# Память

Людмила Андреевна Худякова

Это семейная повесть – взгляд в прошлое, о дедушке, которого никогда не видела ,но узнала о нём из рассказов родных. Показана жизнь семьи в разрезе жизни страны в 20-30 годы 20 века на Урале во время коллективизации, индустриализации и Великой Отечественной войны. 30 октября теперь уже ежегодно на Мемориале жертв политических репрессий в Екатеринбурге, где было расстреляно 20000 человек во время сталинских репрессий, собираются люди, чтобы отдать долг памяти зачастую безвинно казнённым, позднее реабилитированным людям. Эта семейная повесть об одном из них и о его родных.

Пожар вмиг охватил завалинку, стену спальни и запылал с испепеляющей силой. Вскоре в блеске огня был виден весь ночной проулок. Блики огня засверкали на окнах соседнего дома, где жили Дарья и Лаврентий Ерыкаловы. Они выглянул в окно и вскоре с вёдрами выскочил Лаврентий с сыном Петром, к ним присоединились Степан с сыновьями, встали в шеренгу, набирали воду в соседнем колодце, передавали по цепочке вёдра, лилась вода, но пожар всё усиливался.

С подойником прибежала Агафья, жена Степана, а Дарья с иконой, читая молитвы, стала ходить вокруг своего дома. С вёдрами и подойниками прибежали жители соседних домов, образовали вторую шеренгу, но пожар, смеясь над ними, перекинулся на амбар, за которым находилось хозяйство Ерыкаловых. С иконой прибежал дьяк, но вскоре поставил икону к дереву и тоже включился в работу: стал лопатой набирать землю и кидать на горящие брёвна, одновременно читая молитву. В освещённой огнём тёмной летней ночи деревне Большая Грязнуха царствовали пляшущие языки огня, вырисовывая напряжённые потные лица.

Из сарая выпустили кур с петухом и козу. Куры кудахтали, петух кукарекал, огонь трещал, коза блеяла, бабы кричали, что в доме Любка.

–Пьяная опять, верно, если не выскочила.

– Ясно, пьяная. Вечёр, когда ставнями окна закрывала, слыхала голоса, гармонь играла, песню «Сударушку» мужик пел,– частила Агафья.

Окно кухни затрещало, запылало, и из него выпал Семён, очередной хахаль Любки из соседнего села; от него разило дымом и самогоном, лицо и руки обожжены, рубаха в подпалинах. Женщины облили его водой, стали оказывать помощь. Упала кровля, Любка так и не вышла. Пожар потушили, когда и тушить-то было нечего. Любку не спасли. Труп нашли в сенях под ещё тлевшей балкой.

Но ещё долго у сгоревшей избы толпился народ: одни уходили: ждала утренняя работа после бессонной ночи, другие приходили, услышав о трагедии; отгоняли ребятишек, которые норовили оказаться в первых рядах. Весть о пожаре разнеслась по всем 570 дворам села Карпухинского. В тот же день приехал участковый уполномоченный, следователь и человек в форме пожарного инспектора. Весь день они искали свидетелей преступления, посетили все близлежащие дома, но никто ничего не знал.

Павле Шишиной о пожаре рассказала золовка Надежда, когда они провожали утром коров с пастухом.

– Уснула с Яковом, проснулась с ним,– рассудила Паша. Бог милует. Усвоил обещание, данное деду Михаилу: держаться в стороне от дома Любки.

Пришёл как-то свёкор Михаил Иванович, когда Паша со слёзами на глазах трёхмесячную Зою кормила.

Не сразу выговорилась, но дед уже знал от дочери Надьки, что сын-гуляка ночи проводит с Любкой и её пьяной компанией, а у Паши молоко грудное пополам с горючими слезами.

– Не реви,– буркнул, вглядываясь в лицо малютки. На Якова как похожа. Глаза карие, тёмные волосики и сосёт, жадно приложившись к груди матери, а губёшки тоже аккуратные, вся в батьку. А тот не в меня, в жену.

У Михаила, что не год, жена Мария рожала детей, двенадцать их было, но в живых к этому времени осталось пятеро. Кто на войне сгинул, кто от болезни, Потапа смерть достала, когда в зелёных был, Афанасий вернулся после госпиталя больным. Все дети, кроме Якова, в него, крепкие, среднего роста, ширококостные. Яков же в мать чернявый, худощавый, ниже братьев. Любил пофорсить, одеться во всё новое и чистое, прогуляться с парнями по селу, хотя и ученее был, и книг много прочёл, в Петрограде закончил курсы парикмахеров. Женился на красавице Марье из кулацкой семьи Романовых, в 1915 году дочь Лиза родилась.

В село наведывались то красные, то белые. Мужики от греха подальше в лес ушли, «зелёными» себя называли. Белые, красные и зелёные требовали продовольствия, всем скрепя зубы угождать приходилось: попробуй не дай. Но была у Михаила дальняя землянка, прикрытая хворостом, чтобы после этих набегов и семью прокормить мог. Деверь место подсказал, лесником в тех местах был. С сыновьями по ночам этот земляной амбар строили и – никому, даже жёнам (у баб язык длинный) не говорили, там деньги и золото, сохранённое после четырёх раскулачиваний, хранил, но даже и сыновьям не говорил о том, где их спрятал. Набеги на село продолжались с 18 по 22 год.

О приближении белых и красных сообщали жители села Клевакинского, где не одну бабу изнасиловали, а ту, которая вилами честь себя и мужа защищала, повесили после надругательства. Девок и молодых баб в селе Карпушинском прятали в подполье. Однажды в доме Романовых, где в то время жили Мария с Лизой, несколько дней стояли белые, потом их вытеснили красные. Несколько недель Мария, молодая жена Якова, пряталась в подполье. Когда безопасно стало, вылезла оттуда голодная, замёрзшая и совсем больная, возили к фельдшеру. Тиф. Дни были сочтены. Яков вернулся весной 21 года, а летом схоронил свою лебёдушку. После смерти Марии решил, что надо жизнь продолжать по-новому.

Забрав с собой шестилетнюю Лизу, поехал в Петроград, решив устроиться там парикмахером и дочь воспитывать. Приехал и не узнал город. Это был неудачный период для города, расположенного удалённо от сельскохозяйственных районов. Разруха на путях сообщения привела к перебоям со снабжением. В парках, в скверах, на улицах выращивали картофель. Заводы остановились, трамваи не ходили, не работали водопровод и канализация, для отопления разбирали доски тротуаров и даже деревянные дома. У магазинов выстраивались очереди, была введена карточная система. Из-за голода жители, оставляя дома и квартиры, уезжали в сельские местности. К 1921-му году город опустел, в нем жили 722 тысячи человек – в 3 раза меньше, чем накануне революции. После жестокого подавления мартовского восстания моряков в Кронштадте прокатилась волна арестов. Ненадолго задержался здесь Яков, вернулся к отцу, своего дома после раскулачивания Романовых не было, поэтому поселился у Михаила.

Но не дело молодому одному век коротать, тогда и сошёлся с Любкой к недовольству своей семьи.

