S. T. (since tempore) – лат. сокр. необходимо прийти точно вовремя, без опозданий.

Посвящается моим любимым людям – моим предкам по всем линиям, папе и маме, жене Светлане, детям Ане и Ване, всем моим друзьям и знакомым, а также всем когда-либо встреченным мною случайно и нет людям, потому что без вас эта книга никогда не могла быть написана.

Действующие лица (они же исполнители)

Человек в смокинге – личность таинственная и непонятная, вполне возможно, плод чьего-то воображения.

Иван – обычный российский обыватель, по совместительству врач.

Фил – бродяга-странник.

Шлитци – микроцефал из цирка уродов, закадычный друг кота Мани.

Автор – связующее звено между всеми персонажами, окончательно запутавшийся и погрязший в их взаимоотношениях.

Другие лица – божественные создания, от которых, по большому счёту, ничего не зависит, но которые и наполняют нашу жизнь смыслом.

Кот Маня – про которого чуть не забыли, ведь он и не человек вовсе, но который тоже участвует в этой разборке на главных ролях.

ВВЕДЕНИЕ, несколько странное, и вроде бы совершенно не связанное по смыслу с самой книгой, но всё-таки обязательное к прочтению благосклонным читателем.

Я люблю этот город, город снов и теней, тихих переулков и спешащих в неизвестность равнодушно-деловитых людей, город булыжных мостовых и растворяющихся в пустоте звуков твоих шагов, город маленьких кафе и вечного начала лета, головокружительной пестроты пустых впечатлений и однотонно-умиротворяющей синевы бездонного неба… Это мой город. И когда я хочу, я могу задрать голову и надо мной в вышине окажется видимый лишь мне безмолвный серебристо-золотой цеппелин, точная копия немецкой фирмы Luftschiffbau Zeppelin GmbH, детище верфи графа Цеппелина с аббревиатурой LZ-130 на боку… Он часть моего «я», явившийся мне в детстве, и неизвестно как оказывающийся здесь и там, периодически заявляющий свои права на мои мироощущения. Всепоглощающий дух свободы и независимости, ломающий оковы времени и места, досужих суждений и неуклюжих реверансов, чья судьба – гордое одиночество, и смысл существования которого я не могу угадать, хотя и постоянно пытаюсь сделать это… У него есть путь. Свой ПУТЬ.

Что такое этот самый путь? Перемещение тела из пункта А в пункт В, или несколько большее? Но ведь возможны и мысленные перемещения и, по крайней мере теоретически, путешествия во времени… А можно, не покидая скорлупы своего маленького эгоистичного "Я", бесцельно мотаться по всем мыслимым координатам GPS в своём бренном физическом теле. Пути наши, как и Господни, неисповедимы. Иной путь только начинается в старости, освобождаясь от запутанного клубка метаний по сторонам, а иногда человек так и не сможет осознать, почувствовать свой Путь. Вместо этого гнетущая пелена разочарований и бессмысленность существования в череде дней, замкнутых в пустоте, словно лента Мебиуса.

Впрочем, за каждой дверью может начаться твой Путь. Открывая дверь, помни, что, переступив этот порог, ты уже не останешься прежним, не сможешь вернуться назад в уютное прошлое, комфортно-отупляющее болото повседневности, коряво адаптированное тобою под кальку воображаемого счастья, в чём ты уверил себя и окружающих. Ты можешь изменить своё настоящее, только перешагнув этот порог, и вовсе не факт, что это тебе потом очень понравится, но это, наверное, лучше, чем изо дня в день переживать одно и тоже, бесцельно перемещаясь по замкнутому кругу своих ощущений и переживаний, постепенно тупея и превращаясь в надгробный памятник самому себе… Итак, никогда не бойся сделать этот шаг… Шаг в пустоту, или всё же нет?.. Чтобы иметь будущее, надо войти в него, без этого ты рискуешь навсегда застрять в прошлом…

ГЛАВА 1, в которой автор настоятельно не рекомендует читателю просто так шататься по торговым центрам, чтобы не вышло чего-нибудь такого… В которой главный герой встречает человека в смокинге, и что из этого выходит.

Вся жизнь современного городского жителя поделена на две неравные части. Первую, которую он в большинстве своём не очень любит, и которая занимает основную часть его существования, он посвящает зарабатыванию денег, а вторую, которую он тоже не особенно любит, но которая вроде как наполняет смыслом его первую, нелюбимую половину – он посвящает трате этих самых заработанных денег.

Гармоничность всего в этом мире требует равномерности происходящих событий, их цикличности, вот почему выходные горожанина посвящены этому, вызывающему сложно-противоречивые чувства, слову – «шоппинг». Для подавляющего большинства женщин это синоним состоявшегося женского счастья, адекватная замена всему разнообразию всевозможных подарков жизни от несостоявшихся оргазмов до внезапного счастья материнства. Это невероятно увлекательное занятие, заменяющее стародавнюю человеческую забаву – охоту. Попробуй, найди в этом хитросплетении бутиков и распродаж заветную ВЕЩЬ, смысл которой после её приобретения, ну, совсем не очевиден, и которая надолго благополучно укладывается в монументальный стог точно таких же трофеев. Правда, бывают и всплески счастья через несколько лет, когда эта вещица обнаруживается заново, и ностальгические флюиды начинают волновать собственные извилины, поражённые склерозом.

Радостное ожидание, предвкушение этого самого шоппинга согревает душу в течение всей рабочей недели, а ее первые два-три дня железно посвящены разбору полётов среди таких же зомбированных созданий с демонстрацией добытых артефактов…

Человечество, в лице своей слабой половины, всю свою длиннющую историю пыталось найти наиболее эффективное применение заложенным на уровне генов поведенческим рефлексам «на других посмотреть и себя показать». Для этого придумывалось всё, что можно – от Колизеев и ярмарок, до балета и церквей. Современные супермаркеты заменили собою абсолютно всё – здесь вам и рынок, и трактир, хлеб и зрелища в одном флаконе, влезающие в рамки усреднённого кошелька и усреднённых желаний, суповой набор простых и незатейливых устремлений современного жителя городских джунглей…

Броуновское движение вещей и людей в супермаркетах всегда непостижимо, есть в этом что-то монументальное и мистическое, словно большая навозная куча посреди поля в марте, когда только-только сходит снег: что это за чудо, откуда, почему, зачем и кому это нужно, совершенно не понятно. Вроде бы конкретные люди, азартно спешащие по конкретным делам в конкретные магазины, а на деле – бессмысленная суета тела и духа в замкнутом пространстве, россыпи осоловевших глаз и кастрированных желаний в ауре всеобщей опустошённости, неторопливо движущиеся в небытие по шкале отмеренного кем-то времени…

Единственным условием всего этого внеземного счастья является то, что ты должен сам принимать деятельное участие в этом вещевом рукоблудии, иначе тебя ждёт участь десятков тысяч несчастных мужей с видом профессиональных мучеников простаивающих возле бутиков или спящих в машинах в ожидании своих амазонок с криком «Ну, ладно, поехали…». Вываливающих свои трофеи в багажник и виснущих на его крышке в безуспешных попытках закрыть… В общем, действует незатейливо простое правило садо-мазохизма – чтобы получить удовольствие от происходящего надо стать частью этого происходящего… Или путешествовать по этой матрице в гордом одиночестве…

* * *

И всё же во всей этой беспорядочной, мерно гудящей суете было что-то не так… Неожиданно Иван увидел небольшой, метра три шириной отсек. Впереди стояла прозрачная стеклянная витрина, за которой стоял высокий барный стул с поблескивающими хромом ножками. На нём красовался, мерно покачиваясь, странный, одутловатый субъект мужского пола, возраста этак под пятьдесят пять, весом далеко за центнер, одетый в дорогущий чёрно-фиолетовый смокинг с шелковыми, переливающимися лацканами. Брюки субъекта были украшены зауженными лампасами красного цвета. Тугая накрахмаленная белоснежная манишка судорожно пыталась выбраться из объятий тёмно-фиолетового жилета, украшенного мелкой кроваво-красной паутиной иероглифической вышивки. Стоячий воротничок устало сжимал шею толстяка, а чёрный галстук-бабочка, обречённо сложил крылья чуть ниже блестящей перламутровой пуговицы ворота. Из нагрудного кармана кокетливо торчал ярко-алый платок, свёрнутый так, что издалека он напоминал розу. Сквозь прозрачную витрину были видны чёрные остроносые ботинки из тонкой кожи, украшенные почему-то ярко-красными шнурками. На витрине рядом с его левой рукой лежал большой коробок спичек, гильотинный каттер для обрезки сигар и мраморная сигарная пепельница в виде протянутой ладони. Справа стояла на четверть заполненная пузатая рюмка с коричневой жидкостью, а рядом гордо покоилась открытая жестянка с «кильками в томатном соусе». Завершала эту икебану воткнутая в банку изящная серебряная вилочка. Мерно покачиваясь на высоком стуле, толстяк сосредоточенно читал газету «Правда», по-сибаритски дымя при этом сигарой. На передовице была фотография с братской могилой – «Товарищи Шверник, Хрущёв, Димитров, Сталин, Молотов, Булганин, Микоян и Чубарь на трибуне Мавзолея. 12 сентября 1937 г.», где кучка наших вождей радостно салютовала протекающей мимо биомассе. Всё это было окутано лёгкими клубами сигарного дыма и нелёгких раздумий господина в смокинге…

Иван изумлённо обернулся по сторонам…. Проходящие вокруг люди нимало не интересовались происходящим. Мимо протрусил охранник, сосредоточенно пытаясь сделать шпагат глазами. Один глаз был устремлён в сотовый телефон, на котором металось что-то похожее на тетрис, а второй – выполняя свои непосредственные служебные обязанности, ощупывал взглядом проходящих мимо дам ниже пояса, наверное, на предмет террористической угрозы.

– Ёлки-палки, а где же их противопожарная безопасность? – Иван вспомнил про лекции пожарников и систему противопожарного тушения, которую у них проводили задумчивые гастарбайтеры. Где она подключалась и подключалась ли она вообще, гастрабайтеры не знали…

Внезапно всплыла в сознании статья 20.20. Потребление (распитие) алкогольной продукции в запрещенных местах, грозило административным штрафом до 1500 рублей и…

– Административным штрафом в размере от четырех тысяч до пяти тысяч рублей с административным выдворением за пределы Российской Федерации либо административный арест на срок до пятнадцати суток с административным выдворением за пределы Российской Федерации, если действия совершены иностранным гражданином или лицом без гражданства, – вдруг громко закончил за него господин в смокинге, пригубил свою жидкость из рюмки и зубасто улыбнулся.

Опешивший Иван замер, а затем несколько неуверенно приблизился к стеклянной витрине. Они внимательно посмотрели друг на друга. Иван, словно оправдываясь, за неготовность ответно пошутить натужно выдавил:

– Что, товар ещё не подвезли? Скучаете?..

Господин в смокинге пронзительно посмотрел на Ивана и задумчиво ответил:

–Да мой товар всегда здесь… Покупателей только, знаете ли, не шибко много, да и привередливые все такие…

Он как-то лихо сполз с высокого стула, умудрившись, не оборачиваясь, точным движением ноги отправить его к стенке. Правой рукой он сложил газету и, поймав удивлённый взгляд Ивана, иронично улыбнулся: – Что, газеты читать любите?.. А ведь знаете, порою бывают прелюбопытные статейки… Вот, например, наша доблестная «Правда» от 11 января 1937 года пишет в разделе происшествия:

«…Арест афериста. В тресте "Арктикуголь" при Главном управлении Северного морского пути в течение полутора лет работал в качестве главного бухгалтера некий И.А.Штейман. 10 января уголовный розыск московской милиции установил, что Штейман – не кто иной, как скрывающийся крупный аферист А.И.Барбараш, осужденный на 10 лет лишения свободы и бежавший из заключения. Все документы на имя Штеймана оказались подделкой. Часть из них, в том числе и трудовой список, Барбараш сфабриковал лично. Преступник арестован». Ну, и как вам… Гражданин Барбараш, косящий под еврея Штеймана из «Арктикуголя» и, что мне особенно нравится, фабрикующий трудовую книжку лично.

Или вот: «Кинонаходка. 9 января на складе "Мосгортопа" (Складочная ул., д.№2/1) среди штабелей дров найдены 6 металлических коробок с экземпляром кинокартины "Броненосец Потемкин". Очевидно, картина была похищена и припрятана на складе. Расследование ведет 20-е отделение милиции…» Вот вам, тянущийся изо всех сил к кинематографу блатной мир. Эйзенштейн, наверное, тихо счастливо плачет…Волшебная сила искусства… Хотя люди по-своему интересные, может и навестим как-нибудь…

Господин в смокинге ухмыльнулся, и не сводя глаз с Ивана проговорил:

– Вот и вас Бог послал! Тоже забавная, если подумать, ситуация – прислал или всё же послал? Ну, да разберёмся по ходу… Он снова улыбнулся, обнажив зубы, и начал пристраивать свою дымящуюся сигару в пепельнице:

– Прошу прощения, но как вы знаете, у порядочных людей, – при этом он сделал многозначительную паузу, – крайне не рекомендуется специально гасить сигару – её нужно аккуратно, я бы сказал трепетно, положить, чтобы она могла потухнуть сама, иначе это рассматривается как неуважение к сделавшему её мастеру и является дурным тоном. Ах, сигары, сигары! Тут у вас борьба с табакокурением везде и в каждом углу, а ведь это, мой друг, не просто вредная привычка – это история. Как вы знаете, наш добрый первооткрыватель и довольно гнусный, в общем-то, человек, предавший и положивший немало своих товарищей, итальянец, служивший испанской короне, Кристобаль Колон (по-вашему Христофор Колумб) первым привёз табак в Старый Свет. Кстати, наш скромняга никак не мог получить разрешение на проведение этой своей экспедиции, так как целых десять лет требовал от испанского короля назначить его ни много, ни мало, вице-королём новых земель и наградить пожизненным титулом «главного адмирала моря-океана». В 1492 году во время первой, из четырёх, экспедиций, его матросы заметили, что индейцы используют для ритуальных обрядов подожжённые листья маиса, обёрнутые вокруг листьев растения «cohiba». Правда, тут следует оговориться, что современная сигара, скрученная только из листьев табака, дело рук самих испанцев-конкистадоров и появилась она только в 17 веке.

Ну а первым европейцем, попробовавшим табак, стал спутник Колумба – блестящий капитан флагманского корабля «Санта-Мария» Родриго де Херес. Туземцы с острова Гуанахани в районе Багамских островов, где теперешний Сан-Сальвадор, преподнесли ему в дар листья табака. Бедняга настолько пристрастился к нему, что привёз табак с собой в Испанию. Стоит заметить, что он был единственным курящим человеком из всего экипажа корабля. Он же стал и первой жертвой антитабачной компании. После публичных демонстраций курения, он был посажен недремлющей инквизицией в тюрьму, так как вид человека выпускающего через ноздри дым наводил окружающих на нехорошие мысли, что в него вселился дьявол. Времена были, увы, не те – средневековье… Правда, через семь лет его выпустили, так как курение легализовали уже во всей Испании. Впрочем, – засмущался человек в смокинге, – чего-то я увлёкся…

Он взмахнул рукой, и в витрине образовался проём:

– Ну что, вэлкам, как говаривал Шекспир, шлюхам из ближайшего борделя… Милости прошу к нашему шалашу!

Иван нерешительно протиснулся в пустующий павильон.

– Как-то тут у вас чересчур по-спартански, – смущённо протянул он. – Ни женщин, ни развлечений! – весело подмигнул толстяк. – Хотя о чём это я!

Он театрально развёл руки и с обеих сторон от него материализовались две знойные красотки. Одна была блондинкой, разительно похожей на Мэрилин Монро, прижимающей вибрирующее на невесть откуда взявшемся ветру атласное красное платье и глупо хихикающей при этом. Вторая представляла собою жгучую брюнетку смутно похожую на Софи Лорен. Дама с видом профессионально торговца выставляла напоказ свою полуголую грудь необъятного размера, а умопомрачительный разрез отливающего атласом тёмно-фиолетового платья не собирался скрывать строгую белизну вызывающе длинных ног.

– Ну, как?! – с наивно-ехидным видом спросил человек в смокинге, деланно-смущённо отводя глазки в сторону. Отвалившаяся челюсть Ивана далеко не сразу смогла встать на своё прежнее место. Он что-то хрипло промычал и попытался уменьшить разрез выпученных глаз.

– Вот и я говорю! Отвлекает всё это от работы с клиентом. Хоть и говорят люди, что реклама – двигатель торговли, по-моему, она, наоборот, самый настоящий тормоз!

Он хлопнул в ладоши и красотки исчезли, оставив в дрожащем воздухе волнительный запах неземного парфюма, ощущение разочарования и обидного розыгрыша. Иван ошарашенно покрутил головой. «Не жизнь, а сплошные разочарования!» – почему-то мелькнуло в голове…

– Хотя в чём-то вы всё же правы! – засуетился толстяк. – Должно быть уютно, по-домашнему! Спокойный, не суетящийся клиент – мечта коммивояжера. Взвешенные решения – наш конёк! А ведь хороший лозунг! А! – и он радостно начал потирать ручки. – вы у нас любите животных. И дома аж три кошки…

Снова лёгкое колыхание воздуха и на стеклянной витрине появился огромный чёрный кот. Внешний вид кота был изумителен. Он был огромен. Кончики ушей заканчивались пышными кисточками, как у рыси. Тёмно-коричневая манишка охватывала шею, а жёлтые глаза с весёлым интересом поглядывали на окружающих.

– Мэйкун Маня. Кот представительского класса. – глухим басом вдруг заявил он. – Ну, и чего уставились, малыши. Котов не видели, что ли?

Иван ошалело глядел на наглую тварь и опять ничего не мог сказать.

– Да, да! Позвольте представить – мэйкун Маня! – хохотнул толстячок. – Мани – это деньги, ну, а он один, значит, одна денежка – Маня. Мой незаменимый помощник. Хотя, – он махнул рукой, – Это кто тут чей помощник надо ещё разобраться! Он всегда прав. Говорит разумные, но гадкие вещи, так как циничен до омерзения, и не верит ни во что высокое и доброе, кроме мартовской оттепели…

Мэйкун замурлыкал, перевернулся и лёг на спину пузом кверху.

– Я, верно, вас смущаю, – Маня потянулся и закрыл правый жёлтый глаз. – Ну, не обращайте на меня внимания, воркуйте дальше…

И он басовито захрапел. Потом вдруг поднялся в воздух и завис в сантиметрах двадцати от витрины, мерно покачиваясь из стороны в сторону, как младенец в люльке.

Человек в смокинге щёлкнул пальцами, и рядом с Иваном материализовался круглый прозрачный стол с двумя удобными креслами.

– Прошу садится! – толстяк сразу посерьёзнел. – Ну, я вижу, вы человек взрослый. Истерик не устраиваете. Хотя и поверить до конца в происходящее пока не можете. Ну, да это временное явление. Так уж устроена человеческая психика, что со временем он во всякую ахинею начинает истово верить. Всё в этом мире обман чувств, и важно в конце концов не то, что есть, а то, что мы считаем, что оно есть. Реальность существует для нас в одном экземпляре, в единственном числе – спешел фор ю, дорогой друг! Да и так ли уж вам важно, игра ли я вашего воображения или пока ещё до конца неосознанная реальность?! – он помолчал…

– А что вы скажете на то, что вот сейчас я предложу вам прожить другую жизнь… Здесь, в этом мире вы благополучно умрёте и проснётесь в совершенно другом мире, другом времени. Я не гарантирую, что вы будете там наследным принцем или сказочно богатым шейхом, но вы будете там в абсолютно здоровом теле, в возрасте этак двадцати пяти лет… Думаю, сопливое детство вас не так уж и интересует, и мы сможем абсолютно безболезненно его пропустить. Можно даже подумать насчёт небольшой форы – отправить вас в прошлое, которое вы немного знаете по книжкам по истории. Знание того, что произойдёт и когда произойдет, поможет вам быстрее адаптироваться на новом месте и не вляпаться куда-нибудь не туда… Единственным моим условием будет то, что всё ранее произошедшее с вами вы будете помнить и больше никогда не сможете увидеть своих близких… – толстяк замолчал и внимательно посмотрел на Ивана.

– И ещё… Я хочу, чтобы ваше решение было взвешенным и полностью добровольным… Я даю вам на раздумья одни сутки… Завтра в тоже самое время я жду вас здесь у меня и, – он улыбнулся, – постарайтесь не опаздывать в свою новую жизнь…

Иван ошарашенно смотрел на толстяка. Произошедшее не влезало в голову.

– Этого не может быть, ни за что, никогда. Это какой-то бред, – бубнило мудрое подсознание. Но остальные органы чувств были категорически не согласны.

Стоящий перед ним толстяк нахмурил лоб, словно лихорадочно что-то вспоминая, и полез во внутренний карман смокинга, обнажив тёмно-бардовую подкладку, прошитую по краям миниатюрными белыми бусинками. С видом глубокого удовлетворения он достал овальный серый камешек, на котором мерцал значок перечёркнутой английской буквы N кроваво-красного цвета. Это руна Дагаз – руна преображения, прозрения и просветления. Там её очень любят, – и он выразительно поднял глаза к потолку. – Руна божественного света – да будет день. Ну, да у каждого своя трактовка любого события. Это будет вам лишним напоминанием, что наша встреча была, а то, знаете ли, все мы страдаем склерозом, особенно когда нам это очень нужно.

И он положил серый камешек в руку Ивана.

– Не переживайте. Дагаз – очень светлая руна. Это руна нового дня. Она особенно хороша для новых начинаний. Она является руной преображения, «руной прорыва», руной процветания. Дагаз указывает на успех, нейтрализует действие негативных рун. Эта руна символизирует счастье от самореализации, равновесие противоположностей, «ясность видения» той мистической реальности, в которой действуют все руны. Так, что, как говорят в народе, не страдай энурезом, прорвёмся… – и он панибратски стукнул Ивана по плечу.

– Да, и вот ещё… Часто бывает, для принятий важных решений нам надо посоветоваться с теми, кто нас хорошо знает, а этих товарищей, когда надо и не бывает поблизости. Особенно это касается нашего второго я, внутреннего голоса, который в очевидных ситуациях бормочет несусветные глупости, а в экстренных ситуациях его не видно и не слышно. Я так подозреваю, что он заранее перебирается в более спокойное место. Ну, так вот! Я вам выдаю, причём заметьте совершенно бесплатно и без каких-либо условий своего кота, Маню… Не возражайте! Кроме вас его видеть никто не будет. Всегда под рукой, начитан – прямо хвостатая Википедия, циничен до безобразия и в отличие от Вашего внутреннего голоса, не идёт ни на какие компромиссы и уговоры – на всё своя точка зрения, будь она иногда не ладна… Маня!

Кот приоткрыл жёлтый глаз, потянулся и изящно сделав заднее сальто приземлился на четыре лапы рядом с Иваном.

– К тому же забыл сказать вам о самом главном его отличии. Он свободно может перемещаться с вами по вашим снам. Обсуждайте, дискутируйте!

– Это что, типа белой горячки… А вот и я, ваша любимая белочка и никуда вы от меня, родимые, не денетесь? – съязвил Иван.

– Ну, что вы, Ваня! Это в высшей степени интеллигентный и порядочный кот! – толстяк иронично посмотрел на Маню. – Всегда знает меру, а если нет, можете дематериализовать ботинком. Это уж он понимает…

Кот невозмутимо подошел к человеку в смокинге и, преданно глядя ему в глаза, неторопливо помочился ему на ботинок. Моча вспыхнула золотистыми искорками и мгновенно испарилась серебряной дымкой.

– Вот видите! На всё своё собственное мнение! – возбуждённо-радостно возопил толстяк, – Берите без раздумий…Срок действия выгодного предложения заканчивается, – он хохотнул.

– Ну, ладно, что-то мы с вами заговорились! Итак, жду вас всех завтра, – и он обвёл их весёлым взглядом. – в то же самое время… Пока!

Окружающее Ивана пространство вдруг как-то передёрнулось, и он оказался перед занавешенным рольставнями павильоном с пришпиленным листком, на котором было отпечатано: «Ушла на базу!». Вокруг суетливо мчались люди с тележками, невнятный гомон множества голосов раздражающе влезал в уши, в глазах двоилось от обилия горящих в витринах умопомрачительных скидок, а во влажной ладони пульсировал серый плоский камешек с перечёркнутой буквой N, руной преображения и просветления… В прочем, просветление так и не приходило…

ГЛАВА 2, в которой автор знакомит читателя с ещё одним персонажем торгового центра, странником блаженным Филей.

Знакомство автора с блаженным Филей состоялось, как, впрочем, и всё в этой жизни, буднично-глупо… Почему-то самые важные вещи в нашей жизни случаются до боли обыденно и понимаем мы это значительно позже, ну, а всяким мелочам изменчивая мамаша-фортуна уделяет повышенное внимание, пытаясь и нас уверить в сакральной значимости происходящего… Да и понимание произошедшего чаще всего приходит спустя некоторое время, оформляясь в нечто, лишь последующими событиями и потугами нашего серого вещества головного мозга… Человечество вступило в двадцать первый век не достижениями в космосе или открытием альтернативных источников энергии, а пышным расцветом разнообразных супермаркетов, представляющих ум, честь и совесть нашей эпохи. Блуждание по магазинам заменило нам всё – радость общения и открытия чего-то нового, смысл зарабатывания денежных средств и обоснование их траты, поиски самого себя и цели жизни. Шоппинг заменил собою всё, обосновав это утилитарной необходимостью выживания человека в каменных джунглях города, куда он добровольно себя загнал, причём освоив города и пригороды, он постепенно ринулся осваивать глубинку, доселе не испорченную этим новомодным извращением хай-тека…

И так, в тот далёкий день и год я почему-то оказался в одном из достойных представителей плеяды этих кровососов "Ашанов" на шоссе Энтузиастов. У меня с детства почему-то сложилось твёрдое убеждение, что история, особенно отечественная, это такая шустрая тётка с извращённым чувством юмора и непредсказуемым характером, когда тянущееся тысячелетиями состояние диаметрально меняется в несколько дней, причём загадывать и объяснять её метания могут либо дураки, либо гении. Как иначе можно объяснить, что бывший Владимирский тракт ("Владимирка"), по которому шли этапом в Сибирь на каторгу, переименовали в 1919 году в бодрящее сердце и уши «Шоссе Энтузиастов», и теперь десятки тысячи наших сограждан ранним утром спешат на добровольную каторгу в Москву по шоссе с этим замечательным названием. Для смягчения терзаний измотанного непосильной работой населения и облегчения их кошельков, и был выстроен торговый центр под значимым названием «Город», в котором и расположился упомянутый выше Ашан.

Выйдя из ряда касс с полной тележкой непонятно чего, несколько осоловевший и уставший от всеобщего гармоничного бардака милого сердцу супермаркета, я увидел Фила. Подозреваю, что в этой жизни нами руководят наши подспудные желания и привычки, а не наш отточенный интеллект и острый ум, которыми мы, по своему скудоумию, периодически гордимся. Ослабевший организм, насмотревшись на всё изобилие этой жрачки, банально хотел есть и пить. Фил сидел между двумя вывесками. На одной, на фоне Фольксвагена сиял белозубой улыбкой смазливый жеребец в солнцезащитных очках, указывая пальцем на надпись "Положись на нас!", причём в слове "положись" две последние буквы были закрыты воздушным шариком, так что нас вроде как патриотично призывали положить на немецкий автопром, а на второй вывеске эротично торчала сосиска в тесте с выведенным кетчупом текстом "Мы здесь!".

Филя сидел за отдельным столиком. Он был одет в коричневую потёртую, но опрятную рясу с серыми заплатами на локтях. Из-под рясы сиротливо торчали довольно чистые, но голые ноги. Рядом у стула стояла пара поношенных ботинок, зелёный линялый рюкзачок с надписью «Camel trophy» и гладкая белая палка, обмотанная вверху изолентой. Филя был высок, немного плешив и худощаво-угловат. Узкое лицо с довольно большим носом и небольшой аккуратной бородкой "а-ля мини-лопата" словно улыбалось чему-то своему, длинные худые руки, торчащие из немного коротких рукавов рясы, постоянно были в движении, словно он кого-то ждал и сильно нервничал. Перед ним на столе стояли два высоких стеклянных стакана, в один из которых он положил круглый пакетик с чаем ("прокладки", как он их называл), а второй стакан был пуст. Кипяток из него благополучно перекочевал в пенопластиковую коробочку с "Дошираком" и теперь Фил сосредоточенно-медитативно помешивал разваренную вермишель. На столике стояла написанная от руки сложенная домиком картонка "Сидеть – бесплатно, поговорить – 1000 руб." Вся эта картина была настолько диковато-ирреалистична, что я остановился, приоткрыв рот. Невозмутимость и какая-то отрешённая спокойность Фили просто завораживала – человек вне правил и времени, истинный странник, чья цель сам путь, кто сам – путь. Невероятно, но казалось, он статичен и постоянен в этом пёстром балагане окружающего переменчивого мира, как окаменевший фундамент старого здания, на котором возводятся все последующие новые сооружения, этакий невероятный базис старого нового мира, забавный в своей нелогичности и неуместности, но от этого ещё более влияющий на все происходящие сейчас события…

Желудок, однако, в отличие от мозга, жил своей утилитарной жизнью и нетерпеливо бурчал в ожидании отнюдь не духовной пищи. Милое существо из-за стоявшего рядом прилавка, взглянув на меня так, словно собралась отдаться прямо на плите между салатами и курами гриль, душевно произнесло хрипловатым голосом: – «Что будете заказывать?..» Меня всегда интересовало, когда появляется у официанток этот взгляд с улицы красных фонарей – в процессе работы в бистро или их обучают более опытные "товарищи" в процессе работы.

«Не надо тратить время на лишние разговоры, давайте накладывать всю эту вкуснятину прямо сейчас, немедленно», – заголосил желудок, получив экстренное послание от глаз и носовых рецепторов. В процесс запоздало вмешалась голова с калькуляцией жиров, белков, углеводов, а также калорийности и ценового диапазона. Совместными усилиями был отобран салат Цезарь, картофель по-деревенски с вялой колбаской-афродизиаком и компот, в котором словно рыбки в аквариуме, беспокойно плавали взволнованные сухофрукты. Уместив весь этот завтрак аристократа на подносе и повернувшись к столикам, я понял, что они все заняты и старушка-судьба предлагает мне попробовать примоститься потрапезничать с этим колоритным фанатом Доширака или, в противном случае, стоя. Подойдя к столику и ещё раз взглянув на кусочек картона с "поговорить – 1000 руб.", я вопросительно кивнул на свободный стул и получил в ответ изучающий доброжелательно-внимательный взгляд и молчаливый приглашающий жест рукой. Филя закончил священнодействовать со своей вермишелью и полез в свой рюкзак. Откуда был извлечён маленький свёрток, в котором оказались две алюминиевые ложки – большая суповая и чайная. Он аккуратно протёр их об тряпочку, зачем-то посмотрел на свет, и, словно раздумывая, засунул маленькую в чай. Большая же благополучно пришла на смену пластмассовой вилке, которой он мешал Доширак. Завершив это священнодействие, он замер, сосредоточенно уставился в свой лоточек с вермишелью и что-то благоговейно забормотал. Как оказалось позднее, это был отрывок из 38 псалма: – "Услышь, Господи, молитву мою, и внемли воплю моему; не будь безмолвен к слезам моим. Ибо странник я у Тебя и пришлец, как и все отцы мои. Отступи от меня, чтобы я мог подкрепиться, прежде нежели отойду, и не будет меня. " Почему именно этот отрывок был для него так важен, осталось загадкой, но подобный ритуал он совершал всегда перед едой, когда мы потом ели вместе… Пережёвывание того, что Бог послал, проходило в сосредоточенной тишине с обеих сторон. Я почему-то суетливо достал из сумки купленный ранее в Ашане багет с чесноком, разломил его пополам и жестом предложил Филе. Филя немного недоумённо несколько раз перевёл взгляд с багета на меня и обратно, потом его глаза озорно вспыхнули и он пальцем подвинул ко мне одну из двух боевого вида потрёпанных конфет, лежащих у его стакана с чаем. Он взял кусок багета и с видимым наслаждением понюхал мягкий хлеб, зажмурив глаза от удовольствия, потом, покосившись на табличку, что невнятно пробормотал и убрал её со стола в свой рюкзак.

– Фил, – представился он, и почему-то добавил: – Русский… Паломник…

Так я познакомился со своим будущим другом Филом, которого ныне представляю и Вам, уважаемый читатель…

Часто, называя кого-то своим другом, мы совершенно не придаём значения этому затасканному человечеством слову. Действительно, слово ДРУГ – существительное, одушевлённое, мужской род, 2-е склонение, единственное число. Из всего этого самое, пожалуй, важное, что он, друг, одушевлённый и в единственном числе. Довольно часто мы путаем приятелей и друзей, и только в критических для нас ситуациях начинаем понимать всю разницу этих слов. Друг бескорыстен по определению, как и все влюблённые в тебя, он доверчив, искренен и близорук в отношении твоих многочисленных недостатков. Самое забавное, что и ты становишься таким же милым идиотом, причём, совершенно добровольно и навсегда. Счастлив тот, у кого есть хотя бы один друг, значит он уже не один и кому-то на этой большой планете ещё нужен…

История жизни Фили оказалась довольно запутанной и необычной. Родителей своих Филя совсем не помнил, всю юность провёл в детдоме под Красноярском, в который попал пятилетним ребёнком. Какая-то добрая душа оставила его возле детдома, привязав точно собачку к металлическим воротам. Стоял декабрь, и сколько времени провёл Филя на морозе никто не знал. Обмороженного ребёнка в общем-то спасла няня, услышав ночью как кто-то тихо плачет на улице. С тех пор у Фили остался периодический надрывный кашель, хриплый, словно прокуренный, голос, хоть он никогда не курил, и нелюбовь к зимним морозам. С ним была записка – корявым почерком было выведено, что он сирота и зовут его Фил…, далее кусок газеты намок, и то ли это Филипп, то ли Филимон, то ли ещё как, не было понятно, посему, не мудрствуя лукаво, директор детдома при оформлении документов оставил это имя, а фамилия стала Красноярский. Таким образом, Фил Красноярский вошёл в официальную жизнь Советской страны. Следует заметить, что в существующей тогда графе национальность долго не было записи, воспитательница говорила, что в ту пору в тех краях видели цыганский табор. Была мысль, что больного ребёнка, который стал не нужен, подкинули они, но так как на цыгана он был не похож, а с возрастом ни раскосых глаз, ни потемнения кожи не появилось, то через некоторое время в графе национальность появилась запись – русский…

Говорят, что родственную душу определить довольно просто. Это человек, с которым комфортно молчать. Довольно часто мы общаемся с людьми, которые нам совсем не интересны и за потоком пустой болтовни умело, как нам кажется, прячем своё равнодушие к неинтересному нам собеседнику. Наступившие паузы становятся жутко неудобными, словно мы подглядываем за чем-то очень неприличным, тщательно скрываемым от нас. Молчание действительно золото, но только с родственным по духу человеком, средство, замещающее многословие пустых фраз и ненужных поступков…

Молчание с Филом было уютно. Мы спокойно ели, добродушно поглядывая друг на дружку, также молчаливо осилили ещё один багет. Съев Доширак, Филя тщательно отёр большую ложку, помешал маленькой сахар в пластиковом стаканчике с чаем и, так же тщательно её вытерев, завернул их в тряпочку. Что-то пробормотав одними губами, он сказал вслух:

– Ну, вот, поели, и слава Богу! – и блаженно улыбнулся.

– Думаешь иногда вот, много ли человеку надо, – сказал он, обращаясь ко мне – но вот когда только поешь, так первые минуты просто благодать. Желудок отключает все иные пожелания – только сытость и тишина, но вслед за этим, через часок, появляются и новые потребности – и то хочу, и другое, а потом, через некоторое время, как опять проголодаешься, весь кругозор опять сжимается до одной только мысли – пожрать и только пожрать. А вот выдержишь несколько дней без харчей, начинаешь к еде спокойно относиться и можно услышать – чего твоя душа иногда желает. В этом то и весь смысл православного поста…

– Есть, правда, одна притча… – Филя хитровато улыбнулся. – Жил-был когда-то один человек. Был он, впрочем, как и все мы, вроде бы и не хороший, и не плохой. Старался поступать по совести, правда, почему-то довольно редко это получалось, но как только приближался Великий Пост, он начинал суетиться, всё хотел молитвы почитать, в церковь сходить и всё собирался начать поститься, сначала хотел в первый день, потом со средины поста, потом хотя бы в последний день… Да только все вокруг говорили: – Куда ты всё спешишь, успеешь ещё. Здоровье побереги! У тебя ещё всё впереди! Так он и жил, никуда не торопился – а зачем спешить, если вся жизнь впереди. Будет ещё пост, и молитвы почитает, и в церковь сходит… Но как-то однажды утром разбил его инсульт, и оказался он прикованным к кровати. И оказалось, что всё уже давно позади и спешить уже некуда, да и сил уже нет. И возопил он: – Да как же это так! Что ж вы все раньше меня останавливали! Вы во всём виноваты! Да только услышал он в ответ: – А что же ты сам никогда ничего не делал?!

Фил немного помолчал:

– Только не надо поститься с видом великомученика, слишком далеко нам всем до них. На иных посмотришь, так у них не пост, а общественное мероприятие с группой поддержки, освещением в прессе и благодарными речами. Живо обсуждают, кто сколько в тарелку не доложил и сколько часов уже постится… Смех и грех! Пост ведь дело сугубо личное, это твоя нужда, а не общественная… А моды-то унылы, словно истязают его месяцами враги-фашисты, а он, родимый, из последних сил держится…

А ведь ещё Христос сказал «так же когда поститесь, не будьте унылы»… Ведь пост нужен не Богу, а тебе. Бог не изменяем, и только ты сам сами можешь измениться в лучшую сторону. Не сотвори себе кумира, а еда стала нашим идолом, едим не для того, чтобы утолить голод, а тешим свои вкусовые рецепторы, а ведь ещё Матфей-евангелист писал – не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих…

Филя закручинился… Но потом вдруг лукаво улыбнулся и сказал:

– Ну, вот, как поешь, так и самое время на сытый желудок о посте поговорить! На голодный-то эта тема как-то не идёт…

Как я позднее заметил, отношение окружающих к Филе было двояким – его или активно не любили, таких людей было подавляющее меньшинство, или же просто боготворили –это были оставшиеся. Равнодушных, как ни странно, просто не было.

Причём, эта самая нелюбовь одних была очень своеобразной – так мы не любим человека, обличающего нас, хотя сердцем понимаем, что неправы, что всё абсолютно так и есть, но эта самая гордыня, какая-то внутренняя боязнь признать очевидную правоту его слов, побуждает нас к отрицанию своего собственного отражения в зеркале. Но самое, пожалуй, ужасное, это наши поступки. Поступки, осознавая всю неправильность, всю мерзость которых, мы всё же совершаем, повторяя при этом, как мантру, что мы всё равно самые расчудесные и прекрасные… Филя чувствовал таких людей и часто отказывался от их помощи…

Однажды один из таких людей, когда Филя вернул ему брошенную под ноги сторублёвку, в сердцах произнёс:

– Ну, и что ты, жалкий идиот, выпендриваешься!

На что Филя смиренно произнёс:

– Вы абсолютно правы, уважаемый. По-гречески идиот – человек, живущий в отрыве от общественной жизни, не участвующий в общем собрании граждан своего полиса и иных формах государственного и общественного управления. Да, грешен, по этому определению я он самый и есть. Но вы ведь не такой! Вы умный, интеллигентный человек. Вот вы ведёте за руку ребёнка, в школу, наверное, но я, всё же, не рискнул бы назвать вас педагогом, хотя по-гречески дословно это «ведущий ребёнка». Правда, так называли отнюдь не учителя, а раба отводящего ребёнка в школу. В Греции в педагоги выбирали рабов, непригодных для какой-либо другой работы… Так, что простите идиота!..

Уважаемый был страшно ошарашен и смущён, позднее он стал одним из преданнейших почитателей Фила, у которых он периодически останавливался, когда возвращался из скитаний в престольную…

Однако, это скорее исключение, очень многие люди бескорыстно любили Филю. Для них он был светом в окошке. Так, наверное, радостен грешник после исповеди. Ведь он не только осознал свои грехи, но и, самое, пожалуй, главное, нашёл в себе силы покаяться в этом, озвучить всему миру и, прежде всего себе, свои собственные ошибки, желание встать на путь исправления., что подразумевает не только воздержание от зла, но и совершение добра. Как часто, мы, несмотря на всё свою житейскую мудрость, живём эмоциями. Эмоции главная движущая сила нашей жизни, они просты и естественны, не заставляют задумываться до головной боли и не требуют титанического напряжения, они органичны для нас и поэтому редко вызывают чувство сожаления от содеянного. Во многом они – подспудное отражение жизненного опыта, отмеряемого внутренним метрономом, наша уверенность в ожидании последующих событий и непроизвольное деление всего мира на плохое и хорошее. Как бы то ни было, Филя почти всегда вызывал какое-то необъяснимое доверие, вся его убого-гротескная внешность, в общем-то не имела особого значения. Она была вешкой, которую видел медленно бредущий по болоту жизни, и он бросался к ней, потому что его внутреннее убеждение кричало, что вот оно, вот то, что тебе нужно, что ты искал и не находил, в существование чего ты верил, но никогда не мог встретить, хотя и очень, очень старался… Он часто говорил, в общем-то, обычные вещи, наверное, банальности, по мнению равнодушного прохожего, если бы он соизволил в это время остановиться и послушать его речи, но, по большому счёту, всё говоримое здесь, в этом мире лишь набор слов, набор звуков, хаотично тасуемых, словно карты, матушкой природой. Однако иногда лишь одна фраза, одно слово, может поменять для нас этот мир, преобразовать его в нечто совершенно иное, сделать нас и окружающих совершенно другими и, именно таким волшебным преобразователем и был Филя. Я не знаю, для чего Бог создал юродивых. Для посрамления ли нашего мира, мира таких умных самовлюблённых идиотов, знающих всё обо всём, но почему-то постоянно оказывающихся дурацком положении? Или же это милосердная помощь Бога в виде духовных костылей, подаваемых в трагические минуты нам, неразумным? Наверное, это останется тайной, тайной между человеком и его создателем… И ещё, от самого человека требуется порою некоторое усилие, шаг навстречу, преодоление некоторых условностей, понимание своей ограниченности и смирение в принятии помощи. Только тогда помощь будет действенной и полезной… Только тогда она придёт…

Глава 3. В которой читатель узнаёт о пользе московских пробок, а Иван с Маней едут домой.

