Часть первая. Калейдоскоп армейской службы рядового солдата.

Призыв и служба

Всплеск прошлого

Мне вдруг вспомнился буровой рабочий Володя, который всё время воскрешал вслух свою службу в армии, хотя «положенных» три года ему не довелось отслужить – он был из-за болезни печени комиссован. Но рассказывал он об армии очень часто и вожделенно. Я даже подумал тогда, неужели этому человеку не о чём говорить, кроме армии. А сейчас этот момент неожиданно напомнил о той, прошлой уже жизни и о судьбе не состоявшегося воина – Володе.

Тогда наш буровой отряд стоял в небольшом посёлке, в котором учёные проводили какие-то исследования по животноводству. Как раз для них мы бурили скважины на подземные воды. После того как прямо в посёлке скважина вскрыла самоизливающуюся пресную воду отличного качества, руководство научного института сделало заказ на бурение ещё нескольких скважин. Благодаря этому мы и провели в населённом пункте целую зиму, вместо того чтобы совершать то и дело переезды на другие объекты, которые выпадали чаще всего на безлюдные места. Одним словом, нам повезло, и вскоре мы вступили в тесное общение с местным населением. А Володя, который часто вспоминал армию, подружился с одной местной девушкой. Звали мы её «пончиком». Её пухленький, улыбчивый и доброжелательно-располагающий вид как нельзя лучше подходил под это определение. Через некоторое время Володя женился на ней, и у них родилась дочь.

Вместе с Володей в отряде работала его старшая сестра. Она-то и потянула его за собой в буровую бригаду, где была поварихой. Причём прекрасно справлялась со своими обязанностями, за что и была всеми уважаема. Помимо кухонных блюд, она отлично выпекала домашний хлеб в печке, сооружённой во дворе, стирала всему отряду бельё и наводила порядок. Один сменный мастер белорус, по фамилии НикифорОвич, пристроился к ней по-семейному, отчего бригада выиграла, так как с тех пор только он носил поварихе воду, рубил дрова и, любовно воркуя, был у неё на подхвате.

Но случилось так, что Володя вскоре умер от болезни печени, а буквально через два месяца вслед за ним ушла из жизни и его сестра от онкологического заболевания. «Пончик» осталась с ребёнком на руках, а Иван НикифорОвич – без любимой подруги. Через некоторое время они объединились и создали полноценную семью. Об этом я узнал значительно позже, когда Никиворович стал старшим мастером и уже сам руководил буровой бригадой.

А сейчас я думал, за что же Володя так полюбил армию? Признаюсь, когда я начинал службу, меня страшно всё угнетало. Помнится, я подходил к солдатам третьего года службы и спрашивал: «Ну, хоть что-то есть здесь хорошее, что утешило бы душу?» И старослужащие, которые с виду были самодостаточные и бравые, отвечали: «Да ни хрена тут нет хорошего». Один даже с усмешкой спросил: – А сколько тебе ещё служить? – Тридцать шесть месяцев, – отвечаю. – Вешайся, говорит он. – А ты почему не повесился? – спросил я. – Мне было некогда, – хохотнул он.

Душевный разговор

Молодой солдат своему земляку:

– Забрали в самый расцвет юности. Тебе хорошо: ты женщину познал. В твои-то годы чего не служить?

Ефрейтор Кандаков: – Ну, и что из того, что познал и даже женился на ней до армии. Не прошло и полгода службы, как она нашла другого.

Сержант Горбатенко (встревая в разговор):

– Зато я вернусь, а у меня, хоть и не женат, но уже ребёнок будет. Нинка пишет: «Хорошо ты постарался в отпуске, как с цепи сорвался». Только меня сомнения берут: мой ребёнок или нет? Слишком она соблазнительная. А Петька, корефан с соседней улицы, давно на неё глаз положил.

– Да чего тебе сомневаться-то, ты же «фиксатый» (у Горбатенко на зубах две фиксы)? – рассмеялся ефрейтор Кандаков. – Вернёшься из армии, встретишься со своей Нинкой, возьмёшь на руки ребёнка и скажешь: « Открой ротик, малыш». И если зубки у малыша железные, значит, – твой, а если нет, то Петькина работа.

– Да ну тебя, не трави. И так тошно, – не принял шутку сержант.

– А ты не сомневайся, ревнивец. Надо было раньше думать. Лучше всех, конечно, Валерке Шлоссеру. Его Надька следом за ним приехала, устроилась здесь кондуктором на автобус. Теперь каждое его увольнение – для них праздник.

* * *

…В армию меня призвали накануне дня рождения – через десять дней мне должно было исполниться 23 года. До этого мне давали отсрочку. И не только мне. Так было запланировано «наверху». Призываться должны были парни, достигшие девятнадцатилетнего возраста, но поскольку во время Второй мировой войны почти все мужчины были на фронте, детям неоткуда было браться. Учитывая это, руководство страны придерживало нас, родившихся до войны, в резерве, чтобы в нужное время пополнить нами военную обойму страны. После окончания техникума мне каждый год давали отсрочку в военкомате, как оказалось, до тех пор, пока я не женился. Моя невеста к этому времени закончила учёбу в Ленинградском политехническом институте и была направлена для работы в Баку. В сентябре 1961 года я приехал в Баку, зарегистрировал брак и увёз свою законную жену в город Чимкент (где жили её и мои родители, и где тогда я работал). Я рассчитывал, что как только снимусь с воинского учёта, мы уедем в Алма-Ату для дальнейшего совместного проживания. Но судьба распорядилась по-своему: и 16 ноября меня, молодожёна, призвали в Советскую армию.

После очередной комиссии нас, призывников, собрали со всей Южно-Казахстанской области с вещами в Чимкенте для отправки пока в столицу нашей родины – Москву. В Чимкенте мне удалось отпроситься у сержанта – «покупателя из Москвы» – на ночь для расставания с родными. К родным, в том числе и к своей жёнушке, я явился в большом подпитии (иначе сержант не отпустил бы меня – необходим был магарыч) и поэтому на утро был в ужасном состоянии не только физически, но и душевно.

Посадили нас в плацкартные вагоны, и с этого момента мы не принадлежали себе. Главным нашим куратором стал сержант, который отпускал меня домой. К счастью, он оказался человеком добрым и знающим своё дело. Хотя мы ехали «навеселе», эксцессов не было. По его приказам назначалось дежурство по вагону. «Ответственные» следили за чистотой и порядком. Остальные слегка выпивали, пели и плясали под гармошку «цыганочку». Постепенно мы знакомились друг с другом. На душе было хотя и грустно, но не настолько, чтобы быть в отчаянии. Ведь нас было много, и мы были молоды, к тому же сверстники.

…В Москве нас провезли в метро до станции «Красная Пресня». Первое знакомство с подземными эскалаторами и изящными украшениями метрополитена. Тогда в метро я почувствовал какой-то особый, едва уловимый для новоиспечённых пассажиров, приятный аромат воздуха. А выглядели мы неприглядно: разношерстная по одежде толпа, сопровождаемая сержантами, быстро продвигалась по заданному направлению.

В воинской части на Красной Пресне в ожидании новых «покупателей» мы наблюдали за новобранцами, уже переодетыми в военные доспехи. Это были молодые солдаты – новое пополнение для парадных войск. Все они были как на подбор – высокие и стройные. Не привычно смешно было видеть, как лысоголовые красавцы чётко выполняют распоряжения своих командиров. На наши насмешки и улыбки они реагировали молча, но неприязненно и высокомерно.

Нас, казахстанских призывников, после ознакомления с документами, рассортировали на группы и распределили по разным частям. Группу, в которой я оказался, электричкой направили в город Горький.

И вот мы уже на вокзале города. В ожидании дальнейших перипетий я брожу по залам вокзала и с большим интересом разглядываю настенные росписи, отражающие исторические моменты Нижнего Новгорода. А когда я оторвался от этого захватывающего созерцания – моих попутчиков и след простыл. Что делать? Решил обратиться к патрульным. «Ждите», – сказали они без особого удивления. Вскоре прибыл сержант, и уже одного меня на автобусе доставил в селение Дубёнки прямо в баню, где уже мылись мои сослуживцы.

* * *

Солдаты в бане:

– Не надевай рубаху, она стиралась вместе с портянками.

– Зато портянки стирались вместе с рубахами.

* * *

Я, конечно, немного приотстал от них, и поэтому при получении военной одежды мне достались сапоги на два размера больше.

* * *

Солдат: – Товарищ подполковник, обмундирование большое.

– Расти надо, сынок.

– Так не дают, товарищ подполковник.

– Хлеба ешь больше, чёрного.

* * *

Старшина, в чьё распоряжение мы поступили, сказал, чтобы я обувался в сапоги, какие есть, а потом будет замена. Однако когда я через некоторое время обратился к нему по этому вопросу, он ответил: «Слушай, во-первых, ты уже их носил, а во-вторых, большой размер даже лучше – ногам будет теплее» (Таким образом, мне пришлось носить эти «говнодавы» почти целый год, особенно было неприятно летом, когда и без того жарко).

…Потом последовал карантин. Отработка непривычных для гражданской жизни навыков. Ранний подъём -

Молодой солдат:– Я не проснусь, пока на меня не упадут и больно не придавят, -

физзарядка, уборка помещения. Одевание за 45 секунд. Бесконечные наряды по кухне и самая чёрная работа типа: вынос шлака из кочегарки, переборка овощей в овощехранилище, чистка плаца от снега и др. Спустя месяц – стрельба из автомата и принятие присяги. И после этого распределение по частям для прохождения дальнейшей, уже настоящей службы.

Присяга

(комментарий из будущего)

Присяга – это клятва. А потому должна быть осознанной. Но если раба выводят строем и дают прочесть перед строем текст, называя его клятвой-присягой – это абсурд. В армии должны присягать, прежде всего, офицеры, так как они добровольно выбрали военную службу. Присягу должны давать сверхсрочники старшины, прапорщики и все контрактники. Поскольку это тоже добровольно выбранное направление жизни. Естественно, должны давать клятву-присягу замполиты и люди, ответственные за воспитательную работу в армии. А, принудив солдата к присяге, как можно судить его за нарушение её? Конечно, в условиях мнимого социализма делать это было проще, поскольку люди верили в то, что строят достойную жизнь для всех членов общества, на страже которого стоит солдат. Тогда мы присягали на верность социалистическому отечеству, которое было гарантом нашей жизни и смыслом её.

…Единственное, чего я тогда не желал, это попасть в войска МВД, чтобы не охранять заключённых. Мне почему-то казалось, что я могу там совершить непоправимую оплошность: довериться зеку и залететь по своей наивной простоте в какую-нибудь страшную историю. А так, мне было в принципе всё равно, как мною будут распоряжаться, если уж я попал в армию.

После окончания техникума и работы в течение двух лет среди геологов и буровиков в полевых условиях я решил окончательно расстаться с геологией. Стал усиленно готовиться к экзаменам для поступления в университет на филологический факультет. И надо сказать, очень успешно, так как сдал вступительные экзамены на «отлично». Но при собеседовании оказалось, что после техникума я должен был отработать три года, а я отработал два. Таким образом, вместо университета, я загремел в армию. «Откосить» от неё не приходило мне в голову. Да тогда это не было принято. Через десять лет я, правда, окончил этот же университет с красным дипломом, только уже без отрыва от производства.

Танковые войска

Молодой солдат старослужащему:

– Сколько тебе ещё служить?

– Теперь, чепуха.

– Сколько?

– Последний год идёт. А тебе?

– Мне? Три «чепухи».

Определили меня в танковые войска и направили в город Дзержинск в воинскую часть «три семёрки две пятёрки» – 77755.

Доставили нас на электричке во второй половине дня и тотчас повели строем в солдатскую столовую, где накормили щами и перловой кашей. Каша показалась необыкновенно вкусной, и ел я её впервые в жизни. Я тогда ещё не знал, что это будет наш основной корм в течение трёх лет и что придёт время, когда я исключу её из своего меню навсегда.

Наши вещи находились в клубе, а нас опять же строем повели снова в столовую, где передали в распоряжение упитанного старшины-сверхсрочника, который выдал нам половые тряпки, куски хозяйственного мыла и определил фронт работ. Мы старательно на четвереньках намыливали и тщательно протирали кафельный пол столовой. Блок питания был просторен, здесь «принимал пищу» одновременно весь полк. Площадь была настолько обширной, что нам казалось – работе не будет конца. Мы не могли тогда предполагать, что нас «новичков» прекрасно использовали. Никогда матёрые солдаты не моют так полы. Достаточно намочить тряпку, расправить её на ширину рук и, пятясь, тянуть её от начала до конца, собирая мелкий мусор и увлажняя поверхность пола. Вот и всё. Процесс это длится недолго, а задание выполняется быстро и чётко, не говоря, конечно, о качестве.

Потом нас распределили по ротам. Я попал в первую роту второго танкового батальона. Командиром оказался капитан с очень уместной в армии фамилией – Солдатов. Он постоянно был сосредоточен на чём-то своём, не различая наших лиц. Туловище его было несколько коротковато, отчего руки и ноги представлялись не в меру длинными. А вообще он был очень исполнительным и совсем не агрессивным. Командиром экипажа, в котором я оказался в качестве заряжающего орудием, был немец младший сержант Ганн с разноцветными глазами: левый – строго карий, а правый – ярко-голубой. Чувствовалось, что он старается добросовестно служить.

Командиры и механики-водители танков в большинстве своём прошли подготовку в учебном центре во Владимире, а младшему сержанту Ганну пришлось осваивать всё это непосредственно в полку. Наводчики и заряжающие знакомились с техникой и совершенствовали мастерство также на месте службы. Наверное, поэтому я впервые сел в танк без предварительной подготовки прямо во время стрельб. Получив коробку пулемётных патронов, я на военном полигоне по команде «в экипаж!» заскочил на танк, прыгнул вовнутрь отсека для заряжающего, потянул люк на себя, не ведая того, что он автоматически захлопывается и может запросто оттяпать пальцы рук. Дальше на огневой позиции я должен был вставить ленту в пулемёт, но её «заклинило», и я не знал, что делать. Младший сержант Ганн перегнулся со своего командирского места и ловким движением поправил ленту. Это спасло положение. Мы благополучно отстрелялись. Однако мне стало впервые не по себе, ведь это был тот самый момент, ради которого я был призван в армию.

Итак, я стал заряжающим среднего танка. Кроме меня в экипаже было ещё три человека: командир, механик-водитель и наводчик. Поэтому песенка «Три танкиста, три весёлых друга» была не про нас. Солдатское довольствие у меня возросло до шести рублей тридцати копеек. Причём сюда входили 80 копеек на «табак». Раньше выдавали махорку, а потом заменили деньгами – не все же курят – резонно. Я тоже решил «разбогатеть» и бросил курить. Это позволило мне успешно преодолевать армейские «кроссы».

Солдат, бросивший курить: – Люди по трое детей бросают – и то воли хватает, а тут бросить курить…

…Солдатский ритм жизни захлестнул нас. В шесть утра подъём, прогулка, умывание, «приём пищи», политзанятия, строевая подготовка, работа в боксе по подготовке танков на зимнюю консервацию, наряды по хозяйству и караульная служба. Перед сном вечерняя прогулка и в 22 часа отбой. Всё это составляло повседневную армейскую жизнь.

Находясь в карауле, я вдруг понял, что с моим зрением не всё в порядке: смену караула я воспринимаю расплывчато по очертаниям или по голосу разводящего. Обратился в санчасть, мне выписали очки, и с тех пор я стал «очкариком». Охраняли мы танковые боксы. Всё делали по уставу: находились два часа на посту, затем два часа в караульном помещении бодрствовали, потом два часа спали и снова шли на пост. Стоять постовым на морозе в тулупе с автоматом было нормально. Зато потом в течение 30-ти минут надо было охранять само караульное помещение, только уже не в тулупе, который передавался постовому, а в шинели. Тут-то и начиналась пляска на снегу. Когда было совсем от холода невмоготу, я задавал стрекача вокруг караулки, то и дело заглядывая в окно на часы. Но стрелки часов почти не двигались. С ужасом обнаруживая, что делаю круг всего за одну минуту, я продолжаю бег, ускоряя движение, чтобы не окоченеть от мороза. Этот момент, пожалуй, и был самым ярким и увлекательным в постовой службе. Всё остальное в карауле меня не особо напрягало.

Увольнение

Из разговоров: «В нашем городе на свист

оборачиваются солдаты и их девки»

Я прослужил уже два месяца, но не был в увольнении, и даже не представлял, как солдаты проводят пять часов «свободного» времени за пределами части. Мне стало интересно, и я направился в город в составе заматерелых служак: сержанта третьего года службы Варфоломеева и младшего сержанта второго года службы Блохина. Оба они были механиками-водителями, прошедшими «учебку» во Владимире.

Перед выходом нас придирчиво осмотрел старшина: сапоги были начищены до блеска, воротнички мундиров подшиты белой материей, сами были подстрижены и выбриты – выглядели по-армейски браво. Но как только мы смешались с городской толпой, я неожиданно почувствовал новое ощущение, до этого неведомое мне, я заметил совершеннейшее невнимание к нам гражданских лиц, особенно девушек – мы словно не существовали для них, взгляды пронзали нас, как незримый воздух. Это было непривычно, так как я вдруг осознал своё ничтожество в их представлении. А ведь всего-то и отличало нас от них то, что мы были переодеты в серую неприглядную одежду. С этого момента, находясь в увольнении, я уже чётко осознавал свою невзрачность на публике. Разумеется, если бы это было в военное время и люди целиком зависели от нас, они бы, наверное, по-другому воспринимали защитников их гражданской жизни. Но сейчас было не так: наш полк располагался внутри страны и было мирное время. Гражданские люди одевались ярко и красиво, и их внимание, естественно, не привлекали рядовые военнослужащие. Да что рядовые?.. Я вспомнил возмущение курсанта: «Я иду, – рассказывал он, – а ко мне обращаются все: «солдат», «солдат»… хотя у меня курсантские погоны». «Подумаешь, – возразили ему, – обиделся. И офицером станешь, окликать будут «солдатом», что из того?» «Ну, уж офицера-то, – не согласился он, – выделят по звёздочкам».

Итак, мы, трое солдат, пройдя КПП, оказались в городе. Я целиком положился на «стариков», так как никаких планов, кроме любопытства к их действиям, у меня не было. Под предводительством сержанта Варфоломеева мы шустро прошлись по центру города и целеустремлённо свернули в переулок, где в укромном месте находился известный им магазинчик. Там мы взяли бутылку водки и три сырка. Блохин привычным движением сунул бутылку за брючный пояс и запахнул шинель. Далее мы прошвырнулись мимо парка с качелями до стадиона, который огорожен высоким деревянным забором. Вход был закрыт. Прошли вдоль ограды и где-то на безлюдном месте, притулившись к изгороди, стали распивать водку. Пили глотками «из горла», вприкуску сырками. Старослужащие разговорились: вспоминали интересные моменты, в основном, где и при каких обстоятельствах приходилось потреблять спиртное до этого. Все расслабились. Разговоры оживились. Вспомнились и строгие порядки в учебном центре во Владимире, где обучались танкисты. Время постепенно набирало обороты. Засобирались в обратный путь. А идти было довольно далеко, приближаться к КПП пришлось даже бегом. Затем, оказывается, надо было пройти контрольный пункт без тени подозрения на то, что мы были «под мухой», иначе лишат удовольствия бывать в увольнении. Сначала запыхавшись, потом, усмирив дыхание и запахи алкоголя в себе, нам всё-таки удалось благополучно вернуться в расположение части.

Но после всех впечатлений мне, рядовому военнослужащему, уже женатому человеку, долго не хотелось в увольнение. И, очевидно, не только мне.

Разговор старшины с солдатом:

Старшина: – Иванов, почему не идёшь в город?

Солдат: – Товарищ старшина, не могу я так идти, я же опозорю Советскую армию своим внешним видом. На меня же весь город смотреть будет. Ну, что это за мундир? Я же в нём, как цапля, а сапоги?.. Нет, товарищ старшина, не пойду.

Старшина: – Что сапоги? Сапоги, как сапоги. Ну, заплаточка на голенище. Подумаешь. Собирайся, говорю.

Солдат: Нет, не могу. Не подстрижен я, и воротничка свежего на кителе нет.

Старшина: – Приказ: коллективный выход. Желательно выйти всем. Ведь в городе праздничный концерт будет для вас. Не пойдёшь? Хорошо, туалет выдраишь, поймёшь.

Солдат (после ухода старшины) бормочет: – Запугал. Подумаешь, туалет. Зато целый день свободным буду.

Но армейское однообразие: муштра, душевное томление и осознание того, что ты, подобно кильки в томате, законсервирован в банке и находишься в замкнутом пространстве, пропитанном солдатским потом, – проникая в душу твою, делают своё дело. И ты незаметно для себя начинаешь ностальгически воспринимать гражданскую жизнь.

Однажды после долгого нахождения в казарме, вырвавшись в увольнение, я поймал себя на том, что, будучи в городе среди многолюдья, готов кричать: «Люди, я жадно вглядываюсь в ваши лица и каждого встречного помню и готов описать. Я так истосковался в казарме обо всех вас, что запоминается каждая чёрточка вашего лица и видится особенность вашего характера. На меня даже встречные оборачиваются, потому что взгляд мой слишком жаден и проницателен. Я улыбаюсь вам и прошу вас: позвольте на вас насмотреться!»

В тот раз я забрёл в универмаг и украдкой наблюдал за женщиной:

«Она была миниатюрной с правильно выточенным торсом. Её черноволосая головка и белое нежное лицо привлекали своим обаянием и, несмотря на некоторую несоразмерность с туловищем (головка была великовата), не умоляла впечатления. Карие глазки не скрывали грусти и как бы прямо в упор без предисловия говорили: «Я мала, но ведь и хороша?» И ещё на её лбу была чуть заметная морщинка, которая вызывала нежное сочувствие и умиление. Только руки говорили о настоящем её возрасте, о нервозности характера и ранних страданиях. Они были несколько узловатыми, хваткими и… волевыми», – записал я об этом в записной книжке.

…Тоска по мирным людям томила меня.

«Приём пищи»

Байка: – Слышали? Один солдат с голоду умер

от того, что ложки не было.

* * *

Старшина: – Повар и в кашу «мат» кладёт, только

вы не видите. Солдат мужает от «мата».

У солдат, оказывается, самые приятные моменты в жизни – это сон и обед, а точнее, как выражается старшина – «приём пищи». О «сне» – говорить нечего: это радость, которая выводит тебя за пределы армии. «Сновидения», уносящие к любимой, и вообще к свободе, – это чудо, лучше которого может быть только сама «любимая» и сама «свобода». И это понимаешь по-настоящему именно тогда, когда ты в заточении. А армия – это тоже заточение, хотя, как говорит киномеханик Грейф, называется «почётным долгом».

«Приём пищи» – это тоже восторг, только более внутренний, если не сказать «животный». В обед, как только подводят строем роты личного состава к столовой и открывают дверь, солдаты вылетают из строя, подобно дробинкам из патрона ружья, нажатого на курок, и несутся к своим столам, и руки их, переплетаясь, буквально расхватывают содержимое. При этом они успевают моментально сориентироваться, какой кусочек мяса или рыбы лучше. Так же расхватываются кубики сливочного масла (по утрам) и горстки рафинированного сахара. Содержимое казанов с горячими щами или кашей в расчёт не идёт. Это спокойно распределяется дежурным по алюминиевым чашкам с помощью «разводящего» половника. Ажиотаж вызывает только вкуснятина. Однако картина происходящего неприглядна. В один из таких моментов я вдруг вспомнил рассказ геолога-югослава, который работал у нас в партии. Фамилия его Малишич. Будучи партизаном, он попал к немцам в плен. За решёткой оказалось большое скопление людей. Однажды немцы через решётку стали кидать куски хлеба, а люди, словно «оживотились», как собаки, бросались за ними. Немцы восторженно смеялись.

Вспомнив этот эпизод, я, доселе принимавший активное участие в состязании по «расхватыванию» столовских и других благ, взял себя в руки и стал в дальнейшем, как мне казалось, вести себя «достойно».

…Вскоре, однако, моё «достоинство» подверглось испытанию и обернулось против меня.

Нас подняли по тревоге на полевые учения. Получив зимние танковые комбинезоны и шлемы, мы ринулись в сушилку за валенками. Все мигом расхватали, кому какие надо, а я получил то, что досталось. Несмотря на то, что валенки были маловаты, они ещё оказались не просохшими. И мне «в бою» было очень неуютно находиться при сильном морозе в металлическом танке в сырых валенках, потому что я, как любит выражаться старшина Горох, тогда остался «на бубях». В конце концов, прямо на ходу в танке я снял валенки, вытащил из вещмешка запасные носки и переобулся в сапоги, в которых было, хотя и холодно, но удобно и терпимо.

Как я стал « художником»

В армии удивительно просто осваиваешь профессии, наверное, потому что, во-первых, кроме тебя, солдата, делать дела некому, во-вторых, здесь большее доверие молодым людям, чем на гражданке. Положим, плотником, портным, сапожником и поваром ты можешь стать запросто после того, как хотя бы один раз справился с таким видом работ. Потом тебя ещё несколько раз привлекут к подобному занятию. А затем ты уже по инерции станешь «плотником», «портным», «сапожником» и т. п. Всё это происходит естественным образом, потому что эти работы не столь специфически трудоёмки, как, например, вождение танка. А ведь и танки водят ребята 19-тилетнего возраста. На гражданке такое доверие – редкость.

Подобно «плотнику» и «портному» и я стал «художником», после того как заполнил чертёжным шрифтом список личного состава роты. Список этот нужен для проведения старшиной ежедневных (утром и вечером) поверок. Подготовив несколько раз такой список, я уже стал котироваться как потенциальный «художник». А когда в полку появилась необходимость создания комнаты тыла, обо мне тут же вспомнили и, снабдив подручными средствами – ватманом, клеем, перьями, тушью и прочими канцелярскими товарами, – усадили в кабинет для оформления стендов, отражающих сферу деятельности полкового тыла. Это произошло в марте 1962 года. Времени для завершения работ понадобилось больше месяца. Для меня во всём этом было ценным то, что я уже был менее подвержен сиюминутным командам и придиркам старшины и других младших командиров, и мог какое-то время оставаться наедине со своими мыслями. Именно Кабинет тыла определил моё армейское будущее, превратив в «художника», хотя до «живописца» мне было так же далеко, как до другой галактики. Зато до штаба полка, стало, как оказалось, рукой подать.

Однажды нежданно-негаданно в будущий Кабинет тыла вошёл майор из штаба полка и, молча, стал рассматривать, как я расписываю и украшаю стенд. Походив вокруг меня и не проронив ни слова, удалился. Через некоторое время зашёл ещё раз, спросил об образовании. Узнав, что я окончил геологоразведочный техникум, заинтересовался ещё более. И вдруг говорит: – А не хотели бы вы служить в штабе полка?.. На что я ответил, что мне всё равно, где служить, так как на службу меня брали не добровольцем. – А вы подумайте. В штабе всё-таки есть свои преимущества. Во-первых, служба в основном в «тепле», к тому же, если проявите себя, легче попасть в отпуск, – сказал он. – Товарищ майор, – ответствовал я тогда, – я не гонюсь за «тёпленькими местами», потому что мне всё одно не хорошо, где бы я не служил в армии. – И всё же, подумайте, – сказал он и ушёл.

При следующей встрече я уже был более сговорчивым: – Ну, если вы считаете, что я там нужен, я согласен. Мне, как я уже говорил, без разницы, где служить.

Так я попал в штаб. « Тебе везёт», – говорят мне сослуживцы. Но я не дорожу этим везением, хотя многие мечтают попасть туда.

… Повседневная штабная работа сводилась к составлению разных таблиц, схем, расписаний. Писалось всё это либо плакатными перьями, либо «солдатиком», так называли мы в школе перо «рондо». В ход пускалась разноцветная тушь.

Рабочее место моё определилось в кабинете заместителя начальника штаба – моего босса, в котором находились ещё два майора разных направлений. Обычно они являлись в 9-00 утра, когда я уже был на месте, и трудились до 18-00. Затем уходили со службы, мне же мой начальник давал задание ещё на ночь. Его не волновало то, что после него за меня брался ещё зануда старшина Шмалько, допекая не столько командами, сколько своими придирками. Он требовал не только беспрекословного исполнения своих приказаний, но и того, чтобы ещё и слушали его разглагольствования не с усмешкой и достоинством, а с заискиванием. Были, правда, у него свои любимчики, но он не понимал, что они просто пользуются его слабостями, позволяя себе самоволки и совместные с ним выпивки. У старшины Шмалько – командира нашего комендантского взвода излюбленным выражением было: «Ну, что это за жизнь, если живёшь и не мучаешься?»

…Со временем я понял, что самое лучшее в армии – это отпуск. И стал усиленно думать, как мне его добиться. Все другие поощрения («благодарность», «грамота», значок «отличника» и повышение в звании ) – мне были «до фонаря». Особенно коробило звание «ефрейтор».

* * *

В темноте какой-то солдат безмерно раскомандовался, а другой говорит

ему: – Кричишь, а на плечах-то у тебя что-нибудь есть?

Третий солдат: – Было бы – не кричал так.

Четвёртый солдат: – От того и кричит, что хочет стать «ефрейтором».

* * *

Он очень хотел быть великим. И на первом году службы стал

ефрейтором.

* * *

Однако все мои армейские друзья, какие находились при штабе, не избежали этого ранга. Я же сознательно накануне праздников, когда обычно поощряли солдат, «провоцировал» старшину Шмалько на столкновение, после чего он бормотал: «Нет, этот писаришка не достоин стать «ефрейтором».

Обычно наши разговоры сводились к следующему диалогу:

Он: – Вы только себя любите.

Я: – А вы меня?

Он: – Как разговариваешь с командиром?

Я: – А вы командуйте и не лезьте в душу.

Он: – Ещё учить меня будешь. И так с вами, и так. Я не пойму, чего вы

хотите?

Я: – Я хочу, чтобы вы приказывали и только, без этих «гуманных»

нравоучений.

Он: – Счастье ваше, что не при Жукове служите. Заставил бы я вас

могилу глубиной два метра копать для захоронения окурка.

Поумничали бы тогда.

А моё желанное поощрение – «отпуск», к счастью, исходило не от старшины, а от офицеров штаба, где мне приходилось «горбатиться» отменно каждый день до поздней ночи, выполняя безоговорочно все их приказания. Особенно были большие нагрузки перед штабными и другими учениями, когда надо, разобравшись в номенклатурных листах, вырезать и склеивать топографические карты самого разного размера, порой включающие все страны Варшавского договора. А после этого ещё нанести условными знаками «свою» и «вражескую» обстановку не только на одной карте размером в солдатское одеяло, а на всех экземплярах, которые предназначались старшим офицерам, начиная с командира полка и ниже. Время всегда было предельно ограниченное. Все условные знаки наносились тушью, а позднее – что было ещё хуже – цветными карандашами, которые то и дело надо было подтачивать, а стержни ломались.

Комментарий из будущего:

Штабной труд был в основном «марафетный». Но он был необходим моим командирам.

Не берусь судить, насколько это было на самом деле плодотворно для армии. Но я, солдат Родины, выполнял то, что было приказано. Позже, вспоминая те дни, я пришёл к выводу, что более чем в тот период, я за всю свою жизнь не работал так напряжённо.

Рядовой Гольдберг

Киномеханик Грейф: «Если бы сами солдаты уважали друг друга, служба

была бы намного легче»

У Гольдберга было хорошее настроение. Это был один из счастливейших армейских дней, когда молодой солдат вдруг чувствует, что тоски о доме как не бывало. Он сознаёт, что, наконец, занял своё место в солдатском строю.

В задумчивости он прошёл в Ленкомнату. Здесь в окружении солдат увлечённо «сражались» двое старослужащих в настольный теннис. Очевидно, Гольдберг, не успев сориентироваться, помешал одному из игравших.

– Ну-ка, ты, салага, не путайся под ногами – проваливай отсюда! – резко сказал тот.

– Чего стоишь, осовел что ли? – возмутился другой. – Не понял, что мешаешь играть?

И прежде чем Гольдберг успел выйти из задумчивости, к нему подскочил играющий поджарый солдат второго года службы:

– Ну, чего уставился, салажка, получить, что ли захотел?

– Ты что, с ума сошёл?.. – растерянно пробормотал Гольдберг. Договорить ему не удалось. Поджарый солдат со словами « Так ты действительно хочешь?» ударил ногой в грудь. Гольдберг пошатнулся и сел на стулья. Удар был слабый, но совершенно неожиданный. Гольдберг вскочил и, подбежав к столу, вдруг оторопел, так как поджарый уже прыгал с ракеткой, отбивая шарик, словно ничего не произошло. Гольдберг смутился, не решаясь что-либо предпринять. Солдаты насторожились в ожидании инцидента, но тут же успокоились. Момент был упущен. Послышался возмущённый голос болельщика: « Он и в самом деле болван. Слушай, ты, проваливай отсюда, потом будете разбираться». И тут зашёл офицер – Гольдберг понял, что момент точно упущен. А на душе было скверно, очень гадко…

Весь этот день Гольдберг ходил убитый, он всё думал, что же делать? Встретиться с «поджарым» где-нибудь в туалете, стукнуть при всех или… сообщить начальству? А ведь «поджарый» сказал: « Теперь ясно – по комсомольской линии пойдёт». Но Гольдберг был в сущности не плохим парнем и сознавал, как всё это произошло глупо. К начальству он, естественно, не пойдёт, но делать всё равно что-то надо, причём сегодня же, завтра будет поздно.

День прошёл в душевных терзаниях. Ночью Гольдберг вновь почувствовал себя жалким одиноким человеком, заброшенным судьбой к грубым жестоким людям. « Но ведь они как-то живут и общаются между собой, – рассуждал он. Просто они меня приняли за какого-то хлюпика, а я, к сожалению, не знаю ключа к ним. Так что же делать?»

Спать почти не пришлось. Вспомнилась любимая девушка, которая, как и любая женщина, видела в своём возлюбленном нечто единственное и неповторимое. И Гольдберг ещё раз произнёс: « Надо что-то делать. Как бы посмотрела на всё это моя милая Светлана? Сейчас я просто не имею права говорить ей «милая». Я трус, трус. Неужели это правда?! Чёрт побери, я трус». От этого слова его бросило в дрожь: «Почему я так расслаблен? Ведь у меня уже нет желания ни избивать «поджарого», ни даже оскорблять… Может, тот сам поймёт, что не прав?..»

К утру Гольдберг всё-таки заснул, а утром вновь: «Что делать?..» И опять неуверенность в себе, опять тоскливый робкий взгляд одинокого человека, заброшенного судьбой к грубым, жестоким людям. « Да будет ли конец этому неотомщённому страданию?» – содрогнулся Гольдберг. А внутренний голос уже успокаивал его: « Глупо всё это. Время дуэлей прошло. А он поймёт… поймёт, конечно, что был не прав. А ты забудь и успокойся».

…Через два месяца Гольдберга забрали в штаб. А ещё через месяц он, вконец освоившись с новым назначением, в просторном кабинете командира полка разложил топографическую карту по номенклатурным листам и, целиком включившись в дело, с помощью кисти и клея заготавливал планшеты для штабных учений.

Через два часа из штаба дивизии должны доставить секретный пакет, в котором будет сообщена военная обстановка неприятельских войск. Сведения о расположении войск необходимо будет в виде синих и чёрных ромбиков, условно обозначающих танки, и дугообразных зубчатых линий – предполагаемых окопов и заградительных валов, нанести на карты, которые Гольдберг сейчас клеил. Одна карта размером три с половиной метра в длину и два в ширину уже была готова. Вторая находилась в стадии завершения. Верхний край её лежал на столе, а нижний, свисая, занимал часть пола. Гольдберг очень нервничал. Ему надо было подготовить пять экземпляров таких карт. А после получения пакета ещё нанести тушью свою и вражескую обстановку на эти карты. Короче, предстояла большая работа. Весь штаб был в напряжении. Офицеры и дежурный по штабу, выполняя поручения и приказы, то и дело проносились мимо Гольдберга и его карт. Увлечённый делом, он совсем не заметил, как оттолкнул одного из солдат, который, оступившись, невольно сдвинул карту. Гольдберг, не сдержавшись, даже зарычал на того. Солдат посмотрел на него тяжело и многозначительно.

На следующий день, когда ажиотаж в штабе прошёл, к Гольдбергу подошёл солдат и, неприязненно глядя в глаза, произнёс:

– Я говорить с тобой хочу. – Гольдберг с любопытством обратил на него взор.

– Вчера, когда я был дневальным по штабу, – продолжил солдат, – ты небрежно обратился со мной, а ведь ты молодой солдат.

– Не помню, честное слово, не помню. Когда это было? – искренне изумился Гольдберг. Солдат напомнил. Гольдбергу стало неудобно: – Слушай, брат, ты, пожалуйста, извини меня, я в такой был запарке, что действительно мог и толкнуть кого угодно, и нахамить.

Солдат задумался и, с трудом преодолев гнев, выдохнул: – Да ладно.

На этом инцидент заглох, но Гольдберг неожиданно вспомнил «поджарого» солдата, который когда-то его тоже обидел.

Младший сержант Митин

Капитан Котлов солдатам:

– Я в Монголии семь лет не читал литературы, не слушал радио, не видел женщин -

и то не отупел.

Как молодой солдат, я их всех – Митиных, Ивановых, Сидоровых и других – сначала путал. Все они были для меня просто старослужащими – грубыми и наглыми служаками. И лишь со временем я научился разбираться в окружающих меня солдатах. Как ни странно, оказалось, что каждый из них занимает своё место, что у каждого есть свои «козыри» и недостатки, согласно которым они расставлены в нашем едином солдатском строю.

Меня впервые отпустили за пределы части не по «увольнительной», а по «маршрутному листу» конкретно на почту в сопровождении двух старослужащих, которым надо было туда же. Сейчас они шагали впереди. Город сиял, освещённый фонарями, а я в нём выглядел жалким человечком, случайно оказавшимся на свободе. Я всё ещё продолжал робко приглядываться ко всему вокруг, как и в казарме, а не смотреть уверенно смелым взглядом на окружающее. Именно так бывает в первое время службы. Между тем мои «начальники» – старослужащие (младший сержант и рядовой), шагали весьма устремлено, увлечённые разговором. Я и не пытался вклиниться в их беседу – чего доброго обидятся. «В армии вообще какие-то странно-озлобленные люди», – пришёл к выводу я в последнее время. А сейчас впереди я вдруг увидел офицера. « Надо же отдавать честь, – мелькнуло в сознании. – А с другой стороны, мне-то что волноваться? Буду поступать так, как мои спутники», – решил я.

А старослужащие между тем шли и шли, пригнувшись и скукожившись от холода и ветра, и говорили-говорили, увлечённые темой. « Не отдадут… неужели не отдадут честь? Смелые, однако, ребята», – подумал я. И они не отдали её, эту «честь» офицеру. И я, естественно, последовал их примеру и даже, признаюсь, начал восхищаться «героизмом» своих спутников-солдат. Как вдруг из-за спины у меня раздался голос: « А ну-ка, вернитесь сюда, товарищи солдаты!» Но мы идём, «не слышим».

– Я кому говорю, а ну-ка, вернитесь!!!

Мы обернулись и, конечно же, вернулись. « Подполковник, – крупная шишка,– подумал я, – не повезло парням. Собственно, они-то отделаются легким испугом, как-никак старослужащие». Но они, а с ними и я, не отделались лишь испугом. Нас всех троих вернули назад в часть. И мы в сопровождении подполковника вновь оказались на КПП. Тут я и узнал, что младший сержант, который шёл впереди меня, есть никто иной, как солдат Митин. Он действительно на полном серьёзе увлёкся разговором и не обратил внимания на офицера.

Кто он этот Митин и что с ним было дальше, я узнал позже.

…Митин, даже служа в армии, жил аскетом. По утрам, помимо общей физзарядки, много бегал и занимался с гантелями.

Каждую ночь с 3-х до 5-ти часов он поднимался и тайком штудировал английский язык или занимался математикой. Он готовился в институт. В подготовительную группу он не попал, поэтому использовал любую свободную минуту. Это и было его «недостатком» в солдатской службе. Он опаздывал в строй и его находили где-нибудь с книгами. Иначе нельзя было подготовиться, со службой это было несовместимо. Ротный выходил из себя. Солдаты смеялись над Митиным, а иные даже обзывали его тугодумом. Книги у него обнаруживали и во время караула на посту, и на политзанятиях, и в казарме, и даже за пазухой, когда он находился в строю. Не говоря уже о тумбочке, которая была заполнена ими. Иногда книги выбрасывались из тумбочки. Но со временем она снова заполнялась ими.

Вид у Митина был странный, как у человека, одержимого единой целью, ради которой он живёт и готов пойти на всё. Фигура была полусогнута, взгляд блестел и, кроме сосредоточения на чём-то главном, ничего не выражал. Лицо было бледное, худое, заострённое и в то же время волевое.

Английским он овладел прекрасно и был отлично подготовлен для сдачи экзаменов, в математике тоже разбирался неплохо. Когда дело дошло до литературы, он почему-то обратился ко мне. Но я мог только проверить несколько его сочинений, исправить кучу ошибок и рассказать об общих таких понятиях, как тема, сюжет, идея. Однако время поджимало, а в русском языке он так и оставался слабым, хотя я и не замечал его особого упора на этот предмет. Видимо, он на что-то надеялся, может, даже на то, что удастся списать. Теперь-то уж я знаю, что на это-то он как раз не был способен.

Этот неординарный солдат родился где-то под Пензой, окончил, по всей вероятности, сельскую школу, после чего у него зародилась мысль поступить в МГУ. Но тут призвали в армию. Однако цель осталась прежней, Это была слишком дерзкая мечта, если учесть, при каких обстоятельствах ему предстояло готовиться. Он стеснялся говорить об этом, но шёл к цели через всё. Этот фанатик до того въелся в учебники, что чуть не забыл отослать документы в университет. Сделал это только 25 июля. А восьмого августа пришёл ответ, в котором вызвали его на экзамен к 10 числу. Москва была рядом. Можно было и успеть. Комбат не возражал, а дошло дело до замполита полка – и планы рухнули.

– Кому можно было, мы предоставили возможность посещать подготовительные курсы, – сказал он. Этак любому захочется сдавать экзамены в Вуз, но наша задача состоит в том, чтобы ставить вопрос так: только лучшим – лучшее.

Однако справедливости ради стоит сказать, что Митина до Нового года считали отличником и даже занесли на доску почёта.

Потом он и сам очень старался не попадаться на заметку по пустякам. У него если и были замечания, так только из-за книг, за которые он хватался каждую свободную минуту. Но почему-то его не допустили на подготовительные курсы.

С приближением сдачи экзаменов за занятиями с «книгой» он попадался всё чаще и чаще. Он опасался делать нарушения, чтобы не досадить ротному капитану Котлову. Но досадил. Видимо, того поразила эта неудержимая вера в идею. А может, он просто позавидовал чужой настойчивости. К тому же в последнее время ротному из-за Митина чаще доставалось от вышестоящих, и он решил испытать твёрдость молодого духа, а может, решил извлечь максимальную пользу от одолжения, которое мог сделать. Кто знает?

Я помню, Митин одному из нас дал денег и попросил сбегать за ворота (метров 50 от КПП) и купить бутылку кефира. Мы удивились:

– А ты чего не бежишь?

– Мне нельзя, ребятки, сами знаете, – смущённо проговорил он. Он боялся погореть у самого финиша.

А теперь всё рушилось. В Москву ехать запретили. С трудом он добился разрешения сдавать экзамены в ближайшем городе. Настало время испытаний. Первый экзамен прошёл благополучно. Митин ликовал. Он сдал на «хорошо». Все были рады за него, кроме капитана Котлова. В этот же день тот поставил его в наряд. Перед концом смены минут за 15 Митин заснул. Его засекли – ЧП. Ротный конкретно пригрозил. Подошло время сдачи второго экзамена, и он поставил его в наряд. Но, к счастью, сам утром уехал из части, и Митин отпросился у молодого офицера. Этот экзамен он выдержал уже на «удовлетворительно».

Подходило «сочинение». Времени на подготовку не было. Никто не входил в его положение, а сам он считал главной проблемой – вырваться из части хотя бы в день сдачи экзамена. Как на зло, накануне экзамена капитан Котлов послал его в командировку – отогнать танк за 40 километров от части полка. Предполагалось, что обратно он вернётся на автомашине. Митин отогнал танк, но машину приказано было загружать, а потом и вовсе решено было не отправлять. Тогда Митин решил добраться в часть по-своему: он пустился в путь своим ходом – бегом, не переводя дыхания. Прибежал-таки в часть в два часа ночи и тотчас же сел за книги. В голове был мрак, усталость и досада…

Экзамен, разумеется, он завалил. Сделал восемь ошибок…

Сразу стало легко и спокойно. Всё бремя заботы, все страхи остались позади. Взамен пришла беспечность да злоба на ротного за все обиды.

С этого момента механик-водитель младший сержант Митин, будучи отличным танкистом, прошедшим «учебку», заметно переменился. Он стал весьма подвижным, излишне разговорчивым и безалаберным. К строевым смотрам, периодически проходившим в полку, стал абсолютно безразличным. Он просто не готовился к ним. Именно из-за него рота получила «неуд». Капитан Котлов злился, ругался, но тщетно. Казалось, этот прежний фанатик-абитуриент, теперь с тем же энтузиазмом, с тем же упорством старается досадить неблагодарному в своё время ротному командиру. И делал это безупречно. На замечания он реагировал только улыбкой, а на гауптвахту попросился на следующий день после объявления ему десяти суток ареста.

Капитан Котлов напоминал ему не раз и не два о том, что всё-таки отпускал Митина на экзамены, то есть, по его понятиям, давал возможность поступить в Вуз, а уж коль не поступил, так в этом сам виноват. Но Митин только улыбался. Ему теперь было легко и всё равно.

…Он, разумеется, отслужит. И демобилизуют его, конечно же, 31 декабря, то есть будут держать до предела, хотя приказ о дембеле выходит ещё в сентябре. Но так уж в нашей армии заведено: не дисциплинированных солдат отпускать в последнюю очередь. А младшему сержанту Митину, какая ему разница?.. Плевать ему на карьерные потуги капитана Котлова в отместку за былые «хлопоты» о нём – простом солдате.

* * *

В армии привыкли работать «людьми»: слово «человек» звучит

как «чек». Капитан Котлов говорит: «Мне надо десять «чек».

Посыльный Горюнов рассказывал:

– Я стоял в расположении батальона дневальным в тот день, когда отъезжали домой военнослужащие. Капитан Котлов поставил меня в дверях: « Смотри, говорит, чтоб никто ничего не вынес». А что я могу сказать, служу всего полмесяца. И кто-то забрал домой свой же бушлат. Вызывает меня капитан: – Тебя оттолкнули от тумбочки, мимо тебя ходят в кальсонах, на тебя плюют, не обращают внимания. Ну, что ты такое есть, ежели стоишь, как пень?

В тот же день один из наших дневальных заснул у тумбочки. Капитан Котлов приписал это мне:

– Горюнов, ты имеешь склонность прижаться к батарее и спать.

– Никак нет, – говорю ему, – товарищ капитан.

– Так точно, – нажимает он.

И с тех пор всем молодым он говорит: « Вы несите службу, да не так, как рядовой Горюнов. Тот и бушлат отдал и солдат всех готов проспать».

Капитан Котлов и рядовой Иванов

Капитан Котлов:

–… Да что ты знаешь, солдат? Скажи, когда у тебя последний раз был ум? Не знаешь? – В последний раз у тебя ум был в военкомате. Там ты его и оставил.

Рядовой Иванов:

– Кажется, вы правы. Допустим, я его «там» и оставил, но оставил на три года. А вы оставили на сколько, товарищ капитан?

* * *

Иванов стоит руки в карманах.

Капитан Котлов: – Рядовой Иванов, я тебе зашью карманы.

Иванов (вынимая руки из карманов): – Ясно, товарищ капитан!

На следующий день стоит капитан Котлов руки в карманах.

Иванов: – Товарищ капитан, разрешите обратиться?

Котлов: – Ну?

Иванов: – Товарищ капитан, вам ниток не надо?

Капитан: – Это зачем?

Иванов: – Да зашить карманы… мне.

Старшины

Старшины у нас с интересными колоритными фамилиями. Эти фамилии уже сами по себе настраивают на иронический лад, хоть бери карандаш и сразу рисуй карикатуру на старшину, которого ещё и знать-то не знаешь: старшина Горох, старшина Тришкин, старшина Криворучко, старшина Шмалько. Это старшины старой закалки – настоящие «макаронники», профессионалы. А вот последний наш старшина Диков, явно залётный. Не похожий ни на кого. Нацепил на грудь значок «Отличника», а рядом значок первого разряда по бегу – такой тусклый, потёртый, прямо антикварный – вытащенный наружу из бытового мусора. Ротный капитан Котлов пришёл и смотрит то на грудь старшины, то в лицо. Этот Диков странный какой-то: построит роту, приставит правую «растопыренную» руку к козырьку у виска, а левую прижмёт плотно к бедру (как при равнении на знамя) и так сильно и дробно бьёт об пол ступнями ног, шагая в направлении командира роты, чтобы фальцетно сказать: « Товарищ капитан, рота по вашему приказанию построена. Докладывает старшина Диков!» Кажется, что он и в самом деле «залётный», далёкий от службы человек, с резкими выходками и диковатым блеском глаз.

