Екатерина Самарова
О гвоздях

***

Мы сидели в кафе: я, Димка и Мишка – три друга еще со времени студенчества. Нам уже было за тридцать, но что значит это пустое число, когда вокруг расцветает май, на деревьях распускаются почки, и солнце по-весеннему ярко отражается в витринах магазинов? Ровным счетом ничего.

Да, сегодня и впрямь была на удивление прекрасная погода. Мишка, счастливо жмурясь на солнце, сыто откинулся на спинку кресла и с благодушием и легкой одобрительной улыбкой стал смотреть на молодую стройную официантку, которая, разрываясь, бегала от столика к столику: был пятничный вечер – конец рабочей недели, и в выбранном нами кафе были заняты все столики. Мишка еще немного понаблюдал за официанткой и, блаженно потянувшись, сказал:

– И охота тебе, Димка, завтра жениться? Ведь это же все! Конец нормальной жизни! Ни тебе с друзьями выпить, ни на работе задержаться, ни рвануть куда-нибудь в горы с палаткой…

Мы с Димой переглянулись и одинаково ухмыльнулись. Мишка – заядлый холостяк без малейшей мысли вообще когда-нибудь жениться, при каждой нашей встрече поднимал эту тему, в шутку убеждая Диму не делать такой опрометчивый шаг. Мишка со свойственным ему красноречием описывал все тяготы, которые теперь обрушатся на бедного Димку, и все радости, от которых он по его скудоумию отказывается. За этот месяц своим шутливым нытьем надоел не только Димке, но даже и мне – самом сдержанному из нас троих, к тому же уже семь лет как счастливо женатому.

– Вот посмотри на Толика, – Мишка махнул рукой на меня, оторвал взгляд от официантки и облокотился на столик – верный признак того, что он будет сейчас что-то с жаром доказывать. – Ведь приличный человек в университете был – играл за сборную факультета, участвовал во всех мероприятиях, не пропускал ни одной попойки! Девушки за ним табуном бегали, расписание наизусть учили, чтобы случайно встретиться глазками с нашим любимым Толиком! И что? Женился, детьми обзавелся, живот и бороду отрастил. Сидит сейчас весь из себя такой женатый и бородатый.

Димка подло заржал, а Мишка невинными детскими глазами – так, как только он мог в тридцать лет – посмотрел на меня, тщетно сдерживая улыбку.

Я только отмахнулся – подобные перебранки стали для меня уже обычным явлением, к тому же я прекрасно знал, что у Мишки и моей жены прекрасные отношения, а дети, как только он приходит к нам в гости, так и липнут к нему и счастливо прыгают рядом (а иногда и на нем) до самого его ухода.

– Ну серьезно, Димка, – настырно продолжал Мишка, – как тебе вообще эта мысль в голову пришла? Вы же со Светой давно уже вместе живете. Вот и жили бы дальше, как будто печать в паспорте что-то меняет. Или это Светка тебя подговорила? Смотри, чего ты лишаешься по своему безумию, – трагично закончил Мишка, выразительно поглядывая теперь на компанию молодых девушек, устроившихся за столиком неподалеку от нас.

– Дурак ты, Мишка, – беззлобно откликнулся Дима, вылавливая соломинкой ягодку в уже пустом стакане – Никто не подговаривал, вдвоем со Светой решили. Есть, знаешь ли, такое чувство, любовью называется. Когда и физически, и душевно, и официально хочешь быть только с одним человеком.

– Ишь ты, как заговорил… Любовь… А Любовь, Дима, разная бывает.

– Ну конечно, ты же, Мишка, у нас о любви больше всех знаешь. Ну вот и расскажи нам, какая любовь бывает.

– Ну и расскажу! – хитро улыбнулся Мишка, – я вот как раз вспомнил одну очень интересную историю о любви. Точнее, об одном из проявлений любви.

Мы снова переглянулись. Мишка как никто другой умел и любил рассказывать истории, а уж этих историй у него было – пять вагонов и несколько тележек. Что ж, вечер обещает быть интересным.

– История такая – трагичный анекдот или анекдотичная трагедия – не знаю. Когда я все это видел, странно было: вроде и смешно, из-за людской глупости, а на сердце тоскливо и грустно. А потом – жутко. Жутко, оттого что это ведь тоже любовь. Только… какая-то другая… странная.

Мишка заговорщически улыбнулся и начал свой рассказ.

***

Я учился в небольшом городе, в небольшой школе, в небольшом классе. До пятого класса мне нравилось учиться: я легко осваивал новые темы, без труда сдавал на отлично все контрольные и без единого сомнения давал списывать почти всем моим одноклассникам. С детства любил читать и читал не по годам взрослые книги. В конце концов эта легкость мне надоела, и я потерял всякий интерес к учебе. Только литература и, как ни странно, математика привлекали мое внимание, и на эти уроки я ходил с удовольствием – с тем удовольствием, какое только и может быть у школьника, просыпающегося каждый день в 7 утра и, сидя на кровати, с тоской осознающего что до ближайших каникул еще целый месяц, а то и полтора, до окончания школы – как пешком до Владивостока, а до конца учебного дня – несколько бесконечных часов.

У меня не было друзей среди моих одноклассников – так, приятели, знакомые, люди, с которыми, по непонятному мне велению судьбы суждено было доучиваться до 11 класса. С ними было неинтересно, а тем их разговоров (если они были, подчас же мне казалось, что их беседа вообще ограничивалась каким-то непонятным набором звуков) я попросту не понимал и поддержать не мог. Но я не был и слабым заморышем, и Женька – мой одноклассник и спортсмен, – однажды решивший, что можно без спроса взять мой дневник и обмакнуть его в унитаз, поплатился за это сломанным носам и огромным, переливающимся всеми оттенками фиолетового и сиреневого синяком под глазом. Друзей я нашел несколько позже, уже в старших классах школы, когда оную и забросил окончательно.

Класс у нас был небольшой – всего шестнадцать или семнадцать человек, точно уже не помню. Почти все мои одноклассники были из одного района города, поэтому знали друг друга с самого детского сада, и казалось, что мы за это время изучили характеры друг друга до самых глубин души и удивить нас не так-то просто. Мы думали даже, что даже через 50 лет будем знать друг о друге все. Вот оно как, прошло всего-то 15 лет, а я уже и некоторых имен не помню. Ну да бог с ними, речь не обо мне и уж тем более не о них.