После всего произошедшего сегодня с ним, также спокойно бродить по торговому центру Иван уже не мог. Мысли и образы лихорадочно меняли друг друга, фантастическим калейдоскопом кружась в пухнущей от напряжённой работы голове. Реальность никак не хотела занимать положенное ей место, а внутренний голос полностью капитулировал и скрылся в неизвестном направлении, не пожелав иметь со всем этим ничего общего.

Как часто в критических ситуациях помощь приходит откуда не ждём. Вернее знаем, но всё равно не ждём. Условные рефлексы – наследие сотен поколений предков, которые вполне справедливо чихали на Ванины проблемы, и которым вполне с головой хватало своих собственных, всё же не могли оставить представителя грядущего поколения в беде. Мозг послушно отключился, сразу стало легче, и Иван начал суетливо проталкивался к выходу на парковку… Вот ведь говорят – человеческий мозг венец эволюции, таран природы для новых свершений! И ничего подобного, сколько наших братьев по разуму благополучно доживают до почтенной старости и при этом превосходно себя чувствуют. А женщины? Если бы все они включали мозг при входе во все эти торговые центры? Всё! Конец торговле и неминуемый закат человечества, как вида… А вы говорите!..

Обернувшись, Иван увидел краем глаза, как за ним жизнерадостным тараном чешет Маня, ловко обходя препятствия, уклоняясь от ног, сумок и жизнерадостных детишек с дурацкими надувными шариками и носами, погружёнными в эскимо. Впрочем, судя по всему, его всё равно никто не видел, правда, несколько чихуахуашек, висящих под мышками пробегающих хозяек, видимо почувствовали его и завертели головой с выпученными, как у лягушек глазами, а одна даже нерешительно тявкнула. Через десять минут мельканий эскалаторов и бесчисленных дверей, запах пота тысяч покупательских тел, слегка сдобренный контрабандным дешёвым парфюмом. остался позади. Подземная парковка встретила наших героев рядами угрюмо стоящих машин, единичными парочками с тележками, бродящими по парковке с открытыми ртами, как грибники в лесу, и извечным вопросом в глазах «и куда же я её поставил». Впрочем, поиск уснувшей где-то на парковке ласточки порою весьма привлекателен. Первое, можно с уверенностью выяснить свою и попутчиков степень склероза, не делая скидку на пол и возраст, во-вторых – сразу видно твоё отношение к машине, когда засовывая ключ в замок багажника, можно услышать крик жены, что это не наша машина, так как она слишком чистая, ну, а в третьих, не обнаруженная на своём вроде бы месте машина, лишний повод попугать страховую компанию и милицию. Ну, а сколько неподдельной радости, когда она всё же найдётся…

Ивану, правда, повезло. Машина стояла рядом с выходом, на месте предполагаемого района поиска, да и доступ к водительской двери не был заставлен добрыми людьми, так что влезать через форточку задней двери оснований не было. Стоявшие в тамбуре возле дверей продавцы, если бы отвлеклись от увлекательного процесса курения, могли бы стать свидетелями забавной картины. Иван, подойдя к машине, сначала открыл переднюю пассажирскую дверь и приглашающим жестом запустил Маню:

– Прошу, сэр! Только лапы протрите, не то в багажник!

На что, Маня снисходительно бросил реплику, что мол у некоторых хвостатых ноги чище задницы некоторых двуногих, и вообще, грязь этого мира к котам типа Мани не прилипает… – и царственно взобрался на пассажирское сидение.

Вздохнув, и в сердцах хлопнув дверью, Иван поплёлся к своему месту. Всё сегодня не так, даже коты хамят в своей собственной машине. Куда катится этот мир?!

Впрочем, попав в свой автомобиль, Ваня немного успокоился. Что и говорить, жизнь, протекающая в столичных пробках, приучает отождествлять машину с домом. Ведь только дома, обретя наконец-то собственный status quo, человек может успокоиться и рассуждать здраво и взвешенно. Машина становится продолжением тех самых стен, которые помогают, захлопнув двери которой, он, наконец, обретает границы своего «я», и из которого так приятно порою смотреть на окружающий тебя мир…

Маня вальяжно перелез на переднюю панель, где из сопел потянуло тёплым воздухом, вытянулся и, прикрыв глаза от удовольствия, бросил: – Трогайте, уважаемый!

Иван, злобно зыркнув на наглого кота, резко нажал на педаль газа, и выехал с парковки.

– Но, но! Ямщик, не гони лошадей! – отозвался Маня. – Спокойствие – основное, что нужно для наведения порядка в делах и мыслях. Малыш, самый большой беспокойный идиот живёт внутри нас самих. Он то и мешает нам нормально существовать, а ведь только в спокойной воде можно разглядеть своё отражение, увидеть себя. Хотя, – Маня хмыкнул, – Достичь внутреннего спокойствия достаточно легко, будучи монахом где-нибудь в Гималаях, а вот сделать то же самое в трущобах мегаполиса – задача ещё та…

– Господи! Кот-буддист! – вздохнул Иван.

– Ваня! Надо слушать умных лю… – кот замялся. – котов! Ты ведь даже не догадываешься сколько мне лет. Так, что прислушивайся к голосу вечности! – и кот горделиво отвернулся, впрочем, тайком косясь на Ивана в полглаза и радуясь произведённому впечатлению…

– И сколько тебе… Вам… лет? – ошарашено произнёс Иван. – Сто? Двести?

– Бери больше, гораздо больше…– кот горделиво надулся. – В моих глазах тебя приветствует вечность!.. – и, взглянув, на оторопевшего Ваню, торопливо добавил. – За дорогой следи, Шумахер, а то не доедешь!

Ваня с трудом переваривал сказанное котом. Всё произошедшее сегодня не влезало ни в какие рамки. Всё его существо кричало, что это невозможно, иррационально и вообще…

– Маня, а ты Бога видел? – вдруг хрипло ляпнул он.

– Христа? – Маня скорбно взглянул на Ивана. И задумался. – Видел, правда, мельком… Я тогда у Агасфера ошивался…

Маня надолго замолчал.

– Я лучше расскажу тебе про Агасфера… Я его неплохо знал…

Агасфер был евреем. И этим всё было сказано… Он был соткан из противоречий. Болезненно самолюбивый и одновременно неуверенный в себе, остерегающийся всех и вся, ожидающий от других подвоха и постоянно мятущийся в прокрустовом ложе своего одиночества. Его отношение к жизни было, можно сказать, философским. Он её любил, когда она была к нему благосклонна, и терпеливо ждал, тихо ненавидя, когда чёрная полоса её нелюбви всё-таки закончится. Впервые я его встретил, забежав в его маленький дворик, спасаясь от распустившихся иерусалимских собак. Иерусалим был тогда большой помойкой, заваленный нечистотами и кликушествующими проповедниками. Каждый из этих людей слышал лишь самого себя, в упор не видя стоящего рядом, каждый знал Истину, открытую и ведомую лишь ему, человеческая жизнь не имела особой цены, а бестолковость существования не бросалась в глаза только идиоту. Смешение римлян, пытавшихся приспособить этот город для себя, и жителей, интуитивно сопротивляющемся этому, постоянно поддерживало ситуацию на уровне кипения, превращая Иерусалим в какой-то прифронтовой город… Агасфер не одобрил моего вторжения в свой мирок, запустив сучковатым поленом, едва не прибив меня, а заодно и слегка травмировав мою поэтическую душу, всегда верующую в человеческую доброту. Однако я быстро договорился с этим плешивым евреем, принеся к его ногам парочку придушенных мышей, чем вызвал его весьма неподдельный интерес и уважение. У нас установился взаимовыгодный нейтралитет. Я периодически приносил ему пойманных в его доме мышей, а он делился со мною частью оставшихся объедков, довольно часто не особенно-то и съедобных. Он любил свою старую мать, вечно бурчащую о преимуществе старых времён, когда вода была – водой, евреи – евреями, а она не ведала о болях в голове и пояснице. Впрочем, это особенно никого не раздражало и относилось окружающими к таким же явлениям природы, как дождь или ветер. Никому ведь не приходит в голову возмущаться по поводу их наличия в этом мире! Ещё у него была жена – тихое, кроткое создание, вечно молчащее в ответ на несправедливые порою упрёки, но создающая какой-то необыкновенный уют в этом маленьком, тесном доме, потихоньку прикармливающая меня в отсутствие мужа. А ещё у Агасфера была маленькая дочь. Пугающе бледная, на фоне загорелых домочадцев, постоянно подкашливающая худенькая девочка десяти лет отроду с огромными чёрными глазами, глубиною ночи Иерусалима, и длинными тонкими, почти прозрачными пальцами… Она часто сидела возле окна, так как была очень слаба и не могла играть с ребятами. Отношения между детьми довольно часто жестоки. Я часто наблюдал, как резвящиеся сверстники, играющие на улице, кидались в окно, у которого она сидела, кусочками грязи. Её слезы ещё более раззадоривали их и только появление Агасфера с палкой успокаивало на некоторое время разошедшуюся детвору. Помню сколько удовольствия я получил, вцепившись в икру одного из малолетних негодяев. С тех пор их нападения стали значительно реже и, увидев меня они, они мгновенно ретировались, а по всей окраине пошёл слух, что у Агасфера появился, какой-то ненормальный кот. До сих пор вспоминаю сколько приятных часов провёл я, лежа на коленях у дочки Агасфера. Никто ещё так ласково не чесал меня по животу и за ушами, ничьи руки не были так нежны и ласковы, и ничья доброта так явственно не ощущалась всеми окружающими…

Сам Агасфер считался в Иерусалиме чудаком… Думаю, его нелюдимость заключалась не в презрении или нелюбви к окружающим, а в том, что у него не было особой потребности в общении с ними… Он был другим. Часто молча сидел на пороге своей хибарки и смотрел на заходящее над Иерусалимом солнце, медленно садящееся за развалины у старой крепостной стены, или, встав на рассвете, бесцельно бродил по пустому, ещё только просыпающемуся городу, наслаждаясь только ему понятной тишиной. Это был другой город, город, принадлежащий лишь ему одному. Покорно-тихий, прохладный и ещё какой-то полусонный, на развилке сна и суетного дня…

Агасфер был самодостаточен в своём одиночестве, его давила эта шумная, агрессивная толпа, занимающаяся непонятно чем, обсуждающая всех и вся, неумолимо раздавливающая людей и их судьбы… Он уставал от людей, ему было достаточно своей семьи, жалкого разваливающегося дома и Солнца, встающего над Иерусалимом.

Формально он не был религиозен. Его не очень часто видели в храме, и он был немногословен в своих молитвах. Впрочем, некоторые говорят, что в молчании праведника слышно дыхание Бога, но мне почему-то кажется, что он, как все мы, ждал встречи с ним, но, как и все мы, оказался к этому совсем не готовым… Впрочем, что-то я отвлёкся…

Тот день не задался с самого начала… С утра, как я помню, в доме стояла ругань… Агасфер, проснулся не в духе. Он был сапожником. Редкие заказы выполнялись им тщательно, но чересчур долго, поэтому к нему и обращались лишь те, кто особенно не торопился. Другим его пунктом была пунктуальность, довольно странное сочетание черт. Однако, если он говорил, что обувка будет готова к такому-то дню, то в этом можно было не сомневаться… Весь шум в тот день происходил из-за того, что жена не успела помыть готовую обувь, а заказчик должен был вот-вот прийти. В это то время и появилась соседка, которая принесла кучу свежих новостей… Вот уже несколько дней Иерусалим пребывал в смятении. Римляне схватили очередного бродячего проповедника по имени Иисус, который выдавал себя за Бога. Как обычно, подсуетились и местные священники-иудеи, ревностно взиравшие на пытающихся. по их мнению, лишить их денежных поступлений паствы. Но здесь, всё пошло не так… Мнения людей разделились. Разделились диаметрально. Часть, не видевших и не слышащих его, были уверены в том, что он обманщик и требовали сурового наказания, другая часть, хоть как-то соприкоснувшаяся с ним, была очарована, но большая часть считала его блаженным, святым человеком, не представляющим никакой опасности для окружающих, а небольшая кучка его учеников, так и вообще Живым Богом. Поговаривали, что даже сам Пилат, римский прокуратор Иерусалима, был благосклонен к нему и даже провёл этим вечером в беседе с ним три часа, что Иисус спас от смерти его старого верного боевого пса, на которого, по недосмотру, напала свора псов нового полка легионеров, накануне прибывших из Рима. Старый пёс умирал на руках прокуратора, истекая кровью, когда привели этого бродячего проповедника. Мутные глаза пса внезапно просветлели, и он лизнул руку подошедшему человеку, оставляя клочки кровавой пены на его кистях. Оторопевшие легионеры изумлённо молчали. Даже в таком состоянии, пёс не позволял никому приближаться к прокуратору, глухо ворча. Это же человек положил руку псу на голову и что-то зашептал ему на ухо. Какое-то понимание вдруг засветилось в глазах старого пса, раны перестали кровоточить, а стиснутое судорогой тело обмякло на руках у Пилата. Иисус стоял на коленях, его голова была вровень с головой пса, тихий умиротворяющий шёпот отделил их от окружающего пространства, время словно застыло глыбой гранита, покорно изменив свои свойства по его желанию… Пёс был спасён и на следующий день, правда весь перевязанный, привычно лежал возле кресла прокуратора Иудеи, периодически рыча на подходящих…

Говорили также, что весь синедрион, в полном составе ходил к Пилату, требуя казни этого проповедника, и что такой ненависти к кому-либо никогда не было у этих людей. Накануне, Агасфер был в храме и после общения со служками вынес глубокое убеждение, что этот проповедник глумился над их верой, а потому хуже вора или разбойника, так как по убеждению Агасфера единственное, что оставалось у бедного люда в то время – была их вера. Потому-то и не обратил он особого внимания, на причитания соседки, что сегодня на горе Голгофе должны распять этого проповедника вместе с двумя другими разбойниками…

Надо сказать, что Голгофа в то время редко пустовала и довольно часто осуждённых вели мимо дома Агасфера. Казнь во все времена привлекала толпы зевак. Удивительно, но смерть часто привлекает людей. Страх перед нею и осознание её неизбежности словно магнитом тянет к себе людей. Это словно дорогая одежда, которую они не могут позволить себе пока примерить, но с жадностью смотрят, как выглядит она на других, словно пытаясь понять куда уходит жизнь из этих угасающих глаз, где тот порог за которым человек становится куском парного мяса, где грань отделяющая их от вечности и что вычеркнет их из мира живых людей…

Агасфер в этом отношении был другим. Ему совершенно не нравилось происходящее, а умирающие люди, жалкие в своей беспомощности, вызывали острое желание отстраниться и забыть виденное. Он был словно ребёнок, гонящий прочь всё связанное со своими страхами, и видящий в мире только его положительные стороны…

Все видели, как Иисус, окровавленный и мокрый, обессиленно прислонился к каменному дому Агасфера, оставляя кровавые разводы на стене. Как они в течение нескольких минут о чём-то тихо говорили, пока центурионы вновь плетьми не погнали пленника на казнь. При этом Агасфер, шумно возмущался и возбуждённо махал руками. Самые внимательные заметили, как нервно ходил из стороны в сторону его кадык и тряслась нижняя губа – Агасфер всегда, когда волновался, сильно заикался и, смущаясь, начинал суетится и нервно жестикулировать. Окровавленный Христос был измучен, но как-то торжественно спокоен и что-то обессиленно прошептал Агасферу в ответ. Причём, чтобы услышать его слова, Агасферу пришлось наклониться ухом прямо к его окровавленным губам. Что это были за слова никто так и не узнал. Говорят, что в ответ на возмущение Агасфера по поводу запачканной кровью стены дома и его слова: – «Иди, чего медлишь, на обратном пути отдохнёшь!» Иисус сказал: – «Я уже пришёл, а ты будешь идти вечно и не будет тебе ни смерти, ни покоя»!.. И он ушёл, ушёл избиваемый сыто рыгающими центурионами, под улюлюканье разношёрстной толпы. А Агасфер внезапно понял, что произошло что-то неправильное, неверное и непоправимое в своей сути, что они так до конца и не поняли друг друга, что он не договорил с этим самым главным человеком в своей жизни, и что вся дальнейшее его существование будет попыткой исправить эту роковую ошибку. Он, будто во сне, бросился в толпу зевак, спешащих на казнь, пытаясь догнать этого ЧЕЛОВЕКА… Но всё было тщетно. Римляне вяло-ожесточённо отгоняли зевак копьями, стараясь быстрее закончить все свои дела до полуденной жары… Интерес к этому событию угасал. Было понятно, что проповедник осуждён и вопрос его смерти – вопрос нескольких часов. Число верующих в него стремительно таяло с каждым его мучительным шагом по улицам этого старого города. Город и его жители уже отвернулись от него, переместив его в разряд прошлого, равнодушно взирая на агонию этого человека. Даже зеваки, казалось, устали от всего происходящего, желая, чтобы побыстрее всё закончилось, и они смогли бы нырнуть в прохладу кабаков, посудачить о виденном, чтобы все неприятности этого дня побыстрее растворились в горячем чае и приятной беседе…

Маня замер, а потом вдруг что-то замурлыкал. Иван удивлённо воззрился на него.

– Старая песня на древнееврейском, – пояснил Маня.

– «…Почему твои камни так белы, Иерусалим?

Чтобы кровь праведников была лучше видна на них!

Почему твои улицы по ночам так тихи, Иерусалим?

Для того, чтобы стоны праведников были лучше слышны!

Почему я не могу забыть тебя, Иерусалим?

Потому, что часть твоего сердца навсегда осталась здесь!

Почему так больно мне, Иерусалим?

Потому, что ты не можешь ничего поделать с этим!..»

И ты знаешь, Ваня, самое удивительное в том, что, Вы, люди становитесь слепыми и глухими по своей воле. Все, соприкасавшиеся с Христом, чувствовали его удивительную ауру. Многие видели его чудеса и с некоторыми они произошли лично, и всё-таки все эти люди или отворачивались от него, или делали вид, что ничего особенного не случилось. Их память моментально услужливо стирала произошедшее, переименовывая слово «чудо» в «случайность». Их неблагодарность была просто поразительной, а неистовое желание видеть мёртвым своё спасение просто обескураживало. Бог был им совсем не нужен, их богами были самые низкие собственные чувства – алчность, жадность, чревоугодие, похоть и гордыня… Они были рядом с чудом и упорно не хотели видеть его. Ваше слепота порою удивительна. И это касается абсолютно всего. Я часами мог валяться брюхом к верху, рассматривая удивительную синеву неба Иерусалима, а вы месяцами не видите неба, поднимая голову только тогда, когда какая-нибудь птица нагадит вам на голову или пойдёт дождь. И всё время вопите – дайте мне веру, дайте мне чудо, чтобы подкрепить веру, а получается, что это вам абсолютно не нужно. Вы как ребёнок, упорно отворачивающийся от ложки манной каши, которую пытается ему всунуть сердобольная мать, и которая жизненно необходима ему самому. Вы завидуете всему красивому, вас раздражает доброта другого не касающаяся вас, вы, как обожравшиеся свиньи, глухи и слепы ко всему окружающему, если у вас всё хорошо, и вам нужна достаточная мотивация, чтобы совершить самое пустяшное хорошее дело. И я категорично настаиваю, что Господь создал вас не по своему образу и подобию. Я видел Христа, избитого и искалеченного вами, но он был совсем иным. В его глазах светилась доброта и понимание. Это глаза матери, смотрящие на своего непутёвого ребёнка, прощающего ему всё, вне зависимости от глубины его падения и степени его вины. Единицы из вас могут отразить этот свет, и, думаю, только благодаря этим людям вы ещё живы…

Маня отвернулся, и как-то сердито уставился на плетущиеся рядом ряды машин. Его затылок выражал мировую скорбь, расстроенное и сожаление. А Ваня вдруг почувствовал себя предметом труда десятков поколений ассенизаторов. В салоне повисло молчание – возвышенно-сердитое со стороны Мани и подавленно-покаянное со стороны Ивана. Ваня вдруг почувствовал, как у него от стыда стали горячими щёки и уши, а Маня, не поворачиваясь, выдал:

– Стыд, Ваня, это хорошо! Это, пожалуй, самое лучшее чувство в человеке, потому что оно будет вечно спящую в человечестве совесть. Что бы там ни говорили, но у любого животного есть страх, любовь к своим детям, ненависть к врагам и «хакуна матата» после хорошего обеда. Единственное, чем обделил зверей Господь, это совестью, то, что есть только у человека. Да, такой неудобный и ненужный дар, но только тогда, когда он просыпается, человек становится человеком, и только тогда в мире творится добро. Помни об этом, Ваня, и тогда все твои поступки будут хорошими и рядом с тобою всегда будет этот человек из Назарета, ведь он всегда рядом с настоящими людьми…

ГЛАВА 4, в которой Фил знакомится с двумя Александрами Сергеевичами, и узнаёт кое-что новое о фамильной истории Пушкина.

Фил вынырнул из чрева метрополитена на станции Пушкинская. Общеизвестно, что метро это особая, таинственная часть жизни каждого москвича. Вроде, как своё собственное тело, которое ненавидишь всеми фибрами души во время болезни, но без которого никак не обойтись. Так уж сложилась столичная карма, что сколько бы ни строили в этом славном городе дорог – всё равно мало. Размножение автотранспорта в геометрической прогрессии моментально перечёркивает победные реляции московского руководства и даже махровый автомобилист, фанатично преданный своему четырёх колёсному лупоглазому коню, нет-нет да и опустится в это подземное царство. Да и, шутка ли сказать, первое своё слово малыш часто учит по сакральной надписи в вагоне, первые неосознанные объятия случаются в сумасшедшей толчее вагона, все свежие новости, пульс города, да и страны, ты сможешь услышать от интернациональных попутчиков по сабвею. Здесь возможно абсолютно всё – встреча с другом, которого не видел уже добрую тысячу лет, вынужденный тест-драйв свежевыроненного телефона, по которому пробежит сотня спешащих в неизвестность людей, знакомство с подарком судьбы, который прибила людская толпа прямо в твои объятия. А сколько нового доступного всем органам чувств – это и ароматы всевозможного парфюма, стройными рядами в виде людей-тестеров проходящие мимо, и растопыренные руки хватающиеся за всё, что попадётся при внезапном торможении… А привычная гимнастика для зрительного аппарата в виде мелких надписей разнообразной рекламы, обогащающей твои познания о тех предметах, которые ни в жизнь не привлекли бы к себе своё твоё внимание.

Впрочем, достаточно большое число поклонников дзен ежедневно просто медитативно переносятся из одного конца города в другой, терзаемые лишь одной мыслью: «ну, и зачем мне всё это надо». И, судя по тому, что они появляются в метрополитене на следующий день, видимо, так и не могут найти ответ на этот животрепещущий вопрос…

Итак, Фил вынырнул, словно Иона из чрева Кита, на станции Пушкинская. Довольно давно это был один из самых благолепных уголков старой Москвы. На этом самом месте стоял необычайно стройный, изящный Страстной монастырь, построенный в стародавние года на месте встречи москвичами у ворот Белого города Страстной иконы Божией Матери. Его стены нежно-сиреневого цвета тепло розовели при восходе неторопливо всходящего солнца, постепенно зажигаясь своими маленькими солнышками золотых луковок с крестами, а в пасхальную ночь, большой колокол Страстного монастыря первым откликался на благовест колокольни Ивана Великого, давая тем самым сигнал к началу праздничного звона всех монастырей и церквей Москвы. В начале, тогда ещё Тверского бульвара, лицом к этому монастырю, среди многоруких фонарей возвышалась застывшая фигура Поэта, со слегка задумчиво склонённой головой, рукой, небрежно засунутой за борт сюртука, в элегантном гармонично-складчатом плаще со шляпой в левой руке, отведённой за спину. Одна нога, словно продолжая шаг, будто соскальзывала с пьедестала, создавая впечатление, что ещё мгновение и Александр Сергеевич пойдет дальше, словно торопясь быстрее сесть за стол, чтобы записать только что пришедшую ему в голову мысль…

Этот памятник, остаётся одним из немногих в своём роде, ведь деньги на его изготовление по инициативе выпускников Царскосельского лицея, в котором учился Пушкин, собирала вся страна. В память о друге… Они действительно считали его одним из них, хотя прошло несколько десятков лет и это были уже другие лицеисты… Но он всё-таки оставался их другом, оставаясь таковым и для всех последующих поколений. Деньги собирали двадцать лет, а памятник изготавливали и отливали в столице на Неве ещё пять долгих лет. И памятник получился, причём настолько хорош, что все современники отмечали совпадение черт лица Пушкина. Он встал, там где ему положено было встать, изящным заключительным паззлом, на точно отведённое ему пространством и временем место, среди степенно застывших фонарей и проезжающих экипажей, спешащих простолюдинов и зеленеющих аккуратно-подстриженных крон деревьев, стоящих вдоль дороги, невысоких крепких двухэтажных кирпичных зданий и стоящего напротив золотисто-сиреневого Страстного монастыря, где, конечно же, за него непрестанно молились…

А в 1937 году, через 100 лет после убийства Пушкина, усилиями большевиков, Страстной монастырь перестал существовать. Это произошло буднично-равнодушно, через месяц на месте монастыря зияла дыра, ещё одна незаживающая рана прошлого, безвозвратно уходящего в небытие. Как и всё, связанное с историей в этой стране, изменения были немного жутковаты. Словно памятник Командору, Пушкин развернулся на сто восемьдесят градусов и замер на другой стороне площади, на месте развалин Страстного…

Филя почему-то вспомнил про ту самую страстную икону из разрушенного монастыря… Её Филя лобызал в церкви Воскресения Христова в Сокольниках, теперь её дом там. Он долго сидел перед этой необычной иконой. Светло-зелёный фон иконы словно завораживал, потрясало грустное спокойствие божьей матери, придерживающей прильнувшего к ней младенца Иисуса, и строгие лики двух ангелов по краям иконы с орудиями страстей – крестом, копьём и губкой…

Ноги у Фили немилосердно гудели, а живот периодическим урчанием напоминал о нарушении режима питания и настоятельно требовал вкусной и здоровой пищи. Филя сел на скамейку и достал из рюкзака большую медную кружку с надписью «СОТВОРИТЕ МИЛОСТЫНЮ», любовно протёр надпись полой подрясника и поставил рядышком…

Внезапно рядом с Филей остановился сухонький старичок с тростью. Почему-то слово «интеллигент» в сознании современного общества слилось со словом «бывший», как будто интеллигентность, как болезнь, со временем проходит. Внешний облик образцового интеллигента в умах людей намертво сжился с образом Антона Павловича Чехова. Благообразный, худощавый, в очках, с бородой клинышком и усталостью от этой жизни в глубине глаз, хотя последнее, наверное, как доминантный ген присутствует у всех людей, относимых к этой породе. Подошедший старичок, как ни странно, действительно был чем-то похож на Чехова. Ветхое, не по сезону пальто серого цвета, было кое-где аккуратно заштопано, присутствовали и круглые очки, и реденькая бородёнка, а на голове, вот уж действительно редкость, красовалась шляпа. Когда вы её видели последний раз в городе? Разительным диссонансом выглядела дорогая тёмно-коричневая трость с металлическим набалдашником, возможно, по цвету даже и серебряным…

– Ну, что, Человек Божий, как там на просторах нашей необъятной Родины? – весело спросил старичок, хотя его глаза грустно-участливо посмотрели на потрёпанное одеяние Фила.

– А вы чей? Разве не Божий? – наивно спросил Филя, и, уже убеждённо, продолжил: – Все мы люди Божии.

– И плохие люди? – лукаво спросил старичок.

– И плохие, и хорошие. Да и плохой, хороший, это как посмотреть. Может для себя и своей семьи очень даже и хороший, а для других плохой. Может когда и поступил вроде бы плохо, а глянешь, через десяток лет оказывается и наоборот. Судить только себя можно, а других судить не твоё дело…

– Ба! Да ты философ! – опять улыбнулся старичок, присаживаясь на скамейку рядом с Филом. – Хотя, как тут не будешь философом? Всякий странствующий уже философ. Странствия – лучшее занятие в мире, о котором мечтают все, а позволить могут себе немногие. Когда бродишь – стремительно растёшь, в твоей душе откладываются люди, города, страны, и ты изменяешься вместе с ними. Таких людей узнаешь сразу. Если Господь привёл нас в этот мир, то какое счастье, постараться как можно более познать его! А познавая его, поневоле становишься философом. Сократ, например, считающийся величайшим философом, может быть лучшим из них, не написал ни строчки. Это он был родоначальником философской диалектики, понимаемой как нахождение истины с помощью бесед, то есть постановки определённых вопросов и методического нахождения ответов на них. Он ходил по городам и рынкам, слушал какую-то людскую болтовню… Он умел задавать правильные вопросы и умел самое главное – слушать, внимательно слушать своего собеседника. Сократ учил, что добродетель и есть мудрость, и что знающий доброе, обязательно поступает по-доброму, а поступающий по-злому, или не знает, что такое добро, или творит зло (обычно ради торжества добра). В понимании Сократа не могло быть противоречия между разумом человека и поведением его среди людей… Ну, а всем известный русский Сократ, первый философ Российской империи бродячий философ Григорий Сковорода…

– А это тот, странствующий философ-богослов, который велел на своей могиле написать «Мир ловил меня, но не поймал»… – протянул Филя.

– Да, да, тот самый, который был близок с фаворитом Императрицы Елизаветы, графом Алексеем Григорьевичем Разумовским, также происходившим из казаков, тот самый, который путешествовал вместе с Владимиром Калиграфом, вёзшим в Москву труды Эразма Роттердамского и Готфрида Вильгельма Лейбница, да и к тому же, который приходится двоюродным прадедом другому русскому философу Владимиру Сергеевичу Соловьёву…

– А я слышал рассказ, как Григорий во время одного из своих многих странствий, то ли в Польше, то ли в Австрии, проходил как-то мимо сельской церкви во время обедни. Двери в церковь были открыты, ну и он зашел в храм. Церковь была практически пустая, а священник стоял с чашей в руках, ожидая причастников, но никто так и не подошел. «Неужели можно Жертву Божию отвергнуть?» – сказал Григорий. И, как говорят, «со дерзновением приступил к Причастию», прямо как был: пыльный, немытый, с дороги… Приходской священник спросил подошедшего к чаше Григория: "Понимаешь ли, что делаешь, готов ли?" Тот ответил: "Понимаю и готов!" И священник приобщил его к чаше, признавая его правоту, что сердце его было чисто…

– Да! Это Сковорода! – старичок улыбнулся, – В этом весь он!..

Внезапно он спохватился и полез в карман пальто, достал оттуда мятую купюру, тщательно разгладил её на коленке и торжественно вручил Филу.

– Как сейчас говорят – сначала деньги, потом все остальные разговоры. – Как-никак чужое время трачу.

– Да у меня этого времени вагон и маленькая тележка, и всё своё собственное. – ответил Фил, – Ну, и деньги необязательно. Я бесплатно разговариваю, особенно с хорошим человеком. Пенсия-то небось небольшая?

– Ну, так по-латински "pensio" – это пособие. Вот государство и пособляет, чтобы от голоду не померли, ну, а дальше уж помоги себе сам. С биологической точки зрения всё просто безупречно. Дольше всех живут особи, содержащиеся впроголодь. Так что… Ну, а тебе эти деньги, думаю, всё же нужней…

– Мне-то?.. – Фил задумался. – Так кто скажет, что кому нужней… Вот только, скажу я вам, разучились нынче милостыню подавать.

– Как это?.. – удивился старичок.

– Да так… Смотрите вот… – Филя пожевал губами. – Идёт кто по улице и видит нищего. Видит издалека. И никто сразу за кошельком не тянется. Нет такого условного рефлекса… В уме сразу включается калькулятор – сколько минимум можно дать, а лучше уж и без этого обойтись. Часто заранее достают, чтобы ты не видел, сколько в кошельке. И, самое главное, никто никогда не смотрит на того, кому подаёт, а уж в руку положить, прикоснуться к нищему и убогому – это вообще! Не дай Бог! Подадут три копеечки, а ощущение, что последнее с себя снял. Идёт дальше прямой и гордый, словно осчастливил весь мир. А ведь по сути, я – твоя Господняя проверка на вшивость тебя грешного. И, может быть, тебе это в десять, в двадцать раз больше надо, чем мне. Тебе надо милость сделать, поделиться своим достатком, Господом данным, а ты выбираешь, какой нищий тебе больше нравится, как в магазине. С тебя ведь спросится за то, подал нуждающемуся или нет, а уж с него – как он этим распорядился… Да и в Священном Писании написано… – Фил достал свою потрёпанную Библию с заветной тетрадкой с выписками. – Вот: «Просящему у тебя дай» (Мф. 5:42). «Из имения твоего подавай милостыню, и да не жалеет глаз твой, когда будешь творить милостыню. Ни от какого нищего не отвращай лица твоего, тогда и от тебя не отвратится лице Божие. Когда у тебя будет много, твори из того милостыню, и когда у тебя будет мало, не бойся творить милостыню и понемногу; ты запасешь себе богатое сокровище на день нужды, ибо милостыня избавляет от смерти и не попускает сойти во тьму. Милостыня есть богатый дар для всех, кто творит ее пред Всевышним» (Тов. 4:7 – 11). «Не отказывай в благодеянии нуждающемуся, когда рука твоя в силе сделать его» (Притч. 3:27). «Кто сеет скупо, тот скупо и пожнет; а кто сеет щедро, тот щедро и пожнет. Каждый уделяй по расположению сердца, не с огорчением и не с принуждением; ибо доброхотно дающего любит Бог» (2 Кор. 9:6,7). «Не отказывай в пропитании нищему и не утомляй ожиданием очей нуждающихся; не опечаль души алчущей и не огорчай человека в его скудости не смущай сердца уже огорченного и не откладывай подавать нуждающемуся; не отказывай угнетенному, умоляющему о помощи, и не отвращай лица твоего от нищего» (Сир.4:1—4).

–М-да! Критик ты серьёзный… Подготовленный… – улыбнулся старичок. – Ну, да я тебе в ответ свою историю расскажу… В городе Париже, во время немецкой оккупации жил один русский, сын эмигрантов из России. Время было голодное и, чтобы хоть как-то сводить концы с концами, он преподавал в русской гимназии. Однажды он шёл на работу со своими учениками и увидел впереди себя другого преподавателя, который работал с ним. Его в гимназии никто особенно не любил, он был нелюдим, замкнут, строг с учениками и неразговорчив с преподавателями. И вот на обочине сидел грязный нищий, перед которым лежала шапка. Люди проходили мимо него, не обращая ни малейшего внимания, шапка почти всегда лежала пустая, а как-то раз один зазевавшийся человек даже наступил на неё. Если кто-то и бросал туда мелкую монету, то он всё равно не видел этого человека, для него существовала только грязная, старая шапка. И вот этот преподаватель, которого все считали педантом, замкнутым сухарём, остановился перед этим нищим, снял с головы свою шапку и что-то сказал ему. Он не подал нищему ни копейки, но тот вдруг вскочил и обнял его. Когда этот русский с детьми дошли до гимназии, любопытные дети окружили этого преподавателя и начали расспрашивать, кто этот нищий, не родственник ли или близкий знакомый он ему и почему он перед ним снял шапку. Он объяснил им, что так как у него нет денег на проезд, он вынужден ходить пешком с другого конца города. И что, проходя мимо этого нищего, он понял, что не может просто пройти мимо, не заметив его, что он должен сказать что-нибудь этому человеку, что он уважает его, как равного, как такого же человека, но сейчас у него просто нет денег, чтобы хоть как-то помочь ему. И нищий понял это. Мне кажется, никогда за всю жизнь никто так не обогатил его, как тот преподаватель. Дал почувствовать себя таким же человеком, о котором он уже и позабыл, просиживая сутками на обочине дороги, обочине жизни…

Они оба помолчали…

– Да…– сказал Филя. – Сложная это тема… Вот и Александр Сергеевич, думаю, согласен. У него, кстати, как и у вас шляпа. Вон за спиною держит…

– Нас и зовут одинаково, – улыбнулся старичок. – Александр Сергеевич! – Он наклонил голову. – Прошу любить и жаловать!

– Фил! – представился Филя. – А ведь, как он голубей-то ненавидеть должен, – не к месту вдруг сказал он. – Вот в стихах, в поэзии, это небось, его любимый образ. А как застыл в веках, забронзовел, так те уж и рады на голову срать… И где же, я спрашиваю, тогда справедливость?!

– А вы знаете, Фил, этот образ Пушкина очень похож на самого поэта, знатная скульптура. Ведь Опекушин, автор памятника, как его тогда величали «классный художник первой степени», был такой титул, использовал в работе над ним всем известный портрет Кипренского и посмертную маску Александра Сергеевича, снятую формовщиком-литейщиком Полиевктом Балиным под руководством скульптора Гальберга, считавшегося «скульптором мечтательной красоты, спокойствия и объективности, первым ваятелем России». Кстати, второй памятник Пушкину Опекушин установил в Кишинёве ровно через год.

Моя бабушка рассказывала удивительную историю, связанную с этим памятником. После революции мама жила в Москве, рядом с Тверской площадью. Здесь она и познакомилась с необычной женщиной. Бабушка, ее звали Пелагея, часто приходила к памятнику Пушкину посидеть, почитать книги. Как она рассказывала, было удивительно спокойно рядом с ним готовиться в институт, наверное, он охранял ее покой своим незримым присутствием. И вот однажды она обратила внимание, что, часто приходя к памятнику, она видит худощавую, но всё ещё статную высокую старушку, всегда одетую в чёрную вуаль и такого же цвета старое, но аккуратное кашемировое пальто. Она молча сидела на лавочке возле памятника практически в любую погоду. В руках у неё всегда был или зелёная веточка, или несколько скромных цветов. Посидев, какое-то время, иногда час или два, она подходила к памятнику, клала цветы к подножию, молча прикасалась к мраморному постаменту и уходила. Однажды они познакомились. Это произошло случайно. Старушка выронила цветок и Пелагея, стоявшая рядом, бросилась его поднимать…

– А вы любите его стихи? – спросила вдруг старушка.

Пелагея, с детства любившая Пушкина, сразу сказала, что это её самый, самый-самый любимый поэт.

– А вы? – спросила её Пелагея.

– А я… Я тоже люблю его… Это мой отец…

Пелагея сначала не поверила сказанному. Но потом… Старушка оказалась Марией Александровной Гартунг, до замужества Пушкиной, названной так в честь покойной бабки Александра Сергеевича Марии Алексеевны Ганнибал. Мария Александровна была фрейлиной императрицы Марии Александровны, супруги государя Александра II. Она была вдовой. Её муж, генерал-майор Гартунг Леонид Николаевич, несправедливо обвинённый в хищениях векселей, застрелился, оставив предсмертную записку «Я ничего не похитил и врагам моим прощаю». Главным виновником гибели Гартунга считали прокурора Шипова, который произнес на суде страстную обвинительную речь. Владелец дома, где жил прокурор, сразу после случившегося отказал ему от квартиры, приказав немедленно выехать, не желая иметь, как он выразился, у себя убийц. Впоследствии всеобщая уверенность в невиновности Гартунга оправдалась, нашлись доказательства его невиновности…

Своего отца, Александра Сергеевича, она помнила плохо, но, по её словам, что-то светлое и родное всегда сопровождала её всю жизнь. В последние годы, как она рассказывала маме, она приходила к памятнику Пушкину почти каждый день и молча разговаривала с ним. Они был рядом, отец и дочь. И ни встающие циферблатом часов пробегающие года, ни физическая немощь в голодной остывающей стране, не могли разлучить этих духовно связанных между собою людей. Нам не дано понять, что это было – блажь выживающей из ума старухи или неистребимая связь родных друг другу людей, которых развели люди и обстоятельства… Но это, это было… И ещё, как я потом узнал, Лев Толстой написал с неё Анну Каренину. Этакий дружеский привет от Пушкина Толстому в виде своей дочери, удивительно, не правда ли… 8 марта 1919 года года они договорились с мамой встретиться, но она уже больше никогда не пришла. Позднее мама узнала, что её сестра Анна Арапова обратилась за помощью к баронессе Врангель, известной своей благотворительностью, которая написала письмо первому наркому просвещения Луначарскому с просьбой о помощи. Наркомсобес выделил ей персональную пенсию, которую она так и не успела получить, скончалась от голода. Мария Александровна похоронена на кладбище Донского монастыря. Невысокая скромная плита «Мария Александровна Гартунг, урождённая Пушкина» и маленький овальный портрет молодой красивой женщины. На её могиле всегда лежат несколько скромных цветов или живая зелёная ветка, точно таких, какие она приносила когда-то своему великому отцу…

– А ведь они сейчас обязательно вместе! – вдруг сказал Филя. Он даже привстал от возбуждения. – Ведь любовь она никуда не девается! Ведь все наши слёзы не напрасны. Ведь Господь всё это обязательно видит! Вы верите?..