Другое дело старшина Горох: – Ты служишь, – говорит он солдату, – для того, чтобы потом со спокойной совестью жить, отдыхать, встречать праздники. Чтобы потом на душе у тебя было спокойно.

…Я принёс из штаба приказ и вручил старшине в коридоре. Старшина Горох очень серьёзно его прочёл. Потом перечёл. И ещё раз пробежал по тексту глазами. Он не расписался там, в коридоре, хотя карандаш я ему уже подал. Он зашёл с приказом в канцелярию. Прошёл к дальнему (своему) столу и сел. Положил перед собой приказ и приложился карандашом к нему старательно и умно. Расписывался в два приёма: до половины росписи, а потом вторую половину продлил красивыми крючками. И, сделав несколько закруглений, подал мне приказ. Я посмотрел на подпись. К ней он присоединил буквы «Ст.» – то есть «старшина», – как что-то обязательное и неотъемлемое от него самого. И я понял, что он себя по-настоящему уважает.

Диалог двух старшин

– Ты что делаешь с теми, кто уклоняется от зарядки?

– Ничего. Отправляю на зарядку.

– А я по-другому: вытаскиваю из дыр, строю и пошёл гонять по плацу. Зарядка уже пройдёт, а они всё бегают.

– А кто это установил, зимой зарядку проводить в течение 15 минут, не знаешь?

– Это приказ министра.

– Вообще правильно. Ещё при Петре Первом была зарядка по 30 минут. Нечего было делать солдатам.

– А что она зарядка-то даёт?

– Как что – ангину!

Старшина Криворучко и дневальный

Старшина:

– Командир здесь?

– Здесь.

– Что делает?

– Командует.

Старшина:

– Понятно.

Подполковник тыла старшине Криворучко:

– Рукавицы выдайте, у них стащили.

Старшина:

– Стащили… Может, сами отдали?

Подполковник:

– Нет, нет, они не обманут. Они ещё молодые солдаты, чтоб обманывать.

Честные.

Старшина Тришкин на разводе:

– Рядовой Чернов, сходите за маслёнками.

(Солдат не идёт). Старшина ещё раз приказывает. А потом делает вид, что не приказывал, а спустя полчаса спрашивает: – Рядовой Чернов, а почему вы всё-таки не выполнили моего приказания?

Чернов: – Товарищ старшина, я выполнил ваше последнее приказание.

Старшина: – Какое?

Чернов: – Я выполнил общую команду «Становись!»

Пришёл старшина Шмалько к майору Кротову и доложил:

– Вы просили список «отличников». У меня есть отличник боевой и политической подготовки рядовой Сергиенко.

– Посмотрим, – сказал майор.

– У него всего одна «двойка», товарищ майор, – сказал Шмалько.

– Вы же знакомы с положением об отличниках? – напомнил старшине майор.

– А мне кажется, что он отличник, хотя и имеет одну «двойку».

– Это неправильно, – констатировал майор.

– Тогда у нас нет вообще отличников, – обиделся старшина.

– Есть, – сказал майор. – Вы бы, конечно, могли «на своё усмотрение» избрать отличника, если бы он не проверялся, а уж коли проверялся и имеет «двойку», здесь даже на «ваше усмотрение» не выйдет.

Монолог старшины Шмалько:

« Отслужил, видно… старый стал, подумать только, ведь совсем недавно всё было хорошо. Но этот… покоя от него нет. Непокорный. А, может, оно так и надо, а, может, уже движет другая жизнь, а я в ней, вернее, за ней тащусь, и не так уж браво, как мне кажется. Я – старшина, командир небольшого очень образованного взвода. Я так всегда и начинаю: Мы, мол, все здесь грамотные люди, особенно вы – очень грамотные, но мы с вами – солдаты и поэтому… Далее я говорю о присяге, о беспрекословном выполнении приказов командиров и о многом другом, нужном всем в армии. Обычно молодые солдаты возмущаются, как, мол, это беспрекословно, ведь мы сознательные и так далее… А я говорю им: «Вот и настройте своё сознание, свой ум, свои знания на выполнение приказания начальника, не обсасывайте приказ. Знайте и верьте, что там не глупее вас сидят люди – командиры ваши». Ну, оно, конечно, дело молодое – не сразу доходит. Старослужащие в таких случаях молчат и глаза такие понимающие у них, правда, всегда чуть насмешливые. Со старослужащими можно работать. Уж ежели он вскипит когда, так это от того, что устал – нервы сдают. Служба-то она не легка: с шести до отбоя на ногах. Да что на ногах? Это ещё туда-сюда, на это солдаты не обижаются. Ведь они молодые и крепкие. А вот дёргают его, солдата, то один начальник, то другой, а он и крутится, потому что надо крутиться, выполнять приказы. Возьмёшь иногда, да и дашь ему отдохнуть, конечно, так это, незаметно. А этот… очкарик… не пойму я его. Год уже отслужил. Может, со временем изменится, но пока перемен не видно. Главное, что не нравится мне – держит он себя слишком уж независимо. Ну, держи ты себя так в увольнении на гражданке перед девками. Солдат перед ними должен быть бравым и уверенным. Но передо мной-то чего чекрыжиться?..

С другими и о девчатах ихних поговоришь, а этот и к девчатам не ходит и водку, сказывают, не пьёт, а недавно ещё и курить бросил. К тому же женатый. Говорят, верный жене. Всё это, конечно, хорошо. Но, как солдат, уж очень непокорный, строптивый. Как-то говорю ему: – Я и так с вами, и этак… Я не пойму, чего вы хотите?.. «Хочу, говорит, чтобы вы приказывали и только». – Как разговариваете с командиром? – возмутился я. «А вы, говорит, командуйте и не лезьте в душу». – Я обязан вас воспитывать, потому что вы солдат, а я ваш командир. «А если, говорит, командир, то и не отвлекайтесь – командуйте. А воспитывать меня не надо. Прошли те времена, наступают новые». Что ему скажешь?..»

Поездка за капустой

Я нагружал вилами квашеную капусту, которую мы должны были доставить в столовую своей части. Один старшина, незаметно для другого, просил меня, чтобы я её хорошо смачивал в рассоле. Другой старшина шептал мне, чтобы я, наоборот, накладывал «посуше»: тот, мол, «ушлый старик Хаттабыч» – не слушай его. А солдату, который таскал груз, удобнее было, чтобы корзина была «полегче».

«На месте шагом марш. Стой! Бегом ко мне!»

В тот день я стоял у тумбочки с кинжалом в ножнах на поясе – нёс наряд дневального по батальону. Батальон наш располагался на втором этаже удлинённого трёхэтажного здания. В правом торце по обе стороны прохода стояли двухъярусные кровати, в левом – находилось помещение для умывания с казарменным туалетом на десять мест. Напротив входа размещались апартаменты штаба, состоящие из канцелярии и отдельного кабинета для командира батальона. Кроме всего этого, на этаже была Ленинская комната – место творческого отдыха для военнослужащих.

Я стоял у тумбочки в положении «вольно», когда из штаба батальона вышел майор Эрлих и, осмотревшись, направился в мою сторону. Я вытянулся и приложил правую ладонь к козырьку. Майор внимательно стал осматривать меня, покачиваясь взад-вперёд на своих кривоватых ногах. Вообще он был коренастый и плотного телосложения. Я заметил, как в его карих глазах засветился азартный огонёк: – Товарищ рядовой, смирно! – неожиданно скомандовал он. Я дёрнулся, ещё более выпрямляясь и давая понять, что готов и далее выполнять его команды. Майор не заставил себя ждать. – Шагом марш! – резко произнёс он. И я, словно автомат, чеканя шаг, двинулся вперёд. До стены оставалось метра три и я своевременно услышал команду: – Напра-во, шагом марш! – Теперь впереди для дальнейшего «марша» у меня открылся относительный простор, так как я следовал уже вдоль казармы. Майору Эрлиху только этого не хватало. Он виртуозно подавал одну команду за другой, а я чётко и беспрекословно их выполнял. Иногда мой шаг корректировался словами «выше ногу», «шагать чётче», «не горбиться» и «смотреть вперёд». Я уже начал осознавать себя идиотом, а майор Эрлих не унимался. Благо, никто ему в этом не мешал: личный состав батальона, как всегда, занимался повседневными делами за пределами казармы. Внутри меня закипала злость: «Тоже мне, устроил тут строевую подготовку». Тем не менее, я автоматически выполнял его приказы, всё более и более чувствуя себя ничтожеством. Он угомонился только тогда, когда дежурный писарь, влетев в казарму, обратился к нему с пакетом из штаба полка.

…Прошло некоторое время, меня забрали в штаб. А месяца через три в Гороховецком полигоне наметился сбор офицеров высшего ранга – генералов и полковников Московского военного округа. И меня, уже как «художника», направили туда для оформления плакатов и стендов. Там я попал в группу подобных мне штабных писарей из разных подразделений дивизии, только как оформитель. Когда я увидел, что выделывали мои коллеги, то понял, что, как «оформитель», ничего из себя не представляю. И попал сюда совершенно случайно, по недоразумению. Я мог писать только наклонно и мелкими чертёжными перьями, а здесь надо было виртуозно владеть набором плакатных перьев. О своей неподготовленности я смущённо изложил одному из оформителей, который показался мне наиболее опытным и старшим по положению. На что он отнёсся спокойно. И вполне доброжелательно посоветовал мне взять лист ватмана и тушь и начать писать плакатными перьями: «Смотри, как мы работаем, и перенимай опыт. Если что будет надо, обращайся ко мне». И всё. Никто на меня не обращал больше внимания. Все сосредоточенно занимались каждый своим делом: изготовляли огромные стенды, писали на них плакатным шрифтом тексты. Из стержней цветных карандашей натачивали мелких зёрен и, смешивая с пудрой, ватными тампонами раскрашивали поверхность стендов. Всё делали быстро и умело.

Сборы и совещания длились более недели, и всё это время, глядя на старших умельцев, я набирался практического опыта.

Однажды я вышел из нашей «мастерской» и увидел на плацу большое скопление полковников и генералов. Все они были в каракулевых папахах, а генералы выделялись ещё и блестящими золотистого цвета погонами и красными лампасами. Один генерал-лейтенант обратился к группе военных со словами: « А где здесь полковник Перегудов?» « Я здесь, товарищ генерал-лейтенант», – отделился от группы грузный полковник и не спеша направился к генералу. Однако последнего в этом что-то не устраивало, и он резко скомандовал: « Полковник Перегудов, отставить движение. Слушайте мою команду: – Кру-гом! Строевым шагом на своё место марш!» Полковник, подтянув живот, зашагал было назад – к группе офицеров. Но тут снова раздалась команда: « На месте шагом марш – стой!» И снова: «Кру-гом! Полковник Перегудов, ко мне бегом марш!» И тот, тряся животом, на полусогнутых ногах засеменил к генералу. А, приблизившись, как мог чётко отрапортовал: « Товарищ генерал-лейтенант, полковник Перегудов по вашему приказанию прибыл!» Только после этого генерал несколько успокоился, и уже на добрых тонах начал беседу.

…Тогда-то я и вспомнил майора Эрлиха, который с блеском глаз занимался со мной «строевой подготовкой», когда я, будучи дневальным по батальону, стоял у тумбочки с кинжалом в ножнах, висящим у меня на поясе. И лишний раз убедился, что нахожусь в армии.

Комбат майор Летянин

Командир третьего танкового батальона майор Летянин, хотел бы он таким слыть или нет, но, на мой взгляд, как никто другой, был что называется «марафетчиком». Особенно это проявлялось, когда ожидался приезд вышестоящего командования.

Перед этим с раннего утра по его заведомо предварительному приказанию в батальоне наводился лоск. В казарме каждый день, пока личный состав на утренней прогулке, моется пол: сначала шваброй с тряпкой, потом щёткой с длинной ручкой смазывается разведённой в воде мастикой. Затем, когда мастика подсохнет, половые доски натирают другой, специальной щёткой, надетой с помощью петли на ступню. И, в конце концов, пол убран и чист. Но перед смотром у майора Летянина пол в казарме блестит по-особому, укрошая своим блеском не только казарму, но и каждую доску, отполированную солдатской ступнёй. По такому случаю стелется ещё и дорожка почти на всю длину казармы, на которой не должно быть «ни соринки, ни пылинки».

Двухъярусные кровати, словно парадные кремлёвские воинские подразделения, выстроены по линии и заправлены с особой тщательностью: на каждой из них постель, покрытая простым солдатским одеялом под прямым углом, подчёркивая изящную сноровку по доведению постелей до требуемой кондиции.

А когда уже наведён идеальный порядок, и дневальный солдат, готовый к любым распоряжениям, замирает с незабвенным кинжалом на боку у тумбочки в положении «смирно», не дай бог, кто-нибудь из личного состава появится в рабочей танковой робе в казарме, – сухопарый майор Летянин тотчас, словно вспугнутая птица, срывается с места, устремляясь навстречу нарушителю, и выкрикивает: «Отставить движение! Назад, приказываю – назад!», побуждая немедленно скрыться из расположения батальона!

Такое нервное напряжение сохраняется до тех пор, пока заезжий генерал не удалится с территории полка. А чаще всего бывало, что генерал вообще проезжал мимо.

Разговор с киномехаником Грейфом

– Ефрейтор Грейф, не правда ли, хороший обед… вчера был?

– О, конечно, Юрик.

– Всё было: и макароны, и пюре картофельное, и рыба…

– Одного только не хватало вчера на обед.

– Чего, Саша Грейф?

– Генерал не приехал.

Майору Летянину, как и любому военному офицеру, хотелось продвинуться по службе, и, наверно, поэтому желательно было сделать что-то особенное, что отличало бы его от других командиров. А как ещё в мирное время повыситься в чине? И он в батальоне ввёл свои новшества по воспитанию воинов.

Во-первых, по его распоряжению, в письменном виде рассылалась родителям вверенного ему личного состава просьба, дать характеристику сыну-солдату и сообщить о его наклонностях и особенностях характера.

Во-вторых, каждого воина его подразделения стали поздравлять перед строем с днём рождения, зачитывали и телеграммы от родителей, если таковые приходили.

И надо отметить, в этом было что-то положительное на пути к сердцу солдата. Оно теплело, а служба становилась более терпимой.

Служил в его батальоне младший сержант Ветренко. Появился он вместе с группой танкистов, проходивших обучение в городе Владимире. Оттуда он прибыл уже командиром танка, и имел звание младшего сержанта. Парень был видный собой и очень способный. Он мог играть на пианино, был развит, эрудирован. Но при всём при этом оказался абсолютно безвольным человеком. После первого же увольнения явился в часть в таком алкогольном опьянении, что на долгое время был лишён возможности выходить в город по увольнительной. К приказам относился безответственно и, чувствовалось, что он совершенно не для армии создан. А для чего? Тоже вопрос.

После переписки с родителями, майор Летянин узнал, что Ветренко – сын начальника крупной Карагандинской шахты. До армии вёл разгульный образ жизни: пьянствовал, прожигал время в кутежах, дебоширствах и беспорядочных связях с девицами лёгкого поведения, одна из которых имела от него ребёнка. Отец, который мог легко избавить сына от армии, сам привёз его в военкомат и сдал комиссару с просьбой поставить его в строй.

В полку Ветренко то и дело попадал в какие-то переделки. Вскоре его разжаловали в рядовые. Потом за нарушения на посту в карауле хотели передать дело в военный трибунал. Почувствовав неладное, Ветренко унижался перед командиром роты и тем более перед комбатом Летяниным до такой степени, что даже ползал на коленях, прося не отдавать под суд и защитить его. В то же время отец солдата в постоянной переписке просил майора не давать тому спуску и сделать из него мужчину. Разумеется, отец не предполагал того, что в армии очень легко сменить солдатскую кровать на тюремные нары. Комбат, однако, уберёг Ветренко от тюрьмы.

И всё-таки майор Летянин был закоренелым «марафетчиком». И было очень любопытно наблюдать, как он произносил отдельные слова, отдавая стоявшим в строю солдатам команды: « А сейчас выровнить по переносице головные уборы и заправить, как положено, под ремень «гимнастЕрки». Чувствовалось, что ему хочется сказать что-то особенное, поэтому произносил слово «гимнастёрка» с буквой «е», вместо «ё». Хотя гимнастёрка она и есть «гимнастёрка» – содатская повседневная одежда, – не назовёшь же её «смокингом», который не положен в армии по прейскуранту.

Дедовщина

Дедовщина в армии была, есть и будет. Другое дело, как она проявляется и называется…

Когда я попал в полк, нельзя сказать, что нас, молодых солдат, старослужащие загоняли в угол, как зеки, которые слабых отодвигают к «параше». Такого явного презрения к нам не было. Но всё равно дедовщина была: не в физическом её проявлении, а в той духовной атмосфере, в которой мы оказались. Мне, например, надо было понять, в какое время проходит служба, прежде чем приставать к старослужащим с вопросом: « Ну, хоть что-то есть здесь хорошее, что успокоило бы душу?» И когда они отвечали: « Да ни хрена здесь хорошего нет». Ведь тогда «Германский кризис» более трёх месяцев удерживал в казармах солдат от демобилизации. И неизвестно было, когда закончится напряжённая обстановка, вызванная возведением в августе знаменитой «Берлинской стены». «Старики» нервничали.

А октябрь следующего года ознаменовался уже «Карибским кризисом», который благодаря Хрущёву поставил всех на уши. В тот период даже из нашей части была выдернута группа солдат и направлена на подготовку по освоению новой техники для ведения боевых действий в условиях кубинского региона. Потом их в трюмах кораблей переправили через океан. Танкист из нашего подразделения выслал фотографию, где он в гражданской одежде стоит под пальмой, являясь тайным защитником «острова Свободы».

Кстати, позже я встретил сержанта, который, находясь на Кубе в числе военных того контингента, переслужил срок на восемь месяцев. Легко понять, каково было его отношение к службе.

…Когда молодой человек с гражданки попадает в совершенно новую для него обстановку, он беспомощен и на первых порах не может ориентироваться, а это очень раздражает не только старослужащих, но и некоторых командиров. Например, когда командир отдаёт приказание выполнить какую-то работу «старику», тому не надо объяснять, где и что надо достать, чтобы выполнить приказ. Молодому же солдату надо всё растолковать: подвести к объекту работ, выдать орудия труда и лично показать, как и что делать. Эта-то «канитель» и выводит из себя «стариков» и командиров. Здесь и могут быть допущены неуставные отношения. Унижения чувствуются и в самих окриках: «эй, салага!», «куда прёшь, молодой?». На меня это сильно действовало, и я дал зарок, что сам не буду так поступать. Но не у всех это вызывает такую реакцию. К примеру, мой племянник, служивший в Польше, правда, значительно позже (тогда уже служили два года) сообщал в письме: « Скорей бы, Юрик, перейти на второй год службы и стать «дедом», ох, и дам же я молодым. Будут они стирать мои портянки, а по ночам на руках носить меня в сортир».

Физических повседневных унижений во времена «оттепели шестидесятых» не было. Разговоры среди «стариков» ходили, что пора бы у этих молодых «принять присягу». И мы узнали, что «присяга», которая нас ожидала – это экзекуция, когда с тебя стягивают кальсоны и бьют половником по пятой точке. Половник – это поварёжка для разлива супа по чашкам. Его ещё называют «разводящим».

И вот однажды – это было зимой после стрельб из автоматов – пока офицеры подводили итоги, старослужащим пришло в голову подвергнуть нас, молодых солдат, этому обряду. «Старики» гонялись за нами по поляне, в руках у них вместо половников были ремни. Поймав «салагу», они, если удавалось, врезали ему бляхой пару раз по заднице через штаны. Так и прошло мероприятие под названием «присяга». Не каждому молодому тогда пришлось отведать «угощения стариков». Многие ловко изворачивались. Между прочим, все – и те, и другие – много смеялись. Это было похоже на озорство. «Старики» тогда хвастались, что они провели «присягу», а молодые говорили, что у «стариков» ничего не вышло. Так было у нас. Но не всегда и не везде бывает так.

Через год в полку прошёл слух, что за издевательство старослужащих над молодым солдатом будет проходить суд военного трибунала. И суд этот был: двоим «старикам» присудили по полгода «дисбата», а третьему соучастнику – год. Оказывается, ночью трое «стариков» зажали только что призванного солдата, и половником влепили несколько раз ниже поясницы. Парень этот оказался женатым и не стал терпеть унижения, доложил командиру полка. «Стариков» осудили. С того момента даже попыток произвести «присягу» у нас в полку не было. После дисбата один из осуждённых появился в части для дослуживания положенного времени. Сверстники его давно уже демобилизовались, а он вынужден был находиться в армии ещё столько, сколько пробыл в дисбате. Помнится, никто его ничего не заставлял делать. Он ходил по расположению сам по себе. Парень был задумчив и спокоен. Со всеми он был безразлично вежлив. Никакой агрессии от него не исходило. И его демобилизовали при первой возможности. Так было удобно всем – и командирам, и солдатам.

Как «старики» давлели над молодыми в повседневной жизни,

свидетельствует следующая сценка:

В штабе полка находятся старослужащие солдаты, присланные для уборки помещения.

Входит дежурный офицер (первый заход) и даёт команду:

– Навести порядок, всё убрать. Подмести. Протереть и так далее. Понятно говорю?

Посыльный: – Так точно, конечно, понятно, товарищ капитан. Всё будет сделано.

Второй заход дежурного: – Сделали? Ну-ну, вы давайте, торопитесь.

Посыльный: – Как? Ах, убрать? Конечно, сейчас-сейчас, вы не беспокойтесь, товарищ капитан.

Третий заход дежурного: – Сделали?

– Так точно.

– И туалет убрали?

– А как же, он всё убрал.

– Кто, он?

– Да солдат, молодой один.

– Кто его прислал?

– Никто. Мы сказали, дежурный, мол, тебе заодно приказал всё убрать, а потом можешь быть свободным. Он тут, товарищ капитан, двери красил. Заодно и всё остальное сделал.

Подготовка к празднику

В конце августа, готовясь ко Дню танкиста, в солдатском клубе собрались жёны офицеров для разучивания песни.

….Она – высокая полная женщина, а он низенький подвижный капитан. Они недавно приехали в этот город, приехали с Севера по направлению для дальнейшего прохождения службы. На Севере пробыли недолго. Он был эксцентричным и импульсивным везде: и в работе, и в жизни. Здесь его назначили заведовать солдатским клубом. В клубной работе он не разбирался. А скоро праздник. Офицерских жён привлекли к самодеятельности. У капитана двое детей, но жена его, несмотря на семейную занятость, тоже пришла и тоже пела:

« Мчатся наши танки быстроходные,

Мчатся танки – сила всенародная…»

Жён в этот раз пришло мало, но пели дружно. Руководил хором невзрачный солдатик. Но руководил не плохо. Жёны не стеснялись его и охотно пели. Она тоже пела, а в промежутках громко и очень экспансивно говорила:

– У меня двое детей и жить так, как до этого жила, не могу. И всё потому, – вдруг обратилась она к мужу, – что ты – растяпа. Да, ты – растяпа. Я специально это говорю при женщинах. Разве можно жить в такой квартире?

– Помолчи, прошу тебя, – взмолился капитан, – совсем не хочется петь, когда ты говоришь.

– Вот и хорошо, что не хочется петь. А ты – растяпа. Вы понимаете, – обратилась она к женщинам, – живём в квартире на двенадцати квадратных метрах. Думала, хозяева порядочные люди – всё щебетали: « Насчёт денег не волнуйтесь: вы нам – мы вам». По пятёрочки да по десяточки тянули. В итоге 518 рублей. И остались мы ни с чем. Но это полбеды…

– Пропоём теперь весь куплет сразу, – прервал беседу солдат-хормейстер. И все запели:

« Мчатся наши танки быстроходные,

Мчатся танки – сила всенародная.

Грозная сила, ударная –

Легендарные полки».

– Хозяева-то, оказывается, – воодушевилась в паузу жена капитана, – бациллоносители. Все мы переболели дизентерией, начиная с самого… Вот попали, так попали. Никогда так не было.

– Кончай, Клава, – прервал жену, морща нос с бородавкой, капитан.

Одна из женщин откликнулась:

– И давно вы живёте на этой квартире?

– Два месяца, – ответила Клава.

– А вы знаете, на днях свою квартиру сдавал старший лейтенант Иванцов.

– Как?! – воскликнула жена капитана и сокрушённо добавила: – Ведь говорила, сходи, узнай, а ты своё: « Куда я пойду, никого не знаю». – Давно он сдавал?

– Да совсем недавно. Это вам просто пришлось так. Вы поговорите, может, ещё и не передал, – сочувствовали женщины.

– И вот так всё время с ним. А ведь у меня двое детей, – запричитала Клава.

– Ну что, ну что, – оживился капитан, – плохой муж, что ли? За двадцать пять лет до капитана дослужился, ещё через десять, может, майора дадут. – И вдруг спохватился:

– А в следующий раз соберём 25 женщин, всех соберём.

И под команду солдата-хормейстера вновь зазвучала уже хорошо отшлифованная бойкая боевая песня «Мчатся наши танки быстроходные…»

Разговор с новобранцем

– Случайно, не из Рязани ты, молодой?

– Нет, я из Курской области.

– Ну и как там соловьи поют и грибки растут?

– Какие там грибки…

– Ну, а рыбку ловил?

– У нас и озера-то нет.

– И реки нет?

– Нет. Лес за шесть километров, река тоже далеко.

– Значит, не хаживал на реку?

– Иногда было. На веломашину сядешь и на реку. А вообще-то, чтобы часто – нет.

– Что за веломашина?

Удивлённо: – Два колеса, рама.

– Велосипед, что ли?

– Он самый.

– Что же у вас за деревня?

– Восемьдесят дворов.

– И чем ты там промышлял?

– Работал.

– Трактористом?

– Нет.

– Комбайнёром?

– Нет, я по нарядам работал.

– Специальности нет, значит?

– Работал я везде, куда пошлют, а прав никаких нет.

– Чудаковатый ты какой-то. И не видно, чтоб скучал по дому.

– О чём там скучать?

– Неужели нет ни одного розового лучика в твоей прежней жизни? Ну,

а девушка-то была у тебя?

– А девушек у нас в деревне нет. Одни старики.

– Так ведь колхозы-то объединили?

– Объединили, как же. Но деревня-то, та же и осталась.

– А живут-то там как? Хоть пожрать-то есть что?

– О, это есть.

– Едите, значит, и водку хлещете?

– Нет, там самогон пьют.

– И ты так жил?

– В последнее время я не там жил.

– Где же?

– Сначала в Ростовской области, потом в Ельце. Я на железную дорогу

перешёл работать.

– Трудно из колхоза уйти?

– Главное, паспорт достать. А уйти легко.

– Ну, а в Ельце-то девушка есть?

– Там девушек много.

– У тебя появилась зазноба?

– Я там работал всего полгода. Не успел и познакомиться.

– Чудак, честное слово, чудак. И не тоскуешь нисколько по гражданке?

– Как тебе сказать, о прошлом не тоскую. Не о чём тосковать.

– Ну, будь здоров, дружище.

– А ты что из Рязани, что ли?

– Да нет, я издалека.

Караульные ЧП

Пронёсся слух, что ночью произошло нападение на охраняемый объект и ранен часовой. После стрельбы был поднят караульный наряд, но нарушителей на объекте уже не было. Скрылись бесследно. Раненый часовой, солдат второго года службы, сообщил, что выстрелы раздавались со стороны боксов. Такого ЧП раньше не было, и даже не предполагалось, что оно могло произойти, так как полк располагался не на границе и не в какой-нибудь горячей точке, а в самом центре страны. А на дворе было мирное время. Солдата немедленно отправили в госпиталь, а на место ЧП вызвали военного дознавателя для детального расследования инцидента. Очень скоро, после осмотра места действия, оружия и одежды часового, установили, что никакого нападения не было, а что это очевидный «самострел». Шинель часового с правой стороны на груди при соприкосновении с пулей обожжена. А ствол автомата указывал на то, что совсем недавно стреляли именно из него. Эксперт был опытный, помнящий ещё «самострелы» военных лет, а солдат, будучи женатым человеком, очень захотел домой и решил «комиссоваться», наивно полагая, что сделать это можно очень просто. Вскоре после лечения его осудил военный трибунал. И вместо встречи с женой через год, он загремел в места лишения свободы на три года, сменив «почётную» казарму на тюремные нары.

…В связи с событием, всколыхнушим часть, в штабе полка один майор рассказывал другому эпизод из своей службы:

– У нас в роте один солдат пустил слух, что при первой возможности застрелится. Командир роты перестал ставить его в караул, опасался – не пришлось бы отвечать. Но получилось так, что совсем некого было в караул посылать. Говорю я ротному: « Поставлю я этого мерзавца всё-таки в караул». «Не надо, не тебе отвечать», – сказал он и ушёл. Что делать? Беру я пистолет, заряжаю, приказываю привести солдата. И сам боюсь, но говорю: « Вот тебе, Иванов, пистолет заряженный – на, стреляйся! Только на пост я тебя всё равно поставлю, сукин сын!» Глянул он на меня, от неожиданности шарахнулся и говорит: « Ставьте».

– Вот такой был у меня случай, – засобирался домой майор. Вскоре они оба покинули кабинет. И я остался один.

Его рассказ напомнил момент, когда в начале моей службы неожиданно весь личный состав полка выстроили на плацу и зачитали приказ по дивизии о том, что военный трибунал вынес смертный приговор солдату первого года службы за то, что, находясь на посту, расстрелял девушку, якобы приняв её за нарушителя. Солдат служил в Дубёнках под Горьким, как раз там, где я проходил карантин. Оказывается, до этого случая в строевом уставе существовало положение ещё военных лет, когда караульный при нарушении посторонним лицом объекта сначала должен произнести слова « Стой! Кто идёт?!». И если нарушитель не останавливается и не откликается, постовой должен стрелять по нему. Рассказывали, что в подобных случаях постовые нередко убивали диких коз и домашних животных, принимая их за нарушителя. И за это получали отпуск или другие поощрения.

Попавший под трибунал солдат утверждал, что стрелял по нарушителю охраняемого объекта. Однако когда провели дознание, оказалось, что он сознательно расстрелял девушку с целью получения отпуска. И самое невероятное и страшное было то, что девушку эту, которая была из местных путан, он знал и предварительно использовал прямо на посту.

После зачитанного приказа командиры провели объяснительную акцию, напомнив, что военное время прошло, и что наша часть находится внутри страны и что теперь надо разумно подходить к выполнению устава. Не скрою, меня, как и многих других, потряс поступок солдата своей циничностью и беспощадной жестокостью.

* * *

…Стояла солнечная тёплая осенняя погода. Два солдата, находившиеся в карауле на смежных территориях, примыкающих к яблоневому саду, сговорились оставить на время свои посты и проникнуть в сад за яблоками. Место было безлюдное, до смены постовых оставалось ещё полтора часа. И ничто, по их мнению, не препятствовало осуществлению намеченного мероприятия. Как сговорились, так и сделали, аккуратно сложив в укромном месте автоматы. Но нежданно-негаданно нагрянул с проверкой патруль в составе разводящего офицера и караульного солдата и, зафиксировав отсутствие постовых, поднял тревогу. Вскоре обнаружились покинувшие пост солдаты и спрятанное ими оружие.

– Товарищ капитан, это же мелочь. Ну, подумаешь, отлучились на пятнадцать минут с поста за яблоками. Простите нас, – умоляли разводящего офицера солдаты.

– Мелочь, говорите, а почему вы бросили всё: посты, оружие и пошли красть яблоки? В сорок третьем году за уход с поста восемь-десять лет тюрьмы давали.

– Так это же в годы войны. Потом не кража была, а просто озорство. Без всякого последствия.

– Ну, для сада действительно «без последствия», а для вас с большими последствиями. Не подумай вы об озорстве и яблоках, а подумай об уставе и несении караульной службы – не ушли бы с поста и не бросили оружие. Вот тогда бы не было последствий.

…Через двадцать дней после расследования самовольного ухода солдат с поста военный трибунал осудил их на полтора года дисбата каждого.

8 января 1964 года командир дивизии, выступая на комсомольском собрании личного состава, говорил: « Когда солдат покидает пост, уходя даже к больной дочери, он этим самым убивает дочь, открывая ворота врагу нашей Родины».

Первый наряд в штабе полка в качестве

посыльного

Я стоял у стола, отдавал честь офицерам и при необходимости выполнял указания дежурного писаря. Тут как-то незаметно появился полковник, подошёл ко мне и потребовал позвать дежурного писаря. Тотчас появился писарь.

– Почему не подаёте команду «смирно», когда я вошёл, товарищ ефрейтор? – возмутился офицер.

Дежурный писарь, резко вытянувшись, спокойно смотрел полковнику в грудь. А когда тот ещё открыл было рот для возмущения, вдруг выпалил:

– Виноват, товарищ полковник!

Тот опешил и, пожимая плечами, пробормотал: – «Виноват, виноват»… Что с него возьмёшь, коль «виноват», – и пошёл к командиру части.

После этого я обратился к ефрейтору: – Ведь ты не виноват, ты же его не видел? Если кто и виноват, так это я.

– А ты знаешь, кто это? – спросил меня ефрейтор.

– Нет.

– А я знаю. Ты и не мог быть виноватым. Но дело не в этом. Тебя смущает слово «виноват». Видишь ли, солдат всегда оправдывается, и только когда его прижмут, он говорит «виноват». А я сразу сказал: « Виноват, товарищ полковник», и он успокоился. Инцидент исчерпан. Дело в том, что после этого слова, начальник и подчинённый всегда расходятся удовлетворёнными.

Служебный разговор

Рабочее (офицерское) время перевалило за полдень. Оставалось часа два до окончания. В штабе полка разговорились «по душам» два офицера. Нет-нет, да раздавалось многозначительное «хи-хи-хи» майора связи. При этом он нервно хватался за плешивую голову и щурил припухшие глаза. Его собеседник – капитан артвооружения, напротив, оставался подчёркнуто невозмутимым.

– А-а, чего говорить, везде одинаково стреляют: что у нас, что в соседнем полку, – сказал капитан, оживляясь. – Поднимаюсь я однажды на обзорную вышку, слышу, объявляют результаты поражения целей: – Средний танк – «ноль-ноль-ноль», правый танк – «ноль-один-ноль»; второй заезд: левый танк – «ноль-ноль-один», правый танк – «один-ноль-ноль». Итак, всё «ноль-ноль-ноль», потом закончилась стрельба, и вдруг объявляют: « Из шестнадцати заездов одиннадцать наводчиков отстреляли упражнение на «хорошо», три – на «удовлетворительно» и два – на «неуд». В целом рота выполнила упражнение на «хорошо». – Вот, брат, и результат.

– Да как же это? – «ноль-ноль-ноль» и вдруг «хорошо», – хихикнув, съязвил майор. – А я вот, – добавил он, – наблюдал и вовсе удивительное: выпустили одновременно три танка. Сначала они ровно шли. Потом один отставать начал, а затем и совсем заглох, где-то на полпути. А из блиндажей передают: « Правый танк – «три-два-один», средний танк – «три-два-два», левый танк – «два-один-два». – Как же, говорю, товарищ подполковник (подполковник Карнаухов тогда стрельбы проводил), левый-то танк совсем не стрелял, вон он барахтается, он и не возвратился ещё?

– Ещё бы, подхватил капитан, – ведь в блиндажах-то, чай, не чужие люди сидят?..

– Да, блиндажи, блиндажи… – задумчиво продолжал он. – В бытность мою, когда я ещё был лейтенантом, только с училища прибыл, вызывает меня полковник Сидоренко и говорит: « Тебя назначаю старшим в третий блиндаж, даю тебе пять человек, будете осматривать мишени». « Чего, говорю, их осматривать-то, дырки что ли, считать?» – Не считать, а делать!» – « Чем, говорю, пальцем что ли, делать-то?» – « Э, да ты, говорит, новичок в этом деле-то. Вот тебе пистолет, прихвати патронов полные карманы и айда-пошёл».

– И ты делал?! – искренне развеселился майор, хлопая себя по бёдрам.

– Сначала – делал, скрывать не буду, а потом, при другом командире (этого-то вскоре повысили) наотрез отказался. « Нет, говорю, что хотите делайте, а только стрелять не буду». « Будешь!» – « Не буду». – « Приказываю!» – « Буду, но вы лишитесь этих звёздочек». Посмотрел, посмотрел, да как рявкнет: « Пшёл отсюда!»

– Так и сказал? – изумился майор.

– Только потом уже меня не посылали в блиндажи… А одного комбата всё-таки наказали за очковтирательство, всего три кружочка нарисовал карандашом… Может, пойдём? – поднялся капитан.

– Да, такова жизнь, – подытожил майор. – Пошли! Отработали. Хи-хи.

…При всём этом разговоре я присутствовал, хотя офицеры меня не брали в расчёт и не обращали особого внимания, так как давно привыкли к моему безмолвному присутствию. Но их иронические откровения, я чувствовал, беспокоили их. Ведь они были кадровыми офицерами и, безусловно, такое положение дел тревожило их. Поддавшись настроению, после их ухода я вспомнил, как проходили зимние полковые учения, в которых я тоже принимал участие в качестве заряжающего среднего танка Т-54. Это были мои первые учения, и я, естественно, пытался что-то понять. То и дело под грохот гусениц задавал вопросы командиру танка младшему сержанту Ганну, пока, наконец, не понял, что он и сам мало что понимает, выполняя приказания командира взвода.

После езды мы в глухом сосновом лесу вырыли в снегу углубление и тщательно замаскировали наш танк, направив ствол стомиллиметровой пушки в сторону предполагаемого противника. Всё это мы делали чётко и быстро. Однако потом, позднее, при разборе и подведении итогов учения, я неожиданно узнаю, что ствол пушки нашего танка был направлен вовсе не в сторону противника, а на наши позиции.

От всего этого мне вдруг стало невыносимо грустно и обидно. Обидно за армию и за себя, рядового солдата, которого оторвали от молодой и любимой жены, от учёбы в университете, и заточили на целых три года за забор, чтобы не изучать и постигать военное дело с целью защиты страны, а участвовать в какой-то нелепой жизни: мыть полы и посуду на кухне, перебирать овощи в хранилище, расчищать плац, чтобы удобно было маршировать по нему утром и вечером, клеить и разрисовывать оформительские планшеты, выслушивать примитивные нотации и строевые команды старшины…

Среди нас был солдат первого года службы, «вырванный» с философского факультета МГУ, он легко мог читать лекции и писать научные статьи вместо того, чтобы чистить картошку.

Очень смешно выглядел и дамский мастер – хилый парикмахер, с тонкими пальчиками, в качестве полкового свинаря.

И главное то, что ничего нельзя было изменить. Многие из нас высказывали идеи о том, что можно призывать в армию всего на шесть месяцев или, в крайнем случае, на один год и заниматься по-настоящему военным делом.

Уход в себя

30.09.62г

Без идеи, без сознания долга в нашей армии служить никак нельзя. Всё будет казаться ужасным и, самое главное, будет беспокоить вопрос: « За что служу?» И если с этой точки зрения смотреть на действительность, всё выглядит неприглядно. Что ты будешь иметь здесь? – Ничего. Не сразу доходит, что служба – это долг. А долг надо отдавать, причём в молодые годы, когда человек рвётся вперёд и ввысь, когда надо расти и духовно, и разно.

1.12.62г

Сегодня заполнял книгу личного состава полка. Обратил внимание на графу «убывшие». «Уволен в запас», – прочёл в графе. И думал, и грустил о том, другом – гражданском мире. Вспомнился эпизод с землячкой, последней азиаткой, которую случайно встретил здесь на вокзале. Разговорились, потом она напевала мне тихонько казахский «вальс любви». Вспомнили родину – Казахстан. « Мне не нравится здесь», – говорила она. « Мне тоже», – согласился я. Ещё бы мне нравилось здесь, да ещё в армии – свободолюбивому степняку-геологу.

Как-то стоял я в батальоне дневальным у тумбочки, личный состав находился вне казармы. И вдруг по радио раздаётся дробная мелодия казахских мотивов. Я подскочил к репродуктору, подвешенному в конце казармы, и сердце моё так же дробно и беспрерывно забилось в унисон мелодии, напомнившей мне о родных местах. Такая же тоска щемила грудь, когда я учился в Сибири и проходил практику на Дальнем Востоке. Вспомнились и стихи, которые я тогда написал в душевном порыве:

Сын степей

Сын степей

Всегда скучал

В лесах Сибири и Востока.

Лесной красы не замечал

Он в стороне

Далёкой.

Его манил

Простор степной –

Ковёр цветущий

И душистый,

По нём грустили

Летний зной

И ковыля цвет

Золотистый.

Ночную будоражил тьму

Стук аргамаков полудиких,

И всюду слышались ему

Гортанные

Родные гики.

Он жаворонка слышал зов

И скрип берёзки

Одинокой.

…Он не сумел понять

Лесов –

Вернулся из страны

Далёкой.

Штабной майор Любченко

Коренастый, среднего роста. Нос заострённый. Глаза зоркие, как у хищной птицы. Заходя в штаб, майор Любченко всё подмечает и делает дежурному писарю и посыльному замечания по поводу внешнего вида. Обращает внимание и на стоящего в углублении здания постового у Знамени полка. Но особенно его постоянно беспокоят плевательницы, которые расставлены по углам и вдоль коридора штаба. Он с высоты своего роста пронизывает их взглядом и, указывая пальцем вниз, выговаривает посыльному: « Почему окурки в плевательнице?» или « Опять плевательница полна окурков?». Посыльный (если он новичок или молодой солдат) тотчас хватает в руки плевательницу и несётся в туалет, выливает воду вместе с окурками в «очко» и снова заполняет плевательницу водой. Но если посыльный старослужащий, он чётко по-военному реагирует на замечания майора словами: « Виноват, товарищ майор, сейчас будет устранён непорядок». И ждёт, когда майор скроется за дверью кабинета, а затем подходит к плевательнице и слегка пинает её ногой. Окурок отплывает из центра плевательницы в сторону, за видимый предел.

В кабинете, где кроме майора находятся ещё два его равноправных сослуживца и писарь, только он, майор Любченко, совершенно добровольно, в силу своей взыскательной натуры, бдительно следит за порядком, понуждая писаря к расторопности.

– Афанасьев, – говорит он, – закрой наш собашник.

– Есть, – отвечает писарь, – закрыть дверь кабинета, товарищ майор!

На следующий день в конце рабочего дня майор Любченко слово в слово повторяет вчерашнее указание:

– Афанасьев, закрой наш собашник.

Писарь, будучи человеком любознательным, обращается с вопросом:

– Почему «собашник», товарищ майор?

– Потому что, – отвечает майор Любченко, – ты его совсем разучился убирать. Месяц уже паутина висит за шкафом и тебе нет никакого до неё дела.

Сценка в штабе

Входит подполковник Бардин:

– А это что ещё тут за солдаты? Какие-то подозрительные… Чего шныряете по штабу?

Один из солдат: – Я… мы… товарищ полковник…

Подполковник: – Марш отсюда!

Солдат: – Разрешите идти, товарищ полковник?

Подполковник: – Я же говорю «марш!» Солдаты в испуге удирают.

Подполковник: – Ха-ха-ха! Ему – «марш!». А он – «разрешите».

Писарь Афанасьев: – Хи-хи, товарищ полковник.

Смерть солдата

Сначала небо было покрыто дымкой и солнце освещало восток равномерно, словно путалось лучами в утренней поволоке. Но постепенно дымка исчезла: её разогнали лучи солнца и лёгкий ветерок. Потеплело. Иней исчез. Но не везде. Он ещё прятался в канавах, в тени столбов и за казармой, серебря поверхность редкой сединой. Стояла осень. Ветерок колыхал праздничные яркие плакаты, развешанные по краям плаца в честь Октябрьской революции.

В штабе полка начался привычный, хотя и предпраздничный день. За окном в соседнем полку сквозь ограду раздавались звуки оркестра и армейская песня:

«…В путь, в путь, в путь,

А для тебя, родная,

Есть почта полевая…»

Завтра будет праздник. А сегодня в оперативном отделе майор пытается выпроводить из кабинета старшину:

– А я вам говорю, – повышает он голос, – не мешайте работать, уходите! Никакой замены вам не будет. Ясно?

– Я прошу вас, – настаивает старшина, – в любой день ставьте в наряд, только не завтра. Ведь можете же поставить другого?

– Другого? Кого другого? – Нет! Уходите! – кричал майор.

Но старшина настаивал, он не хотел завтра быть в наряде: – Как хотите, а я не приду, – отрезал он.

– Попробуйте. За невыполнение приказа знаете, что будет?..

– Знаю. Не приду, – и старшина двинулся дальше по кабинетам.

– Где капитан Васютин? – продолжал работать майор.– С этим проклятым нарядом… Посыльный!..

Другой майор, толстый «химик» (ответственный за противохимическую оборону), находился тут же и спросил у своего подотчётного писаря, что тот делает… « Так, по мелочам», – ответил писарь. Майор спросил просто так. Писарь ответил тоже просто так.

Ещё один майор, заведовавший артотделом, разыскивал своего заместителя капитана Васютина.

А за стеной у соседей раздаётся всё та же песня:

«…В путь, в путь, в путь,

А для тебя, родная…»

Капитан Васютин пришёл сам.

– Где же вы ходите? Я искал, искал вас, – спросил майор. – Командир спрашивал… С нарядом опять выяснял.

– Не могу, не могу … Я был там, – глаза у капитана красные. Он всхлипнул. – Мать совсем одна, подумать только.

– Что, мать – плачет? – спросил майор.

– Конечно. Жалко мне её. Единственный сын и такой молодой.

– Нервы у тебя, Коля, шалят.

– Да, да, не могу я видеть это, – согласился капитан, успокаиваясь.

…А дело было так.

До демобилизации этому солдату оставалось всего несколько дней. Но это выяснилось позже. А сейчас, хотя приказ министра вышел ещё в сентябре, военнослужащих держали до особого распоряжения. И поэтому все служили как обычно. Перед дембелем солдат решил подлечиться и поехал с сопровождающим в дивизионную санроту. Ехали на электричке. На одной из станций, почти у города, он вышел на перрон покурить. Вокруг кипела жизнь, свобода ждала его и манила. Ведь скоро дембель. Он зазевался. Электричка тронулась, двери вагонов закрылись. Он понял, что отстал и решил исправить положение. Бросился за электричкой. Но все двери были закрыты автоматом. Тогда он зачем-то ухватился за поручни. Полез на крышу электрички и попал в «дугу»… Потом его доставили в госпиталь. Голова, руки и грудь обгорели. Он был ещё жив. Врачи делали что могли, но тщетно.

…Завтра праздник. В соседнем полку готовились к демонстрации. Задыхался оркестр. Раздавалась песня «…А для тебя, родная, есть почта полевая…» Солдаты ходили строем и пели. А у нас в полку в клубе было тихо и много солдат. У гроба сидела мать с опухшими от слёз глазами. Солдаты чувствовали себя растерянно и робко заглядывали в гроб. Покойник не походил на себя – того дембельного солдата, которого привыкли видеть. У покойника был коричневый цвет лица со следами марганцовки и йода. Гроб поставили на машину. Мамаша села у гроба. Провожала одна рота, его рота с венком. По пути примыкало много народу. « Такой молодой, один у матери был», – говорили люди и шли за машиной с покойником. Мать рыдала исступлённо, тоскливо и одиноко: солдат было много, но погиб один, её сын.

Через час все вернулись назад без одного, погибшего. Мать тоже вернулась. Её вели под руки замполиты. Смерть была глупая. Все это знали. И мать знала. Сглупил он, погибший сын. Тем более, что до армии он окончил железнодорожный техникум. Мог предполагать о последствиях. Винить некого. И зачем винить? Смерть была глупая, но она состоялась. Человека не стало, сына не стало. Потом приехала его тётя. Не застала, опоздала на полтора часа.

Оркестр у соседей давно замолк, замолкла и песня « В путь», которую репетировали в марше. Соседи были готовы к параду.

– А-а-а! – вскрикнули женщины, завидев одна другую. – Опоздала, не дождались, не дождались! – голосила тётя. Часовой вздрогнул. Он отвык видеть слёзы.

На дворе стояла осень. Ветерок колыхал яркие праздничные плакаты, развешанные по периметру плаца. А в штабе майор дописывал рапорт на старшину:

– Всё, увольняем без пособия. Несу к командиру.

– Ему всё равно пора на пенсию, – в тон проговорил другой майор.

– Это дело его. Нельзя так. Приказ есть приказ, – подвёл черту первый майор.