Был у меня одноклассник, Вениамин, а фамилию называть не буду. Но все его звали Венечкой – и вся школа, и одноклассники, и даже иногда учителя. Так повелось с самого детского сада, а традицию эту задали его мама и бабушка. Отца у него не было, а мать была успешным предпринимателем и редкостной истеричкой и могла сначала затискать Венечку до удушения, а в следующую минуту наорать так, что на ее крик отзывались сигнализации близстоящих автомобилей, из-за того, что Венечка, сам того не заметив, чуть-чуть отошел от матери, заглядевшись на птичку или бабочку. Наверное, она очень любила Венечку, но, как я понимаю сейчас, ее слепой материнский инстинкт и расшатанная нервная система сыграли с ним злую шутку. Его бабка, будучи по натуре женщиной властной и практичной, в старости начала ворчать, бормотать про себя, называть всех вокруг дураками и ежедневно отчитывать свою дочь на заметные только ей одной промахи. Атмосфера в их просторной четырехкомнатной квартире была неспокойной, и я, однажды придя в гости к Венечке, удивился его резкому преображению: чуть только переступив порог дома и без того неуверенный и робкий мальчик сгорбился, втягивая голову в плечи, осторожно ступая босыми пятками по дорогому паркету и срывающимся полушепотом рассказывая мне какой-то анекдот.

В общем, Венечке было несладко. В школе его тоже не любили. У него не было друзей, над его неловкостью и стеснительностью смеялись, над ним издевались более сильные ребята, а он никому не мог дать отпор. Робкий, неуверенный, худой как жердь, но длинный как шея жирафа, Венечка до самого 11 класса был постоянным объектом шуток. У него не было особых талантов: он был не самым умным в классе или самым глупым, в лице не было никаких ярких черт, взглянешь один раз и не запомнишь, он не пел волшебным голосом и не рисовал чудесные пейзажи, не писал стихов, не танцевал, не играл в футбол и баскетбол. Пожалуй, школа Венечку замечала только тогда, когда директору был жизненно необходим новый компьютер, новый телевизор, футбольные мячи для спортзала и несколько литров краски для ремонта, а деньги, специально выделенные для этого, куда-то неожиданно исчезали. Вот тут-то директор вспоминал о Венечке, и даже не о Венечке, а о его матери, которая за хорошие оценки сына покупала все, что нужно. Я почему-то был уверен, что если бы не Венечкина мама, то о самом Венечке наш класс и школа узнали бы только на выпускном во время вручения аттестатов.

Хотя нет, пожалуй, я ошибаюсь, говоря, что у Венечки не было никаких талантов. Один талант был, такой, какой в школе не особенно замечают, а если замечают, то он становиться только еще одной причиной для сальных, пошлых и неприятных шуточек, коими дети, а подчас и взрослые любят скрывать неловкость, незнание и жестокость. Этим талантом была просто невероятная, сказочная способность любить. Любить и прощать. Если Венечка влюблялся – то влюблялся до полного самозабвения, до безумия, до слез, и уже не был собой, а всего себя отдавал любимому человеку. Его обманывали, обзывали, ругали, смеялись, на него не обращали внимания, а он прощал и любил. В такие моменты Венечка вдруг и переставал быть привычным нам Венечкой, да только этой перемены никто и не замечал, кроме меня.

Наверно, вам кажется, что в школе смешно и нелепо говорить о любви. Может быть, так оно и есть. О моей любви – смешно, о любви Женьки – нелепо. Но не о любви Венечки. Венечкина любовь делала из него, худого, длинного, нескладного и некрасивого парня, мужчину. Жаль только, что столь великая, святая и сказочная, она сосредоточилась на столь мелком объекте.

Мелким объектом стала Танька – еще одна моя одноклассница. Прекрасная, с огромными наивными глазами и пушистыми, черными как смоль, ресницами, с длинными густыми, спадающими волной волосами, Танька, уже будучи в шестом классе, негласно заняла титул самой красивой девушки школы и всего района. Ее любили абсолютно все парни нашей школы, с ней хотели встречаться старшеклассники и даже студенты, она собрала вокруг себя самых популярных, как это у нас называлось, школьников. Сейчас все они обыкновенные продавцы, шоферы, строители, кто-то в тюрьме, а кто-то в семье, и никто не отличается умом. Но тогда… Тогда они были звездами. Только девушки из этой компании могли вызывающе одеваться в умопомрачительно короткие юбки и платья, издеваться над другими школьниками и молодыми учителями, орать и громко и призывно хохотать в коридорах, флиртовать с парнями и ходить на школьные и районные дискотеки. Только парни из этой компании могли ночью напасть на одинокого пешехода и ограбить его, могли толпой избить не понравившегося парня и по одному оттаскать за волосы других девушек, не входящих в этот круг. Танька была главной среди них – дозированно умная, настолько, что ума и изобретательности хватало только на задирания других девушек и парней а также на обсуждение последнего шоппинга, мелкая, злобная, визжащая и орущая, когда что-то было не по ней, как чихуахуа, которая может только мерзко облаять, а все остальное доделает за нее большой хозяин. Танька никогда не была мне интересна. Мы не общались с ней и не дружили. Пожалуй, только иногда, когда кто-либо имел наглость с ней спорить и ее милое хрупкое личико с трогательными глазками резко превращалось в морду разгневанной фурии, я ухмылялся про себя.

Венечка же имел несчастье влюбиться в нее. И вся святая Венечкина любовь, которая, возможно, пришла в этот мир всего лишь однажды, чтобы спасать людей от смерти, уныния, печали и горя и принести им надежду на счастье, – вся эта великая любовь сосредоточилась на самом мелком и отвратительном, насколько можно это вообразить, объекте.