– Конечно, Фил! – и Александр Сергеевич снял сноса очки и как-то подозрительно хлюпнул носом. – Как иначе? Иначе во всём этом, – он махнул тростью, – нет никакого смысла…

Они ещё долго сидели словно старые друзья, жарко о чём-то спорили, возражая и перебивая друг друга, Фил размахивал руками, а Александр Сергеевич в нетерпении постукивал по брусчатке тростью, а над ними возвышался второй Александр Сергеевич со слегка склонённой головою и засунутой в жилет рукой. Словно прислушивался к их разговору, раздумывая не поучаствовать ли самому в этом увлекательном споре…

ГЛАВА 5, в которой Маня с Ваней подтверждают тезис о том, что иногда для понимания самого себя нужно как минимум двое, и что, если двое остаются в замкнутом пространстве, им рано или поздно есть о чём поговорить…

Над Москвой по-прежнему шёл дождь…. Город плакал… Эти слёзы были такими разными. Где-то в этом городе кто-то безудержно плакал от внезапно свалившегося на него счастья, а кто-то от безысходного горя, десятки тысяч разнообразных поводов и обстоятельств заставляли работать натруженные слёзные железы его обитателей. Неистовый танец этих чувств был противоречив и порою непонятен, но он ни в коей мере не был статичен, он давал этому городу самое, пожалуй, главное – жизнь. Этот калейдоскоп слёз и улыбок, кладбище междометий и головокружительных эквилибристических трюков взаимоотношений живущих здесь людей, составляли главную суть города, его живое нутро. Каждое утро он просыпался в ожидании чего-то нового, по-своему любя каждого своего жителя и страстно надеясь на грядущие чудеса…

Восхитительная радуга оседлала промокшее шоссе Энтузиастов, по которому ехал Ванин Opel, с гордой поперечной молнией на шильдике. Мелкий дождь, как причудливая линза, раскрывал все цвета, затаившиеся в послеполуденном солнце, прихотливо приклеенном кем-то неизвестным за серыми плачущими облаками. Природа, как любимая женщина, всегда прекрасна, просто не надо быть перманентным слепым и ещё надо любить, только тогда ты сможешь разглядеть нечто самое-самое важное, надёжно сокрытое от других и доверчиво открытое для тебя…

– Ваня! А как ты относишься к любви к братьям твоим меньшим? – нарушил молчание Маня.

– Ну, – стушевался Иван, – в общем-то хорошо.

– Хорошо-то хорошо, да ничего хорошего… – философски съязвил Маня, усердно почесывая задней лапой в ухе с кокетливой кисточкой наверху.

– Нет, нет… – засуетился Иван, – очень хорошо отношусь. Ну, вот, например, – он внимательно посмотрел на кота. – У меня знакомые очень долго выбирали кота…

– Да, коты – лучшие домашние животные! – хвастливо заявил Маня. – Все дети, рано или поздно, хотят завести какую-нибудь зверушку. И здесь у родителей начинаются интенсивные головные боли. Что предпочесть – нервного вонючего хомячка, золотую рыбку, принесшую, по слухам, счастье только Александру Сергеевичу, глупую в своей вечной преданности собаку, благородную независимую кошку, или вполне достаточно усатых домашних животных, появляющихся изо всех щелей, как только выключится свет. Почему-то всем на свете нравится любовь, которая особенно не отягощает, не требует никаких усилий с твоей стороны и должна быть, как пионер, всегда готовой, когда ты сам этого захочешь – это я не только вас, людей, имею ввиду… Так что, в этой неравной битве за подрастающее поколение собачки часто проигрывают нам, котам. Вон сколько недостатков – гулять надо, выводить по два-три раза в день, чтобы в квартире не гадили, лают безо всякого графика и, как правило, громко, да и жрут довольно много. Вот и перевешивает чаша бесстрастной Фемиды в нашу сторону… Коты – The Best! – гордо закончил он, – Ну, да ладно, Вань, давай рассказывай дальше. Это я так, к слову…

– Ну, так вот… – продолжил, вздохнув, Иван. – выбирали они своего кота долго и нудно. Прошерстили весь интернет сверху до низу, ездили на всякие кошачьи выставки и, наконец, добрались до птичьего рынка. Там при входе, ты, Мань, не знаешь, торгуют всякими беспородными котятами по весьма демократичной цене – рубль за штуку, лишь бы кто-нибудь взял. И вот здесь-то они и повстречали своё беспородное счастье. Всегда удивлялся выбору объекта нашей любви. Вот уж воистину – каждому своё. Бывает и страшненький, и дурной, а вот любимый и всё тут. Видимо, все эти наши запутанные предпочтения решаются где-то там на верху…

Манины глаза как-то необычно сверкнули, и он задумчиво произнёс:

– А ведь как часто, Ваня, мы проходим мимо самых распрекрасных людей и предметов, с настойчивостью Шерлока Холмса ищем, ищем это самоё своё и, увы, не находим… и вдруг, словно упираемся в какую-то невидимую стену, что-то останавливает, разворачивает и тыкает носом – вот оно, твоё, именно то, что ты искал, о чём грезил и чей туманный силуэт постоянно вертелся в твоей пустой голове, и волшебным образом складываются кусочки растерзанного по временам и измерениям пазла, наполняя душу счастьем и покоем. Всё как и должно быть! Как раньше ты не понимал всего этого? Простота – отрыжка гениальности, она сложна в своём понимании, но закончена в своём совершенстве…

Ты, Ваня, наверное, помнишь изречение «Jedem das Seine», висящее в своё время над воротами фашистского концлагеря Бухенвальда. Печально известное «Каждому – своё». Чёрный юмор какого-то образованного плагиатора-фашиста отнюдь не умаляет всё величие этой древней латинской фразы «suum cuique», доставшейся нам от древнеримского оратора и философа Цицерона. Эта же фраза, кстати, имеется и в католическом катехизисе, в толковании седьмой заповеди – «Предоставляй каждому своё», да и в качестве девиза официального печатного органа Святого Престола L’Osservatore Romano (Римский Обозреватель) напечатана на верхней части первой страницы. Она, Ваня, выведена и на девизной ленте герба столицы Намибии Виндхук, кстати, побратима славного немецкого города Берлина… Ну, да, это к слову…

Так, вот, Ваня, как правильно означил рамки проблемы великий Цицерон, каждому действительно своё. Ведь каждый из нас – уникальный и единственный набор хромосом и поэтому, я продолжаю удивляться, как вы, люди, никак не хотите понять и принять это. Ну, нет на свете усреднённых предпочтений, нет усреднённой любви и усреднённой ненависти. Каждому подходит только то, что любит именно он. Это любимое может иногда совпадать, может быть похожим, но ключ от вашего внутреннего эго только один и не надо ковыряться в нём отмычками или тупо ломиться в ваши личные двери. Здесь хозяин только вы и вы откроете эту дверь только когда сочтёте возможным и нужным для вас… М-м-да… Кот объясняет внутренне устройство человека! Дожили! – и Маня зубасто улыбнулся, – Ну, ладно, давай свою повесть дальше…

Ваня очумело покрутил головой, приходя в себя от сокрушительного напора кошачьего интеллекта.

– Маня, ну, ты умный, – только и смог выдохнуть он.

– Поживи с моё! – гордо ответствовал манькин зад, в то время как сам кот прильнул к боковому стеклу, провожая взглядом автомобиль с грустно-онемевшим ушастым спаниелем на заднем сидении. Всё-таки инстинкты непобедимая вещь, игра с ними в прятки заранее обречена на поражение…

– Котёнок приглянулся всем, – продолжал Ваня. – Мохнатое пушистое маленькое существо… Котята, как дети, даже самые беспородные красивы и нравятся всем. Так уж, наверное, утроено, что таинственное начало жизни всегда вызывает священный трепет и умиление у взрослых особей всех видов и подвидов… Беспородный сразу был обласкан и окружён вниманием. Самые дорогие кошачьи корма, самые хиповые домики и игрушки, ну, и общая любовь… Животное, как и человек, хорошо чувствует отношение к себе. Кот стал солиден и красив. Услышав звонок в дверь, он чинно трусил посмотреть, кто там пожаловал, и, в зависимости от увиденного, или презрительно чинно удалялся на свой диван или дозволял погладить себя ненаглядного и терпеливо выслушивал дифирамбы в свой адрес. Он стал ещё одним ребёнком в семье, любимым и избалованным… Так бы, наверное, всё и продолжалось, и конец этой истории был бы, что жил он долго и счастливо, но судьба – это вещь в себе, в ней нет случайностей, она сама – неслучайная случайность…

Одним ранним летним утром кот выпал из окна… Все мирно спали, когда в кухне раздался скрежет когтей об железо подоконника, истошный кошачий крик и приглушённый удар откуда-то снизу. Хозяйка кинулась к открытому окну – на асфальте возле дома шевелилось небольшое коричневое пятно… Далее коту повезло второй раз в жизни. Его сразу отвезли в ветеринарную клинику. Оказалось, что кроме многочисленных переломов лап у него был пробит череп и несколько сломанных рёбер пропороли правое лёгкое. Ветеринарные эскулапы, взглянув на окровавленный комок шерсти сердобольно предложили усыпить парашютиста, но вся семья – жена, муж, дети, дружно встали на защиту здоровья болезного. Ветеринары, взглянув на них, достали прейскурант и предложили ещё раз как следует подумать, тем более что шансов, по их мнению, практически нет… Получив опять категорический отказ, медицина начала спасать усатого. Думаю, такого героического сражения за жизнь пациента эта клиника ещё не видела. Кот неделю был на ИВЛ, перенёс около десятка операций, в том числе трепанацию черепа и остеосинтез. Он стал звездой ветклиники. Приходящий с утра персонал первым делом узнавал о его состоянии, главный врач, проникшись участием к близким четвероного, скостил цену на услуги на пятьдесят процентов, а хозяева по очереди дежурили возле его бокса. Любовь и деньги сделали своё дело… Вот я с тех пор всё думаю, да, любовь за деньги не купишь, но для её поддержки, возможности полного выражения, они, как ни крути, всё же нужны… Кот выжил, выжил несмотря или вопреки, но выжил… Я видел это удивительное существо с титановой пластинкой в черепе и металлических штифтах в конечностях. Он, конечно, уже не бегает. Потихоньку ковыляет к своему дивану и кормушке, любит лежать на тёплом весеннем солнце, прикрывая лапой участок головы, где стоит пластина, и всегда ждёт в коридоре на пуфике, когда придут хозяева… Он изменился и тоже стал другим, впрочем, как и хозяева…

Когда я спросил, почему они поступили именно так, а не иначе, ведь его лечение обошлось в цену нового автомобиля, мне ответили, что не могли иначе поступить, а хозяйка сказала, что больше всего её поразили его глаза, он словно говорил: вот, сам виноват, и пойму, если сейчас меня бросите, и ещё он попробовал облизать руку сыну, когда тот попытался его погладить…

Иван помолчал…

– Ты знаешь, Маня, я вот хотел рассказать о любви к животным, а вот сейчас, думаю, это не только о любви, но и о нашей ответственности за других… За тех, кого взяли, кого приручили…

Ты знаешь, Маня, всегда очень трудно отвечать на простой дурацкий вопрос: " Какая Ваша самая любимая книга?"… Книг много, они, конечно, разные, и хороших среди них тоже очень много. Довольно часто получается, как в анекдоте – Ваш любимый мужчина (женщина)? – Тот, с которым я сейчас встречаюсь… Так и о книге, вспоминаешь самую последнюю из прочитанных, которая понравилась, и потом, словно любимые стекляшки в детстве начинаешь откладывать – и эта, и вот эта, и… А сегодня я вдруг понял, что такая книга у меня есть. Любимая книга, книга обо всём самом важном, просто о сложном, о любви и дружбе, преданности и обязательствах, которые важны не другим, а прежде всего нам самим. Книжка для всех и каждого, книжка вечной актуальности и житейской мудрости, живущих в нас детях, этих самых чистых и правильных наших составляющих, которых невозможно обмануть, перед которыми не стоит оправдываться, которые то самое лучшее, что есть в нас…

– Мы в ответе за тех, кого приручили… – словно не слыша Ивана, проговорил Маня. – Все знают эту фразу, хотя крылатых фраз из детских сказок не так уж и много, но в оригинале это звучит несколько иначе. «Тu deviens responsable pour toujours de се que tu as apprivoise». – «Ты всегда будешь в ответе за того, кого ты приручил». Летчик, дипломат, исследователь, писатель и поэт Антуан де Сент-Экзюпери был всегда очень конкретен…

Маня улыбнулся…

– Он знал, о чём говорил, ведь он приручил кучу животных. У него были собаки, кот, обезьяна, газель, гиена, хамелеон и лисёнок-фенек, маленькая песчаная лисичка с длинными ушами, прообраз мудрого Лиса. "Ответственность", вроде такое простое слово, но по сути то качество, которое им обозначается – самое непростое и самое обременительное… И ещё, многие забывают, что через некоторое время приручёнными становятся оба, так что ответственность, как ни крути, становится взаимной… Взрослые не умеют видеть человека целиком, они расчленяют его на части своих принципов, убеждений и правил, и только дети могут воспринимать человека целиком, как отдельного самодостаточного индивидуума, отличного от них и потому интересного, для них. Им не важны бесспорные маркёры взрослых, в их мире не принципиальны такие наносные вещи, как красота и ум, а важны только два качества – доброта и любовь. «Я люблю его потому, что он добрый» – эта детская фраза, пожалуй, вообще основа всего…

А вообще, сам Антуан Мари Жан-Батист Роже де Сент-Экзюпери, Кавалер Почетного Легиона, был интересным человеком, – продолжал Маня. – Его настойчивости быть в небе можно только позавидовать. В раннем детстве маленький Антуан приделал к велосипеду матерчатые крылья из старого одеяла и поехал с вершины холма, пытаясь взлететь. Впервые он поднялся в воздух двенадцатилетним мальчиком в 1912 году с авиационного поля в Амберье в компании знаменитого тогда лётчика Габриэля Вроблевски. За свою карьеру авиатора он 15 раз терпел крушение, лечился, приходил в себя и снова уходил в небо. Не зря мавры Сахары дали ему прозвище «повелитель птиц». Он и погиб в небе родной Франции, сбитый мессершмитом в 1944 году… Как правильно написал он когда-то «умирают только за то, ради чего стоит жить.».

Самое удивительное в его жизни. Ваня, это его любовь к небу. Он был настоящим пилотом. Наверное, лётчик – это диагноз, а не профессия… Они не могут без этого головокружительного простора, их неудержимо манит высота и ощущение невероятной, необъяснимой свободы, когда тебя не держат путы условностей и ограничений, ты один на один с могучей стихией, а всё происходящее зависит только от тебя одного… Таких ощущений нет на земле и наверное по этому их, словно магнитом, тянет в эту фантастическую стихию, только там их дом, смысл их жизни…

А много ли ты, Ваня, знаешь лётчиков писателей, кроме Экзюпери? Ну, пожалуй, Ромена Гари с «Обещанием на рассвете» и Ричарда Баха с «Чайкой по имени Джонатан Ливингстон»… Хотя, они очень созвучны, эти люди и их книги. Так, Ромен Гари, например, написал «…в любви, знаешь ли, самое главное – воображение. Нужно, чтобы каждый придумывал другого со всей силой своего воображения, не уступая реальности ни пяди; и вот тогда, когда два воображения встречаются, нет ничего прекраснее»… Ну, разве это не созвучно с Маленьким принцем? Удивительно, многие знают Экзюпери-писателя только как автора «Маленького принца», хотя у него есть и другие книги, и неплохие стихи. Но эта маленькая сказка-притча почему-то стала квинтэссенцией всей его жизни. Она понятна детям и взрослым, потому что универсальные вещи касаются всех полов и возрастов, это самое важное и нужное, то, что касается каждого, то, чем живёт и дышит каждый… Она о самых главных вещах – счастье и любви…

Наверное, счастье требует слепоты и глухоты. Оно вырастает из тебя самого и умирает от твоей разочарованности. Сухой анализ убивает живое чувство, они несовместимы, как лёд и пламень. Счастье и любовь ирреалистичны, они вещи иного измерения, случайно забытые богами в нашем унылом мире, как светлый лучик надежды, напоминание, что всё не так уж и плохо, дающие обоснование хоть какой-то нужности этому миру. Надо чаще закрывать глаза, чтобы увидеть далёкие горизонты, ведь когда они открыты, они сразу устремляются вниз, под ноги, а лежащая под ногами грязь сразу убивает всё самое лучшее… Кто ответит на простой неразрешимый вопрос – кто и что мы в жизни друг друга, как определить случайна ли встреча или навсегда? Кто скажет, как часто наш внутренний голос оказывается правым, а ведь может быть от ответа на один единственный вопрос зависит вся оставшаяся жизнь и, если ты ответил неправильно, теряется весь смысл твоего будущего? Ведь мы все такие разные, с головокружительным набором прекрасных пороков и ужасающих добродетелей. Как трудно порою быть вместе, как тяжелы и нетерпимы порою свои недостатки в другом, но как порою невыносимо, просто невозможно находиться порознь!..

Есть ещё одна распространённая печалька… Странно, но большинство людей только к концу своей жизни понимают, что они и не жили вовсе, а топчась на месте своего рождения, уныло ожидали дня своей смерти. Они слишком поздно видят себя настоящих, когда уже ничего изменить нельзя и всё сводится к одному слову «поздно»… Хотя, может быть, чтобы понять это и надо прожить всю жизнь, ведь когда сливаются прошлое и будущее – исчезает настоящее…

Все мы, милый Ваня, в том или ином смысле пассажиры зала ожидания. Каждый из нас ждёт чего своего. Порою дожидается, порою – нет, порою всё откладывается на неопределённое время, порою приходится срочно покупать билет на другой поезд, так как этот загнали в тупик… И ведём себя соответственно, кто спокоен и занимается своим делом, словно знает, что всё это от него никуда не денется, другой суетится и бегает доводя до исступления себя и окружающих, а кто-то уже и не надеется что уедет… Впрочем, самое печальное опоздать, зная что это был твой последний поезд… И здесь очень важна выдержка. Любое препятствие для нас может стать тупиком, но не надо садиться перед ним и предаваться отчаянию, это самое простое и самое бесполезное действие. Ведь часто это вовсе не тупик, а развилка, этакий богатырский камень – «направо пойдёшь»… Как тут не вспомнить Ваше евангельское «прошел посреди них и пошел далее» (Ин.8:59). Так вот, Ваня, и надо пройти сквозь них и пойти далее. Как часто в этой жизни несчастье, беда становится началом чего-то нового, лучшего, ведь всё в этом лучшем из миров взаимосвязано и уравнено, в этом суть гармонии – она волшебным образом создаёт счастье из ничего…

В салоне наступила тишина… Но не та гнетущая тишина, когда двое собеседников лихорадочно ищут в своих вспотевших от напряжения головах любой повод продолжить пустую, ничего не значащую беседу и не находят. Другая.

Часто бывает, когда люди совершенно не интересны друг другу и только магическое слово этикет, вытащенное из вязкой, дурно пахнущей лужи собственного самомнения, заставляет их подниматься в бой, словно двух замордованных боксёров и продолжать эту ничего не значащую светскую болтовню. В этом пинг-понге слова абсолютно не важны, главное попадать в такт, успевая нацепить на себя нужный в данную минуту оскал, успевать чинно кивать головою и многозначительно хмыкать в тон собеседнику. Особо одарённые личности успевают в это время ещё вести параллельную жизнь, обдумывая интересующих их проблемы…

И только духовно близким людям можно спокойно помолчать… Но как многозначительно, порою, это молчание. Минутой такого молчания можно измерить вечность. Близкие люди молчат, когда есть о чём подумать и это молчание обоим совершенно не в тягость, это логичное продолжение разговора, доскональное понимание своего собеседника, говорящее о доверии, уважении, приятии и ещё об очень, очень многом…

ГЛАВА 6. В которой автор жонглирует словосочетанием вопрос-ответ и рассуждает о прелестях путешествий, а блаженный Фил в это время любуется мостами столицы.

Уставший читатель спросит заплутавшего в своём тексте автора: – «Что ты, брат, хотел сказать своими графоманскими потугами?» И в ответ ему будет тишина… Кто скажет, зачем всё это? Зачем мучаемся, но живём? Зачем планируем что-то на завтра, хотя, может быть, сегодня твой последний день? Зачем любим, хотя порою это так безнадёжно и больно? Зачем? Зачем? Джомолунгма наших вопросов навсегда останется без ответов…. Да и как часто найденные ответы являются ответами только на сегодняшний день, а завтра, завтра будет другой ответ, потому что этот вопрос задаст совершенно другой человек, ведь все мы меняемся, и не факт, что его ответ понравится тебе сегодняшнему… С годами начинаешь понимать, что многие вопросы не предполагают ответа. Они просто должны быть заданы, чтобы побудить тебя к поиску, к движению вперёд и здесь важным становится само действие, а не причина. Это, как вешки, установленные кем-то благожелательным сверху. Ты их видишь и должен до них дойти, а вот пути могут быть разными. Понимание, что пройти надо именно так, а не иначе, появляется тоже не сразу, а часть ошибок ты обязательно должен сделать – это часть твоего обучения… Таким образом, постепенно приходишь к выводу, что зачастую вопросы важнее ответов и истинный смысл вопроса может быть совсем другим….Жизнь – это в своём подавляющем большинстве вопросы, а отнюдь не ответы…

Мы часто обращаемся к Богу:

–Можно я задам тебе один вопрос?

И слышим в ответ:

– Ты его уже задал!..

А мы всё никак не хотим угомониться, и снова вопрошаем:

– Я хотел бы получить ответ!

И снова слышим:

– Ты уже его получил!..

И лишь позднее мы понимаем, что на все СВОИ вопросы мы должны найти СВОИ собственные ответы. Универсальных ответов нет, как и нет усреднённого человека, каждый по-своему уникален, главное, не затеряться в этой людской толпе, ведь потом найти себя будет очень трудно…

Рецепт счастливой жизни обывателя достаточно прост. Не надо задавать вопросы, на которые ты не хочешь знать ответы и поменьше задавать вопросы, от которых что-нибудь зависит… Все неприятности начинаются с не вовремя заданных вопросов и с неправильных ответов. Довольно часто ответы, как пасьянс, вариантов много, а правильная выкладка только одна, и она не всегда очевидна. Можно, конечно, попенять на сами неправильные вопросы, ведь часто на вопрос «почему» ни у кого нет ответа, хотя тишина иногда самый лучший ответ… Впрочем, иногда от всех этих вопросов-ответов начинает пухнуть голова и человеку требуется просто посидеть в тишине, как в детстве, где-нибудь на мосту над маленькой, по домашнему уютной речкой. Поболтать ногами, разглядывая камешки сквозь кристально прозрачную воду, послушать мерный убаюкивающий плеск студёной воды, остановить суетливый поток собственных мыслей и просто хотя бы ненадолго побыть одному…

Филя тоже любил мосты… Человеку, увы, не дано летать, как птица, но матушка-природа всё же изредка даёт ему возможность взглянуть на свои красоты с высоты птичьего полёта. Правда, особо комфортным это состояние не назовёшь. Знакомство с прекрасным происходит или из консервной банки, именуемой самолётом, или в течение нескольких размазанных секунд в момент понимания своего бессилия в борьбе с гравитацией при прыжке с парашютом или без оного, тут уж как кому повезёт… И только ажурные переплетения современных мостов позволяют понять, насколько красива эта земля, помогают оторвать на некоторое время прилипший к асфальту нос и широко открытыми глазами утонуть в уходящем в бесконечность горизонте. Филя без спроса упивался неизвестным ему понятием «графическая композиция урбанистического пейзажа», внутренним чувством понимая, что поверхность планеты всё равно прекрасна, чем бы её ни загаживали мэтры от архитектуры, а фантасмагоричные взаимоотношения двух стихий – неба и воды, разрезанные остовами городских зданий, и проложенные, словно изумрудным мхом, кварталами зелёных насаждений, часто не могут быть даже приблизительно описаны словами великого и местами могучего…

Мост – сооружение самодостаточное и не прилагаемое к чему-либо. Часто ли ты, дорогой читатель, видел человека, несущегося сломя голову через мост по своим делам и не обращающего ни малейшего внимания на окружающие его красоты. Да, и сам ты, дойдя до середины моста, наверняка останавливаешься, опираешься на перила, чтобы глубокомысленно вздохнуть и плюнуть в воду, в очередной раз убедившись в незыблемости закона всемирного тяготения дедушки Ньютона, при этом прошептать что-то о красоте мироздания, обводя взором окрестности вокруг себя любимого. Известно также, например, что на мосту Кэррол Стрит, открытом ещё в 1889 году, одном из старейших 25 подвижных мостов Нью-Йорка, до сих пор висит старинный дорожный знак, который предупреждает: «Любое лицо, движущееся по этому мосту быстрее, чем прогуливающийся человек, будет подвергнуто штрафу в размере пяти долларов». К тому же мост деревянный, и чтобы пропустить катера, он целиком отводится в одну сторону по диагонали на берег, словно балка шлагбаума…

А разводные мосты нашего славного города Петербурга? Сколько человеческих судеб связано с их разведёнными крыльями… Мне жаль моих современников, которые будут говорить своим детям – мы познакомились с твоей мамой в таком-то супермаркете. А ведь как романтична история знакомства, например, у Дворцового моста, строительство которого началось в далёком 1912 году, а закончилось только после первой мировой и, наверное, обязательно какая-нибудь курсистка встречала там своего парня-солдатика после этой войны. Встретимся на мосту после войны… Любовь – самое красивое чувство и почему оно не достойно протекать в самых прекрасных декорациях? Как восхитительны эти стихии воды и воздуха, разрезанные конструкциями моста надвое, но всё равно незримо связанные в нечто единое и законченное…

Мосты, как и люди, всегда имеют имена, и часто мост – визитная карточка города. Так, например, Тауэрский мост, как и овсянка, – вечный лейбл града Ландона, столицы старой доброй Англии. Кстати, верхние пешеходные галереи моста прославились в своё время, как место сбора проституток и карманных воров… А Карлов мост через реку Влтава в Праге, с которого в 14 веке был сброшен по приказу короля святой Ян Непомуцкий, который отказался раскрыть тайну исповеди королевы? Кто-то скажет, что это, мол, старческий склероз, но историки-то знают, что это настоящий подвиг!.. А Аничков мост, через реку Фонтанку в Санкт-Петербурге с монументальными конями работы скульптора барона Клодта? В народе название моста привязали к лошадкам и назвали «мостом шестнадцати яиц» (Любители математики, не забудьте о всадниках). Вторая питерская байка также исходит от Аничкова моста – «В Питере не пьют только 4 человека, и то потому, что у них руки конями заняты»… Где понимали толк в мостах, так это в Венеции, там, где мосты связывают разрозненные кусочки суши в нечто единое целое. Венецианцы, пожалуй, одна из немногих наций, осознавшая до конца всю красоту этих удивительных сооружений. Взгляните на знаменитый барочный Мост вздохов через Дворцовый канал Рио ди Палацио, построенный Антонио Конти в 1602 году. Мост песня, мост-легенда. Он соединяет здание дворца дожей, где проходил правый венецианский суд со зданием тюрьмы. Этот закрытый, облицованный снаружи серым мрамором мост помнит шаги самого Джакомо Джироламо Казанова, друга Вольтера, Моцарта и Гёте. Стражники специально давали осужденному пред смертью остановиться и последний раз посмотреть в окно. Злые языки говорят, что здесь-то и открылось первое агентство недвижимости.

На вопрос: – Нет ли у вас свободной комнаты?

Всегда был жизнерадостный ответ: – Вам очень повезло! Вчера одного повесили.

Как ни странно, но существует также народное поверье, что если влюбленные поцелуются под этим мостом, то их ждет долгая, счастливая жизнь…

Просвещённый читатель сразу вспомнит грозди замков самых разных видов и размеров, в изобилии развешанных тут и там на наших мостах. Славянофилы отнесут это к древнеславянской традиции, когда после свадьбы жених вносил на руках невесту в дом через порог, на котором лежал открытый замок, который немедленно поднимали, запирали, а ключ выбрасывали в реку, чтобы ни одна сволочь не смогла его найти, дабы не разрушить их хрупкое счастье. По другой, оккультной версии, замок «готовила» заранее спец-бригада из деревенских ворожей на особом свадебном сговоре. Его клали в тайне от жениха под порог и запирали сразу после прихода в жениха в дом, а потом выкидывали в реку или колодец, чтобы брак был крепким.

Знатоки зарубежной литературы и поклонники любовных романов посмеются над этими предрассудками и шустро напомнят о самом первом романе итальянского писателя Федерико Моччиа «Три метра над небом», после которого эта традиция бурно расцвела сначала в Европе, а затем и у нас. Если читатель захочет его прочитать, то пусть имеет в виду, что самая первая фраза этого романа «У Кати жопа лучше всех в Европе», к тому же, нобелевскую премию по литературе Федерико, увы, не получил…. В романе влюблённые уголовник-мотобандит Степ из уличной банды и девушка Баби, «отличница, комсомолка и просто красавица», во время прогулки по римскому мосту Понте Мильвио решают скрепить свой союз, повесив замок со своими именами на третьем фонаре моста через Тибр, после чего бросают ключ в воду. После выхода этого романа и началось повальное обвешивание этого моста десятками тысяч замков всех размеров и видов, ну, а затем эта новоявленная традиция перекочевала в другие страны, в том числе и нашу. К чести москвичей, они не остановились на достигнутом в своей страсти и, после обвешивания всех столичных мостов, городские власти установили на Лужковском мосту специальное металлическое Дерево любви, на которое люди продолжали вывешивать оные замки. Правда, одного дерева оказалось мало и вскоре были установлены другие железные деревья.

Замечательно, что помимо деревьев, рядом с мостом была установлена специальная полукруглая скамья примирения для тех, кто поссорился. На ней невозможно оставаться долго порознь, поневоле скатываешься к центру, прижимаясь к своей второй половинке.

Правда, многие злопыхатели до сих пор говорят, что лучше бы у нас прижилась традиция древонасаждения. Ведь в конце 19 века в Российской империи уже был замечательный праздник лесоводов, приуроченный к православному Дню Происхождения Честных Древ Животворящего Креста Господня, который отмечался 1 августа по старому стилю, в который и сажали деревья, но это уже другая песня…

Фил любил открытые мосты. Он, конечно, признавал красоту закрытого выпендрёжного моста Багратиона в районе комплекса Москва-Сити. Этот двухуровневый красавец в своём умопомрачительном остеклении и разноцветном освещении убивал убогое воображение провинциалов наповал. Его многочисленные павильоны над водой представляли торжество селекции мостов и торговых молов, а переплетения лестниц, эскалаторов и лифтов погружали мозг в некую прострацию. Фил долго стоял в пятиуровневом здании, где начинался мост, со стороны Краснопресненской набережной. Там в вестибюле возвышалось удивительное «Древо жизни», главная скульптурная композиция Эрнста Неизвестного, лелеянная им всю жизнь. Он был впечатлён мощью и экспрессией художественно искорёженного скульптором металла, но добраться до сути главного не высказанного так и не смог. Эрнст не оставил сил визуально потрясённому Филе на работу мысли. Зрительный вопль анализаторов заглушил всё остальное, оставив его в смущённом недоумении, выраженном во фразе из 88 псалма, весьма чтимого Филей, «чудны дела твои, Господи»… Во внутренностях моста Багратиона Филя чувствовал себя аквариумной рыбкой, превосходно защищённой и накормленной, но от этого не перестававшей быть обитателем зоопарка с соответствующим номером на вольере.

Иное дело открытые мосты. Их свобода, неразрывная связь с окружающим пространством, позволяла чувствовать себя частью этой природы. Здесь шаловливый ветер будет заигрывать с полой вашего плаща, а обладательница роскошного платья может почувствовать себя Мэрилин Монро. Запах водной глади реки всегда бесконечно свеж, а тихим утром можно услышать звук волн, подобострастно ласкающих гранитные берега Москвы-реки. Перспектива не искажается немытым стеклом переходов, а чувство свободы не укладывается в прокрустово ложе колпака над головой…

История большинства столичных мостов не столь уж романтична …Они значительно моложе своих именитых зарубежных собратьев, может быть не так впечатляюще красивы, но от этого они не перестают быть мостами, а это самое главное. Ведь мосты, как и люди, могут быть неказисты и просты, но внешность – далеко не всегда самое главное. Только глупец будет долго смотреть на разноцветную обёртку, не прикасаясь к загадочной внутренности. К тому же матушка-судьба довольно часто, помещая объект в определённые обстоятельства и места, предопределяет всю его дальнейшую судьбу, как судьбу моста, так и судьбу встретившихся здесь людей…

Филе очень нравилось ранним утром, когда только взойдёт солнце и удивлённо воззрится на этот беспокойный мир, стоять, опершись на перила какого-нибудь моста. Смотреть на бесконечно красивую синеву чистого неба и его отражение в воде, серый асфальт берегов, исчерченный разноцветными пятнышками редких машин, слышать постепенно нарастающий гул просыпающегося города. Лёгкая улыбка застывала на его лице, нежащимся в нежных потоках речного ветерка, блики отражающихся от воды солнечных лучей суетливо ласкали стены окружающих реку зданий, затевая понятную только им волшебную игру…

В этот день судьба закинула Фила обозревать прелести Крымского моста. Построенный в далёком 1938 году, он до сих пор является крупнейшей цепной конструкцией дорогой столицы, ну, а москвичам он мил за прекрасные виды, открывающиеся с него аж на четыре набережные – Фрунзенскую, Пушкинскую, Крымскую и Пречистенскую, на вечно юный парк им. Горького и коробку Центрального дома художника на Крымском валу с волшебным парком "Музеон", заполненным диковинными скульптурами, вызывающими восхищение у детей и оторопь у родителей. С Крымского моста замечательно виден плод архитектурного похмелья нашего замечательного грузина Церетели – 98-ми метровый памятник Петру I. Мало кто знает официальное название этого кладбища металлолома, а звучит оно как – «В ознаменование 300-летия российского флота». В техническом плане Петя в средневековой одежде испанского гранда представляет собой уникальное инженерное сооружение. Несущий каркас монумента выполнен из нержавеющей стали, на который навешены разнообразные бронзовые детали облицовки. Правда, как указывают знатоки морской истории, при создании памятника допущена досадная неточность: для тарана вражеского корабля, на носу имелись специальные металлические наконечники – ростры. После победы они снимались победителем с вражеского судна, как боевые трофеи. Так вот, ростры, украшающие постамент памятника Петру, увенчаны родным Андреевским флагом. С традиционной точки зрения это означает, что царь Пётр воевал против собственного флота. Другой ошибкой является то, что Андреевский флаг вывешивается на корме, а на баке должен находиться гюйс. Это правило выполнено только на корабле, на котором стоит царь Пётр.

Злые языки ещё утверждают, что этот памятник является переработанной и видоизменённой статуей Колумба, которую Церетели безуспешно предлагал купить США, Испании и странам Латинской Америки в 1991—1992 году, к 500-летию открытия европейцами Американского континента. Говорят, что по высоте он должен был в два раза обогнать старушку Свободу. Любопытно, что памятник вошёл в список самых уродливых строений мира, заняв в нём почётное десятое место (у башни Монпарнас в Париже – второе)… Обсуждение памятника Петру до сих пор считается у москвичей признаком хорошего тона. Говорят же англичане о погоде, так чем же мы хуже…

Автор помнит ещё то благословенное время, когда рядом с Крымским мостом прямо напротив Парка Горького качалась на волнах «Мама Зоя». Этот уютный плавучий ресторанчик славился неповторимой грузинской кухней. В России всё так. Как сказал классик, если на заборе с дыркой написано, что это женский половой орган, а там гвоздь – значит, Вы, мой друг, в России. И ничего с этим не поделаешь. У нас всё так, всё не то, что видится, и удивляться этому может только иностранец, родившийся за пределами этой удивительной страны. Поэтому, да, мой дорогой читатель, русская «Мама Зоя» славилась грузинской кухней… И все эти волнующе ароматные чихиртма и хашлама, восхитительная уха из сёмги в горшочке, нежно-золотистая жареная стерлядь с гарниром, оджахури по-менгрельски, сытные кучмачи из говядины, шашлыки всех видов из сёмги, бараньих семечек или бараньих ребер, пикантное сациви из курицы, кроваво-красный пхали со свеклой и орехами, изысканные хачапури по-мегрельски (чвиштари) или по-имеретински и гебжалия, ну, а на десерт фантастический вишневый суп с надуги (молодым нежным творогом) делают воспоминания об этом плавучем ресторанчике просто невыносимыми. Ну и, конечно же, фирменный салат Мама Зоя (отварные кальмары, молодые листья салата, овощи, моцарела, авокадо, болгарский перец, сметана и мацони). К сожалению, после удачной борьбы московского правительства с пиратами на Москве-реке, «Мама Зоя» была списана на берег и оказалась на улице 10-летия Октября в доме под номером пять, где благополучно существует и поныне…Впрочем, человек всегда удивителен изысками своей памяти. Одинаковые вещи с течением времени всё более и более удаляются друг от друга. Общеизвестно, что в молодости и еда вкуснее, и девушки красивее, и жизнь лучше… Так и «Мамой Зоей», допускаю, что еда осталась той же, да может и лучше, но нет уже того шарма текущих в иллюминаторах задумчивых вод Москвы-реки, нет едва уловимого покачивания палубы и пленительного влажного речного воздуха, нет ощущения некой уединённости, временной изолированности от утомившего урбанистического окружения, нет того расслабляющего одиночества и покоя. Именно поэтому, я и боюсь прийти в новую «Маму Зою», боюсь этих возможных разочарований, уютно баюкая замечательный букет тех воспоминаний и проезжая по Крымскому мосту невольно поглядываю на то место, где качалась на волнах «Мама Зоя», может быть жду, что она внезапно появится вновь, как наша молодость, которую мы так любим и помним, возвращение в которую подспудно ждём, понимая всю глупость и нелепость этой затеи. Молодость, которая осталась частью нас, самой светлой и дорогой частью нашего прошлого…

И так, Фил стоял на этом знаменитом и любимом им и несколькими миллионами москвичей Крымском мосту. Раннее утро зябко кутало его в собственную поношенную длинную куртку, одетую поверх линялой рясы, смешно поднимая ворот куртки задиристым холодным речным ветром. Солнце с трудом поднималось со стороны Крымской набережной, робко пытаясь согреть остывшую за ночь Москву-реку, разбегаясь многочисленными солнечными зайчиками по близлежащим площадям и переулкам. Город, не торопясь, приходил в себя, будя задремавшую на время реальность нарастающим гулом автомобилей и какофонией звуков пробуждающихся граждан. Глупая и бессмысленная суета вновь охватывала пробудившуюся столицу и её жителей, придавая этому броуновскому движению непостижимую загадочность в поисках ответов на возникающие почему и зачем, в прочем без надежды на какой-либо вразумительный ответ…

Забавно устроено наше мудрое подсознание. Если ты находишься в толпе себе подобных, то оно умиротворённо дремлет, хотя зачастую это совсем не повод для расслабления. Но стоит часа в два ночи встретить одиноко бредущую по улице личность, как наклейку насильник и маньяк отодрать от этого субъекта навряд ли получится. Хотя часто мы сами в глубоком замешательстве по поводу, что же такое одиночество – наш осознанный выбор или печальный итог сложившихся так обстоятельств. Человек в одиночестве вступает в этот мир и также покидает его, эти оба процесса отнюдь не публичные мероприятия, хотя порою обставляются именно так… Довольно часто одиночество для индивидуума недоступная роскошь, а порою тяжкое проклятие, превращающее в тюрьму окружающий мир…

Фил довольно давно обратил внимание на худенькую субтильную девчушку, стоящую метрах в двадцати от Фила и с какой-то обречённой грустью глядящей на мерно текущие воды Москвы-реки. Она была одета в потёртые обтягивающие джинсы и белые туфли на невысоком каблучке с изящной шнуровкой. Удлинённый силуэт бежевого кашемирового пальто с крупными коричневыми пуговицами трепетал на ветру, а немыслимая кофта в виде матроски, волны которой будто бы пытались попасть в такт волнам Москвы реки, кокетливо выглядывала сквозь расстёгнутое пальто. В руках она держала небольшую квадратную коричневую сумку с двумя поблёскивающими золотом замками. Узкое, бледное лицо в беспорядке обрамляли тёмно-русые волосы, а узкие кисти рук, лежавшие на перилах моста, вызывающе алели кончиками накрашенных ногтей…

Наследие далёких предков – наше боковое, периферическое зрение в повседневной жизни неспешно сопровождает нас повсюду, фоном скользя рядом и уберегая нас от всяческих неожиданностей и подвохов. Но порою, оно, как и наша интуиция, робко, но настойчиво выдвигается вперёд, на время заменяя собою всё остальное. Приходилось, ли тебе дорогой читатель, ловить себя на том, что иногда ты боковым зрением напряжённо разглядываешь другого человека, делая при этом вид, что занят другим делом. При этом дремлющие охотничьи инстинкты просыпаются – обостряется слух, вырастает реакция на каждое движение объекта, ты, без колебания, можешь описать во что одет объект и что сейчас делает.

Также, Фил и Соня, так звали эту девушку, давно заметили друг друга. Да и трудно было этого не сделать, когда двое людей стоят недалеко друг от друга ранним утром на огромном мосту, нависающем над просыпающейся рекой…

Назовите это судьбой…. Говорят, что судьба неизбежнее, чем случайность, ведь, если вопрос задан, то раньше или позже, но на него буден дан ответ. Мы не всегда готовы его получить и принять, ведь порою исполнение наших заветных желаний гораздо хуже, чем отказ в них. Однако достаточно часто судьба разъясняет нам весь расклад, а уж самое гадкое – принятие решения, со смехом перекладывает на нас. И вот тогда она подводит к нам нужных нам людей и обстоятельства. Главное, в этом случае, не быть слепым…

ГЛАВА 7, в которой автор сетует на dissonantia, а Маня объясняет Ивану, чем отличается контр-тенор от кастрата.