Разговор двух солдат-земляков в чайной полка

Писарь: – Некоторые говорят: лучше умереть на первом году службы, чем на третьем.

Яшка – его земляк: – Кто говорит?

– Да есть такие.

– Пусть умирают.

– А ты, как думаешь?

– Мне жить охота.

– И здесь?

– Хоть где… (пауза).

– Покойника видел?

– Что ты?!

– Он у меня книгу взял… и умер (пауза).

Яшка: – Солдата по фамилии Горошко знаешь?

Писарь: – Помню, зубы у него жёлтые.

Яшка: – Он домой ездил. В отпуск. Больше месяца пробыл.

– Да ну? Везёт же людям.

– Что ты, что ты!.. Он «по-семейному» ездил.

– А где он живёт?

– На станции «Чу», я заезжал к нему. Тогда мать его замуж вышла.

– Ну и что случилось, если «по-семейному» отпуск?

Яшка: – Мать зарезали.

– Как зарезали?

– Муж, кажется, и зарезал.

– Может, липовую телеграмму дали?

– Да нет, действительно так было.

«Добровольцы» в ковычках и без…

Видно, на самом деле не хватает служивых в нашей армии. Стали призывать, точнее, забирать в действующую армию офицеров, прошедших военную кафедру в гражданских вузах. И самое невероятное то, что забирают их, не указывая срок службы, так сказать «бессрочно». К нам в часть прибыли лейтенанты, мы их называем «добровольцами» в ковычках. Не согласуясь с ними, их забрали с Сормовского завода, где они уже имели «положение» и перспективы роста. К нам поступило два офицера. Оба они были подавлены душевно, но каждый по-разному отнёсся к свершившемуся факту.

– Товарищ лейтенант, как жизнь? – спросил я одного.

– Померкла, – ответил он.

– Неужели и вам тяжко?

– Намного тяжелее, чем вам.

– Но у вас и служба легче и, наверное, есть надежда?

– Увы, напротив, надежды нет. И я бы за милую душу поменялся с вами положением.

– Почему так?

– У вас 1095 дней службы. Один день прожил – вычеркнул, второй прожил – вычеркнул, и так далее – срок уменьшается. Мы же не знаем, когда служба кончится. Хотя военным стать, я никогда не планировал.

Этот лейтенант, чувствовалось, никак не хочет служить, считает всё это нелепым и бессмысленным.

Второй «доброволец» оказался более сдержанным.

Я: – Товарищ лейтенант, как служба?

Он: – Что поделаешь.

Я: – Да тут один говорил, что всё бессмыслица.

Он: – Знаю кто.

Я: – Ну и…?

Он: – Хорошо не кончит.

Я: – А не кажется ли вам, что всё это так и надо?

Он: – Как, то есть?

Я: – Что всё это и есть смысл жизни. Яснее: что надо пережить все неожиданности и трудные перемены?

Он: – Непременно. Иначе для чего жить?

…Появились в полку ещё одни добровольцы, но уже «без ковычек». Это девушки, которые откликнулись на призыв военкоматов и пожелали добровольно служить в армии. Таких добровольцев у нас было четверо. Одну из них – Женю – направили в штаб в оперативную часть. Она оканчивала строительный техникум и, видимо, работа в городе не очень её устраивала. К тому же молодая девушка, как и другие её спутницы, захотела попасть в среду парней, чтобы в дальнейшем найти свою половинку.

Всех их переодели в форму. Специально для них были получены обувь и женская военная одежда. Сначала как-то непривычно было видеть в строю на плацу вместе с нами девушек, особенно забавно было наблюдать за старшинами, которым приходилось перевоплощаться при обращении с новым, неудобным для них пополнением. Но постепенно всё утряслось. Распорядок службы у девушек был, как у сверхсрочников-старшин.

Женю посадили за стол напротив меня, и я должен был стажировать её. Отношения у нас сложились дружеские, доверчивые. Если бы я не был женатым, возможно, они переросли бы в более тёплые. Но я тогда был фанатически верен жене, так же как и Родине, и наши отношения не переходили за рамки нормально-деловых, хотя иногда наши беседы происходили в игривом тоне. Например, когда Женя прослужила месяца полтора, я спросил её:

– Тебя тянет сюда, когда ты не здесь?

– Не знаю, – ответила она.

– Или напротив – не хочется идти?

– Нет, такого пока нет, я же ещё ничего не знаю.

– А всё-таки?

– Вообще, да.

– Почему это?

– Ну, например, тебя увидеть.

– Да, что ты? Почему меня-то?

– С тобой интересно.

– Ну, тогда, Женя, возьми меня с собой на твои занятия.

– На занятия? Тебя же не пустят.

– А взяла бы?

– Взяла.

– А ты возьми так. Пусть не пускают.

– Как?

– А так: без меня – забери меня с собой.

– Ах, понятно, ха-ха, – возьму.

– А на какой урок ты меня возьмёшь?

– На какой же?.. На литературу?

– На тот, когда можно разговаривать.

– Тогда на черчение возьму тебя.

– И будешь думать обо мне?

– Ага.

– Правда?

– Да.

Так мы выясняли свои отношения, но дальше шутливого взаимного уважения они не выходили. Вернее, я их не доводил.

Благодаря Жене – она уже могла меня подменить в штабе, – мне довелось дважды побывать за пределами расположения части в составе военнослужащих, направляемых в помощь сельскому хозяйству страны.

Отдельные персонажи

Комиссованный

1

Не знаю, откуда он в нашу часть поступил, как с луны свалился. А попал он к нам уже «комиссованный», то есть его документы были отправлены на комиссию по досрочной демобилизации, и его, видимо, из госпиталя направили в ближайшую часть – нашу, до окончательного выяснения пригодности к военной службе. Предполагалось, что у него «не все дома». Говорят, что там, где это устанавливают, больше половины «сачков», то есть тех, которые грамотно прикидываются «дурочками». В общем-то, из армии можно комиссоваться, только надо быть наглым и настырным и гнуть свою линию до конца. Именно таким образом претендент «достаёт» всех, и эти «все» рады от него отвязаться, признавая его не совсем нормальным. Ведь им всё равно, что с тобой будет в дальнейшем, коли ты сам себя подписал на неполноценность. «Сачок» не ведает, куда его поведёт судьба с такой «справкой». Он не думает о том, что его не возьмут на работу по охране объектов, не дадут прав на вождение автомобилем, все секретные предприятия для него будут навсегда закрыты, так же как и педагогические учреждения.

И вот теперь он у нас: громадный, сутулый, волосатый, не сдерживающий своих эмоций субъект. Он иногда с улыбкой на всю казарму кричит: « Тоска-а-а!», отлично зная, что ему это сойдёт.

Диалог в столовой

Дежурный « комиссованному»: – Ты опять первым прорвался в столовую, чёрт? Ты опять выгреб из каши масло?

Он: – А как же. Да, а как же.

– А зачем ты это сделал?

Он: – А как же. Надо же перед отъездом диетой попитаться.

– Когда едешь?

– Не спешу.

– Правильно. Куда теперь спешить. Документы подписаны, значит уедешь.

– Вот и пожираю у вас масло. Там-то всяко придётся, а здесь, точно, накормят, да ещё диетой.

– А как старшина теперь к тебе относится?

– Да как?.. Всё предлагает работу.

– Куда это вы ходили с ним?

– Через плац?

– Да.

– Это он в санчасть меня водил, можно, говорит, ему пыль стряхивать с кроватей?

– А врач?

– Вообще-то, говорит, он освобождён от всех работ, но ты, говорит он мне, уже совсем обнаглел, «комиссованный».

– Дело в принципе, – отвечаю ему я.

2

Крепкий, среднего роста с национальными усиками грузин. Глаза быстрые, смеющиеся.

– А если бы меня не комиссовали, – говорит он, – всё равно толку мало: через полмесяца я опять попал бы в госпиталь.

– А сколько ты служил? – спрашиваю я.

– Десять месяцев.

– Был дома?

– Шесть дней.

– А вдруг опять призовут?..

– Врач сказал, призовут только в случае войны.

– С чем комиссовался?

– Экзема на половом органе.

* * *

Байка:

Один солдат, сильно размахивая руками, отвечает на политзанятиях на вопрос, каким должен быть солдат:

– Солдат должен быть честным, правдивым, уважать старшину и старших по званию, не ругаться…

Другой солдат: – Не маши руками, и так холодно.

Шофёр

Когда он сидел на политзанятиях, казалось, что все разговоры не касаются его. Он был непроницаем, а внешний вид его словно говорил: «Всё, что вы тут излагаете, я знаю, и могу так же и об этом же читать лекции, но я не верю вам и мне это неинтересно».

Он всегда был опрятен: как солдат за внешний вид мог занять первое место. Окончил Суворовское училище, попал в военное училище, передумал стать военным и теперь уже призвался на действительную службу.

На политзанятиях отвечал отлично, но никогда ему «отлично» не ставили. Знали его, и то, что он не захотел стать военным. В тетради рядом с темой записывал выдержки. Причём и то и другое записывал очень аккуратно. Вот, например, одна из выдержек:

«…Сурова жизнь,

Коль молодость в шинели,

А юность перетянута ремнём…»

М. Лермонтов

А вот другая:

«Не тот прав, кто действительно прав,

А тот прав, у кого больше прав».

Портрет: Волос каштановый, глаза несколько выпуклы и под плёнкой. Любит говорить размеренно, но… всё сводится к разговору вокруг алкоголя.

Диалог о другом солдате

Шофёр: – В комсомол вступает, – кивнул он на солдата.

Я: – Это от того, что в партию надумал.

Комсорг: – Что тут такого, пусть себе дорогу пробивает.

Шофёр: – Дорогу? Вот и беда, что себе её пробивает.

…Сейчас шофёр служит в автороте полка.

Байка:

Один солдат решил строго жить по уставу. Идёт комсомольское собрание.

– Сейчас личное время? – спрашивает он у комсорга.

– Да, – отвечает тот.

– Тогда я пошёл отдыхать.

Бодрый солдат рядовой Манич

– Откуда ты родом, Манич?

– Кунцево знаешь?

– Нет, но это, должно быть, второй Париж.

– Теперь уже Москва.

– И как там?

– О, мы живём тихо. Без забастовок. С воровством тоже покончили.

– В ногу, значит, шагаете с коммунистическими бригадами?

– Ещё бы, «Нет большего счастья, чем строить коммунизм!» – написано у

нас при въезде в город.

– Рвёшься, наверно, туда?

– «Но чтоб не затонуть в тиши, любимую деревню покидаю…»

Да неужели ты там не был?

– И даже не слышал.

Циник

– Хочу тебя предупредить, – говорил мне при первом знакомстве солдат, прибывший в наш полк из другой части. Я знал о нём лишь то, что по образованию он фармацевт.

– Я – циник и к тому же морально неустойчивый парень. Не знаю, может, это молодость, но мне так хочется. От этих разных идей я в стороне. Я бы хотел плыть и плыть по волнам. Я не хочу быть ни чьей опорой. Я хочу опереться сам, так это… беспечно и надёжно.

На что я ему ответил: – Цинизм, по-моему, не достоинство, которым можно гордиться. Настоящий циник, пожалуй, не знает, что он циник, ему кажется, что он очень развит, остроумен и умён… А как ты при своём «цинизме» смотришь на дальнейшее образование?

– Положительно. Буду учиться.

– Ну вот, а это говорит о том, что ты не собираешься плыть по волнам. Ты этого только желаешь, вернее, хотел бы. Слушай, а жене своей ты изменяешь без зазрения совести?

– Без всякого, – констатировал он. – Я это оправдываю так: жизнь длинная, с женой наживусь ещё, а молодость одна.

– А ещё мне кажется, что ты способен хоть кого обмануть, правда это или нет?

– Без сомнения.

– Почему?

– Мне даже представляется, если я удачно обману, то намного умней тех, кого обманул.

– А там, на гражданке, ты как работал? Оклад-то у фармацевтов маловат.

– О, я противник этих учрежденческих занятий. Единственное, что я приветствую, так это сидеть в ресторане не важно, за чей счёт – её или мой. И потом, я не против дать взятку при поступлении в Вуз.

– Даже так? Пожалуй, ты действительно вполне сознательно определил свой путь. Что ж, посмотрим, а пока… будем здоровы.

Два Васи, один из которых Валера

Они всегда были вместе, если позволяли обстоятельства. Их разлучали только наряды и караулы, и то, когда направляли в разные места. Другим они представлялись братьями и на вопрос, как зовут? – Вася, – отвечал первый, который был выше ростом и крепче телосложением. – А тебя? – Тоже Вася, – отвечал второй, который был сухощавый и чуть ниже среднего роста. – Как же так, вы братья, а зовут вас и того, и другого Вася? – А мы двоюродные братья, – отвечали они, хотя второго Васю на самом деле звали Валерой.

До армии они жили в одном московском районе и занимались акробатикой. У них даже было несколько совместных акробатических номеров, которые они теперь демонстрировали на сцене солдатского клуба в праздничные дни.

В армии они с самого начала держались вместе, и это было разумно: никто их не рискнул обижать, а когда они стали старослужащими – об этом и вовсе не могло быть и речи.

С Васей, который на самом деле Валера, я впервые встретился, находясь в карауле. После того, как отстоишь два часа на опорном посту, наступает время «бодрствования» в караульном помещении. Там ты не имеешь права спать, но можешь читать и общаться с другими солдатами. Тогда я и обратил внимание на Валеру Саблукова. Он безотрывно читал газеты, которые вынимал из разных карманов своей одежды. Это удивило меня, так как я не замечал, чтобы солдаты так зачитывались каждодневной периодикой. Оказывается, Саблуков ставил во главу угла осведомлённость о текущей жизни. О газетах он вообще говорил со страстью. С интересом их изучал и утверждал, что толстые книги уже отжили своё время, особенно произведения классиков, о которых, как он выразился, «мы достаточно наслушались в школе».

У меня с собой была книга с названием « Л.Н. Толстой о литературе». По чистой случайности, перелистывая страницы, я наткнулся на мысли писателя как раз о том, что волновало Саблукова, только взгляды их абсолютно расходились. « Я ненавижу газеты и журналы… – писал Толстой. – Если же газета или журнал избирает своей целью интерес минуты – и практический, – то такая деятельность отстоит на миллионы вёрст от настоящей умственной и художественной деятельности и относится к делу поэзии и мысли, как писание вывесок относится к живописи…»

Сопоставив два мнения: одно исходило от «коренного» москвича (Васи-Валеры), а москвичи, как считают в армии – «самые умные» ( хотя и в ковычках), а второе – от признанного всем миром классика Л.Н. Толстого – я понял, что, уважая толстые тома классиков, следует читать также газеты и журналы. Об этом мы и беседовали с Саблуковым в карауле.

Через некоторое время наступил праздник – День Советской Армии. На сцене нашего клуба выступали, как всегда, самодеятельные артисты. Дети работников химзавода лихо спели довоенный шлягер «Три танкиста – три весёлых друга» и несколько военно-патриотических песен.

После детского хора вышел на сцену солдат-кавказец и исполнил песенку про то, как хорошо быть генералом. А когда игриво завершал куплет словами: «Буду я точно генералом, стану я точно генералом, если капрала переживу», стоявший у стены старшина Шмалько, наверно, вообразив себя капралом, хитро улыбнулся. Старшина Дикий, напротив, сохранял невозмутимый вид. Зато старшина Горох очень серьёзно сочувствовал солдату, которому нелегко будет достичь своей цели.

Завершил концерт, как всегда, дуэт «двух Вась». Ведущий так и объявил: « Сейчас исполнит акробатический этюд «дуэт двух Вась». Кульминационный момент наступил тогда, когда Вася-малый отжался на руках ногами вверх на поднятых руках Васи-большого. Спускался Вася-малый красиво и грациозно, и после ловко выполненного сальто оказался перед Васей-большим. После чего они одновременно развели руки в стороны и сделали театральный поклон публике. Концерт прошёл, по меркам местных зрителей, удачно.

Сержант Пилипенко

Сержант Пилипенко – парень загадочный и рисковый. За два года службы он был не раз разжалован и возведён в сержанты. Он был находчив, что в армии очень ценится – потому он и сержант,– но в то же время и непредсказуем.

Однажды перед комсомольским собранием капитан Котлов предложил ему лично выдвинуть конкретную кандидатуру на какую-то серьёзную общественную должность. И вот идёт собрание, настала пора выдвигать кандидатов, а сержант сидит себе без признаков действия. Котлов забеспокоился: ведь он заверил замполита, что всё схвачено и всё будет, как наметили. Нетерпеливо подаёт руками сигналы к действию. Однако Пилипенко будто не замечает. Капитан выходит из себя и грозит ему кулаком. Собрание подходит к концу, а он хоть бы что. После собрания сержант Пилипенко говорит офицеру: « Что вы там руками махали, маячили?» – А что же ты Кривошеина не выдвинул, как договаривались? Ведь это была самая подходящая кандидатура… Ну, я тебе дам дослужить, сержант Пилипенко! Так дам, будешь меня помнить!..

Конечно, не всегда сержант так делал, иначе на него не надеялись бы. Но иногда такое случалось.

…А вот недавно зашёл он на сборный пункт, где было распределение будущих солдат по командам и спрашивает: « Где здесь четвёртая команда? – Молодёжь обступила его, а он: – Я, говорит, прибыл из Калинина за четвёртой командой». Тут родители подскочили: – Ты уж, сыночек, не обижай их там, помоги оглядеться, позаботься…» и начинают его угощать мясом, водкой, яйцами… Потом его те же родители оттирали, приводили в чувства. Где пил, там и упал. Удивительный сержант Пилипенко. Но находчивый.

Писарь строевой части полка

1.

Глаза серьёзные. Голова большая, костистая, туловище хилое. Тихий. Очень редко выходит из себя. Но… себе на уме. Твёрдо знает, что не способен перевернуть мир, а значит, необходимо приспосабливаться. Курит «Беломор», очень часто и почти незаметно находится потшафе. Получает ефрейторский оклад, который составляет четыре рубля восемьдесят копеек. Но чувствуется, имеет побочные доходы и находится в сговоре с начальством. Руководитель по политической подготовке очень доволен им.

– Товарищ Дамиров, а как вы смотрите на жизнь и вообще на эти лишние разговоры на занятиях о «жизни»?

– Что зря говорить-то, товарищ капитан, всё что делается – всё правильно, а разговоры о том и сём – обычная болтовня.

А потом тот руководитель говорил: – Дамиров – самый из вас серьёзный и выдержанный, это видно по всему: по его работе в штабе и по поведению на занятиях.

…Дамиров – российский казах из-под Омска, зовут его Костей, хотя на самом деле его имя Касымбай.

2.

Когда меня перевели в штаб, я обратил внимание на учтивого светловолосого солдатика. Ко мне тогда он отнёсся очень хорошо. Вежливо рассказывал, что к чему. Я спросил, какой год он служит. «Первый», – сказал он. Оказалось, он призван на полгода позже, и служил всего два месяца. Тогда он был помощником Кости Дамирова – писаря третьего года службы. Осенью Дамиров демобилизовался, и его начальника, майора, вскоре перевели в другую часть. Заступивший на его место капитан был не в курсе всех дел, поэтому работа вся пала на этого учтивого светловолосого солдатика.

Сам я, целиком занятый делами оперативного отдела, мало общался с другими штабными писарями. Слышал, что солдаты на писаря обижались: ведёт себя вызывающе и нагло – задерживает выдачу увольнительных и оформление отпусков. Всегда внимательные часовые, стоящие у Знамени полка, спрашивали: «Что это за писарь у вас, постоянно прикладывает руку к виску – отдаёт честь, только и слышишь: « разрешите обратиться?», «разрешите идти?», а стучится-то как в кабинеты? – согнётся, приложит ухо к двери и тихо-тихо скребёт пальчиком».

Вскоре капитан представил его к званию «ефрейтор», а ещё через полгода он стал «младшим сержантом». Понятно, что он оказался в числе «любимчиков» и у старшины Шмалько. Как и другие «обласканные» старшиной, он стал чаще отлучаться из части и даже бывать «под мухой». От этого учтивого светловолосого солдатика одна местная жительница стала беременной. Узнав это, он тут же оставил её. На вопросы отца: « Куда ты пропал, почему не звонишь?» – неизменно отвечал: « Не мог, был на учениях в лесу».

Помню, когда он стал ефрейтором, то, обмыв «повышение в звании» с командиром отделения, вызвался помочь ему – провести вечернюю прогулку. Сам сержант был пьян, и ему было не до того. На прогулку вышли четыре человека, остальные были вне части. Шатаясь и шаркая полусогнутыми ногами, ефрейтор, забыв, что никогда не занимался строевой подготовкой, зычным голосом скомандовал: «шагом марш!» Затем ему взбрело в голову пройти по плацу ещё и с песней: «Взвод, запевай!» – повелел он. На что солдаты только усмехнулись – петь вчетвером никто не собирался. К тому же и плац был пустой. Едва уговорили новоиспечённого ефрейтора повернуть «взвод» в казармы. Там он ещё пытался громогласно провести поверку, ссылаясь на то, что должен появиться майор. Но никто его уже не слушал. А утром ефрейтор даже не заметил, что на лицах солдат блуждает усмешка.

Две армейские «звезды»

Библиотекарю полковой читальни – Раисе Ивановне было лет около тридцати, если не больше. И очень она была схожа лицом с бубновой дамой из карточной колоды. Какая-то чрезмерная эксцентричность выделяла её: и одежда на ней была пёстрая, и манеры резкие. Наверное, эта особенность и не сближала её с офицерами, а, напротив, отторгала.

– Сегодня я не ходила домой обедать, зашла в полковую столовую. Стою в очереди, а потом решила посмотреть меню. Возвращаюсь и вижу, уже стою за мужчиной, нашим военным старлеем. Ну, думаю, какой нахал, залез впереди меня. Подходим к окну, а он и говорит: « Этой девушке не отпускайте: во-первых, она без очереди, а во-вторых, стыдно ей ходить в полковую столовую, дома надо готовить». И так это неожиданно получилось… – возмущалась она.

Перед солдатами Раиса Ивановна жеманилась и довольно часто подчёркивала, что является девственницей. Услышав это неожиданное откровение, некоторые солдаты вздрагивали и смущались, не зная как себя вести. Но только не младший сержант Курочкин – военнослужащий с дерзким орлиным взглядом. Он сразу раскусил нрав библиотекарши, так как по случайному совпадению оказался из соседней деревни Раисы Ивановны. У них даже был один местный говор – они «окали».

Младшему сержанту Курочкину удалось под прикрытием книжных стеллажей «снять» пломбу целомудрия с нашей застоявшейся девственницы, хотя, как оказалось, пломба была мнимой и вскрыта ещё до появления Раисы Ивановны в нашей части.

« Ну, Раиса, ну, коза…» – усмехался незлобно Курочкин. После его слов она и другим стала казаться этакой своенравной «козой-дерезой».

* * *

Была у нас и другая припозднившаяся девушка – машинистка при штабе. Её звали Тамарой, но она была, напротив, приманкой для офицеров. Что-то в ней притягивало их, чисто по-женски и даже по-матерински. Добродушное симпатичное лицо и фигура уже вполне сформированной, полноватой женщины располагали к ней мужчин. Сначала она была любовницей бравого капитана артвооружения – закоренелого холостяка, пытавшегося поступить в военную академию, чтобы в будущем стать генералом. Но все предыдущие неоднократные попытки поступить, были безуспешны. А так как он не намерен был менять своё семейное положение, то Тамара считала себя женщиной почти свободной.

Капитан в очередной раз уехал в академию. А в это время должны были проходить полковые учения в лесу, где на стрельбищном полигоне обычно мы сдавали нормативы по стрельбе из автомата и пистолета. Офицерский состав должен был разыгрывать штабные баталии, а солдаты отстреливать положенные нормативы.

На учения майор Касатонов взял с собой машинистку Тамару. Я тоже должен был находиться при нём, чтобы наносить на карту позиции своих и вражеских войск.

Приехали мы на полигон поздно вечером, разместились на ночлег. А с утра после завтрака я пошёл доложиться майору. Отыскал его в спальном офицерском помещении, и вошёл в тот момент, когда он поспешно заправлял постель Тамары. В помещении было две кровати: майора и машинистки. Его кровать была уже заправлена. С Тамарой я только что столкнулся на выходе. Майор был давно уже на ногах, а его спутница, по-видимому, нежилась до последнего. И мне показалось, что она совсем не против того, чтобы её застали в неформальной обстановке рядом с заместителем командира полка.

День выдался прекрасный. Из автомата стрельбы прошли успешно. Стреляли короткими очередями лёжа с упора. Весь наш взвод отстрелялся на «хорошо». А вот с «пистолетом» не всё вышло благополучно. Потому что никакой предварительной подготовки не было.

В лесочке, где проходили штабные учения, а мы сдавали нормативы, всё было стреляно-перестреляно. Но он радужно зеленел. Пели птички и цвели цветы. Солнечные лучи, как по ступенькам прыгали по сосновым веткам всё выше и выше. И вскоре должны были, преодолев лес, перенестись к облакам, А потом обагрить запад и, наконец, раствориться в ночной мгле. А пока солнечные лучи, будто сами «простреливали» лесную чащу, радуя всю окружающую живность и, естественно, меня. Природа бурно цвела и благоухала, вселяя мажорное настроение.

После учений машинистка Тамара и майор Касатонов поддерживали тёплые душевные отношения. Вернулся из Москвы и бравый капитан, в третий раз завалив экзамены в академию. И хотя говорят, что если в деле не везёт, то повезёт в любви, на этот раз у капитана и с любовью случился облом. Ближе к осени ситуация и вовсе изменилась.

Из Туркестанского военного округа в полк прибыл на освободившуюся должность начальника штабы полковник Слюсарев – вдовец с тремя дочерьми-подростками. Жена погибла год назад в автокатастрофе. И его, по личной просьбе, перевели в столичный округ. В полку он сразу же обратил внимание на привлекательную женщину – машинистку Тамару. Она тоже не осталась равнодушной к нему. Помню наш последний с ней задушевный разговор. Я часто изливал ей душу о том, как тоскую по любимой жёнушке и жду не дождусь того момента, когда мне объявят отпуск. Зная это, Тамара, увидев меня в конце октября, сообщила:

– Я говорила с ним, он обещал тебя отпустить в отпуск позднее.

– В январе?

– Я понимаю, тебе надо бы сейчас. Не правда ли?

– Если честно, то я не очень в это верю, – сказал я. И тут же допустил непоправимую оплошность, спросив: « А с кем Вы говорили насчёт меня, Тамара, уж не со старичком ли – новым начштаба?»

Она опешила: – Ты кого это считаешь старичком?

– Тамара, он же на много лет старше Вас?! – спохватился я.

– Слушай, – тотчас она одёрнула меня, – ты стал походить на писаря, который был до тебя, такой же резкий и ироничный.

– Наверное, армейская обстановка на меня подействовала, – неуклюже оправдывался я.

…Вскоре Тамара и подполковник Слюсарев официально поженились. Бравый капитан и майор Касатонов искренне и по-доброму их поздравляли. Тамара подружилась с дочками подполковника. А через год и вовсе расцвела – у них родился сын. Несколько раз она появлялась с ребёнком на руках в полку и, чувствовалось, что была счастлива.

В этой истории интересно то, что мужчины, ранее ухаживающие за ней, абсолютно не таили друг на друга обиды и неприязни.

…Майора Касатонова, как очень способного и перспективного, послали военным советником во Вьетнам, где шла война. Через полгода он вернулся уже подполковником и поделился с личным составом впечатлениями об этой стране. По его словам, вьетнамцы, будучи щуплыми на вид, оказались героически выносливыми и трудолюбивыми. «Удивительно было видеть, – говорил он, – как легко они носят на плечах коромысла с огромными вёдрами, наполненными тяжёлым грузом».

Санрота

Подполковник Бардин:

«Сегодня поел этот, как его, солдатский винегрет

с луком и, знаете, во-первых, это влияет на сердце –

лук, во-вторых, изжога, а в-третьих,– запах, хоть

шапкой прикрывайся и в шапку дыши».

Я бы не хотел так категорично, как заместитель по технической части подполковник Бардин, охаивать солдатскую пищу. Но справедливости ради, надо отметить, что она пригодна и даже полезна только для тех её потребителей, у которых очень здоров желудок. Меня же буквально с первых и до последних дней, проведённых в армии, постоянно мучила изжога. Я страдал, но терпел. Мучила она меня в течение получаса после каждого приёма пищи. Наконец, я решился пойти в санчасть. Там меня прощупали – нигде не болит, – выписали какие-то пилюли. Но особых изменений не произошло, тогда капитан Гудков направил меня в город Горький в санроту дивизии.

Грузный капитан Гудков в тот день был счастлив и покладист, как нежная «воздушная» балерина после успешно прошедшей премьеры – на днях ему разрешили сделать операцию аппендицита в городской больнице, и он её провёл блестяще, – подтвердив таким образом, что он настоящий хирург, а не «медицинский (как он выражался) статист» при воинской части.

В санроте под наблюдением я провёл 24 дня, можно сказать, самых спокойных за полтора года службы. Каждый день приходила женщина-врач, спрашивала, как я себя чувствую. Признаюсь честно, буквально через два-три дня моей изжоги как не бывало. И мне даже неудобно было перед врачом быть таким здоровым. Оказывается, достаточно было перевести меня на диетическую пищу – белый хлеб и молочные продукты, – как всё пропало. Я даже таблетки перестал пить. Конечно, не извещая об этом врача.

В палате нас было восемь человек, каждый со своей болезнью: у кого было повышенное давление, у кого побаливали желудок или почки. Но все мы были довольны, главным образом потому, что здесь не было над нами «докучливых старшин» и душевно мы были свободны. Конечно, как всегда и везде, нашёлся человек, который раздражал нас.

…Это был тоже пациент-солдат. Бледный, высокий и стройный, находясь в помещении, он чувствовал себя более раскрепощённым и самоуверенным, чем во дворе. Почему-то на просторе он был более скованным и неуверенным. Особенно это было заметно, когда мы играли в волейбол.

Сначала он ничем не выделялся, но заметно было, что он привык больше сам говорить, чем слушать. Я тоже страдаю этой болезнью, поэтому мы сразу с ним «срезались».

– Караганда, – заявил он безапелляционно, – это Южный Казахстан.

На что я возразил, сообщив, что это не Южный, а Центральный Казахстан.

– А я в Караганде был, – не уступал он.

– От того, что ты там был, город не переместился на юг.

Он посмотрел на меня с сомнением и замолчал. После чего стал присматриваться ко мне и вести себя настороженно.

Дни наши проходили довольно однообразно и праздно. Приятно было отдохнуть от строя в этом тихом местечке. К здешнему распорядку быстро все привыкли. О службе все «больные» отзывались плохо. И возвращаться в часть даже мысленно не спешили. Кое-кто всякими способами задерживался ещё на несколько дней. Но врачи тоже были не лыком шиты – ставили пациента в такой тупик, что он вынужден был выписываться. Так и жили. Я уже знал всех «сачков» и больных. В основном, конечно, все недомогали, но болезни всё-таки проходили, а если верить словам пациентов, которые они говорили врачам, состояние было прежнее и даже «ухудшалось».

У Жигалина нашли лямбли в печени и признали гастрит желудка. Через два-три дня он уже знал, что при этих болезнях не дают даже отпуска после лечения, и загрустил. С сёстрами начал себя вести безобразно. Говорил им дерзости, причём делал это с торжествующим видом и почему-то высокомерно смотрел по сторонам.

– Жигалин, идите принимать лекарства, – обращалась к нему сестричка.

– Зачем мне ваши лекарства? – вызывающе откликался он.

– А зачем вы сюда прибыли?

– Лечиться. Но вы же ни черта не понимаете.

– Какой вы всё-таки хам, я буду жаловаться, – обиделась сестра.

А нам он заявил:

– К Новому году я буду дома.

– Любопытно, каким образом? – изумился я.

– Я потом тебе скажу.

Время шло, но он молчал. Хотя в курилке распространялся о том, что можно глотать свинец на нитке перед рентгеном, а потом спокойно вынимать. Так же можно глотать папиросную бумагу с мёдом, ещё можно прожечь слегка желудок кислотой. Но главное – говорил о том, как ему хочется домой, и как хорошо он жил на море.

– А как ты в полку живёшь? Ты, я вижу, «очень любишь» службу, – остановил я его.

– Ещё бы, и стараюсь её всячески облегчить. В полку я вообще никого не признаю: ни старшину, ни командира. Ты представить не можешь, как я веду себя там, – охотно откликнулся он, при этом улыбался хвастливо и самодовольно.

Я понимал, что он и здесь хочет поставить себя так же, как в части.

– А на гражданке ты чем занимался, у тебя есть образование? – допытывался я.

– Образование? Есть Аттестат, его мне сделали. Но немного неудачно получилось: свели другую фамилию хорошо, а писать мою стали – тушь разошлась. Зато я достал четыре диплома об окончании плодоводческого техникума. На всякий случай возил с собой книжонку о плодоводстве. А сейчас не мешало бы на Юг, куда-нибудь в Азию, и оттуда пригнать машину.

– Украсть? – удивился я.

– Понятно, украсть. Но для этого надо сначала попасть домой… Я не могу здесь больше, я даже в увольнение не хожу, больше часа не могу смотреть в городе на людей, особенно на женщин – всё разрывается. Я готов на всё что угодно, только бы вырваться отсюда.

– Так ты хочешь с желудком что-нибудь «провернуть»? – прервал его я.

– Нет, что ты… с желудком. Я придумал куда лучше. Уж тут наверняка выйдет. Я хочу лишиться большого пальца на ноге.

– А о членовредительстве слышал? – поморщился я.

– Чудак, а кто будет знать? Я же его не отрублю. Я его сломаю.

– Как ты ухитришься это сделать?

– Может, прыгну на него, а может, вот здесь, в волейбол играя, сломаю.

– Хорошо, а если ты его неудачно сломаешь? Гипс – и снова палец цел.

– Я оторву его руками!

– Хватит трепаться, – резко прервал его я. – Детские нелепицы несёшь. Ничего ты не сделаешь.

…Через месяц я увидел его в полковой столовой. Палец он, конечно же, не выломал, но вёл себя очень высокомерно с сержантами и даже рядовыми солдатами, сидящими рядом с ним. Я тогда понял – его не любят солдаты. Но отчего-то побаиваются. Он, видно, предоставил себя незаурядным суперменом, а они, не разобравшись, поверили.

…После санроты капитан Гудков уже в части посадил меня на диету, которая отличалась от общепита тем, что вместо чёрного ржаного хлеба был белый, не такой, конечно, как в санроте, а полубелый-полусерый. И ещё, вместо десяти граммов сливочного масла, выдавалось двадцать.

Другой мой армейский недуг был не менее раздражительный и докучливый. Это случилось уже на третьем году службы – одолели меня бесконечные «ячмени». То и дело на веках глаз выскакивали красные твёдые бугорки, которые потом гноились и нестерпимо чесались. Особенно досаждали они меня, когда мы находились в лесу на учениях, где я должен был плакатными перьями выписывать огромные стенды. А комары назойливо лезли в опухшие от «ячменей» глаза. Мне приходилось отмахиваться от них, то и дело снимая очки. Глаза разъедала ещё и антикомаринная жидкость. Этот недуг стал почти хроническим. Мази, выписываемые капитаном Гудковым, временно снимали зуд, а «ячмени» только чередовались, сменяя друг друга на веках.

Избавился я от них неожиданно и, как говорится, навсегда совершенно случайно. Как-то в воскресный день, когда обычно бывает мало офицеров и старшин, я столкнулся на плацу с санинструктором нашей части. Это был тоже солдат с фельдшерским образованием. Увидев мои покрасневшие веки, сержант Сечин затащил меня в медпункт и сделал укол пенициллина. После этого всё как рукой сняло. Видимо, я просто был хронически простужен, и мази не могли избавить меня от уже ставшего привычным недомогания.

Сельхозработы – Оренбуржье, Украина

Летом на втором году службы я оказался в составе воинского «контингента», направленного для уборки урожая.

В Оренбургской области солдаты-шофера на автомашинах доставляли с токов зерно пшеницы на элеваторы. А мы, учётчики, в число которых определили меня, должны были фиксировать каждый в своём подразделении количество перевезённого зерна.

Но благодаря командиру нашего подразделения – капитану Полянскому, никакого учёта я не делал. Он прекрасно сам с этим справлялся. Чтобы быть непременно в передовиках, ориентируясь на показания других отрядов, находчивый капитан давал сведения «с потолка», но значительно завышенные, чем все остальные.

И вот при переезде в очередной совхоз (а мы часто меняли пункты назначения) капитан выстроил нас по периметру площади, внутри которой находилось местное начальство, и зачитал приказ командования с благодарностью за нашу «самоотверженную» работу и вручил вымпел «Победителя соцсоревнования». Таким образом, он давал понять сельскому руководству, с каким достойным воинским подразделением оно имеет дело.

Имя нашего неординарного капитана необычно – Вилиор Братиславович. « Вилиор, Вилиор… – что за имя такое?» – недоумевал заехавший с проверкой замполит. На что капитан охотно отреагировал: « Это, товарищ подполковник, аббревиатура, означающая – Владимир Ильич Ленин и Октябрьская революция. Так назвал меня мой папа».

Шея Вилиора была уже в гипсе. Лихо разъезжая на легковом газике, где-то преодолевая овраг, он не справился с управлением, машина перевернулась – капитан повредил шейный позвонок и оказался в гипсе. Вскоре его должны вернуть в часть, но ему этого не хочется. Здесь, на «целине», он обрёл, хоть временную, но свободу. Это было место, где в полной мере могла реализоваться его незаурядно предприимчивая и непоседливая натура. Он завёл себе душевную подружку из числа местных медицинских работниц, и нашёл способ улучшения материального состояния: приобрёл и отправил домой импортную мебель и холодильник, чудом оказавшиеся в целинных захолустьях.

Вилиор Братиславович был выше среднего роста, рыхловатый, не по-военному очень разговорчивый, а главное – жизнерадостный и оптимистичный. Мне кажется, он искренне верил (до самого его разоблачения) в то, что вверенное ему подразделение самое лучшее, и показатели, которые он давал, были достоверными. Иначе как можно воспринимать текст открытки, которую он отправил отцу после очередной «благодарности» военного начальства: « Дорогой папа, сообщаю тебе, что моё подразделение заняло первое место по вывозу с полей зерна, и мне командование объявило благодарность, а личному составу вручило вымпел за победу в соцсоревновании». На что отец незамедлительно прислал ответную открытку, в которой высокопарно поздравил сына с этим знаменательным событием.

На «целине» мы жили весело. Началось с того, что Вилиор мне однажды поручил организовать танцы и пригласить на них девушек из совхоза – надо было наладить взаимоотношения с местным населением, и заодно развлечься. Это было до того, как наш доблестный командир повредил себе шею. « Мы должны не только возить зерно, но и насаждать культуру», – сказал он.

В тот день я с утра написал плакатным пером яркое объявление о том, что в клубе (где мы располагались) состоятся танцы, повесил его на видное место и поехал в соседний отряд за аккордеоном. Перед этим я едва уговорил сержанта Гуленко, чтобы он играл на танцах. Дело в том, что он мог играть только две вещи: вальс на «Сопках Манжурии» и плясовую «Калинку». К вечеру молодёжь уже начала подтягиваться к клубу, а сержант запаниковал, и согласился «растянуть меха» только после приёма «внутрь» стакана самогонки.

Наконец зазвучала музыка, и наш бравый капитан Вилиор вывел свою медицинскую пассию в центр зала и, элегантно изогнувшись и прижавшись щекой к её щеке, начал выделывать вальсовые «па». За ним последовали в круг солдаты-шофера и поборовшие робость местные девушки. Начался вечер танцев. Приехал из рейса и наш гитарист Гера, что было очень кстати.

До армии Гера не держал в руках гитары. Оказавшись однажды в компании молодого солдата, прихватившего с собой в армию гитару, Гера, перебирая струны, увлёкся игрой – успешно освоил подбор аккордов и стал легко аккомпанировать исполнение песен. Молодой солдат, видя серьёзные успехи Геры, подарил ему гитару. После чего тот и вовсе не выпускал её из рук.

Сейчас вокруг Геры собрались солдаты и под гитарный звон стали танцевать рок-эн-рол.

«Рок, рок – чудный танец,

Изобрёл американец.

И с тех пор, танцуя рок,

Под собой не чуешь ног», -

выкрикивали они. И, осмелев, продолжали:

«Что за терем-теремок –

Он не низок, ни высок:

Из трубы валит дымок,

А внутри лобают рок».

И далее:

«Затрещали потолки:

Веселятся чуваки –

Устоять никто не мог,

Потому что это рок».

Солдаты вошли в раж, и выкрикивали:

«Веселятся чуваки,

Не танцуют слабаки».

Под конец один тенор резко выделился:

« Я совсем от танца взмок –

Ухайдокал меня рок».

…Аккордеонист заиграл «Калинку», и все начали исполнять плясовую. После чего Гера переключился на «Чарльстон». Ноги солдат, обутые в тяжёлые кирзовые сапоги, и ножки девушек – в лёгких туфельках, в такт гитарных ритмов взлетали в стороны пятками вверх. А в зале раздавались слова:

«Повторяю я снова и снова,

Повторяю опять и опять:

Для тебя я всё сделать готова,

Б а б у ш к а,

Научи «Чарльстон» танцевать!»

Завершились танцы «Леткой-енкой». Ребята и девушки, держа друг друга за талию, несколько раз вереницей прошлись в танце по залу клуба.

Расходились под звуки вальса «На сопках Манжурии». Вечер танцев удался. И повторялись такие вечера при первой возможности. Капитан Полянский, наш командир, не любил застойную, вялую жизнь.

…Через некоторое время мы передислоцировались в другой район. В один из воскресных дней мы, несколько солдат из хозяйственного взвода, решили прогуляться по посёлку Кульма, в котором располагались. Проходя по одной из улиц, увидели местных девиц, высовывающихся из окон общежития. После обмена несколькими фразами зашли к ним в дом. Завязалась непринуждённая игривая беседа. Девушки оказались строителями, они занимались внутренней отделкой «хрущёвских» поселковых домиков.

Я присел на табуретку возле кровати, на которой расположилась одна из девушек. Она была в халатике, ноги без чулок обуты в босоножки. Общая беседа была в полном разгаре, когда я вдруг почувствовал резкий запах пота. «Вроде смазливая девушка, а в таком состоянии содержит свои ноги», – брезгливо подумал я. Сразу пропал интерес к легковесной беседе. И вскоре я покинул общагу. А когда все парни собрались в расположении, я возмутился: «Надо же, вроде девки – ничего из себя, а как пОтом несёт от ног. Меня чуть не стошнило». Рядовой Баикин так громко расхохотался, что я удивился: «Ты чего?» На что он, всё ещё смеясь, отреагировал: «Так это же от моих ног так воняет».

«Как может вонять от ног, которые в сапогах?» – изумился я. «А вот так, – заговорил он. – Мои ноги даже через сапоги исторгают аромат застаревшего сыра».

В армии людей для общения не выбирают. Здесь рядом может оказаться кто угодно. Баикин не производил приятного впечатления. У него было семь классов образования. Очертания его усатого лица отдалённо напоминали лик бурого медведя. До армии, по его рассказам, он жил за счёт женщин, был приживальщиком, состоял альфонсом при увядающих дамах. Его рассказы об этих отношениях не были привлекательными, во всяком случае, для меня. Да и здесь в посёлке Баикин как-то собрал вокруг себя местных мальчишек и, наигрывая на гитаре, пел им пахабные блатные песни. Я попытался было поднять его на смех, надеясь, что перестанет. Но его это только подхлестнуло. Тогда мы, несколько солдат, просто оставили его, и зашли в клуб. Вскоре и он последовал за нами.

…После завершения уборки пшеницы наша командировка не закончилась. Весь армейский «контингент» был эшелоном отправлен из Оренбурга на Украину. Ротный командир сменился: Вилиор уехал на поправку домой. А нам назначили другого капитана, который хотя и был такого же роста, как Вилиор, но особо ничем не выделялся, оказавшись типичным скромным служакой.

Ехали мы гораздо веселее, чем на «целину». Мы уже достаточно знали друг друга, а, находясь в пути, ещё и «спелись». Гера буквально не выпускал из рук гитару. Да и где ещё можно отвести душу в песнях, как не в дороге? А тут ещё оказался в нашем вагоне другой музыкант – Юра Павленко, из соседнего подразделения. На «целине» солдаты «скинулись» и купили гармошку-«хромку», на которой он выделывал просто чудеса. Юра был детдомовцем и «на слух» без всякого музыкального образования в своё время «освоил» стоявшее в углу бесхозное старое пианино. Музыкальные навыки пригодились, и теперь он мог аккомпанировать на гармошке что угодно. Поражало всех то, как благодаря его таланту, двухрядная гармоника, превозмогая свои возможности, исторгала звуки «Лунной серенады», под которые мы громко пели:

«Куда бы от меня

Не скрылась ты,

Повсюду за тобой

Мои мечты…»

Из окон нашего вагона раздавались:

то заунывные прощальные солдатские песни –

«На перроне вокзала

Мы простились с тобой,

Ты «прощай» мне сказала,

Помахала рукой…»,

то о долгожданной встрече с любимой –

«Ты обнимешь меня

Своей нежной рукою,

С глаз твоих серебристых

Покатится слеза.

И опять закружатся

В небе хмуром снежинки,

Как когда-то кружились

Для тебя и меня…»,

то, посвящённые матери –

«Нежной, ласковой самой

Письмецо своё шлю,

Мама, милая мама,

Как тебя я люблю».

И, конечно же, песенка про шофёра, ведь большинство здесь были

водителями:

«Вовсе не страшны

Ни дождь, не слякоть,

Резкий поворот и косогор.

Чтобы не пришлось

Любимой плакать,

Крепче за баранку

Держись, шофёр».

Охотно распевались песни «Листья жёлтые», «У разведённого моста», «Палуба» и об Ангаре:

«А река бежит, зовёт куда-то,

Плывут сибирские девчата

Навстречу утренней заре

По Ангаре, по Ангаре».

«Палубу» Шпаликова пели с удовольствием. Светлая простота мелодии и слов завораживали нас. В нашем исполнении как-то само собой появилось и продолжение песни, с которой не хотелось расставаться. После слов: «Мы по палубе бегали, целовались с тобой», мы завершали песню куплетом, которого не было у автора:

«Пароход белый-беленький

Он плывёт по реке.

Поцелуй твой останется

У меня на щеке».

Особенно полюбилась песенка «Проводница». Неизвестно, откуда она взялась, но пели мы её с удовольствием. А когда останавливались на станциях и напротив нас оказывались составы, у вагонов которых встречали отъезжающих одетые в форму проводницы, мы под струны гитары выдавали эту песенку так, что удивлённые проводницы смотрели на нас зачарованно. Ведь это было неожиданно и так кстати:

« От чего же мне не спится,

От чего бессонница? –

Я влюбился в проводницу,

Не могу опомниться.

Припев:

А у этой проводницы

Шелковистые ресницы.

Ты мне долго будешь сниться,

Проводница, проводница.

И все подхватывали:

Ты мне долго-долго-долго

Будешь сниться,

Проводница, проводница.

Но упрямо сторонится

Пассажирской нежности

Молодая проводница

Симпатичной внешности.

Припев.

Я расстаться не сумею

С чарами коварными

И тоску свою развею

Струнами гитарными.

Припев.

…Распределилась воинская группировка в пределах Полтавской области. По пути в место назначения нашего подразделения встретился указатель с надписью «До Диканьки 30 километров». Так что мы попали в гоголевские места. Поразило то, что все украинские селения соединялись асфальтными дорогами не то, что на «целине». Домики в хуторах и деревнях были красивые, словно игрушечные, и добротные. Крыши покрыты черепицей и камышом. Причём камышинки на кровле подобраны одна к одной. Во дворах чистота и опрятность. Смущало только то, что в сёлах и даже в домах не было бань. Поэтому нам пришлось осваивать походные солдатские «душевые», представляющие собой просторные специально оборудованные палатки.

Солдаты-шофёры должны были вывозить свеклу с полей в заготовительные пункты близ сахарных заводов. Разместился личный состав небольшими группами в хатах местных жителей. В основном все обустроились хорошо. Наш хозвзвод группировался около командира роты, и был у него на подхвате. Поселились мы у вдовца – невысокого крепкого мужичка по фамилии Конотоп. С основными перевозчиками свеклы мы соприкасались лишь периодически. В один из таких моментов я встретился с парнем – ефрейтором Помыткиным, на лице которого была улыбка до ушей. «Как живёшь?» – спрашиваю у него. «Живу, что надо!» Он был очень доволен своим положением. Не удержался и похвастался: «Нахожусь в подчинении у женщины лет сорока, которая сопровождает меня от места сбора свеклы до назначения груза, и обратно. Постоянно находимся вместе». Солдат был вне себя от радости – « бабье лето» их очень сблизило. «Слушай, а она случайно не замужем?» – нескромно поинтересовался я. «Замужем, но её муж нам не помеха. К тому же, по её словам, он болен».