Он говорил мне, что полюбил ее еще с детского сада. Он говорил мне, что любил ее всю свою жизнь с самого рождения. Венечка любил Таньку безмерно, бесконечно, не обращал внимания на ее недостатки, на ее оскорбления и смешки. Она унижала его на глазах у всей школы, она играла с ним, издевалась, а он все прощал. И продолжал любить. Танька возглавляла травлю Венечки в нашем классе – она злобно смеялась, остальные подхватывали, а Венечка все сносил, иногда с тихими слезами, иногда с до боли жалостливыми глазами, иногда с истеричными драками, в которых его избивали. Я даже не представляю, как ему было тяжело. Но он упорно твердил мне, что живет только для нее и что сделает все, чтобы она была счастлива.

А Танька… Танька и так была счастливой. Встречаясь с несколькими старшеклассниками и студентами, она очень скоро, что называется, "пошла по рукам" и заработала в школе и районе определенный статус. Она видела в людях только предмет, при помощи которого можно добиться своих целей, и в десятом классе несколько раз предлагала мне свои услуги за то, что я напишу ей экзаменационный реферат, доклад или контрольную.

Не скажу, что мы с Венечкой дружили с детства. Скорее, наоборот: как раз в детстве я неосознанно сторонился его, предпочитая играть и общаться с более смелыми и шустрыми мальчиками. Но, в шестом классе я, погрузившись с головой в книги и гулянья, я в школе вдруг начал испытывать некоторый дефицит общения. Хотя бы для того, чтобы знать, какой сейчас урок, изменили ли расписание и что случилось с учительницей географии, я сначала сел за одну парту с Венечкой, потом мы стали общаться, а через некоторое время стали хорошими товарищами. По окончании школы я мог назвать его своим другом. Мне никогда не нравилась его робость, иногда его тупость в некоторых вопросах и слабость во всех, но я сознательно с ними мирился и иногда даже оправдывал Венечку.

Так мы дожили до 11 класса: я – в своей взаимной любви к книгам и друзьям вне школы, Венечка – в любви к Танечке, Танечка – в любви… Я даже не знаю, что любила Танька. За прошедшие 11 лет я так и не потрудился узнать ее поближе, благо, и она не предпринимала никаких попыток. Я относился к ней как к манекену в магазине – равнодушно: стоит себе на витрине в красивом платье, и не замечаешь его, только аккуратно обходишь мимо, чтобы случайно отвалившаяся рука не упала тебе на ногу. Иными словами, нам было совершено все равно друг на друга, и этим равнодушием были довольны мы оба. И хотя Венечка все еще любил Танечку – и даже это "все еще" у Венечки было, по-моему, больше, чем то чувство, которое я когда-либо испытывал к женщинам – школу мы закончили относительно хорошо, а я даже надеялся, что со временем он забудет ее и найдет себе нормальную девушку.

Я поступил в университет, Венечка тоже – при помощи мамы. И вроде бы все было хорошо. Венечке вдруг понравилось учиться. Забыв, как мне казалось, о Таньке, он нашел себя в биологии (он рассказывал, как ему нравится учиться и впервые хоть в чем-то не зависеть от мамы – у Венечки была хоть и небольшая, но стипендия) и, наверняка, как-нибудь проявил бы себя в медицине. Я, между собственной учебой, свиданиями и гулянками, успевал и искренне радоваться за него и его успехи.

Однако идиллия продолжалась недолго и полностью разрушилась одним майским вечером, когда в Венечкину дверь постучали, робко, тонко и слабо, как умеют это делать только изящные женские ручки. Венечка, ничего не подозревая, открыл дверь… и пропал. Пропал для всей жизни, своего прошлого, настоящего и будущего. В дверях стояла заплаканная Таня – та самая Таня, которую он так свято любил в школе. И совершенно не та Танька, которая, зная о Венечкиной безнадежной любви, смеялась и издевалась, иногда доходя до такой исступленной злости, что даже Венечка не выдерживал и молча уходил. Потому что эта хрупкая бледная заплаканная Танечка не может быть злой. А если и может – то разве это важно, когда та самая любимая Танечка своей хрупкой ручкой постучалась к Венечке, и в ее взгляде только одно – просьба о помощи?

И Венечка забыл. Забыл, что я твердил ему в школе, когда он, безумный, выбегал из класса, а я догонял и на бегу успокаивал. Забыл про свою любимую биологию. Забыл о гордости всей своей жизни – повышенной стипендии и похвале от одного "великого", как он говорил, преподавателя-биолога. Забыл обо всем, взглянув только раз в заплаканные глаза своей великой любви, по какому-то недоразумению или божественной несправедливости, воплотившейся в Танечке. Он без малейших сомнений и слов покорно пропустил Танечку в дом.

Обо всем этом я узнал через месяц после происшествия. Венечка забежал ко мне и, задыхаясь от радости и переполнявших его чувств, поминутно вздрагивая и пуская слезы счастья, сообщил мне радостную новость: Танечка, та самая Танечка из нашего класса, любовь всей его жизни. согласилась выйти за Венечку замуж!

Сказать, что я удивился, – значит малодушно промолчать о моих мыслях, пронесшихся в голове после этого заявления. Венечка, сияющий, как начищенный чайник, с безумно счастливой улыбкой ждал моих поздравлений, а я все никак не мог уложить новость в голове. Казалось, на всем белом свете нет людей, более неподходящих друг другу, чем Венечка и Танька. Увидев мое изумление, Венечка только расхохотался и предложил мне быть шафером. Венечке повезло, а я на некоторое время лишился дара речи и только автоматически кивнул.

Немного оправившись от изумления, я, старательно подбирая слова, спросил об обстоятельствах их встречи. Оказалось, что Танечка сразу после школы уехала в столицу к своему молодому человеку. Но тот ("Мерзкий слюнтяй и бабник!" – громко сказал Венечка) бросил ее и оставил одну в чужом городе. Еле собрав денег на поезд, Танечка, горько рыдая и жалуясь всем попутчикам на мужскую безответственность и подлость, приехала обратно в родной город. И, проходя мимо родной церкви, вдруг вспомнила о родном и таком смешном и милом Венечке. "Именно там, у церкви, где ее когда-то крестили, она приняла решение связать свою судьбу со мной," – гордо закончил Венечка. Как это мило: около церкви нашла свою судьбу.