Есть слова, сразу почему-то портящие настроение. К сим словам, дорогой читатель, сразу отнесём слово диссонанс. Ещё древние латиняне придумали dissonantia, как обозначение несозвучности, нестройности, отсутствие гармонии. Правда, они же придумали и противоположное по смыслу слово consonantia, видимо, чтобы успокоить мировую музыкальную общественность…

В общем, представьте – на улице дождь и слякоть, машина, умирающей черепахой медленно ползёт по дороге, а внутри подлец Робертино Лорети жизнерадостно орёт «Ямайку»… Диссонанс, однако… То-то… И я говорю диссонанс….

– М-да… Голос у малыша Робертино был просто замечателен, – авторитетно заявил Иван, косясь на уныло притихшего Маню. – Жаль вовремя не кастрировали…

Маня на удивление серьёзно отреагировал на эту реплику.

– Ваня, «вначале было Слово и Слово было у Бога и Слово было Бог…», так написал апостол Иоанн. И у меня нет причин не доверять ему. А вот инструменты, с помощью которого доносится это слово до других могут быть разными…Основные два – письмо и голос. Человеческий голос – самый первый музыкальный инструмент и, вне всякого сомнения, самый лучший.

Тебе, Ваня, не довелось слышать тех, кого ты, веселясь, называешь кастратами. И мне очень жаль тебя…– Маня грустно и немного укоризненно посмотрел на Ивана. – Ты никогда не услышишь этих божественных голосов. А ведь это всё равно, как никогда в жизни не прикоснуться к чуду, ну, например, никогда не увидеть восхитительной игры полярного сияния – aurora bolearis в ночных небесах бескрайней арктической тундры или радугу, внезапно расцветающую в брызгах водопадов Анхель и Игуасу… Я очень жалею людей, которые не смогут попробовать раствориться в фантастических красках зачаровывающего подводного мира Большого Рифа или понежиться душой и телом в источниках Беппу, заблудиться среди сталактитов и сталагмитов Фразасси и Карлсбадских пещер или задрав голову, любоваться уходящими в небо отвесными склонами столпов Метеор… А разве можно, увидев хотя бы раз, забыть когда-нибудь десятки тысяч фламинго, розовой пеной покрывающих поверхность озера Накуру или целебную воду голубого и зеленого озёр Ваймангу, которая исцелит твои уставшие от путешествий ноги и возвратит ушедшую было радость жизни … Да, Ваня, это всё чудеса, без которых жизнь неполноценна…

Таким же чудом, но иного свойства были и голоса ушедших кастратов. Эти голоса были неописуемо прекрасны. Они несравненно превосходили любые варианты женского голоса и по диапазону, и по ровности извлечения звука, и по уровню импровизации. Классическая опера, Ваня, с исчезновением кастратов потеряла треть своей привлекательности, а оперы, специально написанные для кастратов, увы, потеряны навек… Ворона не может исполнить арию соловья, а мул никогда не заменит летящего скакуна. Ты, Ваня, знаешь мужские, женские и детские голоса, но не можешь себе представить четвёртый голос, голос, который перешагивает первые три и не останавливаясь исчезает в головокружительной выси, оставляя всё земное далеко позади. Кто хотя бы раз слышал профессионального кастрата, Ваня, тот навсегда становился поклонником этого фантастически прекрасного пения. Во времена расцвета классической итальянской оперы, во время барокко именно исполнитель, а не композитор был главным в музыке. Певцы-кастраты не столько исполняли написанное для них, сколько основываясь на этом создавали свою собственную музыку в спонтанной импровизации. Из общего примитивного наброска они создавали художественный шедевр. Современные контр-теноры – бледная тень прежних кастратов. Полноценные физиологически, они напоминают, но, увы, очень отдалённо прежних виртуозов-кастратов. Уровень этих мастеров для них слишком недоступен. Нынешние контр-теноры – это всё же голоса искусственного происхождения, ведь разговаривают то они нормальными мужскими голосами. Фальцет современного контр-тенора неполноценен, в нем отсутствует разнообразие обертонов, это камерный голос. Я даже не могу тебе описать голос кастрата, это, действительно, надо только слышать. Современные контр-теноры используют женскую технику, кастраты же пели голосом ребёнка, но невероятной силы и неописуемой лёгкости. Это было чудо, и слышавшие их безо всяких объяснений понимали это. Их называли ангелами и священными чудовищами…

Кастраты, как явление существовали довольно давно и отнюдь не только, как евнухи в восточных гаремах, где пышным цветом процветал другой грех – лесбийство. Если ты, Ваня, не знаешь, то законы Древнего Рима запрещали кастрировать людей, даже бесправным рабам государство оставило это право. Разрешалось только приобретать кастратов за границами страны. И только сумасшедший Нерон, последний из династии Юлиев-Клавдиев, принадлежащий, правда, по рождению к древнему плебейскому роду Домициев, решил поставить себя выше всех законов и кастрировал молодого юношу Споруса, чтобы затем жениться на этом кастрате. Очень уж он телом и лицом напоминал его покойную жену Сабину. Это, правда, был не первый его брак с мужчинами. До этого он выступал «невестой» в браках с вольноотпущенниками Пифагором и Дорифором. Всё это происходило на глазах жены Нерона Мессалины. После смерти Нерона Спорус пошёл по рукам, его услугами пользовались практически все временные правители Рима – Нимфидий Сабин, Отон, Вителлий. Последний придумал следующее развлечение – Спорус должен был одеться женщиной, а император Вителлий должен был насиловать его прямо на арене на глазах многочисленной толпы. Это стало пределом позора Споруса, он покончил собой…

Добровольным кастратом стал известный грек Ориген, один из апологетов христианства, наставник Александрийской богословской школы. В те времена подобная самоотверженность была довольно частым явлением, поэтому неслучайно на Никейском соборе 325 года самооскопление было официально запрещено, а подобные люди уже не могли быть священниками.

В первые века христианства на службах в церкви пели только мужчины, но с развитием церковной музыки для высоких партий стали использоваться мальчики. Их голоса были уместнее и лучше, а далее был сделан следующий шаг по привлечению для пения в церкви кастратов…

У Святой императрицы Евдокии, супруги Феодосия Юнейшего, жившей в Константинополе в 400 годах, был один из лучших в то время хор кастратов.

Евдокия была образованна и красива. О её уме благожелательно отзывался сам Сократ. Это она учредила в Константинополе университет, где изучали греческую культуру и философию. Именно она привезла из Иерусалима в Константинополь часть мощей первомученика Стефана, вериги апостола Петра, одну из цепей которых она отправила своей дочери в Рим, и Влахернскую икону Божией Матери. Именно её трудами рядом с базиликой Гроба Господня был построен великолепный дворец для иерусалимских епископов, именно она восстановила разрушенные более столетия назад стены Иерусалима, считая, что именно к ней относятся строки знаменитого 50-го псалма: "Ублажи, Господи, благоволением (по-гречески благоволение – Евдокия) Твоим Сиона, и да созиждутся стены Иерусалимския. Тогда благоволи ши жертву правды, возношение и всесожегаемая; тогда возложат на алтарь Твой тельцы." А коптское предание об обретении Животворящего Креста приписывает его находку именно Евдокии.

Замечательный византийский хор при дворе Евдокии своим созданием обязан двоим приближённым императрицы – кастратам хормейстеру Брисону и Хрисанфию. Хор кастратов собора Святой Софии в Константинополе оставался известным вплоть до 1204 года, когда был разорён и разграблен крестоносцами в ходе четвёртого крестового похода. В конце XI века в Испании евнухи стали активно привлекаться к католической литургии. К XVI веку они достигли в искусстве пения больших успехов, а группе испанских певчих даже были отданы ведущие партии сопрано в папской капелле в Риме. Подумать только, почти через триста лет традиция храмового пения кастратов возрождается в Италии в начале XVII века. Началом её расцвета становится папская капелла, куда не допускались женщины и где исполнителями высоких партий стали кастраты. Основанием этому запрету служили слова 1-го послания к коринфянам апостола Павла: «Жены ваши в церквах да молчат, ибо не позволено им говорить, а быть в подчинении, как и закон говорит. Если же они хотят чему научиться, пусть спрашивают дома у мужей своих; ибо неприлично жене говорить в церкви». Первые кастраты– патер Джироламо Розини из Перужди и Пьетро-Паоло Фолиньяти появились в капелле ещё в 1601 году. В дальнейшем кастраты начинают активно петь и в светской музыке, постепенно захватывая ведущие позиции в итальянской опере.

Но это, Ваня, была жуткая селекция. В Италии каждый год жертвовали тысячами жизней маленьких мальчиков, еще до того, как становилось понятно, есть ли у них красивые голоса или нет. Их кастрировали в возрасте семи лет, чтобы сохранить высокий голос. Но, конечно же, в таком возрасте никто не мог знать, есть ли у ребенка хоть какой-то музыкальный талант. И только мизерному количеству этих мальчиков, если везло с педагогами и музыкальный талант всё же проявлялся, удавалось стать этими волшебными ангелочками. Остальные становились изгоями общества. Им не разрешалось жениться, их прибежищем становилась нищета, их уделом было стоять на улице и петь, а порою заниматься проституцией…

Об этих людях, Ваня, я думаю, ты узнал из фильма «Фаринелли-кастрат». Я прав? Легендарный кастрат XVIII века Карло Броски по прозвищу Фаринелли, кастрированный в детстве то ли отцом, то ли старшим братом Риккардо, композитором, боявшимся, что с возрастом тот потеряет свой чудный голос, был одним из лучших кастратов-певцов своего времени. Его современники отмечали дружелюбность и обаяние этого человека. Личный певец короля Филиппа V, возведённый в рыцарское достоинство и лично поставивший 23 оперы и умерший от последствий кастрации – синдрома Морганье-Стюарта-Морила, а по-простому – ожирения и сильных головных болей, в результате деформации черепа. Его до сих пор считают лучшим певцом бельканто. По воспоминаниям современников голос Фаринелли был великолепен и легко охватывал диапазон в 3,5 октавы… Для реконструкции его голоса в фильме пришлось цифровым способом совместить партии, исполненные контр-тенором Дереком Ли Рейгином и женским сопрано Эвой Малас-Годлевской, а верхние ноты, которые контр-тенор не способен был исполнить, дополнили схожим по тембру женским голосом. Однородность звучания была достигнута при помощи цифровой обработки, процесс которой длился около 17 месяцев. И эти, Ваня, титанические усилия были необходимы только для того, чтобы изобразить отдалённую похожесть того, что слышали люди того времени…

А ты, знаешь, Ваня, что большинство главных ролей, написанных Генделем, – это партии для кастратов. Его любимцем был кастрат Карестини. Да, и вообще в 18-м веке большинство главных партий в опере пели именно кастраты. Кстати, знаменитый итальянский певец –кастрат и композитор Джусто Тендуччи, прозванный Сенезино, ведущий артист Лондонского Королевского театра и Королевского дома оперы в 1777—1778 годах в Париже преподавал вокал небезызвестному Вольфгангу Амадею Моцарту. Впечатлённый потрясающими вокальными данными своего учителя, Вольфганг Амадей Моцарт даже написал специально для него концертную арию, которая, правда, не сохранилась…

Это искусство, Ваня, было божественным. Их боготворили все: от уличных мальчишек, стайками чумазых воробьёв, бегавших за ними, до утончённых придворных, роскошно-презрительных и всегда чем-то недовольных. Несмотря на физическую неполноценность их безумно любили женщины, в очередной раз опасно играя с запретным плодом. «Священные чудовища» возвышались над обыденностью повседневности, даря что-то необыкновенное, непонятное до конца, но чудесно-восхитительное в своей сути… Все слова и междометья не могут описать всю атмосферу происходящего, их просто нет…

Как можно рассказать словами о том необыкновенном вечере 1776 года в итальянском Форли, когда весь город был пуст – все были на опере «Артаксеркс», последней опере Леонардо Винчи, зверски убитого через 2 месяца после её написания. Либретто этой оперы написал великий Метастазио, близкий друг кастрата Фаринелли. Главную партию Арбака пел знаменитый кастрат того времени Гаспар Паккьяротти, ученик Бертони. Стояла непривычная тишина, волшебный голос Пакьяротти вытворял невозможное, легко скользя в пределах трёх с лишним октав. Он так убедительно играл сына, жертвовавшего собою ради отца, что никто не мог оставаться равнодушным. Партер сдавленно рыдал, в ложах слуги суетливо бегали за новыми платочками, оркестранты хлюпали носами, им всё труднее было удерживать свои инструменты, а в самый напряжённый момент, посреди главной арии музыка вдруг совсем смолкла. Озадаченный Паккьяротти немного подождал, а затем растерянно вышел на авансцену и наклонившись спросил в чём дело. Рыдающий дирижёр смог только ответить: «Простите, сударь, простите… Я плачу…»

Чтобы послушать великого кастрата Бальдассаре Ферри шведская королева Кристина объявила двухнедельное перемирие в войне между Швецией и Польшей, чтобы Ферри смог благополучно добраться до её дворца. Кристина Шведская была удивительной женщиной, во многом схожей с Екатериной II, жившей в следующем веке, – знала семь языков, была великолепно образована и умна, окружена кучей фаворитов… Она – одна из трёх женщин, похороненных в Соборе Святого Петра в Риме…

Екатерина II также примечала кастратов. Сохранилось любопытное историческое свидетельство, как ко двору Екатерины был приглашён кастрат Ла Габриелли, ученик Порпора. За своё выступление он, «ничтоже сумняшеся», запросил пять тысяч дукатов. Небывалая по тем временам сумма! Екатерина, красная от возмущения заявила, что ни один из её фельдмаршалов столько не поучает. На что кастрат хладнокровно заявил: «Отлично, Ваше Величество, вот и заставьте их петь!» Запрошенные деньги были ему уплачены…

Никто, Ваня, нас не понимает, а мы сами понимаем порою себя ещё меньше…Кастраты с детства были ущербны по своей природе и, наверное, они поэтому тоньше чувствовали фальшь и больше понимали других… В памяти и преданиях остались их фантастические голоса и не менее фантастические капризы. В этом отношении Ваши современные поп-дивы жалки и убоги в своих желаниях, хоть и являются их подражателями. Но многие забыли ещё об одном, об их удивительной человеческой доброте, об их не знающей границ благотворительности. Они часто кормили нищий партер и слушавших снаружи, содержали богадельни, а часто и семьи, искалечившие их для своего заработка. Сытый голодного не понимает. Ущербные кастраты понимали, как здоровых, так и больных. Поднимаясь выше всех в своём искусстве пения, они поднимались и над условностями и низостью окружающей их жизни, перешагивая через свой невольный цинизм и груз детских поношений и обид… Довольно часто смерть физической любви рождала иную любовь к окружающим, всепрощающую и понимающую, не осуждающую и часто милующую…

И их забыли, Ваня, забыли!.. – грустно сказал Маня. – Неблагодарность человека – основное его свойство. Пресыщение прекрасным притупляет чувства, становится частью данной реальности, и первоначальное восхищение и обожание быстро сходит на нет. От любви до ненависти – один шаг. Высмеивание кастратов за их физическую неполноценность, которую начали дураки-обыватели, было благосклонно подхвачено высокопоставленной публикой. Первоначальная прелесть этого чистого искусства индивидуального пения была постепенно задрапирована всё более дорогостоящими декорациями итальянских опер. Постепенно оправа убила бриллиант, его перестало быть видно. Караул был сменен, женщины заменили кастратов… Кастраты перешли в разряд красивых легенд, что сродни динозаврам или животным из Красной Книги. О них изредка вспоминают, на воспоминаниях о них зарабатывают деньги… Они что-то далёкое и прекрасное, «священные чудовища» своего времени, о котором-то и помнят, может быть только потому, что они осчастливили его своим мимолётным присутствием…

Маня задумчиво поигрывал собственным хвостом… В такие минуты каждый из нас может ответить себе на вопрос, который периодически мучает каждого из нас, на который внутренне мы уже с гордостью дали утвердительный ответ, но колеблемся признать это правдой, так как совсем не уверены в этом. А вопрос в том, есть ли у нас иные ощущения кроме визуальных, обонятельных, слуховых и тактильных. Спят ли в нас зачатки экстрасенса, выраженные у каждого в большей или меньшей степени, или это всего лишь вывод, сделанный нашим мозгом после обработки поступившей информации, и гениальность Шерлока Холмса не более чем, просто более внимательное отношение к фактам? Нет, друзья, по моему глубокому убеждению, Создатель снабдил каждого из нас ещё множеством даров, которые лежат под спудом дожидаясь своего часа, а уж вытащить и воспользоваться ими это уже наше решение – где, когда и зачем. Как часто разговаривая или глядя на другого человека, мы чётко осознаём, что он уже не с нами, хотя он вроде бы и смотрит на нас. Порою, особенно близких, мы можем читать словно открытую книгу. Мне скажут, что знание близких очевидно. Возможно, но как тогда объяснить, что часто мы предвидим совсем уж не очевидные их решения, а что уж говорить о предугаданных словах и поступках малознакомых людей…

Ваня в этот момент каким-то особым внутренним чувством понял, о чём задумался мейкун.

– Маня! Ты тоже думаешь, что Дар не даётся бесплатно?.. И чтобы получить что-то ценное, надо отдать что-то равноценное этому? Кастраты потеряли своё бессмертие, ведь каждый из нас потенциально продолжает жить в своих детях. В каждом из нас живут настоящие гены наших предков, в этом отношении мы физически бессмертны. На бытовом уровне кастрат лишался возможности иметь детей. Он пожизненно становился ущербным человеком, по существу калекой с очень ограниченными возможностями существования. Он терял возможность чувствовать себя полноценным мужчиной, становясь существом третьего рода. Причём, не факт, что жизнь его от этого в материальном плане становилась лучше. Преуспевали единицы, тысячи влачили довольно жалкое существование…

– Трагедия ещё в том, – откликнулся Маня, – что за них принимали решение другие люди, причём родные. Что может понимать в этом малыш шести-семи лет от роду. Скажу тебе больше. Ваня, даже успешные кастраты порою ненавидели своих близких. Можно ли простить отца или мать, сознательно сделавшего тебя калекой, часто для своей материальной выгоды? Страшное время, Ваня, страшные обстоятельства…

Но, Ваня! Какие это были голоса! Они словно были выкованы из боли и страданий. Это были птицы-феникс, восставшие из пепла страшной повседневности. Это были иные существа и люди в восторге плакали, они были готовы на всё, чтобы только услышать эти голоса, разрывающие на части душу. Они словно серены уводили людей из этого мира, заставляя трепетать от восхищения и непонимания того, как это происходит. Никогда церковная служба не была так прекрасна, никогда рай не был так близко от человека, а его понимание собственной греховности так отчётливо для понимания…

– Ну, вот, начали с Лоретти, а кончили кастратами, – вдруг с оттенком лукавства заявил Маня. – Впрочем, Ваня, мне больше нравится в исполнении Робертино Лоретти Третья песня Эллен….

– Третья песня Эллен? А что это такое? – удивился Ваня.

– Ave Maria Шуберта, мой дорогой неандерталец… – улыбнулся Маня. – Ну, уж это ты знаешь? Католический вариант Вашего: «Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою; благословена Ты в женах и благословен Плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших.» … Правда, там есть и продолжение, которое я очень люблю: «Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus, nunc et in hora mortis nostrae»… – «Молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей»…

– А почему нравится? – как-то глупо и невпопад спросил Иван.

– Потому, что это правда! Чистая правда! – задумчиво ответил Маня и, отвернувшись, надолго замолчал…

ГЛАВА 8. В которой Фил и Соня стоят на мосту и беседуют о жизни… и смерти…

В жизни людей бывают слова, почему-то всегда окрашенные добрым чувством

грядущих счастливых перемен. Одним из таких слов является слово встреча. Недаром, христиане всех конфессий празднуют Сретение Господне. Сретение – та же встреча, только по-церковнославянски. Встреча с Господом. Как часто мы долго ждём какой-либо встречи, порою, как и Симеон Богоприимец, всю свою жизнь. По церковному преданию этот учёный переводчик (он переводил Библию с еврейского на греческий) прожил около 300 лет. С ним связаны самые сильные слова, которые автор видел на одной старой могиле: – «Ныне отпускаешь раба Твоего Владыко, по слову Твоему, с миром…» И каждый верит, что эта самая главная в его жизни встреча обязательно случится…Что она ещё впереди…

Так уж сложилось в нашем сознании, что слова, ассоциирующиеся с будущим всегда позитивны. Наверное, в большинстве своём, человек по натуре неисправимый оптимист и даже в апокалипсисе он видит будущее, а не конец, и будущее обязательно должно быть светлым, ну, а если нет, то мы непременно его исправим, должны исправить, ведь мы вторые после Бога, созданные по его образу и подобию, инфант терибл, но всё-таки его дети, его инфанты…

Фил был уверен в неслучайности всех якобы случайных встреч. Это глубокое убеждение он вынес из всей своей жизни. Казалось бы, ну, летишь ты со скоростью сверхновой в галактическом пространстве, еле успевая отмечать свои временные вехи, разбросанные в виде дней рождений то тут, то там, и в ус себе не дуешь. И вдруг, прихотливая судьба, немного сумняшася, сталкивает тебя лоб в лоб с другим таким же существом. И – стоп, вселенная останавливается, замирает и терпеливо ждёт пока вы, растерявшиеся и озадаченные этой нежданной встречей, выясняете отношения, пытаетесь понять зачем вы так понадобились друг другу, а довольные небеса ухмыляются, наслаждаясь вашим недоумением. И только оторвавшись от другого человека, вновь выйдя на свою орбиту и восстановив своё нарушенное душевное равновесие, спустя некоторое время начинаешь понемногу приходить в себя и понимать всю гениальность божественные задумки…

Соня была романтичной девушкой, потерявшейся в этом циничном 21 веке. Ей бы родиться несколько раньше, какой-нибудь младшей дочерью мелкопоместного дворянина. Глядя на неё, сразу всплывал образ тургеневских барышень, для которых жизнь была слишком уродлива и безрадостна. Которые, понимая всё это, находили какое-то болезненно-мазохистское удовлетворение в таком восприятии действительности, но перестраиваться не хотели, да и не могли. Ей было скучно и неинтересно среди своих сверстников, развлечения и увлечения которых казались ей убогими. Она находила отдушину в чтении фэнтезийных книг, погружающих её в другие миры, мир удивительных фантазий, где герои были благородны и отважны, жизнь изобиловала немыслимыми приключениями, а хеппи-энд был всегда гарантирован.

Последние два месяца вместили в себя столько событий, сколько Соня не переживала за всю свою предыдущую жизнь. Впервые с подружкой она побывала в другой стране. Голландия очаровала своими красками, будто какой-то сумасшедший художник разлил их по домам и улицам, одеждам прохожих и цветочным клумбам. Всё было слишком красиво. Оказалось, что можно беззаботно бродить по городу весь день, словно наркоман, наслаждаясь всеми мыслимыми цветами радуги и их немыслимыми оттенками. Оказалось, что иногда время не имеет абсолютно никакого значения. Его можно не замечать, вызывающе-нагло игнорировать и вспоминать о нём только, когда это нужно тебе. Неожиданно выяснилось, что ничего не делание такая же важная в жизни вещь, как и ежедневная работа, и это состояние тоже жизненно необходимо для твоего организма, как и другие важные вещи. К шести годам Соня уже точно знала, что любому человеку, большому и маленькому требуется уединение. Состояние одиночества, когда можно отдохнуть от всех. Родителей, друзей из детского сада и даже любимых игрушек. Что иногда очень, очень хочется тишины, и она с удовольствием забиралась под подушку, накрываясь с головой одеялом, и с наслаждением лежала там с закрытыми глазами, вслушиваясь в эту необыкновенную тишину, этот удивительный раритет повседневности, загадочным образом потерянный взрослыми толи по недосмотру, толи по глупости. Голландия подарила Соне ещё одно открытие. Оказалось, что организм периодически требует состояния ничего не делания, абсолютного безделия, свободы для всех органов чувств, когда они, находясь в свободном поиске, вольны самостоятельно перетекать по окружающему пространству вне привязки к поиску пропитания и денежных средств съёжившегося в ожидании неприятностей индивидуума. Наверное, это отголоски счастливого, беззаботного детства, оставшегося где-то на периферии съёжившейся с годами памяти, радостной свободы детского незнания, очевидное подтверждение Экклезиаста «в многой мудрости – много печали»…

Серый московский аэропорт встретил унылым дождём, мокрым грязным асфальтом и раздражёнными, угрюмыми людьми. Жизнь снова стала однообразно-унылой и бессмысленной, вяло ползущей в неизвестном направлении отсутствующих перспектив и желаний… Родина почему-то вновь оказалась сварливой мачехой, несильно обрадовавшейся приезду блудной дочери… Вновь сырость, вечная грязь улиц и отношений, бесконечные вереницы обречённо плетущихся машин и гнетущая московская атмосфера, стремящаяся уровнять всех до уровня земли. Внезапно в голову пришла мысль, что есть светлые, добрые города, а есть города, требующие для своего восприятия сильных средств – алкоголя, психостимуляторов или наркотиков. Только тогда они могут понравиться, только тогда пребывание в них может показаться нормальным… Своеобразие Москвы во всём – в её подавляющей серой безликости, циничном равнодушии её жителей, отсутствии искренности и повальной зависти. Она так и осталось наихудшим примером купеческой столицы, с наслаждением пускающей пыль в глаза приезжим, с повадками проститутки, стремящейся обобрать клиента под рассказы о большой любви, отсутствием интереса ко всему на свете, кроме себя любимой, и большим общежитием – городом одиноких, никому не нужных людей…

Такси вяло пробиралось по бесконечному потоку машин, добиравшихся в столицу из аэропорта. Ремонт дорог – это особая русская забава, придуманная вероятнее всего ещё в период татаро-монгольского ига, чтобы втихаря поиздеваться над захватчиками и сохранившееся в этом виде до сих пор. Ремонт в России ведётся всегда на самых узких участках и в самое неподходящее время. Думается, что русский матерный ещё и поэтому никогда не сотрётся из народной памяти. Сколько слов вспоминает русский человек проезжая такие участки! Как оживает генетическая память предков в такие минуты, а любой иностранец понимает, как скуден и ограничен его словарный запас. Впрочем, потихоньку интегрируется world в российский мир. Перед такси лихо втиснулась машина из соседнего ряда. Блеснули в традиционном «спасибки» сигналы аварийки, а на заднем стекле Соня смогла прочесть «Yahoo ею от Вашей вежливости», что несколько приподняло поникшее было настроение… Дома было пусто. Родители были ещё на работе. Двойственность чувств создавала определённый дискомфорт. С одной стороны было вроде приятно оказаться снова дома, в своей комнате со множеством не особенно-то и нужных, но своих вещей, а с другой стороны часть души рвалась обратно, в комфортно-уютное состояние другого города, где так понравилось и ощущение потери которого появилось только теперь…

Холодильник встретил стандартным набором продуктов из ближайшего супермаркета эконом-класса и сразу вспомнились тёплые круассаны с чашечкой кофе из ближайшего кафе, ещё минута и начал бы материализовываться запах свежемолотых зёрен. Стряхнув головой назойливое наваждение, Соня закрыла дверцу холодильника и, надев кроссовки, вышла из дома. Внутренний мир требовал побродить по несколько подзабытому городу, чтобы вновь привыкнуть к нему, ведь даже бессмысленные, на первый взгляд шатания, порою всё же имеют свою цель… Так уж мы устроены, что наше купеческое нутро постоянно сравнивает всё увиденное, услышанное, осязаемое. Не можем мы бесстрастно-абстрактно воспринимать окружающий мир, ведь даже в раю наши предки понадкусывали кучу яблок, выбирая лучшее, хотя все они были одинаковы. Поиск лучшего – что это? Все поглощающая жадность или вечный поиск идеала, неудовлетворённость обладания имеющимся или ода всему новому, жажда неизвестного или фиговый лист наших всеразрушающих страстей?

Итак, Соня легкой походкой углубилась в джунгли своего города… За её краткое отсутствие естественно изменилось слишком мало, чтобы быть очевидным для неё. Сумрачная нахмуренность однотипных улиц, мельтешение словно бы клонированных лиц и навязчиво-осязаемое чувство одиночество висевшее в воздухе услужливо-знакомо напомнили, что ты здесь, в первопрестольной. Словно бы и не было тех чарующе-весёлых, беззаботных дней голландского вояжа, отголоском сладких сновидений непрерывно маячивших где-то на периферии разума, зудящим напоминанием очевидности произошедшего и беспокойными нотками ностальгии бередящего немного успокоившуюся от обилия впечатлений нервную систему. Душа жаждала простора, вызывающе протестуя против безликого лабиринта одинаковых домов и тупиковости желаний и переулков. И выход был найден! Ноги словно сами по себе понесли на Крымский мост, где свободная стихия высоты моста так созвучна многовековой мощи излучины Москвы-реки, где серая монотонность городских кварталов даёт трещину и на поверхность вырывается та безудержность свободы, плотно утрамбованная многотонным монолитом городской застройки. Соня стояла на мосту, с восторгом взирая на незанятую ничем инородным перспективу, спокойно-неторопливые волны Москвы-реки мерно-натруженно скользили в даль, разрезаемые опорами моста, а шаловливый ветер кокетливо-неторопливо перебирал длинные волосы, шепча какие-то непонятные галантные комплементы в открывающиеся уши… Единственной дисгармоничной составляющей являлась стоявшая в двадцати шагах от неё на мосту одинокая фигура монаха с рюкзаком на плечах. Он, как и Соня, стоял на мосту, опершись на перила, и молча наблюдал за водами реки… Благосклонный читатель согласится со странностями устроения человеческой натуры, когда в толпе множества себе подобных мы их не замечаем, что называется, в упор, а одинокая неприметная фигура на мосту раздражает своей вызывающей неуместностью. Соня сначала корректно косилась на монаха, но он похоже и не собирался никуда уходить и тогда Соня стала откровенно смотреть в его сторону, всем видом показывая всю его неуместность нахождения в этом месте… Монах, а это был Филя, вдруг повернулся и озорно подмигнул Соне:

– Что, тоже любуемся! Я вот, как и Вы, тоже люблю один постоять на мосту, посмотреть. Успокаивает знаете, а то вот порою беспричинно всех вокруг ненавижу, кроме самого себя любимого, естественно… А здесь, вот хорошо и как-то спокойно. Мысли складываются как надо, да и о себе начинаешь правильно думать. А то вот считаешь себя порою пупом вселенной, перед которым все должны сразу разбегаться, тот стоит не здесь, это висит не там… Вы уж простите великодушно, если вам докучаю, пойду, пожалуй, потихоньку…

Соне почему-то вдруг стало очень стыдно…

– Подождите, пожалуйста! А вы можете постоять со мной… Немножко… – вдруг сказала она. – Меня зовут Соней… А вы монах?

– Да какой я монах! – улыбнулся, останавливаясь, Филя. – Монахи же во!

Он поднял руку.

– А я так… Сочувствующий… Странник я. Фил, значит. Хожу по миру смотрю. Как люди живут, где и как, значит. Ну, и Бог меня терпит… Пока… Так вот и хожу…

Они замолчали….

– А вы знаете, – сказал Фил. – Вот странно иногда получается. Довольно часто мы сразу определяем для себя, что за человек рядом. С другом, ну, или так скажем с потенциальным другом, – легко. И помолчать легко можно. Не угнетает это. Словно так и должно. А вот с человеком неприятным, молчать вроде бы как неприлично, но поговорить не о чем, да и, по большому счёту, совсем не хочется… Вот так вот…

Они замолчали. Под ними торжественно передвигала свои воды Москва-река. Проснувшееся солнце пока ещё безуспешно пыталось оторваться от горизонта. Старый знакомец ветер увлечённо перебирал стопки баннеров, а ласточки устраивали головокружительные пируэты в воздухе…

– Простите, – неожиданно для себя вдруг спросила Соня, нервно теребя липучку своего зонтика. – Наверное, это глупый и бестактный вопрос, но как вы относитесь к самоубийству?

Над перилами моста повисла неловкая пауза…. Они немного постояли молча…

– Вы знаете, – медленно начал говорить Филя, словно взвешивая каждое слово. – ежегодно около полумиллиона человек на этой грешной Земле добровольно уходят из жизни. А сколько человек пробует, а сколько думает об этом…Самоубийство, как я грешный думаю, в большинстве своём или своеобразная месть окружающим, или малодушие, даже, если это называть своими словами – трусость. Как говорят, "от обиды человеческия, или по иному какому случаю от малодушия"

Вот вы сейчас скажете, ну, как можно называть человека трусом, ведь он убивает не кого-то, а себя… Так я вам на это скажу, что и много тысяч самых геройских поступков совершены из-за трусости, боязни за свою собственную шкуру. Так и это… Сколько самоубийств было совершено из-за боязни ответственности за свои поступки и за судьбу других, из-за боязни предстоящих бед или будущих стеснённых условий, из-за неверия ни в собственные силы, ни в Бога… Решение то простое и неказистое, вроде лежащее на поверхности, но страшно глупое и, что самое страшное, не возвратное…

Это порою, как в детстве, спрячется ребёночек в чулан и не видать его. И от ответственности ушёл и вроде как тихо и спокойно… Но ведь выходить-то всё равно придётся, и отвечать за своих поступки тоже… Не решает это проблемы, как не верти, а не решает… Откладывается на потом это решение…

– Ну, а месть?.. – тихо спросила Соня.

– Месть?.. – Филя с участием посмотрел на неё. – Ну, что такое месть, вы небось сами знаете… Постоянно думает об этом человек, просто упивается… Вот увидите меня в гробу, сразу поймёте кого потеряли. Будете плакать и убиваться, да вот только поздно будет. Нету уже меня. И вот представляет себе он эту картину и самому жалко себя любимого до слёз и радуется, что эти истуканы – родители, или предметы любви, или друзья-знакомые будут мучиться. Помучайтесь, как и я! Мелкое такое гаденькое мстительное чувство, удивительно глупое, но страстно живучее. И прокручивается оно, словно ремень на шкиве с утра и до вечера, обрастая цветастыми подробностями. В придумывании пакостей ближнему мы непревзойдённые мастера. Только кому мы так хоти отомстить? А, как правило, самым близким людям, которых всё же любили и продолжаем любить и которые очень любят нас. Всему остальному миру мы не нужны. Помните, «отряд не заметит потери бойца и яблочко песню допел до конца». Поучается, мы мстим связанному с нами, то есть самим себе… Самое, пожалуй, ужасное, что все иные свои глупости мы можем исправить. Все, кроме этой… Получается, как в сказке про Колобка, я от бабушки ушёл, я от дедушки ушёл… Да только и от себя ты тоже ушёл…

Вам, девушка, никогда не казалось странным, что церковь не отпевает самоубийц и считает это тягчайшим грехом, который она на земле уже не может отпустить, так как всякий грех отпускается только при покаянии? Мы, милая девушка, "…знаем, что любящим Бога, призванным по Его изволению, все содействует ко благу" (Рим.8:28). Я верю что все скорби и беды в течение всей нашей жизни, никогда не даются сверх сил человека. Собственный крест не может быть неподъёмным… Парадокс, но когда нам надо какую-нибудь вещь мы горы свернём, а когда касается понимания другого человека не можем приложить и одной тысячной доли этих усилий. Сколько трагедий произошло из-за глупого непонимания, неумения просто выслушать и понять другого, не безразличного тебе человека. Вместе с апостолом Павлом Церковь призывает: Носите бремена друг друга, и таким образом исполните закон Христов (Гал.6, 2)".

Кстати, по 14 правилу Тимофея, епископа Александрийского, к самоубийцам относятся также убитые на дуэли. Именно поэтому в своё время митрополит Санкт-Петербургский Серафим и был противником отдания полных погребальных почестей умершему поэту Пушкину и не участвовал в его отпевании, и, если бы не участие будущего святителя Филарета в положительном ответе на запрос об отпевании к Николаю I, всё могло бы повернуться совсем по-другому.… А так отпевание совершали архимандрит и шестеро священников. Так, что нашему, Александру Сергеевичу очень повезло, что он скончался не на дуэли, а дома, успев попрощаться с семьёй, покаяться и приобщиться Святых Христовых Таин перед смертью.

Сохранились свидетельства, что после дуэли тяжелораненого, истекающего кровью Пушкина привезли в дом Волконских на Мойке и послали за священником из ближайшей церкви. Им оказался придворный протоирей Пётр Дмитриевич Песоцкий из Конюшенной придворной церкви, который прошел с русской армией войну 1812 года. В этой же церкви позднее и будут отпевать поэта, так как граф Строганов, занимающийся по просьбе жены Пушкина похоронами, внезапно получил отказ от настоятеля храма Исаакиевского собора в отпевании поэта, как самоубийцы. Однако, как свидетельствуют очевидцы княгиня Е.Н. Мещерская и князь П.А. Вяземский, отец Пётр, выходя со слезами на глазах после исповеди из комнаты умирающего Пушкина, сказал: «Я хотел бы умереть, как умирает этот человек!»…

По церковным канонам сюда же относятся и убитые во время разбоя преступники, а также люди, настоявшие на своей эвтаназии, и даже подозреваемые в самоубийстве, например, не принято отпевать утонувших при неизвестных обстоятельствах. Всех их нельзя отпевать в храме, поминать в церковной молитве за Литургией и на панихидах. Самоубийц не хоронят на кладбищах около церквей.

В помощь самоубийцам общество придумало эвтаназию. Знаешь, в жизни порою достаточно сделать один, по виду ничего не значащий, проступок, и за ним, как стая за вожаком, начинают наслаиваться другие, увеличиваясь в геометрической прогрессии. Думаю, также будет и с эвтаназией. Начиналось всё с больных, страдающих раком. Вроде бы благая вещь – зачем мучиться и мучить других, когда можно вполне безболезненно уйти от всего этого. Но, девушка, знаете, сколько людей покончили жизнь самоубийством ещё не страдая от болей, физически достаточно здоровыми? Они сдались на милость собственным страхам. А сколько онкологических больных пережили своих здоровых и молодых родственников. Не знаем мы пути божьи. Но разговор не об этом, сладка эвтаназия для общества. И постепенно начинаются разговоры об эвтаназии стариков, психических больных, асоциальных элементов – пьяниц, наркоманов. Чем мы лучше становимся тогда фашистов, пекущихся о здоровье нации и лучшим лекарством для этого считавших газовые камеры? Кто мы такие, решающие за Бога судьбы других людей?.. И получается – благими намерениями выстлан путь в ад. Общество вместо поддержки стоящего на краю, толкает его в пропасть…

Число известных самоубийц не поддаётся описанию, а сколько безвестных?.. Мы знаем великих самоубийц древнего мира – философа Сократа, греческого политика и оратора Демосфена, древнегреческого философа Диогена Синопского, эпикурийца Петрония, написавшего «Сатирикон», и Клеопатру, Марка Антония и Брута, Ганнибала и Нерона, Вирджинию Вульф, Адольфа Гитлера и Эрнеста Хемингуэя, Винсента ван Гога и Джека Лондона, Джуди Гарленд и Чайковского, Зигмунда Фрейда и Элвиса Пресли, Курта Кобэйна и Мэрилин Монро, Сергея Есенина и Марину Цветаеву, Генриха фон Клейса и Рюноскэ Акутагау, а также Иуду Искариота и Понтия Пилата…

«Отчаяние – злейший грех между всеми грехами. Созревшее отчаяние обыкновенно выражается самоубийством… Самоубийство – тягчайший грех. Совершивший его лишает себя покаяния и всякой надежды спасения» – писал когда-то наш святитель Игнатий Брянчанинов.

– Послушайте! – горячо начала Соня.– А вы знаете русского поэта-символиста и писателя Фёдора Сологуба? О нём ещё Корней Чуковский написал: «В самом стиле его писаний есть какое-то обаяние смерти. Эти застывшие, тихие, ровные строки, эта, как мы видели, беззвучность всех его слов – не здесь ли источник особенной сологубовской красоты, которую почуют все, кому дано чуять красоту»?..

– Это тот самый, который начертал символ «смерти утешительной», как он выразился в своей книге рассказов «Жало смерти». – полуутвердительно-полувопросительно ответил Фил. – Его литературный кружок в 1900 году был литературным центром Санкт-Петербурга. Ведь там были и Гиппиус, и Мережковский, и Блок, и Иванов, и Чуковский, и Белый. Его «Мелкий бес» своеобразное послесловие этих рассказов. Некоторые в столице считали его сочувствующим сатанистам. А его основной тезис, что «любовь, объединённая со смертью, творит чудо», согласись, довольно мрачноват…

– Так вот, – с нетерпением перебила его Соня. – В 1908 году Сологуб женился на переводчице Анастасии Чеботаревской. Они создали литературный салон на Разъезжей улице, в котором устраивались специальные вечера в честь новых интересных поэтов, там были Анна Ахматова, Сергей Есенин, Игорь Северянин. Кстати, Сологуб встречался не только с поэтами. Он встречался С Григорием Распутиным, Луначарским и Троцким. С помощью последнего он вместе с Блоком будет добиваться выезда за границу. Это разрешение было получено, отъезд в Ревель был запланирован на 25 сентября 1921 года. Однако томительное ожидание, прерываемое неисполняемыми обещаниями, надломило психику жены Сологуба, расположенной к сумасшествию. Именно в это время у неё случился приступ болезни. Вечером 23 сентября 1921 года, воспользовавшись недосмотром прислуги и отсутствием Сологуба, ушедшего для неё за бромом, Чеботаревская отправилась к сестре на Петроградскую сторону. Но не дойдя буквально нескольких метров до её дома, бросилась с Тучкова моста в реку Ждановку. А через четыре года её сестра Александра утопилась в проруби на Москва-реке.

