите обратиться из строя, рядовой Голецкий.

Как по команде мы повернули лысые головы и в двадцать пар глаз посмотрели на Голецкого.

– Да, что такое?

– У меня живот болит последнее время. Есть не могу. Тяжело. Всё назад лезет.

Пока медсестра трогала живот Голецкого и спрашивала его о характере болей, мы глотали слюну и завидовали ему, мечтая прямо сейчас, вот в эту секунду оказаться на его месте. В воздухе пахло спермой. Огромное пахучее белое облако нависло над расположением роты, накрыв нас с головой и спрятав нас всех друг от друга. Сквозь эту туманность вечного стояка путеводной звездой виднелась лишь жопа медички-сержанта. Всё остальное меркло и растворялось. «Какой же мудак! Ну мудак…», – думали мы про Голецкого, полагая, будто он всё это нарочно подстроил, чтобы медсестра потрогала его сначала под рёбрами, а потом у самого низа живота. Но лишь на следующий день мы осознали, что план Голецкого был куда глубже.

– Здесь болит?

– Так точно.

– А здесь?

– Да, так точно.

– Хм… Давай, может, я тебе уголёчку дам? До утра потерпишь? А завтра, если болеть будет, попросишь, чтобы привели ко мне, хорошо?

– Хорошо. Так точно, товарищ сержант.

«Ну мудак!..» – думали мы.

На следующий день осмотр проводил уже капитан Максимушин. Утренний осмотр личного состава – это последнее, что должен был сделать на своём посту ответственный по подразделению. Дальше он вверял здоровых, бодрых и сытых солдат уже новому ответственному.

– Жалобы есть, товарищи солдаты? – чисто формально спросил Максимушин: жалобы выслушивать он был не намерен.

– Товарищ капитан, разрешите обратиться из строя, рядовой Голецкий.

– Кто?!?

– Рядовой Голецкий.

– Хуецкий, ёптить! Чё такое?

– Живот болит. Со вчерашнего дня. Не проходит. Есть не могу.

Голецкий действительно за завтраком ничего не съел. Он был бледен: то ли от страха, то ли действительно от боли.

– Вот это да! А я тебе чё сделаю? – недоумевал Максимушин.

– Товарищ капитан, он это… вчера ещё медсестре жаловался, – сказал своё слово дежурный по роте рядовой Зублин.

– А-а. Точно. Ну сводите его, ёптить, в санчасть. Хотя погоди-ка… Ты, боец, часом не наёбываешь тут?

– Разрешите уточнить? – спросил Голецкий, побледнев пуще прежнего.

– Хуи-точнить! Смотри, если правда болит – ладно. Но если узнаю, что ты наёбываешь… Заболит всё то, что не болело, понял?

– Так точно.

Голецкого увели в санчасть, а нас увели на плац. Там рядовой Анукаев учил нас ходить строевым. В тот день мы отрабатывали команду «Прямо!» По этой команде строй, доселе шедший по своим делам, должен был отбить три шага: чётких, громких и сливающихся в триединый «хтрум» берцев об асфальт. Ситуация, когда хоть одна нога делала шлепок о плац позже или раньше остальных, нарушая тем самым единство общего «хтрума», нарекалась «горохом». «Горох» – это высокохудожественная армейская метафора для описания плохого строевого шага. Она отсылает нас к звуку, который издаёт горсть сушёного гороха, брошенная, скажем, на барабан. Эвона, какая поэтика!

И вот, рядовой Анукаев командовал и ждал от нас красивый, кубический, окантованный «хтрум, хтрум, хтрум!» Но всякий раз кто-то всё запарывал, и вся красота низвергалась прямиком в задницу.

– Прямо!

«Хтрум, хтры-дум, хтр-тр-блэм-(бам)»

– Горох! Ещё раз! Прямо!

«Хтрум, хтрум, хтрум!.. (хтрым-прдум)»

– Ну ёпте бля! Последний шанс! Прямо!!!

«Хтрум, хтрум, хтрум!»

Анукаев опешил.

– Да ладно! Ушам не верю! Ну-ка ещё разок! ПРЯМО!!!

«Хтрум, хтрум, хтрум!.. (блебд-бдум)»

– Так я и думал. Учебная рота, стой!

Мы встали.

– С места бегом!.. Марш!

И мы побежали.

В армии очень важно дать солдатам правильную мотивацию. Контрактник служит за деньги и по зову сердца. У срочника зачастую нет ни того, ни другого, поэтому командирам нужно исхитриться и придумать для срочника цель: ради чего он вообще здесь, и зачем ему учиться красиво шагать строевым. Он ведь всё равно через год отсюда уедет. Так зачем это всё?

Вопрос решался тактически. В нашем случае, чтобы у нас появилось желание качественно выполнить команду «Прямо!», за плохое её выполнение рядовой Анукаев заставлял нас бегать. Мы нарезали по несколько десятков кругов на плацу, а потом пробовали снова.

– На месте!.. Стой! – скомандовал Анукаев.