…Я собрался идти на почту, чтобы забрать корреспонденцию, которая поступила на наш адрес. Со мной изъявил желание пройтись фельдшер Сомов – младший сержант второго, как и я, года службы. Он немного задержался в саду, откуда вышел с белыми хризантемами. «Не волнуйся, – сказал он, – наш хозяин Канатоп позволил мне изредка срывать цветы, только в разумных пределах. Хочу порадовать Верочку».

– Что за Верочка?

– Ты что не обратил внимания на Верочку? Да это же работница почты, она там старшая.

«Фельдшер Сомов» (так мы его звали) после окончания медицинского училища попал в армию. Служба его сразу же определилась – он постоянно находился при санчасти. А здесь он был санинструктором.

Войдя в помещение почты, я увидел «аккордеониста» Гуленко, который на «целине» играл на танцах вальс «На сопках Мнжурии» и «Калинку». Он стоял у стойки, за которой сидела симпатичная девушка.

– Вот мерзавец, уже охмуряет, – с досадой проговорил Сомов.

Аккордеонист, завидев нас, направился к выходу, глаза его сияли «блеском влюблённого гусара».

– Здравствуй, Верочка! Этот кот уже клеится к тебе? – произнёс Сомов и вручил девушке хризантемы…

Получив корреспонденцию в другом окне, я удалился. А вечером не удержался и спросил у фельдшера: « Что это ты так ожесточился на аккордеониста?

– А ты что, не в курсе? Две недели назад, когда мы стояли под Харьковом, он на ночь покинул эшелон – навещал жену. У него же семья – жена и ребёнок.

– Ну, мало ли о чём он мог говорить с «твоей Верочкой»?

– Ты так говоришь, потому что действительно ничего не знаешь.

– А что я должен знать?

…И Сомов сообщил мне, что аккордеонист «ещё тот ловелас»: – Когда мы находились в Кульме, этот Гуленко, чтобы завладеть сердцем девушки-десятиклассницы, пошёл на подлую хитрость. Сначала просто завлёк её, а потом при очередной встрече «задвинул» о том, что его мама живёт одна в Киеве: «И я, Милочка, – сказал он, – написал ей письмо, которое должен тебе показать, и заодно выяснить твоё отношение». Тут он достаёт конверт с письмом, на конверте адрес: город Киев, улица, номер дома и так далее. Разворачивает письмо и читает: « Дорогая мамочка, скоро встретимся. Этой осенью, наконец-то, наступит дембель. Я нахожусь в Оренбуржье, в посёлке Кульма. Встретил чудесную девушку, её зовут Мила, и очень полюбил. Она необыкновенно красивая и милая, не зря её зовут Милой. Я уверен, что она тебе понравится, и решил сделать ей предложение – выйти за меня замуж. Пишу тебе это письмо с надеждой, что ты не будешь против, и доверишься выбору сына, который нашёл своё счастье. Скоро и ты увидишь её рядом со мной – твоим Олегом». Мила после такого откровения зарделась от счастья и «подарила» ему самое дорогое, что есть у девушки.

– Ну, ты даёшь?! – поразился я. – Откуда тебе известно всё это?

– Так он же всё рассказал Баикину, хвастался своей «победой».

Солдату Гуленко было двадцать пять лет. Он эффектно выглядел на фотографиях в военной форме сержанта с аккордеоном в руках. К тому же, он умел играть вальс «На сопках Манжурии» и плясовую «Калинку». Этого было достаточно, чтобы общаться с девушками «без промаха».

…С детства я привык не засиживаться допоздна, а ложиться спать и вставать рано. Поэтому в армии режим ночного отдыха (отбой в 22-00 и подъём в шесть утра) – мне не был в тягость. А здесь, на сельхозработах, никто не контролировал время нашего сна. Некоторые солдаты этим пользовались. В тот раз я, как всегда, с вечера лёг спать, поэтому едва забрезжил рассвет, проснулся, но вставать в такую рань не стал – незачем.

Спали мы на полу, каждый на своей постели. Я лежал в полусонном состоянии, когда вдруг скрипнула входная дверь, и в комнату осторожно вошёл человек. По очертаниям это был Баикин. Он тихо снял шинель, но дальше раздеваться не стал: из прихожей занёс чайник с остатком кипятка и, пристроившись у окна, начал бриться. Видно, бритьё не доставляло удовольствия: вода была холодной, и лезвие раздражало кожу. Баикин морщился и тихо ругался. Я задремал и на время забылся, а когда очнулся, все уже были на ногах. Дальше всё пошло по установленному распорядку.

Однако после обеда, когда мы, как обычно, растянувшись на полу в доме Канатопа, безмятежно «бодрствовали», забегает посыльный и в срочном порядке зовёт всех на построение. « На опознание, – говорит он, – кто-то изнасиловал местную женщину. Она сейчас с подругой у ротного рыдает, жалуется. Немедленно бегите все для сбора». Мы сорвались и побежали. Тогда за изнасилование только что вышел указ о смертной казни. Мы бежим. И тут я слышу слова перепуганного Баикина: « Ни хрена себе, неужели расстрел? Я влип…» «Вот, оказывается, кто виновник»,– подумалось мне. Припомнил я и раннее возвращение Баикина.

Тем не менее, когда нас построили для опознания, было очень неприятное ощущение – вдруг на тебя укажут.

– Да вот он стоит, усы сбрил и бушлат напялил вместо шинели, думает не узнаю, – проговорила одна из женщин, указывая на Баикина… Тут начался нелицеприятный разговор, перешедший на крик.

Капитан попросил женщин и Баикина удалиться с ним в отдельную комнату. Вскоре оттуда послышался голос Баикина, который возвещал: « Сама дала, кто тебя насиловал?!»

Нас, остальных, отпустили. «Насильника» после объяснений в сопровождении патрульных солдат увезли на гауптвахту, чтобы в дальнейшем передать военному трибуналу.

…Спустя неделю, накануне ноябрьских праздников я, как комсорг роты, поехал по хуторам, где располагались наши солдаты, с целью организации самодеятельного концерта. Я ставил целью освежить и отрепетировать репертуар песен, которые мы исполняли на «целине» и в поезде.

И вот, приезжаю в одно из сёл, и совершенно неожиданно встречаю там Баикина. Изумлению моему не было границ. Причём расхаживал он среди солдат уверенно-нагло и ухмылялся. Я был шокирован, да так, что мне стало невыносимо противно: не мог смотреть на его наглую рожу. Вместо гауптвахты и тюрьмы, он попал в село, которое оказалось лучше и богаче нашего. Военнослужащих там не только кормили на убой, но ещё и баловали мёдом, о чём у нас и думать не смели. Возмущению моему не было предела. Я уже не мог не только помышлять о предпраздничной репетиции, но и находиться рядом с этим типом. Развернулся, и незамедлительно уехал назад в штаб роты, где располагался наш взвод.

…Оказывается, той женщине, которую изнасиловал Баикин, привезли машину дров (причём разгружал её сам старшина, не привлекая рядовых солдат), задобрили и, как могли, «уболтали». Хотя опозорилась она на всю деревню. Кстати, её муж в это время тоже служил в армии. Не ведаю, как они пережили всё это. Зато офицеры нашей доблестной армии спасли свою безупречную репутацию, а заодно сохранили звёздочки на погонах.

…Сбор урожая завершён. Сахарную свеклу вывезли с полей и сложили в гурты около завода. Командование подводило итоги работы и рассчитывалось с хозяйствами. Рутина, связанная с ремонтом и обслуживанием техники, подходила к концу. Еженедельные выпуски боевых листков, отражающих выполнение задания, а также повседневную жизнь солдат, тоже отошли в прошлое. Весь личный состав доставили в Полтаву и разместили в Петровских казармах, которые строились два с лишним века назад.

Поговорка: «Кто про что, а вшивый про баню»

…Прошло уже две недели, а мы всё ждём отправки в расположение дивизии. Сначала солдат это не очень волновало: время шло, а вместе с ним проходила и служба. Но начались осенние дожди, солдаты вынуждены были находиться в казармах, кровли которых протекали. Из-за большого скопления люди находились в стеснённых условиях. Полы казарм были сплошь покрыты матрасами, постели прилегали одна к одной. Бань не было, постельное и нательное бельё не менялось. Стали заводиться вши. Солдаты чесались, стесняясь открыто сказать об этом.

Мой земляк Яшка, со станции Чу, попавший сюда с автороты полка, пристал ко мне:

– Слушай, земеля, ты там вертишься среди начальства и всё знаешь. Скажи: какого хрена мы здесь вшей кормим, ведь работа окончена?

– Успокойся, Яша, – бодро ответил я, – разве ты не понял, что это проверка на «вшивость»?

А когда замполит, подполковник Фурсенко, собрав комсоргов, стал доводить до нас сведения об итогах соцсоревнования, а также пространно говорить, как мы хорошо поработали, и сколько человек личного состава будет награждено медалями, грамотами, денежными премиями и так далее, я, дождавшись паузы, поднял руку и со словами «разрешите обратиться?» спросил:

– Товарищ подполковник, солдаты интересуются, когда нас отправят по частям, ведь работы окончены? И что за причина нашей здесь задержки?

На что замполит резко ответил:

– Не понял, почему вас это беспокоит? Вам что, не известна поговорка «Солдат спит, а служба едёт»?

– Извините, товарищ подполковник, но отправка задерживается, а из-за большого скопления личного состава уже появились признаки педикулёза.

– О каком педикулёзе вы говорите? Вы можете это подтвердить? – усомнился замполит.

– Могу. И даже здесь, и сейчас. Солдаты не моются в бане, и нет смены нижнего белья.

– Разберёмся. А вам советую помнить, что в армии всё делается по приказу.

….В тот же день меня вызвали в медпункт, где я, спустя штаны, как солдат Швейк перед женой поручика, показал медицинскому капитану гнездовье гнид на своих кальсонах. Позже я узнал, что обо мне навели справки на предмет моей моральной устойчивости и блудливости. Ведь я мог схватить насекомых при тесном контакте с местными жрицами.

Видимо, начальство просто не подозревало о нашем антисанитарном состоянии. Потому что сразу, после разговора со мной, к казармам пригнали вошебойку, и всю одежду личного состава пропарили. А солдат помыли в походной бане. Так что от педикулёза мы избавились.

В этом скопище людей оказался и тот «счастливый» солдат – ефрейтор Помыткин, который возил в кабине сорокалетнюю темпераментную учётчицу. Но прежнего восторга на его лице уже не наблюдалось. Он часто морщился и неистово чесал себя ниже живота. Он искренне страдал и искал выход из создавшегося положения. Увидев меня, он с горечью поведал, что в результате тех «амуров» у него появились «лобковые» насекомые, и он не знает, как от них в этих условиях избавиться. Но вскоре кто-то из шоферов ему дал бензину, которым он дезинфицировал себя и, найдя укромный уголок (хотя это было сделать очень трудно), сбрил волосяной покров, избавившись от назойливого недуга, а вместе с этим и от ярких эротических воспоминаний, которые связаны были с гоголевскими местами «близ Диканьки».

…Для меня же армейский вояж на Украину завершился неожиданно удачно. Посылая ежедневные сводки о результатах перевозок нашего подразделения в центр, я почти заочно (по телефону) подружился с дивизионным писарем Владиславом – виделись мы всего два раза. Он был, как и я, уроженцем с Алтая: только я родился в Усть-Каменогорске, а он в Барнауле. Мы в детские годы проживали, так сказать, по разные стороны Алтайских гор, и поэтому считали себя земляками. Здесь все мои сводки «на верх» поступали через Владислава, так завязалась между нами дружба. И я был приятно удивлён, когда в конце работ Владислав вручил мне выписку из приказа о том, что мне объявлен отпуск. Это была великая радость, лучше всяких званий. Этот приказ я передам в штаб нашего полка, и там может решиться вопрос положительно. В чём я не сомневаюсь, если, конечно, старшина Шмалько не навредит.

Друзья – товарищи

Сергей Чванов

Ходил слух, что какая-то москвичка, жена недавно призванного и попавшего к нам солдата, постоянно пишет письма на имя командира полка и просит, чтобы он отпустил её мужа домой. В такое трудно было поверить, и изумляло больше всего то, что такого никогда ещё не было, а тут вдруг стоило поплакать какой-то бабе и попросить командира полка, чтобы он отпустил мужа домой, как он возьмёт и сделает это. Не только солдаты, но и офицеры, просто посмеивались и не воспринимали всё это серьёзно. Но баба не унималась и досаждала командиру своими письмами.

…Я совсем не предполагал, что солдат, о возвращении которого домой так упорно добивается жена, и есть тот писарь, который находится совсем рядом со мной и проходит службу в соседней проходной комнате под руководством майора, ответственного за химическое оснащение и химподготовку полка. Рядовой Чванов почти ежедневно стоял, переминаясь с ноги на ногу, перед своим начальником, монотонно отвечая на его вопросы. Беседа их была довольно тихой и поэтому особо не бросалась в глаза. Она была похожа на вялое препирательство шефа со своим подчинённым. Очевидно, майору нечем было загрузить своего писаря, не то, что в нашем оперативном отделе, где дел всегда невпроворот, и он мог позволить себе небольшой «словесный моцион» перед началом работы. А суть постоянных бесед сводилась к тому, что майор требовал от писаря снять кольцо с безымянного пальца правой руки. На что тот упорно не соглашался:

– Я не могу его снять, потому что оно обручальное, – твердил он.

– Солдату не положено носить кольца на пальцах, вы должны его снять, – настаивал майор.

– Но, это же не простое кольцо, не какая-нибудь безделица, – возмущался Чванов.

– Всё равно, вы должны снять кольцо.

– Я не буду его снимать, оно символизирует мою верность жене и скрепляет наш союз.

– Солдат не должен носить посторонние предметы на теле, устав не позволяет, – давил на писаря майор.

– Об этом в уставе не написано, – упирался рядовой Чванов.

…В таком духе они «беседовали» ежедневно в течение полутора часов.

Майор Козодоев был среднего роста, приземист и медлителен. У него не было своих детей. И он подолгу не отпускал от себя писаря, нудно и настойчиво убеждая оголить безымянный палец.

В конце концов «за непослушание» рядовой Чванов был отправлен из штаба в роту для прохождения службы в качестве обычного солдата. Но это длилось недолго. Вскоре он стал уже батальонным писарем и большую часть времени проводил в штабе батальона. По-другому и не могло быть. Он был довольно развит, умел писать чертёжным шрифтом, рисовать и легко справлялся с рутинной штабной работой. В свободное время вечерами он для себя играл на аккордеоне, который привёз из дома. Принимал участие в самодеятельности в составе небольшой музыкальной группы полка. Часто его можно было встретить в мастерской художника в солдатском клубе, так как он в школьные годы посещал художественную студию. Мог писать акварелью и масляными красками.

…Одинокое серебристое облако купалось в синей бездне. И лишь на западном небосклоне, начиная с горизонта, медленно эта синь заволакивалась светло-серой дымкой, которая, поднимаясь всё выше и выше, намеревалась затянуть собой прелесть солнечного заката.

Именно туда, на запад, в сторону Москвы, только что отошёл электропоезд, в почтовый ящик которого Сергей Чванов опустил письмо, адресованное жене. Перед этим мы заходили на почту, там я отправил бандероль со своими записями в Алма-Ату, где проживала моя жена. Иногда свою корреспонденцию мы отправляли самостоятельно, не прибегая к услугам полкового почтальона. Таким образом, наши письма, во-первых, обходили цензуру, а во-вторых, быстрее оказывались в месте назначения.

– Если бы у меня было два свободных дня, ушёл бы в Москву, – заговорил Серёга, не отрывая глаз от удаляющегося тамбура последнего вагона.

– «Ушёл бы»… так можно «уходить» – через каждый час ходит электричка, – вернул его в действительность я.

– И пешком ушёл бы.

– Ну, это уж и вовсе глупость. Тем более что за два дня ты не дойдёшь.

– Дойду, – упорствовал Чванов.

– До Москвы, пожалуй, четыреста километров?

– Не четыреста, а триста пятьдесят, – уточнил Серёга. – В сутки сто семьдесят пять километров, в час – семь с половиной. Свободно можно дойти.

– Ты представь, – продолжал сомневаться я, – идти, идти, идти. Не стоять, не отдыхать, а идти скорым шагом. Нет, не пройдёшь.

– Вот было бы время, только чтоб тебе доказать, пошёл бы. Я делал бы по девять километров в час, и отдыхал.

– Только, чтоб мне доказать – опять глупость. Неужели из-за этого стоит идти?

– Стоит.

– Или ты ещё совсем пацан, Серж, или ты ультраоптимист.

– Ты такой же оптимист, только смотришь на всё с сомнением. Ну, что особенного дойти до Москвы? – не сдавался Чванов.

…Не было смысла спорить с ним, с таким упёртым. Просто я «списал» тот разговор на то, что он очень истосковался по дому и, в первую очередь, по жене. И лишний раз убедился, насколько невыносима эта безнадёжность. Быть оторванным от свободной жизни, от близких и родных людей. Во имя чего? Во имя рутинной, бездарной, ненужной работы, которая только и делается, чтобы удержать нас в казармах в ожидании войны.

Мы возвращались в часть из самоволки. Подул сначала слабо, а потом, всё усиливаясь, ветерок. Деревья, соприкасаясь с ним, то вздыхали порывисто и вдохновенно, а то вдруг затихали и никли тоскливо и безнадёжно. Небесный купол, по мере заполнения светло-серой дымкой, продвигавшейся к центру, постепенно превращался в стальное подвижное «ничто».

…Вскоре Чванов сбежал в Москву, и причиной тому явилась его неугомонная жена. Она его позвала. Он пытался было отпроситься у непосредственного командира, но тот отказал, желая прежде разобраться. И тогда он оставил службу, казарму и, будь что будет, ринулся на её зов. Своей поездкой он подвёл многих.

…Когда капитан Цынгауз, «миниатюрный» атлет, учился в физкультурной военной академии, ему казалось, что звание «капитан» звучит прекрасно, а четыре звёздочки, радужно переливающиеся на погонах, отлично украшали это звание. И было приятно и азартно стремиться от звёздочки к звёздочке к этому званию, особенно, когда они одна за другой через определённый период оказывались в его бокале, наполненном искристым шампанским, выпиваемым залпом в кругу друзей. В этом ритуале было что-то от гусар времён Дениса Давыдова… Но, когда он стал капитаном и прослужил тот контрольный срок, после которого наступала пора переходить в стан старших офицеров, этот новый, вновь желанный горизонт, стал отодвигаться всё дальше. И не потому, что капитан «подустал», так сказать сбавил пыл, нет, напротив, он был в самом расцвете «спортивных» сил, но должность майора по этому профилю была только одна в дивизии. И хотя занимал её уже раздобревший, потерявший спортивную форму воин, не пойдёшь же его убивать, чтобы занять место майора. Звание это было почти итоговым в военной спортивной карьере. А дивизий было не так много, как полковых спортивных капитанов, готовых в любой момент занять место предводителя «мушкетёров». Капитан Цынгауз крепко задумался, что же делать дальше? Тут-то он и понял, что пошёл на службу не совсем по тому профилю, который позволил бы расти беспредельно. И вот, находясь в стадии серьёзного раздумья по поводу дальнейшего продвижения вперёд, он решил активно включиться в служебную жизнь полка, в котором он благополучно в своё время достиг капитанского звания. Он старался быть, что называется, «на виду», и не только. Он хотел быть всегда «необходимым» командиру полка. И, между прочим, постепенно таковым и становился. Когда нужно было решить неотложные дела – он всегда был под рукой. Вот и сейчас. Солдат самовольно покинул часть. Надо было срочно установить причину и принять меры к его поиску. Провести тщательное дознание командир поручил капитану Цынгаузу. Тот сразу же выяснил, что Чванов перед побегом вёл разговор с непосредственным своим командиром о том, что ему срочно надо попасть домой. Стало быть, он рвался в Москву, где, согласно документам, проживала его семья. Капитан Цынгауз с разрешения командира полка был тотчас откомандирован в Москву. Там он пробыл двое суток и, встретившись с родителями и с женой солдата, провёл полное дознание. После чего возвратился в часть, куда незадолго до него вернулся и Чванов.

Командир полка собрал весь комендантский взвод в кабинет и стал выяснять, кто первым обнаружил, что Чванов исчез. Все как один поимённо заявили, что в тот день Чванов был на месте.

– Афанасьев, ты видел Чванова утром двадцать пятого числа? – спросил командир.

– Так точно, товарищ полковник.

– Даиров, вы видели Чванова утром?

– Так точно, товарищ полковник.

– Бацуев, вы видели в тот день Чванова?

– Конечно, он был в расположении, его видел сам дежурный по части, а мне младший сержант Рыльцов велел заправить его кровать.

– Младший сержант Рыльцов, почему вы приказали заправить кровать Чванова?

– Весь полк отправился на завтрак, а Чванов мог зайти в клуб к художнику и задержаться там. Так бывало.

– Что вы скажете, Коротков, вы тоже утверждали, что Чванов был в расположении?

– Так точно, я утверждал, так как думал, что это он заправил кровать.

– Товарищ Чванов, – обратился командир к виновнику ЧП, – вы жене своей верите? Доверяете?

– Так точно, товарищ полковник.

– В дознании, которое провёл капитан Цынгауз, ваша жена в письменном виде сообщает, что вы в десять часов утра прибыли в Москву. Где же, правда?

Чванов: – Она ошиблась.

Командир: – А родители? (читает письмо…) Так вы намерены говорить правду?

Чванов: – А это очень важно, когда уехал?

Командир: – Да, важно.

Чванов: – Я уехал в 0 часов 45 минут.

Командир: – Даиров, так вы видели Чванова утром?

Даиров: – Никак нет, не видель, видель кровать разобранную.

Командир: – А мы вам доверяли. Это что же, весь взвод обманывает? Кому верить? Где ваша совесть?..

…Рядовому Чванову объявили десять суток гауптвахты и наказали по комсомольской линии. До и после комсомольского собрания он спокойно читал книгу. Когда на собрании потребовали его «последнего» слова, он долго молчал, а потом кое-как выдавил: «Больше не буду». Казалось, он ничего не понял. Я вспомнил, как он на вокзале после отправки письма говорил: «А без риска зачем жить?» За восемь месяцев службы он был на грани военного трибунала. А что же будет за оставшиеся два с лишним года?

…Однако всё было не так, как многим думалось. И во всём этом командир части полковник Сапронов досконально разобрался и поступил по-отечески мудро, не отдав Чванова под военный трибунал. Хотя, если подходить формально (ведь этот побег Чванова, как выяснилось, был не первым), то его легко могли осудить серьёзно и отправить не только в дисбат, но и за решётку.

Думалось, что жена его, только изнывая от тоски, докучает командиру части своими бесконечными письмами, в которых требует отпустить её мужа домой. Да и самого Чванова просит срочно приехать – в силу своего необузданного темперамента. Причина же была куда сложней: женщина оказалась в очень трудном положении.

…А звала его так настойчиво Рита (так звали жену Чванова) только потому, что неожиданно попала в непредвиденную ситуацию.

Когда Сергея призвали в армию, он оставил Риту в доме своих родителей, где, кроме отца с матерью, проживали ещё младшие брат и сестра. Рита работала и заочно училась. Несмотря на большое скопление в квартире родственников, обстановка поначалу была терпима. Но тут неожиданно стали постоянно раздаваться телефонные звонки с просьбой пригласить для разговора Риту. Родителей это насторожило: муж в армии, а жену к телефону вызывает посторонний мужчина. О жизни Риты до замужества с Сергеем они ничего не знали. Возмущало их ещё и то, что она общается с незнакомым им мужчиной, будучи беременной. В общем, требовалось серьёзное объяснение. Сама же Рита не могла на это решиться, уверенная в том, что её не поймут.

Дело в том, что до замужества с Сергеем лет шесть назад, когда она ещё училась в школе (жила она тогда с родителями в небольшом подмосковном городке), в неё влюбился солдат срочной службы, да так, что сразу стал предлагать идти в Загс. Об этом не могло быть речи. После армии он уехал домой в Москву, но вскоре вернулся и стал ещё усерднее просить её руки. Но она всё ещё была несовершеннолетней – отказала. А через год под давлением родителей согласилась, и они расписались. Выходя из Загса, он имел неосторожность заявить: «Теперь я с тобой сделаю всё, что захочу». Эти слова на неё произвели ужасное впечатление, она испугалась и тут же от него сбежала. Два года она считалась его женой, но, так и не полюбив, уехала в Москву. Окончила училище то же самое, что и Чванов. Стала работать на подстанции, где встретила Сергея. Он ей понравился. Вскоре сделал предложение, и она согласилась стать его женой. Кое-как расторгла брак, прибегнув к помощи комсомола, с бывшим мужем. Сергей, естественно, прежде чем жениться, всё узнал о её прошлом, но это его не остановило, и они создали семью. Однако родителям он ничего не рассказывал. И вот, когда Чванова, так некстати, призвали в армию, узнав об этом, её бывший «муж» стал назойливо её преследовать. Рита была беременна. Узнав о том, что она с кем-то встречается, родители были потрясены и требовали, чтобы она избавилась от будущего ребёнка. Понятно, почему она просила Сергея срочно приехать домой и прояснить перед родителями ситуацию. Тогда-то Сергей и совершил первый побег, о котором никто в полку не узнал. Однако, приехав в Москву, он не решился рассказать родителям о прежней жизни Риты и о том, кто её преследует. Обстановка нагнеталась. Она стала писать командиру части письма и снова вызывать Сергея. Надо было всё разрешить. Сергей, сделав безуспешную попытку «отпроситься» домой, совершил второй побег. Встретился с «первым мужем». Произошёл скандал. Но вопрос не разрешился. Да и как он мог решиться?..

…Прошёл месяц. В батальоне полка я увидел Риту, жену Чванова, которая сама приехала в часть. Красивая брюнетка с выразительными бирюзовыми глазами оживлённо беседовала с майором Летяниным, когда я зашёл в штаб батальона с депешей, предназначенной лично комбату. Намечались штабные учения, и в письме была сводка по оперативной разработке для танкового батальона. Майор очень внимательно слушал несколько экзальтированную речь Риты, чувствовалось, что та была взволнована. Получив подпись комбата, я вышел из кабинета. В штабе полка я наткнулся на капитана Цынгауза:

– Товарищ капитан, – обратился я к нему, – а к Чванову приехала жена из Москвы. Вы можете её увидеть.

– Приехала Рита? Она здесь?

– Так точно, в батальоне у майора Летянина.

– Моя работа, – сказал капитан. – Это я сделал, – и удовлетворённо добавил:

– Видишь, приехала, – и направился в батальон.

…Это было в сентябре 1962 года. А спустя полтора года, встретив Чванова у художника в клубе, в записной книжке я сделал следующую запись:

12.01.1964г.

Головка у Чванова стала, как топорик – заострилась к носу. Похудел он здорово. Так далась ему эта неудачная любовь.

Постскриптум.

Рита не дождалась Чванова из армии. Она сделала аборт и ушла от его родителей. Продолжала работать на подстанции, где и встретила свою надёжную опору. Человека старше её, лысеющего и самодостаточного, занимавшего положение, хотя и не очень солидное, но надёжное.

…Через три года после армии я побывал в Москве и навестил семейство Чвановых. Что меня удивило, так это то, что все родственники были очень похожи друг на друга. Особенно бросался в глаза их идентичный узкий нос с горбинкой. Он у всех был почти одинаков, даже у отца и матери, не говоря уже о брате и сестре. Сестра оказалась той самой царицей Тамарой, которая у каждого из нас в воображении, с тонкими красивыми чертами лица и, конечно же, с «чвановским» носом, только у неё это был женский утончённый носик, а глаза – не чёрно-карие, грузинские, а серые – очень выразительные и слегка насмешливые, как у Сергея.

Сергей тогда уже жил с новой женой, Любой, в отдельной однокомнатной квартире. Люба всё время, казалось, домогалась Чванова, всё что-то от него требовала и почти совсем не обращала внимания на окружающих, в том числе и на нас с женой. А Чванов, похоже, не очень реагировал на прихоти своей супруги. Был, как всегда, спокоен и только его нос с горбинкой изредка поворачивался в её сторону, да тёмно-серые глаза таили в себе едва заметную усмешку.

Эдуард Коротков

В армии все друг друга называют по фамилии. И немудрено. Когда на вечерней и утренней поверке старшина в течение трёх лет ежедневно произносит твою фамилию, ты и сам забываешь о том, как тебя назвали родители, ты становишься носителем одного символа, который объединяет весь клан твоих близких и дальних родственников. Причём по воле того же старшины легко может измениться и фонетическое звучание фамилии. Например, после армии я вдруг узнаю, что мой сослуживец вовсе не КороткОв, а КОротков. Встретившись с ним, я удивился такой метаморфозе, на что он сказал: «Так это же старшина Шмалько меня так обозвал. Я всегда был КОротковым. И сейчас таковым являюсь».

Ефрейтор Коротков был среднего роста с лицом кубинского полумулата. Серо-карие глаза его выражали ум, концентрирующий в себе серьёзные мысли и побуждения. И нельзя было допустить того, что он мог когда-нибудь, запрокинув голову, безудержно и открыто смеяться над чем-нибудь или над кем-нибудь. Он был москвич, но серьёзный, который знает, что если ты хочешь чего-то внушительного достичь, то это будет не так просто. Придётся порядком напрячься и задуматься.

Он, например, точно знал, что уж коли попал в армию, то надо извлечь из этого всё, что только можно, чтобы это посодействовало его дальнейшей карьере. Поэтому он наметил вступить в партию, зная, что это легко сделать в армии, будучи рядовым или, в крайнем случае, сержантом. Прослужив год (за это время он уже определился в качестве писаря секретного отдела), он не замедлил подать заявление о своём желании стать членом КПСС. И как принято, получив две рекомендации, предстал перед партийным собранием, чтобы стать сначала кандидатом, а затем уже и членом партии. Но тут произошёл совершенно неожиданный поворот. На собрании, где его представили как достойного кандидата в ряды КПСС, командир полка спросил его, каким должен быть член партии. На что он чётко без запинки произнёс обычные в таких случаях слова: «Коммунист должен быть честным, правдивым, верным своей Родине и своему народу, и так далее…» Командир одобрил ответ молодого человека. И тут же добавил: – У вас есть прекрасная возможность доказать свою честность прямо сейчас, перед лицами коммунистов, которые намерены вас принять в свои ряды. Вопрос же к вам будет такой: «Скажите, ефрейтор Коротков, собираются ли в секретной части, где вы являетесь первым помощником старшины Макарова, офицеры для того, чтобы не только забрать свои служебные секретные материалы, но и, скажем так, поразвлечься? А если говорить прямо по-мужски и по-военному, не собираются ли они в секретной части для распития алкоголя? Только отвечайте прямо и честно, глядя в лицо товарищам, будущим соратникам по партии».

И ефрейтор Коротков, смущаясь от столь неожиданного лобового вопроса, ответил так, как отвечают коммунисты в советских кинофильмах, а именно прямо и честно:

– Да, собираются.

Естественно, после этого последовал вопрос «А кто?» и просьба назвать «пофамильно» лиц, посещающих секретную часть не по назначению.

Ефрейтор ответил и на эти вопросы. После чего ему уже не задавали обычных вопросов, таких, например, как, кто является Генеральным секретарём компартии той или иной страны? Коротков был принят в кандидаты членов КПСС единогласно. Хотя каждый голосовавший «за», где-то в душе своей подумал «хорошо было бы, если бы тебя перевели куда-нибудь в другую часть». Потому что, кроме «лобовой, прямой, открытой» честности, в жизни бывают и такие понятия, как мужская солидарность и просто обычная человеческая порядочность. Эти понятия тоже имеют право на жизнь. И чаще всего диктуют условия существования и взаимоотношений.

…На эту тему мы с Коротковым никогда не говорили. И об этом я узнал по слухам, которые ходили о нём. Сторонились его и офицеры, это естественно, и солдаты, потому что он «сдал своих», не важно, при каких обстоятельствах, и даже то, что он никогда не был «своим» среди чужих, так как не был любителем «выпивать». Теперь он стал заложником тех обстоятельств.

Его инцидент невольно наводил на размышления, а как бы ты поступил в данном случае? У меня был подобный эпизод, почти такой, и совсем не такой. Я работал в геологической партии коллектором в отряде бурового мастера, который частенько выпивал. А начальник партии зазывает меня однажды и спрашивает: «А как там старший мастер: пьёт или не пьёт?» Я опешил: « Ну, это, говорю, не ко мне вопрос». А он: – Ну, значит пьёт!.. Так из меня «сделал» стукача. Потом старший мастер обиженно мне говорит: – Ты зачем сказал про меня, что я пью? Я возмутился – Я вообще считаю ниже своего достоинства говорить про такие дела, это он на пушку вас взял.

А как бы я ответил на месте Короткова? Наверное, вот так:

– Скажу честно. Как на духу, товарищ полковник. Бывает такое. Заходят офицеры, но обычно перед праздником.

А на вопрос «Назовите кто?» я бы ответил: – На это, товарищ полковник, я не могу ответить, тем более что офицеры все являются коммунистами, и они сами знают, как им следует поступить в таких случаях.

Думаю, что ответ бы удовлетворил всех. А если нет, то пусть не принимают. Но до этого не дошло бы. Скорее всего, всё превратилось бы в шутку. В конце концов, это не враги, а все свои люди с обычными слабостями.

…С ефрейтором Коротковым мы не могли не сблизиться, так как работали в одном штабе. К тому же и он, и я оставались на рабочих местах до самой вечерней прогулки. И имели возможность не только мельком видеть друг друга, но и часто беседовать. Коротков, как и я до армии, окончил техникум, только не геологический, а радиотехнический. Он увлекался поэзией и сам писал стихи, которые по форме напоминали стиль Евтушенко. В то время три имени: Р. Рождественский, А. Вознесенский и Е. Евтушенко – были «на слуху» у всей России. Всюду они выступали, особенно заметно в Политехническом институте, и везде их печатали. Мне даже стало казаться, что Евтушенко вообще всю свою жизнь решил выражать в стихах, включая не только значимые моменты, но и заурядную повседневность. Настолько он был востребован. Не мудрено, что он стал кумиром ефрейтора Короткова. Я это понял по таким же длинным в его стихах поэтическим строчкам, которые встречаются у Евтушенко, особенно когда он пишет о заурядных или чрезмерно политизированных реалиях жизни, а также по своеобразным рифмам, которые созвучны ударными слогами. Это заметно не тогда, когда он читает свои стихи хорошо поставленным голосом, а когда рассматриваешь их отпечатанные тексты воочию.

Очень популярны были эти поэты ещё и потому, а может быть, главным образом по тому, что очень смело исповедовали свои мысли. Тогда это было весьма своевременно, потому что только-только зарождалась трибунная гласность. Спустя годы, то о чём они, проявляя смелость, громогласно ведали народу, утратит актуальность и поэтому постепенно их имена растворятся в общем сонме стихотворцев. Исключение составят те стихи, из которых талантливые музыканты создадут песни, таким образом, своей музыкой украсив их смысловое содержание.

Эдуард Коротков, ещё в школе и потом, будучи студентом, занимался в драмкружке. Поэтому к театру был тоже не равнодушен. В общем, нам было о чём поговорить. И даже сдружиться. Мы стали друг другу интересны. Вообще же, надо отметить, что ефрейтор Коротков по натуре своей не был завсегда коммуникабелен. А после приёма в партию и вовсе отдалился от общей массы, включая не только офицеров, но и солдат, с которыми и до этого-то не очень дружил.

Поэтому, когда ему начальник штаба полка предложил съездить в Москву за канцтоварами, ефрейтор Коротков попросил к себе в помощники меня, хорошо знакомого ему солдата. Тем более, я уже по второму году начал служить, меня знали в штабе, а Коротков, как известно, был «проверенной» личностью и приступил к завершающему году службы.

Поездка в Москву

И вот снова Москва. Впервые я её увидел год назад новобранцем, ещё не переодетым в военную форму. Когда вышли из электрички, уже вечерело. Всюду горели огни так, что всё сливалось в электрическом сиянии. А когда ехали в сторону Бутово, где жил Эдвард, уже можно было выделить отдельные огоньки, высвечивающие ночные окна.

Вспомнился, угнетающий меня момент. Мы находились в карантине. Нас направляли на самые грязные работы. И тогда, когда мы вытаскивали на носилках из кочегарки золу, так же вечерело. Но на душе было ужасно. Это были первые дни службы в армии. И вдруг из уст одного из солдат тихо зазвучала песенка:

«Вот опять небес синеет высь,

Вот и окна в сумерках зажглись.

Здесь живут мои друзья,

И дыханье затая,

В ночные окна вглядываюсь я».

Что-то вспыхнуло внутри меня. Во мне вдруг проснулось что-то свежее, новое, жизнеприятное, которого не было все эти последние дни, начиная с отъезда в армию.

«Я любуюсь вами по ночам,

Я желаю, окна, счастья вам».

Вот чего не хватает мне сейчас. Этого простого людского счастья, которое живёт за каждым освещённым изнутри окном.

«Я люблю под окнами стоять,

Я могу, как письма, их читать.

Ты мне дорог с давних лет

И тебя милее нет,

Московских окон негасимый свет».

Паренёк, солдат, видимо, был из Москвы, поэтому и вспомнил «московских окон негасимый свет».

И сейчас, добираясь до Бутова, не случайно всплыла в памяти эта песенка о московских окнах. Ведь я был именно здесь, где зародилась в чьём-то нежном сердце эта берущая за душу песня.

…Родители Эдварда были школьными учителями и жили в финском домике, без удобств. У родителей были красивые звучные имена: Михаил Логинович, отец Эдика, был учителем математики, а мама – Агния Илларионовна, преподавала в дневной школе естествознание. Эдуард был у них единственным сыном. По-видимому, квартирный вопрос был первоочередным в этой семье. Потому что на следующий же день после нашего приезда, Агния Илларионовна повела нас – двух солдат-срочников – в правление местной администрации и представила, полагая, наверное, что это сыграет роль в продвижении очереди на квартиру. По совету кузины она подготовила также письмо, которое лично я должен был передать родственнице, а та нашла путь переадресовать его через верные руки важному министру. Письмо я передал во время посещения театра. Эдвард категорически отказался быть посредником из каких-то ему одному ведомому побуждений. Забегая вперёд, могу сообщить, что следующая моя встреча с родителями Эдварда произошла уже в новой благоустроенной квартире, которую они получили в городе Видное. Встреча произошла сразу после окончания моей службы, тогда я и заскочил к ним проездом по пути домой в Алма-Ату.

А сейчас мы были в Москве. Выполняя поручение командования, прежде всего посетили магазины, где закупили все необходимые канцелярские товары. Меня, провинциала, поразили две длинные очереди – мужская и женская – в ГУМе. Очереди были в туалет. Странно и смешно было видеть, как серьёзные люди стоят и нервно перебирают ногами, ожидая исхода. Всё происходило публично. Для меня это было непривычно.

Эдик хорошо знал Москву. Мне повезло – я совершенно не отвлекался на то, как и куда надо ехать и идти. Проходя по набережной, я спросил у ефрейтора:

– Это река Москва?

– О, да! – ответил он.

– Вообще-то грязная и не бурная.

Он: – Ну, грязная, – понятно, а бурной ей не должно быть. Не с гор же она вытекает.

Я: – Но по книжкам и песням – она красавица.

Он: – Если нет лучше – будешь красавицей.

Благодаря Короткову, мы посетили Третьяковскую галерею и Пушкинский музей изобразительных искусств. Третьяковку «проскочили» быстро (а что было делать – времени в обрез), и всё-таки отрадно было то, что я воочию увидел произведения великих мастеров живописи. Чего стоила только одна картина Иванова «Явление Христа народу», мимо которой и пройти-то было невозможно, так она была велика даже своими размерами, не говоря уже о том, что над каждым персонажем, выполненным гениальным художником, можно было подолгу стоять в глубоком раздумье.

В Пушкинском музее почти у самого входа заметно было оживление около картины, изображающей обнажённую женщину. Пробиться близко, чтобы прочесть имя автора, было невозможно. Но увидеть изображение не составляло труда. Картина словно кричала: «Ах, вы любите смотреть обнажённых женщин, что ж, смотрите – вот она я, та самая женщина». На полотне была действительно обнажённая, но очень полная и безобразная, непривычная для восприятия женщина. Зрители, иные с любопытством, а иные даже с отвращением созерцали синюшную представительницу, далеко, как оказалось, не прекрасной половины человечества. Это было так неожиданно. Вокруг толпились люди, по их осведомлённости в вопросах живописи они показались мне талантливейшими ценителями великих творений. Они, например, сравнивали «женщину» с работами Сезанна, Моне, Ренуара, Гогена и даже Ван Гога. При этом подробно освещали специфику творчества каждого из них. А потом находили, что «женщина», однако, не напоминает «того-то». Так они спорили долго. Наконец, «знатоки» сошлись на том, что картина полемичная, и автор преследовал именно эту цель. А одна особа, очень пожилая, кричала: «Какой ужас! Я в Париже видела его вещи. Эта картина совсем не характеризует его!» А другая, куда моложе, воскликнула: «Как… Вам не нравится?» И тогда первая, уже более примирительно заговорила с ней, постоянно делая упор на слова «в Париже» и «я была». Мой спутник, ефрейтор Коротков, очень вслушивался в реплики посетителей, а я ворчал: «Ну что тебе их разговор, имей своё мнение и выражай то, что чувствуешь, глядя на картину». Но он успокоил меня словами: «Это знатоки делают разбор картины». «Что ж, может, это и так», – подумал я. Вскоре «знатоки», вспомнив про свои неотложные дела, разошлись, возбуждённые и восхищённые собственной эрудицией.

Продвигаемся дальше, не останавливаясь у каждой картины, как многие посетители, а просто смотрим по сторонам, пытаясь охватить всё сразу, в поисках необычного, не имея возможности детального ознакомления.

И вдруг моё внимание привлекает экспозиция картин Б. Пророкова: «Свобода», «Правда победит», «Конец чёрным силам». Автор своеобразно и точно раскрывает свои идеи и замыслы, которые заключены в названиях картин. Мне это нравится. Я говорю приятелю: «Надо написать в книгу отзывов, поддержать «новое начинание». «Напиши, поддержи», – говорит Эдуард. А над ухом слышу голос посетителя: «Пророков получил Ленинскую премию». Какой конфуз. Оказывается, он только для меня «начинание».

Идём дальше. Вот скульптура толстоногой девочки. В руке у неё бабочка. А рядом с изваянием толпятся старушки, бабушки. Чем-то им нравится эта «толстоногая девочка» – на внучку похожа. Бабушки любят своих внучек.

Кругом пестрят картины. Вот одна из них – «Рабочие будни», где на самосвалах едут одухотворённые строители коммунизма. А вот ещё скульптурные бюсты и картины, изображающие самих вождей среди восхищённого ими народа. Здесь народ и вожди как бы слиты воедино. Телевизионные работники со своими «колясками» и шлангами готовятся снимать, а потом показывать в эфир эти «шедевры» массам. Нельзя наступать на «шланги» – вот-вот начнутся съёмки.

Неподалёку устроилась на походном стульчике женщина, она увлечённо копирует картину. Видно, полотно ей нравится, хотя это сомнительно: на картине рабочая молодёжь при закладке рельсов узкоколейки. На пиджаке одного парня выпирает орден, в центре полотна у кого-то на руках ребёнок. Мне картина не понравилась. Сама же копировщица привлекательная. Наверно, выполняет партийный заказ.

И вдруг опять скульптура. Читаю: «Смертельная рана», автор Э.Неизвестный. Примечательная вещь, хотя слово «рана», кажется, не совсем уместно приставлено к слову «смертельная». Человек в порыве упал на спину, но приподнялся на руках, а вместо раны у него сквозная дыра. Это хотя и ужасно, но выражено оригинально. Скульптура без хитрых аллегорий олицетворяет пагубный результат насилия. Это в моём духе.

…В тот же день мы на другой выставке восхищались подлинными работами Сезанна, Моне, Ренуара, Гогена и Ван Гога. Я до того набрался впечатлений, что не мог больше оставаться в галерее и ещё что-то смотреть, попросил Эдварда поскорее покинуть этот волшебный мир. Постимпрессионисты вошли в мою душу и обдали её новизной настолько, что она, словно вкралась и растворилась, и стала моей неотъемлемой частью. Я будто превратился в сообщника и продолжателя их исканий. И неожиданно для себя всё более убеждался, что надо непременно рваться вперёд и так же неистово, как болезненно-чувствительный Ван Гог, как этот несчастный и в то же время счастливый чудотворец-маньяк, я должен стремиться к новому, всегда трудному, пусть несуразному, неприемлемому, но необходимому.

Восхищались мы и другими французскими революционерами кисти 19 века. Только грустно было, что их новаторство мы жадно ищем в полотнах наших современников, художников 20 века. «Идём, идём отсюда», – бормотал я, боясь расплескать свет глубокого чувства и внутреннего подъёма.

… Мы вошли в метро, вернее, влились в общий поток, где люди устремлялись сначала к окну за пятикопеечными монетами, а затем к эскалатору. Если взглянуть на всё это сверху, то можно увидеть, как что-то громоздкой тенью вытекало из дверей и разбегалось веером в разные стороны «ручейками». Затем эти теневые ручейки снова сгущались, замирали и скатывались вниз, чтобы опять разбежаться и снова соединиться у поездов…

Когда мы возвращались на электричке в Бутово, вспомнилась картина баталиста Верещегина, которую мы увидели в музее, она называлась «Апофеоз войны» – аккуратно сложенные в виде пирамиды человеческие черепа. Под влиянием этого полотна в памяти моей всплыл момент, который забыть нельзя: живые плоды войны, которые не умом, а сердцем заставили содрогнуться меня на заре юности.

В 1955 году после окончания школы мы втроём (брат мой, друг и я), полные устремления вырваться из дома и уехать подальше, достали карту Союза и путём «тыка пальцем» определили пункт назначения. Решили поехать в Иркутск, в город, расположенный на Ангаре недалеко от «священного Байкала», поступать в институт. Тогда не только мы были такие – абитуриенты всей страны уезжали с одного края в другой, в жажде как можно шире раздвинуть для себя горизонт познания мира.

Чтобы попасть в Иркутск, мы должны были сделать пересадку на станции Рубцовск в Алтайском крае. Здесь-то и довелось нам воочию увидеть «Эхо войны». Перед глазами навсегда остался в памяти большой переходный мост, перекинутый над железнодорожными путями вокзала. Кроме основного направления, пути вели и в станционные тупики. В одном из тупиков расположилась целая «колония» изувеченных войной людей. Живая, ползающая масса безногих мужчин была сгруппирована здесь кем-то для ожидания спецсостава, предназначенного для запланированного переселения их в неведомые края. Очевидно, они были собраны из разных мест Алтая, а может и всей страны, потому что их было много. Все мужчины были без ног. У одних конечности ампутированы выше колен, они ходили на остатках ног, словно на малых ходулях. Культи ног заключены в кожаные цилиндры, которые замыкались жёсткой плоской подошвой. У некоторых были надеты на конечности ботинки пятками вперёд. Так было легче передвигаться.

Были и такие калеки, у которых одна нога ампутирована у самого паха, а другая ниже колена. Они опирались на согнутую в колене ногу и передвигались с помощью маленьких костылей. Среди этой массы ползающих людей находились, подобно Гулливерам, и женщины, возможно, жёны, которые снабжали их добытыми на вокзале продуктами, водой и водкой. От выпитого алкоголя царил оживлённый гул. Очевидно, пропивались «подъёмные» вынужденных переселенцев. Зрелище было непривычное и ужасное. А ведь прошло тогда уже десять лет после окончания войны. Но «эхо» её было рядом. И правителям надо было удалить и скрыть этот «живой» человеческий материал куда подальше, в какую-нибудь глухомань, чтобы лишний раз не напоминал о войне и о тех, кто заслуживал большего внимания и заботы.

Души наши тогда были потрясены, и картина Верещагина напомнила об этом.

…Поздно вечером мы добрались до Бутово и смотрели по телевизору передачу о Лемешеве, которому, оказывается, исполнилось шестьдесят лет, и он исполнял арию Ленского из оперы «Евгений Онегин». Все восхищались им: и те, кто были в зале театра, и те, кто находились у телевизоров. Ведь он известный всей стране тенор.

– Изумительно! Так поёт, – с чувством произнесла пожилая женщина, родственница хозяев, гостившая у Коротковых. А я, конечно, мерзавец, не удержался и ляпнул: – Да ничего особенного. И чего так публика беснуется?

– Это же талант! – воскликнула женщина.

– Был талант, но теперь-то – какой он Ленский?

– Да им вся Москва восхищается! Это же Лемешев?!

– Ну, восхищаются, наверное, прошлым Лемешевым, а сейчас-то что? – не унимался я.