А одна из моих любимых песен это Wonderfullife – песня британского дуэта Hurts из дебютного альбома группы «Happiness». Это песня основана на двух крайностях: первая – человек, желающий совершить самоубийство и вторая – любовь с первого взгляда. Герой стоит на мосту и готов спрыгнуть, но его останавливает женщина. Они влюбляются друг в друга с первого взгляда… В песне отражён небольшой отрывок из жизни, и мы не знаем, чем он закончится… Между прочим, это лучшая зарубежная песня года 2011 года…

– А Шекспир! – подхватил Филя, – Помнишь Гамлет рассуждает о самоубийстве: « О если б ты, моя тугая плоть, Могла растаять, сгинуть, испариться! О, если бы Предвечный не занёс в грехи самоубийство. Боже! Боже!..»

Мы, христиане, наиболее трагичны в своём отношении к самоубийству. Наши представления не позволяют нам воспользоваться этим сатанинским даром. По нашим представлениям, человек, добровольно в здравом уме отказавшийся от величайшего неоценимого дара Божьего – жизни, отказывается и от величайшего его утешения – жизни вечной. Но никто нам не запрещает, по другим великим дарам Божьим – любви и состраданию, постоянно молиться за этих людей. И я твёрдо верю, что Господь по неизреченному милосердию своему слышит эти молитвы, облегчая посмертную участь своих нерадивых детей…

Глава 9. В которой Ваня и Маня толкуют о домашних животных и приходят к выводу, что подкова иногда может принести счастье, если, конечно, ты не лошадь, а также пытаются понять, почему лошадь, на которую ты поставил всё, убегает с этим всем…

Возле Измайловского парка Ваню и Маню поджидало удивительное зрелище. Через светофор дружно перебиралась маленькая кавалькада из понурой лошадки с маленьким разноцветным возком и двух флегматичных пони с равнодушно-осоловевшим видом, плетущихся позади этой повозки. Руководящей и направляющей силой всего этого безобразия являлись две шустрые девицы, визгливо покрикивающие на зашуганных животных.

Маня заинтересованно приник к окошку автомобиля, наблюдая за этим необычным зрелищем.

– Это в парк… На заработки… – объяснил Иван. – Детишек катают…

– Понятно, – откликнулся Маня. – Жалкое это всё-таки зрелище… Как низшая ступень падения у человека – бомж, так и у лошади, такое вот состояние – это её нравственный конец. Ты, Ваня, помнишь. что сказал сенатор Второй империи и главный инспектор исторических монументов Франции, личный друг Стендаля и Наполеона III писатель Проспер Мериме, к слову, блестящий переводчик Пушкина, Гоголя, Тургенева: – «В мире нет ничего прекрасней фрегата под полными парусами, танцующей женщины и лошади на полном скаку». Лошадь – это высокая поэзия в движении. Как это не покажется странным, вместе с конём из нашей жизни исчезает частица красоты. Это как алые паруса вдали, символ романтического и необычного, волнующего и несбыточного, манящего своею лёгкостью и красотою, то, во что верим и что чувствуем на уровне генетического подсознания. Это удивительное животное, превосходящее остальных домашних животных. Её слух лучше, чем у кошки, обоняние тоньше, чем у собаки, она лучше петуха ощущает ход времени и перемены капризной погоды, её память превосходит в разы человеческую, а врождённому чувству ритма позавидует любой профессиональный танцор.

Человек приручает лошадь в течение десяти тысяч лет, но с каждой новой лошадью всё начинается заново. Думаю, в первом акте приручения лошади участвовали самая смирная лошадка и самый смелый мужчина. Десять тысяч лет человек настойчиво пытается её приручить, десять тысяч лет поднимается и падает, поднимается и падает, опьянённый счастьем этих нескольких минут… Это какое-то наваждение, магия действа, необъяснимое волшебство. Если лошадь захочет, она сбросит Вас, со шпорами или без, раньше или позже. И только союз, негласный договор между лошадью и всадником может создать это чудо. Каждый из них делится чем-то своим самым сокровенным, человек должен умерить свой гипертрофированный эгоизм и тогда лошадь поделится с ним частицей своей грации, станет его всепонимающим верным другом и защитником. Лошадь меняет к лучшему характер всадника, ведь он становится на полтора метра выше к небесам, чище и добрее…

И вот ещё, ты никогда не задумывался почему так много памятников всяким царям и императорам, восседающим на лошади. Что это? Недостаточная значимость самого персонажа и его общая жалкая субтильность, когда без лошади вы не можете обосновать его значительность и монументальность? При этом все почему-то говорят, как удачно отлита лошадь, а о сидящем на ней или совсем забывают или вспоминают во вторую очередь.

Наверное, больше других поняли этих животных цыгане, эти последние в мире кочевники, которые не смогли продать свободу и волю за манящие разноцветно-пустые блага цивилизации, для которых личная собственность – неподъёмные оковы, а ветер странствий не пустой отзвук выхолощенных легенд. Они единственное уцелевшее звено между звёздами и землёй, между пылью дорог всего мира, клубящейся из-под копыт, и скрипящих колёс вереницы телег, тянущейся за горизонт, и раскинутым бесконечным шатром над головою небом, с любовью смотрящим на своих босоногих детей. Цыганское золото не звенит в кармане, а блестит стекающими струйками воды с крупа и ржёт в ночи. Они-то знают, что земной рай можно найти только в словах мудрости, на спине лошади и в сердце женщины. Они знают, что изъяны коня снаружи, а пороки человека внутри, поэтому ещё не известно, кто из нас больше люди – лошади, или мы…

Ты может быть удивишься, Ваня, но знаменитая фраза короля Ричарда III «Коня, полцарства за коня!» в оригинале у Шекспира звучит иначе «A horse, a horse! My kingdom for a horse!». Конь не разменивается на две части, как нельзя быть слегка беременным и любить наполовину. Всё или ничего! Царство за коня! Царство и никак иначе! Лошадь не стоит меньшего…

Человек всегда завидовал лошади. Это зависть ползающего к паряшему. Да, рождённый ползать летать не может, но почувствовать это пьянящее чувство, это фантастическое перемещение в иное измерение можно. Это чувство дарит всаднику лошадь. Именно дарит. Это царский подарок недостойному, в общем-то, существу. Аванс с верой в его преображение… Мне, почему-то, кажется, Вань, что кентавр – это не реализованное желание человека стать лошадью… Встать вровень с чудом, измениться, хотя бы на мгновение…

Ну, а легендарная ипостась лошади – единорог. В талмуде записано, что, когда Яхве поручил Вашему предку Адаму дать имена всем райским животным, первым из наречённых оказался единорог. Когда же после неудачной яблочной дегустации в раю Адам с Евой были с позором изгнаны, Бог предложил единорогу выбор – остаться в Эдеме или покинуть его вместе с людьми. Единорог ничтоже сумняшеся выбрал худшее – изгнание, но всё равно был благословен Богом за верность и сочувствие к людям. В средние века единорог был символом Благовещенья и эмблемой Девы Марии. Его рог воплощал мощь и единство Отца и Сына, а небольшие размеры самого единорога символизировали кроткость и смирение Христа. В эпоху Возрождения фигурку единорога помещали над аптеками и цирюльнями. В древней Московии единорог был символом книжной учености, а его изображение украшало фасад Печатного двора. Позже барельеф с тремя единорогами был замечен на восточной стене Покровского храма Марфо-Мариинской обители, куда его поместил архитектор Щусев и тоже, видимо, не случайно…

На золотых российских монетах единорог чеканился начиная со времен великого князя Московского Иоанна III и оканчивая правлением царя Алексея Михайловича Романова. С 1562 года единорог изображается на груди двуглавого орла, наравне со Святым Георгием. Символ единорога содержится на двусторонних государственных печатях царя Ивана Грозного, Бориса Годунова, Лжедмитрия, Михаила Федоровича, Алексея Михайловича и Михаила Федоровича. Печатью с единорогом скреплялись письма Ивана Грозного, носящие личный характер, например, его переписка с Кирилло-Белозерским монастырем. Единорог был изображен на спинке трона царя Ивана Грозного, на церемониальных топорах, сёдлах, оконных наличниках дворцов, на гербах российских дворянских родов Баташевых, Бонч-Бруевичей, Веригиных, Кудрявцевых, Мансуровых, Остафьевых, Романовских, Стрекаловых, Тургеневых, Шуваловых, а как щитодержатель включён в гербы Болтиных, Ермоловых, Козловских, Салтыковых, Лорис-Меликовых. Пара единорогов является щитодержателями и в гербе Шотландии, а по одному – в государственных гербах Великобритании и Канады…

Сюжеты о единороге излюбленная тема средневекового изобразительного искусства. Вспомни о гобеленах 15 века музея Клюни в Париже «Девушка и единорог» или «Охоту на единорога» из Метрополитена в Нью-Йорке. А загадочный Иероним Босх, произведения которого любил и собирал испанский король Филипп II, одна из ранних картин художника – «Семь смертных грехов» – висела в спальне короля, а повторение «Воза сена» – над рабочим столом? В своём триптихе «Сад земных наслаждений» Иероним изобразил несколько фантастических видов единорога – в левой части его триптиха три единорога: белый, «шотланский», бурый, оленеподобный с изогнутым рогом, и с туловищем рыбы, плавающий в пруду. Также единороги стоят вокруг пруда, посреди людей и животных. У одного рог усеян короткими острыми шипами; у другого туловище оленя, длинные уши и бородка козла, у третьего рог расходится на два отростка… Увидишь ты единорога и на центральной части Босховского триптиха «Святые отшельники», где возле святого Иеронима присутствует загадочная сфера, в которой человек пытается оседлать единорога…

Ну, а если февральской безоблачной ночью задрать голову, то среди холодной звенящей тишины внутри зимнего треугольника, образованного яркими звёздами – голубым Сириусом, желтовато-белым Проционом и красным сверхгигантом Бетельгейзе, можно увидеть созвездие Единорога, одиноко бегущего в одному ему ведомую даль… – Маня эффектно замолчал. Иван зачарованно слушал эту оду лошади. Нет, Оду ЛОШАДИ…

В собственной голове почему-то крутилось только непонятно откуда взятое «носорог – согрешивший единорог». Что и говорить, для современного человека лошадь – явление архаичное, сродни бабушкину сундуку. Ивану почему-то вспомнились бабушка и дедушка. Далёкое голожопое детство. Удивительный мир спокойного, безмятежного счастья. Небольшой, уютный домик с белоснежными стенами, которые они с дедом мазали белилами каждый год, в небольшом яблоневом саду, пёстрым зелёным одеялом, окутывающим этот дом, спасая его от летней жары и создавая купол замкнутости и тишины. Кроме людей, население этого деревенского оазиса состояло из массы разнообразной живности – ультрапёстрых кур, грациозных в своей неуклюжести уток, шкодливых бородатых коз, преданных в своей ушастости кроликов, угрюмой коровы с неслабым колокольчиком на шее и старой лошади. Лошадь звали Куклой. Добрая и очень умная, она была всеобщей любимицей, ну, а если у лошади косички в гриве и все причиндалы расписаны, как хохлома, то и имя, данное при рождении, не вызывает никаких вопросов. Ивану вспомнилось, как он неторопливо, словно на волнах, лежит в возу душистого сена, впереди маячит широкая спина деда, а над головой маятником часов мерно качается необыкновенное сине-голубое небо. Ивану очень нравится Кукла и он говорит с дедом только о ней.

– Деда, а вот когда ты станешь стареньким, что будет с Куклой…

– Так я уже, Ваня, и так старенький… А вот когда умру, то и лошадь, и телега всё тебе достанется… Будешь заместо меня ездить…

Ваня помолчав, довольно сопит:

– Это хорошо… Деда, а скоро ты умрёшь?..

Дед озадачено фыркает и почему-то довольно говорит:

– Ну, это Ваня когда Бог позовёт! А ты что, скучать без меня не будешь?

Ваня задумывается – он очень любит деда, но Куклу тоже хочется. И он озадаченно спрашивает:

– Деда, а как с ним, с Богом, можно договориться?..

Ване почему-то вспомнилось, как аккуратно-нежно брала Кукла с его рук кусочки украденного со стола сахара и щекотно дышала в ухо, как приятно было на глазах взрослых прижаться к этой тёплой, мускулистой махине и покровительственно бормотать, копируя дедовскую интонацию:

– Ну-у-у, стой спокойно! – А вокруг все смеялись и показывали пальцами, и Ваня становился на несколько минут центром всеобщего внимания. Лошадь в деревне второй после человека по важности субъект, всё на ней – пахота, перевозка всего и всех, первый путь, последний путь…

Умерла как-то соседская бабка Агафья… Жила одна, родители давно померли, замужем не была, детей и родни не было, хоронить некому…. В сельсовете сначала повздыхали – жалко Агафью, ещё б пожила, потом порадовались – наследников нет, а у Егоровых молодая семья – жить не где, а тут домишко освободился, потом снова огорчились – хоронить то некому… Делать нечего, сельсовет решил всё сделать самим… Нанял троих деревенских алкашей Чекушку, Гришку Сизаря и деда Черчиля выкопать могилу, а у деда для общественно-полезного дела взяли Куклу. Тот сразу разрешил:

–Да, берите, конечно, только обратно пригоните… С тебя, Викторыч, спрос, – сказал он председателю, – С этой алкобратии, какой спрос?..

Да и правду, молодцы один к одному. Чекушка, ясен пень, всё, что ни делает такса одна – чекушка водки. Так и прилипла кликуха, а имя за давностью лет все позабыли. Гришка Сизарь, сорокалетний мужик был известен больших размеров сизым носом, отличался среди мужиков одним удивительным качеством, водку или самогонку он мог найти абсолютно везде. Как говаривал председатель, если бы Сизаря запустить на Луну, то он быть и там выпить нашёл. Особо стоял дед Черчиль, тот перевёл обычное бухло в разряд просвещённого искусства и если от Сизаря и Чекушки все дружно отпихивались, куда бы они не заглянули, то Черчиля приглашали все сами. Дед Черчиль обладал феноменальной памятью и талантом аналитика. Он знал абсолютно всё обо всём в этом мире. Для него не было секретом ни положение несчастных негров в империи зла США, ни проблемы коллективизации однопартийцев из Китая, ни решение кроссвордов на последней странице «Огонька». Если председателю требовался доклад о международном положении для отчёта в городе, вызывали деда Черчиля. Секретарша Марина выставляла пузырь запотевшей водки с малосольными огурчиками и толстыми ломтями чёрного хлеба с салом и скрывалась за печатной машинкой, а Черчиль солидно устроившись за столом председателя диктовал нужный доклад, не забывая потреблять угощение. Удивительно, но пузырь кончался точно к концу доклада, в чём неоднократно убеждались все присутствующие. Любили приглашать Черчиля и просто по домам, банальная пьянка сразу превращалась в обсуждение вестей со всего мира с экскурсами в историю и политологию, затягивая допоздна. Особливо это было востребовано при отсутствии электричества, что случалось нередко и здорово ограничивало течение жизни деревни.

В общем, после беседы с председателем, вместо одного Харона от деревни были выделены сразу трое – Чекушка, Гришка Сизарь и дед Черчиль. Прощание с Агафьей выдалось кратким. Зима, метель. Старухи всё приготовили, прочитали над покойницей псалтырь. В отсутствии священника отца Никифора, как на грех оказавшегося в больнице с обострением геморроя, последние слова сказал представитель власти, председатель колхоза. Он был лаконичен и значителен:

– Сегодня мы провожаем в последний путь Агафью… Жила она хорошо, никому не мешала, сама справлялась со своим хозяйством и ничего у колхоза не просила… – тут он сделал многозначительную паузу, видать по всему, в его глазах Агафья была идеальным колхозником. – Спи спокойно, Агафья! Земля тебе пухом! Мы о тебе будем помнить, и дом твой не останется без хозяина!..

Он вновь сурово оглядел, зашушукавшихся было селян. Затем махнул рукой и по-гагарински рыкнул: – Поехали!..

Люди начали проходить в дом на скромные поминки, а трое проспиртованная троица с гробом, снабжённая спиртным и закусками, на санях отправилась в последний путь… Метель не унималась. Новый погост располагался в 5 километрах, за заливными лугами. Подъехали к кладбищу только часа через полтора. Свежевыкопанную с таким трудом вчера могилу с верхом занесло снегом. Сани с Агафьей мужики оставили у входа на кладбище, а сами начали расчищать засыпанную могилу… Предложение Черчиля помянуть усопшую было принято без обсуждения, ну, а пить без разговоров дед Черчиль не умел. Сели на поваленную рядом берёзу, разложили снедь и водку, разговорились… Через час насущных споров и литра водки, Чекушка вспомнил зачем приехали и предложил сделать перерыв в поминальной трапезе для собственно похорон усопшей. Тут-то друзей и ждало жестокое разочарование – ни покойницы, ни саней с Куклой не было. Видимо, Кукла, постояв, помёрзнув у ворот кладбища развернулась, да и пошла обратно домой, благо, была не привязана… И ведь почти дошла до дома… Но не дойдя три избы, зацепилась уздечкою за дерево у калитки и встала… А у Куклы была закадычная подружка беспородная, приблудная собака Топа. Топу деду подарила пересмешница судьба в виде довеска после очередной поездки в город. Вернувшись домой, после одной такой поездки дед с удивлением обнаружил, что возле ворот рядом с Куклой лежит мелкая чёрная собачонка со смешными ушами, одно из которых всегда стояло, а второе всегда лежало. На топанье ногой и крик деда, она практически не реагировала и отбежав возвращалась обратно. Удивительно, но Кукла почему-то сразу вступилась за неё, едва не укусив деда. Пару дней Топа, как прозвали её позже, прожила у дверей дома, старательно облаивая приходящих и преданно виляя хвостом перед дедом и всеми домашними, как она их узнавала среди других людей, было непонятно. Дед повздыхал, и уступив всеобщему напору, махнул рукой, пусть живёт. Хоть гавкать при чужих кто-то будет… Так Топа и осталась…

Так вот, Топа почувствовала Куклу и принялась гавкать, и рваться на улицу. Дед её сначала пытался утихомирить, но видя, что Топа никак не успокаивается, вышел на улицу, посмотреть, кого нелёгкая принесла. Глядь, стоит Кукла у соседского забора.

– От люди! – Заголосил дед, – Мало того, что нажрутся, так и скотину обратно лень привести…

Да и осёкся… Глядь, в телеге приоткрытый гроб. Бедная Агафья почти вывалилась из храмины, вся запорошена снегом. Как не перевернулась только… А дед, покойников очень боялся. Позвал жену. Кое-как с охами и ахами запихнули бабку Агафью обратно в гроб, забили крышку. Дед поорал на всех, да делать нечего, повёз Агафью обратно. Всю дорогу матерился и боялся обернуться…

В это время Чекушка, Гришка Сизарь и дед Черчиль, уже основательно протрезвев, искали по всем весям сани с Агафьей, матеря почём свет Куклу… Два одиночества встретились на полпути, и страшно обрадовались друг другу… От души поматерившись и поорав, они наконец-то предали многострадальную Агафью матушке-земле, ещё раз выпили за её упокой, предварительно как следует привязав Куклу к одной из оград. И толпой завалились в просторные сани. Кукла вновь притащила заснувшую после хлопотного дня похоронную процессию в деревню… Так бабка Агафья накаталась на своих похоронах….

Иван почувствовал, как в груди поднялось тёплое и одновременно щемящее чувство. Да, такая вот странная эта вещь – память, садомазохистское состояние души, когда близкие, родные воспоминания вызывают нестерпимую боль, непроходящую с годами, но остающуюся главным на всю оставшуюся жизнь…

Давно не стало Топы. Этого маленького лохматого клубочка миллиона собачьих эмоций и безмерной верности. Топа всегда сопровождала везде своего друга Куклу и однажды, когда дед поехал в город, как обычно увязалась за ними. Около двух часов Топа ждала деда с Куклой возле колхозного рынка на противоположной стороне дороги, а когда они поехали обратно домой, побежала за ними и перебегая дорогу была сбита проезжавшей машиной. Целую неделю Кукла отказывалась от еды и призывно ржала. Топу похоронили возле большой, раскидистой сливы, где она любили лежать. Ранней весною слива радовала всех удивительным белоснежно-розовым покрывалом своих цветов…

Наступление цивилизации резко уменьшило диапазон работы Куклы. В поля вышли тракторы, машины полностью заменили лошадей, оставив только под капотом воспоминания в виде лошадиных сил. Кукла ушла на заслуженный отдых. Её кормили и лелеяли, как заслуженный ветеран, она возила ребятишек и молодых на свадьбах. И вот однажды она стала задыхаться. Ветеринар Семёныч, основательно осмотрев кобылу, соболезнующее посмотрел на деда и сказал:

– Иван Петрович! Жир и покой – худшие враги лошади, а ещё старость… Всё, отбегалась Кукла… Тут, Петрович, медицина бессильна… По-научному – сердечная недостаточность… В общем, как ни печально – на мясо…

И предваряя все увещевания деда, добавил:

– Сам знаешь, для меня она самая лучшая в деревне лошадь… Она ж мне жизнь спасла… Помнишь три года назад я у тебя её брал жену в роддом в город отвести… Так на радостях на обратном пути с Ефремом, свояком поддали и помчали, а перед мостом Кукла резко встала, мы чуть с телеги не полетели. Ну, я давай её хлестать, а она ни в какую. Слез с телеги – глядь, а мост разобран посередине. Ремонт… Так и живые остались… спасибо Кукле!.. Но здесь, Петрович, ничем помочь уже не смогу… Так, что извини…

Дед долго не находил себе места, бабка, узнав, заголосила в голос… Ваня вспомнил, как от них, детей, всё это тщательно скрывали, и в один из дней Кукла исчезла… Дед сказал, что её увезли на лечение в какой-то лошадиный санаторий и что, когда она поправится, то обязательно вернётся… Только при этом, он подозрительно сопел и тёр глаза… Приехав в деревню на следующий год, Иван от соседского Гришки узнал, что Куклу продали цыганам… После этого известия он бросился к деду с расспросами. Дед сурово осадил весь Ванин обличительный пыл и пообещал выдрать Гришку, как сидорову козу, чтобы меньше болтал всякие глупости, но внутренним чутьём Ваня понял, что это правда и довольно долго не разговаривал с дедом… Уже будучи взрослым, он узнал от бабушки, что дед не смог отвести Куклу на живодёрню и продал цыганам, которые клятвенно обещали, что с помощью трав подлечат Куклу и она ещё немного побегает в табуне. Получилось как у Пушкина в песне о вещем Олеге… Дед даже приплатил им денег, чтобы кормили Куклу до самой смерти… Действительность оказалась, как обычно прозаичнее… Цыгане погнав её с табуном, увидели, что она выдержать общий ритм не сможет и через несколько километров Куклу зарезали на мясо, оставив освежёванные кости в овраге… Через несколько дней останки Куклы обнаружили деревенские ребятишки, и дед с ветеринаром предали их земле на Лошадином холме, удивительном природном возвышении, в трёх километрах от деревни, с которого открывается удивительный вид на деревню и окрестности…

В салоне автомобиля стояла подозрительная тишина…. Маня переместился на заднее сидение и деловито устраивал свою голову на салонной подушке…Он понимающе посмотрел на Ваню, увлажнившиеся глаза которого подозрительно поблёскивали в зеркале заднего вида:

– Время, Ваня, субстанция подвижная и остановить её, увы, не в наших силах. Но мы не так уж и беспомощны в борьбе с ним… У человека есть удивительная вещь – память… С её помощью, мы будем всегда рядом с теми, кто нам близок и дорог… Эти стоп-кадры замороженного времени только наши и даже всемогущее время не в силах отнять у нас этот непостижимый дар… Это самое ценное и дорогое что есть у нас… Надо только помнить главное – грустить, но не убиваться, помнить и радоваться, радоваться, что нам так повезло, что это случилось с нами, и в настоящем быть достойным своей памяти, достойным памяти своих близких… Как это ни парадоксально, Ваня, но внешние обстоятельства часто вытекают из внутреннего мира человека. Мы делаем этот мир под себя, хотя часто кажется, что всё происходит наоборот, поэтому оставаться хорошим существом – это, по большому счёту, твой вклад в преображение этого бренного мира в лучшую сторону. А те твои самые тёплые воспоминания – это твой вечный НЗ, неприкосновенный запас самого доброго и лучшего, что остаётся в твоём сердце навсегда…

Глава 10, в которой автор пускается в исторический экскурс об омлете и делится с читателем гастрономическими предпочтениями Фила, а также узнаём, в чём главное предназначение Гавриила…

Фил сидел в очередном памятнике американского фастфуда на российской земле… К еде он относился весьма спокойно. Я бы сказал политически нейтрально. Анафемствовать по поводу Мак Дональда ему бы никогда не пришло в голову. Чего только не едят люди. Едят ведь, например, в Китае все, что может летать, кроме самолетов, и всё, у чего имеется четыре ноги, кроме стола и стульев. Девиз: «Нет ничего несъедобного, есть плохие повара», можно спокойно вывесить на видном месте в любой китайской забегаловке.

Правда, ужасы китайской кухни не особо показаны впечатлительным европейцам. Так, любимое блюдо китайской знати, которым наслаждались все, без исключения китайские императоры в особо торжественных случаях, и служившее вдохновением для многих китайских поэтов, называется довольно загадочно «Три писка крысы». Блюдо до омерзения просто в приготовлении – требуется лишь соус и одна живая беременная крыса. Плоды несчастной крысы подаются на тарелочке живыми. Свой первый писк крысиный зародыш издает, когда изголодавшиеся гурманы берут его палочками, второй – когда его макают в соус. Последний третий писк слышен, когда крысенка начинают жевать. Друзья по меридиану – корейцы, тоже не отстают, делают из эмбрионов крысы деликатесное вино, настаивая эмбрионы несчастных крыс в течение нескольких лет на рисовом вине…Ну, да не будем демонизировать китайцев. На поприще гастрономического разврата отличились все народы мира. Что ты, мой дорогой читатель, скажешь об итальянском гнилом сыре с живыми личинками Касумарцу с острова Сардиния? А о перуанском тонизирующем соке из лягушек озера Титикака JugodeRana, а об австралийском блюде из больших белых личинок древесного мотыля? Кстати, Иоанн Креститель, живя в пустыне, питался только саранчой в меду. Саранчу предпочитал и Мухаммед. Сегодня пол-Африки и Азия существует благодаря тому, что Бог создал насекомых…

По большому счёту, любимое наше европейское утреннее блюдо омлет – зародыш Золотого Гребешка Пети-петушка. По легенде, первый классический омлет (от фр. omelette) был приготовлен в крестьянском кабаке заплутавшему в собственных угодьях Францу Иосифу I, императору Австрии и, по совместительству королю Богемии. Понравившееся блюдо было быстро растиражировано по всему миру и в силу своей простоты (кто-то уже говорил, что всё гениальное просто?) стало достоянием цивилизации… Правда, первенство Франца вызывает большие сомнения, так как ещё древние римляне смешивали взбитые яйца с молоком и медом, растворённым в молоке, а затем посыпали черным молотым перцем, а наши предки, древние славяне, в дни празднования Бога Солнца Ярилы пекли не только тонкие блины, но и яичные лепёшки, очень схожие с омлетом, которые приносились в жертву Богу. Да и вообще, традиции омлетов в странах Европы вызывает лёгкое головокружение от изобилия и головные боли от возможностей выбора. Италия, например, славится своим фриттатой (итал. Frittata), омлетом с начинками из сыра, овощей, колбасы и мяса. Классическую фриттату готовят сначала на плите, а уж затем доводят до полной готовности в духовке. Неаполитанцы не мыслят фритатту без макарон, справедливо полагая, что лысая голова без волос обычно принадлежит мужчине, а не женщине, и значит фритатта без макарон уже не фритатта, а простая яичница. Ну. а традиционная крестьянская фритатта, сродни тяжёлой артиллерии, и в обязательном порядке, кроме всего прочего. содержит ядрёный лук-порей и непременный сыр пармезан. Она должна быть монументально-основательной. Вот почему её готовят аппетитные пухлые пейзанки в объёмных сковородах с двумя ручками, специально созданными под это роскошное блюдо…

Чем-то близка по духу всем этим изыскам испанская картофельная тортилья (исп. tortilla de patatas). Именно здесь цветовая гамма блюда заставила бы завистливо приуныть самого Ван-Гога, настолько чарующе хороши эти нежные переходы жёлто-золотисто–зелёного цвета в дурманящем аромате неповторимых запахов. Испанская тортилья, предположительно впервые приготовленная в начале XVII века монахами-картезианцами, помимо яиц, включает обжаренный на оливковом масле картофель, дольки чеснока, артишоки и репчатый лук. Добавляемые приправы многочисленны и являются ноу-хау измывающегося над взбитыми яйцами, но позволяют по-иному взглянуть на каждое произведение испанской гастрономии…

Кстати, на французской стороне Альп пастухи издревле отмечали специальный Омлетный праздник. Он совпадал с самым солнечным днём в году. С самого раннего утра над деревнями поднимались дурманящие запахи омлетов, жители этих деревень пекли на сковородках яичницу, после этого начиналось торжественное шествие по дорогам с песнями и танцами. Даже сейчас в этих краях вы не найдёте ни одного захудалого ресторанчика или кафе, где бы вас ни накормили несколькими разновидностями омлета. Наверное, это атрибут какого-то местного представления о мире и счастье, когда притомившемуся в дороге путнику приносят горячий омлет с чашечкой кофе и круассаном, что по местному поверью обязательно должно вернуть его к жизни…

Наши узкоглазые соседи по планете тоже примечают омлет. Называется он ому-райсу и ому-соба, ну. а в качестве базы, как обычно, чем богаты, тем и рады – рис и дары моря или, снова, тот же самый рис и куриное мясо. В некоторых префектурах омлет делают с обжаренной заранее лапшой, ведь лапша в Японии – всему голова. Подаётся блюдо со специальным кетчупом… В близлежащем Таиланде омлет национальное блюдо, греющее сердце национальным колоритом и таким же специфическим вкусом. Да и как ему не быть специфическим, если добавляют туда рыбный соус, арахисовое масло, сок лайма и белый молотый перец, тут уж любая начинка будет отличаться специфическим вкусом…

У русских, как всегда, не так как у всех людей… Позабытое слово «дрочена», правильно и «драчена», филологический образ позабытого блюда русской кухни из взбитых яиц, замешанных на крупе, муке или тёртом картофеле. В своём «Толковом словаре» Даль упоминает и о дрочене из яиц, замешанных на икре. Забелин писал о дрочене на маковом молочке, а в архиве князя Куракина, по свидетельству Сырникова, имеется упоминание о миндальной дрочене. Сам же Сырников замечает, что ни одно древнерусское блюдо не было забыто единственно из-за неблагозвучности своего названия. По Далю, слово «дрочена» происходит от глагола «дрочить», означающего вздымать, поднимать и раньше относилось к тесту… У дрочены на Древней Руси было и ритуально-мистическое значение, в дни поминовения усопших наши предки ходили с нею на кладбище…

Здесь надо бы и остановиться… Вспотевший читатель осоловело спросит автора: – Ну, и причём здесь, любезнейший, этот ваш омлет? И будет не прав. Потому, что …

…Филу наконец-то принесли долгожданную коробочку с омлетом. На коробочке было жизнерадостно выведено «Начни свой день со вкусом»! Чем и где его надо закончить почему-то не сообщалось. В коробочке оказалась разрезанная надвое жалостливого вида булочка и неровный, словно обкусанный зубами, квадратик омлета с несколькими, будто случайно, выроненными тоненькими полосками ветчины, выложенными скорее, видимо, для икебаны, чем для вкуса. Принёс всё это сомнительное великолепие, маленький худой и лысый парнишка в боевых потёртых джинсах, по виду лет этак на двадцать старше их обладателя, и фиолетовой маечке с надписью «Я вас всех люблю!». Недовольная, заросшая трёхдневной щетиной физиономия субъекта, заставляла, правда, усомниться в этой любви, но ведь у всех свои проблемы…

– Здравствуйте! Доброго вам дня! – улыбаясь поприветствовал это малахольное создание Фил и заинтересованно открыл несколько примятую коробочку (посидел на ней какой-то добрый человек, что ли). – Согласитесь, что от того, что ешь на завтрак и как это выглядит, очень зависит настроение предстоящего дня! – полувопросительно спросил Филя. – Кстати, простите, а как вас зовут?..

– А что вам, собственно, в омлете не нравится? – начал заводиться лысый. – Вы же его даже не попробовали?

– Да мне, собственно говоря, не омлет, а ваша жизнь не нравится, – всё также улыбаясь ответил Фил. – Вернее не сама жизнь, а ваше к ней отношение. Злобствуете с самого утра на себя и всех окружающих, а ведь от этого ещё хуже… А как всё-таки вас зовут? Должен же я как-то обращаться к человеку, с которым разговариваю, если я его хоть немного уважаю…

Лысый ошарашено взглянул на Фила и вдруг раздражённо брякнул:

– Мне, может быть, тоже такая жизнь не нравится… Думаете каждый день в кайф с утра до вечера общаться со всякими… – он запнулся, словно резко затормозивший автомобиль. – Ну, вы понимаете… Это не так, это не этак. А вот это мы не заказывали, а вот это вы не принесли… Почему в вашем гамбургере мяса так мало, а калорий так много и давайте картошечку-фри поджарьте на небольшом количестве масла, то я ведь худею. Так и хочется сказать, так чего ж ты с такой неподъёмной жопой сюда пришла, разгружаться что ли?!

Лысый остановился, видимо выговорившись, и удручённо вздохнул…

Филя счастливо улыбнулся:

– Ну, вот вам и легче стало… Жизнь стала краше!

Лысый уже добродушно улыбнулся:

– Клиенту ведь этого не скажешь! Вот и варимся в собственном соку… Меня Гавр зовут… – уже смущённо закончил он. – Гаврила, в общем, шутка родителей, посланная в будущее, – он улыбнулся.

– Гавриил, это ж ведь, любезный мой Гавр, божий посланник… – радостно ответил Фил. – Посланник Божьей матери о грядущем рождении Господа нашего Иисуса Христа. – Филя перекрестился. – Где что-то в нашей человеческой истории намечалось, Бог его посланником и отправлял. Можно сказать вторая в божьей иерархии сущность… Так, что, думаю, Гавриил и тебя Господь не просто так в этот мир послал. Вполне возможно для кого-то ты тоже будешь посланником, Гласом Божьим. Да вот хотя бы сегодня для меня! Ты, Гавриил, посланник пришедшего дня, дня, который уже случился, в который мы с тобою благополучно вступили и который возврату или обмену уже не подлежит… Да и как ты представляешь себе Главного посланника с постной миной, всем недовольного и в тайне мечтающего удавить посещаемую личность, а?

Ты ведь, Гавриил, две трети этих бедолаг, приходящих к тебе, должен жалеть. Приходят болезные заесть свои проблемы, занять время, которое по своей глупости не знают куда девать, а у некоторых это, отнюдь не здоровое пристрастие, одна из немногих радостей, которые они могут себе позволить. Единственные бесхитростные существа, которым от вас ничего не нужно, кроме еды – это дети, поэтому все основные положительные эмоции исходят от них, да и привередливость в выборе счастья у них практически отсутствует, в отличие от взрослых субъектов… Хотя, непосредственность и искренность самые лучшие качества вне зависимости от возраста… И ещё, – Фил хитро улыбнулся. – чтобы не представляли из себя твои, Гавриил, посетители, как бы безгранично круты они не были, хотя ты и выслушиваешь все их глупости стоя, но смотришь ты на них всё равно снизу вверх, а они вынуждены задирать головы вверх, общаясь с тобой, словно малые дети. В этом, как мне сказал один старый официант, и заключается мудрость мира – всё гармонично, всё уравновешенно…

К тому же знаешь, Гавриил, наша общая беда в том, что мы вечно скулим и жалуемся на нелюбимую работу, хотя, по большему счёту, это миф. Миф, которых много и которые мы создаём сами. Ведь не так уж важна сама работа, а важно лишь наше отношение к ней. Подвижники ещё говорили, что, если что-то делаешь – делай хорошо или не делай вовсе. Сам подумай, всю жизнь сидел такой подвижник и плёл одни и те же корзины – какое ж это счастье! И однажды я поинтересовался у одного такого своего знакомого – не надоело ли всё это ему. Он надолго задумался. А потом вот что мне ответил…

«Сначала, – сказал он, – мне всё это быстро надоело. Я был молодой, горячий. Душа рвалась к подвигам во Христе и эти злосчастные корзины представлялись лишь ненужным досадным препятствием. Я пошёл к своему старцу и рассказал ему об этом. Он меня утешил и ласково сказал: – Вспомни о своих первых изделиях. Как грубы и некрасивы они были, но сколько счастья и гордости испытывал ты за них. Сейчас твои изделия прочны и красивы, но душа твоя пуста и равнодушна к ним. Изменился лишь ты и твоё отношение к ним. Плети каждую корзину, как свой первый и мот быть самый последний, свой самый главный в жизни предмет, выработай в себе уважение и ответственность к любой вещи, создаваемому тобою, также, как и к любому своему поступку. За всё сделанное тобою не должно быть стыдно или неудобно. Пройдёт время и через 20 лет кто-то скажет – человека уже нет, а корзина его всё ещё жива, вот делали люди! Правда, это лишь часть того, что я могу тебе сказать, остальное, не менее важное, ты поймёшь позже сам»…

«И что же это?», – заинтригованно спросил я.

«Постепенно начинаешь понимать, что труд важен и самоценен сам по себе. Трудом ты выказываешь уважение к себе и окружающим. Однако, с годами вместо мальчишеского – вот каков я, приходит понимание, что всё это хвастовство и жалкие попытки поддержать своё шатающееся самомнение, причём, самым важным для нас является как мы выглядим при этом в глазах других со стороны… В общем, суета сует и ничего более… И лишь позднее понимаешь, что гораздо важнее жить для других, а не для самого себя, а как ты при этом выглядишь, по большому счёту, совершено не важно… Одним словом, возлюби ближнего как самого себя. Именно ближнего, а не себя в нём»… Всё, Гавриил, очень просто… Люби других, только без самопринуждения, искренне и пусть у тебя не болит голова, любят они тебя или нет, это уж их забота, за это с них спросится, а чтобы тебе было легче, постарайся найти в каждом человеке что-то хорошее, привлекающее тебя. Нет совсем уж безнадёжных людей… И поверь, мало таких людей, которые не любят, чтобы их любили. Мы позволяем всем это делать с большим удовольствием, нам нравятся такие люди, ну, и наше отношение к ним, какими бы свиньями мы не были, всё же соответствующее… Пойми, хорошее отношение к всякому другому существу, необходимый задаток, ведь ты его совершенно не знаешь и, может быть, даже в подмётки ему не годишься… Ладно, чего то меня засосало в утренние нотации, прости уж великодушно убогого… Давай, Гавриил, теперь посмотрим на мою проблему… – Фил сделал многозначительную паузу. – Возьми себе тоже омлет – всё равно никого нет, я заплачу, и садись рядом…

Гаврила озадаченно посмотрел на Фила и неуверенно сказал:

– Нам нельзя, мы же на работе! Да и едим мы позднее…

Филя загадочно улыбнулся:

– Сейчас договорюсь насчёт тебя, а ты пока принеси ещё омлет. Кто тут у вас администратор?

– Да, вот высокий такой рыжий парень в очках. Вован, – пролепетал Гаврила.

Фил жизнерадостно ринулся к рыжему, и они о чём-то оживлённо заговорили. На лице Вована появилось удивлённо-озадаченное выражение. Они с Филом ещё немного поговорили и через минуту Вова обречённо замахал руками, подзывая Гаврилу.

– Гавр, сделай один омлет и посиди, пожалуйста, пять минут с этим уважаемым посетителем. – Вова с постной миной посмотрел на Фила. – Приятного вам аппетита!

– И вам спасибо за понимание! – Филя был сама любезность.

Через пару минут Гаврила уже сидел рядом с Филей, держа в руках коробочку с омлетом.

– Что вы ему сказали? – на лице Гаврилы было написано неподдельное удивление. – Вован – гранит, за это его и держат.

– Ну, Гавриил, можешь выбирать из кучи вариантов. Например, я ему сказал, что ты решил податься в монастырь и спрашиваешь у меня совета, но я считаю, что тебе ещё слишком рано и ты пока можешь спокойно работать в этом замечательном заведении, или что ты принёс мне холодный омлет и я требую жалобную книгу и хочу написать в общество защиты прав потребителей, но могу отказаться от всего этого если ты принесёшь мне нормальный омлет, а сам съешь холодный… Устроит? А вообще, какое это Гавриил имеет значение… Мы же сейчас другим заняты…

И так, Гавриил, вставай на моё место… Раннее утро. Ты, скажем так, несколько голодный и ещё не совсем проснувшийся приходишь в Ваше замечательное заведение. Садишься за этот угловой столик у Ваших замечательных стёкол до пола. Днём здесь никто не задерживается. Место хуже нет – солнце печёт в полный рост и народ специально поближе проходит посмотреть на вид из окна, особенно дети. Но сейчас это самое лучшее время. Солнце только встаёт и этот громадный ярко-алый шар только начинает расставаться с горизонтом просыпающейся Москвы. Замечательная картина. Посетителей ещё нет и это редкое одиночество позволяет чувствовать себя творением Божьим, отдельно стоящим от этого удивительного мира. Невозможно описать это чувство. Не знаю, многие говорят, что именно в такие моменты в глупую голову приходят умные мысли. Не знаю, у меня их нет, но это удивительное состояние уютного одиночества неповторимо…

И вот, Гавриил, ты, как вестник замечательного, как я надеюсь, дня приносишь омлет. Маленькое солнышко этого дня в картонной коробке. И не так у важно, что всё, что есть в Вашем заведении круглой формы, а вот омлет почему-то вырезан квадратом, да ещё идеально приплюснут, словно CD-диск из коробки. По большому счёту это не так уж и важно. Новый день приносишь ты, мой дорогой Гавриил. Ты самое важное составляющее этого акта. Твоя понимающая улыбка и понимающее молчаливость с одной единственной фразой «Хорошего дня» будет той всеисчерпывающей точкой, даже восклицательным знаком в конце предложения «новый день наступил» и пониманием того, что он обязательно будет хорошим. И все эти несуразности квадратного омлета-солнца и даже его неразогретость не будут иметь никакого значения…

Гаврила молча сидел, подпирая голову рукой, на которой было татуировка «люби этот мир и меня в нём». Его глаза были несколько удивлённо расширены, на губах была еле заметная улыбка и ещё ему было по чему-то удивительно хорошо и спокойно…Они ещё долго говорили о чём-то важном и не очень, но ведь мы все не знаем какое, может быть одно единственное, слово может изменить нашу судьбу и когда оно будет сказано. А вокруг них, будто бы случайно, на разных столиках расположились другие сотрудники и, уже не стесняясь, слушали это удивительный разговор… Москва входила в новый день…

Глава 11. В которой Маня с Ваней наконец-таки добираются до Ваниного дома, и в которой Маня повествует о трагической гибели своего друга кота Василия.