Он был готов дать нам ещё один шанс. Каждый из нас собрался с мыслями и пообещал себе, что в этот раз всё точно будет окей. Мы снова пошли строевым. И вот, момент истины. Анукаев командует:

 

– Прямо!

Дрожащими ногами с намозоленными ступнями мы делаем три шага в бесконечность:

«Хтрум, хтрум, хтрум!..

(брыб!)»

– Пиздец!!!

Так могло продолжаться по несколько часов. Потом наступал обед, и мы шли в столовую и ели. Мы больше не пренебрегали этими грушевыми сосательными конфетами. Для нас они стали единственным источником сахара, и сосали мы их, как и предсказывал в своё время Анукаев, за обе щеки. Мы ели здешнюю пищу с наслаждением и упоением. Мы настолько пристрастились к салат-бару с консервированными овощами, что Грешин ставил кого-нибудь из солдат контролировать количество взятых нами дополнительных овощей.

– М-м-м, столько гороха… А срака не треснет? – интересовался солдат-контролёр. И тот, кого поймали за превышением нормы, стыдливо выкладывал горох обратно. Следующий за ним солдат уже не брал гороха больше положенной ему одной ложки.

Поев и пососав конфеты, мы отправлялись сосать сигареты. Так мы и жили: от перекура к перекуру, от приёма пищи к приёму пищи. От подъёма до отбоя.

После обеда, когда нам щедро дали целый час на отдых в кроватях, в роту вернулся рядовой Голецкий. Вернее, его вернули: Голецкого привела та самая медичка-сержант, что осматривала его вчера вечером. Она отдала его в распоряжение дежурного по роте, а сама зашла к прапорщику Грешину, чтобы о чём-то с ним побеседовать.

Голецкий выглядел хорошо, хотя и изо всех сил старался выглядеть плохо. Зублин жестом отправил его в кровать, и тот повиновался.

Из кабинета прапорщика доносились обрывки разговора медички с Грешиным:

– …ну я там, конечно, таблеток ему дала, не то что бы каких серьёзных, так, для общей профилактики…

– …много?..

– …да нет, буквально пару штук, объесться он ими точно не объестся…

– …и как он вообще? симулиъует, как считаете?..

Дальше медичка заговорила тише, и её больше не было слышно. Да и в основной своей массе нам было по барабану на этот разговор. Куда как больше нам хотелось урвать хотя бы десять-пятнадцать минут сладкого послеобеденного сна. И мы их урвали. Мы закрыли глаза и забылись безмятежным…

– РОТА, ПОДЪЁМ!!!

Как забылись – так и опомнились.

Мы заправили кровати, которые уже научились на армейский манер называть «шконками», и построились для дальнейших указаний. Дальнейшие указания исходили от прапорщика Грешина.

– Так, значит щас. Тъое идут в наъяд. Их в дОсуга, пусть учат обязанности как следует. У остальных стъоевая. Вопъосы?

– Никак нет! – зачем-то ответили мы, хотя обращался прапорщик не к нам.

– В наъяд идут: Батонов, Тихонцев, Голецкий. Выйти из стъоя!

Батонов, Тихонцев и Голецкий вышли.

– Остальные – фоъма одежды номеъ пять, с ъядовым Бъусом на плац. Анукаев!

– Я!

– Сегодня заступаешь дежуъным по ъоте. Вопъосы, жалобы, пъедложения?

– Никак нет!

– Вот и славно. Занимайтесь!

Мы и занялись.

Когда уже после ужина мы пришли в роту, нас встретил рядовой Голецкий, стоявший на тумбе с унылым выражением лица. За то время, что он провёл в войсках, это выражение впечаталось в самый его череп. Мы построились на центральном проходе, который гораздо проще было называть «ЦП» и не париться. Перед нами с короткой речью выступил новый ответственный сержант, которого мы раньше не видели. Говорил он в своеобразной манере.

– Я_нахуйбля_сержант_нахуйбля_пришёл_нахуйбля_чтобы…

Сержант не говорил, а печатал. Печатал, по всей видимости, на сломанной клавиатуре, на которой отвалилась клавиша «Пробел». Решение, как это водится в армии, он нашёл тактическое: заменил пробелы в своей речи на «_нахуйбля_», и дело с концом. А может, это было изощрённое хокку – мы не знали, и нам было всё равно. Десять часов строевой в день отбивали у нас всякое желание пропускать происходящее через себя.

После своей речи сержант стал учить нас правильно выходить из строя. Делать это нам не хотелось. Ноги болели и молили о покое. Ступни воинов-железнодорожников расплющивались до патологических степеней плоскостопия, делая их всё менее и менее пригодными к военной службе. Моральный дух падал. Хотелось курить, спать и распутствовать, хотя даже распутствовать уже не хотелось. Бухнуть бы. Или хотя бы конфету грушевую пососать – и то славно.

На пятой минуте упражнений по выходу из строя меня спас рядовой Брус.

– Товарищ сержант, разрешите Альпакова забрать? – спросил он.

– А_нахуй_тебе_бля_его_забирать_нахуйбля???

– Я его в писари готовлю. Командир роты в курсе.