А когда мы остались вдвоём с Эдвардом, он сказал: «Зря ты так о Лемешеве. Люди аплодируют не только ему, но и своей молодости, оставшейся позади. Они восхищались им тогда, а сейчас им захотелось вспомнить времена своей юности». «Молодым давать надо дорогу», – ввернул я. «Да его пригласили, чёрт ты принципиальный, пропеть партию в день юбилея. Он давно уступил место твоим молодым». «Видишь ли, это люди уходящей эпохи – сталинисты, и Лемешев был сталинист, любимчик вождя, и смотрим мы на них теперь иначе», – не сдавался я. «Дались тебе эти «сталинисты». Нельзя так судить о великом таланте. Ведь этот день – день оценки всей его творческой деятельности как артиста. И очень хорошо, что он пропел всю партию в шестьдесят лет», – убеждённо говорил Коротков. «Пожалуй, ты прав. И всё-таки… и всё-таки», – выдавил из себя я. А сам уже думал, какой же я беспощадный к старшему поколению. А говорил я так, потому что до этого у нас состоял разговор о культе Сталина, и пожилая родственница Эдуарда причитала: «Ах, как нам жилось ужасно, ведь было как? – не скажи ни слова». На что я отреагировал: «А вы пытались сказать-то? Ведь нет. Вы, напротив, и нам подавали пример – на всю страну кричали: «Да здравствует Сталин!», а теперь возмущаетесь культом личности».

Я вспомнил 53-й год. Смерть Сталина. У радио в виде тарелки на площади рыдали дети начальников нашего рудника. А мой друг Крыгин Сашка, мы учились с ним в восьмом классе, говорил: «Когда мы жили в колхозе, не поверишь, я только в двенадцать лет штаны надел, а с шести лет только и слышал, что у нас всё хорошо». Сашка был на три года старше меня, хотя и учился в одном классе со мной. Какая была для него школа – «без штанов»?

…На другой день мы снова поехали в центр Москвы. С утра день был бледный, не здоровый, тусклое небо удручало всё земное, в том числе и наше настроение. Но к обеду всё заискрилось, засеребрилось – выглянуло хорошее солнце и всё заиграло весёлыми красками. Мы едем в электричке. На одном из сидений пассажир с блокнотом и приготовленной для записей авторучкой. Наверно, поэт. Он красив, выхолен и в меру элегантен. Конечно, москвич. Он вглядывается в мосты и ложбинки, в холмы и лужайки. Врезается взглядом в мелькавшие за окном домики, улавливает на поверхности земли снег и проталинки. Он ищет поэтического романтического начала. Наблюдает и порой записывает, подчёркивая отдельные слова и строчки. Главное, ухватить «начало». А потом дома или в кабинете он «довообразит» и отточит увиденное и записанное. Жаль только, что всё здесь «исцеловано». А где-то далеко отсюда – целомудрие, невинность, девственность новых мест…

…И вот мы на Красной площади. Перед нами «стены древнего Кремля», и сам Кремль. Странные чувства охватили меня. С одной стороны – ошеломляющее восхищение. Нельзя находиться здесь и просто созерцать это рукотворное величие, так как заключает оно в себе что-то таинственное и могучее. А с другой – удивление и некоторое разочарование. Оказывается, Манежная площадь, выложенная булыжником, в действительности по сравнению с той, которую видишь на открытках и по телевидению – удручающе мала. Тем не менее, в совокупности – это неповторимый ансамбль архитектурного зодчества, который остаётся в памяти навсегда.

… И действительно, в дальнейшем я побываю в разных местах земного шара, но ничего подобного не увижу и душевно не испытаю таких непередаваемых чувств, которые ощутил, находясь у Кремля. Тогда, созерцая всё это, я, восторженный и поражённый величием сотворённого русским человеком деяния, вдруг почувствовал, как что-то напрягло моё сознание. Мне показалось, что я ощущаю беспокойство и страх, таящиеся за этими величественными стенами. Тот страх, который, наверное, испытывали все завоеватели прошлых времён, когда находились внутри Кремля. Потому что в покоях Кремля никогда не было спокойно. И это чувствовали не только завоеватели, но и сами хозяева. Всех их обуревала тревога: они подспудно осознавали, что хозяева-то они временные. А сила Кремля именно в постоянном внутреннем брожении, в поиске бесконечных перемен, которые являются непременным условием жизни. И если кто в угоду себе или чьим-либо амбициям попытается остановить это «брожение», он обречён на неимоверный страх и безысходный конец.

…Что же касалось меня, то здесь у древних стен устремлённого ввысь Кремля, как и в любых замках, внутри которых доводилось бывать, я почему-то испытывал тоскливое одиночество. И потянуло меня в маленький домик, домик-времянку, где прошло детство, и где по-человечески всегда уютно и спокойно. А здесь, среди всего этого величия, можно и нужно побыть и бывать, чтобы затем непременно уйти, отдалиться…

Вечером мы были в Большом театре, слушали оперу «Чио-чио-сан» Пуччини. Кузина Агнии Илларионовны – тётка Эдика – приехала с дочками. Места у них были в партере. А мы с Эдвардом разместились на самом верхнем балконе, потому что билеты приобрели накануне – какие уж достались. Но всё равно было хорошо. С высоты последнего яруса Баттерфляй в своём пышном одеянии выглядела распустившимся ярким бутоном. Фигурки остальных персонажей казались игрушечными. Отдалённость от сцены не умоляла звучание голосов. Акустика в театре была великолепна. В антракте мы погуляли с тётей и её девицами по великолепным залам. В одном из них я и передал письмо Агнии Илларионовны, предназначенное для министра.

Только к полуночи мы вернулись в Бутово, теперь уже, наверное, во временные и для хозяев пенаты. Рано утром нам надо было не опоздать на электропоезд, направляющийся в сторону Горького, чтобы во время попасть в свою часть.

… Как и ожидалось, после вступления в партию, ефрейтора Короткова сразу после нашей поездки в Москву, направили в распоряжение дивизии на комсомольскую работу. Потом он только изредка заезжал к нам в полк по комсомольско-партийным делам, будучи уже в чине сержанта.

Постскриптум.

И после армии я нередко встречался с Эдуардом Коротковым, когда по туристским, а позднее и по производственным делам приезжал в Москву. Эдуард успешно окончил Московский экономический институт им. Орджоникидзе. Остался при институте, защитил кандидатскую, а затем и докторскую диссертацию. Стал профессором. Часто ездил за границу, сначала сопровождал студентов, направляемых для обмена опытом. Затем стажировался в Англии, а потом уже сам, как научный работник, побывал во многих странах. Я познакомился с его женой Наташей, с которой они вместе учились в институте, защищали диссертации и ходили в студию народного театра, где проявляли себя и как артисты.

Фёдор Сёмин и иже с ним

Федя Сёмин был разбитным парнем, по крайней мере, таким казался, когда появился в нашей части с двумя другими парнями, прибывшими в сопровождении лейтенанта из Москвы. Все трое миновали «карантин», где в течение месяца только что призванных полусолдат приводят в «армейское» чувство, знакомя с курсом молодого бойца. Потом, после индивидуальных стрельб из автомата, все принимают присягу. И только тогда ты уже солдат. Трое же этих ребят вошли в строй полка как бы спонтанно. Кроме Сёмина, один из прибывших был боксёр первого разряда по фамилии Кожин, а другой – Усачёв – бывший студент Института Международных отношений. Их доставили буквально накануне Нового года. Казалось, будто отловили поимённо и доставили в часть. Приблизительно, так оно и было. Сёмина прихватили на квартире, где он проживал вместе с родителями. Боксёра Кожина забрали сразу после окончания спортивных сборов, а студента Усова после переговоров с администрацией института.

Сёмин, кудлатый симпатичный паренёк, довольно легко вписался в общую массу солдат. Это был неунывающий по тому времени «чувак», беззаботно напевающий песенку под мотив рок-эн-рола: «Как у нас, как у нас развалился унитаз, все соседи в страшном горе собралися в коридоре…». А когда удалили с его головы «патлы», одели в военную униформу и поставили в строй, он и вовсе слился с серо-зелёной массой военнослужащих. Боксёру Кожину пришлось заставить себя «уважать» не личным обаянием, а испытанными в спортивных боях кулаками. Причём первый бой он провёл хотя и успешно, но, не совсем сообразуясь с условиями. Во время схватки он сразу определил слабое место противника, который огромными кулачищами хорошо закрывал свою голову. Поэтому Кожин провёл серию ударов по поясу противника, не задумываясь о том, что чуть ниже солнечного сплетения у того на ремне была, как броня, солдатская бляха, которая защищая противника, сильно раскровила кулаки Кожина. Правда, он это почувствовал только после схватки. Когда это уже не играло роли, так как он достойно постоял за себя.

Солдат: – Нет, спорт полезен. Вот он был тихим, скромным, а теперь видишь: на человека замахивается, хотя занимается всего месячишку.

Совсем по-иному сложилась ситуация у бывшего студента МГИМО. Проходило комсомольское собрание, и он, привыкший к выступлениям и быть на виду, взял слово и заговорил о том, что служить в армии ему нравится, только нехорошо ведут себя некоторые солдаты, и стал жаловаться, что они его незаслуженно обижают. На следующий день после собрания он пошёл к капитану – командиру роты и рассказал о том, что сослуживцам не понравилась его «активность» на собрании, и они ночью забросали его подушками.

– Ну и как пожалел тебя капитан? – поинтересовался я.

– Он сказал, что мне надо было с ним посоветоваться сначала, а потом выступать на собрании.

– А ты что?

– А я сказал, что поступил так, как поступаем мы в институте.

– Ты так и сказал? – удивился я.

– Да. А сегодня они меня довели до того, что я сбежал в санчасть.

– Ну, это ты напрасно, – не удержался я и съехидничал: – Ведь тебе «нравится служить», а здесь, опять же, не любят тех, кто ходит по пустякам в санчасть и к ротному.

– Они вынудили меня, – сказал Усов.

– Кто?

– Все.

– Видишь ли, – подвёл итог светской беседы я, – ты неправильно себя повёл. Армия срочникам не нравится. Да и кому может понравиться в течение трёх лет быть заложником. Это суровая необходимость, и здесь просто надо терпеть.

Боксёра Кожина вскоре снова отозвали на спортивные сборы, теперь уже ни как гражданское лицо. Периодически между сборами он появлялся в части. Так проходила служба у многих перспективных спортсменов.

Рядовой Усов, будучи эрудированным и осведомлённым в международных делах, вскоре стал выступать в качестве лектора не только в части, но и на предприятиях города Дзержинска. И даже, говорили, написал письмо в Министерство обороны с предложениями сократить срок службы и больше уделять внимания непосредственно военной подготовке.

Рядового Сёмина теперь можно было видеть ежедневно в строю личного состава танковой роты третьего батальона. Выглядел он так бодро, будто прибыл сюда из Суворовского училища. Чувствовалось, что не очень тяготится положением. Наверное, потому что это ему было интересно.

В начале марта следующего года согласно учебному плану на военном полигоне проходили показательные стрельбы по закрытым огневым позициям. Танки стреляли снарядами стомиллиметрового калибра. Огневые точки «противника» находились за несколько километров. Чтобы поразить невидимую цель, необходимо было делать точные безошибочные расчёты. Рядовой Сёмин, находясь всего три месяца в армии, отлично справился с задачей. Он быстро и чётко рассчитал все параметры, и танк Т-54, где он оказался наводчиком, поразил все цели. Стрельбы проводились на уровне дивизии, и сам генерал – командир дивизии объявил рядовому Сёмину в качестве поощрения десятидневный отпуск на родину. Это было невероятно. Но это произошло. И Федя Сёмин, родители которого ни о чём подобном не подозревали, нежданно-негаданно явился на побывку домой. Он предстал перед ними в парадном мундире, непривычно собранный и подтянутый, и трудно было узнать в нём того «кудлатого чувака», который три месяца назад покинул отчий дом.

После его возвращения из отпуска вскоре мы сблизились на почве разговоров о литературе. Оказалось, что Федя очень любит фантастику, и сам мечтает стать писателем-фантастом. Мне же из этого жанра нравились только «Человек-невидимка» Уэллса и «Человек-амфибия» Беляева. Всё остальное я воспринимал как заумные идеи технического прогресса. А волновали меня по-настоящему в основном писатели – реалисты, классики русской, французской, английской и американской литературы. В последнее время меня, как и всех советских читателей, очень увлёк Э.Хемингуэй. Тогда во многих домах на стенах висел портрет заросшего седой щетиной великого писателя. Он стал моим злым гением. Готовя себя в литераторы, я считал, что именно так, как он, должен писать современный писатель. Его усечённые предложения и повторы, усиливающие эффект в описаниях и диалогах, гипнотизировали новизной и непривычной простотой повествования. Я по ошибке тогда даже решил, что тургеневские подробнейшие описания природы только утомляют читателя. И что надо для изложения сюжета находить такие словесные «мазки», которые вмещали бы в себя максимальный заряд чувств и мыслей. А главными, на мой взгляд, в произведении должны являться диалоги, которые оживляют действия и не отвлекают внимания на посторонние явления. К такому заключению я пришёл, начитавшись литературы о художниках– импрессионистах и наиболее ярком среди них экспрессионисте Ван Гоге. Они не копировали жизнь (что можно делать с помощью фотоаппарата), а отражали её глубинные, порой усиленные «мазками» и другими приёмами, стороны, и своё яркое отношениё к ней.

Перенося методы изображения этих живописцев на художественную литературу, я тогда серьёзно ошибался, особенно относительно тургеневских описаний природы, считая их излишними. Я не понимал, что Иван Сергеевич Тургенев свои «природные» повествования не выдумывал, находясь в кабинете, а, с ружьём в руках уходя на охоту, глубоко изучал природу, наблюдая в деталях её проявления и видоизменения. И только глубоко прочувствовав, преподносил её не как учёный ботаник, а как мастер слова – олицетворённой и оживлённой. Потому что на самом деле окружающая нас природа развивается по своим законам, и нет в ней тех чувств, которые волнуют нас, когда мы читаем художественные произведения.

У Хемингуэя был свой репортёрский стиль. У других великих писателей тоже своя манера письма. И это нужно просто уважать, а для себя, если тоже хочешь влиться в русло художников слова, надо находить свой путь и свой почерк.

Прослышав о том, что я восхищаюсь и ставлю в пример стиль Хемингуэя, Сёмин как-то, застав меня за «писаниной», не без иронии произнёс: «Учишься писать по-хемингуэевски? Смотри, а то всё будешь только учиться, и для своей работы времени не останется, к тому же потеряешь свой собственный язык».

Ещё он негодовал по поводу моего отношения к фантазии. «Зря ты отделяешь настоящую фантазию от реализма, потому что полноценная фантазия – это высшая форма реализма. А у твоего любимого Беляева мне ловить нечего, в «Человеке-амфибии» привлекает только чувственная коллизия, душевно броская сторона, а как фантазия, она мелка»… «Конечно, – говорил он, – наша современная фантастика менее сильна, чем многие из ранних утопических романов 19 века. Но всё-таки я советую тебе зайти в книжный магазин и купить небольшую книжицу «Через 100 и 1000 лет». Она даст тебе многое, в том числе изменит и отношение к фантазии».

Вокруг всего этого мы частенько спорили. А что нам оставалось? Писать мы ещё не могли, не умели. Но желание было. «Да разве найдёшь, отыщешь слова, которые могут выразить все чувства, которые потрясают человека?» – рассуждали мы.

Иногда Сёмин откровенно заявлял: «Я хочу писать, хочу, чтобы мой мозг работал, а душу щемило. Но всё, что я перебираю в памяти, так мало значит, что просто опускаются руки».

Нам надо было ещё многое познать, в том числе и саму жизнь, прежде чем заявлять о себе.

Приятно было узнать и то, что Сёмин увлекается поэзией и даже пишет стихи. В порыве откровенности он рассказал мне о любимой девушке Нине, которая, как он выразился – «накаутировала» его с его же другом. Здесь, в армии, всё это всплывало и наводило на грустные мысли, проявляясь в стихах:

Ушедший день в багрянце догорает,

Объявши жаром дальние кусты.

Солдат не спит. Солдат мечтает.

В мечтах солдату вновь явилась ты.

Или:

Ведь в буднях праздники только и помнятся.

А с почтой дорога короче, прямая.

Сколько завтра тебе исполнится?

Прости, не помню. Но поздравляю.

Теперь, как друг или как товарищ,

Тебе приятное сделать рад.

В груди отпылало былое пожарище –

Теперь не любимый тебе я, а брат.

Как мы воскресили серенаду

…Голос у меня «зычный». Мы ещё пацанами, бывало, залезем на покатую крышу самого красивого в посёлке трёхэтажного дома (дом был с колоннами, что и подчёркивало его особенность) и горланим песни, какие только взбредут нам в головы.

«Как родная мать меня провожала,

Как тут вся моя родня набежала:

А куда же ты, Ванёк, а куда ты,

Не ходил бы ты, Ванёк, во солдаты…»

Или:

«Ты гуляй, гуляй, мой конь,

Пока твоя воля,

Как поймаю, зануздаю

Шёлковой уздою…»

Пели всё, что слышали на гулянках, по радио и в клубе. Став чуть старше, я, чтобы получать контромарки и попасть бесплатно на танцы, записался в клубный хор. Там и узнал, что у меня второй тенор. Позднее, учась в техникуме, своим вторым тенором я тоже «разбавлял» хор. Хормейстером у нас был седой старичок. Однажды, чтобы выделиться в городском смотре, он включил в репертуар какую-то хоровую песню (кажется, из оперы Мусоргского), где мы очень дружно, разделённые по голосам, пели:

«Гадай, гадай, девица,

Отгадывай, красная,-

Через поле едучи,

Руссу косу плетучи…»

А потом громко и выразительно:

«Кумушки, вы голубушки,

Вы скажите, не скрывайте,

Моё золото отдайте…»

В конкурсе мы не заняли почётного места. Позже я понял почему, когда случайно услышал по радио эту хоровую песню. Там она пелась и звучала на другой мотив. Наверное, хормейстеру не удалось направить наши певческие старания в нужном направлении. Но не это важно. Важно, что у меня был всё-таки «зычный» голос. Иногда я, чтобы продемонстрировать это, грациозно встав в театральную позу, объявлял: – Исполняется «Песня певца за сценой из оперы «Рафаэль», и выдавал:

«Страстью и негою

Бурно трепещет

Пламя желаний

В кипучей крови!»

Дальше я не знал ни слов, ни содержания самой оперы. Но самоуверенно-нагло демонстрировал свой «зычный» голос. В армии мне это очень пригодилось, когда надо было пройти мимо трибуны строевым шагом с песней. Мне очень нравилось запевать песню «На заре»:

«Уходил я в армию в сентябре,

Распрощался с милою на заре…»

После этого все, кто как мог, но очень громко, должны были пропеть:

«На заре, на заре

Распрощался с милою на заре».

Получалось звучно и эффектно. Нас всегда выделяли и ставили «хорошо», хотя в нашем комендантском взводе с песней шагало не более десяти человек.

…Мы находились в Золино на военном полигоне, где проходили практические занятия по стрельбам. Это были ежегодные плановые занятия. Собирались там военнослужащие из разных частей. Однажды в свободное время мы подошли к группе солдат, окруживших поющего под гитару ефрейтора. Зазывно звучали слова:

«Пусть годы счастья мчатся чередой,

Но буду счастлив только лишь с тобой.

Пусть тучи пронесутся надо мной,

Как годы, что ушли в туман седой.

Где же ты, моя любовь?

Для кого твои глазки горят,

Для кого твоё сердце стучит,

С кем ты делишь печаль?

Никто тебя не любит так, как я,

Никто не приголубит так, как я,

Никто не расцелует так, как я,

Любимая, хорошая моя.

Где же ты, моя любовь?.. и т.д.

Ефрейтор шустрый, симпатичный парень, служил где-то поваром, но пел так задушевно и проникновенно, что постоянно собирал толпы солдат. Тем более что слова-то были как раз те, которые рвутся из сердца, истосковавшегося по любимой девушке солдата. Мы часто слушали тогда эту песню и зауважали ефрейтора, который безотказно и с удовольствием её пел.

Был пасмурный дождливый день. Личный состав находился в казарме. Мы оказались на одном этаже с тем самым поющим поваром. Его звали Виктор. Все, уже привыкшие к его игре и песенкам, на этот раз не собирались в круг, а слушали, занимаясь каждый своим делом. Он виртуозно наигрывал испанские мотивы. Я подошёл к нему и напел мелодию, которую когда-то где-то услышал, она никак не выпадала вот уже два или три года из моей души. Мелодия напоминала серенаду. Виктор быстро уловил ритм и мотив напева, а я без слов одним голосом попытался выразить то, что чувствовал. Сначала тихий блуждающий, ищущий нужное звучание, а потом – уверенный, как мне показалось, звонкий тенор разлился по казарме. Голос привлёк внимание всех, кто находился в ней. Собственно, голос только передавал оттенки, глубину чувств, которые таились в напеве. Украшала этот напев виртуозная игра, звучание гитарных струн, которые перебирал Виктор с дьявольским мастерством. Нас окружили. Что-то ужасно тоскующее, надрывающее душу истекало из центра нашего круга. Всё было так неожиданно и так трогательно, что даже старшины и офицеры не выскочили из канцелярии, как обыкновенно, чтобы «прекратить шум», а с удивлённым интересом спрашивали: – «Кто это там поёт?» Раза три мы повторяли мелодию. Не хотелось с ней расставаться. Виктор спросил: «А где же слова?»

Тут рядом со мной стоявший Сёмин заговорил: «Да они сами, эти слова просятся. Это же тоска по любимой. И сама мелодия кричит: «Милая, милая, где ты теперь, дорогая?..» А дальше должны быть звёзды, звёздочки, среди которых разливается эта мелодия. Настоящая серенада!» Сёмин вытащил авторучку. Нашли бумагу. И мы вместе с ним разбили мелодию на ударные и безударные звуки, составив схему ритмического звучания.

Слова должны быть просты, это серенада, обращённая к милой. Она звучит звонко, но звуки её наполнены тоской по любимой и одиночеством. Сёмин, схватив бумагу, выскочил из «музыкального» круга и убежал в укромное место, чтобы заполнить созданный нами каркас стихами. Минут через пятнадцать он вернулся. Глаза его блестели, а сам он был бледен. «Звёздочки, звёздочки…– лихорадочно бормотал он.– Чушь-то, какая? Но эти слова как раз здесь необходимы, также как и обращение «милая, слышишь, как сердце больное страдает?..»

Серенада была готова. Мы с Виктором приступили, так сказать, к концертной её обработке. Решили сначала просвистеть мелодию, потом пропеть один куплет, после чего, вместо повтора двух последних строк, напеть мотив без слов. Всё было решено и расставлено по местам. Я запел, Виктор мастерски заиграл струнами, Сёмин молча стоял рядом. Шлоссер – солдат, мой земляк, открыв рот, замер. Казарма вновь всполошилась и напряглась. Все слушали жадно. У всех были любимые девушки, все тосковали душой, а теперь ещё и слова нашлись. Простые, понятные; может, и не совсем утончённые. Но почему-то в эти совместно проведённые на военном полигоне дни почти все солдаты переписали эти слова.

Серенада «Тоска о любимой»

Милая, милая,

Где ты теперь, дорогая?

Как о тебе

В этот вечер грущу и мечтаю?..

Звёздочки в небе

Всё ярче и ярче мерцают,

Нежный призыв мой

Сквозь тучи тебе посылают.

Звёздочки, звёздочки…

Голос звучит замирая.

Милая, слышишь,

Как сердце больное страдает?

Годы идут –

Сердце жизни минуты считает,

Зов мой, тоскующий,

В звёздной ночи замирает.

…В начале августа рядового Сёмина и командира экипажа – моего земляка Шлоссера – направили в составе группы танкистов в учебный центр для отработки навыков при преодолении танками водной преграды, с погружением танка с экипажем в акваторий. Пробыли они там не менее трёх месяцев. Я отправил письмо на имя Феди (теперь мы его звали Мефодием) Сёмина, и вскоре получил обширный ответ.

«Здравствуй, Юрок! Здравствуй, добрый мой наставник! – отвечал он не без юмора. – Хоть ты и пишешь, что тебе всё равно, вижу, не хочешь, чтобы я по-прежнему валял дурака: писал ничего не значащие стишки и занимался прочей мутью. Я сейчас уже многое понял: за большинство прошлых «творений» даже стыдно и порой чертовски хочется бросить всю эту писанину, не забивать голову чем-то большим, возвышенным, а быть простым сереньким человечком – кушать спокойно хлебушек и щи, смотреть по выходным хиленькие кинофильмишки и восторженно хлопать в ладоши таким вещам, как «Девчата». Но, понимаешь, не могу я так… не могу не восторгаться красками и свежестью утра, не могу не любить красивое. Хочу, чтобы всё было так, как у Ефремова. И пытаюсь подготовить себя к тому, чтобы внести свой вклад в жизнь… И не ругай меня за то, что я стремлюсь «фантазировать». Ты считаешь, что сейчас нужно писать о наших днях, о живущих героях, показывать красоту сегодняшнего человека, его жизнь. И я хочу этого. Но я хочу показать и то, как растёт это в человеке, совершенствуется, становится богаче и сильней, и каким это будет в будущем. Большой замысел? Да! И ты сейчас, наверно, усмехаешься своей скептически-многозначительной улыбкой и думаешь, что я замахиваюсь, на бог знает, какую гору. И силёнок у меня не хватит. Я и сам знаю, что хочу очень многого, и сам не уверен, что смогу достичь своей цели. Может быть, даже не ступлю на первую ступеньку той лестницы, по которой собираюсь идти. Но если случится так, то я, действительно, кончу алкоголиком или, может, произойдёт что-нибудь похлеще». Далее он сообщал о конкретных своих творческих делах и задумках. Из направленных мне стихов очень понравилось следующее:

До утра совсем чуть-чуть осталось,

Месяц притаился у окна.

Над казармой нашей разметалась

Чуткая ночная тишина.

Тонкие берёзоньки укутала

Зыбкою прохладною фатой,

И сама меж них будто запуталась,

Заблудилась в темноте ночной.

Выйти что ль с тобою поаукаться,

По росному лугу побродить.

Свежестью предутренней окутаться.

Из ручья пригоршню звёзд испить.

Я сейчас сонлив чуть и спокоен

И с тобой в один настроен лад:

Захотел немного твоего покоя

За ночь измечтавшийся солдат.

Я пойду сторожко и тихонько:

Ни одной травинки не помну,

Ни словечка не скажу я громко,

Ни одной пичужки не спугну.

А у речки, что простёрлась длинно,

Тишиной прохладной стану сам.

Мы с тобой сольёмся воедино,

Потечём по травам, по лесам.

«Стихи посылаю, – продолжает он в письме, – только для того, чтобы доказать тебе, что я не бросил ещё свои пробы. Пытаюсь что-то делать и в прозе. Приступил к написанию повести. Результаты есть, но плачевные. Поэтому я оставил её пока. Испугался огромной работы, которую нужно делать. Но скоро, надеюсь, взяться за неё вновь и, возможно, что-то получится. В ней нет ничего фантастического. Хочу показать мыслящего парня, современника, человека моего круга и образа жизни, и очень славную, по-настоящему красивую девушку – Зою.

Фантазировать сейчас не думаю, хочу готовиться к поступлению в институт на физико-математический факультет. Приезжала мама и привезла учебники по математике, но всё никак не могу за них взяться. В любую свободную минуту лезет в голову рифмованная тоска и я пишу её, а для занятий времени не остаётся… Плохо без девчонки».

В завершение своего письма оговорился: «Взаимности ради, скажу, что тебя тоже чертовски уважаю, хоть и подковыриваешь ты меня на каждом шагу». И потом: «Извини за ошибки. Письмо не хочу перечитывать, а то порву, пожалуй». И приписал: «Читаю Маяковского. Я и не знал, что он такая громадина».

…После возвращения в часть наши разговоры с Мефодием сводились в основном к тому, о чём и как должен и не должен писать автор. Я как-то сказал, что писатель не должен напрямую высказывать свои мысли, а должен через персонажей это выражать. На что Сёмин возразил: – Твоё утверждение слишком категорично, – говорил он. – Если в ходе повести возникнет необходимость прямо выразить своё отношение, – зачем избегать этого? Возьми, к примеру, образные лирические отступления Гоголя о Руси-тройке».

Ещё я утверждал, что не место в романе авторским филосовским рассуждениям, что это лишает произведение художественности, делает его более схоластичным. – Если я, – возразил он, – буду писать что-то стоящее, не смогу удержаться от «философствования». По-моему, философская мысль наиболее верна и многообразна. И она не может испортить художественное произведение.

Это были окололитературные рассуждения, за которыми пряталась наша беспомощность и невозможность пока ещё проявлять себя более полноценно. Не хватало жизненного опыта и необходимого мастерства.

В январе к Сёмину из Москвы приехала сестра Ирина. Поселилась она в гостинице. И Сёмин нас, наиболее близких друзей, познакомил с ней, организовав встречу в гостинице. После чего в моей записной книжке появилась следующая запись: «И будто вновь всё порозовело, обрело черты весны, черты ушедшей в прошлое нежности и юношеской чистоты. Неужели снова влюбился? Она, эта любовь всегда неожиданная и странная. Любовь, говорят, бывает с первого взгляда. Непонятное, трепетное чувство, но хорошо и светло на душе».

Такие свежие ощущения зародились не только у меня, но и в душах остальных ребят, моих сотоварищей. Может, это было вызвано нашей изоляцией от нормальной жизни, но, безусловно, и тем, что Ирина была привлекательной девушкой. Она была очень похожа лицом на брата: те же правильные черты, те же глаза, брови, но более женственные и утончённые. Но, главное, мы тогда все были молодыми, а молодые, как сказал мой знакомый старый геолог, все красивые, особенно это касается девушек.

…Спустя год, мы с Сёминым стали всё реже при встречах вести разговоры о литературе. В стихах его стали появляться интонации, ранее не приемлемые. Исчезли душевная боль и нежность. Появилось ожесточение и элементы озлобленности.

Взошла луна,

Бледная,

Разбавленная,

Как пьяная,

Как выеденная,

Как из желтка

Отравленного.

В спазмах вывернутая.

Свет её в душу

Тоской втискивается.

А рядом звёзды

Синие искрятся.

Как только что вылупились

Из холода.

Как искры брызнули

От молота.

А тут тоска.

К чёрту тоску,

Дребезжащую

Лунную.

К чёрту – дрожжащую

Или надуманную!

А ещё через полгода, когда мы оба стали «дембелями», он как-то сказал мне:

– Ты у нас «программный».

– Это как понимать? – спрашиваю.

– Что наметишь, то выполнишь. Что наметишь, то будет.

– Это хорошо или плохо? – уточняю я.

– Конечно, хорошо, Юрок.

На третьем году Федя совсем изменился. Он уже не походил на того солдата, которым был вначале. Вступал в конфликт по мелочам со старшиной и командирами. Внешне – тоже не было того лоска, пусть даже солдатского, который был раньше. Его стали часто отправлять за пределы полка на обслуживание полигонов и других объектов. Он стал неудобен, дерзок и не исполнителен. Мне тогда подумалось о том, что нельзя держать в бессмысленном солдатском заточении молодых людей. Ведь пока рядовому Сёмину было интересно постигать военное дело, он был прекрасным солдатом. А как только почувствовал, что он заложник, который должен просто отбыть (не говоря уже о той бестолковой, повседневной работе) три года, которые кто-то просто так, может быть, «с потолка», назначил для него, как и для других, назвав это «почётным долгом» перед Родиной. Он – нормальный, умный, талантливый человек – вдруг начинает понимать, что самое лучшее время, когда он должен учиться и совершенствоваться, уходит на бессмысленное времяпровождение – у него возникает чувство протеста, чувство неповиновения этим, для него случайным, командирам. Им, может, это и надо подолгу избранной ими работы. Но ему-то зачем? Ведь можно было обучить его военному делу за какие-то полгода или, в крайнем случае, за год и отпустить для дальнейшего формирования как личности. Но этого не произошло. И рядовой Сёмин – этот симпатичный парень, ощущая себя балластом, и становился «балластом». А сколько молодых людей, включая меня, находятся в аналогичных условиях, сколько судеб затормаживается и губится?..

Рядового Сёмина, как недисциплинированного солдата демобилизовали 31 декабря 1964 года, то есть продержали дополнительно после официального приказа министра, который вышел 6 сентября, ещё почти четыре месяца.

Постскиптум.

В 1971 году я попал в Москву и, конечно же, зашёл к Мефодию, к дорогому моему сердцу – Феде Сёмину. Дома застал ту самую сестричку Ирину, которая всем нам понравилась. Ирина поведала тогда о том, что совсем недавно, буквально за несколько дней до моего появления, Фёдор уехал на Дальний Восток в Находку. Его отправили к родственникам с надеждой, что он образумится и начнёт новый образ жизни. Я не стал выяснять детали, я понял, что, видимо, с институтом сразу после армии ничего не вышло. А готовиться упорно и по-настоящему не хватило воли. Я вспомнил и наш разговор, когда мы стали «дембелями», и его слова: «Ты у нас «программный», что наметишь, то выполнишь. Что наметишь, то будет».

Армейская «богема» художников

Предисловие

Не знаю, почему «зацепили» меня эти «импрессионисты»? К живописи я имел самое ординарное, обывательское отношение. Будучи студентом, иногда посещал художественную галерею, правда, не «за компанию» с кем-то, а сам – по наитию. Рассматривал картины зарубежных и отечественных классиков. Простаивал у портретов и у живописных полотен, размышляя над тем, «что автор этим хотел сказать?» В Иркутске, где я тогда учился и где посещал художественный музей, в основном экспонировались копии картин – слишком далеко отстоял сибирский город от культурного центра страны, чтобы иметь подлинники.

Но интерес к живописи у меня возник значительно раньше, когда я учился ещё в школе. Был у меня друг – одноклассник, не равнодушный к рисованию. Он даже подарил мне свою, выполненную акварелью картинку, чуть больше стандартного листа. Там изображена была лунная ночь, где отблеск луны широкой полосой рассекал водную гладь озера. В ночном небе сияла дискообразная золотая луна, а по берегам озера просвечивались стебли прибрежных трав. Вот он-то, Коля Писарев – мой друг – уважал живописцев и очень хотел сам живописать. Может быть, с тех пор я в каждом новом для себя городе посещаю художественные галереи.

После окончания техникума я вернулся в Казахстан и в Алма-Ате встретился со своим школьным другом, который занимался тогда в художественном училище и работал в оперном театре подсобным рабочим у главного художника Сергея Колмакова. Сергей Михайлович Колмаков был достопримечательностью города. Он ходил по улицам, ряженый в яркие оперные одежды, которые сам себе и шил. Был он невысокого роста. Голову его покрывал широкий, свисающий на ухо берет. В руках завсегда был набор газет, чаще иностранных, а с боку свисала двухлитровая стеклянная банка для молока. Он не курил и не употреблял крепкие напитки. Говорят, кроме хлеба и молока, он никакой другой пищи не принимал. Яркую одежду, с его слов, он носил для того, чтобы быть видимым из космоса. Мне, благодаря рассказам Коли о своём патроне, Сергей Михайлович нравился. Обыватели про себя посмеивались, но относились к нему с уважением. Он много знал, и не только носил диссидентскую одежду, но и самое главное – был исключительным художником. Естественно, Коля Писарев боготворил его. А я, полагая, что и друг мой выбрал для себя стезю художника, посвятил ему стихотворение, в котором напутствовал его, хотя и высокопарно, но серьёзно:

Решил ты жизнь

Посвятить искусству,

Так будь же твёрд –

Не отступай назад.

Не верь сомнительным

И ложным чувствам,

Не бойся встречных

На пути преград.

Своей мишени

Не ищи ты в Славе.

Никчемных толков

В стороне держись.

Сама пусть живопись

Тобою правит.

И лучшим будет

Утешеньем кисть.

Оригинальность внешнего вида художника Колмакова я тогда воспринимал нормально, то есть при встречах не таращился на него, как на инопланетянина, а просто вежливо здоровался.

И вот сейчас, прочитав книгу Ирвина Стоуна «Жажда жизни», может быть, в моём сознании, при ознакомлении с художниками-импрессионистами, само понятие «импрессионизм» подспудно увязывалось с необычным внешним видом главного художника Алма-Атинского театра оперы и балета Сергея Колмакова.

Мне, да и не только мне, но и моим товарищам – близким по духу солдатам, стало вдруг ясно, что не только в живописи, но и в литературе, и других видах искусства, а также в самой жизни, непременно должны меняться стереотипы восприятия и воссоздания окружающего нас мира. Что наступают новые времена. Это чувствуется. Появляется и у нашего человека возможность вырваться из однополярного магнитного поля в мир «броуновского» самовыражения. Я вдруг увидел, что даже вот здесь, рядом со мной находятся пока ещё не состоявшиеся, но уже определившиеся будущие художники трёх направлений. Они, пока ещё как могут, но уже идут каждый своим путём. Самым подготовленным, да и убеждённым художником – реалистом, был ефрейтор Юрий Травкин, символистом – рядовой Александр Шварцман, а художником, несущим в себе интеллектуально-образное восприятие мира, – рядовой Валера Лебедев.

Юрий Травкин

Передо мной портрет рядового солдата: солдат не в строю, не в парадном кителе, опоясанный ремнём, а в повседневной гимнастёрке. Художник усадил его так, словно он оседлал стул, облокотившись скрещенными руками на спинку. Тонкие кисти рук свисают со спинки стула. Лицо, повернутое слегка в сторону, выражает задумчивую сосредоточенность. Глаза смотрят не в упор на зрителя, а чуть выше и выражают невесёлое раздумье. Этот портрет подарил мне ефрейтор Травкин.

Прежде чем занять уготованное место в квартире, полотно художника пролежало много времени свёрнутым в трубочку, а затем, натянутое на подрамник, сменило несколько случайных рам, пока не нашёлся человек, который из лиственницы сотворил точно по размерам (80 на 55 сантиметров) достойное обрамление портрету. Прошло ещё немало лет, пока картина нашла своё место в комнате моего сына. Когда же мои друзья, коллеги-геологи, впервые увидели портрет, они воскликнули: «А что это за Фурманов у тебя на стене?» «Какой Фурманов? – нарочито возмутился я. – Фурманов был комиссаром у Чапаева, а здесь я – рядовой Бацуев».

…26 августа 1962 года в художественной мастерской солдатского клуба нашего полка Юра Травкин, не находя себе места, нервно расхаживал по мастерской, столы которой были заставлены банками с красками, а также завалены разными набросками армейских плакатов и схем, и бормотал:

– Мне надо кого-то найти, кто согласился бы позировать, да приниматься за работу.

– Я согласен!.. Меня разве нельзя? Впрочем, конечно, если ты находишь нужным,– охотно предложил себя ефрейтор Стахов.

Художник: – Тебя?! (внимательно всматривается).

– Или вот моего друга, Конского? – указал Стахов на случайно оказавшегося здесь другого солдата.

Конский, встрепенувшись: – Слушай, Травкин, а ты действительно попробуй. Я давно хочу предложить тебе свою фигуру: буду позировать тебе в плавках.

Стахов: – А мускулы-то у тебя есть?

Конский: – Причём здесь мускулы? Спина у меня, видишь, какая? Ростом я богат, есть талия. Могу ещё с копьём, или гантелями, предстать.

Художник, едва взглянув, только и сказал: – Курить охота.

Тут же нашлась папироса «Беломор».

Ю. Травкин (слева), Н. Кандаков, Ю. Бацуев

…В тот день, когда посторонние разошлись, Травкин предложил почему-то мне занять место на стуле, где я, «оседлав» его, позировал ровно три с половиной часа, не вставая с места. Портрет был готов за один сеанс. Он написан масляными красками. И сейчас этот портрет (спустя много-много лет) висит в комнате сына.

…Художник Юра Травкин был призван в армию, когда до получения диплома об окончании Ивановского художественного училища оставалось меньше года. Причём забрали его за три месяца раньше официального призыва. На это была причина. Сергей Бондарчук снимал картину «Война и мир» и ему требовалось для военных массовок большое количество солдат. На первом плане снимались солдаты российской армии в стандартном обмундировании, а за ними только что призванные (в их числе Травкин) – одетые в исподнее бельё, то есть в белые нательные рубахи и кальсоны. В доказательство этого действа у Юры Травкина, хотя кино тогда ещё не вышло на экран, были фотоснимки отдельных эпизодов с участием личного состава новобранцев.

Когда я попал в полк, Травкин, будучи уже «обстрелянным», имел в своём распоряжении художественную мастерскую, которую сам и обустроил при клубе части. В строевой танковой роте он появлялся только тогда, когда надо было участвовать либо при сдаче проверочных экзаменов, либо в спортивных состязаниях. Кстати, он был прекрасным бегуном, хотя много курил. Его относительно свободно отпускали по маршрутному листу в центр для покупки красок, ватмана и других принадлежностей. Иногда он на электричке отвозил в Горький и свои картины для участия в выставках художественных полотен. Художником он был почти профессионально состоявшимся. Кроме станковой живописи, он занимался росписью шкатулок, придерживаясь палехской школы.

Наши дилетантские разговоры об импрессионистах он не воспринимал серьёзно, так как был приверженцем академического направления. «Много на свете художников, – говорил он, – но каждый работает по-своему. Я стремлюсь тоже к своей технике изображения. Всё остальное будет воплощено с помощью приобретённого мастерства. Вот вы тут рассуждаете об импрессионистах: Ван Гоге, Поле Гогене, о Сёре и других. А ведь всё зависит от того, каким взглядом ты на полотно смотришь, и что ты видишь в картине. Наверняка, Ван Гог, создавая свои этюды, и не предполагал того, что вы сейчас, да и другие ценители до вас, в них увидите». «Так и я, – резюмировал он, – иду своим путём, а что получится, судить и ценить не мне, а зрителю».

Рассматривая этюды Травкина (его отпускали иногда на пленэры), я, стараясь понять суть изображаемого, всячески побуждал его к беседе.

– Вот теперь, кажется, дошла до меня твоя живопись, – воскликнул как-то я, обращая внимание на детали картины. – Я вижу, вот здесь у тебя цвета играют, живут, переливаются. Это верно?

– Да, здесь играют, – согласился Травкин.

– А в этой картине удачен плащ женщины, и опять же видна игра света на одежде и лице мальчика. Но странно, – продолжал я, – что живут-то только светлые тона: жёлтый, сиреневый, синий. Особенно жёлтый.

– Ты не увлекайся «игрой». Игра не означает совершенства. Игра зависит от источника света, если нет света – не будет чувствоваться перелив, но вещь будет совершенна и оригинальна. Суть не только в этом. Суть в мастерстве и в том, как оно воспринимается.

От Юры Травкина я узнал о различных школах миниатюрной живописи. Увидев расписанную шкатулку, я сначала не придал никакого значения ей и даже не думал о том, что она представляет какую-то ценность. Но благодаря Травкину, я узнал, что это миниатюра «палехской школы», что выполняется она темперой на чёрном фоне. (Темпера – это краски, смешанные яичным желтком, или находятся в консистенции с клеем и маслом). Но существуют и другие направления. Например, миниатюра «ХОлуй» выполняется темперой на белом фоне, а распознать «Мстёру» можно по окоёмам, очерченным золотой нитью. «Федоскинские» же миниатюры представляют собой обычно копии известных картин в масле.

Иногда в мастерскую Травкина заглядывал майор Эрлих, тот самый, который заставлял меня маршировать в казарме. Он был завзятым холостяком и ловеласом и заказывал для украшения стен своего холостяцкого жилища копии картин, небольшого размера. За это он поощрял Травкина скромными денежными вознаграждениями. Кроме того, по заказам других офицеров Травкин выполнял копии картин Левитана «Вечерний звон», Крамского «Незнакомка» и Врубеля «Царевна-Лебедь». На деньги, которые получал от заказов, он водил нас в солдатскую чайную, где мы за «интеллигентными» разговорами поглощали молочные продукты, которых не доставало в армейском рационе.

Александр Шварцман

– Художники-передвижники ставили целью показывать жизнь народу, то есть открывать глаза на окружающий мир. Теперь же существует фотография, которая отражает жизнь. Так что реализм в живописи сам по себе отпадает, – таков был твёрдый взгляд на искусство рядового Шварцмана. А когда разговор принимал дискуссионный характер, уже уточнял, конкретизировал суть идеи: – Всё надо ставить во имя мысли: каждый штрих, каждый мазок, каждая линия должны заключать глубокий смысл. Искусство идёт к этому. Время вытесняет простое сходство с натурой, простую игру света, простую необоснованно-созерцательную жизнь. Всё должно быть подчинено интеллекту.

Но тут ему возражали: – От реальных предметов не уйдёшь, они должны представлять хотя бы «форму», то есть оболочку, посредством которой ты будешь выражать мысль. А это и есть «техника», о которой говорит Травкин, и которая должна быть у каждого своя.

Сходились на том, что в искусстве должно быть два основных фактора: первый – умение выражать мысль; второй – сама мысль. А чтобы уметь выражать посредством кисти мысль, надо учиться. А чтобы иметь мысли, надо думать.

Вокруг этого в основном и кружились тогда дебаты нашей творческой богемы. И если Травкин, взяв этюдник, уходил на природу, или, усаживая натурщика перед мольбертом, приступал к делу, именно таким образом вырабатывая «свою технику», то Шварцман делал бесчисленное количество набросков, пытаясь обобщить их в одно целое, заключающее в себе «мысль».

Выписки из записной книжки

20.10.62г

«Зашёл к художнику Травкину, увидел его этюды, картины и осознал, что только сейчас начал понимать живопись. Потом посмотрел «шедевры» Шварцмана и показалось мне, что и мои писательские «начинания» не живые, а мёртвые и схематичные, как наброски Шварцмана. Мне мои опусы кажутся чего-то стоящими только тогда, пока я их воображаю, а как только начинаю писать, отбрасывая «лишнее», превращаю всё в скелет. Но, что же делать? И всё-таки мне интересно искать свой литературный слог».

Однако через две недели в моей записной книжке появилась другая, совершенно противоположная, запись:

4.11.62г

«…В Шварцмана я влюблён. Целые сутки нахожусь под впечатлением его картинок. Новое движет. Это чувствуется. В его картинках точность и мысль, много мыслей. Это мне импонирует. От Травкина отхожу (он ярый реалист). По сути дела и Шварцман реалист, но реалист нового времени. Он тоже стремится отразить жизнь, но осмысленную уже им самим».

И всё-таки я убеждаюсь в том, что живопись, даже если создаётся с натуры, она не уподобляется фотографии. Хотя и сама фотография, если она выполнена мастерски – порой является искусством. Но живопись, это нечто очень сложное и зависит от многого.

…Одиннадцатого ноября было воскресенье. Штаб был свободен от офицеров. Пользуясь случаем, я привёл в свою комнату Шварцмана и другого любителя живописи – рядового Лебедева. Им представилась хорошая возможность поработать с натурой. Сидя за столом, я позировал им. Шварцман, как более опытный, руководил Лебедевым. Каково же было моё удивление, когда я увидел их зарисовки. Шварцман представил меня скептиком, а Лебедев – воплощением добродушия. Вот тебе и «натурализм», вот тебе и «реализм». Что ни говори, а налицо – субъективное восприятие натуры. Я не удержался и посмеялся над «скептическим» рисунком Шварцмана. Он слегка обиделся. Потом мы разошлись. Но почему-то мне неспокойно было на душе. Я нашёл его и извинился: легче всего разувериться в человеке. После моего извинения, отношения у нас с ним стали ещё лучше.

Александр Шварцман был доставлен к нам в часть из Москвы. Он месяца полтора назад начал службу. До этого учился в художественном училище, но не успел окончить, призвали в армию. Как-то так получилось, что он сразу же вошёл в наш круг.

– А ты сейчас не думаешь что-нибудь писать? – спросил он у меня.

– Большое? – Нет, – ответил я. – Я собираю в основном материал и ищу, так сказать, свой слог. В общем, нахожусь в начальной стадии.

– А ты веришь, что всё это много значит, то есть то, что мы замечаем сейчас, потом пригодится?

– Конечно. Здесь определяется наш путь и наша позиция в жизни.

–А как ты думаешь, – спросил он, – мне надо идти в строй? Все пугают меня «строем».

– Необязательно идти, но не надо бояться «строя». А просто быть готовым к нему. Куда бы ты ни попал, постарайся оставаться самим собой, – посоветовал на будущее я.

– Почему я вижу здесь больше мрачного? – спросил он и добавил: – Боюсь, что буду писать здесь только «плохое».

Перед этим он отыскал меня и показал картинку в чёрно-белом исполнении. На листе была чёрная труба, символично взмывавшая вверх, а снизу всё сильней и сильней сдавливалась с одной стороны тоже чёрным забором, а с другой – мрачным зданием, наклонённым к трубе.

– Я тоже вижу здесь мало хорошего, – продолжил я беседу.

– Но я ненавижу это. И боюсь, что заблуждаюсь в чём-то большом.

– Да ты уж так не отчаивайся, – успокоил его я. – Так всегда поначалу кажется. Вот наступит всеобщий мир, не будет войн, и армии не нужны будут.