Всему на свете рано или поздно, но когда-нибудь приходит конец или, скажем так, наступает последняя рекламная пауза в нашем бесконечном и таинственном Пути… Вот и наши друзья, дорогой читатель, неумолимо приближались к конечной цели своего путешествия – Ваниному дому… Сложно себе представить, но вот едешь ты, едешь, а тут бац! Дорога упирается в монолитную стену, на которой кем-то очень добрым написано «КОНЕЦ ПУТИ». Как конец, какой конец, почему конец? Я ведь только, только разогнался… Так и жизнь наша, порою озадачивает внезапно возникшими тупиками, к которым мы с Вами, дорогой читатель ни капельки не готовы… Планируешь, планируешь, а тут раз и – человек предполагает, Господь располагает, впереди тупик и, слава Богу, если есть разворот в этом компактном тупичке и возможность продолжения движения… А порою думаешь, что вот доделаю всё это и можно спокойно помирать, так ведь нет, оказывается на деле, что всё это сплошное кокетство пред собою и совсем ты не готов к этому переходу в иное измерение и впереди планов громады… Так что, наверное, слава Богу, что есть где и кому там, наверху, за нас решать, кому пора, когда и куда … Ну, да это так, отступление от текста, должны же и у нас с Вами, милейший читатель, быть небольшие передышки…

Итак, Маня и Ваня благополучно въехали во двор старого кирпичного дома на славной улице Новогиреевской, что удивительным образом втиснулась между двумя Владимирскими улицами Второй и Третьей, отходящими от бывшего Владимирского тракта. Маня, взглянув на кирпичное творение сталинских времён, ехидно произнёс: – У тебя Ваня, даже дом загнулся!

– И отчего же такие выводы? – несколько раздражённо спросил Иван.

– Да смотри, все окружающие дома прямые, а вот этот твой буквой «Г»… Скрючила его бедолагу жизнь и проживающие жильцы, – ехидно отвечал кот.

– Противное ты, однако, существо, Маня. – ответствовал Ваня. – Это же эксклюзив. Единственный дом здесь буквой «Г», да ещё и с эркером. Зелень имеется, тополя… А на углу – сирень, знаешь, как цветёт… А вообще, чем дольше живёшь на одном месте, тем больше привыкаешь к нему, как к человеку. Перестаёшь замечать недостатки, прикипаешь душой и сердцем… Наверное, так уж мы генетически устроены. Видать, для облегчения нашей нелёгкой жизни, создатель безгранично раздвинул границы нашей приспособляемости, ну, а если мы счастливы, то и вообще не замечаем окружающего, выпадая в другое измерение…

Парковка, как обычно, напоминала старую добрую игру «сокобан». Втиснув машину между такими же смирно стоявшими другими железными конями, Иван устало вылез из машины.

– Маня, вылезай! Только молча, не разговаривай, окружающей народ надо беречь от инсультов и инфарктов… А то – говорящие коты… – хмыкнул Иван, открывая перед Маней двери автомобиля.

Подъезд внутри радовал обилием разнообразных букв русско-английского алфавита на стенах, изысканно выложенных в десяток нецензурных слов в обрамлении имён проживающих и, видимо, их знакомых.

– Радостно осознавать, что о тебе помнят, – ехидно произнёс Маня, неторопливо плетясь вслед за Иваном. – Сколько столетий проходит, а графоманские инстинкты людей писать гадости о ближних неистребимы. А потом археологи чешут головы, что бы это значило… Впрочем, всё уравновешено…. Сегодня – я люблю такого или такую, а завтра – такой или такая … половой орган… Процесс познания в действии… До чего же Вы, люди, изобретательны….

Ваня окинул взглядом лестничную стену плача и весело заметил:

– Ну, зачем так однобоко? Вот тут о жизни… – и он указал пальцем в огромную надпись над батареей «ЖИЗНЬ – ЖОПА!», причём ниже, мелкими буквами было добавлено, видимо, другим философом «полная»… Они с Маней переглянулись и засмеялись…

– Должен тебя предупредить, – почему-то шёпотом сообщил Ваня, – У меня две кошки. Девочки. Британская короткошёрстная Мэрилин и скоттишфолд Жозефина.

Маня подобрался и с возмущением заявил:

– У тебя, Вань, совесть есть?! Что раньше нельзя было сказать? Сам небось перед тем, как идти к дамам в гости, прихорашиваешься? А раз кот, так можно всё пустить на самотёк?

Кот остановился и начал с деловым видом себя вылизывать.

– Так! Рекламная пауза! Красота требует жертв, мой юный друг! Со всех сторон…. Хотя, – философски заметил кот, – я, например, в любом виде несказанно красив и умён… Ну что, будущий счастливый обладатель метисов мейкунчиков, пошли что ли…

За металлической дверью уже сидели две дородные кошки, услышавшие, видимо, звук открываемой двери. Маня шустро скользнул между ваниных ног в квартиру и мурлыкающая троица скрылась в одной из комнат под кроватью. Ваня понял, что общение с Маней откладывается на неопределённое время и, вздохнув, принялся раздеваться…

Дома стояла непривычная тишина. Жена была на работе, на сутках. Два любимых чада погрызывали гранит науки – одна в институте, другой в школе. По окнам хлёстко застучал дождь….

– Вовремя успели, – подумал Ваня, задумчиво рассматривая извилистые змейки дождя на стёклах. Дождь, как и всё в этом мире дуалистичен. Он необыкновенно прекрасен, когда лежишь под тёплым одеялом, уютно свернувшись калачиком, и досматриваешь сто двадцать второй сон или, когда он причудливо расщепляет радугу над головой на всю немыслимую цветовую палитру, в одно мгновение преображая унылый серый день. И он ужасно противен, когда ты мокрый и продрогший уныло бредёшь по колено в грязи по просёлочной дороге с пудовой корзиной собранных грибов, этим немым памятником собственной жадности… Наверное, правы англичане – нет плохой погоды, есть плохая одежда, ведь из отстранённого далёка всё выглядит иначе. Собственные мучения становятся по-кинематографически эффектны и порою даже забавны. Великая вещь самое главное изобретение человечества – стекло. Стекло очков, оконное стекло, стекло иллюминатора, стекло экрана телевизора. Опосредованное участие щадит легко ранимые органы чувств, давая волю игре собственного воображения – безболезненному, безопасному эрзацу суррогатной жизни, волшебному конструктору грёз, где возможен обратный ход и параллельное развитие иных сюжетов, где возможно абсолютно всё и твои решения не так однозначно зависимы от последующего неизменного будущего; где нет главного – уходящего в неизвестность времени, этого вечного нашего судьи и палача… Дистанция – главное слово нашего времени… Мы вроде бы и рядом, и вроде бы далеко… Мы стали реже встречаться…. Мы отвыкаем от живого общения. Между нами возникли разнообразные посредники – телефонные и видео звонки, СМС-ки, форумы и чаты… Удобнее позвонить, чем встретиться. Написать СМС-ку «прости», несравненно легче, чем произнести это, глядя в глаза, тем более что лукавство и обман не видны… Мнимое удобство заменяет главное – непосредственный контакт, отдаляя нас всё более и более друг от друга. Мы стали меньше разговаривать и если так дальше пойдёт, то наша речь благополучно уйдёт в разряд прошлого….

Ваня вздохнул…. Холодильник был несколько пустоват. Способности по переработке продуктов в семье были на высочайшем уровне. У горожанина ведь всего две радости – покупка и поедание продуктов, причём процесс покупки зачастую более радостен, судя по количеству выброшенного в контейнеры. Достав себе несколько мандаринов и коробочку с йогуртом, Ваня вдруг задумался, что же будет есть Маня. Впрочем, виновник тяжких раздумий не заставил себя долго ждать. Мяуканье в конце коридора преобразовалось в гордо шествующего Маню, позади которого, этакой потрёпанной эскадрильей, плелись озадаченные кошки.

– А у тебя девочки ничего, – заявил пушистый нахал, залезая на стул. – Девчата, вы можете быть свободны.

Он что-то мяукнул, и Ваня с удивлением увидел, как Мэрлин с Жозей резво исчезли из поля зрения. На губах так и вертелась ехидное «что кушать изволите, Ваше Высочество», впрочем, Маня сам озвучил своё меню.

– В еде я, Ваня, непривередлив, что сам ешь, то и я буду. Ну, что стоишь, открывай закрома Родины!

Как уже отмечалось выше, в закромах было сиро и пустынно… Критически оглядев содержимое холодильника, Маня философски заметил:

– Вот жрут-то некоторые… Ничего бедным животным не остаётся… – и он притворно вздохнул. – Впрочем, можешь почистить мне мандаринку, – добавил он с удовольствием наблюдая за отвисшей челюстью Ивана.

Как известно, ничто так не сближает людей, как совместная еда. Видимо, кусок жареной ляжки динозавра, разделенный с сотрапезником, отложился у человека на генетическом уровне и напоминает об этом до сих пор. Сытый человек добрее и гуманнее к окружающим, не суетится, миролюбиво поглаживая свой увеличившийся в размерах живот, и не склонен к совершению каких-либо действий, а ведь замечено, что человечество в основном занято исправлением собственных ошибок, которые с горяча насозидало… Правда, тут тема довольно деликатная, ведь также давно отмечено, что хороший кусок в компании всякой сволочи и в рот не лезет. Так что, старик Дарвин и тут отметился – естественный отбор, однако…

Ваня с Маней усердно работали челюстями. На кухне установилась волшебная хрупкая тишина, сродни медитативным упражнениям, когда вкусовые рецепторы на время успокаивают главного врага размеренно-счастливой жизни человечества, главного виновника всех несчастий и бед, отсутствие которого спасло бы миллионы жизней, а миллиарды людей сделало бы счастливыми. Как уже догадался мой добрый читатель, я веду речь о языке. Язык мой – враг мой, недаром после кастрации, удаление этого органа было любимейшим развлечением человечества во всех странах и во все века…

– Маня, а у тебя были друзья, не среди людей, а среди твоих соплеменников, котов? – вдруг спросил Иван.

– Были… – задумчиво ответил Маня. – Тут, правда, вот какая засада. Для меня ведь и ваша обычная человеческая жизнь краткий миг, а мои сородичи живут и подавно мало. Так что знаем друг друга совсем ничего. Коснулся и исчез вдали. Только память то ли мучает, то ли напоминает… Последним был дружище Василий. Здоровый сибирский кот. Вместе шалили. Сибарит и гусар. Единственный кот, который смог мне доказать, что смерть тоже может быть смешной…

– Это как? – изумился Ваня.

– А вот слушай… Забавные в жизни бывают случаи и самый главный юморист – это сама жизнь … Хозяйка Василия, Александра Никифоровна, была женщина обстоятельная, за сто с лишним килограммов. И вот, Ваня, хоть и говорят, что ожирение болезнь, но ведь, положа руку на сердце, скажи, а много ли ты видел в своей жизни плохих полных людей. Не знаю почему, но, в большинстве своём, это добрые и отзывчивые люди. Среди котов тоже самое, всё-таки братья ваши меньшие…. Вот и Василий с Александрой Никифоровной были существами отнюдь не худыми, но добрыми, и жили душа в душу. Их маленькая уютная квартирка была раем для этих двух замечательных существ, но, как и всё, рано или поздно, постепенно начала приходить в негодность. Красивые некогда обои выцвели и пожухли, краска на потолке начала трескаться и отходить. А тут как раз, Александре Никифоровне подруга на работе все уши прожужжала о двух замечательных, аккуратных, все могущих малярах. Работают, говорит, быстро и качественно, да и цены адекватные. Случились тут майские праздники. Александра Никифоровна засобиралась на дачу и решила – впереди три дня, вот за эти три дня ребята, пока она на даче, и успеют все сделать. Договорились о сроках и цене. Наутро, наши красавцы уже стояли перед дверьми с кистями, вёдрами и неуёмным желанием творить добро… за деньги…. Александра Никифоровна показала фронт работы – восьмиметровую кухню и коридор и благополучно убыла в направлении дачи. Только закрылась дверь за хозяйкой, наши герои, Вадик и Леха, критично обошли её квартиру, поцокали языками, обсудили качество ремонта предыдущих поколений маляров, покурили, попили чай и не спеша принялись за дело. Правда, господа художники совсем упустили из виду, что в квартире остался третий – самый главный герой – кот Василий, которому недавно провели кастрацию, отчего он был вял и грустен – то ли так стресс переживал, то ли грустил об утерянном органе. В связи с жарой и полученной психологической травмой, хозяйка решила оставить кота дома. Так, что Василий вялым половичком лежал на балконе и дремал, ни на кого, и ни на что не обращая внимания, размышляя о подлости нежно любимой хозяйки и будущем мира, лишённого его яичек…

К полудню приехав на дачу, Александра Никифоровна занялась своими любимыми флоксами – цветы, как любовницы, чем больше вложено, тем больше радости, особенно другим. Медитация на грядках была прервана самым бесцеремонным образом телефонным звонком из Москвы. Звонил Вадик, который дрожащим голосом поведал Александре Никифоровне, что ремонт в её квартире трагически прервался, и они с Лехой находятся в больнице – один в травматологии со сломанной рукой, другой в неврологии с сотрясением мозга, а кот Василий пал смертью храбрых. Вадик предлагал приехать за ключами в больницу и слезно просил дать немного денег в долг, так как они не москвичи, и страховых полисов у них не имеется…

Действительность оказалась еще ужаснее. Приехав в больницу, Александра Никифоровна узнала, что один из маляров лежит в травме с переломом руки и ушитой рваной раной мошонки. Второй пребывает в неврологии с легким сотрясением мозга, обширной гематомой лба и ожогом промежности.

Что же случилось на самом деле? Оказалось, жара этого мая сыграла с малярами злую шутку. Верхний и без чердака двенадцатый этаж Александры Никифоровны раскочегарил кухню почти до пятидесяти градусов. Маляры, недолго сумняшеся, разделись догола, и, засучив носки, принялись за работу. Вадик стоял на стремянке и увлеченно красил потолок. Василий, загрустивший, было в одиночестве, выполз на кухню, посмотреть, чем же там заняты новые обитатели квартиры. Сложно сказать, чем покорили кота болтающиеся над головой Вадимины чудеса. Либо Василию было грустно и до боли обидно несправедливого лишения собственных причиндалов, либо в нем проснулся тот маленький игривый котенок, которым он раньше был – это так и останется загадкой. Но азартно вскочив по ступенькам стремянки, он вцепился в болтающийся над ним предмет. Душераздирающий крик и последующее падение, стали результатом Васиного прыжка. К несчастью, сам инициатор художественного полета пал смертью храбрых, оказавшись в самом низу – под упитанным Вадиком, белилами и стремянкой.

В это время Леха сидел в туалете, курил и тщательно изучал свой любимый журнал «Флирт». Текста там практически не было, только номера телефонов и голые дамы. Услышав истошный крик за стеной, он бросил бычок в унитаз между ног. К сожалению, до этого Вадим слил в унитаз бензин, которым мыли кисточки. Бензин, соответственно, мгновенно вспыхнул, и Леха, с обожженной промежностью, голося нечеловеческим голосом, выбил лбом закрытую дверь. Результат последнего прыжка Василия был ужасен – двое искалеченных маляров и собственная мученическая смерть. Старина Фрейд был бы, безусловно, счастлив. Его видение человеческой жизни через призму генитальных игр лишний раз нашло подтверждение в этом небольшом эпизоде Божественной комедии, которую представляет вся наша жизнь…

Самое смешное, Ваня, что я столкнулся с Василием в коридоре, когда его упирающегося и орущего тащили на Страшный суд. Обвинитель упорствовал в его очевидном самоубийстве на почве психотравмы, а защитник особо не сопротивлялся. Учитывая, что кошачий рай в этом случае ему не светил, пришлось мне выступить в его защиту. Василий, уходя, гордо заявил: – Хорошо, что ещё не обвинили в гомосексуализме… А то – кот-гей! Каково !..И это с безупречным прошлым Казановы!

Впрочем, я доволен! Влачить жалкое унылое существования от лотка к миске и дрыхнуть сутки напролёт! Нет! Разве ты бы хотел такого друга! А так, кто скажет, что это унылая и грустная смерть!.. Ну, что здесь говорили на счёт жизни вечной, или это не про половую…

И, Ваня, тут я лишний раз понял, что уныние – самое большое из зол. Ощущение, что жизнь загнала тебя в тупик – это лишь твоё личное ощущение и далеко не всегда это правда, часто это лишь оправдание собственной слабости и лени, неверия в Отца и ценность своей жизни…

Глава 12. В которой Фил отправляется навестить ушедшего в мир иной старого друга, а автор рассуждает с читателем, почему порою после посещения кладбища устанавливается мир в душе.…

Как сказал один остряк, только на кладбище возможны «свобода, равенство и братство» и то под землёй, добавит внимательный читатель, глядя на это тщеславие, обращенное в мрамор – разнолесье памятников всех форм и размеров, торчащих из земли. Внутри каждого из нас, у кого глубоко внутри, у кого на поверхности есть своё маленькое кладбище, заселённое всеми теми людьми, кого он любил, кто навсегда останется рядом с ним. Время нещадно стирает их черты и мы порою перебираем старые фото, чтобы освежить эти незаживающие раны, но их незримое присутствие всегда ощутимо и отдаёт глухою болью, которая с годами немного притупляется, но не может исчезнуть никогда, переходя из физической в фантомную. И каждый пытается научиться жить с этим прекрасно понимая, что это всё равно невозможно… Тут свой особый мир и это чувствуют все. Смерть сочувственно кладёт руку тебе на плечо и внезапно замолкают дети, заинтересованно и испуганно глядя на теснящиеся надгробия, уважительно-тихо поют птицы, словно боясь потревожить усопших, как будто понимая состояние близких, пришедших на безмолвное свидание. Здесь все доброжелательны друг к другу, словно объединённые общим горем. Это странное место, где запах смерти со временем переходит в утешительное ощущение вечности, где материальные свидетельства смерти рождают неугасимую уверенность в отсутствии неизбежного конца, в обязательное предвкушение будущей встречи.

Особенно хорошо на кладбище осенью, когда ностальгически грустный настрой природы и человека так удачно совпадают. Золотое покрывало осеннего багрянца неспешно рассыпается искорками отдельных листьев, кружащихся в неспешном замысловатом хороводе. Распахнутые пятерни клёнов неторопливо качаются в отражённом лужами голубом небе, откликаясь на шаловливые заигрывания осеннего ветра. Природа причудливо драпирует серый гранит надгробий, скрашивая строгую угловатость и прямоту линий обелисков, смешиваясь с вызывающе-кричащей неуместностью искусственных цветов, окрашивая в светлые тона разлитую по дорожкам печаль, деликатно намекая на обязательную возможность грядущего воскресения. Осень всегда уместна в этой юдоли слёз и печали. Она не раздражает искусственным и неуместным здесь радостным оптимизмом буйного цветения, не так тяжела одуряющей духотою лета и не так страшна безысходным одиночеством скрывающего всё савана зимы, когда так остро ощутим трагический надрыв разорванной любви близких друг другу людей. Осень камерна и комфортна, она утешительна в своём понимании и сочувствии к горю остающихся пока в этом мире…

Фил любил неспешно бродить по осеннему кладбищу. Он неторопливо шёл по аллее, периодически останавливаясь возле той или иной могилы. Его губы неслышно произносили высеченные имена, а высокая худая фигура застывала в поясном поклоне. Он поправлял цветы и иногда рукавом рясы протирал запылённые застывшие лица. Город мёртвых всегда принимал его, как старого знакомого, которому положены некоторые поблажки в виде хорошей погоды и немногочисленного числа безутешных родственников. Их встреча всегда была окрашена осенним теплом остывающего солнца, лёгкой грустью и неотвратимостью нового свидания, эхом забытых фраз исчезнувшего счастья забытых людей и безответных признаний в любви к ушедшим. Им было удобно друг с другом, ведь главная причина комфортного существования в понимании друг друга, со-чувствии – умении ощутить, то, что чувствует другой…

Фил шёл на встречу со своим старым другом, наверное, даже больше, чем другом. Отец Нектарий для него во многом был учителем. На этом кладбище он оказался, можно сказать, случайно. Смерть почти всегда бывает некстати, но отца Нектария угораздило умереть ещё более некстати, чем всем. Он умер, когда в стране в очередной раз разгорелась кампания по борьбе с религией, как назло сменился очередной настоятель и новый не захотел воевать с властями по поводу захоронения монаха из скита возле монастыря и отца Нектария похоронили на городском кладбище в могиле его родителей. Наверное, для отца Нектария это не имело совершенно никакого значения, а вот для остальных монахов и его знакомых было проблематичным навещать его могилку – далеко и неудобно. Фил наблюдал, как в течение нескольких лет уменьшалось число приносимых цветов на его могиле, а затем, по-видимому, только Фил остался его постоянным посетителем. Память ведь, как треугольник, с годами от основания неуклонно стремится к вершине, к последнему человеку, помнящему усопшего…

Отец Нектарий был по выражению окружающих «тихим ангелом». Будучи в своё время неплохим художником, он как-то не нашёл себя в мирской жизни, и в тридцатилетнем возрасте оказался в монастыре. Как впоследствии он говорил Филу, что ему в общем-то и жить не хотелось, да, видать, Бог судил иначе. В 54 года на него упали строительные леса, он тогда расписывал скитский храм, после чего остальные 20 лет жизни он был прикован к постели. Надо отдать должное скитской братии, которая не отдала его в дом инвалидов, а терпеливо все эти годы ухаживала за ним. Несколько поколений послушников выросли возле его кровати. Удивительно, но каждый из них считал эти годы самыми лучшими в своей жизни. Каждое утро начиналось с того, что послушник приносил ему доску и краски и после продолжительной совместной молитвы отец Нектарий принимался за работу с очередной иконой, полусидя в своей кровати. Иконы получались на редкость выразительными. Считалось большой удачей заполучить такую в храм. За год до смерти у отца Нектария случился инсульт, и он мог двигать только кистью правой руки. Говорил плохо, тихо и невнятно, но очень любил, когда ему читали или что-то рассказывали.

Филя, бывая в скиту, всегда заходил в его келью. На вопрос, как жизнь, отец Нектарий многозначительно поднимал большой палец правой руки и его лицо озаряла добродушная кривая улыбка – одна часть лица после инсульта почти не двигалась. Филя брал его тёплую руку и благословлял себя. Отец Нектарий едва заметно снисходительно кивал. Он с удовольствием слушал рассказы Фила о его путешествиях. Глаза старца были прикрыты, но он периодически едва заметно кивал головой. Отец Нектарий сильно страдал от головных болей, но от любых лекарств категорически отказывался, и когда Филя спросил его почему, еле слышно прошептал:

– От людей терпения требуем, а у самих его ни на грош… Ни терпения, ни веры…

Деньги отец Нектарий не любил, говорил, что от них гораздо больше зла, чем пользы и, если и брал их, чтобы не обидеть дающих, то сразу отдавал кому-либо. «Мне», – говорил он, – «они без надобности. Вот завтра умру, Бог и спросит, почто деньги копил, если вокруг столько нуждающихся, а не умру и будет в них окаянных завтра нужда, так не оставит нас Отец Небесный, будет день – будет пища.

Его келья была практически пуста.

– Чтобы стать счастливым, нужно немногое, – говорил он Филу. – Избавься от лишних вещей, лишних знакомств и лишних желаний. Выбрасывай всё, с чего стираешь пыль, ты ведь этим совсем не пользуешься, невозможно же всё собирать на всякий случай, а кому-то, может быть, это очень нужно. Дари другим – и будет тебе радость. Дар лучше приобретения.

У Фила была даже маленькая книжечка, в которую он записывал то, что говорил ему старец. Фил открывал её на кладбище и читал вслух, будто разговаривал с отцом Нектарием. Фразы старца были просты и лаконичны, но в них была мудрость прожитых годов и сделанных ошибок, а ещё в них была отеческая любовь к Филу.

«…Не общайся с бесполезными людьми, они только крадут твоё время, а много ли у тебя его осталось – этого никто не знает, распорядись им по-другому…».

«…Жизнь человека во многом построена на его желаниях. Иное желание превращает доброго человека в законченного мерзавца, а иногда и вся жизнь становится подчинена одному единственному желанию…»

«…Будь осторожен в своих желаниях, помни мирские желания глупы и преходящи. Сегодня ты жить без какой-нибудь вещицы не можешь, а завтра она тебе и за большие деньги не нужна…»

«…Не зря говорят, чтобы узнать человека, нужно узнать его желания. Меняется человек, меняются и его желания…»

«…Опасайся перерастания желания в страсть, это может закончиться безумием, которое может изувечить всю твою последующую жизнь. Ограничивающий свои желания всегда достаточно богат, не ограничивающий – всегда нищ, завистлив и убог…»

«…Старайся всегда оставаться самим собою. Невозможно нравиться всем, у каждого свои понятия и запросы. Становясь другим – ты убиваешь себя, и далеко не всегда это оправданно…»

Фил прекрасно помнил все беседы с отцом Нектарием, наверное, это было лучшее в его жизни. Приходя в скит, Фил часами просиживал у него в келье. Отец Нектарий был феноменально эрудирован и хорошо знал историю Древнего Мира. Филу запомнилось, как однажды он пошутил насчёт бочки, стоявшей у скита – не Диоген ли её забыл. На что отец Нектарий, ответил лукаво улыбаясь:

– Диоген, между прочим, Филя, величайший мыслитель. Он первый сказал, что если в жизни нет удовольствия, то должен быть хоть какой-нибудь смысл. И мы ищем этот смысл всю свою жизнь.

– Ну, и что, находим?

– Ну, у каждого своя судьба. Кто-то находит его, а кто-то нет. Порою весь смысл в самом поиске. Порою он неуловим, как счастье, а его поиски неизбежны, как рок. Цена жизни в обретении её смысла. Порою длинная бесполезная жизнь лишена всякого смысла, а порою всего лишь одно короткое мгновенье наполняет её смыслом и осознанием, что она прожита не зря. Довольно часто главным для нас является понимание, что же на самом деле нам нужно и осознание этого часто полностью изменяет нашу жизнь. Главное, никогда не унывать. Уныние – рукотворная вещь, которую мы создаём сами и в наших силах её разрушить…. Просто для этого надо понять, что ничто никогда не кончается словом «сегодня», что обязательно будет «завтра» и оно во многом зависит от нас самих. Ну, а для самых слабых есть утешающее понимание, что у многих гораздо хуже… А как часто мы сами не знаем, чего хотим. Помнишь старую притчу о глухом, слепом и немом?

«Воззвали как-то глухой, слепой и немой к Богу:

Скажи, Господи, за что нам эти несчастья? В чём мы провинились, что не так сделали?

– Ты, – обратился Господь к глухому. – никогда никого кроме себя не слышал, не интересны были тебе чужие речи, не умел ты никогда никого слушать. Вот теперь ты никого и не слышишь, для чего тебе на других отвлекаться? Никто теперь не мешает тебе слушать только себя…

– Ты, – сказал он слепому, – ничего кроме себя и своих нужд не видел, проходил мимо, отворачиваясь от чужой беды и горя. Я избавил тебя от трудов видеть то, что тебе не нравится.

– А тебя, – сказал он немому, – я избавил от лишних слов, потому что не было у тебя времени помолчать. Ты затыкал всем рот своими речами и возможности вставить даже слово, у людей не было, не слушал ты их. Вот и получили вы все то, что хотели. Так почему же вы недовольны, почему не радуетесь?

Но молчали несчастные, ибо не полагали, что счастье, о котором мечтали обернётся горем».

Так что надо помнить, что слух, зрение и язык нам даны, чтобы слышать, видеть и говорить с другими, а не только с собою и роптать на другого не входит в число наших добродетелей. Ведь послушаешь, так все вокруг любят друг друга, а всё равно бесконечно одиноки. Начни слышать другого, тогда сможешь его понимать, а там уж и до настоящей любви не так уж далеко, а где любовь, там и счастье. Вокруг столько мастеров ломать чужие судьбы, но почему-то совсем нет специалистов сделать жизнь других лучше и счастливей. А ведь счастье невозможно купить ни за какие деньги, это совсем иное, но понимаем мы это часто слишком поздно. Быть счастливым и понимать это – удел немногих. Осознание этого приходит позже, иногда значительно позже. Во истину, что имеем не ценим. Счастливый человек не в ладах с критичным отношением к миру. У него своё, собственное измерение. Он совсем не понимает этот угрюмый мир, а мир тихо ненавидит его, одновременно завидуя этому состоянию…

Странная всё-таки это вещь – жизнь для тех, кто в миру. Внезапно осознаёшь это, смотря на стариков. Вот сидят они целыми днями на лавочках сутками говоря ни о чём или перед телевизором, если друзей уже нет, и вся их жизнь в общем-то сводится к двум вещам – вовремя поесть и опорожниться, и ловишь себя на мысли – и в этом смысл жизни? Да лучше побыстрее умереть, не отягощая своими проблемами близких… А в то же время своя собственная жизнь также бессмысленна – беготня на работу, смысл которой часто не понятен и самому, и какая-то бесконечная, глупая суета с понедельника по пятницу, с передышкой в выходные, которые мелькают ещё быстрее. Что в этом больший смысл? Вот и получается, что всё в этом мире суета сует, всё суета… И только такие вещи, как любовь к Богу и ближнему, забота и помощь хотя бы своим близким, какое-никакое творчество наполняют её смыслом…

Так уж сложилось, так уж судил Господь, что умирал отец Нектарий на руках у Фила. В один из визитов в скит, Фил узнал, что отец Нектарий совсем плох. Он лежал в своей келье осунувшийся и исхудалый. Слабо улыбнулся Филе и с трудом прошептал:

– Ну, вот, Филя, какой я непутёвый, ни жить достойно, ни помереть по-человечески не могу… Никакой пользы, одно только беспокойство всем от меня… Да и трус, оказывается…. Боюсь Филя предстать пред Господом, нечего сказать, нечем оправдаться… Молись Филя за многогрешного Нектария…

Сидящий рядом послушник, виновато произнёс, кивая на стол с сиротливо стоящей миской:

– Совсем ничего не ел… Ничего не хочет…

Филя вдруг ясно понял, что видит отца Нектария в последний раз, что скоро этого родного ему человека не станет. Отец Нектарий внимательно посмотрел на склонённых над ним Фила и послушника и прошептал:

– Я очень многих обидел. Вольно или нет. Живущих и ушедших. Может совсем немного меня оправдывает лишь то, что я вас всех очень люблю и буду молиться за вас до тех пор, пока Господь позволит мне делать это. Здесь и там. Я очень счастливый человек, потому что Господь берёг меня, недостойного, и не сталкивал меня с плохими людьми. Мне было очень легко жить с вами и только собственное убожество и отвратительный характер мешали этому. Простите меня и не судите старого дурака строго!..

Он умолк, переводя хриплое дыхание… И тихо добавил: – Слава Богу за всё!

Фил вдруг вспомнил, как ему рассказывали про монастырь Santo-Torbio dе Liebana, где есть уникальная дверь, называемая Вратами прощения. Эта старая дверь в церковь, обитая по краям восьмиконечными звёздами с фигурками святых и крестом посередине. Перед входом, на двери, которая иначе зовется "Вратами прощения" имеется надпись, которая гласит, что входящий в эту дверь, оставляет свои грехи позади. С этого момента, прошедший через "Врата прощения", будет находить и открывать в жизни своей лишь святые "правильные" двери. Отец Нектарий не проходил через эту дверь, но всю жизнь он открывал правильные двери, и не только для себя…

* * *

Недалеко от могилки отца Нектария у Фила на этом перевалочном пункте вечности был ещё один друг. В обрамлении невысокой чёрной мраморной ограды, на зелёном холме одиноко стоял хрупкий белый ангел. Это было последнее прибежище маленькой девочки Сони, умершей несколько лет назад от рака и похороненной рядом со своею бабушкой. Фил познакомился с ней и её мамой в одном из монастырей. Соня была в эффектной розовой курточке и с таким же розовым бантом в жиденьких русых волосах, прореженных химиотерапией. В руке у неё была забавная кукла, которую она с гордостью пыталась продемонстрировать окружающим. Правда, никто из них особенно не рвался порадоваться за ребёнка. Одна из оказавшихся здесь бабок, прочитала мамаше мораль о том, что церковь не место для игр, а коллективное бессознательное начало недовольно поглядывать на них, так что изгнание из церкви было вопросом времени, весьма небольшого.

– Тебе нравится моя кукла? – услышал Фил тонкий детский голосок. – Жорж очень одинок. Его никто, кроме меня, не любит, ведь он никому не нравится. Но он мой друг, а друзей любят не за красоту, правда?.. И ещё его любит Бог. Ведь он всех любит, правда?

Фил улыбнулся девочке. Как часто мы, как маленькие дети, хотим кому-то понравиться подружиться, а в ответ расплющиваемся о стену отчуждения и непонимания… Или равнодушие… вас не видят и не слышат. вы никто, ничто. вас нет в этом прекраснейшем из миров, заполненном счастливыми людьми… Фил был таким же ребёнком почти везде, и родственные души встретились. Иногда Бог подставляет своё плечо, чтобы не было так больно. Он присел рядом с малышкой на колени, иногда ведь важно посмотреть друг другу в глаза, и тогда кто-то должен стать ниже ростом. И девочка с мамой вдруг оказалась под защитой этого юродивого. Это был его Дом, и он мог здесь принимать своих гостей. Окружающие сразу сделали вид, что их нет. Их вычеркнули из жизни приличных людей, а они долго и весело о чём-то увлечённо говорили, перебивая друг друга. Сашины щёчки раскраснелись, Жорж заговорил голосом Фила, который взял из рук Сони эту несуразную игрушку, а где-то там в высоте анфилады на них умилённо смотрели ангелы, капая восковыми слезами возле мерцающих икон. Потом они долго бродили по медленно угасающей Москве, а солнце, словно войдя в положение, никак не могло решиться уйти на покой. На следующий день Соню положили на операцию, у неё был рак, и вот подошла очередь. Так они с мамой и оказались в церкви, зашли помолиться перед операцией. Фил в этот же день был в больнице, чудесным образом его пустили, несмотря на более чем обескураживающий вид. Соня обрадовалась его появлению, впрочем, как и мама, со значительным видом водила его по отделению и объясняла, где что находится. Потом они сидели в больничном дворе под удивлёнными взглядами прохожих, и Соня с воодушевлённо рассказывала о том, что она видела по телевизору куклу с открывающимися глазами, которую одевают на руку и, если ей такую достанут всё будет обязательно хорошо.

– Ты принесёшь мне такую? – спросила она при расставании с Филом, и он не смог ей отказать. Следующие сутки стали для Фила самыми непростыми в жизни. Оказалось, что сделать куклу в Москве проблема почище добычи шкуры амурского тигра. Знакомый насельник Новоспасского монастыря дал ему адрес какого-то кукольного мастера, телефон за давностью лет оказался потерян, и через полтора часа Фил стоял перед обшарпанными дверьми с номером 18. Дермантин на них был рассечён побывавшим здесь, видимо, Зорро, а замок почему-то внушал уверенность, что его открывают в основном ногами. Через десять минут непрерывного насилия над звонком дверь натужно-хрюкнув приоткрылась и из щели выглянуло небритое отёкшее лицо с красным носом.

– Чего надоть? – выдохнуло перегаром существо и замерло в ожидании ответа. После затяжных прений выяснилось, что это тот самый мастер, который и нужен, но даже у оптимистично настроенного Фила зародилось большое сомнение в дееспособности вышеупомянутого субъекта. Субъект желал немедленно опохмелиться «для трезвости мысли» и прозрачно намекал Филу, что без этого творческий дар бесславно погибнет так и не проснувшись. Фил, однако, проявил не свойственную ему жёсткость и уже через час они пили чай с сааган-дали из филиного рюкзака с антикварными сухарями с изюмом. Как ни странно, Саша оказался хорошим парнем, которого, как и тысячи ему подобных, сгубила водка. Поиск своего места в этой жизни чаще всего бесперспективен, если его проводить по пьяной лавочке, но понимание этого происходит поздно, слишком поздно, особенно, если натура слабовольна, да ещё с гипертрофированном самомнением, а желающих помочь превратиться в свинью рядом предостаточно. Замечательный кукольник из театра Образцова сначала стал пить дома, потом на работе, а потом внезапно не стало работы, семьи – жена ушла к другому, и чуть было квартиры, помог внезапно приключившийся гепатит с госпитализацией на пару месяцев в инфекцию и внезапная смерть Сашкиного маклера, случившаяся от прибавления 8 граммов свинца в голову на почве старых разборок. Квартира осталась у него, а маклеры исчезли, наверное, его вычеркнули из какой-то базы данных. С тех пор Сашок успешно ежемесячно пропивал пенсию, периодически реставрировал оклады икон и мелкую мебель барыгам и пил, пил, пил. Фил застал его в те небольшие промежутки просветления, которые случались всё реже и реже, которые Сашок страшно не любил и старался в них как можно реже попадать. Трезвость тяжела, когда жизнь пуста и бессмысленна…

Они сидели напротив друг друга и пили чай с сааган-дали и сухариками.

– Какой у тебя, однако, чай! – блаженно потягивая зеленоватый кипяток, говорил Сашок. – Давно так не было хорошо… Удивительно, но не трясёт, да и пить не хочется… – Сааган-дали – хорошая штука, ответствовал Фил. – Настоящий байкальский! Всё никак не кончится… Хорошие люди угостили, храни их Бог… Фил перекрестился.

– Ну, так как насчёт моей просьбы, Сашок? Я для этого к тебе и пришёл…

– Да, давно я уже кукол не делал, – Сашок почесал затылок. – А какая нужна ты не знаешь. Да и я уже давно, кроме стакана, ничего не вижу… – и он грустно вздохнул. – Да и из чего? Надо глянуть, что из материала осталось… Может и делать-то не из чего…

– А ты, Саша, глянь! Оторви жопу и глянь! – Фил улыбнулся. – и сделай что-то особенное, что хотел когда-то сделать, а не смог…

Сашка плюнул, покрутил головою, достал стремянку и полез на антресоли… Говорят, мастер остаётся в своих творениях. Называйте это как хотите, частицей души, сгустком энергии или ещё как, но это так. Даже Бог устал от своего творения, видимо выложился, и сказал «что это хорошо»! Сашок впервые за много лет полностью погрузился в свою работу. Рассказ о больной девочке пронял его и ему по-настоящему захотелось помочь, помочь человеку, который остро нуждается в его, Сашкиной, помощи. Странно, но он сейчас был кому-то очень нужен, ради этого у него сидел этот странный нескладный симпатичный бородатый человек, и он, Сашок, ни за что не подведёт.

Кучки разноцветных лоскутков, каких-то чурочек, проволочек и кусочков пластмассы завалили стол. Сашок сосредоточенно откладывал нужное в одну кучу, отбрасывая ненужное в другую. Появилась старая, запылённая швейная машинка. Запахло клеем. На глазах у Фила происходило чудо. Сашка преобразился. Его внимательный, острый взгляд уже видел в этой куче мусора будущую игрушку. В течение дня он кроил, шил, вырезал, строгал, пилил, паял. Фил удивлённо наблюдал, как постепенно в руках Сашки появлялась чудесная фигурка неизвестного создания.

– Вот это кармашки для пальцев рук, а здесь петля для среднего пальца. Когда потянешь за эту проволочку вниз, у куклы будут открываться глаза, – радостно вещал он. – Ресницы я специально сделал большими, будет ими хлопать, как бабочка крыльями. А вот это будет составной череп. Она сможет даже хмурить лоб и шевелить ушами… Сашкин восторг передался и Филу. Роскошное платье куклы отсвечивало блёстками, а бархат с кусочками атласа превращал её просто в дорогое раритетное произведение кукольного искусства. Сашка довольно посматривал на Филю, это было молчаливое торжество мастера, когда то, что было задумано получилось и даже лучше, чем рассчитывал. Он надел её на руку, и кукла ожила. Она, жеманно хлопая огромными глазами, сделала изящный реверанс и тоненьким голосом произнесла:

– Ну, и как я Вам? Правда хороша? Я могу петь, смеяться, танцевать! Когда меня одеваешь на руку, я становлюсь тобою, я оживаю пока со мной ты. Не забывай надолго обо мне!

Фил развеселился, как ребёнок. Два взрослых, не таких уж и молодых мужика сидели напротив друг друга и смеялись, а между ним довольная сама собою прохаживалась кукла.