"Да, – подумал я тогда, – она и вправду придумала красивую легенду". Впрочем, когда дело пахло жареным, Танечка и в школе умудрялась придумывать истории, которые трогали сердца всех преподавателей и даже директора. Вот только зачем ей Венечка? Она же легко может найти и двести штук таких, как Венечка, и крутить ими, как захочет. По крайней мере, в школе любовные неудачи ни разу не толкали ее в объятия к Венечке. Если только…

Мне вдруг стало тошно.

– Вень, а Танька, случайно, не беременна? – тихо спросил я.

Венечка отвел глаза и покраснел.

– Веня! – проорал я, уже не желая знать ответа. – Таня беременна?

В комнате воцарилась такая плотная тишина, что, казалось, даже птицы за окном перестали петь, вслушиваясь в разговор.

– Да, – еле слышно ответил Венечка.

Я только молча опустился в кресло.

Свадьба была назначена через месяц. Венечка проявил удивительную стойкость, не поддавшись не только на мои убеждения и взывания к разуму, но и на стенания матери, поставив твердый ультиматум: или мы принимаем его с Танечкой, или отказываемся от Танечки и от него. Какими бы тяжелыми не были мои предчувствия, я согласился, как и через некоторое время его мать. Танечка вела себя как образцово-показательная невеста: ждала Венечку из университета, кокетничала и флиртовала, бросалась ему на шею и всем своим видом показывала, насколько она его любит. Настолько хорошо, что даже я временами думал, что Танечка изменилась. И, в конце концов, я смирился с этой свадьбой.

Итак, свадьба состоялась. Танечке удивительно шло белое пышное свадебное платье. Все еще стройная, по-детски красивая и хрупкая, она, похоже, еще больше покорила бедного Венечку, и единственной темой для наших разговоров на несколько месяцев стала только она: ее красота, ее ум, ее чистота… Я только украдкой страдальчески возводил глаза к небу, когда Венечка отворачивался.

В первые несколько месяцев после свадьбы все было хорошо: Венечка и Танечка, казалось, сияли от счастья. Но приближался срок: через два месяца Танечке предстояло родить своего первенца. Впервые в молодой семье появились слезы, капризы и ссоры. Таня кричала, что Венечка ее не понимает и не любит, а он от этих слов буквально сходил с ума, не зная, как еще показать ей свою любовь. Он перестал ходить на пары, постоянно бегал в магазин за новыми капризами жены, истратил все свои накопленные деньги, попросил у меня и матери в долг и отчаянно искал выход из этого финансового тупика. Но выхода не было.

Тогда-то впервые из разговоров с Венечкой я услышал повторенное несколько раз прерывающимся голосом "Голубое пальто".

Наверно, Танечка увидела это пальто в интернете или на каком-то рекламном проспекте. "Голубое пальто" стало ее главным капризом: ей так хотелось иметь это пальто, что она выпрашивала его у Венечки то со слезами, то с угрозами, подключая к делу свое здоровье и здоровье ребенка, восхитительный аргумент "ты меня не любишь" и еще массу других. Венечка и рад был купить это "проклятое голубое пальто", как он сказал однажды в сердцах, но, к сожалению, лишних денег у молодой семьи не было вообще, а на ценнике пальто была обозначена довольно крупная сумма.

Время шло, роды приближались, а голубое пальто так и не было куплено. В конце концов Танечка прибегла к безотказному методу. Грустно потупив свои прекрасные глаза и заламывая изящные тоненькие руки, она, умело всхлипывая, заявила, что уезжает к родителям, потому что Венечка не любит ее и ее ребенка. Танечка говорила, что не хочет навязываться человеку, который ее не любит, что вполне может вырастить ребенка сама и ни в чем не осуждает Венечку. Наверно, глаза, сияющие благородством и гордостью униженной добродетели, обманули бы кого-угодно. Венечка же потерялся совсем. Рыдая, он упал к ногам Тани, поклялся в вечной любви и обещал купить хоть десять голубых пальто, если Танечке они так нужны. На следующий день он занял деньги у меня, у матери и у других приятелей, набрал нужную сумму и купил то самое голубое пальто. Наградой за этот подвиг стали сияющие счастьем и радостью глаза его любимой Танечки. Голубое пальто повесили на почетное место – тоненькую ореховую вешалку в форме креста – подарок на свадьбу: беременная Таня была слишком большой и так и не смогла влезть в пальто. Жаль только, что один из крючков вешалки недавно упал и закатился за тумбочку, поэтому дорогое и красивое голубое пальто пришлось повесить на обыкновенный гвоздь.

Вскоре после этого Танечку увезли в роддом, где она и родила крошечную девочку, которую Венечка тут же назвал Анечкой. Хотел Танечкой, но я и его мать отговорили. Анечка родилась здоровой крепкой девочкой, и уже через несколько дней Таню с ребенком выписали.

Начались суровые семейные будни. Первые месяцы Таня худо-бедно справлялась и терпела постоянный плач Анечки. Девочка не ограничивалась днем и плакала почти всю ночь, так что ни мама, ни отчим не высыпались. Но потом Тане это надоело – она никогда не отличалась долготерпением – и она, оставив ребенка на попечение Венечки (которому, кстати, пришлось бросить университет, что он и сделал без единого сомнения). Таня, надевая свое голубое пальто, с утра уходила из дома и возвращалась поздно вечером, каждый раз находя оправдания своим отлучкам – то она искала работу, то встречалась с подругой, то ходила по магазинам за одеждой для маленькой Анечки, но ничего не нашла. И Венечка самозабвенно верил всему, что бы только не говорила его жена, и лишь кротко заботился об Ане: кормил, менял пеленки, стирал, выходил с ней погулять.

И вроде бы ничего не предвещало последующих происшествий.

Но однажды весенним днем случилось страшное событие.

Любимая, дорогая, добрая и великодушная Танечка просто не пришла домой.

Не пришла она и на следующий день, и через неделю, и даже через месяц Венечка не получил от нее никаких вестей. Его мать обзвонила все городские больницы, морги, ночлежки и тюрьмы – Танечки нигде не было. О ее местонахождении не знали даже ее родители. Таня бесследно исчезла, и только ее красивое голубое пальто сиротливо висело на гвозде тоненькой ореховой вешалки в форме креста.