– Ну, ты оптимист, – улыбнулся он, уловив переходный момент моего настроения. – Если не возражаешь, я буду давать тебе здесь свои литографии, да и потом можно будет высылать. Где ты живёшь?

– Я живу на Юге. Но об этом ещё рано говорить. Нам жить ещё два года вместе.

…Но два года нам не довелось жить вместе.

Выписка из записной книжки

30.11.62г

«Вчера с Лебедевым разложили папку Шварцмана и собрались просмотреть его рисунки. Папка была чёрная и очень массивная – до отказа набита зарисовками. Неожиданно явился сам Александр и забрал папку, унёс. Сегодня он уезжает в другую часть. Вот и разошлись наши дороги. Недавно у него конфисковали блокнот с зарисовками. А вот теперь отправили в другую часть. Лебедев говорит: – Шварцман ищет символику, я это понял по Рокуэлу Кенту. Его графику он далеко прячет.

…У человека-творца непременно есть необъяснимый фанатизм, неиссякаемый фанатизм, который не даёт ему отвлечься, отойти в сторону совсем».

Через некоторое время от Шварцмана приходит письмо на имя Лебедева:

«Здравствуй, Валера! (Рядом с именем – рисунок развёрнутой пятерни в положении «здравствуй»). Поклон низкий Дзержинску от самой Ивановской области.

Опишу, если позволишь, свои переезды. Как было тебе известно, приехал я в Горький, в Дубёночки, и попал в шестой по счёту карантин.

.

Всех ребят, которые прибыли из Дзержинска со мною, отправили служить в Москву, а меня, горемычного, помучили недельку и отправили в сержантскую школу в Кинешму. Буду дегазатором, стало быть… служить здесь намного легче. Я доволен (рисунок довольного лежебоки).

Как всегда, рождаются новые планы. Когда есть время, рисую (изображена кисточка). Сейчас задумал фреску. Буду делать пока в малом размере, а потом, дома, выполню. Фреска на тему «Человек». Разделена тремя горизонтальными полосами. Верхняя полоса – Рай; средняя – дуга Земли; нижняя – Ад. Старые формы представления будут переплетаться с новыми. Например, Котёл с вольтметром в Аду. Чёрт тащит душу у Человека. Так то!

…Буду здесь шесть – семь месяцев. Пока, до свидания!

Подпись: Ушастенький (рисунок ушастого Чёрта).

…Лебедев откликнулся на это письмо, вслед за ним и я заявил о себе. Шварцман мне обрадовался: «Очень хорошо, что написал ты мне. Расстались мы как-то вдруг и неловко… Как я жалею, что остался без вас!.. Хочешь знать, чем сейчас живу, что волнует?? Вчера, ложась спать, пришёл к заключению: хорошо, что я, не по своей хоть воле, покинул домашнее Гнездо Небытия. Там, правда, я получил умение выражать свои мысли и чувства. И продолжал бы заниматься пьянством и эстетством, если бы не… Но не подумай, что я сошёл бы с верного пути. Думаю, что и там бы нашёл свой путь к достижению Тайны искусства… Мы сейчас накапливаем, наблюдаем, ищем Новое. А сказать людям нам ещё нечего. Рановато, надо собрать, систематизировать этот мир в единое целое. Найти себя, вот тогда!.. Но это не значит, что мы сейчас не можем что-либо дать ценное, скорее наоборот. Чем ценна молодость? – Свежестью чувства, силой. Ты, брат, прости – получились сплошные общие слова. Но ничего!

То, что я начал в Дзержинске, закончу здесь. Форма нашлась. Жаль, что выслать не могу, пока всё в единичном экземпляре. Руки, ноги, туловище – всё имеет форму стволов. Это люди-роботы, автоматы, механизмы. И вот через эту призму я создаю свою серию. Не уверен, что это будет интересно всем, но отдельным лицам – да. Сейчас я делаю прямо с натуры зарисовки поз в целом. А так как везде всё одинаково и обще, то это относится ко всему. Примерно в таком духе (иллюстрирует рисунком)… В каждом незначительном явлении кроется глубокий смысл. Надо всё время тренировать себя в образе мыслей, тогда и не пройдёт время зря. До разгадки – целая жизнь впереди. Ура!!! Писать об этом можно бесконечно, но надо ограничиться размером письма, а по сему – заканчиваю.

Твой брат по духу – Александр».

Письмо украшалось несколькими линогравюрками. На одной из них сидит, прижав руками колени к груди, существо с фигурой человека, с собачьей ушастой головой, взирающей на звёздное небо…

Получил от Швацмана я и ещё одно письмо, из которого узнал, что он по-прежнему полон надежд и творческих дерзаний. Вспомнил я и разговоры, которые мы вели с ним: рассуждения о том, что много красиво болтаем, но делаем пока крохи. Читая мои «диалоги», он настаивал на том, чтобы я, кроме фиксации фактов, непременно выражал своё авторское отношение к ним. Тогда это будет по-настоящему представлять художественный интерес. А иначе «мы должны склонить голову перед фотоаппаратом». «Художник, – категорично настаивает Шварцман, – должен показывать не сам предмет, а внутреннюю сущность его». И советует мне переработать «диалоги», ввести нечто своё, что может придать остроту и новизну жизненным реалиям.

Александр Шварцман запомнился мне высоким стройным тёмноволосым парнем с правильными чертами лица и трепещущей беспокойной душой, ищущей способы творческого самовыражения, который затерялся в армейской среде начала шестидесятых годов – в «оттепеле» российских умонастроений.

Валерий Лебедев

Мне не хочется, чтобы люди, которые меня окружают, уходили из этой жизни вообще. Независимо от того, хороши они для меня или нет. И тем более не хочется, чтобы они оставались незаметными, затерянными в общем человекодвижении. Ведь всякий человек по-своему очень интересен, и уже одно то, что он живёт в данную эпоху, говорит об его участии в проявлении её. Главное, не пройти мимо, а обратить взор на него. А для художника жизнь – это калейдоскоп, который он рассматривает. Куда глянет, там она и оживает, проходя через призму его чувств. А не посмотрит – то жизни будто и нет, и не было. Мы же, обычные люди, являемся частью калейдоскопа.

Рядовой Лебедев – угловатый, полусогнутый, на вид даже озлоблённый, хотя в душе уважительный до наивности человек. Мускулистый, но ходит поникший, словно внешне пригнутый к земле силой, а внутри подавленный мыслью. Кажется, вот-вот разогнётся и пойдёт легко-легко, но не разгибается, а никнет всё ниже. Таким он смотрится сейчас. Наверное, потому что находится как бы в подвешенном состоянии. Его должны комиссовать. Документы где-то рассматриваются «наверху», и он ждёт результата. У него признали симптомы «сонной болезни». Дело в том, что, управляя танком, он заснул на ходу и протаранил стену бокса. После чего им занялись военные медработники. И предварительно установили, что его укусил энцефалитный клещ. Хотя откуда здесь в средней полосе России взяться клещу. Другое дело на Дальнем Востоке, где я проходил геологическую практику. Там обязательно нужна была прививка от энцефалитного клеща. Помню, в маршруте, пробираясь через заросли чащоб, мы постоянно снимали друг с друга клещей. А так как уничтожить их сложно, то снятого клеща помещали на плоскую сторону одного геологического молотка и ударом другого – расплющивали.

Лебедев был механиком-водителем танка и служил уже третий год. Вполне вероятно, что его досрочно демобилизуют – на третьем году процесс этот упрощался, поскольку «косить» дембелям не имело смысла. А сейчас он «засыпал» где попало. К тому же у него болел желудок. Может, поэтому он был в полусогнутом положении.

До армии Валера Лебедев учился в Технологическом институте, забрали его после второго курса. Об институте он не вспоминал, после того как здесь не на шутку увлёкся живописью. Любовь к живописанию у него усилилась после прочтения книги Стоуна «Жажда жизни». Фанатичный Ван Гог для него стал путеводной звездой и объектом для подражания, образцом верного служения искусству. Надо сказать, что Лебедев даже внешне похож на Ван Гога. Не говоря о том, что стал одержимым и в живописи.

И если Шварцман делает бесчисленные наброски для того, чтобы обобщить их в одно целое – у него зарождалась как бы из ста поверхностных мыслей – одна здравая, – то Лебедев не позволяет себе заставать себя врасплох, чтобы поймать мысль, а считает, что законченность надо сразу пытаться видеть. Это развивает способность сразу широко мыслить и воображать. В нём словно от природы была заключена потребность осмысленного чувствования живописи.

Не знаю, до армии ли была у него тяга к рисованию? Скорее всего, он, как и Ван Гог, загорелся этим уже в зрелом возрасте. Хотя, подспудно конечно, в нём что-то происходило, потому что его одержимость в живописи не могла в раз возникнуть. Но сейчас он, словно губка, жадно впитывал в себя всё, что могло наполнить его, обогатить в любом направлении.

«Юре Травкину, – говорил он, – я премного благодарен. Многое у Юрки я взял по живописи и рисунку. К тому же он подарил мне ценную книгу по технике живописи».

Лебедев, хотя и соглашался с тем, что всё должно быть подчинено мысли, и что это потребность момента, что отошло время безумному копированию «натуры», однако твёрдо знал, что в основе живописи должен стоять рисунок и техническое умение преподносить то, что хочешь изобразить. Поэтому он лихорадочно всему учился, стараясь не упустить время, которое и без того было упущено, до тех пор, пока он не начал заниматься делом всей своей жизни. Он читал и изучал Леонардо до Винчи, под влиянием его делал зарисовки (показал даже два карандашных портретных наброска) и пытался изобразить в карандаше тональность, охватив коридор, стены и окно казармы.

Он упивался Федотовым. Начал говорить мне о критическом реализме. Потом о социалистическом реализме, а потом признался: « Я сейчас подражаю всем, пока всем».

Спрашиваю у него: – Чем тебе так понравился Федотов? – Правильностью линий и большим смысловым значением их, – с восхищением ответил он.

…У меня было достаточно свободного времени, чтобы без спешки рассмотреть рисунки Лебедева, тем более что, по крайней мере, в течение двух часов, никто не должен был во мне нуждаться. Я развернул папку с рисунками.

«Сосна», акварель. Дерево своими ветками, словно руками, вернее, ладонями рук тянется вверх к небу, но до неба далеко, и «руки» застывают в воздухе, хватая ладонями пустоту. Это не была мягкая, лирическая тональность и нежность, свойственная акварельному жанру. У Лебедева выпирала экспрессия и напряжённость момента. Тяга веток к небу происходит в борьбе, в преодолении невидимых сил.

Набросок «Чертёжник за работой». Он поглощён делом и совсем забыл о себе, о внешнем виде, осанке; он вошёл в перо, а вместе с ним – в коробку с тушью, сжав плечи.

Картина «Тоска». У окна чёрный человек, почти по колено погрязший в темноте, поднимающейся от пола. Он рвётся душой туда – за окно, к красному закату от оранжево-фиолетового казарменного света.

«Приём пищи». Выполнено экспрессионистски. Человек-животное ссутулился с куском хлеба в руке и с большим желваком за щекой, жуёт. Смотрит в сторону, взгляд злобный и жадный. Голова тупого человека. Макушка зеленовата, лоб оранжевый, фиолетовые губы сжаты и вытянуты в сторону. Рука синяя, хлеб тёмно-коричневый, ржаной. Фон фиолетовый и охристый.

«Село Малахово». Карандаш. Картинка сделана по памяти. Полдень. Лето. Затишье. Лошадь вот-вот скроется в сарае. Пастушок сидит на столбе моста, смотрит на воду, уйдя в себя.

Набросок с названием «Рядовой» выполнен синим карандашом. Солдат – страдалец. Тоскливые глаза и морщины на лице. Свет лишь из окна виден ему. Лишь стороной касается его. Сам же солдат – общечеловеческая ненужность. Осатанелость и отупение. Мир должен быть на земле, а не солдаты, не солдаты в казармах.

В графическом исполнении две картинки: «Автоматизация человека» и «Неподдающиеся деформации» – карикатуры на армейскую жизнь.

Но самая сильная, потрясающая вещь – это «Сумасшедшая». Дряхлеющая старость. Ужасная старуха, ссохшаяся, сидящая, подогнув сучковатые ноги. Её полуулыбка и взгляд ужасны, они выражают жестокие думы. Руки на голове переплетаются с жидкими волосами. Морщины не только на лбу, но и везде. Холодный фиолетовый пол и коричневые с зелёными извилинами стены. Это мысли её, запутанные и страшные. Старуха в белом сидит на кровати с белыми простынями. Это вовсе не кровать с простынями, а смерть, коснувшаяся её. Старость и смерть. Старуха не боится смерти, она безумна и смотрит на неё в упор. А смерть ужасна для тех, кто рассматривает эту картину.

…19 января 1963 года Лебедев, встретившись со мной, разоткровенничался:

«От всех в последнее время дум и тревожных чувств я вчера в каптёрке лаял.

Так всё перепуталось: и еду домой, и нахожусь здесь, и «хочу» творить (смогу или не смогу?), и уеду ли вообще? Я не знал, что делать и… залаял. Как ещё можно выразить такое состояние? И понял я состояние собак, лают-то они от собачьей жизни. А что им ещё остаётся делать, кроме как лаять? Лаял я на всех людей, на стены, на стулья. Лаял до пены изо рта. И… легче стало. Честное слово, легче».

А потом чуть позже, он, уже повеселевший, поймав меня на плацу за руку, выпалил:

– А ведь не зря я вчера лаял, пришли документы моей комиссации из армии. Завтра еду домой!

…Буквально через десять дней получаю из Ярославля письмо, из которого узнаю, что он уже развернул бурную деятельность.

«Помимо беготни, связанной с получением гражданских документов, – сообщает он,– оформляюсь в Дом народного творчества. Ходил в Художественное училище, говорят, на данный момент мест нет – друг на дружке сидят. Поэтому записался на курсы в пединститут, где имеется отделение по живописи. К лету будет ясно, куда поступать. В перерывах между беготнёй самостоятельно занимаюсь рисованием. Дома «отрыл» акварельные краски. Не знаю, каким чудом сохранились и откуда взялись. Неважные, но писать можно. Рисую тушью, карандашом, акварелью. Акварелью три зимних пейзажика

сотворил: 1. Зимний вечер (солнце, облака). 2. Полдень (солнце). 3. Пасмурное утро.

Тушью сделал уличные зарисовки, карандашом – портретные наброски отчима.

Все армейские работы, а также репродукции развесил по стенам. Полкомнаты «отнял» для своей мастерской. Накупил кистей разных калибров. Атаковал книжные магазины, приобрёл восемь книг по живописи. Масляные краски пока не беру – нет условий писать.

Фиксировать свои впечатления в связи с переменой жизни воздержусь, пока не съезжу в Москву, куда на днях собираюсь: передам Иринке (сестре Сёмина) пакет с рукописями Мефодия. Надеюсь, она будет моим гидом в Москве, если время позволит.

Понимаешь, твои глаза в моих (перед отъездом он рисовал мои глаза) до сих пор «торчат» и, кажется, смотрю я через твои глаза, как через очки. Не иначе, ты гипнотезёр.

Привет ребятам. Юре Травкину передай много-много благодарностей – душа человек. И пусть не обижается, что пока не пишу».

Постскриптум.

Лебедев поступил в Ярославское художественное училище. А как только я демобилизовался, то, в первую же весну, пригласил его на лето поработать в нашей геологической партии. Он приехал и ходил со мной в маршруты. В одном из них мы выявили молибдено-висмутовое рудопроявление. Об этом я поведал в своей книжке «Житейские фрагменты из полевой жизни геолога». Тогда он много сделал акварельных этюдов. И на следующий год снова приехал к нам уже с товарищем-студентом. В тот раз я снова убедился, что каждый художник изображает мир по-своему, даже если рисуют они одновременно одно и то же. Так делали часто Валера и его сокурсник Слава.

Рисунки В. Лебедева

Автопортрет

Бабушкины сказки

Автопортрет

Лебедев в промежутке между маршрутами и работами над этюдами соорудил с помощью плотницкого топорика на берегу реки Каратал десятиметровую вышку, наверху читал вслух философские трактаты Монтеня, восхищаясь им. Оказывается, Валера вообще книги читает только вслух.

Участвовал Лебедев и в инженерно-геологических изысканиях в горах Заилийского Алатау, где маршруты совершались верхом на лошадях. Однажды, чтоб удивить меня и мою семью, он заявился с друзьями в триконях и на лошадях прямо во двор, где мы снимали квартиру, проехав верхом через весь город. Хозяйка пришла в ужас от того, что её двор превратился в конюшню.

Во второй свой приезд, когда мы лагерем стояли в Тургеньском ущелье и познакомились с соседями – ихтиологами, разводившими там форель, Лебедев охотно навещал их и часами слушал органную музыку Баха, записанную на пластинке. У него тогда была депрессия. Ему вдруг показалось, что писать этюды вовсе не надо. Можно легко обходиться без них.

Помню, он сидел на походном стульчике, держа в правой руке небольшую (1,5 х 1,5см) рамку. На коленях находилась палитра со следами многоцветных красок. Лебедев увлечённо передвигал рамку по палитре и внимательно разглядывал изображения внутри рамки. «Эврика! – воскликнул он, привлекая моё внимание. – Смотри, вот она картина, а вот и другая. Чем не этюды, чем не варианты готовых картин? Бери кисть и пиши!» Внутри рамки по мере передвижения её по палитре, действительно, в кадрах появлялись и сменяли друг друга разные изображения картин. Осмысление увиденного постоянно работало внутри его сознания. В этом было отличие Лебедева от других.

…Песчаные степи и особенно горы с белоснежными вершинами произвели на Лебедева такое неизгладимое впечатление, что ему захотелось пожить на юге Казахстана.

Мои коллеги-геологи через знакомых помогли ему перевестись из Ярославля в Алма-Атинское художественное училище, которое он успешно окончил и был направлен в Караганду в драматический театр художником-декоратором. Но затосковал вдруг по родине и уехал в Россию, где растворился в необъятных её просторах, будучи уже профессиональным художником.

«Знаковые» дни

«Знаковые» дни – это дни календаря, но не те, которые обозначают официальные праздники, и даже не субботы и воскресения, когда гражданские люди отдыхают. Каждый солдат под «праздником» понимает что-то своё. Мои же «знаковые» дни были связаны только со встречей с любимой мной женщиной, ставшей перед самым призывом в армию законной женой. И всё, что отныне связывало меня с ней, было отмечено в календаре красным цветом. «Красными» были дни получения от неё писем. А их я получал с удивительной точностью – каждую неделю по письму. В общей сложности чуть более 150 писем. Эти дни у меня в календаре обрамлены красным окоёмом. Это были незабываемые дни. Дни, наполненные трепетным ожиданием и замиранием сердца, когда почтальон – рядовой Лезный – вынимал из своей корреспондентской сумки проштампованные прямоугольники писем и раздавал их лично в руки адресатам. Почти выхватываешь из его рук этот прямоугольный конверт и поскорее удаляешься в укромное место, чтобы остаться наедине с весточкой от любимой, чтобы увидеть правильный, почти ученический почерк, в котором знакома каждая буковка. За долгое время разлуки с любимой эти буковки стали родными. Ведь сколько раз ты достанешь это письмецо и прочтёшь, и поцелуешь, пока не получишь через неделю следующее, а это припрячешь вместе с другими, полученными прежде. И неважно, что слова в каждом письме почти одни и те же, лишь разбавлены какими-то суетными событиями, тебе дороги слова, которые заключают в себе желание видеть тебя, тоску по тебе. И то, что ты очень нужен и любим человеком, который тебе тоже нужен и тоже тобой любим. А то, что слова одни и те же, так это здорово! Это значит, что любовь не остыла, и она постоянна, как эти постоянно употребляемые слова. Так что 150 дней «красных» из общих 1095 дней армейских, благодаря только письмам, полученным от любимой – это уже прекрасно! Ведь это одна седьмая всей службы! А фотография, которая у тебя находится рядом с сердцем – не есть ли праздник, хотя и наводящий на грустные мысли о разлуке и о том, что твоя любимая далеко, хотя образ её у тебя под сердцем. Она всё равно с тобой. И сколько раз ты при первой возможности окидываешь взором её, не говоря о тех моментах, когда ты, находясь в уединении, внимательно разглядываешь, шепчешь тёплые слова и целуешь образ любимой, запечатленный на фотке.

Прошло немногим более года службы и первые, уже по-настоящему «красные» дни, наступили для меня. Это когда моя любимая приехала ко мне в часть. Я очень этого ждал и по-своему готовился к предстоящей встрече.

Я заранее выписал время прибытия всех поездов из Москвы в Дзержинск. Ежедневно их проезжало через город пять. Наиболее подходящими были рейсы: «Москва – Пермь», прибывающий в 18.43 час, и «Ленинград – Горький», прибывающий в 19.57. Но не это было главным. Главное заключалось в другом. Обычно солдатам, к которым приезжают близкие родственники, на встречу выделяют трое суток. Меня это не устраивало. Ведь моя жена приезжала из далёкого Казахстана из Алма-Аты. И не проездом, а специально ко мне. Она взяла отпуск именно для того, чтобы побыть со мной, а не просто навестить. Это меня и радовало, и озадачивало. Как преодолеть армейские препоны? Насколько мне было известно, трое суток дают на встречу с родственниками даже людям, заключённым под стражу, а я как-никак выполняю почётный долг перед Родиной. Поэтому я мысленно представлял диалог с моим непосредственным шефом в разных вариантах:

– Товарищ майор, ко мне собирается жена.

– Совсем?

– В отпуск, товарищ майор.

– Когда?

– К празднику. Я хочу узнать, насколько меня отпустят?

– Она надолго собирается?

– Дней десять пробудет.

– Дня четыре получишь, хотя всё зависит от нас.

– Товарищ майор, она за четыре тысячи километров сюда приедет.

– Хоть за десять.

Второй вариант начинался так же, а ответ его представлялся таким:

– На десять суток не получится, а всё-таки что-нибудь можно сделать, хотя бы отпускать тебя на ночь.

– Спасибо, товарищ майор, я знаю, что от вас многое зависит.

Третий вариант, по моим предположениям, мог пойти и по более «душевному» руслу:

– Откуда она приедет?

– Из Алма-Аты.

– Далеко… далеко… Попутно что ли заедет?

– Нет, специально ко мне.

– Соскучилась, значит? И всё-таки лучше бы тебе самому поехать в отпуск. Расходы у неё большие будут.

– Так ведь отпуск-то мне не объявлен?

Майор: – Подожди немного, вот подготовимся к Новому году, тогда что-нибудь придумаем.

…От такого варианта я мысленно подскочил до потолка.

Помимо майора, я обратился к капитану:

– Товарищ капитан, ставьте, пожалуйста, в эти дни меня через день в наряды.

– Почему так?

– Скоро ко мне приедут гости.

– Если ты хороший солдат, тебя и так потом отпустят.

– Я – плохой.

– Тогда обязательно тебя надо потом поставить в наряд. Я всегда так делаю.

– Это не мне надо, товарищ капитан. Это для гостей надо. Ведь я не прошу себе продлённое увольнение, товарищ капитан.

– Всё равно.

И вот, наконец, четвёртого декабря состоялся заветный разговор. Именно в этот день при снежном буране три раза сверкнула молния и прогрохотал гром. Зимой я такого не наблюдал. Привожу дословно наш разговор:

– Товарищ майор, ко мне приедет жена.

– Когда?

– Скоро. На сколько меня отпустят? Она будет дней десять.

– Ну, на десять дней мы тебя не отпустим,

– Знаю.

Майор: – Ты её устрой, подготовь место, где можно встретиться.

– Я думаю, в гостинице.

– В гостинице дорого.

– Ну и что же?

– Зачем в гостинице?

– А где ещё?

– Есть одна особа.

– Можно, на худой конец.

– Зачем на «худой»?..

И он позвонил, разыскал эту особу и договорился.

…Удача улыбнулась мне. Накануне приезда жены пришло извещение о переводе на сумму 500 рублей из экспедиции, где я работал до армии. Это была премия за месторождение подземных вод, в разработке которого я принимал участие. Даже странно, каким образом у геологов оказался адрес моей воинской части. Но факт есть факт. Я заказал номер в гостинице. И вот иду к поезду для встречи своей любимой. Сегодня 23 декабря. Ровно неделя до Нового года.

Майор, мой непосредственный штабной шеф, сказал: «Пусть твоя жена живёт, сколько хочет в гостинице, если ты решил поселить её там. Ты будешь на ночь ходить к ней». Но кроме шефа есть ещё старшина, есть другие командиры, и есть ещё солдаты, у которых сейчас «карантин». Никому нет увольнения. Не положено. Перед ними-то мне и было неловко, стыдно. Может, не было бы стыдно, если бы к другому солдату не приехала жена. Ведь его-то отпустили всего на трое суток, положенных в таких случаях.

Но, как я упоминал выше, судьба улыбнулась мне. И вот я иду по улице, вначале широкой, а потом зауженной: с одной стороны парком, а с другой – временной загородкой под «ярмарку». Времени до прихода поезда ещё много. На западе, хотя и было темно, но почему-то ещё светлело сквозь воздушный серовато-сизый мрак оранжево-сиреневое закатное явление. Кругом стояли дома с уже кое-где освещёнными окнами. Но мысли мои почему-то были в степи, где после захода солнца вот также становится одиноко и даже страшновато. «Один в степи», – именно такие ассоциации навевают на меня сумерки. Наверное, потому что именно там, находясь в одиночестве, я когда-то смог наиболее ярко прочувствовать и осознать состояние послезакатного момента в природе. Хотя сейчас я уж никак не одинок. Вокруг меня город. И я иду на встречу поезда, в котором прибывает любимая жена. Но почему-то, опять же вопреки всему, вспомнилась первая школьная любовь, которая проявлялась под звуки «Брызг шампанского», слетавших с пластинки, которую мы крутили при встречах у неё дома и страстно целовались… и только. На то она и школьная любовь. Вот ведь какая неуправляемая человеческая мысль. Она появляется неожиданно и совершенно не поддаётся логике. Иду встречать жену, а вспоминаю «цыганочку» – свою школьную пассию, которая влепила мне однажды пощечину, и я шёл домой, от обиды рыдая так, как никогда уже потом не рыдал в своей жизни из-за женщины.

…Я встретил её, жену мою, схватил прямо с подножки поезда на руки и понёс. Она показалась мне лёгкой, хотя была в зимнем пальто. Я опускал её с рук только для того, чтобы ещё и ещё раз взглянуть в глаза и расцеловать. И снова нёс по тёмной привокзальной улице в направлении гостиницы. Наконец-то она была рядом со мной – любимая, родная, единственная. «Я так много о тебе думал, милая, что даже не верю, что мы вместе», – говорил я. «Но теперь я перед тобой», – отвечала она. Мы шли и целовались.

…Потом, когда мы оставались в своём номере одни, то говорили друг другу такие глупости, которые свойственны только влюблённым, и если бы их услышал кто посторонний, удивился бы – настолько они бывают никчемны и бессодержательны. Таков язык любви, соловьиная песня.

– Знаешь, – как-то сказал я, – не могу отойти от вынужденного паралича.

– О чём ты, милый? – удивилась она.

– О том, – рассмеялся я, – что за время нашей разлуки разучился даже целоваться с девушками.

– Ничего. Мы исправим этот «недуг», – успокоила она меня.

– Родная моя, ты такая сладкая. Ну, прямо возьму, да и съем тебя.

– Всю не съешь.

– Это почему?

– Потому что любишь.

– А за что ты любишь меня? – спросил я.

– Не знаю. Разве можно на это ответить? Просто я люблю тебя всякого, вот и всё, – был её ответ.

– А я люблю тебя за то, что ты постоянно меня побуждаешь к совершенству. Заставляешь работать над собой, расти духовно и быть лучше.

– Ты очень изменился за этот год.

– Да, я это чувствую сам.

– Сейчас ты мне нравишься больше. Ты стал серьёзней.

– Что ж, женщины любят серьёзных мужчин.

– Ты стал собранней.

– Да, – согласился я.

– И как мужчина ты изменился.

– Я старался тебе нравиться.

– Знай, ты мне всегда люб.

– Я работал над собой, чтобы всегда тебе нравиться.

– Но ты и ещё изменился.

– Как это?

– Когда мы среди людей, ты ведёшь себя скованно. Вот вчера, например, в ресторане. Раньше ты был не таким.

– Это плохо?

– Ты словно боишься людей.

– Это заметно?

– И ты злишься на них.

– Это пройдёт, как только вернусь из армии.

– И всё-таки ты очень хороший.

– Скажи ещё, что ты любишь меня.

– Не сомневайся, любимый.

– И ты тоже, родная. Дай, я тебя поцелую.

– Целуй.

– Укажи куда.

– Ты целуй, милый, целуй, а потом спрашивай. А лучше ничего не говори.

– Прелесть моя, роднущая моя, как я тебя люблю…

В таком духе и проходили наши беседы между бурными ласками. И оба мы были счастливы. Но были беседы и более серьёзные.

– А знаешь, – однажды в другое русло перевёл я разговор, – осенью мы были на военном полигоне в Золино. Со мной случилось такое, о чём я до того времени не задумывался. Я даже отметил этот момент в записной книжке, – книжка была при мне и я зачитал: «Встал с настроением, будто жена изменила. Вот уже второй день хожу шальным». А дальше приписка: «Вот так быть женатым солдатом. Может, так оно и есть?» – Это случилось 20 августа, за три месяца до твоего приезда. Может, ты припомнишь, что с тобой было в этот день? – обратился я к своей жёнушке, но тут же спохватился: – Впрочем, не надо, ничего не говори. Получается, будто я побуждаю тебя оправдываться.

– Вот что, милый, – заговорила она, – у нас и до женитьбы была разлука, пока я училась в Ленинграде. Мысли и у меня были разные. И не один раз. Но я тебе отвечу так: – Делить любовь с кем-то я не могу, мне или всё отдай, или ничего не надо.

– Ты, пожалуйста, не обижайся, родная, любимая моя, – прервал я её. – Я доверял и доверяю тебе. Но у нас в полку, ты не поверишь, у всех моих знакомых ребят жёны ушли к другим. А ведь не прошло и года.

– Я тебе сказала то, что ты слышал.

– И всё-таки, – продолжал я разглагольствовать на эту тему, – обид у меня не может быть, даже в том случае, если это произойдёт. Верность должна быть обоюдной. Но условия у нас разные. Мне легче быть «верным» уже потому, что я нахожусь, пусть не за колючей проволокой, но за забором. А ты живёшь на «свободе» среди широкого круга людей и соблазнов. И время сейчас не такое, какое было во времена Великой Отчественной, когда все были солидарны, даже в вопросах верности. А сейчас, всё по другому:

Меня в сорок пятый обуют,

Я буду посты караулить

И крест свой солдатский нести,

А ты веселись,

Не грусти.

– Не будем об этом, Юрч, – перебила она. – Ты знаешь, я подала заявление на квартиру. Приедешь, а у нас квартира. Я смогу обнять тебя, сесть на колени, и никто нас не увидит. Я помню, как ты стеснялся ласкать меня, когда мы жили в Чимкенте у моих родителей. А теперь всё будет по-другому. Не сомневайся, любимый.

– Я когда нахожусь в увольнении, – переключил я разговор, – всех встречных девушек сравниваю с тобой. И все они кажутся не такими – ты лучше всех, желанней и любимей.

– Спасибо, родной. Я вспоминаю, как в первые дни нашей совместной жизни, после приезда из Баку, там, в Чимкенте, в ожидании отъезда в Алма-Ату мы во дворе кололи дрова-саксаул: я подавала чурки, а ты разбивал их о камень. Бил по камню сам, а меня спрашивал: «Устала?». В шесть часов утра ты уезжал на работу в «свои необъятные степи». А вечером мы всей семьёй собирались за столом. Ты аппетитно поглощал ужин, согретый домашним теплом и моей улыбкой. Я смотрела на тебя. Потом ты приходил в себя и рассказывал всё, что происходило с тобой днём. Рассказывал интересно, с юмором и со смыслом. В эти минуты ты мне нравился. Но потом ты был болтлив, и я обрывала тебя на полуслове, а ты злился. Мне ты нравился содержательным. Потом мы с тобой валялись на полу на кошме – обнимались, целовались, баловались. Затем ты усаживал меня на плечо и возил по комнатам, приговаривая: «Посади жену на шею – на голову сама взберётся». И бегал со мной вприпрыжку. Мама улыбалась, а я была счастлива. Но в Алма-Ату мы не уехали. Тебя забрали в армию. И я, просыпаясь по ночам, мысленно кричу: «Милый, где ты?! И когда, наконец, кончится эта разлука?»

– Да если бы не ты, я вообще не знаю, как жил бы здесь, ты всегда со мной, любимая. После учений, которые проходили в лесу, я сделал в записной книжке прозаическую зарисовку. Лучше я прочту её тебе. Ты поймёшь, как мне дорога, и как я тебя люблю.

Мир да Любовь

Небо было сравнительно ясное. Лишь кое-где синева была покрыта лёгкой поволокой и светло-серой серебристой рябью. Деревья в лесу стояли безмолвно, лишь изредка оживали, соприкасаясь с лёгкими порывами ветерка. Жизнь деревьев мы только тогда и ощущаем, когда они взаимодействуют с ветром. А то, как они растут, впитывая внутриземные соки, мы не видим, поэтому они для нас безмолвны, пока не всколыхнёт их сила ветра.

Трава под ногами уже желтела, лишь в заболоченных местах оставалась пока ещё зелёной. Лес состоял преимущественно из сосен, берёз и редко лип. Попадались рябина и кустарник с волчьими ягодами. Я подошёл ближе к болотцу. Посмотрел: нет ли клюквы на кочках. Клюквы не было. Болото было рядом с дорогой. Но обойти его я решил со стороны леса.

Приятно было вдыхать лесной, свежий, озоновый воздух. Лес молчал и увлекал своим безмолвным спокойствием. Я удалялся вглубь зарослей. Холмы и ложбины притупляли память о пройденном пути. Но я пока не думал о возвращении. Попадались канавы – следы противотанковых рвов. Как-никак в этом лесу проводились военные учения. Почва была песчаная и от яркого солнца на опушках выглядела почти белой. Песок и солнце напомнили мне о далёком юге, где оставалась моя любимая, незабвенная женщина. И теперь, где бы я ни оказывался, она постоянно в моём сердце и в моей памяти…

Я пошёл по еле видимой тропке. Почему-то не слышалось пения птиц, зато появился звон комаров. «Эти проклятые комары, – негодовал я. – Из-за них и постоять нельзя, сразу же пускают в ход свои ядовитые хоботы. А когда кусают комары, только о них и думаешь. Хотя, если обращать на них внимание, то нечего ходить в лес».

Я шёл дальше, размахивая палкой и озираясь по сторонам. Вот вспорхнула большая птица. Она отлетела немного в сторону и вновь опустилась. Я, было, отклонился в сторону к ней. Но птица исчезла. Показалась полянка. Среди травы пробивались синие колокольчики и мелкие аленькие цветы. Сорвал. Они оказались без запаха. «Близ болот вообще почему-то цветы не пахнут», – подумал я.

Слева за дорогой белела большая берёза. А на опушке – стояли две сосенки. Они выделялись своими розовыми стволами. Под ними бугрился муравейник. Сейчас он кипел своей муравьиной жизнью. Я присел и стал внимательно наблюдать за движением этих неутомимых насекомых. Сначала мне представился хаос. Муравьи вбегали и выбегали из нор, но, приглядевшись, я заметил, что они не мешают друг другу, не натыкаются и не сбиваются в кучу. Да это же подобие армии, где я сейчас служу. Людей много, как и муравьёв, а помех, собственно, никаких – организация и дисциплина всех расставляет по местам. Субординация тоже налицо. Выполз большой мураш – малые посторонились, как и в армии: показался офицер – солдаты вытянулись. Армия, в моём понятии, сколько бы я о ней не думал, она не воскрешает у меня положительных эмоций. Это противостояние офицеров и солдат, вызывающее постоянное нервное напряжение – изнуряет и тех, и других. «Неужели и вы – муравьи – разбиты на два лагеря, – думал я. – Неужели и вы в постоянном антогонистском напряжении? Но мы-то, солдаты, в повиновении лишь определённый срок, вы же – обречены на пожизненное рабство. И я не завидую вам». Мне стало жаль этих «рабов»: – У меня есть немного хлеба, я отдам его вам». И я стал крошить чёрный солдатский хлеб своим собратьям-муравьям. Они, словно по тревоге, бросились к крохам. А я всё крошил и крошил до тех пор, пока их движение не поуспокоилось.

«А может, у них голодный год, разруха, – вдруг озарило меня, – тогда я помогу им набить едой кладовые!» Я смочил в болотной влаге кусочек хлеба, вылепил из него нечто, похожее на памятник, и поставил в центре муравейника. «Кто знает, – фантазировал далее я, не забывая и о себе, любимом, – может, они будут слагать обо мне свои муровьиные легенды. Ведь мой хлеб – это и есть та «манна небесная», которую получили свыше некогда люди».

Две красивые сосенки, словно близняшки, возвышались по краям муравейника. Не знаю, почему мне пришли на память слова песенки, военных лет:

«Твоё имя в лесу перед боем

Ножом вырезал я на сосне…» Может, потому, что сейчас проходили учения, благодаря которым я нахожусь в этом лесу, мне вдруг тоже захотелось что-то оставить здесь на память. Я вытащил из кармана перочинный нож и вырезал на деревьях два слова: Мир – на одной сосне и имя своей любимой женщины Раида – на другой. Мир да Любовь – не это ли и есть то самое главное, что ценно в жизни.

«Не обижайтесь на меня, сосенки, – молвил я. – Эти слова стоят того, чтобы оставить на вас свои следы».

…А сейчас мы лежим с Раидой на единственной в нашем номере кровати и непринуждённо болтаем:

– Я купила сегодня морковки, Юрч, – сообщила она.

– Ты обожаешь её? – осведомился я .

– Просто захотелось. Я её очистила и ждала тебя, и только сейчас вспомнила.

Я встал и, приподняв салфетку с тарелки, увидел сочную морковь.

– Сколько тебе дать, любимая?

– Дай одну и о себе не забудь.

Я надкусил свою красивую морковку, но она оказалась не сладкой.

– А у меня отличная морковка, хочешь, поделюсь? – предложила ты.

– Ты так интересно её ешь – с таким удовольствием хрустишь, что мне просто хочется любоваться на тебя.

– Юрч, не забывай, что нам пора спускаться вниз – нас ждёт твоя странная собеседница.

Я вскочил с кровати и, притянув к себе любимую, расцеловал её – смешную, жующую морковь, и поставил на ноги.

– Собираемся?

Переодевшись, мы спустились вниз в ресторан. Женщина уже сидела за нашим прежним столиком.

Странная женщина

При гостинице, где мы поселились, был ресторан, который назывался «Восточный». Для нас это было удобно: проживающим в гостинице можно появляться в спортивной одежде. Чем я и пользовался, будучи военным, не желающим себя афишировать. Туда мы с Раидой спускались обычно по субботам и воскресеньям. Частенько там появлялись и офицеры нашего полка. Особенным завсегдатаем ресторана был лейтенант Ломов. Он демонстративно изображал из себя сильно пьющего человека. Это нужно было ему, чтобы «вырваться» из армии. Ещё год назад он был старлеем, подающим надежды на дальнейший рост по службе. Но вдруг разочаровался в «милитаризме», и настойчиво стал «косить» от армии. А это было только за редким исключением возможно. Иногда люди по-настоящему «спивались», прежде чем вырваться на гражданскую свободу.

Мы сидели с Раидой за столиком и тихо беседовали «ни о чём», попивая: я – пиво, а она – светлое венгерское вино «Мил». Увидев какую-то сцену за одним из столов, я произнёс: «Это что-то похожее на «ремарковщину», правда, Раид?» И тут мы услышали от сидевшей за нашим столиком клиентки:

– А вам нравится Ремарк? – оживилась она.

– Кое в чём очень, но мне не хочется сейчас думать о нём, – отреагировал я…

Так началось знакомство с женщиной, которая стала нашей почти постоянной собеседницей. Ей, наверное, было около сорока лет, хотя выглядела она моложе. Чувствовалось, что ещё недавно восхищала мужской взгляд здоровой свежестью и правильностью линий. Она не была лишена некоторой полноты, но была ещё хороша собой. Резкость суждений, видно, недавно стало присуще ей. За этим скрывалась какая-то личная драма, до которой нам в данное время было ни к чему. Но так случилось, что она оказывалась почти всегда нашей собеседницей, хотя нам и самим было о чём поговорить и даже помолчать.

– Какие у Ремарка всё-таки замечательные герои, – настоятельно продолжила она.

– По-моему, не стоит о его героях так думать, – сказал я. – Ремарк с болью о них пишет, а мы, кажется, готовы им подражать и даже внешне копировать их жизнь.

– Ну, подражать не надо, а восхищаться стоит, – не уступала она.

– Чем восхищаться? Уж не тем ли, что его славные герои духовно опустошились от войны и разуверились в людях? Этим восхищаться нельзя. Над этим надо думать, – разошёлся я, хотя несколько минут назад мне не хотелось об этом вести разговор. – Ремарка я ценю за его любовь к женщине и за верность товариществу. В этом герои его великолепны и честны. Ещё для меня интересны его некоторые литературные приёмы, о которых неуместно сейчас говорить. Но преклоняться перед его героями? – Боже упаси! Это значит, сесть и плакать над их искалеченными судьбами. Верить в жизнь, так или иначе, надо – это вне сомнений. Без веры не может жить человек. Если её нет, надо её искать, – не унимался я.

– Где вы будете встречать Новый год? – неожиданно спросила женщина.

– Может быть, здесь в «Вечернем», да, Раида? – спросил я у любимой.

– Надо бы заказать столик, – ответила она.

– А может, и у себя в номере. Мы ещё не решили, – ответил я.

– Мне бы хотелось ещё с вами посидеть, – выразила своё желание женщина.

Мы чувствовали, что она оторвана от людей, ушла в себя и даже озлоблена. Она закурила и пригубила пива. Мы тоже подняли бокалы. Я отрезал кусочек мяса и поднёс ко рту любимой. Она немного смутилась, но не отказалась от моего участия. Я чувствовал, что ей приятно моё внимание. А также понял, что ей интересна и наша беседа с соседкой.

В следующую нашу встречу, женщина перевела почти весь разговор на себя.

– Иногда бывает настроение, – говорила она, распаляясь, – не только работать, смотреть на мир не хочется, а на службу – выходи. Меня это возмущает, всё равно с меня там толку в такой день не будет, зачем я должна сидеть и делать вид, что работаю? Я готова за этот день и зарплату не получать.

– О! Вы слишком индивидуальной свободы желаете. Такой свободы пока ещё нигде нет, – перебил её я. – Возьмите Запад – предприниматель вас мигом уволит, если вы будете работать «по настроению». Иногда бывает надо работать, не зависимо от того, хотим мы этого или нет.

– А я не хочу так! – воскликнула свободолюбивая женщина.

– Иногда бывает и несколько иначе, – попытался смягчить я её протестный пафос. – С утра вы не хотите работать, а к вечеру получаете уже удовольствие от неё.

– Так не бывает, – категорично заявила она.

– Тогда вы, наверное, лишены чувства долга и благодарности за то, что вам предоставлена возможность содержать себя и свою семью через труд, который оплачивается. Жить-то надо. Значит надо и работать, хотите вы этого или нет. Ведь жить-то вы хотите?

– Трудно сказать, хочу я жить или нет, – произнесла она исступлённо, тяжело навалившись на руки.

Мы засобирались в кинотеатр и до конца не выслушали отчаявшуюся женщину. Хотя чувствовали, что она была готова исповедаться перед нами.

В другой раз после наших обычных разговоров «ни о чём», сопровождаемых нежными объятьями, где-то ближе к вечеру Раида, как и раньше, напомнила мне, что пора спускаться вниз, где поджидает нас «странная женщина».

– Ну, знаешь, это никуда не годится. Моя самая «странная» и самая любимая женщина – это ты, – целуя жёнушку, ответствовал я.

Когда мы вошли в зал ресторана, женщина уже находилась на обычном месте.

– Вы слишком многому верите, молодой человек, – с ходу атаковала меня она.

– Не так уж во многое я верю, – парировал я.

– Любопытно, любопытно, – побуждала к разговору наша теперь уже «хроническая» собеседница.

– Я верю больше всего в надежду, именно она определяет суть жизни.

– Ну и надейтесь, – иронично подзадорила меня она.

– И «надеюсь». Впрочем, сейчас мне ничего и не остаётся.

– Почему «сейчас»?

– Я солдат, переодетый в гражданскую одежду. А солдат живёт или прошлым, или будущим. Я живу будущим.

– А в политику вы верите? – переметнулась в другую крайность она.

– Я пытаюсь разобраться в ней.

– Я тоже, – сказала женщина.

– Вообще-то, мне надо бы вникнуть в неё поглубже, и пошире, – рассудил я.

– Зачем вам вникать? Вы надейтесь. И всё получится. А я посмеюсь.

– Смейтесь. Это полезно.

– Начинаю, – проговорила она, пронзая меня, как показалось, не совсем добрым взглядом. И продолжила: – Догнали вы Америку за два-три года по мясу, молоку и маслу?

– У нас больше мяса, чем в Америке, – сказал я то, что знал.

– Больше? Да только едите вы его меньше. Я спрашиваю: на душу населения догнали вы Америку, молодой человек?

– Нет.

– То-то и оно, что нет. Только зачем вы говорили, что потребуется всего три года? Чтобы создать себе престиж? Иначе я всё это не воспринимаю. Зачем писать плакаты, поднимать весь этот бум?

– Ну что ж, – почему-то ответил я, будто сам принимал решение, – мы несколько переоценили свои силы.

– Да вы их вовсе не «оценяли». Вы просто решили отнять за два-три года всех коров у частников. Собственно, вы это и сделали, а потом… мясо поели, а коровок-то надо тоже кормить и кормить, прежде чем начинать их кушать. Разве это политика? – распалялась женщина.

– Бывают шероховатости, это правда, – пробубнил я вместо Хрущёва.

– А для чего вы стоите там, молодой человек?! – уже кричала женщина. – Ах, я и забыла, что вы находитесь там, чтобы своей слепой верой пьянить души несчастных тружеников.

– Да, – твёрдо сказал я женщине, дождавшись паузы, – вы отлично разбираетесь в политике. – А потом после паузы добавил, – и в экономике тоже.

Но на этом не завершились наши беседы с разъярённой женщиной. Состоялся ещё один наш последний разговор, который я по горячим следам зафиксировал в записной книжке. После него я понял, что жизнь за стенами казармы кипит вовсю, даже так, как мне и не снилось. А служить оставалось ещё два года. Привожу наш диалог почти дословно:

– Однажды я спрашиваю у сына: «Какую тему вы проходите, сынок?» Отвечает: «КПСС – оплот мира и демократии». «Не слушай, говорю, их, сынок». «Почему, мама?» «Что ты понимаешь в партиях, малыш?»

– Вы так и сказали ему? – усомнился я.

– Я открыла ему глаза.

– Позвольте, вы делаете это напрасно.

– Молодой человек!..– возмутилась она.

– Нет, я буду спорить с вами, – настаивал я. – И вы уж, пожалуйста, выслушайте меня. Учителя – это старшее поколение, и они обязаны прививать молодым то, во что сами верят. Они создали некий ореол счастливой жизни, и будут оправдывать его, как бы вы его не отрицали.

– А я не верю. Я тоже, то поколение, о котором вы говорите! И я говорю не только о себе.

– Чёрт побери, – возмутился я, – тогда вы должны благодарить школу хотя бы за то, что она даёт общее образование вашему сыну.

– Только это и удерживает меня, – согласилась она. – Но поверьте, эти «большие» пафосные идеи так затасканы, что невольно превратились в нудное жужжание. Да разве можно ничего не понимающего ребёнка так монотонно пичкать «идеями»? Я хочу, чтобы мой сын вырос независимым, и сам разобрался и понял, что надо человеку.

– Вы это говорите от того, что между школой и жизнью была большая пропасть, но ведь теперь этого нет?

– Нет ли?

– Скоро не будет. И ваш сын как раз попадёт под это «скоро».

…На этом наши беседы завершились. И я не знаю, что это была за женщина? Чем она занимается? Я просто понял, что наступили новые времена. И мы их все чувствуем.

…В новогодние дни, когда закончился карантин, и солдат стали отпускать в увольнения, наконец-то все мои, так сказать, «творческие друзья» смогли собраться в гостинице, где остановилась Раида. Они знакомились с ней. Она же, наслышанная до этого о каждом из них от меня, проявляла интерес к ним. Мы пили индийский чай, сухое вино и главное – отводили за разговорами душу.

Первым пришёл Валера Лебедев. Папка, которую он принёс, была забита его рисунками. Я попросил его заранее принести их, чтобы показать Раиде. После взаимного знакомства и некоторой паузы, я спросил у Лебедева, как он относится к Сёмину.

– К Мефодию? А что, умный парень.