– Надо сегодня же отвести её Соне, – сказал Фил. – То-то она обрадуется! На завтра назначена операция… Саша, ты должен поехать со мной. Ты подаришь ей свою куклу, и покажешь, как обращаться… В общем, давай собирайся!..

Смущённый Сашка начал было отказываться, но Филя был непреклонен. Потом были поиски приличной одежды, мойка, бритьё и через час перед Филей стоял немного потрёпанный, но симпатичный мужчина в глаженых серых брюках, белой рубашке и синей жилетке.

– Навещают-то с гостинцами, – пробормотал Сашка, – а у меня и денег на них нет…

– Во-первых, уже есть, – сказал Филя, и протянул Сашке несколько купюр, – а во-вторых, ты же и так с подарком!

– Нет… Нет…– закрутил головою Сашка. – Никаких денег!.. И не уговаривай!.. Сам купи какую-нибудь кладезь витаминов. Мне, например, очень мандарины нравятся… Они ещё попрепирались, но Сашка был неприклонен – никаких денег, и Филя сдался…

Через полчаса они уже ехали к Соне в больницу… Удивительно, но и сегодня их спокойно пропустили, словно Высшие силы взяли шефство над этой парочкой.

Соня грустно лежала на своей кроватке у окна, отвернувшись к стене, и рисовала тоненьким пальчиком что-то на стене. Её худенькая фигурка неуместно невесомо покоилась на огромной кровати, совсем не проминая матрас. На тумбочке стояла чашка в горошек с недопитым соком и лежало надкусанное яблоко. В ногах стояла капельница, нависавшая подъёмным краном над кроватью.

Фил осторожно постучал по открытой двери и тихо позвал:

– Соня!

Девочка обернулась и на её лице появилась радостная улыбка.

– Филя! Ты пришёл!.. А я уже думала, что всё, сегодня никого больше не будет… Да и эту противную капельницу сейчас будут ставить… – Соня нахмурилась. – Мне от неё плохо. Тошнит и голова болит…

– Ну, тут уж никуда не денешься, – улыбнулся Филя. – лекарство вкусным не бывает, а то понравится и будешь всё время болеть… Мне вот, например, ужасно уколы не нравятся. Лежишь кверху попой, словно подушечка для иголок…

Он погладил Соню по головке.

– А смотри кого я тебе привёл!.. Ты когда-нибудь видела настоящего живого кукольного мастера, а? – и Филя вытолкнул из-за спины смущавшегося Санька. – Наверняка нет! Тогда вот знакомься! Это Саша, кукольный Бог, почти папа Карло. У него для тебя один маленький подарок…

Соня удивлённо распахнула глаза. У кого из нас при слове подарок не улучшается настроение, даже если он с оговоркой «маленький». Интрига в том, что это слово ассоциируется даже у нас, великовозрастных болванов, с верой в чудо, будто появится какой-то волшебник и выдаст нам под роспись то, о чём страстно мечтаем… Даже не так… О чём грезим или что-то такое, о чём и не догадываемся, но что обязательно нам очень, очень нужно. Из серии приятных неожиданностей и внезапного офигительного счастья. К сожалению, большинство подарков для взрослых сплошное разочарование. Называется изобрази оргазм счастья на лице и передари при случае другому. Видимо это наказание свыше за утерю детской веры в чудо и отсутствие умения делать бескорыстные подарки другим.

Сашка, смущаясь и, видать по всему, волнуясь, начал доставать из пакета куклу. Его руки тряслись, а кукла запуталась в бумаге, в которую была завёрнута. Но вот гомункулус развёрнут, одет на руку…

– Здравствуй Соня! Я твоя будущая лучшая подружка!.. Что-то ты какая-то кислая! А ты знаешь, что грусть заразная вещь, если один начинает грустить, то и другому становится очень грустно. Всё вокруг становится серым и угрюмым. Тускнеют солнце и звёзды, блёкнут краски и исчезают запахи, всё становится однообразно-скучным и противным… А знаешь, это очень легко лечится… Вот смотри! Надуй и выпяти вперёд нижнюю губку, нахмурь брови и опусти кончики глаз. Ба! Да тебе этого и делать не надо! Вот так и выглядит хмурый и скучный человек… А вот давай растянем губы в улыбке и не бойся показать зубы миру, пусть думает, что ты его не боишься. Широко раскрой глаза и поморгай ими! Чувствуешь, как грусть сама куда-то уходит… Улыбка – самое главное лекарство на свете!

Соня, широко раскрыв рот, заворожённо смотрела на эту клоунаду. Весь мир сузился для неё до размеров этой яркой, необычной игрушки, которая жила собственной жизнью на руке Сашка. Сегодня был самый счастливый день в её жизни. Кто-то услышал её неоформившиеся мечты и подарил ей настоящий подарок. Фил довольно посматривал на них обоих. На Сашку, светившегося от счастья и устроившего настоящий спектакль, на Соню, в радостном упоении смотревшую на куклу и периодически нежно трогавшую её, словно боясь, что она исчезнет. Через пару минут и входа в палату толпились другие дети. Худые, лысыми головами от курсов химиотерапии, но радостные и счастливые, ведь счастье – разовая вещь, первый луч солнца, открытые после сна глаза, прикосновение любимого человека, оно неуловимо-быстротечно, высшая иллюзия чувств, когда ты понял, что счастлив оно сразу исчезает, становится твоей историей, самым тёплым воспоминанием, единственно важным, тем что с тобою было…

Они ещё долго были у Сони. Сашка объяснял, как её одевать на руку, за какие крючочки тянуть и всё такое. За всей этой суетой, напряжённое ожидание завтрашней операции ослабло, и вскоре довольная Соня уснула на руках матери. Говорят, когда ребёнок спит, смолкают даже звуки канонады, чувствуя свою неуместность. Сашок и Филя потихоньку стали собираться. Договорились встретиться завтра. Самый тяжёлый день, день операции твоего ребёнка. Соня стала их общим ребёнком. Дорогим и любимым…

Филя плохо помнил сам день операции… Возле палаты Сони собралась небольшая группа поддержки. Был Сашка, дедушка с бабушкой, ещё несколько знакомых. Подошли несколько ребят из соседних палат. Филя помнил их глаза. Это взрослые глаза хроники о концлагерях времён войны. Голые черепа и серьёзные большие глаза. Вся грусть и невыплаканные слёзы этого мира. Даже когда они улыбались, их глаза оставались грустными. Это были дети, подведённые Богом к краю и моментально повзрослевшие и понимающие всё. Их проводы были немногословны, но они были переполнены искренностью. Эти молчаливые объятия бросали взрослых в дрожь, если можно, что то сказать молча, то это был тот самый диалог… Мед. сестра категорически не разрешала Соне взять куклу с собой. Нельзя и всё. Операционная. Филя понимал это, но душа противилась. Сонины слёзы лились ручьём. Она судорожно всхлипывала и худенькие плечи ходили ходуном под рубашкой. Пришедший представительный анестезиолог быстро въехал в ситуацию и, улыбнувшись, сказал Соне, что они куклу обязательно возьмут с собой, но она полежит у него на подоконнике и Соня сможет смотреть на неё. Консенсус был достигнут и все сразу успокоились. Двери в лифт закрылись и все остались в неловком молчании, трепетании душ и сердец и том самом тоскливом ожидании, где надежда на лучшее борется с нетерпением застывшего времени, опасаясь услышать худшее и до конца не веря, что такое вообще возможно.

Ожидание – страшное наказание, томление духа и эквилибристические пассажи на натянутых нервах, пролог возможного счастья или наоборот несчастья, подброшенная судьбою вверх и застывшая монета, медленно падающая на застывшую в ожидании ладонь… А иногда причудливая судьба ставит монету на ребро, давая возможность проститься, этакий кредит времени, последняя возможность посмотреть друг другу в глаза взявшись за руки, последнее прости и до скорой встречи…

Прошло три часа… Как порою мучительно больно может течь время, разрывая нервы текущими по каплям минутами, в эти мгновения невозможно думать ни о чём, щемящая пустота ожидания, балансирующая на грани надежды и веры в чудо, робкая уверенность, что всё обязательно будет хорошо и никак иначе… Двери лифта отворились и в коридор вывалился вспотевший доктор. Его распахнутый халат, из-под которого виднелась стиранная зелёная униформа в разводах пота и съехавший на бок примятый колпак, говорили, что операционной бригаде досталось по полной программе. В его руки как-то неестественно и нелепо сжимали куклу… Он растерянно и как-то непонимающе оглядел всех, словно проснувшийся рано утром человек, медленно приходящий в себя и с трудом впихивающий своё сознание в окружающую реальность. Все, дружно вскочившие при открытии дверей лифта, молчали, боясь услышать самое страшное. Иногда тишина страшнее всяких слов и причитаний, агония надежды и веры в чудо, страшный приговор, от которого пытается убежать израненное сознание… Но доктор, вдруг как-то робко улыбнулся, прокашлялся и оглядывая их всех сказал:

– Всё обошлось!.. – и с гордостью, по-детски, выпалил, – Мы смогли, сделали!.. И снова засмущался, лепеча какие-то глупости и неловко отбиваясь от объятий Сониной мамы… Фил вдруг почувствовал, как ослабели его ноги, и он обессиленно сел на потёртый диван позади себя, а по щекам предательски текли слёзы… Слава Богу! Слава Богу!.. А доктор, уже улыбаясь объяснял, что Соня пока спит после наркоза и до операции она попросила его отнести куклу маме. Чтобы она положила её спать, ведь Соня не сможет, она будет занята на операции…

Соня прожила ещё три года. Все три года Фил был рядом, они виделись почти каждый месяц, словно Господь возвращал его к девочке из странствий. Он видел, как таял на глазах этот мотылёк, как в её глазах поселилась недетская и мудрость, и приятие своего креста, недоступное и для многих взрослых. В последний раз он навестил её в той же больнице, она обхватила своими тоненькими руками его большую ладонь и долго не отпускала. Его просто потрясло её молчаливое мужество. Серьёзно глядя на него, она прошептала: – Маму жалко… А ещё, когда я умру, ты приходи ко мне на могилку, как сейчас, чтобы мне было не очень одиноко… А потом мы все обязательно встретимся… Ведь у Бога все живы…

Есть что-то неестественно жестокое в смерти детей. Это словно оборванный полёт, прервавшийся в самом начале, огонь, способный растопить самые ожесточённые сердца, вечная непрекращающаяся и незаглушаемая ничем боль, навсегда остающаяся с нами… Дети это наше лучшее, наше всё, наша надежда и будущее, без них мы никто…

Фил часто приходил на Сонину могилку. Молчаливый мраморный белый ангел был всегда прекрасен, и среди золота и багрянца осени, и в изумруде травы лета, и на переливающемся искорками пушистом снегу. Лицо ангела было неуловимо похоже на Сонино, как будто он на минутку затих, чтобы послушать твои слова, мост между тобою и вечностью, отчаянием и надеждой, верой, что главная встреча ещё впереди…

Фил всегда странно чувствовал себя у этой могилки, словно он такой же маленький ребёнок, пришедший на встречу со своим другом… Как часто мы пытаемся везде успеть и в итоге теряем самое главное. В каждом из нас, взрослых, существует этот ребёнок, о котором мы в постоянной суете забываем, и он потерянный и забытый нами мечется не понимая, что же ему делать… Мы не осознаём, что это и есть самое чистое и лучшее в нас, то светлое, что заложено в нас небесами, что оправдывает само наше существование на этой земле… Пожалуй, главное в жизни попытаться не потеряться и найти контакт с этим внутренним ребёнком, так порою зависящим от нас самих…

Глава 13, в которой Иван с Маней продолжают дискутировать, как поступить Ивану, а уважаемый читатель заочно знакомится с лучшим другом Мани микроцефалом Шлитци.

Прогулки с собакой, женой, детьми или знакомыми в парке входят в необходимый суповой набор жизни современного горожанина, и кто скажет, что это не так, может без всяких душевных колебаний плюнуть в автора. Тянет горожанина к природе, чтобы не думали о нём пейзане. Правда, не все доходят до неё родимой. Для иного, поедание шашлыка с перемещением пьяной морды в траву и орошение мочой берёзки или рябины – уже символ единения с природой. А вот для интеллигентного горожанина это совсем иное: это шарканье по дорожкам парка с обсуждением насущных жизненных проблем. Говорят, очень помогает – оксигенация головного мозга и неторопливость делают своё дело, следствием чего являются благообразно-умиротворённые лица на выходе из парков. А чего не радоваться? Проблемы решены, пошатнувшаяся физическая форма поддержана, единение с природой совершилось…. Так-то!..

Вот и Маня с Иваном неторопливо шли по петляющей асфальтовой дорожке Терлецкого парка. Редкие прохожие шарахались от говорящего Ивана, Маню они не видели, так что их разговору никто не мешал…

– Ты понимаешь, Маня, – говорил Иван, – в предлагаемом вами варианте счастливого будущего не будет ещё одного составляющего моего теперешнего бытия.

– Чего именно? – саркастически усмехнулся Маня. – Семейных ссор?

– Нет, Маня… Друзей… Понимаешь – дру-зей… – по слогам произнёс Иван.

– Друзей… – Маня задумался. – Да, это, пожалуй, действительно важно… очень важно… Дружба вообще нечто иррациональное и необъяснимое … Друзья знают о тебе всё, ну, почти всё и всё равно любят тебя. Любят тебя какой ты есть на самом деле, а не такого каким тебя видят ежедневно другие. Их девиз – видеть и прощать, прощать понимая и принимать забывая. Они наше самое правдивое зеркало. Если ты считаешь друга дураком, то вряд ли ты сам намного умнее его. Дружба – удивительный союз, предполагающий отсутствие вранья и наличие полного доверия, что так несвойственно людям. Это состояние идущее вразрез с их инстинктами и всем опытом их жизни, но это то, в чём они очень нуждаются, без чего не могут существовать, что заставляет их чувствовать свою нужность, часто заменяя семью и многое другое…

Вот у меня есть друг. Это Шлитци. Он… – Маня задумался… А ведь действительно, как сказать, почему Шлитци стал ему другом. Как объяснить Ване кто он, что это за существо, так изменившее отношение Мани к жизни, возникшее в его жизни по маниным меркам так недавно, но ставшее столь близким и родным… Шлитци…

Шлитци не был нужен на этом свете совершенно никому… С самого его рождения казалось, что все люди отмахиваются от него, как от назойливой мухи. Само появление Шлитци на свет было ужасным грехом. Его мать и отец были родными братом и сестрой. Семья жила в маленькой захолустной квартире пригорода Бронкса, в голоде и нищете, и появлению лишнего нахлебника никто не обрадовался. К тому же сразу начавшиеся пересуды соседей и знакомых сразу сделали обстановку в семье невыносимой. И было отчего… Шлитци был уродом. Генетика удивительное божество – оно может с лёгкостью забрать лучшее от двух индивидуумов и создать существо на две головы лучше своих весьма посредственных родителей, но в случае близкородственных связей, оно с бдительностью цербера стоит на охране нравственности, постепенно вырождая эти линии и, с завидной регулярностью, производя на свет уродцев. Шлитци родился с микроцефалией. Крохотная головка, практически не имевшая черепа, с глазами на выкате и большими ушами жутковато смотрела на этот негостеприимный мир, заставляя невольных любопытствующих вздрагивать и отводить взгляды при виде этого младенца.

За 8 лет жизни у своих родителей Шлитци научился ходить, произносить несколько простых фраз и замечательно прятаться, стараясь не попадаться лишний раз на глаза отцу, который возненавидел Шлитци сразу после его рождения и постоянно бранил и бил его, доставалось и матери, если она заступалась за него. Всё самое хорошее и доброе в воспоминаниях Шлитци было связано с его матерью. Словно утешая это недоразумение природы, высшие силы дали ему то, чего порою не хватает безупречно сложенным здоровым людям – любовь матери. Самую бескорыстную и преданную любовь Шлитци узнал именно от неё.

Хромая от природы, она была слаба и очень застенчива. Часто уходила с ребёнком на озеро и там часами разговаривала, нежно обняв своего уродца. Шлитци внимательно слушал её, замирая от удовольствия, и, хотя хорошо разговаривать так и не стал, но способность понимать большую часть того, что ему говорили, развил довольно быстро. Она научила его чувствовать людей, он безошибочно различал добрых людей и быстро прятался от тех, кто мог причинить ему неприятности.

Однако, и это маленькое счастье Шлитци было не долгим. В 8 лет матери не стало… Она простудилась на одной из их совместных прогулок, развилась пневмония и через неделю она умерла. Всю болезнь Шлитци сидел у её кровати, прячась за спинку, когда кто-нибудь подходил к ней. Осознание того, что её не стало, пришло, когда её рука разжалась и перестала сжимать его крохотную ладошку. Уродец долго пытался её разбудить, что-то шепча и толкая ручками её за плечо. Наконец, что замкнуло в его голове и комнатушку пронзил детский крик, полный боли и отчаяния. Прибежавшие родственники во главе с отцом с трудом оттащили Шлитци от матери, разбив при этом ему нос…

После смерти матери жизнь словно остановилась. Шлитци прятался по квартире, отказываясь от еды, отец беспробудно пил и ругался. Через месяц к ним пришёл какой-то здоровенный господин в чёрном костюме с тростью. Они о чём-то долго говорили с отцом. Потом отец вытащил упирающегося Шлитци к этому господину, раздел его и господин с интересом долго рассматривал Шлитци. Видя скованность Шлитци, он вытащил из кармана игрушку и ухмыльнувшись, сунул ему в руки.

На следующий день Шлитци с отцом приехали в какую-то контору, где отец и этот господин подписали какие-то бумаги, и господин передал отцу деньги. Шлитци навсегда запомнил, как отец, пряча глаза, погладил Шлитци по крохотной головке, вздрогнул и подтолкнул его к господину:

– Ну, пока! Иди к этому дяде…

За отцом давно захлопнулась дверь, а Шлитци всё никак не мог понять, почему его забыли и что ему делать дальше … Наконец, господин в чёрном закончил просматривать какие-то бумаги, встал из-за стола, достал из кармана брюк конфету и, сунув её Шлитци, произнёс:

– Добро пожаловать в цирк, мой мальчик!

Так Шлитци был продан собственным отцом в уличный цирк…

Впрочем, людям свойственно ошибаться…Как это ни странно, но тогда, когда нам кажется, что всё – жизнь закончилась, нежданно-негаданно Высшие силы меняют свой гнев на милость, видимо решив, что этот урок уже усвоен нами, и всё меняется в лучшую сторону, лишний раз подтверждая основную заповедь бесчисленных адептов ордена фаталистов «Что Бог не делает, то к лучшему»…

Это почти невозможное, но Шлитци нашёл в этом бродячем цирке свою новую семью. Цирк в те времена был незатейлив и прост, как сама жизнь и его зрители. Что всегда привлекало людей – чудо и страх. Цирк давал жаждущим всё это. Фокусники стары, как мир, каждый из нас ежедневно обманывается всеми, кому не лень, но только в цирке всё происходит без последствий и только здесь наша вера в чудеса не подвергается никакому искушению, только здесь мы властны над чудом, заплатил – смотри, только здесь наивная детская вера в возможность чуда находит благодарного зрителя с упоением широко открывающего в изумлении оба глаза и рот и радостно смеющегося над своею доверчивою глупостью. Ну, а разве не чудо все эти диковинные животные – слоны и крохотные пони, разноцветные попугаи и львы…

Ещё один столп цирка страх… Мы замираем, когда акробат на головокружительной высоте выполняет свои пируэты, рискуя ежесекундно упасть вниз, и только тонкая нить троса отделяет его от смерти. А летящие в артиста ножи, когда одно неверное движение может окончить его земной путь…

Уродство для обывателя привлекательно почти также, как и красота. Но если представление в виде раздавленного под колёсами фиакра человека несколько неприлично, хотя и собирает не один десяток зевак, то зрелище цирка уродов в те времена было абсолютно естественным и востребованным, собирая толпы желающих посмотреть на это и, соответственно, давая неплохие сборы. Что это, гаденькая радость, что Господь Бог не создал тебя таким, как этот несчастный, или услада нездорового интереса, сродни тому, что просыпается при виде трупа? Но факт остаётся фактом – уродцы были востребованы…

Шлитци быстро влился в эту необычную разношёрстную семью. Кроме него, у хозяина были ещё другие уродцы, поэтому после нескольких недель нахождения в труппе к нему быстро привыкли. Он перестал быть диковинкой, страшившей окружающих и вызывавшей отрицательные эмоции. Он стал своим. Вокруг было столько нового и интересного. Унылая повседневная жизнь расцвела калейдоскопом немыслимых красок, разных людей и животных, новых друзей. Загнанный судьбою за спинку маминой кровати, Шлитци начал оттаивать в этом новом для себя мире. Маленькому уродцу нравилось стоять за кулисами и часами смотреть, как мелькают шары в руках жонглёра, как задумчивые пони аккуратно переставляют ноги, спеша по кругу друг за дружкой, как потные силачи жонглировали огромными железными гирями, и как забавно хлопал ушами огромный гигант слон Даффи.

У Шлитци было два замечательных свойства – он обладал врождённой добротой ко всему на свете и практически не разговаривал. Нам очень нравится, когда нас любят, вне зависимости от того, заслуживаем мы этого или нет. И мы совсем не умеем слушать. Слушать других. Мы слышим только себя и, временами, свой внутренний голос, оправдывающий нас за те мелкие гадости, которые мы по доброте душевной постоянно совершаем. Наверное, поэтому так ценятся слушатели, люди, которые могут хотя бы пять минут не прерывая, выслушать все наши охи и стенания на несправедливость жизни, на бесплодность нашей героической борьбы с окружающим и удивительную красоту нашего внутреннего мира. В лице Шлитци любой мог найти благодарного слушателя. Во-первых, он сразу любил вас, и не за что-то конкретно, а за то, что вы остановились, и стали разговаривать с ним, никому и никогда не нужным Шлитци. Он смотрел восторженно-внимательными глазами, как двигаются их губы, тонко чувствуя все нюансы настроения говорящих, часто крохотной рукой держа говорящего за руку, слегка наклонив при этом свою непропроциональную голову на бок.

Жизнь в цирке стала для Шлитци тем самым жетоном счастья, который помогла ему вытащить насмешница-судьба. Он снова оказался в семье, но в отличие от прежней, где его любила только мать, здесь у него было намного больше любви и радости. Шлитци очень нравилось всё яркое и красивое. Купивший его опекун сразу заметил это и через несколько месяцев Шлитци был приведен в костюмерную, где у него сразу закружилась голова от обилия висевших костюмов. Шлитци и не представлял, что в одном месте может быть столько красивых вещей. Он переходил от костюма с костюмом с восторгом трогая их дрожащими от волнения руками. Папа Джордж, так звали опекуна, наслаждался этим зрелищем. Подведя уродца к вешалке с маленькими костюмами, он сказал:

– Шлитци, ты хочешь быть таким же красивым, как все наши артисты? – и, заметив его нерешительный кивок, добавил: – Теперь ты можешь выбрать всё, что тебе понравится. Ну, же! Смелей!

Шлитци долго восхищённо перебирал висящие одежды и потом почему-то ухватился за жёлтое платье в мелкий цветочек, окаймлённое ярко-красным кантом.

– Шлитци, но это ведь женское платье! – увещивал папа Джордж, но маленький уродец был непреклонен и, вцепившись обеими ручками в подол платья, ни за что ни хотел его никому отдавать. Папа Джордж махнул рукой: – Ну, ладно. Платье, так платье… – и, критически осмотрев счастливого Шлитци, резюмировал: – Всё, настоящий артист. Теперь можно и на арену.

Так Шлитци стал почти полноценным артистом. На афишах появились фотографии Шлитци в жёлтом платье – «Девочка-обезьяна», «Последний из ацтеков». Над ним взяла шефство другая девочка-микроцефал Ателия. Это было маленькое, кроткое существо с будто приклеенной улыбкой и вечно слезящимися глазами. Плаксе Ателии, как здесь все её называли, нравилось покровительствовать Шлитци, выходить вместе с ним, взявшись за руки, на арену вслед за акромегалом Денни, которому они были ниже пояса и медленно прохаживаться по кругу под восхищённое перешёптывание и хихиканье зрителей. Шлитци поначалу терялся в этом скоплении народа и пытался убежать и спрятаться, но когда понял, что никто ему не угрожает, а даже, наоборот, он вызывает живейший интерес и смех, стал с удовольствием участвовать в представлении. Скоро на афишах появилось «Аврора и Наталья, сёстры-ацтеки». Шлитци стал звездой цирка уродов именно благодаря своей непосредственности и доброте. Ему нравилось общаться со зрителями. Здороваться за руку с детьми и их родителями, позволять им трогать свою крошечную головку, держать за руку. Он просто заражал всех своими ужимками и смехом, не чувствуя при этом своей ущербности и уродства. Шлитци полюбил цирк. Ему нравились эти ярмарки с вечным скоплением народа, фейерверки и иллюминации, вечный праздник карнавала и ряженые клоуны с акробатами и жонглёрами. И все они шли смотреть на него, Шлитци. Значит надо стараться изо всех сил. К тому же это так здорово!..

Так прошло около полувека. Менялись города и зрители. Время с неумолимостью палача отсекало годы его жизни и жизни любимых друзей. Не стало плаксы Ателии, странно съёжившейся в своём маленьком, словно игрушечном гробике, случайный автомобиль насмерть сбил плохо видящего акромегала Денни, так некстати вышедшего на дорогу, умер и новый отец Шлитци, папа Джордж. Незадолго до смерти, папа Джордж дал Шлитци свою фамилию и теперь Шлитци Сёртис был почти полноценным человеком.

После смерти папы Джорджа, его дочь решила избавиться от стареющего Шлитци и однажды утром за ничего не подозревающим Шлитци приехала санитарная машина. Санитары куда-то торопились, Шлитци даже не дали толком собраться. Покидав вещи уродца в большую сумку, они посадили недоумевающего Шлитци в закрытый фургон и увезли в неизвестность. Шлитци испуганно глядел в узкую щель приоткрытого закрашенного окна, глядя, как исчезали огни родного цирка и тихо плакал, чувствуя, что случилось что-то очень нехорошее, изменившее его жизнь навсегда.

Так Шлитци оказался в Городе Ангелов, Лос-Анжелесе, в государственной психиатрической больнице для бездомных. Он снова, как и после смерти матери, остался один, никому не нужный, больной, и очень несчастный. Сутками напролёт он лежал на кровати, накрывшись с головой одеялом, и тихо плакал. За стенкой располагалось отделение для буйных, поэтому с регулярной завидностью там кто-то кричал и чем-то бил в стену. Привыкший к всеобщему вниманию и заботе, праздничной суете и общению, Шлитци медленно угасал…

И снова Высшие Силы вспомнили о нём. Чудеса тоже возможны и, может быть, ушедшие друзья замолвили где-то там, наверху словечко за Шлитци… В больнице появился новый санитар Билл Анис. Удивительно, но он сразу стал всеобщим любимцем. Весёлый и неунывающий, он стал светлым лучом в скорбном царстве. Больные при нём быстро успокаивались, беспрекословно принимали пилюли, ели и особенно не орали. Шлитци запомнил его первое появление на всю оставшуюся жизнь.

Тёплые сильные ласковые руки сняли с головы Шлитци одеяло и бодрый голос произнёс:

– Ну, и кто здесь прячется?!

Шлитци грустным измученным взглядом окинул нового санитара и отвернулся к стене.

– Ну, кто не ест, того никогда отсюда не выпишут! – произнёс санитар и добавил – Ты, что здесь помирать собрался? Нет, мой друг, помирать надо на воле!

Обессиленный Шлитци вдруг понял, что он будет есть, он поправится, а потом обязательно убежит отсюда. Умирать надо на воле. И он повернулся и сел в кровати.

– Вот это другое дело! – обрадовался санитар. – Я сразу понял, что ты не такой слабый, каким кажешься. Ешь, а там будет видно…

Постепенно Шлитци и Билл стали закадычными друзьями. Билл приносил из дома Шлитци что-нибудь вкусненькое, а Шлитци терпеливо ждал его прихода, сидя на стуле у окна, положив на сиденье два одеяла, чтобы было лучше видно. Однажды Шлитци загадочно поманил к себе Билла и взяв за руку повёл к своей кровати. Подняв покрывало, он достал сложенный в несколько раз кусок ватмана. Бережно развернув его на кровати, Шлитци разгладил плакат, на котором огромными буквами было написано «Шлитци Сёртис – звезда Цирка Уродов. Два выступления в Вашем городе!» На плакате был изображён улыбающийся Шлитци в любимом жёлтом платье с терьером Бакси, держащим в зубах здоровенную сосиску.

– Это Шлитци! – застенчиво сказал маленький уродец и гордо добавил. – В цирке!

Нижняя челюсть Билли непроизвольно отвисла вниз. Как он, профессиональный шпагоглотатель, работавший в больнице в межсезонье, не распознал в Шлитци бывшую цирковую звезду цирка уродов. Теперь всё встало на свои места. Смутные сомнения, что он где-то уже раньше видел этого человечка, развеялись. Да, да! Это тот самый Шлитци, любимец публики. Ведь эти афиши были во многих городах, и Билл видел их! Билли с восторгом разглядывал старую, потрёпанную афишу, искоса поглядывая на Шлитци. Увы, это была ожившая тень прежнего Шлитци. На исхудавшем лице остался лишь огромный нос и тёмные круги под плачущими глазами. Погасла та удивительная радость, которую он дарил окружающим. Шлитци тихо доживал…

Билли понял одно. Он должен спасти Шлитци. Он должен забрать Шлитци отсюда и чем быстрее, тем лучше. Если уж ему суждено умереть, то умереть он должен не в этих стенах.

Разговор с главным врачом был недолгим. На следующий день консилиум в составе главврача, трёх докторов и секретарши смотрел на Шлитци. Маленький уродец тихо сидел, съёжившись под их взглядами, на высоком деревянном табурете, свесив ноги, не достающие до пола, Каким-то внутренним чувством он понимал всю важность происходящего и внимательно исподлобья наблюдал за присутствующими.

– Ну, что Шлитци, пойдёшь с Биллом? – главный врач ласково посмотрел на уродца.

Шлитци неловко слез со стула и подошёл к врачу. Порывисто обнял его, уткнувшись в живот. Так он походил к каждому из докторов и обнимал его. Затем он подбежал к Биллу и уверенно взял его за руку, и его маленькая головка закачалась.

– Шлитци пойдёт с Биллом. Билли друг…

Главный врач посмотрел на побледневшие маленькие ручки урода, судорожно сжимающие руку Билла, покачал головой и сказал:

– Ладно, идите! Храни вас Бог! Береги его Билл!..

…За ними закрылись ворота больницы. Шлитци стоял, замерев от восторга. Он свободен. В глаза било яркое солнце. Между ним и Шлитци не было решёток и стен. Тёплый ветер ласково касался плеч. Рядом стоял друг. Билл. Шлитци внезапно понял, что он счастлив, очень счастлив, и заплакал…

На следующий день они с Биллом пошли в цирк Сэма Кортеса, работодателя Билла. Восторгу Шлитци не было придела. Он снова вернулся в родную стихию. Снова огни цирка, радость детворы, и любовь окружающих. Цирк Кортеса был стационарным и, таким образом, Шлитци оказался насовсем в Городе Ангелов. Если не было представлений, они с Биллом бродили по Лос-Анжелесу. Шлитци нравились ухоженные парки с озёрами, нравилось кормить попрошаек голубей и вечно надутых уток, а когда во время таких кормёжек собирались дети, он с Биллом устраивал небольшие весёлые представления…

Скажете: наконец-то Шлитци нашёл своё место в жизни? Наверное, это так. Кто-то скажет, а в чём смысл появления таких убогих на свет, что они забыли здесь? А ведь получается, что это они дарят счастье «нормальным» вроде нас с вами…

Шлитци умер в возрасте 70 лет от пневмонии, также, как и его мать. Умер тихо, улыбаясь, точно во сне. Билла в это время не было в городе Ангелов и Шлитци похоронили в безымянной могиле на кладбище Queen of Haeven Cemetery в Rowland Heights и только через 39 лет на его могиле был поставлен приличный памятник. О нём вспомнил маленький мальчик, с которым он играл в парке. Мальчик стал большим, богатым дядей, но тот маленький ребёнок, которым он был, остался с ним. Память о Шлитци воплотилась в удивительно трогательный памятник доброте Шлитци…

Маня задумчиво вздохнул… Когда человек в смокинге загадочно улыбаясь сообщил ему, что у них будет новый помощник:

–Ты ведь, Маня, всегда говоришь, что у нас сплошной цирк. Вот я решил, что мы должны соответствовать!

– Что дрессировщики со львами? Будем запугивать клиентов? – Маня досадливо махнул хвостом.

– Ну, зачем?! – человек в смокинге довольно хихикнул. – Да, ладно, тебе понравится!..

Так в их компании появился Шлитци. Озадаченный Маня сначала не мог определиться, как к этому относится. Обижаться, интриговать с убогим?.. Но Шлитци просто влюбил всех в себя, и через короткое время Маня не мог себе представить, как он раньше обходился без Шлитци. Шлитци очень нравилось чесать Маню за ушами, восхищённо трогая их кисточки. Он не был умным собеседником, не владел сотней языков и не играл на рояле, но это был настоящий друг, друг, за которого Маня мог отдать свою бесконечную жизнь…

ГЛАВА предпоследняя, в которой читатель понимает, что свобода выбора порою невыносима, а предлагаемый нам ассортимент, как правило, состоит всего лишь из двух вещей и далеко не факт, что наш выбор наилучший… К тому же Маня доходчиво разъяснит, что такое дресс-код и мы, наконец-то, узнаем, что такое таинственное «St», вынесенное в заглавие романа…

Иван ехал в торговый центр. Мотор Opel работал на удивление тихо, словно старая добрая няня, на цыпочках проходящая мимо кровати спящего ребёнка. Негромко играла музыка, а за стёклами мерно проплывали в загадочной утренней дымке угловатые нагромождения окрестных домов. Маня усиленно делал вид, что крепко спит, вольготно развалясь на пассажирском сидении, но настороженно торчащие кисточки ушей и полуоткрытый левый глаз свидетельствовали о бодрствовании пройдохи. Впрочем, многое уже было сказано, о ещё большем передумано, а принятием решения, по-видимому, ещё не пахло…

Ванина душа разрывалась на части. Ещё бы: выбирать между тем, во что врос, к чему привык и пока не представляешь себе, как сможешь без этого обходиться, и тем, к чему неудержимо тянет, тому, что разбудило внутри дремлющий всю жизнь дух авантюриста и ту неутолимую жажду приключений, которая живет до конца в каждом из нас, нелёгкая задача. В конце концов, мы все по натуре алчные и жадные дети и даже, если у нас конфета во рту, две в руке и десяток в кармане, нам всё равно кажется, что самая необыкновенно вкусная конфета спрятана от нас где-то в дальнем чулане и очень боимся её упустить. Да, что упустить… Мы дрожим от нетерпения и азарта, боясь профукать сам шанс найти эту вожделенную конфету… Правда иногда Господь сжаливается над нами и даёт эту самую желанную конфету и… в очередной раз мы разочаровываем его и себя, требуем новую, не понимая, что часто не так уж важна сама конфета, как её поиски… Не цель, а сам путь….

Люди так непохожи! Один всю свою жизнь остаётся на том же самом месте и у него даже не возникает мысли тронутся в путь. Другой, всю жизнь собирается в путь и умирает, не сделав и одного шага. Третий всю свою жизнь идёт, порою не зная чётко цели, но подспудно понимая, что это правильно и для него это и есть его цель. Четвёртые, их единицы, всё же доходят до цели. Кто-то из этих счастливцев упивается своей удачей и становится тем первым, который никуда не ходил, кто-то умирает, потому что не видит смысла в оставшейся жизни – он полностью выполнил свою задачу, а кто-то понимает, что его смысл жизни – в движении вперёд, и находит другую цель… Не надо осуждать никого, это выбор каждого, ведь понятие счастья у каждого своё и каждый волен выбрать свой путь, пока ещё есть силы и время…

– Маня! – позвал кота Иван.

Маня моментально открыл оба глаза, потянулся и… повернулся на другой бок, отвернувшись от Вани.

– Спит, засранец… – беззлобно подумал Иван. – А я вот тут мучаюсь… – и он обречённо вздохнул.

В умиротворяющей тишине вдруг прозвучал голос Мани:

– Да нет, Иван, не такой уж я и жестокосердный, но понимаешь, клиент сам должен принять своё решение. Выбор ты должен сделать сам, безо всяких советчиков и группы поддержки, иначе какой это выбор, если решают всё за тебя. И, без обид, пойми одну простую вещь, порою идеально выверенный выбор, кажущийся безусловно очевидным, даёт плачевный результат и наоборот. Ты взрослый мальчик и за последствия своего выбора будешь отвечать сам, а то ведь как просто – вот насоветовали, а я вот всегда думал по-другому. Самый страшный судья – это ты сам, без апелляций и адвокатов. Своё собственное решение может оказаться весьма глупым по мнению окружающих, но самым верным для тебя самого, ведь, как это не покажется странным, но довольно часто мы делаем свой выбор безо всяких колебаний, потому что считаем это единственно верным. Например, в друзья мы выбираем себе людей не особенно интересуясь и зачастую вопреки мнению окружающих и обычно тех, кто верит в нас больше, чем мы сами, и всегда считаем это выбор правильным…

Он примолк на какое-то время, но потом сварливо добавил:

– К тому же, нашёл к кому обращаться за советом, я, вроде как, отрицательный персонаж, так что не должен особо встревать в деяния положительного персонажа, тебя, то есть… – Маня лукаво улыбнулся. – Правда, всё в этом бренном мире взаимосвязано и относительно. Порою всё зависит от того, кто и с какой точки зрения смотрит. В каждом из нас есть то и это, так что, наверное, всё зависит от концентрации добра и зла, а также желательно точного совпадения обстоятельств и того, что в определённый момент должно действовать. Помнишь, как у Гёте «…я то, что стремится делать зло, но всегда получается добро…». Я тебе скажу больше и без кокетства – я до сих пор не знаю, что лучше – зло, порою приносящее в этот мир пользу, или добро, часто приносящее вред? А сколько раз наше отношение к происходящему меняется в течение мгновения и мы, как дети, не можем определиться, чем считать это добром или злом, вращаемся, как флюгер, в ту или иную сторону под действием обстоятельств, чужого мнения и собственных предпочтений… Так же, Ваня, и свобода выбора, то, что дал вам Господь, и чем вы отличаетесь от животных, – тут Маня иронично улыбнулся. – А ведь, Ваня, это страшный дар. Помнишь сказку про веретено, когда феи раздавали юной принцессе свои дары. Так вот, Ваня, в вопросе дара выбора я не считаю Господа Бога доброй феей, но ведь нельзя быть добрым во всём…

Так уж устроен человек, что он разрывается между жаждой одиночества, личной свободой безо всяких рамок и ограничений, лишённой всех условностей, и необходимостью иметь привязанности. Гордое одиночество в больших количествах для него невыносимо. Далеко немногие из вас сохраняют рассудок в одиночных камерах. Каждый в большей или меньшей степени актёр, которому крайне необходимы зрители, свой ежедневный зрительный зал, для которого он и даёт концерты. Только в этой обстановке он чувствует себя уверенно. Для многих даже не важна реакция зрительного зала, для него важна сама возможность выразить себя. Вы не умеете слышать и слушать, для вас часто не так важно, кто является вашим слушателем. Реакция слушателей – зеркало, в которое смотрится расфуфыренный павлин, часто ничего из себя не представляющий. Многим для этого и нужны близкие люди, для таких субъектов жертвенность очень условна, они физически неспособны на это, ведь для жертвенности надо переступить через своё я, признать другого более ценным, чем ты сам, признать, что вселенная не ограничивается рамками твоего эго и существует возможность любить другого больше чем своё отражение в зеркале…

Маня вздохнул.

Иван сосредоточенно смотрел в лобовое стекло.

– Странное ощущение… – произнёс Иван. – Наверное, это если бы мне сказали, что завтра меня высылают к неграм на Ямайку. Без права на возвращение и сборы в течение 10 минут. Майка, шорты и перочинный нож…

– А зачем, ножик… – заинтересованно спросил Маня.

– Кокосы срезать с пальм, и от крокодилов обороняться, – хмыкнул Иван. – М-м-да, как-то не смешно…

– Совсем не смешно. – согласился Маня. – Впрочем, есть ещё один способ.

И он внимательно посмотрел на Ваню.

– Каждый из нас в большей или меньшей степени фаталист. Сколько раз мы говорим – будь, что будет и отдаёмся на усмотрение Высших Сил. Пусть, мол, там наверху попотеют и порешают, а я уже устал, надоело всё, обрыдло. И, несмотря на нашу обиду, всё благополучно решается без нашего участия и, к немалому удивлению, чаще всего в самом лучшем виде. Видимо, поэтому у многих народов мира жребий называют божественным. Ну, а Бог, как известно, не фраер… решает, так уж решает, не то, что мы…

Каждому, хоть раз в жизни хотелось хлопнуть дверью и уйти с работы. Уйти, когда захотелось самому, а не в конце рабочего дня. И чтобы было глубоко насрать на возмущённые крики вслед, мнения всяких идиотов и лизоблюдов. Правда, сделать это довольно сложно и вот мы, мы же такие умные, находим компромисс, говорим начальнику какую-то ахинею – про больную простатитом прабабушку или всемирный потоп в отдельно взятом районе столицы, где, как назло, мы проживаем. И вот вы на свободе. Цель вроде бы достигнута, но полного кайфа всё же нет. Не то, всё-таки это, не то… Возможность пошалить в строго отведённых рамках несколько унизительна, да и шалить в этом случае уже не особенно и хочется. Что-то вроде того, как хозяйка-судьба немного отпускает поводок, разрешая в меру порезвиться на заветном газоне, периодически напоминая подёргиванием поводка про надетый ошейник.