Однажды в вербное воскресенье Михаил Иванович после посещения церкви решил поговорить с сыном о жизни. Во дворе встретил простоволосую, хотя прохладно ещё было, Лизоньку, погладил по голове, протянул пряник. Она взглянула на деда карими Яшкиными глазками, взяла гостинец немытыми ручонками, вгрызлась в него зубами. Вошёл в избу и сразу огорошил сына вопросом:

–Чего не женишься? Полгода прошло после смерти Марии. Лизке мать нужна, а то она всё к Романовым бегает. Ей семья нужна, а не отец-кобель.

–Так на ком? Молодухи да вдовы с детьми.

–Ты уже нашёл одну такую молодуху.

– Не твоё, отец, дело. После войны имею право на личное. Не учи жить.

–А Лиза как? О ребёнке подумай. Мать ей нужна.

Михаил не просто так завёл разговор. Была у него на примете Павла Дьячкова. Старше Якова, правда, да кто годы считать будет, и ростом повыше, но ведь с сантиметром никто за ними бегать не будет. А из богатой семьи, тоже неоднократно раскулаченной к этому времени. Самый большой дом в селе был у Павлы Артемьевны, земли много, скотный двор, лошади. Семьи что Павлы, что мужа её погибшего Ивана пользовались в селе уважением за трудолюбие, хозяйственность и доброту.

Павла в девках в селе первой красавицей была, скромная и образованная, муж Иван, лет на 8 старше её, был командиром белогвардейского отряда, худощавый, с большими серыми глазами, по характеру взрывной, храбрый, весёлый. На войне побывал, оттуда белым и вернулся. Погиб в 19. Крепко рыдала на похоронах, когда привезли, беда не ходит одна. Вскоре и маленький сын утонул, когда коров доила, хозяйство было большим, сама всё тянула, батраков нанимать запретила Власть Советов. Пусть и голодные, и полуодетые, но свободные, не батраки.

За мелким Васюткой соседские дети приглядывали. Вроде и речка Большая Грязнуха ( так и село все местные называли) неглубока, но трёхлетке воды захлебнуться хватило. Осталась у Паши старшая дочь Наталья, большеглазая, кудрявая, очень тоненькая четырнадцатилетняя девчушка. Михаил знал, что воспитана Наталья так, как каждой бы девушке следовало: ответственная, образованная, скромная, по хозяйству помогает, по селу по ночам с парнями и девками не шастает. Помощница в хозяйстве будет, потом и замуж выдадим, и никаких «довесков» от Ивана. Павла – строгая, взрослая женщина и, по словам её родственника церковнослужителя, с которым только что ней разговаривал, религиозная; о Лизе позаботятся и воспитают достойно. Обо всём этом он и поговорит с Яковом, но не теперь, а, обдумав всё, после, и с бутылкой самогонки на Пасху. Думал старый, что если женит сына после смерти первой жены-красавицы, то и пить бросит Яшка, ведь не пил раньше.

Не стал Михаил тянуть быка за рога и разговор затеял, как и предполагал, в пасху. Яков противиться не стал. Он десятилетним парнишкой был, когда Иван с Пашей вышли из церкви. Она, красивая, высокая, была в белом платье, фате, с цветами в руках. Их обсыпали хлебным зерном, а потом и деньги кидали, он тоже схватил монетку. Потом на нескольких экипажах поехали кататься. Дети бежали следом. Свадьба была что надо. Павла и после похорон Ивана сохранила привлекательность, а сейчас Яша решил, что отец прав, и вскоре произошёл сговор. Но ещё до этого о предполагаемом сватовстве сообщила будущей невесте Таисия, жена Ивана, старшего брата Якова, получившая задание от мужа узнать, как Паша воспримет этот мезальянс.

Разговор с Тосей всколыхнул душу Павлы, для неё это была новая жизнь, полученная на четвёртом десятке. Проводив подругу, решила сходить в Спасо-Преображенскую церковь, построенную в 1907 году на радость всем сельчанам Карпухинского и Травянского приходов. Строили на радость, а сколько боли впитала в себя эта церковь. В 1917 в стране произошла революция. Не приняло Карпухинское и рядом находящееся село Травянское новую власть.

Спустя полгода в Травянском вспыхнуло восстание: местные жители арестовали председателя-большевика, членов совета и нескольких сельских коммунистов. Помогали им мужчины Большой Грязнухи, среди них был и Иван Дьячков. В Травянку приехал глава рабочей дружины Василий Головин с отрядом бойцов. Восстание было подавлено.

Иван вместе с мятежниками ушёл в лес. Сначала там и жили, изредка наведывался по ночам домой, зацеловывал всю, обещал вернуться; она плакала, крестила его и не говорила даже родным о его приходах. Весной группа присоединилась к белогвардейскому отряду, который погнал летом того же года через Большую Грязнуху бойцов 1-го Крестьянского коммунистического полка из Катайска. В июле побывал дома, но недолго, напоследок Паша дала мамину иконку-заступницу, но не защитила она его от земной беды. В 1919 похоронила и отпевала в этой церкви своего любимого и будто сама умерла, ссутулилась, постарела, волосы седые появились, глаза перестали улыбаться, скорбные морщинки появились у красивых губ.

Но не только личные беды принимала в себя эта церковь.1918 года в урочище Половинном был убит священник Александр Попов и еще восемь жителей Травянского, их отпевало духовенство Спасо-Преображенской церкви, скоро и эти служители культа погибли. В 1919 году прибыл новый священник Иван Пьянков. А через год его арестовали и осудили на три года лагерей.

Павла постояла у икон, помолилась за живых, поставила свечи погибшим и умершим. Батюшка Кузовников Африкан Александрович прибыл сюда недавно, но стал уважаемым на селе человеком. Решила с ним поговорить о предстоящем событии. Слова его запали в душу:

– Живым живое. Бог создал тебя, дочь моя, не для страданий, а для радости. Живите, детей рожайте. А они будут. Бог вас наградит.

Просветлённая и счастливая, решившаяся на брак, вышла она из церкви, будто словами батюшки Иван говори с ней. Как изболелась душа по всему утраченному.

А весна чувствовалась во всём: в зелёной дымке деревьев с зарождающимися листочками, в лучах солнца, купающихся в лужах никогда не отличавшегося чистотой села, в первых цветах мать-и-мачехи, верба обвораживала своими похожими на маленьких пушистых цыплят почками.Захотелось подойти к реке. Селезни выбирали себе подруг, громко кричали, суетились и строили гнёзда сороки.

После смерти Васютки обходила это место стороной, боясь воспоминаний. Даже стирала не у реки на мостках, как все бабы, а в бане или дома, летом ставила вёдра у колодца, вода нагревалась и стирала в принесённом из сарая корыте. Вдоль берега гуляли когда-то с Иваном, а потом играла с маленькой Наташей. Она родилась 12 августа 1908 года семимесячной, слабенькой. Повитуха говорила, чтобы не привыкали к ней, вряд ли выживет. Первые месяцы у сердца держала, не отпускала, носила всегда с собой в тёплой шали, часто давала грудь, и окрепла девчушка; по совету фельдшера, много гуляли, потом закалять стали; Иван плавать учил, часто играл с ней у реки. Выросла вся в него и лицом, и характером. А Вася на мать родился похожим, здоровым, крепким…

–Тётя, а ты, правда, моей мамой будешь? – услышала она детский голос.