– Да брось ты, – провоцировал на откровенность я.

Лебедев достал лист с рисунком:

– Вот, видишь, картинка? Это Сёмин дал мне тему. Мы объединились.

Картинка была политического содержания, она изображала Кубу, окружённую свирепым злым морем, символизирующим США. Куба символически представлена в виде уверенного мужчины, являющемся лучом солнца. На этом луче изображена ракета помощи Советского союза. Ветка пальмы – символ мира. Рисунок выполнен в современном плакатном стиле. Чувствуется ум и смелость задумки. На обороте приведена выдержка из заявления ТАСС и стихи Сёмина. Стихи, по словам Лебедева, были написаны экспромтом.

Лёгким на помине появился и Сёмин. Его я представил так: – Это Федя Сёмин, подпольная кличка Мефодий, он готовит себя в кагорту будущих писателей фантастического жанра. Он вообще очень любит фантастику.

– Приятно с вами познакомиться, – ответствовал Сёмин, – но ваш муж, кроме «Человека-амфибии» и «Неведимки», фантастику не очень жалует, поэтому и иронизирует. Он не хочет признать, что писатель-фантаст – это индикатор человеческого разума. Он мысленно представляет жизнь будущего, грядущего и даже больше – он должен идти впереди общепризнанных открытий. И чтобы стать таким писателем, мне надо ещё многому учиться…

Тут вмешался я:

– Ты что, хочешь сказать, что писатель-бытописец очень примитивен? Да чтобы отразить по-настоящему жизнь, прежде всего надо окунуться в многолюдье: слушать, изучать, записывать, спорить, вытягивать душу из каждого человека, знать многоликий характер жизни и уметь смотреть на неё разными глазами. И только после этого следует раскрывать намеченную фабулу. Которая также может быть не менее замысловата, чем фантастика, только тесно связана с реальностью.

– Кто же спорит, – умиротворённо произнёс Сёмин, – в любом произведении должны быть житейские фрагменты, с помощью которых раскрывается главная идея произведения. И у писателя-фантаста гораздо сложнее путь, чем у бытописца. Потому что, кроме познания быта, он обязан быть и научно подготовленным.

– Перед тем как идти к вам, – резко перевёл на другую тему от нашего обычного спора Сёмин, – я оказался свидетелем сценки. Два солдата в казарме репетировали песню «Хотят ли русские войны». Так получилось, что песню подхватили остальные солдаты, занимались они кто чем – подшивали воротнички, перебирали в тумбочке свои скромные пожитки – было свободное время. Тихонько пели все, в том числе и я. Слова-то у песни примитивные, но бьют в точку. Поэзии никакой, но отражение жизни – колоссальное. К тому же, созвучное нашему настроению. Находиться в казармах три года в ожидании «войны», чтобы потом из человека превратиться в биоматериал – это непостижимое недоразумение человеческих деяний.

– Это ты так оценил Евтушенко? Говоришь, «поэзии никакой», – прервал его тираду вошедший Эдвард Коротков, который был поклонником поэта. – А как ты относишься к Вознесенскому? Мне, например, понравились строки:

«Вы думали – я шут?

Я – суд!

Я страшный суд, молись,

Эпоха!

Мой демонизм – как динамит,

Созрев, тебя испепелит!»

– так говорит, по выражению автора, «красавчик Квазимодо». Интересно, правда?

На что Сёмин отреагировал: – Сейчас много разговоров вокруг Евтушенко, Рождественского и Вознесенского. А мне кажется, в их стихах не столько гениальности, сколько смелости. А это не одно и то же. Причём они превращают в стихи всё, что видят вокруг, особенно это касается твоего Евтушенко. Причём слишком всё политизируют.

– Ну, это будущие классики, – спокойно сказал Коротков. – А я неожиданно у нас в полку встретил парня, который написал стихи о Маяковском, где упомянул о его любовнице Лили Брик. Стихи я у него взял, но сомневаюсь, что это он сам их написал. Если бы он был «творческим», мы бы его знали, да он и сам давно уже «притянулся» бы к нам. Фамилия его Горшков, стихи он аккуратно переписал мне в книжку и даже оставил витиеватый автограф.

На смерть В.В.Маяковского

(Горшков Р.)

Без песен!

Мне какое дело! -

До личной жизни Лили Брик.

Есть факт, -

Что мёртвым стало тело

Того, -

Кто был действительно велик.

Не лесть!

Ушедшему не льстят.

От слов, скопившихся

В гортани тесно –

Умершего не пожалеть

– нельзя,

Хотя слезливость

– неуместна.

Как океан своим трудом

Смывал он

С нашей жизни пятна.

И вот –

Окончен жизни том

Чудовищно и непонятно.

К тому ли вёл

Просторный мир,

Кто видел в нём

Намёк на маловера,

Способного в висок

Иль в грудь

Пустить кусок свинца

Из револьвера?

Над мёртвым

Не уместен суд!

Пусть ветер урну

С прахом лижет,

Но дни борьбы

В грядущее внесут

Все сто томов

Его партийных книжек.

Пришёл и Юра Травкин, принёс полуплакатную картину (ему это не свойственно – ведь он реалист), названную «Пробуждение Африки», где символически изображены два человека, поднимающиеся с колен – один чернокожий, другой – смуглый.

– Что-то не похоже на Травкина, – заметил Лебедев. – Наконец-то и ты становишься «символистом», не один Шварцман.

– Ах, вам нужен «реализм»? – встрепенулся Юра Травкин. – Так вот он, перед вами. – При этом он стал разворачивать холст, на котором масляными красками был изображён я. Это был тот самый портрет, который Травкин писал с меня. А я позировал у него в мастерской ровно три с половиной часа. – Пусть Раида увезёт его домой в свою Алма-Ату и хранит на память обо мне и нашей встрече в этой гостинице.

Расставание

…Однако настала пора расставания. Благодаря благосклонности майора и моей, как никогда напряжённой, работе в штабе, и чёткому выполнению приказов и придирок старшины (что меня больше всего напрягало), нам с женой удалось побыть вместе восемнадцать суток.

И когда она уехала, майор, узнав о том, что у неё техническое образование – она окончила Ленинградский политехнический институт, – очень огорчился: «Да если бы я знал, что она разбирается в чертежах, я бы предоставил тебе возможность ходить к ней хоть месяц. Мне нужно сделать технические чертежи для института». Он учился заочно в вузе.

…Поезд уходил медленно, постепенно набирая скорость. Казалось, он вот-вот остановится и она, моя любимая, которая стала ещё роднее и ближе, выскочит из вагона и бросится мне на шею, как при встрече, а не простится, как это было несколько минут назад, скромно со слезинками на глазах. Но поезд, набирая обороты, удалялся. Я не стал ждать, когда он скроется, круто повернулся и вошёл в тоннель. Всё во мне было ещё наполнено ею. Я ощущал её объятья, её дыхание. Словно она была рядом. Разлука не вязалась. Она потом заставит себя осознать. Это я знал. Тоннель вводил в вокзал. Люди были те же. Всё оставалось прежним, только она уносилась от меня всё дальше. Искра безысходной тоски пронзила мою душу. Пачку папирос на вокзале в киоске я покупал как во сне, потом медленно прошёл в курилку. Двое мужчин стояли, привалившись к стене, и сосредоточенно курили, будто выполняли задание, требующее особого внимания. Задумчивые мужчины так и остались стоять, жадно вдыхая сизый яд дыма, когда я вышел из помещения и быстро зашагал к центру города. По дороге вспомнил её прощальные слезинки, и спазмы перехватили грудь, но это длилось секунды. Я отогнал мысли о ней до других времён и постарался переключиться на то, что ожидало меня впереди.

Вверху на небе звёздная даль искрилась россыпью серебра и влекла своим бескрайним простором, звала от всего суетно-мелкого в великую бесконечность. А земные городские огни уже не звали никуда, не манили. Они просто сияли жёлтым электрическим светом и освещали улицы, машины, людей. И я, выхваченный этим светом из темноты, шёл, теперь уже один, удаляясь от любимой в сторону казармы – в эту ненужную для нас «суровую необходимость».

…С шефом у нас были взаимоотношения, исключающие излишние эмоции. Он не был со мной фамильярен или высокомерен. А я, несмотря на вспыльчивый темперамент, не был с ним «ершист». Внешне он был похож одновременно и на Собакевича – гоголевского персонажа, – и на лидера Временного правительства революционной России – Керенского. На рисунке, изображённом в школьном учебнике, Собакевич имел причёску «ёжика». Такая же причёска была и у Керенского. Шеф был сутуловатый, как гоголевский герой, но лицом похож на Керенского. И, конечно, он не был таким по-медвежьи неуклюжим, как Собакевич, и не топтал своими ногами чужие стопы, но что-то в фигуре и даже росте было у него от гоголевского персонажа. Хотя, если его выпрямить, он был бы точной копией Керенского. Три года я провёл возле него, но так, будто и не был рядом. Он давал мне задания, я их выполнял. Я бы, наверное, и фамилии его не запомнил, если бы она не произносилась ежедневно. В армии нет имён – только звания и фамилии.

Накануне дня Советской армии, когда приказ о поощрении личного состава был утверждён и подписан командиром полка, майор Ермакин перед уходом на обед мне сказал: – Тебе объявлен отпуск, только поедешь не сразу, а недельки через две.

Признаться, я опешил и вытаращил на него глаза. Майор слегка улыбнулся и неспешно закрыл за собой дверь. Другой бы на его месте выкинул что-нибудь экстравагантное и уж точно заставил меня плясать вприсядку. А этот лишь улыбнулся. Но этим-то он и был по-настоящему оригинален и достоин всяческого уважения.

Майор Ермакин оказался прав: в штабе заслужить отпуск легче, потому что ты «на виду» и поэтому многое зависит от тебя самого.

Впереди меня ожидали снова «красные» дни. Если лететь на самолёте, а не ехать на поезде, то можно выкроить восемь дней, что в совокупности с десятидневным отпуском составит восемнадцать суток. Их я снова смогу провести со своей любимой женщиной.

Постскриптум.

Служба в армии у меня оставила не очень приятные впечатления. Демобилизовавшись, я окунулся в активную жизнь. Прежде всего, восстановился в университете и устроился на работу в свою прежнюю геологическую организацию. Думать об армии вовсе не хотелось, и жаль было время, которое, как мне казалось, прошло совершенно бесполезно. Не знаю, когда в моей душе возникли две строчки, навеянные армией, и не помню, когда я их записал. Но они, то и дело попадались мне на глаза среди личных бумаг, возвращая память к прожитым, как мне казалось тогда, «бесполезно» дням и годам:

«Тоскою дикою снедаемый когда-то

Прикован к плацу был я долгом строевым…»

Прошло семь лет после армии, я окончил с отличием филфак; помимо основной работы, связанной с геологией, я стал активно сотрудничать в газетах и даже был внештатным корреспондентом одной из них. Но отношение к армии у меня не выходило за рамки приведённых выше строк. Хотя, надо отметить, что постепенно я добрел и всё чаще вспоминал своих «творческих» армейских друзей. С некоторыми доводилось встречаться, когда мы с женой появлялись проездом в Москве.

Время неумолимо шло, а вместе с ним проходила и наша жизнь. И самое странное было то, что чем дальше я удалялся от своей солдатской поры, тем теплее становилось моё отношение к ней. А однажды я наконец понял, что три года – это же ерунда при условии, если судьба тебе отмерила долголетнюю жизнь.

Наступил семейный юбилей – 10 лет нашей совместной жизни с Раидой. Той женщиной, чью фотографию я носил у сердца во время службы в армии, и которая ждала целых три года моего возвращения домой.

Нахлынули воспоминания, а вместе с ними всплыли две строчки, касающиеся моего отношения к армии. Я вдруг осознал, что не будь к тому времени у меня неистребимой любви к Раиде, неизвестно, как бы закончилась моя служба. Та тоска по любимой женщине, которую я испытывал на протяжении трёх лет, постоянно мобилизовала меня и целеустремляла. Она была самым главным катализатором моих чувств. И я вдруг понял: вот о чём мне надо сказать в день Юбилея дорогому мне человеку. А те две строчки, которые некогда зародились во мне, неожиданно проявились и нашли своё дальнейшее развитие, превратившись в стихотворение о долге и любви. Любви, которая помогла мне преодолеть необходимость пребывания в рядах неприемлемой мной армии.

Посвящается Раиде

Тоскою дикою

Снедаемый когда-то

Прикован к плацу был

Я долгом строевым.

В суровом рубище

Обычного солдата

Я службу нёс не ревностно,

Но свято,

И говорят,

Был внешне боевым.

Да, внешне был простым

Мой мир душевно-сложный…

Попав в обстрел команд

Докучливых старшин,

Я должен был нести

Долг, на меня возложенный,

И никаких не брать

Сверхплацевых вершин.

И лишь к тебе одной

Из беспросветной темени

Тянулись вязью

Мои горькие слова

О том, что вечное

Застопорилось время

И в бездне дней его

Увязли жернова.

Живые листья

Отмирали осенью,

И стужа хмурая

Витала в облаках…

Но ты была

Моей весенней просинью,

Живительным лучом

Издалека.

…Тоскою дикою

Снедаемый когда-то

Прикован к плацу

Был я долгом строевым…

«Дембельский» год

Солдатская притча:

« Дембель неизбежен, как крах

капитализма»

Из записной книжки:

3.01.64г

«До приказа о дембеле осталось 35 недель. Не мешало бы в будущем написать что-нибудь об армии наших «мирных» дней. На всякий случай надо приобрести Уставы воинской службы. Надо пристальнее всматриваться в жизнь, без смущения расспрашивать обо всём и учиться у всех делам и мудрости. Жажда знаний приоткроет завесу всего неведомого до сих пор. Узнал: оказывается, об уставах нечего и думать – нельзя забирать их на гражданку».

Вторая «целина»

В прошлом году в самый апогей зимы – в феврале – проходили дивизионные учения в Мордовии. Обычно такого уровня учения проводят, с одной стороны, с целью отработки навыков ведения боёв в зимних условиях, а с другой – это самое подходящее время для проведения танковых манёвров на свободных, так сказать, «отдыхающих» после сбора урожая, землях. Танки и другую технику передислоцируют железнодорожным составом в заданный район, и там разворачиваются «военные» действия. Причём делается это с минимальным ущербом для природохозяйственных угодий. В случае повреждения деревьев и каких-либо построек, к военным предъявляются юридические санкции.

На таких учениях меня обычно кидало из стороны в сторону в кузове штабной автомашины, оборудованной для оперативной деятельности старших офицеров полка. Машина эта передвигалась в непосредственной близости от командира полка, который мог в любой момент собрать офицеров для согласования целевых действий. На дивизионных учениях всё находилось в постоянном движении, невзирая на время суток: день на дворе или ночь. Проезжая через Саранск и другие населённые пункты, я, находясь в штабной коробке, как правило, один, тоскливо наблюдал за освещёнными окнами мелькавших домишек. Почему-то в сельских жилищах всю ночь горел свет, а на окнах не было даже занавесок, и всё убожество высвечивалось наружу.

В тот раз в закутке кузова я наткнулся на термос, который бросало во время движения машины с одного места в другое. Очевидно, заботливая жена командира полка перед отъездом сунула этот термосок с горячим чаем или кофием мужу в дорогу, надеясь, что это напомнит ему о доме и о ней в походе. Да только внутри термоса давно уже издавали скребущее-шуршащие звуки осколки стекла, смешанного с жидкостью.

Почему-то именно этими огнями, освещающими жалкие жилища, да беспокойно-шуршащим термосом запомнились мне, рядовому солдату, «бои», проходившие в Мордовии. Остальное было вне поля моего обозрения. Когда-то услышал я слова военных: «Не спи до самых учений, на учениях отоспишься». Это относилось сейчас ко мне…

Однако в моём «дембельском» году для меня было уготовано другое назначение.

…Где-то в родном моём Казахстане от морозов и вьюги случился большой падёж скота. Появилась необходимость помощи военных в оперативной доставке комбикормов в животноводческие хозяйства. С этой целью из нашей дивизии был срочно направлен «контингент» военнослужащих, в основном шоферов, с необходимой автомобильной и тяжёлой танковой техникой. Меня, как побывавшего уже «на целине» в прошлом году, сочли целесообразным направить на передний фронт спасения отечественного животноводства в качестве, как и тогда, не то учётчика, не то писаря, по мере необходимости на месте.

И вот я уже на сборном пункте в городе Горьком у железнодорожного вокзала переписываю вагоны. Идёт загрузка людей и техники для отправки на место назначения. Перед этим я и ещё двое солдат пересчитали целую бочку гвоздей. Но это было позавчера. А сейчас мы подъезжаем к Саратову. В нашем вагоне объявился певец, прозвали его «Фёдор Шляпин». «Граждане, товарищи-сожители, разрешите мне петь, не могу жить без песни!» – то и дело выкрикивал он, потому что был «поддатый».

В 16-00 часов на одной из станций наш командир, подполковник, устроил у вагона «строевой смотр». Начал что-то говорить, но встречный поезд своим шумным шипением помешал ему. Он попытался было исправить положение, напряг голосовые связки насколько мог, но тут …раздался гудок, и солдаты засмеялись. Развеселило их беззвучное шевеление губ и размахивание рук подполковника. Потом, когда поезд отошёл, солдаты услышали командирское негодование:

– Вы опять показали свою недисциплинированность. Сейчас женщина спешила к поезду, а кто-то подставил ей ножку, и она упала. Разве можно так? – сокрушался командир. – У всех вас есть сёстры, матери, жёны и т.д… Вскоре нас завели в вагоны.

9.02.64г

Лежу на третьей полке в шубе, в валенках и жую чёрный хлеб. До Александров-Гая (наша конечная станция) по-прежнему сорок километров. Расстояние почти не сокращается, хотя едем с огромными перерывами с раннего утра. Почему-то вспомнил старшину Шмалько (командира комендантского взвода), который часто говорил, когда кто-нибудь жаловался: «Что это за жизнь, если жить и не мучиться».

10.02.64г

Вчера мы всё-таки доехали до Александров-Гая. И даже толкали автомашины от платформ, так как у многих не проворачивались колёса из-за того, что были на летней смазке. Командир ругался.

На платформе осталась последняя машина, кран уже почти поднял её над полувагоном, как вдруг состав дёрнулся, и два солдата, сидевшие на заднем борту, сорвались и упали внутрь вагона. Машину, подвешенную в пространстве, зацепило платформой и прижало к крану. А состав медленно двигался. Машина радиатором столкнулась с краном. Раздался стук, посыпались искры. Кран развернулся и подался назад, преградив путь вагонам. А так как был громоздким и тяжёлым, то своей массой разбил борта двух платформ. Крановщик едва выскочил из кабины и сперепугу куда-то исчез. Зависшая на тросах машина вертелась, наровя ударить по саманному дому. Поезд остановился, а может, остановили. Появился крановщик и, смачно ругаясь, опустил на землю разбитую машину. Потом все набросились на маневровщика, тот оправдывался, как мог. Крановщик, уже окончательно осмелев, кастерил всех матом громко и смело. Работы прекратились.

А дело происходило так. Подполковник Химич приказал водителю Потапову, чтобы тот сообщил машинисту тепловоза о том, что разгрузка закончена, и состав может двигаться. Потапов сказал об этом маневровщику, и поезд тронулся. Тут произошла «авария», инцидент, описанный выше. Я был свидетелем, как Химич давал указания Потапову об окончании разгрузки и того, что потом произошло. Тогда я сказал Потапову: «Вот что может наделать маленький человечек (подполковник был небольшого роста). Потапов огляделся по сторонам, ища глазами Химича. Но его не было – он куда-то исчез с места происшествия. Мы встретились взглядами с Потаповым, и я засмеялся. Потапов обиделся. Он был уверен, что Химич хороший человек и командир. И не хотел его подводить…

Впоследствии Потапов рассказал мне, что Химич подбежал к нему и с испугом спросил: «Ты сказал, чтобы платформы отправляли?» «Да, как вы приказали», – ответил Потапов. «Прошу тебя, никому не говори, что я дал тебе команду».

Но никто в шуме той неразберихи не подумал, с чего начался инцидент.

11.02.64г

Метель. «Вдоль по улице метелица метёт…» А мы загружаем комбикормом машины. Потом в «Чайной» пьём чай с лепёшками. После чего на машинах колонной продвигаемся по замёрзшей реке на восток в пределы Западного Казахстана. Лёд скользкий и гладкий, лишь местами запорошен снегом, позёмка сопровождает нас. Одну машину, перевозившую походную кухню, развернуло на 180 градусов.

Остановились в каком-то ауле, расположились в школе, попили чай. Сходили строем в баню, а ночью улеглись спать прямо на школьных партах.

12.02.64г

Ночью было холодно. Но с утра скалим зубы от смеха, вспоминая курьёзы прошедшего дня. Вчера, когда мылись в бане, отключился свет: многие оказались намыленными, а в тазах не было воды. Сейчас это выглядело смешно, просто было беспричинно весело. Вспомнили, что пока ехали, дважды буксовали в заносах, и к тому же кончился бензин. В общем, помехи были нескончаемы. Я понял, что здесь очень просто не уцелеть. Правда, не писарю, в качестве которого я здесь нахожусь. Но нынче край света – передний край.

Походную кухню мы назвали «крылатой кухней», того и гляди, получишь «самолёт», то есть останешься без еды – где-нибудь застрянет.

Не успели приехать, а уже считаем дни до отъезда. Осталось месяц и десять дней. Но их надо пережить. Говорят, будем здесь до 20 марта.

13.02.64г

Как мы и предвидели, «крылатая кухня» подвела с обедом, и мы самовольно пошли в совхозную столовую. Вечером меня вызвали «на ковёр». Командир и замполит поход в «Чайную» охарактеризовали, как действия «контры». А мне, как самому «грамотному», влепили трое суток ареста, и строго предупредили. Хотя идти в «Чайную» у меня даже денег не было, и я никого не агитировал. Но какой здесь «арест»? Просто надо воспринимать это, как «условный срок».

– Ежели ты «за штатом» и тебя послали на «целину», как же ты можешь быть хорошим солдатом? – говорили они мне. На что я тут же ответил: «Тогда и я должен о вас так же думать?» Чем ввёл их в состояние недоумения.

Из аульной школы переехали в районный центр «Фурманово». Расположились капитально в двухэтажном бывшем купеческом доме («Кремле»). Устроились хорошо. Затем обошли всё село. С местного «аэропорта» до Алма-Аты билет стоит 44 рубля, а до Москвы – 24. Отсюда до Уральска летают только «кукурузники». Погода солнечная, отличная, хотя и морозная.

Село «Фурманово» раньше называлось «Солониха». Дом, где мы расположились, принадлежал купцам Овчинниковым. Это была их дача на левом берегу реки Большой Узень. А на правом, где основной посёлок, – стоит каменный дом, построенный в 1904 году, в нём-то и жили Овчинниковы. А здесь были яблоневые сады, и было очень красиво.

Во время революции братья Овчинниковы (Пётр и Николай Артамоновичи) были арестованы. Пётру удалось известить об этом Ленина, их освободили. Был у купцов дом и в Уральске. Братья имели большие земельные угодья, которые сейчас находятся в ведомстве совхоза Пятимарский. «Земли, располагающиеся и ближе сюда – к «Фурманово», также принадлежали им», – рассказывал мне главный бухгалтер-казах, хорошо знающий историю края.

15.02.64г

Вскоре определился наш уклад жизни. Шофера активно завозили с Александров-Гая в основном по руслам замёрзших рек Большого и Малого Узеня комбикорма в животноводческие хозяйства, спасая таким образом скот от бескормицы и падежа. Мы, небольшой состав солдат, находясь при штабе, занимались хозяйственными работами и охраной объекта, куда входили, кроме жилого помещения, парк с машинами и ремонтные мастерские.

Наши начальники-командиры с утра оденутся в шубы и… никуда не едут – звонят по телефону целыми днями. Погода преимущественно морозная и вьюжная, поэтому руководство предпочитает находиться в тепле.

18.02.64г

С утра было желание записать, что жизнь наша устоялась, и мы окунулись в серые монотонные будни. И вдруг в половине шестого вечера командир, держа в руке телефонную трубку, резко объявил: – Всем тревога: угнали легковую машину Газ-69, ноль пятую.

Мы быстро стали одеваться. Он позвонил в милицию: – Минут десять назад у нас угнали машину, – и, повернувшись к нам, приказал: – Проверить личный состав!

…Оперативные действия командира увенчались успехом. Выяснилось, что ребята поехали за папиросами в магазин и вскоре вернулись.

20.02.64г

Нахожусь в ночном карауле. Зашёл в расположение. Кого разбудить и во сколько – непонятно. Стоявший в наряде до меня грузин всё перепутал. Прежде всего, решил я, надо разбудить повара в пять часов утра и узнать от него о других.

Скоро закончится февраль, последний мой армейский февраль. Запахнет весной, последней весной. Неужели наступит конец этой армейской жизни? Кажется, будто родился в армии. Достаю фотографию: «Вот ведь есть же у меня очень родной человек, которого я люблю безумно и дорог он мне». Часто теперь вспоминаю, как перед самым моим вылетом в часть из отпуска в прошлом году, Раида, провожая меня, поскользнулась в аэропорту – упала и ударилась головой об лёд. Всё её тело как-то расслабло. Я понёс её к скамейке, она шептала: «Ничего, ничего», – а ноги её, беспомощно-бессильные, свисали. Тут я осознал, как она дорога мне и как любима. На улице тогда тоже было прохладно и ветрено и Большая Медведица (Созвездие Гелики) высвечивала так же, как и сейчас, высоко над головой.

…Сегодня впервые наш командир выехал в ближайший взвод – 10 километров отсюда. Все смеются, вспоминая его ставшие повседневным штампом слова у телефона: «Химич на проводе».

Иногда из-за непогоды водители останавливались у нас до тех пор, пока не расчистят дороги. С 22 февраля задержалось целых четыре взвода. Спят в два этажа: на нарах и под нарами. Ждут, когда вертолёты доставят с Уральска горючее для танков, которые расчистят дороги и растащат застрявшие автомобили.

26.02.64г

Нахожусь в ночном сторожевом наряде. Охраняю грузовой автотранспорт, который всё ещё находится у нас в «Фурманово». Большинство машин с грузом. Шофера спят вповалку в нашем «дворянском гнезде». Снежная вьюга заметает покрытые брезентом автомобили. Утомившись от ходьбы по периметру охраняемого объекта, я временно укрылся от встречного ветра за стеной сарая. Очки мои беспокоят меня, их то и дело приходится протирать. Укрывшись в относительно тихом месте, я вдруг ни с того, ни с сего вспомнил эпизод шестилетней давности, когда нас, двух геологов, в маршруте застала примерно такая же вьюга. Только это было высоко в горах на границе Казахстана с Киргизией и не зимой, а в конце августа. Тогда с утра погода не предвещала ничего тревожного: светило радужное солнце. Мы верхом на лошадях ехали по горному перевалу, по обе стороны которого простирались вниз изумрудные от благоухающей зелени ложбины. Настроение было прекрасное. Это был завершающий в сезоне маршрут. Мы должны были опробовать в приграничной зоне родники – отобрать природную воду на различные виды анализов и, после возвращения, приступить к камеральным работам. С инженером Володей Колесниковым мы были почти одного возраста и как-то сразу легко сошлись характерами. И хотя он успел уже жениться, а я пребывал ещё в положении «неуёмного бычка», нам было о чём поговорить, естественно, кроме работы: ему повспоминать, а мне поделиться настоящими ощущениями в ожидании большой любви, не говоря уже о своих тщеславных намерениях.

И вот едем мы безмятежно по водоразделу, как вдруг поднялся порывистый ветер и окутал нас сначала очень подвижными лохматыми облаками, а потом холодными тёмными тучами, несущими ледяные крупинки снега. Не прошло и двадцати минут, как перевал покрылся снежным мраком. Что делать? Я предложил ускорить ход лошадей, чтобы побыстрее вырваться из высокогорного снеговорота. Но у Володи хватило ума, а может быть, вспомнились назидания институтского мэтра по технике безопасности, он резко остановил наше продвижение, и мы, скинув вьюки с лошадей, стали в срочном порядке ставить двухместную походную палатку, вбивая железные колышки по её краям. Ветер сбавил порывы, зато снег уже пушистыми хлопьями валил и валил с небес. Но нам не было страшно. Закрывшись изнутри в палатке и расстелив на кошму спальные мешки, мы, сидя на корточках, сначала утолили голод килькой в томате и хлебом, а потом, развалившись на спальниках, как всегда, о чём-то безмятежно беседовали.

Где-то снаружи по склону внизу начали раздаваться голоса чабанов, сгоняющих овец в гурты. Щёлканье хлыста и лай собак сопровождали выкрики пастухов. А когда совсем стемнело, у входа нашего убежища раздался голос: «Ой, кто тут? Можно к вам?» И мокрый с ног до головы «гость», не дожидаясь нашего ответа, буквально вполз в палатку. «Мы перегоняем баранов, спускаемся с жайляу в долину на зимовку, – говорил он. – Можно, я у вас погреюсь – продрог насквозь?» Отодвинувшись к бортам палатки, мы освободили для него место на кошме. Он не заставил себя ждать. Завалился между нами и через несколько минут раздался его храп. Похоже, он совсем измотался со своими баранами. Ночью чабан выполз из палатки и удалился к себе. А чуть свет утром явился и пригласил нас в юрту пить чай. Когда мы встали, было удивительно свежо, солнечно, и лишь кое-где остатки снега напоминали о вчерашней непогоде.

…Но сейчас здесь, на сторожевом посту, буря не унималась. Было по-прежнему холодно, ветрено и тоскливо. Ведь это был не солнечный Юг, а суровый северо-запад Казахстана. Приблизившись к уличному фонарю, вокруг которого кружились отнюдь не пушистые и умиротворяющие, а острые и всепронзающие, как иголки, ледяные снежинки, я взглянул на часы – без четверти пять. До утра далеко. Но настала пора будить повара – рядового Ткалина, знакомого мне ещё по «первой целине». Разбудив и перекинувшись с ним приветственными словами, я продолжил свой сторожевой путь по периметру, охраняя машины и корм для скота, находящийся в кузовах.

28.02.64г

Славный денёк. Солнечный. Каплет с крыш. Неужели весна? Рановато. Сижу на террасе второго этажа. Вокруг бегают дети: три девочки – две казашки и одна русская.

…Получил строгий выговор за то, что болтал по телефону с телефонисткой – проявил «несерьёзность».

Вчера после ужина все побежали в кино. Нас вернули, выстроили, но… пустили. После кино я вернулся сразу. Остальные пошли на концерт и танцы.

А сейчас я опять в карауле. Маршрут: расположение – ремонтные мастерские – кухня – и обратно. В четыре часа ночи проверял командир: окликнул меня по фамилии и ушёл. На улице мороз. Светит странная луна. Впервые такую вижу: обнесена радугой из спектра. Жёлтая Селена опоясана сначала зелёной сферой, а затем фиолетовой. Вероятно, из-за тумана. Сравниваю со светом фонаря – не похоже. В семь утра ещё темно. Луна (наверное, уже от «холода») посинела. Окружена по-прежнему ореолом, только синим. Второй ореол исчез, осталось лишь чуть заметное фиолетовое очертание. Можно сказать, что Луна в эту ночь была «коронованной».

С нами только четвёртый взвод, первый уехал этой ночью. Скоро разъедутся все остальные. Вчера ночью проснулись по тревоге. Замполит поднял всех шоферов, кроме управленческих. У кого-то пропали из машины ключи и коллектор. Замполит был «поддат». Поднял человек 15 шоферов, выстроил: – Я уверен, – вещал он, – что у вас есть вши. Скажите, есть у вас вши? «Да нет, вроде не заметно», – отвечали шофера. – А я уверен, что есть! – не унимался комиссар. О ключах забыли. Утром я так и не понял, пропадали ключи или нет. В ту ночь уезжал второй взвод, вот он и поднял панику.

С утра уехал и сам замполит в шестой и седьмой взводы. Это далеко – километров 400. Наверняка там он обнаружит у личного состава искомые им «вши», слишком отдалены они от цивилизации, вернее – от бани.

…В свободное время изучаю «Античную литературу», всё равно надо будет осваивать её в университете.

Пиндар (6 – 5век до н.э.) – самый знаменитый лирик, защищющий законность и порядок, не касаясь политики.

Трагедия – (трагос – козёл, оде – песнь) – козлиная песня. Трагедии «Эдип-царь» и «Медея» Софокла очень интересны. Трагедия с Эдипом глубоко волнует, будоражит и ломает все моральные устои, побуждает их заново осмыслить.

«Лисистрата» Аристофана сейчас называется «Бунт женщин». Эту комедию я смотрел в Москве.

Сатура – сатира. Из сатириков мне больше всего нравится Лукиан из Самосанты (125 -180 г до н. э.), для смеха которого не было границ. Во всяком случае, себе он не отказывал в любой момент в безжалостном сарказме.

Демосфен говорил под шум моря, набрав в рот камешки, чтобы устранить дефект речи.

Марк Тулий Цицерон (106 – 143г до н.э.) – стоял за стоицизм. Трактаты: «О государстве» (у власти должен стоять высоконравственный человек), «О дружбе», «Об обязанностях». Цицерона порицали Энгельс и Чернышевский за его «беспринципность» и «непонимание политики».

Иппокентавры – полукони, полулюди.

Химера – чудовище с туловищем козы, с оконечностью змеи, с передом льва.

Пегас – крылатый конь.

Тифон – стоглавое чудовище.

…Кроме изучения «античности» выписываю слова из «Разговорника казахского языка». Взял в библиотеке также грамматику и учебник немецкого языка – всё равно надо будет учить.

29 февраля наш начальник, то есть подполковник Химич уехал в дальний рейс. Из батальона прибыли полковники, видимо, с проверкой. И наш очень осторожный и бдительный шеф решил положительно засветиться непосредственно на местах «сражения» с падежом скота.

4.03.64г

Наконец-то март месяц. Ожили. На дворе днём тает снег. Ночью по-прежнему холодно. Второго марта с командиром роты капитаном Куриным ездили в пятый взвод. Местный милиционер видел, как наш бензовоз в снег сливал бензин. Ротный разбирался. Потом забрали документацию и поехали в расположение. Увидели на дороге машину Газ-63, думали «наша». Погнались за ней, но шофера встречных машин опровергли наши подозрения. Решили ехать в Коктерек. Сидящий рядом со мной сержант сообщил, что «до туда» 27 километров. Наш шофёр поморщился, он знал, что туда ехать дольше. Ротный колебался. Но потом сказал: «Поехали!» Нам тоже хотелось двигаться вперёд. Шофёр оказался прав: только до ближайшей деревни было 27 км, а до Коктерека ещё пилили 31 километр. Заехали в контору, бухгалтер был на месте, хотя часы указывали на семь вечера. Но казахи – служащие конторы – оказались отличными парнями. Помогли оформить все бумаги. Угостили жареной рыбой. В восемь вечера тронулись в обратный путь. По дороге неожиданно наехали на зайца. Остановились, стали подходить к нему, а он как прыгнет в сторону. Жив оказался косой.

7.03.64г

День не задался. Сторожевой солдат проспал дневальство. Повара задержали завтрак. Ночью украли комбикорм. Утром замполит устроил разборку. Разговор коснулся всех. И был неприятным. Командира Химича давно уже нет, ездит по взводам: разбирается с ЧП и подводит итоги проделанной работы.

8.03.64г

В честь Женского дня будем есть уху и жареную рыбу. Но прежде надо её очистить. Щука была мёрзлая, поэтому у меня онемела левая рука. Пока чистили и готовили рыбу, замполит вспомнил нанайца, который служил в его части.

– Когда при нём разделывали сырое мясо, – говорил замполит, – нанаец смотрел на него жадными глазами. При удобном случае ему давали, он ел его даже без соли.

За отличную стрельбу нанайцу объявляли четыре отпуска. На втором году его отпустили на побывку домой. Оттуда вслед за ним в часть пришло письмо, в котором сообщалось, что он хорошо помог артели: чинил сани и выполнял прочую работу.

Стрелял он здорово. Однажды при командующем отнесли спичечный коробок метров на двести. Нанаец выстрелил, но коробок не упал. «Вот и промахнулся», – заметил командующий. А когда принесли коробку, она была пробита по центру.

На стрельбах однажды нанайца искали часа четыре. И вдруг он появился на огневом рубеже.

– Где ты пропадаешь? – спросили.

– Я немножко спал.

– Где?

– Вот здесь в ямке.

Это было зимой, в мороз.

Автомат нанаец не брал в руки («Это плохое ружьё», – говорил он), а стрелял только с винтовки.

Проверяющий:

– А это чей автомат, совершенно не чищенный?

Нанаец:

– Автомат Калашникова, товарищ капитан.

Сначала он не мог освоить в винтовке снайперский прицел – без прицела стрелял отлично. Но когда освоил, то был бесподобен и незаменим.

9.03.64г

Вчера замполит заставил писать «объяснительные» солдат, продавших комбикорм. Один находился внизу (на первом этаже), другой – у нас наверху.

Приехал командир – подполковник Химич со свитой, привезли много мороженой рыбы. Упоковывали её в посылочные ящики и отправляли по почте домой.

12.03.64г

Возвращаясь из Москвы, моя жена Раида проехала мимо, то есть через Уральск. Когда думаю об этом, кажется, в чём-то виноват. Может, надо было улететь к ней в Уральск самовольно, без разрешения? Или договориться предварительно, чтобы она заехала сюда? Не знаю… Грустно и тяжело поэтому. В Москве она была в командировке.

…Сгорела ремонтная палатка.

19.03.64г

Работы идут к завершению. Скоро наступит пора расставания. В свободное время сидим в нашей тёплой казарме (печка в виде цилиндра от пола до потолка почти всё время подогревается дровами). На улице солнце яркое, открытое, а холод ужасный. Ветер обжигает лицо. Во двор без необходимости не выходим. Кто как может, «просвещается». Мне, кроме античной литературы и разноязычных разговорников, удалось прочесть кое-какие книги и посмотреть в сельском клубе несколько кинофильмов.

Наиболее интересными людьми, сослуживцами, на мой взгляд, являются фельдшер Фегин и рядовой москвич Новиков.

Фегин – отличный парень, санинструктор. Он готов в любую минуту откликнуться и помочь человеку. Недавно, как бы подтверждая это, он рассказал (между прочим – скромно так), как спасал тяжелораненого на железной дороге. От эшелона они отцепились на тепловозе и гнали двое суток до Гурьева. Часто железнодорожники не пускали тепловоз, загоняя в тупики. Тогда они возвращались, выходили на другие пути и гнали снова вперёд. Доставили всё-таки в город раненого. Для меня это было ново – спасать человека на тепловозе. Но спасать людей везде можно и нужно.

Москвич Новиков – противоположность Фегину. Не знаю, спасал бы он так неистово человека, как Фегин? Он абсолютно не вписывался в образ солдата. Слишком заботился о себе. Тщательно готовил себе, любимому, на нарах ложе для сна. Когда не было заезжих солдат, он подкладывал под себя два и даже три матраса. Почти по-женски ухаживал за своим лицом. До армии в Москве посещал в каком-то клубе драмкружок и пользовался гримом. Поэтому, пояснял он, его кожа на лице требовала особого ухода. Перед сном он накладывал на лицо какой-то крем. Это совсем не вязалось с нашим походным образом жизни. К тому же он постоянно чем-то был не доволен. Например, ныл, рассказывая о том, что в Москве семья получила двухкомнатную квартиру с проходным залом. И всё негодовал и размышлял, как теперь и на каких шарнирах можно поставить раздвижную стену, чтобы она перекрывала зал. Это было так далеко от нас и так выглядело нелепо, что мы не знали даже, как на это реагировать. Был он человеком чопорным и не очень хорошо относился к местному населению, не поощряя мои занятия казахским языком. Для меня это было неприемлемо, так как я родился в Казахстане и любил своих земляков за нескрываемую доверчивость и доброжелательность. По этому вопросу мы серьёзно спорили. А шофёра Потапова, который возил командира, Новиков считал «неучем». На что я категорически возражал. «То, что он «неуч», – говорил я, – так это дело преходящее. За это нельзя не любить человека, если он по натуре добр и отзывчив. Недостаток в образовании можно легко восполнить. Стоит только захотеть. Например, Горький – автор слов: «Книга – источник знания» – именно благодаря книгам стал высокообразованным человеком. – Да что говорить, – доказывал я со страстью Новикову, – ни Пушкин, ни Лермонтов и ни даже граф Лев Толстой не оканчивали университетов, а мы теперь сами изучаем их. Если не хочешь учиться в стационаре, читай книжки и возмещай пробелы в образовании.

Мне кажется, что если Новиков когда-нибудь и поможет человеку, выручит его из беды, то всю жизнь будет об этом вспоминать и напоминать. И не рад будешь, что попался к нему на крючок.

«В армии уважают «дураков», – говорил Новиков. На что ему деликатно возразил Фегин: – В армии «дураков» не уважают, их нигде не уважают, но их используют или играют ими такие же, не очень умные и совсем не добрые люди.

Не всегда, правда, приходилось возражать Новикову. «Если я обосновал свою мысль, то я могу не соглашаться с мнением группы людей», – как-то сказал он. И мне это понравилось. Зато неожиданно было от него услышать возражения на мои слова: «За жизнь человек должен проявить себя, выложиться». Новиков не поддержал такое направление и заявил: « Не проявить себя, это не то слово, это карьеризм(?), человек должен вложить что-то своё, чтобы другим было лучше». Такого умозаключения я от него не ожидал. А когда он рисовал женщину на подоконнике и говорил, что «это как раз то, что будет жить века», утверждая, что любовь к женщине – это вечная тема для художника, – с ним нельзя было не согласиться. Но спорили мы часто.

Как-то я прочитал статью о художниках-импрессионистах. Опять меня взволновал Ван Гог. Новиков же сказал: – Они интересны только как личности, искусство же их исторически преходяще. Их никто не будет помнить.

Но я в корне с ним не согласен и уверен, что чем дальше во времени уходит жизнь, тем значительнее для людей будут их произведения.

Есть ещё у нас старшина – само воплощение спокойствия, а может, равнодушия. Он никогда не повышает голоса, всегда улыбается и говорит: «Эх, мальчишки, мальчишки». А самому ему не более тридцати лет, и сам он пухленький и на вид добродушный. Занимается снабжением горюче-смазочными материалами.

24.03.64г

Искусство – это «жизнь, увиденная сквозь темперамент художника», – Эмиль Золя.

25.03.64г

Работы завершены. Рассчитываемся с совхозами. Совсем скоро обратный путь. Демонтажем точек дислокации и мобилизацией наших подразделений занимается капитан Курин. Собрал нас и произнёс вещие слова: «Ну, товарищи, всё, как говорится, «на мази», пора в путь».

Сходили на почту – писем нет. Корреспонденция уже переправлена в Александров-Гай.

28.03.64г

Колонна вытянулась. Уезжаем. Командир подполковник Химич почему-то отдал мне ключ от сейфа – перестраховка. Все мы теперь знаем друг друга. У меня перевязан глаз и поверх надеты очки – ячмени так не во время обложили моё око. Вот и закончилась ещё одна моя «целина». Едем в Александров-Гай.

Воскресенье. 29.03.64г

Ехали с трудом. Часто застревали в грязи. Начальники-командиры пересели в более проходимый Газ-63 – мост значительно выше от поверхности, чем у легкового Газ-69. До Александров-Гая добрались в три часа ночи. Но ещё долго катались по городу в поисках места для ночлега. Довелось и мне бродить по лужам, пока, наконец, не нашли пристанище на краю города в постоялом дворе на базе геологической экспедиции.

…Ждём погрузки. Говорят, будет два эшелона: на Горький и Москву. Первым едем мы – «горьковчане».

– Как ваш глаз, Бацуев? – спросил ротный.

– Отлично.

– Тогда едем со мной. – И я пошёл за капитаном, сели в машину. – Будем патрулировать, вы не против, Бацуев?

– Мне всё равно.

– Правильно, приказ есть приказ, – ответил Курин.

Мы поехали в центр города. Там оказалось много наших военных «целинников». И все они имели на руках «разрешение». Кто-нибудь да отпускал их. Оказались там и знакомые лейтенанты: Линский, Родионов и Оплачко. Ротный поговорил с ними, и мы направились в железнодорожный клуб. У входа стояли две машины. Внутри в разгаре были танцы, солдаты активно проявляли себя в этом мероприятии. Пока мы находились в клубе, одна из машин «испарилась». Поехали было за ней, но обнаружили ещё две. Ротный зафиксировал их номера.

А… невдалеке от клуба в Александров-Гае полыхало пламя – горела школа.

30.03.64г

Загружаем составы. Погрузка идёт быстро. Вот уже и 70 машин на платформах. И сами мы заняли купе классного вагона. Вагон цельнометаллический.

4.04.64г

Мы уже в Горьком со вчерашнего дня. Всю дорогу, пока ехали в поезде, спорили, как всегда, с Новиковым. Разгружались где-то возле Московского вокзала. Я сел в машину, управляемую по внешнему виду не то грузином, не то литовцем. Машина буксировала другой автомобиль. Ехали в воинскую часть. В дороге остановились. Оказалось, что в пути у нас отцепилась буксируемая машина, а мы даже не заметили. Остался лишь буксир. Вернулись в город. Витрины высвечивали заведения: «Колобок», «Ромашка», «Ресторан» и «Гастроном». Встретили колонну. Оказывается, мы вырвались далеко вперёд и нарушили порядок продвижения. Капитан Курин стоял на бульваре, поджидая нас. Шофёр вытянулся перед ним, не сходя с подножки. Ротный эмоционально бичевал шофёра словесной бранью. К счастью, нашу буксирную машину кто-то уже подцепил из состава колонны. Перед сном капитан Курин изощрялся не то над литовцем, не то над грузином: «Подъезжает ко мне и спрашивает: – А где Капочкин, товарищ капитан? – Это он о шофёре буксируемой им машины».

…Когда мы расставались с подполковником Химичем, он, после того как я передал ему ключ от сейфа, сказал: «Хорошо, езжай, если понадобишься, мы тебя вызовем» и пожал мне руку. Но я понял, что он имеет в виду другое: «Если надо будет свалить на тебя какую вину, мы тебя, хоть откуда достанем». Так закончилась моя «вторая целина».

Снова воинская часть «Три семёрки две пятёрки»

И вот я в своей части, вернулся со «второй целины» целым и невредимым. Сейчас я целиком в распоряжении старшины Шмалько. Центром любой воинской части, кроме штаба, где сосредоточены умы «милитаризма», имеется ещё и пространственный центр – это плац. Место, где происходят построения личного состава, утренняя физзарядка, строевая подготовка, вечерняя прогулка, а также принятие присяги. Старшина Шмалько, выдав белую краску, поручил мне воскресить все линии, которые украшают плац.

Потом я, по его поручению, занимался ещё более «серьёзной» работой. Носил чайники с кружками из караульного помещения в столовую для замены на чистые, а потом те же чайники с кружками назад – не меняют, потому что «грязные». «Если бы, – говорю, – они были чистые, зачем их менять?» Но доводы были бесполезными. И тут сообщают, что теперь «меняют», но когда я появился с ними в столовой, снова не взяли – «грязные». Тогда я отнёс их в казарму. И только на следующий день всё-таки обменял на «чистые».

Когда я туда-сюда носил чайники, то, возвращаясь в очередной раз из караульного помещения, встретил «Копчика» – лошадь полкового свинаря – бывшего дамского парикмахера из Москвы. «Копчик», запряжённый в подводу, вёз помои из кухни в свинарник. Дамский мастер шагал далеко позади повозки: «Копчик» привык возить грузы без вожжей и возничего. Он ориентировался прекрасно сам. Встречным машинам уступал дорогу по правилам уличного движения, и вообще шествовал по правой стороне. Это умное животное, находящееся в услужении солдат и свиней, и не предполагало тогда, если вообще могло предполагать, что буквально через день будут оскоплять созревших в половом отношении поросят – его полковых «собратьев».

В тот день поросята были необычайно подвижными и беспокойными. Недаром говорят, что свиньи самые чувствительные животные. Прибывший из дивизии ветеринарный врач, санинструктор и свинарь готовились к запланированному выхолащиванию самцов. Это делалось ежегодно для того, чтобы энергия животных не растрачивалась понапрасну, а превращалась в полезный продукт, идущий в солдатский рацион питания. Да и сами хряки после операции вели себя более спокойно: жадно поглощали корм и никогда уже не помышляли о «красотках».

Интуитивное, относительно безмолвное беспокойство животных продолжалось до тех пор, пока не попал под скальпель первый «пациент» ветврача. Затем страх и боль одного распространились на всё стадо и поднялся несмолкаемый душераздирающий поросячий визг, выражающий ужас происходящего. Хорошо, что свинарник находился на отшибе от жилых кварталов, примыкая к территории танковых боксов, охраняемых военными. Постовой, конечно, слышал этот истошный визг, но, согласно уставу, вскоре был сменён другим патрульным. А через некоторое время хирургические операции прекратились, и всё смолкло.