Нельзя сказать, что Венечка переживал. Переживание – слишком мягкое слово для обозначения чувств, которые испытывал тогда мой друг. Слезы, истерика, полное безумие в лице и боль, плескающаяся в глазах – таким я увидел Венечку, когда пришел навестить его через три дня после исчезновения Танечки. Он, кинувшись мне на шею, и обильно поливая мое плечо слезами, исступленно бормотал, что он во всем виноват, что он не уберег Танечку, и что теперь его жизнь не имеет смысла. Через неделю его буйные истерики и рыдания перешли в полнейшую апатию: весь день Венечка мог недвижимо просидеть на кресле, уставившись в одну точку. Анечкой все это время занималась его мать.

Откровенно говоря, я отлично понимал, что случилось с Танечкой – она просто сбежала от мужа, оставив ему своего ребенка. Как, зачем, почему – наверно, я мог ответить на эти вопросы: такие люди, как Танечка, легко поддаются анализу и поиску тенденций и закономерностей поведения. Скорее всего, думал я, она ушла искать более хорошую партию для себя, одновременно отделавшись от ненужного груза – Анечки. Конечно же, ничего из своих мыслей я не открывал Венечке – не хотел расстраивать его еще больше. Он же, казалось, думал, что Танечка исчезла, просто растворилась в воздухе, ему даже и в голову не пришло обвинить в чем-то его любимую жену.

Несколько месяцев не отпускала Венечку апатия. Доходило до того, что Венечка неделями не выходил на улицу, молча страдал и лил слезы ведрами, все время задавая себе одни и те же вопросы. Но ответов, как и вестей о Тане, не было.

Однако потом Венечка вдруг взял себя в руки. Собрался, отбросил слезы и апатию в самый дальний уголок души и вернулся в мир. Вспомнил о своей неродной полугодовалой дочке Анечке и всерьез занялся ее воспитанием. Венечка при помощи матери устроился на хорошую работу и через некоторое время смог вернуть все деньги. Чуть позже он оформил над Анечкой опекунство, и вот неродной ребенок стал родным. Венечка души не чаял в Ане, задаривал ее сладостями и игрушками.

Казалось, привычный оборот жизни стал восстанавливаться. Венечка уже не грезил мыслями и мечтами о Танечке, перестал надеяться на ее возвращение, но, по-видимому, любил ее, как и прежде, если не больше.

Из всех Таниных вещей, после того, как его мать устроила капитальную уборку и выбросила все ненужное, осталось только то самое красивое голубое пальто, как и прежде висевшее на гвоздике ореховой вешалки в форме креста. Именно на нем теперь и сосредоточилась великая любовь Венечки к Таньке, ведь эта вещь хранила в себе ее тепло, последние ее прикосновения, ее энергетику. Не знаю, как так получилось, что Танечка забыла прихватить свое любимое пальто, но оно висело, своим видом напоминая о потерянном Венечкином счастье, о днях, которые они провели вместе, о свадьбе – самом счастливом дне, о всех ссорах и спорах – в общем, обо всем, что связано с Таней.

Стоит ли говорить, что со временем похожая на крест вешалка с гвоздем и висящим на нем голубым пальто стала в маленькой квартире святым местом, местом паломничества, которое каждое утро и каждый вечер совершал Венечка. Сначала иногда, раз в несколько дней, потом чаще, потом несколько раз в день, а потом и в соответствии с негласным расписанием он прикладывался губами к успевшему покрыться пылью пальто. Теперь Венечкин день обязательно включал в себя несколько минут, проведенных в молчании, грусти и страстных мечтах перед пальто, а иногда и в разговорах с ним. Наверно, немного странно это слышать, но теперь неизрасходованная Венечкина любовь нашла для себя три объекта: маленькую дочку Анечку, мать, всегда помогающую ему, и голубое пальто.

Никогда не замечал за Венечкой привязанности к вещам – наоборот, восхищался им, когда видел, что он с радостью отдаст последнюю рубашку нуждающемуся человеку. Я-то так точно не умел, последняя рубашка, деньги, другие вещи становились для меня родными, когда оставались последними. Венечка же был человеком щедрой души, не привязывающимся к вещам. Но тогда… Тогда в Венечке словно бы что-то изменилось или надорвалось. Ничем другим я не могу объяснить этот индивидуальный культ голубого пальто. "Что ж, – думал я, – наверно, такая любовь не проходит бесследно, и душе нужно некоторое время, чтобы вернуться к своим привычкам и найти новый объект для привязанности". Я успокаивал себя этой мыслью, но видел, что с каждым днем пальто занимает все больше места в душе Венечки.

Прошло несколько лет в слепом почитании голубого пальто и без единой весточки от Тани. Тем временем Анечке исполнилось 4 года. Венечка и его мать души не чаяли в ребенке: спокойная, веселая, не по годам умная и сообразительная девочка была так похожа на Таню, что казалось, что это маленькая Танечка стоит перед ним, улыбается и протягивает к нему свои маленькие ручки. Анечка хорошо знала, что ее папа сделает все, что она попросит. А если не сделает, то можно чуть-чуть поплакать, и уж тогда точно сделает. Но также Анечка знала, что во всем доме есть место, где ей нельзя играть и баловаться – угол прихожей, где стояла ореховая вешалка с гвоздем, на котором висело голубое пальто. Однажды, когда Анечка случайно оборвала петельку Пальто, ей сильно досталось от Венечки и некоторое время пришлось стоять в углу. В остальном Венечка был просто идеальным папой: его ставили в пример соседи, воспитательница в детском саду и даже местный журналист, который как-то пришел к отцу-одиночке и взял у него интервью.

Но вот, через четыре с половиной года после исчезновения Танечки случилось событие, которое опять подкосило Венечку на несколько месяцев. Его квартиру ограбили неизвестные, которых так и не нашли. Забрать успели немного, возможно, кто-то спугнул грабителей: дорогой телевизор, компьютер, деньги, украшения – почти все было на месте. Кроме микроволновой плиты, пары фарфоровых статуэток и… голубого пальто. Грабители, сами того не сознавая, забрали самую дорогую вещь в этом доме. Думаю, если бы Венечка случайно застал воров в квартире, он сам бы предложил им телевизор и все деньги, лишь бы они оставили ему пальто. Но не случилось, Венечка зашел в подъезд ровно через 5 минут после того, как воры, со слов соседки, с тканевым свертком выбежали из двери и скрылись за углом. Последнее воспоминание о Татьяне бесследно исчезло, как и она сама.