Оглянувшись, увидела Лизу в ватнике, в шерстяных носках на босу ногу и без платка.

–Правда, дочка,– ответила она и вдруг почувствовала, что ту нерастраченную любовь, которую она испытывала к утонувшему сыну, она теперь сможет отдать этой девочке, так рано испытавшей горечь потери матери. Река сына забрала, а дочь дала.

–Есть хочешь? Суп из сухих грибов в чугунке не остыл и оладьи со сметаной.

–Да,– радостно вскрикнула новоиспечённая дочка.

Удивил новый дом Лизу, когда она вошла сюда. Через сени, в которых даже у порога было чисто, и кухню с большой печью вошли в аккуратную горенку с запахом свежести, обилием цветов. Пол застелен новыми пёстрыми половиками. Мебели во всех домах, где была до этого, почти не было. Железные кровати, лавки, столы. А тут и пузатая горка с красивой посудой, видневшейся из разрисованных стёкол, и такой же пузатый комод, витая этажерка с книгами на полках, стулья вместо лавок. Между двух небольших окон – стол, покрытый тонкой вязаной крючком скатертью с кистями. На комоде, горке и такие же, как скатерть, салфетки. В промежутке между окнами – зеркало в раме. В углу на восточной стороне иконки с лампадкой. На комоде в деревянной рамке увидела фотографию; узнала Павлу в молодой красивой и нарядной женщине, сидящей на стуле с маленьким ребёнком на коленях, рядом, положив руку ей на плечо, стоял кудрявый усатый мужчина в военной форме. Рассмотрев фото, Лиза подошла к окнам. Все три подоконника были заставлены ящиками с росточками, зеленели пёрышки лука, ветвился знакомый ей укроп.

–Вот это огурцы будут. А что это с жёлтыми цветами? – показала она на рассаду томатов.

– Это помидоры, ягоды такие кисленькие. Недавно из семечка стали выращивать. К осени вырастут. На хлеб ломтиками порежем и сахаром посыплем. Вкусно!

Паша покормила Лизу, потом повела в другую комнату, где у двух кроватей стояло много сундуков; подвела к одному из них, нашла ранее Натальину чёрную плюшевую жакетку, яркий полушалок, ношеные, но крепкие ботинки.

– Вот в это оденься, дочка, весной и не заметишь, как простудишься.

Лиза послушно надела вещи, чмокнула Пашу в щёку и выскочила со своей детской радостью на улицу. Подружки, потерявшие её, удивлённо спросили:

–А ты где была?

–Да у мамы. Позвала обедать, – ответила, словно так было ежедневно.

А Павла, проводив за дверь дочь, подумала:

– И я буду строить новое гнездо, как те сороки. Ну и пусть моложе на 10 лет, а в селе много молодых и незамужних женщин, но он меня выбрал. Кто знает, кому и сколько в небесной канцелярии отписано. Не очень-то на возраст смотрят в семье, в душу заглядывают. А детей как хочется. Может, ещё не поздно?

Было всё не так, как во время той запомнившейся Якову свадьбы. Просто повенчались в Преображенской церкви, затем расписались в Большегрязнухинском сельсовете Каменского района, устроили небольшой вечер. Паша приготовила постель далеко не такую красивую, с узорами и вышивкой, как раньше с Иваном. Всё красивое постельное бельё тоже «раскулачили» приходившие в дом с красными флагами. Но о комнате позаботилась, украсила её цветами, поставила свечи. А вот стол…

Голод, вызванный политикой военного коммунизма, в это время начался на Урале. Продразвёрстка привела к сокращению посевных площадей. Приходили крестьяне из Травянского в церковь, рассказывали страшное, о трупоедстве и каннибализме в Н.Туре, Карабаше, Красноуральском, Троицком уездах. Голодала вся Екатеринбургская губерния, включавшая Пермь и Курган. Более миллиона человек. Питались суррогатом, хлеб пекли из полыни, добавляли картофель, гречу, коренья. Был создан Помгол, ( общественные комитеты помощи голодающим), куда из французский Красного Креста приходили продукты.

В Большой Грязнухе, находившейся в 9 километрах от Каменска, было сравнительно благополучно, многие, благо железная дорога в 2,5 километрах от села, ездили в Каменск, Курган подработать, кто печку сложить, кто дрова пилить, кто молочное продать, картофеля всегда было много, овощей с приусадебных участков. С пшеницей вот сложнее, а рожь и гречиха росли. И тут вспоминалась любимая селянами пословица, сказанная основателем села (в 1735-50 гг) донским казаком Карпухиным, именем которого и названо село. «Делай грязь – будешь князь». Князья не князья, а в окрестностях имелась плодородная земля – чернозем. Всякий крестьянин понимал так: грязь эта благородная: при щедром поливе жди богатого урожая. А река рядом. Вот и трудились карпушинцы на своих участках не за страх, а за совесть.

Натурально-потребительское хозяйство Михаила было крепким, но и ртов много, да расщедрился и из своих запасов. Напекли пирогов, мужикам – самогон, женщинам – наливка, кур не пожалели. Лето на носу – новые куры вырастут. Пельмени с редькой, грибами, квашеной капустой, рыба – пруд рядом. Лиза всё время жалась к отцу и матери, но когда ушли немногочисленные приглашённые из числа самых близких друзей и родственников гости, а молодые ушли в спальню, почувствовала себя лишней. Вышла на крыльцо посмотреть на звёзды.

– Я тоже люблю на звёзды смотреть, а ещё люблю грозу. Насмотреться не могу, даже окно открываю,– услышала голос.

– И я люблю звёзды, а грозу боюсь,– робко, дрожащим голосом пробормотала девочка.

К ней подошла Наталья, до этого вместе с Тосей убиравшая со стола, и они долго ещё говорили о звёздах. Наталья даже знала их названия, чем удивила сводную сестру. А потом, нежно взяв за руку, сказала:

–Ну что, сестрёнка, пойдём в нашу комнату. Она и потом рассказывала Лизе каждый вечер сказки, весёлые истории, однажды вечером они допоздна читали «Руслана и Людмилу», сохранённую при раскулачивании Натальей. И её сводная сестра стала как-то в раз самым близким ей другом. Не было того одиночества, в котором Лиза пребывала после смерти матери.

И по поводу Павлы не ошибся Михаил. Она по-матерински отнеслась к Лизе, заботилась больше, чем о Наталье: ведь младше её. Яков оказался добрым, разговорчивым и ласковым. И потекла жизнь. Будни сменялись праздниками, посевные – уборками, строго держали посты, приучая и детей к ним, по воскресеньям и религиозным праздникам посещали церковь всей семьёй. В родительские дни шли на кладбище, поминали умерших родственников, не забывали навестить могилы и Ивана, отца Натальи, и Марии, матери Лизы, поздравляли с рождением детей в семьях родственников и соседей, много работали – словом, жили.