Зато после оскопления животных начиналось застолье у свершителей этого действа. Принятый внутрь медицинский спирт, скрашивал их трапезу и уводил в сторону мысли о том, что ты поедаешь детородное свиное «изначалие», в то время, когда подвергшийся оскоплению хряк лежит в ожидании заживления раны. И никто этим людям не мешал предаваться столь изысканному чревоугодию. Так здесь было принято, потому что «поросячья экзекуция» была плановой и обязательной.

9.04.64г

С утра была баня. До «приказа» осталось двадцать бань. Потом стреляли из автомата Калашникова. Отстрелялись «хорошо». Читаю книгу Даниила Гранина «Иду на грозу»: «…Ведь только через себя, человек может для всех».

19.04.64г

Ходил по городу со старшиной. Закупали кое-какие хозтовары. Люди казались интересными и смешными. Один мужичонка всё ходил наповоду у женщины. Он был ниже её ростом и с большой сумкой. Молчаливо и грустно выполнял все её указания.

…В хозмаге одна бабка усиленно прикрывала нос газетой. Я заглянул, а нос был лишь слегка поцарапан. Если бы она его не прикрывала, было бы и невдомёк, что её оттаскали за нос. Когда не видишь долго людей, это забавно. Так и посмеивался, сопровождая старшину Шмалько, не хуже того «мужичонки».

Наблюдаю, и кажется мне, что и солдаты стали лучше, чем были два года назад, – более человечней. А может, это оттого что сам стал старослужащим.

Старшина Шмалько отпустил меня до ужина в парикмахерскую. Мастер был один, поэтому пришлось дожидаться своей очереди. Впереди меня были два мальчишки, по-видимому, братья. Пока один из них сидел у мастера, другой, ему было лет восемь-девять, рассматривая меня, заговорил:

– А у меня папка тоже военный. – И вдруг спросил: – Ты коммунист?

– Нет, – говорю, – не коммунист.

– Обманываешь.

– Почему? – изумился я.

– А все коммунисты такие.

– Это, какие?

– Ну, как ты.

– Хитрые что ли?

– Да, хитрые.

– Значит, папка у тебя тоже «хитрый»?

– Ага.

– А он кто?

– Коммунист.

* * *

…Чудеса происходят у нас в полку. Где это видано, чтобы по плацу ходили пьяные военнослужащие? Всему виной «партизаны» – солдаты, которые отслужили пять лет назад и призваны на переподготовку. С утра с ними офицеры проводят разные занятия, а после обеда – не знают, что делать. Вот они и дефилируют по плацу. Поначалу их на субботу и воскресенье отпускали домой, а теперь, наверное, готовы отпускать и на ночь – так они неудобны в полку. Среди солдат-срочников появляются уже байки о переподготовщиках типа: «Если «партизан» приходит с увольнения в хорошем настроении, то это значит: Он побил жену, а если в плохом, то Она – его».

Дотошный майор Любченко, наткнувшись на такого «партизана», как всегда не мог остаться безразличным. Потом с возмущением рассказывал коллегам-офицерам: «Герасимов есть тут, спрашиваю у него: – Почему вы разгуливаете в пьяном виде? – А я,– говорит, – не пил: зашёл в санчасть – мне капнули спирту на больной зуб, вот он и пахнет».

Переподготовщики призваны служить на месяц, они отозваны со своих рабочих мест с сохранением зарплаты. Но полковые офицеры ждут не дождутся конца их «переподготовки». По возможности, лично я проявляю к «партизанам» особый интерес и даже записываю их рассказы. Вот один из них:

«Ещё были старые деньги, и я был маленьким. Мне дали три рубля на школьный завтрак. По дороге в школу я купил три «эскимо» – мороженое. Съел – и трёх рублей не стало. За завтрак платить было нечем. Дома я сказал, что деньги у меня отняли пацаны (я учился с переростками, и это было возможно). На другой день мамаша взяла меня за руку и повела в школу. «Кто взял у тебя деньги?» – спросила она у меня перед строем одноклассников. И я, не моргнув глазом, указал на одного парнишку. Тот, конечно, и не подозревал даже…

– Что же дальше?– поинтересовался я.

– Дома мне мамаша всыпала ремнём, не очень больно. Но когда за ухо схватила и пинка дала – было чувствительно. – И засмеялся. А потом добавил: «Ведь тогда деньги-то трудно доставались. Послевоенное было время».

* * *

9.05.64г

Вчера откровенничал с замполитом майором Чернобровкиным. Он слушал, что я о нём думаю. Его вызвали. Потом он встретил меня на плацу:

– Юра Бацуев, так мы и не довели свой психологический разговор до точки.

– Что поделаешь? – отвечаю.

– Ну, иди сюда.

Я подошёл.

– Значит, во мне много Ремарка? И это очень заметно? – спросил он.

– Да, это «исходит» из Вас.

Потом я думал, что вот уже можно запросто говорить хоть с кем и хоть о чём.

Этот замполит холостяк. И иногда на прогулке солдаты поют про него песню прямо во всё горло (надо будет переписать), и это слышал он не только сам, но, говорят, и командир. И только смеялись.

Я счастлив, что могу говорить всё, что думаю и что хочу, даже здесь в армии.

…Мой статус несколько изменился, хотя место моё по-прежнему в штабе, и меня при необходимости привлекают на штабные и другие учения полка. А в основном я теперь занимаюсь клубными работами. Мы с художником Травкиным оформляем библиотеку. Это конкретное дело. А вообще я должен следить за всеми клубными делами. Мне теперь доверяют закупать канцелярские и любые оформительские материалы и принадлежности, предназначенные для клуба. У меня даже появился уголок, наподобие кабинета, на втором этаже, где я нахожусь с киномехаником Гулиным.

В солдатском клубе имеется художественная мастерская, где почти безвылазно находится ефрейтор Травкин; довольно обширная и насыщенная литературой библиотека, которой заведует Раиса Ивановна; есть зал с кинобудкой, в которой орудует рядовой Гулин. А также в сторонке, слева от входа, имеется кабинет особого отдела с двумя звукоизоляционными дверями. Там всегда тихо и почти никто не бывает, а может, и бывает, но без привлечения внимания. Я попал туда мимоходом, столкнувшись и поприветствовав по-военному, с хозяином этой комнаты – тихим, всегда скромным в поведении – капитаном. Он как-то просто и по-свойски открыл передо мной двойные двери кабинета и усадил напротив себя на стул. Ничего там особенного не было, кроме сейфа и стола со стульями. Окно было почти до конца с двух сторон задвинуто занавесками. Говорили мы с капитаном «ни о чём». Но его приветливые и внешне доброжелательные глаза таили, как показалось мне, скрытое внимание. Я, сознавая куда попал, в мягкой форме дал понять, что служить в армии мне не нравится, и я жду не дождусь дембеля, чтобы вернуться к жёнушке и заняться гражданской жизнью. Он по-доброму меня слушал и… только. Не предлагал даже стать «стукачом». Видимо, не подходил. И не был он таким, как показывают теперь в кино, аскетом-особистом, бдительно стоящим на страже великой идеи и готовым карать всех инакомыслящих. Может быть, время изменилось, а может, он таким и должен быть, этот пока ещё капитан особого отдела.

Сейчас занимал меня больше рядовой Гулин – киномеханик нашего полка, который сменил Сашу Грейфа. Дело в том, что некоторых подлежащих демобилизации солдат, изъявивших желание после армии работать на Крайнем Севере или на других «стройках века», направляли туда досрочно. Саша Грейф попал в их число, и его сменил рядовой Гулин. Щуплый парень, дослуживающий первых год, рядовой Гулин успел, находясь в роте, оставить о себе заметный неприятный след. Он был клептоманом, и однажды ночью, когда солдаты получили денежное довольствие, во время сна ползком пробирался к тумбочкам, на которых укладывалась одежда, и вытаскивал из карманов деньги. Его поймали и порядком «отделали». Такова была предыстория. На то, что с ним произошло, я не подавал намёка до тех пор, пока из сейфа не исчезла коробка с набором для настольного тенниса. Проанализировав ситуацию и взвесив всё, я понял, чьих это дело рук. Кроме нас с Гулиным, никого в нашем закутке не бывало. Сейф я хоть и закрывал, но ключ оставлял в замочной скважине. Обнаружив исчезновение, я сказал Гулину: «Боря, в этом сейфе лежала коробка с настольным теннисом, я прошу тебя, пусть она завтра же вернётся на своё место». И спокойно ушёл в штаб. На завтра коробка появилась в сейфе, и мне даже показалось, что она не исчезала оттуда, и что я просто всё выдумал и напрасно обидел человека. Так это произошло. Никаких разговоров на повышенных тонах не было. И вообще, после этого у нас были такие же ровные отношения, как и раньше.

… Странно то, что после моего возвращения из армии, я от Гулина получил два письма, в которых он без всяких слов признательности сообщал о повседневной армейской службе.

31.05.64г

Ефрейтор Травкин по заданию замполита написал и красиво оформил схему. Трудился всю ночь. Однако оказалось, что в ширину она размерами на 20 сантиметров меньше, чем надо. И замполит Чернобровкин «обиделся» на художника:

– Ты подвёл меня, Юра Травкин. Больше тебе увольнения не будет.

– Выходит, эта схема не для занятий вам нужна, а для марафета, – сказал Травкин.

– Это на тебя доморощенный философ Юра Бацуев повлиял, – заметил при мне замполит.

– Неужели нужно влияние чьё-то, чтобы дойти до этого? – возмутился Травкин.

Позже в штабе майор Чернобровкин подаёт мне руку: – Здравствуй, Юра Бацуев, доморощенный философ.

– Здравия желаю, товарищ майор.

– Ты совсем совратил Юру Травкина.

– Почто так, товарищ майор?

– Работать не хочет. Ну, тебе простительно: тебя тут ничего не заставляли делать три года. Ты проникся скептицизмом, а вот Юру Травкина совратил…

И что-то дальше продолжал говорить, уходя по коридору. А я подумал, что откровенность моя начинает сказываться. Поделился об этом с Травкиным.

– Не стоило бы тогда с ним откровенничать, – посочувствовал он.

10.06.64г

Замполит вчера в мастерской сказал:

– Вот эти картины (он указал на этюды Травкина) сожги, Юра Травкин, чтоб через неделю их не было. – Он повторил это дважды.

– Конечно. Он сожжёт, раз Вы этого хотите, ведь он для Вас их рисовал. Ведь он ради Вас здесь служит даже, – сказал я и пошёл к выходу. Но он меня вернул: – Бацуев, мы вас исправлять не будем. Уже осталось немного до демобилизации, вы проотирались три года по штабам. У вас выработалась тенденция Луки-подстрекателя. Сейчас вы ходите и оказываете дурное влияние на Травкина своей подстрекательской гнилой философией…

И ещё что-то говорил в мой адрес за мою реплику.

Я вытянулся «по швам» и чётко по-военному сказал: – Виноват, товарищ майор, я больше подобных слов Вам говорить не буду. Только Лука, если Вы имеете в виду персонаж из пьесы Горького «На дне», не был подстрекателем, он был утешителем.

– Мне лучше знать, – прервал меня замполит, – кем был Лука.

Одним словом, теперь карты раскрыты: позаигрывал со мной замполит, поиграл в демократию да в откровенность и понял, что всё это совсем нелицеприятно.

Весь вечер я был расстроен. И сегодня нахожусь под впечатлением. В чём же я не прав? Груб? Прям? Только ли в этом?..

14.06.64г

Я выбрал в библиотеке одиннадцать брошюр, вот и занимаюсь ими в свободное время. Темы самые разнообразные: «Неопозитивисты», «Меченые атомы и растениеводство», «Глаз», «Кибернетика», «Общественное сознание», «Основы марксизма» и др. Меня обуяла жажда знаний.

…С замполитом была встреча в кабинете штаба полка. Я чертил схему. Он беседовал со мной, будто ничего не произошло. Травкину он говорил, что я «сачок». Всё это, может быть, правильно, но неприятно.

Травкин говорит, что книгами я занимаюсь исключительно «для книг». Понял его так, что занимаюсь ими «бестолку», что вызвало во мне тираду: «Конечно, – возмущался я, – лучше в свободное время водку пить, чем насыщать свой мозг знаниями!» Он сказал мне это, по-видимому, потому что я не играю с ними в волейбол. Но волейбол – это отдых, а занятия с книгами – это труд. Для меня достаточно того, что по утрам я занимаюсь гимнастикой и физически чувствую себя здоровым и бодрым.

11.07.64г

Замполит сказал о Травкине: «У него, как у москвича – желания опережают возможности. Москвич пусть даже живёт в подвале, но, зная, что в столице много знаменитых, не хочет признать себя обыкновенным».

Это, конечно, интересно, но, по-моему, не про Юру Травкина, с которым я теперь по вечерам играю в волейбол. Он, безусловно, талантливый художник. И именно таким, как он (если следовать Чернобровкину), москвичи и завидуют. Но не наоборот. Вот ведь Серёжа Чванов – москвич, а с удовольствием берёт уроки живописи у Травкина, и очень даже они друг друга уважают.

…В конце июня были на учениях. Теперь замполит Чернобровкин на меня смотрит с нескрываемой симпатией после того, как увидел меня за работой в лесу. Там я писал ему огромную «замполитскую» схему почти пальцем – условий, кроме назойливых комаров, никаких не было…

И ещё. Вчера я был запевалой на смотре по строевой подготовке. Чернобровкина это

удивило, а у командира полка вызвало восхищение. Нас в комендантском взводе всего десять человек, а пели лучше всех подразделений.

В батальоне на стене плакат: Солдат прижал к груди значок «Отличника» и с неприличной улыбкой говорит: «Заслужи!» Будто за значок служим.

Сегодня будет вечер. Говорят, мне вручат грамоту от комсомола. Я понял, к сожалению, в конце службы, что в армии надо служить с лёгкой придурью в голове, тогда всё для тебя будет проще и с тобой будет всем легко.

…Уже 22 сентября. Мы дожили до приказа о нашей демобилизации и даже 16 дней «переслужили». Живём в постоянном напряжении. И только одно утешает – вера в то, что «дембель неизбежен, как крах капитализма». Хотел бы я знать, когда наступит мой день? И сколько ещё мне осталось находиться в казарме, а самое главное – сколько ещё дней быть в разлуке с моей любимой: 20… 25… 30? Но этот день настанет. Нет, мне она уже не кажется далёкой, моя любимая, моя жаным.

Первыми отпустили по домам «несостоявшихся» студентов. Их было двое. Они появились после провала экзаменов в МГУ. Их направили к нам дослуживать до дембеля. «Философ» Струев (он поступал на философский факультет), казалось, всё ещё находился под впечатлением случившегося «провала». Хотя провалом он свою попытку поступить в МГУ не считал. По крайней мере, он смог оценить уровень своей подготовки и высоту той планки, которую надо преодолеть. Напротив, загорелся ещё большим желанием поступить только на философский факультет и только в МГУ. В университете ему понравилось всё: и бытовые условия (в общежитии там живут по два студента в комнате) и, конечно же, сам процесс обучения. После бесед с ним, я неожиданно понял для себя, что и мне надо было поступать на философский факультет. И удивился, почему мне это в голову не приходило раньше. Наверно, оттого что ни в одном вузе Казахстана не было такого отделения. Но теперь, что об этом горевать – я потенциальный студент филологического факультета КазГУ. Числюсь там, и буду учиться заочно.

Другой солдат по фамилии Закс – «финансист» (он поступал на финансово-экономический факультет) особо не распространялся о своих неудачах. Своё положение в полку оценил как временное и приказания выполнял без всякого протеста и озлобления. Впрочем, оба они дослуживали довольно спокойно. Тем более что ничем особым не были связаны с полковыми подразделениями. Если «философ» внешне казался человеком «сосредоточенным», то «финансист» производил впечатление благосклонно– ироничного субьекта. «Начфину, – посмеивался он, – конечно же, труднее сдавать дела. Другое дело палитруку-агитатору: – Хоп, – закрыл рот, – и дела сданы». Так он воспроизводил разницу между финансовыми экономистами и философами-политологами».

…13 октября ефрейтор Чванов тщательно готовил свой китель для отъезда домой. Уж так он вымерял расстояние ефрейторской лычки до пуговицы, которой крепится погон, что мы его назвали «борцом за правду до миллиметра». Такой уж он у нас Серёга Чванов – аккуратист.

А на следующий день неожиданно резко появляется в солдатском клубе замполит майор Чернобровкин. Мы в это время (Травкин и я) приготовились выносить большие транспаранты в виде портретов для установки на плацу. На одном из них был изображён Первый секретарь ЦК КПСС Хрущёв, а на другом – Министр обороны Малиновский. Над этими портретами художник Травкин работал очень тщательно, предварительно увеличив изображения через проэктор и нарисовав на полотнах точные контуры. Были и трудности. Возник вопрос, как поступить с бородавками Н.С. Хрущёва – изображать их или нет. Если портрет делать в реальном плане, то при увеличении – бородавки резко выделяются. Прилично это или нет – мы сомневались. Поэтому решили согласовать с замполитом. И он принял правильное решение – не изображать. Поскольку эти детали отвлекали мысли народа от образа вождя.

Портреты мы вынесли из мастерской и уже собирались доставить на плац, чтобы установить с торцов: с одной стороны – Первого секретаря, а с другой – напротив – Министра обороны. И тут появился замполит майор Чернобровкин. Он был растерян и крайне взволнован. Оказывается, 14 октября состоялся Пленум ЦК КПСС, на котором было принято единогласное решение освободить от всех занимаемых должностей Никиту Сергеевича Хрущёва.

– Ну, как, товарищ майор, выставлять портреты или нет? Может, всё-таки выставим – столько работали? – наивно задавал вопросы замполиту я.

– Что ты, что ты? Нет-нет. Не надо выставлять, – смутился Чернобровкин. Именно ему принадлежала идея установить портреты на плацу в воспитательных целях личного состава танкистов.

А 16 октября у меня возникла мысль начать сбор анекдотов о Н.С. Хрущёве, которые уже вовсю витали по стране.

Первый анекдот, который я записал, был таким: «Сидят Хрущёв с Фурцевой. Хрущёв похлопал Фурцеву по спине и говорит: «По мясу догоним Америку», потом указал на груди: «По молоку тоже догоним». Фурцева погладила лысую голову Хрущёва и заключила: «А по шерсти – нет».

Анекдоты сыпались один за другим. И я завёл специально для них записную книжку. Решил собрать по горячим следам 100 анекдотов. Больше в эту книжку я ничего не записывал.

Прошло четыре дня после Пленума, а у меня появился анекдот под номером 75. Вот он: «Хрущёв после «выхода» на пенсию поселился в том же доме, куда до этого выпроводил бывшего соратника, Молотова.

– Скажи, Вячеслав Михайлович, тебе ведь хочется наплевать мне в глаза?

– Нужен ты мне, – отвечает Молотов.

– Ну, а если бы я сейчас умер, ты бы с удовольствием, наверно, плюнул на мою могилу? – не унимался Хрущёв. А Молотов отвечает: – Из-за тебя ещё в очереди стоять».

А в штабе полка старшина сверхсрочной службы Тришкин обратился к приятелю-офицеру: – Ну что, капитан, идём играть в шахматы?

Капитан Круглов сунул ключ в ухо (он только что открыл кабинет), почесал и сказал:

– С тобой только квалификацию терять, старшина.

…24 октября меня демобилизовали. Я не взял с собой даже шинель, хотя было уже морозно. В солдатском мундире с небольшим чемоданчиком, разрисованным ефрейтором Юрой Травкиным, я покинул воинскую часть «Три семёрки две пятёрки». До Москвы улетел на маленьком самолёте. Там заскочил к Эдуарду Короткову домой, который уже год назад демобилизовался. Начертил плакатным пером какие-то графики-пособия для его матушки Агнии Илларионовны – учительницы. И в срочном порядке отбыл в Алма-Ату. Не стал ждать большого самолёта, который вылетал не следующий день. Душа моя безудержно рвалась на встречу с любимой. И я полетел на почтовом самолёте Ли-2, который сделал шесть посадок, прежде чем добраться до места. Летел 18 часов, вместо двух или трёх на Ту 134. И вот я дома. Встреча с Любимой…

Прощай, Армия! Прощай, оружие!

Письмо

Горьковская область,

г. Дзержинск, в/ч 777555

Замполиту майору

Чернобровкину Г.М.

«Здра – жела, тварищ майор!

Пишет Вам, как Вы убедились, глядя на конверт, рядовой Бацуев.

Не правда ли, товарищ майор, все эти армейские словесные изыски: «здра-жела», «так точно», «никак нет», «смирно» и «кругом-бегом, марш», – если обособиться от лексики «милитаризма», – звучат, как простые междометия типа «апчхи»? Именно так это всё и воспринимается мной после того, как я, выполнив «почётный долг перед Родиной», оказался в «гражданском» обществе, спустя целых три года. Всё это время я вынужден был не то, чтобы обучаться военному искусству, дабы в нужный момент выступить на защиту Отечества, а просто-напросто пребывать в казарме, выполняя в большей степени примитивные работы (мытьё полов, чистка картошки, маршировка на плацу и т.д.) в ожидании «войны», чтобы выступить в качестве пушечного мяса и превратиться в конечный «человеческий» материал.

Прошу правильно понять в этом письме мой иронический акцент, но я его выбрал лишь потому и после того, как и Вы с нами, рядовыми и грешными, поступили достаточно цинично: на просьбу посодействовать в ускорении нашей демобилизации, Вы заявили: «Не пройдёт и недели, как вы, Юра Бацуев и Юра Травкин, будете демобилизованы. И я лично пожму на прощание ваши руки». Никто Вас, как говориться, «не тянул за язык» давать такие обещания. Но до меня дошло (не знаю, как до Травкина), что Вы просто глумились над нами. Потому что, действительно, «не прошло и недели», как Вы, даже не «попрощавшись» с нами, исчезли с горизонта. Это-то Вы и имели в виду, говоря нам слова «не пройдёт и недели». Мы люди, хотя и подневольные, но достаточно «приближённые» к офицерству, тотчас узнали, что Вы, получив отпуск, срочно уехали жениться и даже пошили для этой цели «новое платье». Где уж Вам до нас.

Обо всём этом, может, не следовало бы писать, чтоб не показаться мелочным. И может быть, даже стоило гордиться тем, что мы и так в некотором роде переслужили целых полтора месяца, ведь приказ Министра обороны вышел 6 сентября, а мы «дембельнулись» в конце октября. Но я не мог удержаться, чтобы не «попрощаться» с Вами, так же цинично, как это сделали Вы. А по сему:

Всего Вам хорошего и «здра-жела, тварищ майор».

Рядовой Бацуев

Постскриптум.

…Вскоре после дембеля Юра Травкин приехал в Дзержинск, где у него за время службы появилась любимая девушка, без которой он уже жить не мог. И ненароком зашёл в воинскую часть, где повидался с замполитом Чернобровкиным. Майор был в новом мундире, ему вскоре должны были присвоить звание подполковника. Юра Травкин в своём письме ко мне сообщил, что замполит был ошеломлён и опечален моим письмом. «Никак не ожидал я этого от Юры Бацуева», – досадовал он.

Мне тоже со временем моя выходка показалась глупой. Но тогда ещё жива была во мне обида на майора, потому что я так стремился к любимой женщине, что совсем не подумал, что и он, майор, вполне мог потерять голову, бросившись навстречу своей тоже беспредельно любимой женщины.

Пост-постскриптум.

17.11.2012г

Неделю назад министром обороны России был назначен С.К. Шайгу.

Мы едем в Уазике. Шайгу на переднем сидении справа от водителя, я один – на заднем. Шайгу одет по-будничному – в светлой рубахе с завёрнутыми рукавами. Мне вдруг пришла идея. « Сергей… (я споткнулся в словах, так как не привычно было для меня отчество нового министра) Сергей Кужегетович, – обратился я к министру, – я написал книгу об армии, той армии, которая была пятьдесят лет назад, когда я служил. Мне очень хотелось бы, чтобы Вы с ней ознакомились. Для меня это такая удача – подарить книгу самому министру обороны». Тут наша машина подъехала к неказистому зданию. Шайгу вышел, и я последовал за ним, продолжая на ходу мысль: « В книге описана армия, по моему мнению, такой, какой она не должна быть, но какой она была в то время. Хотелось бы, чтоб вы прочли её».

Мы вошли в здание с какого-то запасного входа и направились к станкам. « Сама судьба меня свела с Вами, – не унимался я. – Как только книга выйдет, хочу передать её Вам. Вы – не против?» «Отчего же… конечно, не против», – ответил Шайгу. И тут у него завязалась беседа со станочником. Я понял, что ему теперь не до меня. Вышел во двор, решил подождать его здесь. На улице моросил дождь. Я взял в машине плащ, надел его и пошёл к зданию. По пути, потрогав рукав изнутри и обнаружив ворсистую подкладку, я понял, что по ошибке надел плащ министра. «Ладно, – решил я, – сниму плащ и передам его Сергею Кужегитовичу». Я вошёл в здание и спросил, где министр. «Он пошёл дальше в другой отсек», – ответил работник цеха…

И тут я проснулся. Удивлённо уставившись на жену, которая уже встала и открывала дверь на балкон, я пробормотал: « Надо же, я ведь только что был с новым министром обороны Сергеем Шайгу». На что моя жена спокойно сказала: « Бабушка моя говорила, когда увидишь во сне большое начальство – это хорошая весть».

К о н е ц п е р в о й ч а с т и.

Часть вторая. Анекдоты про Никиту Хрущёва.

(собраны в 60-е годы ХХ века)

Я, конечно, очень благодарен судьбе, что вовремя успел подслушать и записать «перлы народные» о яркой незаурядной личности эпохи коммунистов, каким, безусловно, был Никита Сергеевич Хрущёв. В те 60-е годы народ будто прорвало – свобода самовыражения захлестнула буквально всех, и эти «все» почему-то набросились именно на того, кто первый решился сорвать кляп безмолвия со рта каждого. Но… Что было, то было. И мы теперь уже без оглядки на классическую формулу идеологов социализма: «одобрямс – не одобрямс» – можем познакомиться с одним из фрагментов словесного фольклора, рождённого в период «захлёбывающегося» раскрепощения личности.

* * *

Армянское радио спросили:

– Когда будет коммунизм?

Оно ответило:

– Хрущёв сказал: «Коммунизм не за горами»,

а мы за горами. Так что, обращайтесь в Магадан.

* * *

Мальчик спрашивает у матери:

– Мама, а Ленин – хороший?

– Хороший, хороший, спи, сынок.

– А Сталин – хороший?

– Плохой, спи, сынок.

– А Хрущёв – хороший?

– Помрёт, – узнаем, сынок.

* * *

Когда Хрущёв был в Армении, то однажды, переходя по шаткому мостику горный поток, он поскользнулся, и чуть было не упал в пучину – подхватил его один армянин и спас жизнь.

– Кто твои родители? – спросил Хрущёв.

– Мама – Партия, отец – Вы, дорогой Никита Сергеевич, – ответил спаситель.

– У хороших родителей не может быть плохих сыновей, что тебе надо в вознаграждение?

– Машину, – ответил армянин.

И Хрущёв подарил ему машину.

Вскоре Хрущёв оказался в районе Черноземья. Была обычная для тех мест слякоть – Хрущёв поскользнулся, и чуть не упал задом в грязь. Тут подоспел один работяга, и помог ему.

– Кто твои родители? – спросил Хрущёв.

– Мама – Партия, отец – Вы, дорогой Никита Сергеевич, – ответил спаситель.

– Скажи, чего ты хочешь?

– Ничего мне не надо, Никита Сергеевич, только поскорее бы умерли мои родители.

* * *

Один американец-ихтиолог заинтересовался рыбным хозяйством в нашей стране. Видит перед собой мелкое озеро, по колено мужику, и спрашивает:

– Неужели здесь рыба есть?

– До х . я, – ответил мужик.

Однако американец усомнился, поехал к Хрущёву и спрашивает: «Как же так, воды в озере по колено, а рыбы «до х . я», это же абсурд?

Хрущёв отвечает:

– А кто там председатель?

– Иванов.

– Иванов? Так у него х . й по колено.

* * *

Армянскому радио задают вопрос: «Назовите самую длинную фамилию у члена ЦК КПСС?»

Ответ: «ИпримкнувшийкнимШепилов».

* * *

Перед смертью Сталин оставил три письма и посоветовал Хрущёву вскрыть их в трудные времена его правления. Хрущёв так и сделал. Вскрыл первое и прочёл: «Вали всё на меня», потом вскрыл второе: «Вали всё на других», и, наконец, вскрыл третье: «Действуй, как я».

* * *

Хрущёву задали вопрос:

– Что такое капитализм?

– Эксплуатация человека человеком, – ответил он.

– А что такое коммунизм?

– А это – наоборот.

* * *

Приехал Хрущёв на свиноферму. Водит председатель его по ферме, показывает свиней.

– Хорошо, хорошо, – говорит Хрущёв, а свиньи: «хру-хрю, хру-хрю».

– Увеличьте им рацион вдвое, чтобы полностью выговаривали, – распорядился Никита Сергеевич.

* * *

Вышла новая марка с изображением Хрущёва, а через некоторое время почтовые работники докладывают ему: – Так, мол, и так, люди жалуются: марка не приклеивается к конверту.

– А ну-ка, дайте мне эту марку! – и, поплевав на неё, приклеил к конверту: – Вот, пожалуйста, – почему не приклеивается?

– Так они, Никита Сергеевич, не на ту сторону плюют.

* * *

Вопрос: – Почему Хрущёв ездил в разные страны?

Ответ: – Искал Гитлера, чтобы наградить его Героем Советского Союза.

* * *

Хрущёв направо и налево раздаривал народное добро. И вот сидит, смотрит в подзорную трубу, а члены Политбюро спрашивают у него: – Что Вы там высматриваете, Никита Сергеевич?

– Да вот смотрю, – отвечает Хрущёв, – кому бы ещё помочь?

* * *

Прилетели американцы на Луну и прикидывают: «Вот здесь у нас будет ракетодром, а здесь…» Тут лунатик и говорит:

– Хо-хо, здесь уже был один лысый с бородавкой толстяк, колышки забивал: «Здесь, говорит, кукурузу сеять будем».

* * *

Лежат в мавзолее Ленин и Сталин. Сталин встаёт, надевает шинель, собирается выйти.

– Куда это Вы, Иосиф Виссарионович? – спрашивает у него Ленин.

– Да пойду на другую квартиру, которую Хрущёв приготовил, – отвечает Сталин.

* * *

Поехали Ленин и Сталин в Рай. Перед Лениным сразу открылись ворота, и он въехал туда на броневике. Сталина придержали: его пикап был неисправен и его должны были подремонтировать. Ленин решил подождать Сталина. Подъезжает Сталин и закатывается от смеха. «В чём дело, Иосиф Виссарионович, почему Вы смеётесь?» – спрашивает его Ленин. «Представляю, – отвечает Сталин, как Хрущёв на велосипеде будет въезжать сюда».

* * *

У Бога было совещание. Пришёл Ленин, Бог протягивает навстречу обе руки и говорит: «Проходите, садитесь, Владимир Ильич». Заходит Сталин, Бог протягивает одну руку и приглашает его тоже сесть. Заходит Хрущёв, Бог обеими руками уцепился за кресло. «Чего же ты мне не даёшь руки?» – спрашивает Хрущёв. «Дай тебе руку, ты и меня выкинешь отсюда, – ответил ему Бог.

* * *

При увольнении Хрущёву не подписывают обходной лист: «Когда принимал дела, в мавзалее было два покойника, а теперь один».

* * *

В музее изобразительного искусства им. А.С.Пушкина.

Хрущёв: – Что за картина, вернее, чья это задница?

– Это зеркало, Никита Сергеевич, – отвечает экскурсовод.

* * *

Хрущёв пригласил студента, рассказать анекдоты о нём. На столах было изобилие: разные вина, закуски, яства.

– Угощайся, дружок, так мы будем жить при коммунизме.

– Да бросьте Вы, анекдоты-то рассказывать! – изрёк студент.

* * *

Будённый пришёл к Хрущёву и обратился за помощью:

– Устрой, пожалуйста, Никита Сергеевич, моего пацана: Десять классов окончил – нигде не работает и не учится.

– Давай, устроим его Заместителем министра сельского хозяйства, – предложил Хрущёв.

– Нет, не подойдёт, – сказал Будённый.

– Ну, тогда давай его назначим Министром сельского хозяйства, – пошёл на уступки Хрущёв.

– Что Вы, что Вы, Никита Сергеевич? Я хотел устроить куда-нибудь на завод. Ну, к примеру, сменным мастером.

– На завод не могу, – ответил Хрущёв, – в министерство могу, а на завод надо иметь высшее образование.

* * *

– Вы зажигательная женщина! – сказал Фидель Кастро Фурцевой.

– Да, мы, русские, горячи, как котлы.

– А нельзя ли попарить сосиску в этом котле?..

– Там уже парится кукуруза, – ответила она.

* * *

Ходит Хрущёв по мавзолею и рассуждает:

– Здесь буду лежать я, здесь – Нина Петровна, здесь – дочь…

Ленин поднялся с саркофага и говорит:

– Что тебе здесь, проходной двор что ли?

* * *

Встретились два пацана: наш и американский.

Американец говорит:

– А у нас президента убили.

– А у нас нет.

– А у нас, зато хлеба много, – говорит американец.

– Возьмите нашего Хрущёва и у вас хлеба не будет.

* * *

Поспорили Хрущёв и Кеннеди, у кого больше пьяниц. Решили выехать друг к другу «на охоту». Договорились: увидишь пьяницу – стреляй, чтобы посчитать сколько их.

Вскоре в американской печати появилось сообщение:

«Маленький, плюгавенький перебил всё русское посольство».

* * *

Джон Кеннеди, когда его убили, только стал входить в Рай, вдруг у ворот метнулась чья-то тень. Кеннеди оторопел.

– Не бойся, Джон, проходи, это я не тебя, а Хрущёва поджидаю, – сказал Сталин.

* * *

Армянскому радио задают вопрос:

– Может ли, мужчина родить?

Ответ: – Может! -

Маркс – марксизм,

Ленин – ленинизм,

Сталин – сталинизм,

Хрущёв – изобилие.

– Лучше бы он сделал аборт.

* * *

Один рабочий на демонстрации нёс портрет Ленина, Хрущёв натолкнулся на него.

– Ты что, не видишь, я несу портрет вождя, – возмутился рабочий, мешаешь тут.

Тогда Хрущёв решил узнать, как о нём будут отзываться. Отошёл в сторону и вновь натолкнулся на рабочего, только уже с его портретом в руках. Рабочий возмутился:

– Эй ты, плешивая ворона! Как дам этим чучелом по башке, не будешь путаться под ногами.

* * *

Сидят Хрущёв и Фурцева. Хрущёв похлопал Фурцеву по спине и говорит:

– По мясу догоним Америку, – потом ухватил за грудь: – И по молоку догоним!

А Фурцева поскребла его лысину и продолжила:

– А по шерсти – нет.

* * *

Когда Хрущёв выдвинул лозунг: «Догоним США в ближайшие два-три года по мясу, молоку и маслу!» один мужик спрашивает другого:

– Как ты думаешь, догоним или нет?

– Догнать-то догоним, но обгонять не будем.

– Почему?

– Стыдно будет голой ж…й впереди мелькать.

* * *

Хрущёв и американский гость идут по улице в Москве, видят, сидит нищий. Американец подал ему несколько центов, Хрущёв по примеру гостя вытаскивает сотню из кармана, подаёт её нищему и говорит: «Возьми, да не сиди здесь, работать надо». А нищий отвечает: «Это я, Никита Сергеевич, после работы подрабатываю».

* * *

Во время поездки по Америке Джон Кеннеди показал Хрущёву новый препарат, с помощью которого можно оживлять мёртвых. Чтобы не пасть лицом в грязь, Хрущёв сообщил, что, мол, у нас есть чудо-человек, который бегает со скоростью 250 километров в час. Через некоторое время Кеннеди даёт телеграмму Хрущёву, в которой извещает, что срочно вылетает к нам посмотреть на «чудо-человека». Что делать? Хрущёв в панике: нет такого скорохода, надо искать. Вызвал на совет Микояна и спрашивает, как быть? Микоян, недолго думая, советует попросить Кеннеди, чтобы захватил с собой «новый препарат». «Зачем это?» – спрашивает Хрущёв.

– А мы этот препарат приложим к телу Сталина, вы тогда не только 250 км в час, но и все 300 выжмите.

* * *

Один колхозник работал на тракторе. Трактор сломался, и он решил его осмотреть. Подходит человек в шляпе и тёмных очках и спрашивает:

– Чем это вы занимаетесь?

Колхозник подумал, что это иностранец, и отвечает:

– Да вот, осматриваю трактор, хочу купить.

– Как купить?! – воскликнул человек в шляпе и от удивления поднял очки.

– Извините, Никита Сергеевич, я Вас не узнал, принял за иностранца, – исправил свою оплошность колхозник.

* * *

Выступая на одном из многочисленных митингов, Хрущёв заявил: «…Товарищи! Социализм мы построили полностью и окончательно и одной ногой уже шагнули в коммунизм…» Тут раздалась реплика из зала:

– Дорогой Никита Сергеевич, и долго мы так стоять будем, нараскоряку?

* * *

Москвичи попросили у ленинградцев крейсер «Аврору».

– Нам не жалко, – сказали те, – только скажите, зачем он вам?

Ответ: – Чтоб стрелять по «Кукурузному» правительству.

* * *

Когда Хрущёв был на свадьбе у космонавтов Терешковой и Николаева, министр культуры Фурцева, отплясывая барыню и жестами указывая на свои груди и на то, что ниже их, в адрес Хрущёва спела частушку: «Вот те ферма, вот – вторая, а вот Хрущёва кладовая». Хрущёв не остался в долгу и, указывая сначала на космонавтов, а потом на своё интимное место, ответствовал: «Вот те спутник, вот – второй, а вот те ключ от кладовой».

* * *

После полёта 16 октября 1964 года космонавтов в космос, армянскому радио задают вопрос: «В чём сходство Хрущёва с космонавтами?» Ответ: «Вместе вылетели». Вопрос: «А в чём отличие?» Ответ: «В том, что Хрущёв «вылетел» на два дня раньше».

* * *

Народ:

– Во всём догнали Америку, только в одном отстали: они своего президента убили, а мы ещё нет.

* * *

Хрущёв обратился к Екатерине Второй:

– Почему тебя уважают. А меня нет?

Она: – У меня во дворце был бардак, а у тебя в стране.

* * *

Когда Хрущёв летел в самолёте, то бросил за борт Рубль и спросил: «Как вы думаете, обрадуются люди моему Рублю?»

– Кое-кто обрадуется, – ответили пассажиры.

Тогда он бросил ещё Рубль: «А теперь, многие обрадуются?»

– Конечно, теперь больше обрадуются, – и тут же добавили: – А если мы Вас, Никита Сергеевич, выбросим на землю, вот тогда весь народ обрадуется.

* * *

В Москве, когда Хрущёва сняли, случилось землетрясение.

Люди говорили:

– Это Сталин над Хрущёвым смеётся.

* * *

Учёные работают над тремя неразрешимыми вопросами: 1 – Есть ли жизнь на Марсе? 2 – Кто убил Джона Кеннеди? И 3 – Где та шахта, на которой работал Хрущёв?

* * *

Был у нас такой Король,

Уточнять не стану.

Раздавал он Хлеб да Соль

Очень многим странам.

Принимал к себе гостей,

Ездил сам с визитом.

В общем, гости всех мастей

Славили Никиту.

Как не славить доброту.

Как не славить ласку,

Коль поднял на высоту

Мясо и Колбаску?

Драл язык на всю длину,

Тыкал пальцем в небо,

Мы подняли целину –

Будет много Хлеба.

И народ вовсю пахал

До самой зарницы.

Вырос Хлеб – и умахал

Сразу за границу.

А народу он сказал:

«Пей и ешь от пуза –

Будешь крепче, чем метал,

Ты от кукурузы».

* * *

Товарищ, верь, придёт она,

На мясо прежняя цена.

На водку тоже будет скидка –

Пошёл на пенсию Никитка.

* * *

Прибыл фотокорреспондент вслед за Хрущёвым в колхоз. Тот находился в это время в свинарнике. Фотокор сделал снимок и думает, как бы его подписать: «Хрущёв и свиньи» или «Свиньи и Хрущёв»? Нет, не подходит, и решил написать: «Пятый с краю – Н.С.Хрущёв».

* * *

Милиционер встретил даму в роскошной шубе и спрашивает:

– Почём ваша шуба и где вы её взяли?

– Сейчас, – ответила дама, набрала номер телефона и спросила: «Скажи, Ник, сколько стоит моя шубка?», – и тот назвал цену.

– Уважаемая дамочка, – не унимался милиционер, – спросите у Ника, а где он её брал?

Дама встрепенулась и гордо так отвечает милиционеру:

– Для кого Ник, а для вас Никита Сергеевич.

* * *

Вопросы и ответы

В. – Можно ли слона завернуть в газету?

О. – Можно, если там напечатана речь Хрущёва.

В. – Какой национальности Хрущёв?

О. – Китаец, так как его настоящая фамилия «Су-кин-сын».

В. – Почему в Москве воды не было?

О. – Хрущёву клизму ставили.

В. – Почему усилили охрану у Мавзолея?

О. – Хрущёв хотел туда пробиться с раскладушкой.

Вопрос на политзанятиях: – Что такое лысина?

Ответ лектора: – На политические вопросы не отвечаем.

* * *

Армянскому радио задаёт вопрос Хрущёв:

– Как сделать, чтобы люди в церковь не ходили?

Ответ: – Повесь у входа свой портрет.

* * *

Хрущёву приснилось: Вызвали его в Кремль, а там сидят Ленин и Сталин. «Подожди, говорят, сейчас придёт Маркс и вручит тебе значок». Смотрит, а у них на груди значки с буквами «ТР». Вручил Маркс и ему такой значок. Вышел он из Кремля и думает, что бы это значило?

Подходит работяга. «Ну, спрашивает, получил свою награду?» «Получил, – отвечает Хрущёв, – да вот не знаю, что обозначают буквы «ТР».

– Ха-ха, так это вот что, – поясняет работяга:

у Маркса – Теоретик революции,

у Ленина – Творец революции,

у Сталина – Тиран революции,

а у тебя – Трепач революции.

* * *

Когда Че Гевару предложили занять место Хрущёва, он, чтобы походить на него, начал рвать на себе волосы и набивать живот кукурузой.

* * *

Советская династия

Ленин – мудрец,

Сталин – самодержец,

Маленков – неудачник,

Булганин – советник,

Хрущёв – кукурузник.

* * *

Возвращается с охоты чукча в яранг, а там: у жены геолог. «Чего ты, однако, делаешь здесь?» – спрашивает чукча у геолога. А тот отвечает: «Я здесь на Севере по заданию Никиты Сергеевича Хрущёва «внедряю» кукурузу».

* * *

Хрущёв и американский гость идут по улице. Видят, впереди огромная очередь за мясом. Американец спрашивает у Хрущёва:

– За чем эта очередь?

– За лотерейными билетами, – отвечает тот.

– Это, правда? – спрашивает американец у мужика.

Мужик слышал ответ Хрущёва и подтвердил. А когда Хрущёв расстался с гостем, то разыскал мужика и говорит:

– Молодец, товарищ. Ты настоящий патриот. Скажи, как тебя отблагодарить?

– Отблагодарить меня просто, – говорит мужик. – Возьми меня с собой в баню.

– Это зачем? – удивился Хрущёв.

– Да хочу посмотреть на твой х.й, долго ты нас ещё е..ть будешь?

* * *

Американский корреспондент обращается к советскому ветерану-рабочему:

– Расскажите, пожалуйста, как вы жили при Ленине, Сталине и Хрущёве?

– При Ленине, – отвечает рабочий, – он знал, что ему делать, а мы знали, что нам делать; при Сталине: кто – стоял (под расстрелом), кто – сидел (за решёткой), а кто -дрожал (на свободе). А при Хрущёве – живём, как в самолёте: один – ведёт, все – блюют, а выпрыгнуть некуда.

* * *

Брежнев увидел ночью Хрущёва с раскладушкой и спрашивает:

– Куда это вы, Никита Сергеевич, с кроватью?

А Хрущёв обиженно так отвечает:

– Сначала приписывали мне в любовницы Фурцеву, потом – Терешкову, а теперь – пусть вся Москва видит, что один сплю.

* * *

Обратился Хрущёв к Петру Первому:

– За что тебя уважают, а меня нет?

– Я всё вёз, – отвечает Пётр, – из-за границы, а ты увозишь за рубеж.

* * *

Когда у нас паровозы устарели, машинисты остались без работы. Обратились они к Хрущёву:

– Никита Сергеевич, говорят, что у нас безработицы нет, а это что?

– Назовите мне хоть одного председателя колхоза, который бы отказался вас принять, – ответил Хрущёв.

* * *

Хрущёву в Америке показали мясокомбинат, где в начале конвейера ставят на площадку корову, а в конце получают колбасу.

– Ерунда, – сказал Хрущёв, – вот если бы вы закладывали колбасу, а получали корову – было бы здорово.

* * *

Армянское радио спросили, можно ли устроить встречу Хрущёва с женой Кеннеди?

Радио ответило:

«Можно, но лучше устроить встречу Хрущёва с самим Джоном Кеннеди на том свете».

* * *

Хрущёв с Микояном находились за границей. Хрущёв был в сапогах, а Микоян в штиблетах. Во время обеда Хрущёву понравилась вилка, и он её спрятал за голенищу. Микоян тоже решил утаить вилку, но спрятать ему было некуда. Тогда он говорит присутствующим: «Хотите, я покажу вам фокус?» При этих словах он на глазах у всех берёт вилку и кладёт её в свой карман. «А теперь посмотрите в голенище Хрущёва – и её обнаружите там». Все были восхищены советскими фокусниками.

* * *

Армянскому радио задают вопрос: – Кто лучший шахматист в Союзе?

Ответ: – Анастас Микоян. Он со Сталиным сыграл со счётом 0:0, с Хрущёвым – 1:0. И сейчас игра продолжается.

* * *

После отставки Хрущёва наши спортсмены привезли из-за границы две медали. Кому дать?

Решили: одну дать Хрущёву – за прыжок с высоты, а другую Микояну – за фигурное катание.

* * *

Спрашивает Хрущёв у бабки:

– Как, бабка, поживаешь, сейчас ведь благополучие?

– Ничего, Никита Сергеевич, пережили блокаду, переживём и «благополучие».

* * *

Хрущёв спрашивает у народа:

– Как разрешить жилищный вопрос в Советском Союзе?

Народ отвечает:

– Надо открыть границы, Никита Сергеевич, и вопрос решится.

* * *

После ноябрьского Пленума, Никита создал два обкома: сельский и городской. А хочет создать третий: «ни к селу, ни к городу».

* * *

Частушки

Жили-были три бандита:

Гитлер, Сталин и Никита.

Первый – вешал, второй – бил,

Третий – голодом морил.

Мы Америку догнали

По удоям молока,

А по мясу приотстали –

Х.й сломался у быка.

«Королеву» с поля,

«Короля» – с Кремля.

Хватит с..ть на Сталина,

Лучше на поля.

После снятия Хрущёва:

Нам позор на всю Европу –

Простота мы простота:

Десять лет лизали ж..у,

Оказалось, что не та.

* * *

Вопрос: «Почему в Москве остановилось движение?»

Ответ: «Хрущёв на велосипеде искал работу».

* * *

Хрущёв после «выхода» на пенсию поселился в доме, куда в своё время выселил из Кремля Молотова.

– Скажи, Вячеслав Михайлович, – обратился он к Молотову, – тебе ведь хочется сейчас наплевать мне в глаза?

– Нужен ты мне, – отвечает Молотов.

– Ну, а если бы я сейчас умер, ты бы с удовольствием, наверное, плюнул на мою могилу? – не унимался Хрущёв.

А Молотов ответил: – Из-за тебя ещё в очереди стоять.

* * *

Про зятя Хрущёва:

«Не имей сто друзей,

А женись, как Аджубей».

* * *

После отставки Хрущёва, спрашивают у народа:

«Теперь как будем жить, по-прежнему?»

«Да нет, – отвечает народ, – по-Брежневу!»

И наступили относительно спокойные времена так называемого «застойного» периода нашей жизни.

К о н е ц

Юрий Бацуев – по основной профессии

гидрогеолог Параллельно с геологической

деятельностью, которая осуществлялась

в разных регионах Казахстана, окончил

филфак и институт журналистского

мастерства. Занимался журналистикой

и писал стихи. Является автором

поэтического сборника «Струны ковыльные»

(2008) и прозаического откровения «Житейские

фрагменты из полевой жизни геолога»(2011).

Настоящая книга «Оттепель шестидесятых»

повествует об армейской службе второй половины

прошлого века с позиции рядового солдата. Сюда же

входят анекдоты про Никиту Хрущёва, собранные

автором на пике их популярности.