Венечка слег с сердечным приступом. Слабым голосом он, лежа в больнице, говорил мне, что больше не видит смысла жить, что его единственная любовь исчезла насовсем и он не знает что делать. Он боится возвращаться домой и смотреть на ставший пустым угол. Он проклинает себя за то, что в тот злополучный день задержался на работе и упустил грабителей. Он не проклинает воров, но просит у провидения вернуть ему пальто, больше не надо ничего. Но нет никакой надежды, что красивое голубое Танечкино пальто когда-нибудь займет свое место на гвозде ореховой тоненькой вешалки, похожей на крест.

Он поднимал на меня полные мольбы глаза, как будто думал, что я пришел для того, чтобы с видом профессионального фокусника неожиданно достать пальто из-за спины. Но у меня его не было, и я даже не знал, как утешить Венечку. Не знал, хотя бы потому что не понимал: причина болезни казалась мне надуманной и нелепой. Но, с другой стороны, я никогда не замечал за Венечкой такого артистизма. Что ж, наверно, он не притворялся и глубоко страдал, но мне была непонятна причина его страданий.

Венечку выписали из больницы, и он вернулся к матери и Анечке. Угол прихожей так и оставался пустым. Погоревав еще несколько месяцев по утраченному пальто, Венечка нашел себе новый объект для своей великой любви – гвоздь, приколоченный к ореховой вешалке в форме креста. Ведь до этого гвоздя когда-то дотрагивались тонкие Танечкины пальчики, на этом гвозде висело красивое Танечкино голубое пальто, которое сохранило в себе Танечкино тепло и которое теперь потеряно навсегда.

Итак, предмет ежедневных молений, разговоров и паломничеств снова нашелся. Кто бы мог подумать, что им станет обыкновенный гвоздь. Но Венечку уже ничего не смущало: почти обезумев из-за тоски по Танечке, он обклеил вешалку розовыми и алыми лентами, любимыми оттенками Тани и поставил рядом огромную вазу с букетом роз, который периодически менял. Вскоре вся квартира наполнилась нежным ароматом роз.

И снова жизнь начала возвращаться на круги своя. Да, Венечка сильно тосковал по Танечке и по Танечкиному пальто и, по его словам, любил Танечку так же сильно, как и прежде. Но что же делать, когда любовь переполняет душу, а человека, который стал причиной ее, нет рядом? Венечка нашел свой путь.

Все шло своим чередом: Анечка ходила в детский сад, играла с подружками, с криками бегала по двору и каталась с горок, Венечка упорно работал и по утрам и вечерам, поцеловав маму и Аню, уходил в прихожую и некоторое время молча смотрел на гвоздь. Незаметно появилось, казалось бы, ушедшее в прошлое негласное расписание, Венечка с каждым днем чувствовал себя увереннее, а Анечка, умная девочка, поняла, что в углу прихожей снова нельзя играть.

Дни и месяцы бежали так быстро, что я даже не заметил, как Анечка доросла до старшей группы детского сада и уже мечтала о школе. Но до школы был еще целый год, а Анечка уже научилась читать по слогам и писать большими кривыми буквами. Аня, за исключением внешности, оказалась удивительно не похожей на свою мать: по моему глубокому убеждению, Танькой страсть к нарядам, косметике и безмозглой болтовне была впитана с молоком матери, в то время как стремлением учиться, узнавать что-то новое и шевелить мозгами бог ее обделил. Анечка же любила читать книжки вместе с папой, любила рисовать, любила заваливать вопросами и нетерпеливо прыгая рядом, ждала ответов.

Анечка была очень любознательной, любопытной и упрямой. Сочетание всех этих качеств для ребенка – это непременная причина получения многочисленных ссадин и синяков, для родителей же – основа для постоянных тревог, беспокойства, плохого сна и стресса. Возможно, то самое любопытство однажды и сослужило Ане плохую службу.

Еще одно событие, потрясшее уютный мир, Венечки, случилось по вине Ани.

Аня часто видела, как ее папа стоит перед деревянной вешалкой и подолгу смотрит на странный кривой гвоздь. Она не понимала, что делает Венечка, но, как каждый маленький ребенок, хотела узнать, что же такого странного в этом гвозде. Венечка не отвечал на ее наивные вопросы или ограничивался стандартным взрослым "Ты еще маленькая!" и этим, наверное, сам спровоцировал то, что случилось потом. Я не знаю, сколько времени, сил и упрямства понадобилось Анечкиным маленьким ручкам и сколько раз она бегала на кухню за табуретом, но будущее и новый поворот судьбы для Венечки наступили очень скоро: Аня расковыряла гвоздь, разворотив при этом часть вешалки.

Она мило сидела на полу и внимательно осматривала гвоздь со всех сторон, когда с работы пришел Венечка, увидел святой гвоздь в маленьких ручках, развороченную вешалку и упавшие ленты, обомлел, скатился по стене. Аня испуганно отшвырнула гвоздь в сторону (увидев это, Венечка окончательно потерял сознание) и побежала будить бабушку, которая так некстати уснула два часа назад, оставив деятельного ребенка смотреть мультики.

Некоторое время Анечке пришлось постоять в углу, понурив голову и глотая слезы. Я уверен, что девочке так и не объяснили, за что ее наказали. Кривой гвоздь нашли и вставили на свое прежнее место, ленты заклеили, в вазу добавили воды, букет роз поменяли. Постепенно все успокоились, и только Анечка теперь боялась подходить к злополучной вешалке и каждый раз, выходя на улицу, обходила ее, прилипнув спиной к противоположной стенке. Одно только тревожило Венечку: гвоздь в развороченной части вешалки держался плохо и его можно было с легкостью оттуда вытянуть. Но Венечка понадеялся (и был прав), что Аня – девочка понятливая, и одного строгого наказания ей вполне достаточно, чтобы больше не расстраивать папу.