В Пасху первым гостем был священник, в миру Кузовников Африкан Александрович, который обходил все дворы в селе, поздравляя с праздником. Был вежлив и уважителен со всеми, богатыми и бедными, приносил красиво раскрашенное яйцо, в каждом, даже самом бедном доме, после приглашения садился за стол со словами «Христос воскрес», ему отвечали: «Воистину воскрес». За столом съедал ответное протянутое хозяином яйцо, но не пил и не ел, поговорив несколько минут, отправлялся в другой дом. Так навещал всех прихожан. После праздника мужики с уважением говорили о посещении батюшки и всё удивлялись, как можно съесть такое количество яиц за один день. Иной и за год не осилит.

В следующую пасху всё повторялось. «Бог милостив», – говорили бабы, но к батюшке он оказался не милостивым. В апреле 1937 года на Пасху кто-то из прихожан ударил в единственный не снятый колокол, нарушив тем самым закон «О звоне». Священника арестовали. Как контрреволюционный элемент Кузовников Африкан Александрович в возрасте 47 лет был расстрелян 4 ноября 1937 года на Золотой Горе. Спустя 18 лет дело Кузовникова пересмотрели, и расстрел заменили… 10 годами лагерей.

Но вернёмся в 1922 год. Он оказался урожайным, продразвёрстка была заменена продналогом. Теперь крестьяне должны были отдавать определенное количество продуктов государству, стало возможным использовать наёмный труд. Дед Михаил нанял двух батраков, и Яков с Пашей тоже.

Семья жила и работала дружно, излишки можно было продавать и купить мануфактуру, приобрели швейную машинку, на которой строчила Наталья. Шила не только для семьи, но и в люди. В 23 родился сын. Яков, мечтавший о наследнике, был без ума от радости, всё свободное время пестовал его, да и все наглядеться не могли, с рук не спускали. Недолгой была радость. Как-то зашли в дом проходящие богомольцы, их покормили, дали с собой хлеба и овощей, но посещение их принесло в дом беду. Вскоре заболел тифом маленький Мишутка, нередкой тогда болезнью. Горькими слезами рыдала вся семья, а Паша винила себя: не уберегла сына. Яков успокаивал, но страдал, восточное лицо осунулось, постарел как-то сразу.

Однажды встретил Любку. Та посочувствовала и сказала, что надо забыться, посидеть с друзьями, выпить. Легче станет. Якову вроде, правда, стало легче, и ночь не была бессонной, и уснул, как пришёл домой, и не видел горестное лицо жены; а она, в горе своё погружённая, как бы и не заметила, не упрекнула ни словом, ни взглядом. Так Яков снова влился в весёлую компанию. Порадовался, когда Павла понесла ребёнка, успокоился. Родилась дочь.

– Назовём Зоей, жизнь по-гречески значит, чтобы жила. Как корабль назовёшь – так и поплывёт. Древняя мудрость,– посмотрев на кроху, сказал отец семьи.

–Да,– согласилась Паша, читая молитвослов. – И в святцах это имя есть.

Как-то в дом зашла подруга Тося с вопросом:

–А где Яков, ведь вечер? Почему дома нет?

–Может, к деду пошёл или во дворе?

–Нет у деда. Я только от них. Но где, догадываюсь.

–Где?– с упавшим куда-то вниз сердцем, спросила Паша, всё же надеясь, что она получит не тот ответ, который боялась услышать, когда Якова допоздна не было дома.

Но ответ был именно тот, ещё и с доказательствами (сама из окна не раз видела) Агафьи, соседки Любки, всё знающей и передавшей свои знания Таисье.

–Опять с Любкой.

Покормив Зою и напоив чаем подругу, Павла решила поговорить с Яковом. Пришёл пьяный, сразу лёг спать, а утром отшутился:

– Агафья чего и нет выдумает. У Николая с Надькой был. Опять тот сестру колотит, разбирался, поссорились.

– Всю ночь ссорились, что ли? Почему пьяный опять? Мирился с Николаем? –

пошутила жена.

– Потом пошёл к доске объявлений у Сельсовета. Сморю: мужики стоят. Там результаты переписи вывесили, помнишь, год назад приходили. В нашем селе 575 дворов с населением 2813 человек (мужчин – 1317, женщин – 1496), Все русские. Теперь уже и больше. Вот эту маленькую не посчитали.

Он схватил Зою и стал подбрасывать, она звонко смеялась.

–Осторожно, напугаешь, – улыбнувшись, Паша забрала дочь.

Прибежали Наталья с Лизой, закричали:

–Папка, в салки обещал ещё вчера, почему слово не держишь?

Он схватил их в охапку, побежали во двор, откуда послышался весёлый громкий смех.

Ненадолго успокоилась Паша, видя любовь мужа к дочерям, но мысль о Любке постоянно сверлила голову. При встречах та называла её тётя Паша, подчёркивая не столько уважение, сколько зрелый возраст жены Якова.

Вскоре пришёл и дед Михаил в гости, во время чаепития поговорили о том, что надо бы пристрой сделать к дому – летнюю комнату, осенью голландку поставить для тепла, постепенно разговор потёк по другому руслу.

– Не переживай, Павла, направлю на путь истинный, не впервой в семьях детей порядки наводить.

Один активный фактор воздействия на сыновей у него был:

–Не позволю семью позорить! Наследства лишу. По миру пущу,– кричал с острасткой и всякий раз хватал кнут, хотя и раньше детей им не бил.

До сих пор помогал этот фактор, но по отношению к Якову применить его не привелось.

В 1928 году в Большой Грязнухе решили возродить не получившееся в двадцатом коллективное сельское хозяйство.

Снова началась насильственная коллективизация, – «раскулачивание», предполагавшее «насильственное и внесудебное лишение зажиточных крестьян, использующих наёмный труд, всех средств производства, земли и гражданских прав, и выселение в отдалённые районы страны», как писали газеты того времени.

В селе Большая Грязнуха богатых давно уже и не было. Кого раскулачивать, если ежегодно с 1917 до 1921 года раскулачивали? Под раскулачивание подпадали те, кто умело хозяйствовал в период НЭПа. Ну и что, если Шишигу (как звали Михаила в деревне) четыре раза раскулачивали, хозяйство окрепло, есть два батрака, батрачка.

–Так на ней вроде один из сыновей женился,– вставила секретарь сельсовета. Да и продналог всегда он вовремя сдаёт и в полном объёме.

–Потому и сдаёт, что излишков много. Богатеет упырь. А народ голодает.

Это пятое раскулачивание подкосило деда, он кричал, грозил, возмущался как мог, ругался матом. Вся его крестьянская душа бунтовала, поэтому и стал кандидатом на «насильственное и внесудебное лишение всех средств производства, земли и гражданских прав и выселение в отдалённые районы страны». Когда увозили, попросил Якова не о защите и помощи, а лишь одно: блюсти себя, хранить семью. Яков понял, к Любке с тех пор ни ногой.