– Ну_тогда_конечно_забирай_его_нахуй_бля!!!

Я вышел из строя как положено и был счастлив уединиться с Брусом в отдельной комнатке: только он, я и грех подделки подписей в журнале инструктажа техники безопасности. Я отсосал около десятка припасённых с завтраков, обедов и ужинов грушевых конфет, пока писал всю эту галиматью.

Дверь в комнату, где я этим занимался, была открыта. Через дверной проём я мог видеть погружённого в уныние Голецкого, стоявшего на тумбе.

– Товарищ рядовой, разрешите обратиться, рядовой Голецкий, – жалобно мычал Голецкий, обращаясь к дежурному по роте Анукаеву.

– Чё такое?

– Разрешите смениться на тумбе? У меня ноги болят.

– Ты дурак? Я тут при чём? Зови других дневальных, договаривайся с ними.

Голецкий вздохнул и подал команду:

– Дневальный свободной смены, на выход!

Но никто не выходил.

Я видел вытянутые тени Батонова и Тихонцева, тусовавшиеся где-то возле сортира и о чём-то перешёптывавшиеся.

– Дневальный свободной смены, на выход!

– …слыш, тихий, иди глянь, чё он хочет…

– …да ну его. жук. смениться небось хочет, чтоб зашкериться потом и на тумбе не стоять…

– …от даёт! кто вообще так делает?..

– …хз, этот точно может. ну его, говорю…

– Дневальный свободной смены, на выход!!!

– Да_нахуй_ты_бля_орёшь???

– Виноват, товарищ сержант, – дрогнул голос Голецкого и растворился в беспробельной речи безымянного сержанта.

Глава 6

Каждый вечер перед сном мы мыли ноги холодной водой. Это было обязательно. Сначала в этом было мало приятного, но потом мы привыкли. Мы вообще ко многому привыкли. Привыкли вставать в шесть утра, одеваться и в шесть ноль пять бежать вниз, на плац, на утреннюю зарядку. Привыкли бриться против роста щетины, привыкли сбривать лишний пух с шеи так, чтобы на затылке оставалась ровная линия волос, называемая «кантиком». Привыкли резко и синхронно поворачивать головы в строю всякий раз, когда звучит команда «Равняйсь!» – привыкли вообще всё делать синхронно. Мало-помалу, мы прощались со своей прошлой дряблостью, бесформенностью и шарообразностью и приобретали кубическую, единую, стандартную форму, которую из нас – хотели мы того или нет – должен был слепить всемогущий устав.

Толстяки худели. Их жир либо превращался в мышцы, либо пошёл нахер, козёл! Тощие ребята набирали вес: масло, сливочное масло и пельмешки с маслом делали своё дело. Парни со спортивным телосложением тоже менялись: в начале КМБ их мышцы напоминали воду в пакетиках, теперь их сиськи и пресс были высечены из дерева. Мы становились одинаковыми. Ещё немного, и нас было бы не отличить друг от друга. И, как ни парадоксально, именно в этот момент личности наши, освобождённые теперь от всех гражданских понтов и шелухи, просились наружу.

В середине второй недели состоялось наше первое знакомство с оружием. Познакомил нас с ним заместитель командира учебной роты, старший лейтенант Рабок.

– Р-няясь! Сырна!

Рабок любил поесть и жрал всё, что плохо лежит. Если в слове плохо лежали буквы – он и их жрал, выплёвывая то, что не мог прожевать.

– Знач, это – оружие. Автомат, знач, Калашникова. Прошу, знач, любить и жаловать.

После знакомства – первое свидание и первые прикосновения. Каждому из нас дали по автомату без магазина, чтобы мы почувствовали на себе вес оружия и привыкли к нему.

– Знач, товарищи солдаты, обращаю ваше внимание! Автомат Калашникова – это не тёлка. Его не надо бояться.

– А тёлок, стало быть, надо? Хы-хы-хЭ, – неожиданно для самого себя пробасил из строя Отцепин.

– Это кто сказал?

– Рядовой Отцепин. Виноват, товарищ старший лейтенант, больше не повторится.

– Упор лёжа, Отцепин. Толкнуть землю два раза по пятьдесят раз. Рядовой Зублин, посчитайте.

– Есть, та-щ старшльтенант!

– В общем… В том смысле, что не надо бояться, знач… понимаш… дёрнуть где-то там. Ущипнуть. Пиздануть как следует. Все движения с автоматом Калашникова, знач, делаются резко, дерзко и как в последний раз. Это понятно?

– Так точно!

После первых прикосновений и робких попыток станцевать первый медляк – сразу к делу. На наших глазах Рабок достал из штанов очки, надел их на нос и принялся разбирать свой автомат по составляющим.

– Это, знач, шомпол. От-так вот мы его, х-хаха! Н-на, сука! От, хорошо! Теперь вот это, знач, пламегаситель. А это, сзади, крышка ствольной коробки. Встаём, жмём вот в эту точку и потом со всего маху, во-от сюда – ЕБЛЫКС!!! От-так, засадил, пошла, с-сука!


Издательство:
Автор