И снова привычный уклад жизни стал восстанавливаться. Опять поклоны и молитвы гвоздю, вечная любовь к Танечке, забота об Ане и матери и работа заняли свои места в жизни Венечки. Похоже было, что теперь уже больше ничего не омрачит счастье этой маленькой, неполной, но такой полноценной семьи. И даже ореховая вешалка с кривым гвоздем, похожая на крест, кажется, расцвела: пестрые розовые и алые ленты оживляли мертвое дерево, а розы в вазе наполняли все вокруг нежным ароматом.

Потянулись приятные и спокойные дни, совсем неожиданно наступил май. Венечка работал, его мать сидела дома, а Анечка исправно ходила в детский сад и же хорошо умела считать, писать и читать.

Казалось бы, ничто не предвещало трагедии, и Венечка, приходя ко мне в гости был на удивление оптимистичен и весел. Он с гордостью рассказывал мне про успехи Ани, про свою работу, донимал меня вопросом, когда я женюсь и сам создам семью. Я лишь ухмылялся и переводил тему.

В тот день, в середине мая, по словам Венечки, его мать и Анечка отправились гулять по городу. Девочка очень любила такие прогулки, потому что они предполагали много мороженого и сладкой ваты. Венечке же в голову пришла светлая мысль – попытаться починить ореховую вешалку в прихожей и укрепить наконец столь шаткое положение гвоздя. Несколько недель назад он повесил рядом с гвоздем фотографию юной Танечки и хотел, чтобы последнее воспоминание о ней соответствовало ее милому личику.

Венечка со свойственной ему аккуратностью и последовательностью убрался в прихожей, протер везде пыль, поменял цветы в вазе и только тогда приступил к своему ответственному делу. Он принес маленький, но тяжелый чемодан с инструментами, положил тумбочку рядом с вешалкой. Слегка покряхтел, настраиваясь, вздохнул и с замиранием сердца протянул руку к гвоздю. Но не дотронулся, а резко вскрикнув, отдернул руку и побежал в ванную мыть руки с мылом – еще бы, хотел грязными руками дотронуться до святого! Вымыл, опять подошел к вешалке и, еле сдерживая дрожь волнения в ногах, снова протянул руку за гвоздем, уже предвкушая, как холодная сталь нальется теплом в его руках.

Но не успел. В дверь тоненько постучали. Так робко и тихо, как может только изящная женская ручка. Потом еще раз и еще. Рука застыла в воздухе на полпути. Венечка оглянулся на дверь, а внутри тоскливо заныло сердце. Что-то безумно знакомое, то, что хочется забыть, но забыть никак не получается. Венечка выпрямился и весь неестественно прямой медленно подошел к двери тяжелыми шагами. Замок открылся со щелчком, похожим на свист падающего лезвия гильотины. Венечка никогда не слышал, как именно свистит падающее лезвие, но в ту минуту был уверен, что именно так.

Дверь открылась с легким скрипом. На пороге стояла Она – повзрослевшая, чуть пополневшая, чуть загоревшая, но все такая же прекрасная и родная, как и всегда. Заглянула в лицо своими красивыми глазами, робко улыбнулась одними губами и перешагнула порог. Венечка как во сне смотрел на свою Танечке и не мог вымолвить ни слова. Он застыл столбом в дверях, так что Тане пришлось немного его подтолкнуть, чтобы протиснуться между ним и дверным косяком. Некоторое время они молчали и смотрели в разные стороны: Венечка – бессмысленным и безумным взглядом на Танечку, Танечка – прямым, чуть смущенным и одновременно резким взглядом в пол.

– Ну привет, – наконец нарушила молчание Таня.

Венечка лишь промычал что-то неразборчивое.

– А я в город недавно приехала, сил нет, как захотела тебя повидать, – продолжила она.

Венечка все молчал.

Таня еще чуть-чуть помолчала и пошла в наступление.

– Знаю, ты, наверное, каких только плохих вещей обо мне не думаешь. Но ты ведь меня любишь, да? – робко, по-щенячьи, заглянула она в его глаза, и Венечка остался беспристрастным, только потому, что все еще не отошел от изумления, шока и урагана чувств внутри.

Танечка же растолковала его молчание по-другому.

– Понимаешь… Я вдруг влюбилась! Влюбилась так сильно, как никогда в жизни не любила! – с романтичными завываниями начала Таня, которая никогда не была артистичной. – Я забыла обо всех любимых людях, о тебе, об Анечке… А все из-за него, он окрутил меня, увез в другой город и заставлял жить с ним столько лет! Не жалел меня, издевался надо мной, а потом бросил! Не то, что ты, мой дорогой, мой любимый… – она попыталась обнять Венечку, но тот лишь безмолвно отодвинулся в сторону.

И тут милую, добрую и заботливую Танечку прорвало:

– Да виновата я, виновата, доволен? – с перекосившимся лицом истерично заорала она на Венечку. Ушла от тебя к другому, а от него к третьему, он меня и выгнал! Опять к тебе вернулась, буду тут жить, больше мне негде! Вот теперь и радуйся, что я, вся такая прекрасная, вернулась снова к тебе, Венечка! – злобно закончила она.

Венечка опять что-то пробормотал.

Яростно переводя дыхание, она с ненавистью посмотрела на мужа:

– Боже, какой же ты недалекий слабак! Нормальный мужик на твоем месте уже бы давно избил и нос сломал, а ты как всегда бубнишь что-то себе под нос. Как же я тебя ненавижу! Вот могла бы – никогда бы не вернулась, если бы не другие идиоты – кинули меня, заразы, оставили без денег в чужом городе! Вот не вернулась бы никогда! И зачем вообще тогда к тебе подалась? Надо было аборт делать, и никаких проблем! Дура! Ну я-то просто дура, а ты по жизни идиот и неудачник! – ее крик постепенно переходил в противный визг, стремящийся к ультразвуку. – Ненавижу! Ненавижу! НЕНАВИЖУ!

Она кричала еще что-то, но Венечка ее не слушал и внимательно всматривался в такое любимое лицо. Странно, но красивые наивные глаза покрылись маленькими морщинками из-за того, что Таня постоянно щурилась. Детское наивное личико, заставляющее учащенно биться сердца Венечки и половины нашей школы, было перекошено и напоминало смешную и нелепую маску с размазанной косметикой, густые волосы растрепались, на тонких когда-то пальчиках гроздьями были нанизаны массивные пошлые кольца, а с точеной шеи свисали разные цепи, от золотых до тюремных, судя по размеру звеньев.