Весна 1929 года. С трудом прошёл сев в только что созданном колхозе «1Мая», куда вступил, боясь очередного раскулачивания, Яков. На общем собрании он был выбран председателем. Проголосовало большинство. А вот зять Николай Чемезов, муж сестры Надежды, служивший в народной милиции и участвующий в раскулачиваниях своих родственников, напомнил о сидящем в заключении отце. Но присутствующий из уезда представитель напомнил слова Сталина «Сын за отца не отвечает». Урожайный 30 год и появление в колхозе трактора придало значимости колхозу и работе Якова: на каждое коллективизированное хозяйство было засеяно свыше 6 га, а на каждое единоличное не более трех. И доходы колхозников радовали, составив 548 руб. на каждое коллективизированное хозяйство, у единоличников в 1930 г. не превышали 334 руб. на каждое хозяйство. В газетах того времени писали, что колхозы дали «37% заготовленного в области хлеба, 57—масла, 37—овощей, 29%—технических культур и т. д.»

Дошли слухи и о деде Михаиле, который смог с освободившимся из заключения односельчанином передать письмо. Старик жив, валит лес в Новосибирске, оттуда и добирался с письмом бывший заключённый; его накормили, напоили, обо всём расспросили. Он рассказал, что после опубликованной в марте 1930 года статьи Сталина “Головокружение от успехов” и постановления ЦК “О борьбе с искривлениями партлинии в колхозном движении” дед написал письмо Н.К.Крупской, детально рассказав, что он не против Советской власти, а против тех перегибов, которые происходят на местах. Писал о детях, которые погибли, эту власть защищая, и просил её разобраться во всём. До Крупской письмо дошло, дед вернулся, ещё компенсацию выплатили, зарплату за двухлетнюю работу на лесоповале. Вернулся постаревшим, хмурым и больным. В колхоз, которым Яшка руководил, вступать не стал.

Головокружение от успехов колхозной жизни было недолгим.  Начался отлив из колхозов. На юге Урала начался голод, охвативший к 32 году весь Урал. Страшное пришло время. «По данным бюджетных обследований, суточная норма питания одного члена колхозной семьи Урала в среднем за 1933 составила 361 г картофеля, 245 г хлеба-суррогата, 78 г овощей, 11 г мяса, 252 г молока, 0,03 шт. яйца. Хлеб заменялся суррогатами, которыми питались от 40 до 60% колхозников в течение 330-350 дней в 1932-1933. Хлеб-суррогат изготовлялся на 90% из лебеды, мякины, бересты, гнилого картофеля, дикой конопли, стеблей дикорастущих трав и т.д. Во многих семьях ели крыс, собак, кошек, трупы павших животных. В Башкирии, Свердловской, Пермской зафиксированы факты людоедства, в Туринском, Алапаевском, Надеждинском районах Свердловского. округа. – убийства детей из-за отсутствия питания.

Голод сопровождался массовым опуханием, распространением тифа, цинги, дизентерии, септической ангины, вызванной употреблением перезимовавших зерен пшеницы, картофеля. Голод охватил главным образом спецпереселенцев и деревню. В 1932 в Надеждинском районе от голода умерло 10 тыс. спецпереселенцев, только за три месяца 1933 в Полевском р-не – более 100 чел.»

Ещё весной 1932 в селах Урала начался «тихий саботаж» крестьян», была сорвана посевная. Если в прошлые годы использовали старые запасы, то теперь их не было. Привыкшие работать на себя, крестьяне не хотели так же добросовестно работать в колхозах. Многие, вступая в колхозы, порезали скот, надеясь на колхозное стадо. После вступления в колхоз каждой семье разрешалось держать одну корову. В голодную зиму корова с ее молоком и сметаной, сливочным маслом, простоквашей и творогом спасла бы от голодной смерти. Но кормилиц порезали.

В семье Павлы и Якова, когда они вышли из колхоза и занялись единоличным хозяйством, было сравнительно благополучно: корова, свиньи, козы, птичник. Подрастали дети. Наталья закончила учёбу в медицинском училище в Каменске, работала в больнице медсестрой. Заневестилась, ходила по моде того времени в расклешённой книзу юбке (сама шила!), вместо полушалка на кудрявых остриженных волосах яркая косынка или берет, спортивные туфли на стройных ногах. Доброй, трудолюбивой и ласковой росла Лизонька; бегала, звонко смеясь, любимица, охраняемая всеми пуще глаза, Зоенька. Чувствовала Павла, что не родит уже больше, пятый десяток пошёл. Всю неистраченную до конца материнскую любовь детям отдавала, но и о хозяйстве не забывала.

Однажды в начале июня 1932 года в дом вошли незнакомые люди, спросили Якова.

–В сельсовете, где ж ему быть, или на конном дворе, в коровниках.

Только вечером узнала об аресте мужа. Всплыла история с пожаром. Зять Николай дал показания, будто слышал разговор Якова с упрекавшим его за связь с Любкой Михаилом, и Яков сказал отцу, что скорее подожжёт Любкин дом, но к ней не пойдёт. Вот и поджёг.

Павла оставила детей со сватьей и поехала с Михаилом и племянником-подростком в Каменск. Не сразу попали к следователю, только смогли записаться на приём. К назначенному времени подъехали на вяло идущей лошади, оставили парня лошадь караулить и никуда не отходить до них. Зашли в мрачное здание милиции. Решётки, тёмный коридор. Опоздали. Следователь ушёл по делу, как сказали в кабинете. Стали ждать. Приехал к концу дня. Первой в канцелярию для снятия показаний пригласили Пашу.

–Назовите фамилию, имя и отчество.

–Шишина Павла Артемьевна.

–Является ли Шишин Яков Михайлович вашим мужем?

–Является.

– Выходил ли Шишин Яков Михайлович из дома в ночь пожара?

– Нет.

–Вы что, всю ночь не спали, если так утверждаете?

А муж ваш сказал, что он выходил, ему не спалось, курил.

–Спала вместе с мужем. Не мог он так сказать. Муж мой не курит. И у порога натоптано не было. Сапоги были чистые.

–Грамотная шибко. Мы и не таких раскалывали. Знали ли вы о его связи с погибшей?

– Нет. Он всегда был хорошим отцом и мужем. К ней ходили другие мужчины.

–Какие? Назовите их.

– Я живу далеко от сгоревшего дома. О погибших грех плохо говорить, просто после её смерти говорили.

–Кто? – цеплялся следователь.

– В селе, а кто я не запоминала, не считала необходимым.

–А сама не имела ли зла на соперницу?

–Она мне была не соперница.

– Не выходили ли вы из дому в эту ночь?

– У меня к тому времени был на руках трёхмесячный ребёнок, всю ночь грудь сосал и ещё двое детей. Куда ж я пойду?

–Ну, дайте документ на подпись и пригласите Михаила Шишина.

Краем уха Паша услышала поднаторевшего в юридической лексике за два года отсидки голос свёкра, который отрицал подобный разговор, спрашивал об уликах, обзывал Кольку завистливым вруном и сводящим внутрисемейные счёты мошенником.

Вечером они поехали домой и там узнали, что и батюшку как гражданское лицо тоже вызывали в милицию узнать, не говорил ли что Яков или кто другой ему на исповеди о своих отношениях с Любкой. Тот напомнил им о тайне исповеди и положительно отозвался о Якове.

– А папка где?– спросила Лиза, увидав их, когда въезжали вечером во двор.

– Он позже приедет, – ответили, не сговариваясь, в раз.

Яков, действительно, вскоре приехал, обвинения были сняты.

Лето1932 года было дождливым, неурожайным, а после известия о скором объединении колхоза с дотационными совхозами снова начался отток в единоличники. Крестьяне начали уезжать из сел в города, где активно стало развиваться производство.

«Раскулачивание» и репрессии, между тем, продолжались. И семью Шишиных тоже не обошли. Якова предупредили, и он, боясь повторить судьбу отца, уехал с Лизой к родственникам первой жены в Новосибирск.

Пришедшие с красными флагами в дом Павлы забрали скот, землю, велели освободить под школу их дом, множество книг попросили оставить для школьной библиотеки в целях просвещения рабочего класса и крестьянства.

Павла с Зоей поселились в доме Михаила. Яков приехал через некоторое время. Лиза поступила в Новосибирске на курсы педучилища по подготовке воспитателей детских садов и начальных классов.

В Покров, собрав сыновей и старших внуков в своём доме, дед Михаил закрыл ставнями окна и, поговорив обо всё увеличивающемся продналоге и жизни в селе и стране, о набирающей темпы индустриализации, тихо сказал:

– В город теперь деньги идут, индустриализация объявлена. Не сменить ли нам место жительства и как можно скорее? А здесь всё одно. Весной опять раскулачивать с красными флагами пойдут.

–Вон в Асбест теперь едут, две фабрики асбест обрабатывают.– Иван показал листовку с приглашением ехать в новый город, ранее посёлок Куделька. Друг мой туда уехал. Там асбест добывают, громадный карьер.

– Асбест-то что это?– перебил Николай.

–Камень, в огне не горит. Пожарники используют и в строительстве.

Рабочие руки требуются, специальностям разным обучают. Платят зарплату. Школа есть, техникум, ФЗУ, училище такое и курсы тоже есть.

Перспектива не всех радовала. Раздались голоса:

–Куда это? А хозяйство как?

–На переезд деньги нужны.

–А дома, землю и всё нажитое так просто отдать? Своё-то нажитое – и чужому дядюшке!

– Чужие дядюшки и у вас, как у Яшки, всё заберут да ещё вышлют невесть куда, как меня ране, а детей – в сиротские дома?– перебил Михаил.

–Куда же ехать-то с детьми и без хозяйства?

– А здесь работать – только зло копить: последнее отберут.

–Деньги у меня есть. Нечего ждать, пока отберут или обесценятся. Дома сами построим, не безрукие и не безъязыкие,– убеждал дед.

– Брат Павлы Пётр туда с семьёй в прошлом году переехал, дом уже построили, помогут обосноваться, но и сами не плошайте. Продайте что можно соседям, родным, в город, в соседние сёла; скот, может, колхоз купит. Хоть я теперь и не председатель, но связи остались, поговорю,– поддержал отца и старшего брата Яков.

– А ехать-то долго?

– Надо наперёд всё узнать. Потом и ехать.

–А далеко ли посёлок? – перебивали друг друга мужики.

–Посёлок изолированный, в лесу, узкоколейка пока там, но дорогу строят. От нас 53 мили.

– Считай, на лошадях с грузом два, а то и три дня пути.

– А дорогу кто укажет? А вдруг разбойники в лесу?

– Поедем к началу зимы, пока холодов нет. К следующей осени, считай, дома надо построить, чтоб детишек зимой не застудить. Надо вам выйти из колхоза, пока это можно,– резюмировал Михаил.

Все, кроме младшего Николая, женатого на Федоре Ерыкаловой и не считавшегося кулаком, начали готовиться к отъезду.

В Асбест Яков вместе с мужиками уехал вскоре после разговора, а Павла продавала нехитрое своё имущество, мебель, которая так нравилась Лизе, отдала цветы родне. Старалась не копить обиду, когда проходила мимо своего дома, где теперь была сельская школа. Решила взять с собой оставшихся от раскулачивания несколько кур и козу. Как с детьми и без хозяйства!

Пролетело полгода в предчувствии переезда. В начале октября из Асбеста приехали Иван с Яковом за семьями. Михаил с Марией и семья Афанасия ещё летом, как построили первый дом, поселились в Асбесте, как и Наталья, которая жила у родственников и устроилась работать на фабричном здравпункте.

Нагрузили пять возов оставшимся добром, продуктами на дорогу и на первое время, усадили детей и – в путь. С Зоей, укрытой шалью от ветра, на телегу посадили дальнюю родственницу – тётку Наталью, которая тронулась умом после смерти мужа и детей ещё в первую мировую войну. Одинокая, она взята на попеченье всей семьи, в дороге вела себя бурно, всё время просилась домой, не могла понять, куда едем, много и непонятно говорила, по надобности ушла в лес, пришлось долго искать, что задержало передвижение.

Яков привёз семью в маленький домик в Горном посёлке в 20 минутах ходьбы от центра города. Посёлок был на угоре, как говорили местные; дома то теснились по склону угорья, то поднимались на гору, поэтому улица казалась странной. Соседями были в основном рабочие карьера со своими семьями. Дом их был первым на высокой части горы, главной улицы, другие на противоположной стороне теснились внизу, выглядывая своими крышами на более высокую сторону. Невдалеке ещё не застывший пруд. Через забор видны два окна, закрытых ставнями. Яков распахнул ворота. Двор большой, загорожен дощатым забором. Через сени и летнюю комнату вошли в маленькую кухню с одним окном и огромной печкой. Большая горенка с двумя окнами. Рассмотрев дом, вышли во двор.

–Земли много и для сада, и для огорода, и цветник будет, как ты любишь, но земля неплодородная, камень и песок. Картошку, пока летом дом строил, посадил, выросла, в подполье уж её сложил, сейчас сварим,– порадовал жену Яков.

– Хоть и не то, что было, но жить можно. А вот с землёй работы много, – ответила Павла.– Надо привезти к весне торфа и чернозёма.

–Дровами в воскресенье займусь, к весне сарай во дворе соорудим и заживём лучше прежнего. Наталья скоро с работы придёт. По сменам работает, завтра в ночь; отведёт Зою в школу, документы приготовь. А мне на работу завтра. Яков устроился ещё зимой в городскую парикмахерскую и отпросился, чтобы привезти семью.

– А что это гремит так, выстрелы?– спросила Паша.

–Взрывы в карьере каждый день в это время. Он недалеко отсюда. Как-нибудь свожу вас, и железная дорога в двух километрах. Можно до Баженова доехать, а там путь открыт: обживёмся и к брату твоему Степану в Миасс съездим повидаться и Шуру заберём к себе.

Павла стала разбирать вещи, думая о полученном от брата письме, пришедшем перед раскулачиванием. Степан с детства мечтал о море и после окончания морского училища в должности помощника капитана повидал разные города и страны. Ещё до революции привёз в жёны себе молодую африканку Адед, что означало кузнечик. Её крестили, дали имя Ада. Степан, удовлетворив своё морское любопытство, после революции решил заняться сухопутной специальностью. Семья поселилась в Миассе, где Степан устроился работать на приисках треста "Уралзолото".