Венечку вдруг передернуло. Он так давно лишь в самых сладких снах мечтал об этой встрече, что, увидев предмет своей любви вживую после стольких лет отсутствия, слегка перепугался и растерялся. Он посмотрел на фотографию юной Танечки в розовых и алых лентах, потом перевел взгляд на реальную Таню. Его снова передернуло.

Таня вдруг резко успокоилась и пробормотала:

– Ну ладно, я сейчас в душ, а потом приготовь мне что-нибудь поесть. – Да, кстати, там в такси мои вещи остались, иди занеси, – напоследок бросила она, уже разуваясь.

Венечка уже автоматически повернулся в сторону двери, как вдруг Таня удивленно вскрикнула.

– Что это? – изумленно спросила она, показывая пальцем на свою фотографию и кривой гвоздь в обрамлении ярких лент на ореховой вешалке в форме креста.

Она подошла к вешалке, обвела ее глазами, посмотрела на вазу и вдруг пронзительно расхохоталась.

– Так ты все время хранил на память обо мне мою фотографию и этот гвоздь?! Ты серьезно? Ты и на самом деле идиот, Венечка! Размазня! Ненормальный! Я ж тебя обманула, изменила, сбежала с другим, а ты… – она задыхалась от смеха, – ты… ха-ха-ха… кретин! Тебе лечиться надо!

С этими словами Танечка вытащила старый кривой гвоздь, осмотрела его и, все еще заливаясь злым смехом, выбросила его в открытое окно кухни.

Целое мгновение гвоздь, кувыркаясь, летел на встречу бесконечности.

У Венечки в глазах потемнело, сердце пропустило удар. Он с диким криком рванулся к окну, но поздно – гвоздь бесследно растворился в густой траве за окном. Венечка, казалось, несколько веков смотрел вслед своей великой и святой любви.

А потом с отчаянным криком повернулся к Тане.

Танечка стояла в дверях и противно и злобно улыбалась.

Сознание медленно ускользало от него. Он вдруг остро осознал, что будет в следующий момент: в его безумном мозгу с живописной яркостью появилась картинка.

На трясущихся ногах Венечка прошел обратно в прихожую, обошел слегка удивленную, но крайне довольную собой Таню, и медленно нашарил чемоданчик с инструментами. Спокойно поднял руку, широко замахнулся и резко ударил чемоданчиком по Таниному затылку.

Таню отбросило на кухню. На лице застыло злое недоверчивое изумление, а из-под головы потекла тоненькая струйка крови, постепенно превращаясь в большую лужу.

Силы изменили Венечке, и он, еле слышно выдохнув, сполз по стенку в глубокий обморок.

***

– Танечку и Венечку нашла его мама, когда они с Аней возвращались с прогулки. Она тут же вызвала "скорую", "скорая" вызвала милицию, которая тут же нашла убийцу Танечки. Да Венечка ничего и не отрицал. Наоборот, бросился к ним и во всем признался. Попросил только сопроводить его на улицу и помочь в поисках гвоздя. Его арестовали. Потом был суд, потом – тюрьма, – Мишка вздохнул. – А о тюрьме рассказывать нечего. Вот такая история.

Мишка закончил свой рассказ, а я все ярко представлял себе картинку: мертвая Таня, Венечка с окровавленным чемоданчиком, его мать, в ужасе кидающая то к Тане, то к Венечке, то к телефону, Анечка, изнывающая от любопытства за дверью…

Некоторое время мы молчали, а свежий майский ветерок приятно обдувал и лохматил волосы и солнце жарило так, словно хотело притвориться июльским. Мимо снова прошла симпатичная официантка, и Мишка проводил ее одобрительным взглядом.

– Да ну, чушь это все! – наконец, первым очнулся Димка. – Небось придумал все, да, Мишка?

– Нет, не придумал, Венечка – мой одноклассник, и сейчас он в тюрьме. Периодически хожу к нему в гости, навещаю.

Димка помолчал, а потом сказал:

– Великая любовь, ну кончено! Всей великой любви хватило на то, чтобы угробить свою любимую жену чемоданом с инструментами! Какая же тогда это любовь? Наверно, твой Венечка вообще никаких талантов не имел. Кроме того, что был полным психом. Надо же додуматься – из-за ржавого гвоздя убить человека!

– Знаешь, так думаешь не только ты. Во время следствия, после того, как Венечка дал показания и назвал причину убийства, его проверили на психическую вменяемость. Как и ты, думали, что псих и шизофреник. Оказалось, нет, здоровый мужчина, просто излишне впечатлительный. В пределах нормы.

– Ну тогда ничего не понимаю. Значит, не любил он эту Танечку, как ты говорил. Видимо, гвоздь показался ему дороже Тани.

– Могу поклясться – любил. Любил больше жизни. И хотел сделать все, чтобы Танечка была счастливой. Я, мне кажется, в совокупности всех своих влюбленностей и вполовину не любил так, как любил Таньку Венечка. Это был его талант, его гений, его святая задача.

– Что же он ее не выполнил? Чемоданчик с инструментами и гвоздь помешали? – насмешливо спросил Димка.

– Не знаю, что помешало. Но точно знаю: любил, свято любил.

– Значит, любовь такая была.

– Да, любовь была такая. Любовь же разная бывает, – протянул Мишка.

– Любовь бывает одна, – упрямо сказал Димка, – и эта самая любовь соединит завтра меня и Свету в одну семью.

Мишка пожал плечами и озорно улыбнулся пробормотал: "Любовь…".

Мы расплатились за прекрасный ужин, оставили чаевые для красивой официантки, вышли из кафе и медленно побрели вниз по улице, наслаждаясь весенним солнцем и свежим ветром. Нам было чуть больше тридцати лет, но что такое тридцать лет, когда на улице май и задорно стучат девичьи каблучки по асфальту? У нас впереди целое лето, которое мы до краев заполним любовью.

А в это время в тюрьме одинокий Венечка, потирая в кармане ржавый кривой гвоздь, будет с нетерпением ожидать встречи со своей матерью и дочкой Анечкой.