Вскоре купил большой дом с садом и огородом. Трудно пришлось первое время чернокожей Аде. Мальчишки со всех ближайших улиц бегали смотреть на неё, кидали вслед камни, но «кузнечик» даже в интересном положении могла мигом нагнать обидчика или, как кошка, забраться на дерево, запустить в хулигана гнилым яблоком или старой обувью, но в отличие от кошки ловко и слезть с этого дерева. Так, без лестницы, с деревьев она груши и яблоки осенью собирала, и они долго оставались свежими. Местные жители взяли иноземку под свою защиту, и хулиганы с уважением смотрели, как она легко, без всякого напряжения носит на голове корзину с бельём после стирки на реке или продукты с рынка.

Вскоре Адед обрусела, забавно разговаривала на русском языке, поэтому и дети её ( четверо мальчишек и дочка) так же говорили. Кормила их грудью лет до пяти, а то и больше. Они и по внешности были привлекательными. На улице мелькали вместе с русыми головками кудрявые и чёрные. И глаза иногда у мулатов были серые, как у Степана. Летом она выходила на улицу, садилась на скамейку у дома и кормила грудью уже давно не грудного возраста детей, и в этом вопросе не слушала никого.

– Так надо. Силы пусть от меня возьмёт,– отвечала косноязычно на упрёки.

Аду обучала хозяйству и жизни вся улица, и довольно успешно. Она оказалась послушной, трудолюбивой и сообразительной. Вскоре вместе с соседками и за грибами ходила, и огурцы солила, и картофель окучивала. А по праздникам пела песни на своём языке, отбивая ритм на кастрюлях, прикрыв глаза, танцевала нездешние, странные танцы – обереги дома, и Степан с детьми крышками от кастрюль отбивали ритм.

Недолгой жизнь её оказалась, умерла от воспаления лёгких в тридцатом, когда младшей сероглазой русой Шурочке было шесть лет. Старшие дети уже подросли, на себя взяли хозяйство, а вот младшей материнская забота была нужна. Павла чувствовала это между строк полученного письма брата с сообщением о смерти Ады.

Поговорила с мужем о необходимости помочь Степану, а тут раскулачивание и переезд. Решили вначале обустроиться на новом месте.

Вечером с работы пришла Наталья. Долго разговаривали о своих планах, Наталья рассказала, что дружит с Петром Нехорошковым, рабочим фабрики. Пришёл как-то на здравпункт и с тех пор постоянно провожал Наташу, часто приглашал смотреть кинофильмы в местном клубе, и на танцы не раз ходили. Недавно сделал ей предложение, но Яков сказал:

–Дождитесь матери, пусть благословит.

Пётр понравился Паше и Зое. Вскоре молодые расписались, и им выделили комнату в двухэтажном доме для молодожёнов на Октябрьской улице, но ещё раньше они привезли из Миасса двоюродную сестрёнку Шуру.

Из Большой Грязнухи ещё зимой приехал младший брат Николай с женой и маленькой Анютой. Узнав от зятя Николая Чемезова о предстоящем раскулачивании, он решил уехать вместе с Чемезовыми в Асбест, Два Николая во дворе Чемезовых нагружал лошадей, Федора Лаврентьевна спешно собирала вещи, когда увидела в окно подходящих с красными флагами к её дому людей. В страхе, что трёхлетнюю дочку заберут в сиротский дом, она, завернув её в тулуп, спрятала в сугроб за домом, молчать наказала, а то «бабай утащит». За углом следила за происходящим.

Вскоре из трубы показался дым, запахло блинами. Пришедшие, видимо, нашли муку и решили себя побаловать блинчиками. Дора с Аней на руках побежала по снегу к Чемезовым, а рано утром отправились в путь. Вслед им смотрел окнами с незакрытыми ставнями их дом, который так и остался одиноко разрушаться на семи ветрах, и они лишь взглядами простились с ним, побоялись зайти взять собранные в узлы вещи. Да сколько таких одиноких домов грустило в ту пору на Урале по своим хозяевам!

Николай вскоре умер, оставив Федору беременной третьим ребёнком. Мыкалась по квартирам былая красавица, без устали работая и дома, и на тяжелой работе, чтобы вырастить детей, дать им образование. Сваты Михаил и Мария вскоре умерли. Родственники только состраданием и небольшой помощью помочь могли.

Побежали годы, наполняя жизнь разнообразием семейных событий. С интересом училась в школе Зоя, постоянно рассказывая дома о любимой учительнице Наталье Прокопьевне, Шура грызла гранит науки в той же школе, решив поступить в горный техникум. А у Натальи и Петра Нехорошковых разницей в четыре года родились дочки. Старшую назвали Лизой, именем сводной сестры, младшую Валей. Павла нянчилась с внучками, заботилась о младшей дочери и племяннице, помогала им выполнять математику, которую хорошо знала.

Приехала, Закончив в Новосибирске училище, Лиза, устроилась работать учительницей в школе и вскоре вышла замуж за офицера. Молодая семья получила однокомнатную квартиру на втором этаже двухэтажного дома на улице Садовой. В праздники, в свободные от работы выходные в маленьком домике Горного посёлка собиралась вся разросшаяся семья. Летом помогали в саду и огороде, а по окончании работы выносили в сад стол, одаривали детей подарками, Пётр играл на гитаре, пели, играли в шашки, домино, карты. Лиза нянчилась с племянницами (своих детей пока не было), Павла хлопотала на кухне, стряпала пироги, пельмени, которые все с аппетитом поглощали. Заглядывали и соседи, всем места хватало в гостеприимном маленьком доме.

Семья росла, и Якову пришлось хозяйство расширить: построил сарай, сеновал. Разросся сад, появился цветник. Корова, коза, куры. Зять Пётр начал дом строить на Больничном городке. Конечно, не такой большой и красивый, как дом родственника Николая Чемезова, в семье которого было уже двое сыновей и дочь, но он не перестал руки распускать, любил выпить лишнего, а потом бил жену Надежду, раз даже руку сломал. Сочувствовали ей все, а заступался лишь Яков. От этого пострадал и сам, и семья.

После очередной семейной разборки Николай написал донос на своего родственника, что тот был в армии белых, всегда был против советской власти и как-то в состоянии подпития плохо говорил о Сталине, читал стихотворение какого-то еврея, рукой Якова переписанное, лист случайно, уходя домой, не забрал. К заявлению Чемезов приложил лист. Назвал лиц, кто присутствовал при этом. Доносчик, вызвав ненависть всей семьи и последующий инфаркт матери Якова, и сам впоследствии был не рад доносу, но материал был уже в деле и улика – эпиграмма на Сталина, написанная Осипом Мандельштамом в 1933 году и переписанная рукой Якова.

Мы живём, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны,

А где хватит на полразговорца,

Там припомнят кремлёвского горца.

Его толстые пальцы, как черви, жирны.

И слова, как пудовые гири, верны,

Тараканьи смеются глазища,

И сияют его голенища.

А вокруг его сброд тонкошеих вождей,

Он играет услугами полулюдей.

Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,

Он один лишь бабачит и тычет.

Как подкову, дарит за указом указ-

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.

Что ни казнь у него – то малина

И широкая грудь осетина.

Не дождалась Павла мужа с работы 8 августа 1937 года. Яков Михайлович был арестован сотрудниками Асбестовского отделения НКВД по Свердловской области по обвинению в участии в контрреволюционной террористической группировке и проведению контрреволюционной пропаганды ( ст.58 п.10 11 УК РСФСР)

Павла с Натальей неоднократно ездили в Свердловск, где в городской тюрьме находился Яков, целый день стояли в длинной очереди, но безрезультатно: им, как, впрочем, и другим, даже в передаче вещей было отказано. В последний приезд стали угрожать, что если будут ездить, то и Павлу, как жену врага народа, тоже арестуют. Чего не добьётся УНКВД при желании проявить себя. Даже и того, что Яков не Яков, а князь Шишкин, оставленный за мзду в семье Шишиных вместо их погибшего сына для проведения контрреволюционной пропаганды и свержения власти Советов. Правда, подтвердить или опровергнуть их гипотезу дед Михаил уже не смог. Он умер, не пережив смерть жены, сыновей Афанасия и Николая, заключение Якова.

Вскоре в дом 21 на улице Горной города Асбеста пришло казённое письмо.

«Решением Тройки при УНКВД Свердловской области от 23 августа 1937 года Шишин Яков Михайлович был приговорён к расстрелу. Шишин Яков Михайлович расстрелян 23 августа 1937 в возрасте 42 лет». Кстати, автор эпиграммы Осип Мандельштам прожил в лагере на год дольше.

Павла молилась о душе убитого мужа, ставила свечи, день начинала с молитвы об усопшем. Она ещё была жива, когда пришло Постановление о реабилитации. Надев очки, прочитала: «Постановлением Президиума Свердловского Областного суда от 16 сентября 1960 года Решение Тройки при УНКВД Свердловской области от 23 августа 1937 года в отношении Шишина Якова Михайловича было отменено, производство по делу прекращено за отсутствием в его действиях состава преступления. Шишин Яков Михайлович полностью реабилитирован».

На вопрос семьи о месте захоронения ответ не пришёл. И только в 1967 году узнали, что это происходило на 12 километре Московского шоссе. Здесь при строительстве спортивной базы «Динамо» в 1967 году найдены безымянные захоронения 19 410 человек. По приказу областного начальника УВД тела были перезахоронены дальше, а строителям приказано забыть о находке, иначе расстрел  грозит им. Тайну раскрыли в 1989 году. В 1937–1938 годах по приговорам УНКВД на 12 километре Московского шоссе прошли массовые расстрелы жителей трёх областей: Томской, Свердловской и Пермской. Было убито около 20 000 человек, большинство из которых не были преступниками. Массовые захоронения проводили в оставленных котлованах, засыпая их потом землёй. Чуть позже выдвинуто решение о создании Мемориала жертвам политических репрессий в Екатеринбурге

С приехавшим из Минска Бондаревым Евгением Фёдоровичем, сыном Лизы и моим двоюродным братом, стоим у стелы с именем деда. Всего таких стел 46 .Рассматриваем Маску Скорби рук известного скульптора Эрнеста Неизвестного. Деда мы никогда не видели, знаем о нём от бабушки и родителей. Беседуем с Женей о том, о чём дед так и не узнал.

О войне, которая началась через четыре года после его смерти. Он не узнал, как его зять Пётр Нехорошков в сражении под Москвой был ранен, в госпитале после ампутации ноги он заболел пневмонией и умер, похоронен на монастырском кладбище в Москве. Могилу его приезжала навестить дочь Лиза с Украины, где впоследствии вместе с Натальей поселилась её семья, Второй зять Фёдор Бондарев был ранен, но остался жив. Под Москвой погиб и старший брат Федоры Пётр Лаврентьевич Ерыкалов, а будучи четырнадцатилетней в годы войны дочь Доры Анна, стоя на скамеечке, ковала победу на заводе, падая от усталости, не жалуясь, а надеясь, что именно её наполненный гневом снаряд оторвёт башку у Гитлера, и наступит мир. Лиза отогревала души сирот, работая воспитательницей в детском доме. Наталья сутками находилась в госпитале, работая старшей медсестрой, дочери Натальи и Петра Лиза и Валя вместе с Пашей шли через весь город в госпиталь, где обедали дети сотрудников госпиталя. Павла помогала стирать бинты, девочки развешивали их для сушки, читали раненым, иногда участвовали в концертах. Лиза хорошо пела, Валя подпевала ей, читала стихи о грядущей победе.

Шура перед войной закончила Асбестовский горный техникум, поехала в Миасс навестить родных, познакомилась там с будущим мужем Алексеем Кузнецовым и осталась с ним. Вместе в годы войны (у Алексея была бронь) работали по 16-18 часов на Челябинском тракторном заводе. В 1940 году выпускали тракторы, а во время войны танки, к концу войны в строгой секретности и «катюши».

«Руки примерзали к станкам, с трудом отдирали их, отогревали в бочке с водой, чтобы гнулись. Еще о гигиене и красоте успевали думать: прямо в цехе, не отходя от станка, мыли голову холодной водой с мылом», – вспоминала она при встрече после войны, когда с двумя дочками и мужем приехала в гости в Асбест.

А еще рассказала о братьях. Старший сын Степана во время войны был разведчиком, и умение лазить на деревья не раз спасло ему жизнь. Два других брата были в пехоте. Один погиб в Курской битве, другой под Сталинградом. Младший сын Ады тоже воевал, остался жив, вместе с семьёй живёт в Польше. А Степан, брат Павлы, умер в 1943 году.

Зоя после окончания медицинского училища в 1942 году по комсомольской путёвке поехала на фронт, но поезд разбомбили, она осталась жива, мобилизована Волховским горвоенкоматом на Волховский фронт. Была медсестрой в эвакогоспитале и дошла до Германии, демобилизовали только в 1946 после победы над Японией. Она последняя из семьи видела Петра живым, когда он привозил в госпиталь раненых танкистов. Удивился, т.к. помнил её совсем маленькой, а она не стала ему говорить, что после бомбёжки, будто бы потеряв документы, прибавила себе три года, чтобы попасть на фронт.

Наталья увидела мужа уже после войны в одном из документальных фильмов о битве под Москвой. Уставшая после ночного дежурства в здравпункте завода АТИ, она шла через парк, где был кинотеатр, решила зайти посмотреть фильм. Перед показом шёл журнал о войне, и на весь экран лицо мужа, с криком поднимавшего бойцов в атаку. Она пережила сильный стресс, и как потом ни просили дочери, больше не ходила в кинотеатр на этот фильм, а Лиза с Валей смотрели его каждый день, пока фильм был в прокате, и Павла сходила раз с ними.

Мы вспоминали родственников, бабушку Павлу и дедушку Якова. Он, если б остался жив, точно пошёл на фронт, как и те, что лежат рядом с ним здесь, потому что политические взгляды – это одно, а независимость Родины – это другое, более важное и значимое для него и для всех нас.

30 октября принято вспоминать жертв политических репрессий. Каждый год в этот день на 12 километре проходят панихиды с памятными речами. Возлагают цветы, горят свечи памяти, ветер старается задуть их, подхватывает листья, кружит, уносит их вдаль. Пусть он уносит эти листья, но не память.

Октябрь 2019 год.