Поэтому жребий должен быть решительным и бесповоротным, без многословных рассусоливаний и переливания из пустого в порожнее. Как выпущенная на свободу стрела, а не бумеранг с возможностью обратного воздействия.

Вот у тебя в кармашке имеется камешек-приглашение. Идеальный вариант для жребия. Как на монете – две стороны. С руной преображения Дагаз на одной стороне и «St» на другой.

– Какой ещё «St», – удивился Иван.

– А такой! Посмотри сам! – ответил Маня.

Иван достал из кармана почему-то тёплый камень. На одной стороне камня алела знакомая руна Дагаз, а на второй зеленоватым светом пульсировали две загадочные буквы St.

– Ты прав, Маня, – потрясённо произнёс Иван, с удивлением разглядывая камень с руной. – Вот смотри, на обратной стороне, но ведь этого вроде бы не было. А, что это значит? Может «Street», улица, что ли.

– Да, свободный проспект и без мигалок! – зубасто зевнул Маня. – Зелёная улица Вашему величеству! Ну, ты и деревня, Ваня. Есть такая штука у культурных людей, называется dress-code. Это куда и в чём, чтобы по морде случайно не дали и за того, кого надо приняли. Так профессионалы отличают на глаз официанта, от приглашённого, и не лезут у него бокалы отнимать. Понятно? Ну, например, ты получил, хотя, не спорю, это трудно себе представить, – при этом Маня окинул Ивана снисходительно-жалостливым взглядом и хмыкнул. – приглашение на официальный ужин в элитный закрытый клуб со строгим фейс-контролем. Такие мероприятия, друг мой, сопровождаются указанием как одеться, во сколько и с кем прийти. Ну, и в твоём приглашении, считая тебя культурным человеком, – тут кот глумливо прокашлялся, – тебе, склеротику, пишут:

White tie –«белый галстук», он же Ultra-formal, Cravate blanche – по-французски, – это самый строгий дресс-код, его правила неизменны аж с 50-х годов XX века. Это значит, Ваня, ищешь самый формальный мужской костюм для самого торжественного случая. Ну, типо, Путин тебя на чашку чая в Кремль пригласил о проблемах твоего родного ЖЭКа поговорить, либо свадьба у какого-нибудь нищего шейха намечается. Конечно, тут ты можешь щегольнуть, одеть фрак с белым галстуком-бабочкой и дорогие лаковые туфли, правда, тут есть не большая загвоздка – жилет должен быть обязательно белый и ни в коем случае не черный, иначе тебя могут потребовать принести бокал шампанского, так как примут за официанта. Ну, и не забудь белые перчатки и карманные часы с золотой цепочкой, желательно без кукушки, чтобы не напугать соседа, мирно поедающего рядом мидии.

Black tie – "черный галстук", он же Cravate noire – по-французски, дресс-код №2 по строгости. Тут, Ваня, тебя могут порадовать приглашением в Большой театр на премьеру балета «Муму» или на свадьбу к директору бирюлёвской торгово-овощной базы, либо на 1001 рождественские встречи Аллы Борисовны. Тут не западло быть в чёрном смокинге, к которому, в отличие от фрака, слышишь, Иван, носят черные бабочки, и при всём при этом твоя, трепещущая в ожидании еды, талия должна быть опоясана кушаком, а на ногах черные туфли на шнурках, только не лаковые.

Formal – "формальное вечернее мероприятие" – почти тоже самое, но учитывая наличие среди богатых людей всяких разночинцев – актёров, режиссёров, певцов, продюсеров и других представителей творческой тусовки, мужчинам допустимо появляться в сером или синем смокинге, ну, или темном торжественном костюме и белой сорочке с шёлковым галстуком. Здесь уже моде позволено распускать свои шаловливые ручонки, правда, в разумных пределах. Что за посещаемые мероприятия, спросишь ты? Ну, Ваня, в таком виде можешь смело поехать на Women's Independent Film Festival в городе Тарзана в стране «свободы» или на Международный фестиваль документального и антропологического кино в Эстонию.

Ну, а далее идёт дресс-код для бедных. Здесь, Ваня, я не понимаю, зачем вообще что-то писать. Традиция, наверное. Это я не в смысле одежды, а в смысле привычки Вас, людей, гадить на чистую бумагу:

Black Tie Indvited – "черный галстук приветствуется" – здесь лучше надеть классический смокинг. Это ужин в пафосном ресторане, корпоративный банкет, семейное торжество с большим количеством гостей. В общем, поели, порыгали и разошлись.

Black Tie Optional – "черный галстук не обязателен" – тут уж вообще свобода, меняем смокинг на темный костюм с галстуком и в бой.

Creative Black Tie – "черный галстук, творческий подход" – этот dress-code предполагает изощрённое издевательство над формальным костюмом: смокинг с нетрадиционными аксессуарами, виват граждане геи, и приверженцы необычных цветов. Классический смокинг с пестрым жилетом или неформальный смокинг с темной сорочкой без галстука убьет на повал всех Ваших гостей.

Coctail Attire – "коктейль" – идём в бар, предполагает темный костюм, сорочку, которую можно сбрызнуть алкоголем, и галстук, который можно даже потерять по дороге или в самом баре.

Semi-formal – "полуформально" – дресс-код, допускающий свободу, однако строго в соответствии с проводимым мероприятием и в определённое время. Тут, Ваня, кто раньше встал, того и тапки. Смокинг необязателен, а до 18.00 можно припереться в обычном костюме с галстуком, но после 18.00 ты должен либо дематериализоваться, как приснопамятная Золушка, либо одеться в тёмный костюм дядюшки Дракулы.

А5 – After 5 – после пяти – Ну, это любые безобразия с 5 до 8 вечера. Тут всё необязательно, можно и в костюме, не обязательно деловом, можно с галстуком и без него, в рубашке белой или цветной горошек, с мальчиком или без, – это я уже пошутил… А на, А5с– Dressy Casual – можно напугать всех дизайнерской одеждой от мировых брендов из подпольных мастерских на окраинах Подольска, пусть, гады, тоже порадуются…

– Ну, вот, – вздохнул Маня, жалостливо посмотрев на Ивана, – мы и добрались до твоего дресс-кода. Он называется Casual – свободный стиль или Informal – "неформально" – стиль гетто Москвы и Подмосковья. Приветствуются джинсы, кроссовки, свитера и все остальные тряпочки, натянутые впопыхах на голое тело.

– Ну, и за бортом этого краткого обзора, – оскалился Маня, – я оставил шалости бизнесменов – это Business Formal Traditional – деловая одежда руководителей и менеджеров, дорогой однотонный костюм или костюм в легкую полоску и знаменитый Bb – Business Best – самый строгий и дорогой одно– или двубортный деловой костюм, чаще темно-синего цвета, можно в полоску, с белой сорочкой, предпочтительно с двойными манжетами и запонками, и галстуком в красных тонах, с обязательным нагрудным платком. Ну, и туфли, конечно же, исключительно черные дерби или оксфорды.

Оставляю за бортом и всевозможные извращения в виде Total Black, Orange Party, Blue Compost Heap и т.д. и т.п.

– Подожди, подожди! – остановил Иван, увлекшегося Маню. – А причём здесь «S.t.»?

– Вот торопыга! – возмутился кот. – Я же ввожу тебя в курс дела, прелюдия, так сказать. Сначала тебя одеть надо, а уж потом к определённому времени доставить! Вот тут и появляется твоё «S.t.» – since tempore, что означает по-латински, который ты так хорошо знаешь, – не удержался от колкости кот. – Вас ждут в точно означенный час, вовремя, без опозданий… Есть ещё, правда, и C.t. (cum tempore) – ты можете задержаться, но не более чем на четверть часа, классическое академическое опоздание…

Иногда в приглашение добавляется R.S.V P, Response S`il Plait по-французски, то есть просьба ответить. Это готовить на тебя салат или нет, и уж игнорирование ответа в этом случае является не просто дурным тоном, а форменным оскорблением, посему надо ответить, вне зависимости, придёшь ты пожрать или нет, при этом, ответ должен последовать не позже кануна мероприятия. Да, и ещё одно, если не написано «на два лица» и это не оговорено отдельно, то халявщиков брать с собой не полагается… Так-то…

Ваня сидел, приоткрыв рот, потрясённый познаниями Мани в этикете. Казалось, вот закроешь глаза, и перед тобою вместо кота возникнет представительный мажордом, разрывающийся между прислугой, винным погребом и буфетной, а в перерывах между этими увлекательными занятиями воспитывающим молодого недотёпу, сына хозяев… Довольный произведенным на Ивана впечатлением, Маня, вольготно развалившийся в автомобильном кресле, снисходительно сказал:

– На вопрос как лучше всего преуспеть, Аристотель, мой дорогой Ваня, ответил: “Догонять тех, кто впереди, и не ждать тех, кто сзади.” Из пустой головы не родишь ни одной путной идеи, так что надо, мой милый необразованный друг, «учиться, учиться и ещё раз учиться». Да, и это, кстати, Ваня, первым завещал вовсе не твой великий дедушка Ленин, а Салтыков-Щедрин в рецензии на комедию Самарина в далёком 1868 году…

Любое наше решение требует времени… и усилий… Что-то решается вроде как само собою разумеющееся, что-то требует раздумий длиною в жизнь, а что-то мы постоянно откладываем на потом, в надежде, что всё образуется само собою… Как это ни парадоксально, но это порою самые важные в нашей жизни решения. Самое приятное во всём этом, это возможность переложить всю ответственность на другого, благо пинать себя любимого желающих находится не очень много, а мантра «я же говорил» говорится пророческим голосом во всех случайно совпавших ситуациях. Однако бывает и так, что решение вертится и вертится на языке, никак не решаясь воплотиться в самостоятельную жизнь с глумливостью кокетки ожидая решительного пинка…

Мучения Ивана были прерваны самым наглым и бесцеремонным образом. Они приехали…

ГЛАВА последняя, в которой встречаются все – автор с читателем, осилившим эту книгу, Маня с верным другом Шлитци из цирка уродов, Иван с своим таинственным визави Филом, а человек в смокинге с, казалось бы, навсегда утерянным артефактом (гвоздём из креста, на котором висел раскаявшийся разбойник).

Ты не бойся, боль не навсегда.

Вон уж стражник взял копьё.

Ты не бойся, крест любовь дан,

Во спасение твоё.

(Сергей Трофимов)

Кто сдавал, когда-либо в своей жизни экзамены, поймёт Ваню. Течение времени меняется удивительным образом. Как, казалось бы, сначала, бесконечные дни до экзамена, пролетают пулемётной очередью, внезапно упираясь в магическое слово «завтра» и время замедляется до нескольких десятков часов, неуклонно сползая в наступающую самую последнюю перед экзаменом ночь. Утро растягивается в оставшиеся минуты и вот последние шаги к дверям заветного кабинета. Вот ты берёшься за ручку. Двери открываются и…. Пушной зверёк?.. Э-э, нет…

Строго по секрету, я сообщу тебе, дорогой читатель, что есть на свете ещё одно нематериальное существо, которому в отличие от всех остальных, на нас не плевать, но про которое мы постоянно забываем – это наш ангел-хранитель. Гора неоплаченных долгов ему достигает у каждого высот Джомолунгмы. Вот кто, во истину, сама истинная бескорыстная и безответная любовь, тот идеал к которому стремится человек, но достичь коего ему, всё-таки, видимо, не суждено, кишка тонка… Учитывая всеобщий человеческий пофигизм и нашу непроходимую глупость, Высшие Силы и выдали нам в пользование этот последний стоп-кран, этакое спасительное кольцо запасного парашюта, когда ничего впереди уже нет и только белый и пушистый песец приветственно машет лапой, иди, мол, сюда мой маленький.

Вот этот-то стоп-кран, наверное, и сработал, иначе, как объяснить, что Ваня вдруг совершенно успокоился и принялся по-деловому парковаться между двумя стоящими рядом джипами. Бросая вызов всем физическим законам, он втиснулся между ними счастливый и довольный своей крутизной и только потом запоздало сообразил, что выходить-то тоже необходимо, а вот на это места уже не было, совсем… Маня заинтересованно смотрел за его действиями ни во что не вмешиваясь, а что говорить-то, человек не в себе, мозги того гляди закипят… Тут ангел-хранитель видимо вмешался ещё раз и джип, стоявший у водительской двери, внезапно уехал, оставив напоследок завесу сизого дыма.

– Ну, всё приехали! – Маня внимательно посмотрел на Ивана своими зелёными глазами. – Ты знаешь, Ваня, а я почем-то к тебе привык. Вроде один день, что это за срок! А ведь мне давно так интересно ни с кем не было… Обычно что – вина принеси, девку добудь! Ну, что за желания?! Волшебный кот в роли службы доставки и сводника, противно, да и только… А с тобою… Вон о скольком поговорили…. Спасибо тебе! Как говорят, за прекрасное знакомство…

Иван ласково погладил кота за ушами с кисточками и порывисто прижал его к груди.

– Манька! Как мне будет тебя не хватать! Ты самый-самый лучший кот в мире!..

У обоих внезапно увлажнились глаза, они дружно шмыгнули носами и отвернулись в разные стороны. Самое радостное событие в жизни – встреча, самое печальное – расставание. Мы все живём от встречи до встречи, часто это и составляет смысл чего-то существования. Мы смотрим вслед уходящим людям и, вопреки здравому смыслу, надеясь на встречу, говорим «до свидания»… До свиданья, ведь в нас теплится наш самый главный талисман – надежда. Без надежды нет веры, веры в лучшее завтра…

Эскалатор вынес обоих друзей на второй этаж в шумный торговый зал. Главное – не подстраиваться под общий шаг, чтобы не слиться с толпой. Эта фраза отца, почему-то мелькнула в голове у Ивана. Странное ощущение, словно у тебя в кармане билет на отдых в экзотические дальние страны, а ты всё ещё не решил полетишь ли или останешься. И никто не хочет тебе помочь решить эту дилемму. Последнее слово в кроссворде, и ты его знаешь, вписать или нет…

– А не испить ли нам кофею? – Маня внимательно посмотрел на Ивана.

– Глумление не входит в перечень твоих добродетелей, – ответил Иван.

– Ну, сразу так!.. А может это как раз именно то, что тебе необходимо. Кофеин улучшает мозговую деятельность…

– Да, нечего там улучшать… – вздохнул Иван. – Всё лучшее покрылось склерозом. Кофе не делает из идиота гения, оно просто улучшает идиоту жизнь…

– Солидарен! Мне, пожалуйста, капучино. Люблю взбитую пенку и её ощущение на усах… А ты, Вань?

– Капучино, так капучино! – Ваня уже подходил к стойке с кофемашиной, с удовольствием вдыхая запахи жареного кофе. Взяв два капучино с круассанами и расплатившись с длинным худым баристой, непроницаемое лицо которого наводило на шальную мысль, что раньше он работал телохранителем, Ваня начал оглядываться в поисках свободного места. Все столики были заняты компаниями и только за одним одиноко сидел худой человек линялой в рясе с заплатками на локтях. Из-под стола виднелись голые ноги, а рядом со столом стояли ботинки… Как уже догадался сметливый читатель, это был наш старый знакомый Фил, заброшенный насмешницей судьбой за этот столик. Фил сосредоточенно замачивал кусочек булочки в горячем молоке, шевеля при этом губами…

Ваня задумчиво посмотрел в направлении столика озадаченно взирая на голые ноги Фила.

– Ну, я ведь тоже без обуви, – насмешливо произнёс Маня, – но ты на это так болезненно почему-то не реагируешь. Так что, пошли, садимся, пока и здесь не заняли…

И они дружно направились к столику.

– Не занято? – спросил Иван, подходя к Филу.

– Да, нет. – доброжелательно ответил Фил. – А где вы этаким симпатичным котом разжились?

– А вы что, меня видите? – поразился Маня. – Вот это да! Первый раз такое!

– Вы настолько колоритны, что не заметить вас просто преступление, – галантно ответил Фил. – Тем более вы разговаривали. Ну, не больной же ваш друг, чтобы разговаривать с самим собою. Хотя внутренний диалог у каждого из нас гораздо обширнее сказанного вслух. Садитесь, пожалуйста!..

Как часто, мы рассказываем незнакомым людям то, что и под дулом пистолета не откроем своим близким. Может быть, это своеобразная замена надоевшему внутреннему монологу, ведь мы тоже люди и порою устаём смотреть на себя в зеркало. Может необходимость высказаться накопившееся кому-то, с обязательным условием не видеть этого человека после, позволяет лучше осмыслить произнесённое вслух, а может подспудная вера в получение правильного совета толкает нас на эти неосмотрительные действия? Не знаю, дорогой читатель, всё может быть в этом лучшем из миров…

В общем, через полчаса Фил с Ваней уже болтали так, словно были давно знакомы, а Маня блаженно дул капучино. Воздушная белая пенка забавно смотрелась на его носу и топорщащихся усах, он просто таял от удовольствия, и, глядя на него, хотелось тоже замурлыкать от счастья. Удивительно, насколько порою объединяет некоторых индивидуумов совместное потребление жидкости. Что это? Магия водной стихии или магия отношений, к этой жидкости не имеющая никакого отношения?

– Удивительно, какую несут ахинею рассказывая об истории появления капучино, – заявил вдруг Маня, смешно морща нос, измазанный пеной. – Орден минорита Басси из Урбино имел очень строгий устав. Что святая правда во всей этой истории, так это то, что хабит с пришитым к нему капюшоном был у них действительно бурого цвета, чем-то похожий на кофе. В отличии от мирских, монахи пили кофе редко, по праздникам, в небольших количествах, да ещё разбавляя его молоком. Появлению капучино, мои друзья, история обязана послушнику Дезидерио, что переводится как «очень хотеть». Дезидерио был хорош собою, умён и имел прекрасно подвешенный язык. Все девицы и матроны в округе монастыря млели, засматриваясь на него, но здесь, как обычно в этой жизни, желания никак не совпадали с возможностями. Усугублялось это ещё тем, что сам Дезидерио ещё не считал себя готовым к служению Богу и был не против близкого общения со своими поклонницами. И вот однажды падре Эрколе послал его за хлебом для монастыря к булочнику. Самого булочника дома не было, а вот его молодая жена чрезвычайно обрадовалась появлению послушника. Что там происходило рассказывать не буду, а вот закончилось всё это для Дезидерио овладением жены булочника прямо на столе. В самый неподходящий момент пришёл муж, который обойдя монастырскую повозку и подойдя к дверям очень удивился каким-то ритмичным звукам, доносившимся из булочной. Дверь оказалась закрытой на крючок, отчего у него родились смутные подозрения, что что-то тут не то. Однако через пару минут дверь распахнулась, и раскрасневшаяся молодая жена суетливо понесла к повозке корзину с хлебом. За ней выскочил Дезидерио, таща бидон с молоком. На вопрос, что же там происходило, жена без запинки ответила, что они с Дезидерио взбивали молоко для добавления в кофе, чтобы быстрее его охладить, так как послушник не может пить горячее, ну, а дверь была закрыта на крючок чисто автоматически. Муж потребовал дать ему такое же молоко для пробы. Пришлось сметливой жене подать требуемое. На кухне у хозяйки были желтки со сливками для смазывания пирогов. Хитрая девица быстро взбила их с мёдом и бухнула в кружку с кофе. Удивительно, но мужу очень понравилось… На следующий день о чудо рецепте уже знал весь монастырь и деревня… У падре Эрколе состоялся бурный разговор с Дезидерио, после которого послушник на полгода был переведен на хлеб и воду и ежедневное шестичасовое чтение евангелия. Впрочем, напиток пришёлся монастырским тоже по вкусу, и послужил поводом для дискуссии может ли грех быть во благо. Падре Эрколе придерживался мнения, что Бог делает всё во благо, а падре Эусторжио высказывался в пользу того, что Враг человеческий любыми путями отвлекает монаха от дела, и считал все эти кофейные страсти грехом чревоугодия. Правда, падре Эрколе добрые люди постоянно доносили, что Эусторжио периодически требует от послушников «взбитый кофе» по утрам, так что споры между ними оставались чисто теоретическими…

Так что, господа, поначалу капучино был с желтками и мёдом. Позже стали взбивать нагретые сливки механическими взбивалками, а в XIX веке падре Карло из Пино-Кио изобрёл паровой метод вспенивания молока, который используется до сих пор…

Однако, друзья, лично я больше всего люблю красный капучино, где вместо кофе используют ройбос или ханибуш, так называемый Red Espresso. Никакого кофеина, одни антиоксиданты, и мой любимый красный цвет!

Маня блаженно зыркнул на заинтересованных слушателей, и примолк.

– Да, кот-кофеман – это нечто! – удивлённо произнёс Фил, поглаживая блаженно жмурившегося Маню за ушами. – Впрочем, у каждого свои пристрастия. Пристрастия, как убеждения, их трудно менять, но они определяют наше устойчивое положение в этом мире. Наши якоря. Якорь сам по себе ни добро, ни зло. Он может удерживать человека на месте, не давая ему попасть в водоворот, а может просто мешать доплыть до берега. Всё зависит только от нас, от нашего выбора…

– Да, выбора… – эхом ответил Иван. – А вот, Фил, если бы у вас был выбор … Остаться здесь или изменить свою жизнь. Оказаться в другом мире, молодым, здоровым, но только без прошлой памяти и своих близких и друзей? Чтобы вы сделали?..

Фил задумчиво посмотрел на Ваню.

– Ты знаешь, Ваня, главный вопрос не стоит ли, а нужно ли менять… Конечно, здорово снова стать молодым, красивым и глупым. Голова не болит, вся жизнь впереди. Но, тогда возникает довольно дурацкий вопрос: а ради чего ты всё это время жил, не напрасна ли вся твоя прежняя жизнь? Или что-то всё-таки ты успел сделать, то есть прожил её не напрасно?.. И насколько ты сможешь изменить эту свою жизнь в будущем и, может быть, это всё можно сделать здесь и сейчас, а не перекладывать на потом, на следующий раз… Мы все довольно ленивы и упорно не хотим что-либо менять, подспудно боясь ещё более ухудшить своё состояние…И только когда нам отступать уже некуда, и задница упирается в стену, мы решаемся сделать шаг в изменении своей судьбы. Да и как узнать, что будет стоя на месте, как понять, что тебя ждёт, не предпринимая ничего. Ведь довольно глупо десятилетиями ждать поезда на пустынной станции, придёт он или нет, и когда, и будем ли мы готовы к этому. Если что-то хочешь сделать – делай это сейчас, не перекладывай решение своих проблем на плечи волшебной феи, несбыточные обстоятельства и шутницу-судьбу. Не факт, что где-то там, в непонятной призрачной дали ты будешь счастлив. Понять своё счастье, понять то, что нужно сейчас именно тебе, а не окружающим – большая удача, наверное, в этом и заключается смысл нашей жизни…

Я, Ваня, счастлив здесь… Да, иногда нелегко, но кто сказал, что счастье в беззаботном ничего не делании? Я люблю этих людей и некоторые, наверное, любят меня, делая меня счастливым. Иногда я могу помочь им, а они всегда помогают мне. Убого всё сводить к деньгам, они – один из инструментов счастья, но далеко не главный. Тот, кто видит только в этом своё счастье, рано или поздно понимает, что это не так. Счастье для меня – в других. Всех, кого мы любим, мы должны стараться делать счастливыми, тогда будем счастливы и мы…

Фил замолчал, а потом нагнулся к своему рюкзаку и бережно достал небольшой свёрток длиною около 15 сантиметров. Он положил его на стол и бережно развернул старую линялую тряпочку. В руках у него оказался массивный, местами поржавевший четырехгранный стержень, одна сторона его заканчивалась грибовидной шляпкой, вторая коричневым остриём сходила на нет.

– Этот гвоздь мне передал отец Сергий в день своей кончины… – помолчав, сказал Фил. – Он сказал, что в своё время ему передал его один странник, прибывший из Палестины. Он уверял, что это один из тех самых гвоздей, которыми был скреплен один из крестов на Голгофе, крест раскаявшегося разбойника. Он тогда слабо улыбнулся и сказал, что хоть это и маловероятно и таких гвоздей, наверное, не одна тонна, но он носил его всю жизнь. Ведь в тот памятный день раскаявшийся разбойник сделал самый главный шаг в своей жизни и миллионах последующих раскаивающихся грешников. Он понял, что жил неправильно, и сделал шаг, чтобы навсегда изменить это. Отец Сергий всегда доставал его, когда надо было решить, что делать, и молился. И, как он сказал, он его никогда не подводил… Так вот, Ваня. Я хочу отдать его тебе…

– Но… Это ж Ваш… Да и память… – путано начал Иван.

– Такие вещи невозможно подарить… – улыбнулся Фил. – Они живут своей жизнью, переходя от одного человека к другому, даже возвращаясь, когда это необходимо… Сейчас я чувствую, правильно, чтобы он побыл у тебя… Ты решаешь самый главный вопрос в своей жизни. Так что он тебе нужнее…

– Бери… Идиот… – вдруг произнёс Маня. Его шерсть встала дыбом, а глаза замерцали. – Фил! Это настоящий гвоздь… Я ведь это чувствую! Ну, и силища!.. Это – царский подарок!..

Фил улыбнулся и подвинул тряпочку с гвоздём к Ивану:

– Ну, значит, угодил!

Он вздохнул…

– Ну, ладно, ребята и зверята, мне надо собираться!

Фил наклонился и не спеша одел ботинки. Встал из-за стола, накинул лямку рюкзака на плечо и ласково погладил притихшего Маню.

– Ну, до встречи! Рад был познакомиться с Вами!.. Маня!.. Иван!..

Они обнялись с Ваней. У Вани как-то болезненно сжалось сердце. Удивительно, но Фил за полчаса стал таким близким и родным, как будто они были знакомы тысячу лет…

– Не переживай, ещё встретимся! – Фил лукаво подмигнул. – Я это точно знаю!..

Иван с Маней наблюдали как высокая тощая нескладная Фигура Фила исчезает среди посетителей супермаркета, словно художник, накладывая мазки постепенно заштриховывает ускользающую тень. Маня грустно вздохнул. Но ведь встречи не бывают без разлук и, хотя уходящий забирает частичку тебя, в каждой разлуке есть частица новой встречи…

Капучино был допит. Гвоздь завёрнут и бережно положен во внутренний карман куртки. Эмоции после встречи с Филом затихли… Маня внимательно посмотрел на задумавшегося Ивана:

– Ну, Ваня, пора… И так задержались… Посмотри на камень…

Ваня достал тёплый камешек из кармана. На поверхности часто пульсировала надпись «St»…

– Видишь! Давно пора, а то опоздаем!.. Since tempore! Вовремя, без опозданий… Пошли… – Маня уверенно спрыгнул со стула и не оборачиваясь посеменил в проход…

Они как-то внезапно оказались перед знакомой стеклянной витриной. На высоком барном хромированном стуле по-прежнему восседал человек в чёрно-фиолетовом смокинге, точно сутки никуда не отходил. Чёрные остроносые ботинки из тонкой кожи, украшенные ярко-красными шнурками, выстукивали какую-то дробь. Сизый дым от внушительной сигары по-прежнему мерно покачивался в такт неведомой мелодии. Пузатая рюмка, словно экзотическая призма, рассеивала проходящий свет на все оттенки золота, распространяя умопомрачительные запахи элитного алкоголя. Мерно покачиваясь на высоком стуле, толстяк сосредоточенно читал всё ту же газету «Правда», периодически дымя при этом сигарой… Возле стула стоял маленький уродец в жёлтом женском платье с иероглифами, отороченном ярко алыми лентами. Огромный нос словно жил своею собственной жизнью на крохотном личике, практически безо лба. На затылке кокетливо красовалась маленькая косичка с золотым бантом. Маленькие глаза близоруко-дружелюбно поглядывали на ладонь своей правой руки, где у него сидела красивая большая бабочка махаон, периодически хлопая крылышками…

– Шлитци! – радостно охнул Маня. – Ты здесь, дружище! Как же я по тебе соскучился!

И кот бросился к уродцу…

Человек в смокинге резво отложил газету и, легко вскакивая с барного стула, радостно воскликнул:

– Ну, наконец-то! А то мы уже заждались! – и зубасто улыбнулся. – Ну, и как дела? Маня, ну, успокойтесь же! – цыкнул он, на радостно возящихся в углу Маню и Шлитци.

– Как встретятся, так никому покою нет!..

– Это Шлитци! Тот самый, Ваня, о котором я тебе рассказывал … – радостно сообщил Маня. – А это – Ваня, наш клиент.

Ваня осторожно пожал маленькую, тёплую ручку Шлитци и почувствовал удивительную симпатию к этому нескладному, маленькому уродцу. Потревоженная бабочка уселась ему на макушку, став своеобразным вторым бантиком, и тихо подрагивала крылышками, готовая улететь при малейшей опасности.

– Так, давайте наконец-то присядем! – человек в смокинге щёлкнул пальцами и из воздуха появился круглый прозрачный стол с тремя дымчатыми креслами вокруг него. – Милости прошу!

Человек в смокинге плюхнулся в кресло.

– Садимся! Все надёжно и не ломается… Сегодня чисто мужская компания… – он хмыкнул. – Никаких девочек. Серьёзные вопросы решаем… Ну, и что, Иван, надумали?

Он внимательно посмотрел на Ваню. Иван вдруг понял, что все и человек в смокинге и Маня и даже Шлитци, почему-то знают, как он поступит, и только он сам не знает этого… Или всё же знает?.. Внутри была какая-то мешанина из разных мыслей и образов. Истерическая усталость от мук выбора, раздвоенность между рациональным выбором и мятущимися чувствами. Собственное эго размером в свою предыдущую жизнь, и образы близких – мамы, папы, жены, детей. Собственные успехи и неудачи, счастливые мгновения прошлого и неудовлетворённость того, что сделать не смог… Изматывающее состояние выбора, которого лучше б и не было вовсе…

Он машинально залез в карман куртки и рука нащупала гвоздь… Он бережно вытащил свёрток из кармана и положив его на стол развернул его.

– Гвоздь Дисмаса! – потрясённо ахнул человек в смокинге. – Настоящий! Маня, ты видишь это!

– Да, да! Самый настоящий гвоздь с креста благоразумного разбойника Дисмаса! – авторитетно подтвердил кот. – Энергетика, а? Просто сносит…

– Да! Не думал я, что увижу его ещё… – изумлённо произнёс человек в смокинге. – Пропавший артефакт. «…И сказал Иисусу: помяни меня, Господи, когда приидешь во Царствие Твое! И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю…» – процитировал человек в смокинге, всё ещё потрясённо качая головой.

– Первый спасённый человек из всех уверовавших во Христа и третий обитателей рая из людей, после Еноха и Илии, взятых на небо живыми… Недооцененный до сих пор людьми – ведь он живое воплощение готовности Бога даровать прощение любому умирающему даже в самый последний момент. Ведь не все понимают, что можно всю свою святую жизнь испоганить в самый последний момент и наоборот… Ведь этот разбойник не отрёкся от Христа даже когда от него отрёкся апостол Пётр. К тому же ему на кресте перед смертью перебили колени, помните «итак пришли воины, и у первого перебили голени, и у другого, распятого с Ним. Но, придя к Иисусу, как увидели Его уже умершим, не перебили у Него голеней» … Отринув внешнее, этот разбойник принял Христа душой, лишний раз доказав, что физическое отнюдь не самое главное…

Человек в смокинге благоговейно взял гвоздь в руки и задумчиво стал рассматривать его.

– Висящий справа…Как его называли… Дисмас, Тит, Дижман, Фесда, Араг, Варвар, Рах… Да, не так уж это важно… Главное, он по большому счёту, спас всё человечество, придя через раскаяние к Христу… Оба креста, принадлежавших разбойникам, были найдены равноапостольной Еленой во время её поисков Креста Господня на Голгофе. Крест Благоразумного разбойника, в 327 году был установлен императрицей Еленой на острове Кипр. В нем были четыре гвоздя, которым разбойник был прибит к кресту, а также была вложена частица Животворящего Креста и один из гвоздей, которыми было пронзено тело Христа. В 1426 году он был похищен мамелюками и с тех пор и крест и гвозди так и не найдены… Откуда у тебя это чудо, Ваня?

– Это ему один блаженный дал, – перебил только открывшего рот Ваню Маня. – Фил зовут. Мы с ним капучино пили…

– Чудны дела твои, Господи, – улыбнулся человек в смокинге. – Это, видать, тебе, Ваня, подарок о Высших Сил, не иначе. С таким артефактом любой вопрос можно решить…

Ваня немного смущённо посмотрел на человека в смокинге и внезапно решительно произнёс:

– Простите… Но я… В общем, я отказываюсь… Я решил, что это не для меня… В общем…

– Я остаюсь… – ехидно влез Маня.

– Маня, не дави на клиента, – немного грустно улыбаясь, сказал человек в смокинге. – Он же должен принять решение САМ. Конечно, это нелегко, когда он всё время лезет за советами, и к тому же тебе нравится, но формальности должны быть соблюдены… Итак, Иван, вы понимаете, от чего отказываетесь? Нужно ли повторить условия нашего контракта ещё раз.

– Нет… Нет… Не надо… – решительно сказал Ваня. – Спасибо, я уже принял решение…

Он помолчал.

– Я должен извиниться перед вами, что, наверное, вас очень подвёл… Но, именно благодаря вам, я понял одну простую, но очень важную для себя вещь. Я нужен здесь. Нужен не только близким, друзьям и знакомым. Нужен самому себе. Моё счастье здесь. Я не смогу быть счастливым нигде без этих людей. Они моё счастье, без них нет моего будущего. Они моё всё – прошлое, настоящее и будущее. Они моя радость и моя беда. Одинокий человек никому не нужен, даже себе. Человек, влюбленный в себя, не способен на подлинную любовь. Эгоизм – разрушает человека, его семью, его любовь. От наших родителей мы получили величайшие и бесценные дары – жизнь и любовь, наша задача – передать их дальше, нашим детям и внукам. Главное, суметь вовремя понять эти прописные истины… Порою надо прожить всю жизнь, чтобы понять простую в общем-то истину, что невозможно быть счастливым в одиночку… Трагедия личного счастья в его бессмысленности, твоё счастье должен разделить кто-то ещё, только тогда оно будет полноценным. Именно поэтому наше счастье связано с другими людьми, а время и место в этом случае не существенно…Вы помогли мне понять это…

– Ну, что ж – жаркое выступление. Но искреннее… – человек в смокинге почему-то совсем не выглядел расстроенным. – Мы, Ваня, уважаем твоё решение, хотя кто скажет, правильно ли оно? Было приятно с тобою познакомиться. Нам всем – мне, Мане, Шлтици и девочкам. Будем тебя вспоминать и, кто знает, может быть заглянем как-нибудь в гости… Не прогонишь?..

– Ну, что Вы! – облегчённо вздохнул Ваня. Вроде бы никто на него сильно не сердился. – Я тоже буду скучать по вам всем. Особенно по Мане… Спасибо вам за всё!..

Они обнялись. От человека в смокинге пахло какими-то необыкновенными духами и сигарами, пушистый Маня щекотал своими кисточками на ушах, а Шлитци стесняясь, пересадил ему на плечо свою бабочку. Ваня вдруг понял, что ему надо побыстрее уходить, иначе он расплачется. Он понял, что у него появилось ещё несколько друзей, которых ему будет очень не хватать, и о которых он очень будет скучать. Он хлюпнул носом и, не оглядываясь, пошёл к выходу…

– Ну, что опять миссия провалена… – немного грустно сказал Маня, глядя вслед удаляющемуся Ване.

– Ну, почему же? – лукаво улыбнулся человек в смокинге. – Думаю, он будет счастлив. Он понял себя, понял, что надо, чтобы стать счастливым… У него есть желание и мотивация, значит рано или поздно будут возможности… Возможности стать счастливым…

– Ой, а камень? Вы забыли забрать камень!.. – вдруг переполошился Маня.

Человек во фраке многозначительно улыбнулся:

– Люди, Маня, существа с удивительно плохой памятью, а тот, кто не помнит своего прошлого, рискует пережить его снова и снова. Не стоит, конечно, возвращаться туда, где был счастлив, если хочешь, чтобы это оставалось лучшим воспоминанием в твоей жизни, но и свои несчастья не стоит забывать, чтобы они не повторились. Мы не всегда помним о тех, кто смеялся с нами, но редко забываем о тех, с кем плакали. Это хорошее средство от самолюбования и помогает не забывать о тех, кто рядом…

Камень пусть останется у него. Приняв что-либо, ты должен помнить от чего отказался…. И я думаю, – тут человек в смокинге лукаво улыбнулся, – лет этак через 200 этот камень будет бесценной родовой реликвией… Ну да, поживём-увидим!..

Они ещё раз посмотрели на удаляющуюся вдаль фигуру Ивана. Один – с грустью и какой-то родительской нежностью, второй почему-то задумчиво-счастливо. А потом исчезли, оставив после себя осыпающийся ворох серебристых звёздочек и запах дорогих сигар… Да на полу осталась искрящаяся золотом мокрая надпись «Здесь был Маня»…

Так вот и закончилась встреча этих таких разных, но таких замечательных людей и иных сущностей, собранных Высшими Силами в одном месте и в одно время. Каждый по-своему решил возложенную на него задачу и пошёл жить дальше, став немножко другим.. Почему-то хочется думать, что с ними наш мир станет немного лучше и чище, а это, наверное, самое главное…

P.S. И ещё дорогой читатель… Пока мы с тобою отвлеклись на концовку романа случилось ещё одно удивительное событие…

Так вот, спешу доложить Вам, что хотя никто из людей этого не заметил, но на какое-то мгновение над Иваном автор заметил страшно довольное прозрачно-белое лицо, окаймлённое бархатом белоснежных крыльев… Видимо, он знал что-то очень важное, что касалось его подопечного… Но это так… Может быть показалось…

Ведь, как сказал Луций Анней (Младший) Сенека, выбирать можно только между лишними вещами.

P.P.S. …Иногда мне почему-то кажется, что я вижу, как босые ноги Фила с неумолимой настойчивостью утрамбовывают пыль бесконечных дорог матушки России… Многие люди удивлённо провожают глазами высокого худого человека с палкой в старой линялой рясе с рюкзаком за плечами и ботинками на шее. Его удивительно доброжелательная улыбка ставит в тупик, почему-то смущая своей открытостью. Невысказанная заинтересованность сквозит во всех взглядах, бросаемых окружающими на него. Поражает мудрое спокойствие чужака, с уверенностью местного жителя, шагающего в одному ему ведомом направлении. Эта непонятная, фантастическая личность с деловитой уверенностью рассекает людские толпы и границы губерний этой непонятной страны, порой останавливаясь на ночлег по только ему одному и Богу понятному выбору у очередного счастливчика, не всегда, к сожалению, понимающего это. Я всегда почему-то чувствую его присутствие, он где-то рядом, его иронично-грустные глаза незримо следят за тобою, и когда он будет тебе особенно нужен, он обязательно придёт на помощь, потому что иначе просто невозможно, ведь это Фил… Фил-странник, неведомый осколок нашей совести…

Послесловие…

Весеннее солнце вновь согревает замысловатые паззлы булыжной мостовой, ласковым теплом касается плеч, легкомысленными зайчиками скачет по витринам магазинов и лужам дворов. Я вновь неторопливо иду по улицам этого города и в этом, принадлежащем лишь мне, просвете времени я полностью свободен. Меня не тяготит необъятная куча условностей, обещаний и долгов, неподъёмным грузом лежащая на плечах, мне некуда бежать, опережая собственное тело и мысли, меня не грызёт заживо боязнь не успеть куда-то или не сделать что-то ужасно важное. Сейчас я просто дух, который не нужен никому на этом свете, и память о котором стёрта со скрижалей этого легкомысленно-забывчивого мира. Я неторопливо прохожу через бурлящие островки незнакомых мне людей, занятых своими неотложными делами, словно партизан, пробираясь через завалы хаотичных нагромождений угловатых зданий, созданных больным воображением какого-то сумасшедшего архитектора. Сквозь мои слегка сомкнутые веки настойчиво пробираются ослепительные лучи короны этого удивительного светила, маленькой планеты по имени Земля, а неугомонный озорной ветер с фамильярностью швейцара ласково подталкивает вперёд, в неумолимо настигающее меня будущее, с которым бесполезно играть в прятки….

Свобода! Настойчиво стучит в голове… Свобода! Душа раскрывает свои крылья, пытаясь куда-то улететь… Свобода!.. Свобода!.. Мы все постоянно грезим тобою, ища тебя повсюду всю свою короткую жизнь, а получив всего лишь на мгновение, не знаем, что с тобою делать… Ведь полностью свободным человек может быть лишь один, ну, а длительное одиночество противопоказано среднестатистическому индивидууму, да и кто знает, может быть полная свобода всего лишь другой вид тюрьмы?!..

Как изощрённо изменчивы наши представления о тебе, Свобода! Каждый из нас по-своему мечтает о тебе… Сначала, в детстве, это свой уютный уголок в виде шалаша за домом в саду, где ты прячешься от родителей и бессмысленно суетливого мира, потом, в среднем возрасте, это своя отдельная квартира с обязательным довеском в виде машины и домика в деревне, потом, ближе к пенсии, загородный коттедж для себя любимого и как-то незаметно подросших детей, но хитрый мир вместо призрачной свободы ещё больше привязывает тебя к себе… И вот ты, высунув язык, усердно соревнуешься с другими такими же идиотами числом этажей в коттедже и количеством унитазов на одного человека, величиной прайда машин, пришвартованных у трёхметровой ограды и пачкой золотых кредиток, заполняющих портмоне. Мир опять элегантно обманул тебя, изящно обвёл вокруг пальца, предложив вместо безграничной свободы очередное золотое ярмо с этой надписью, которое ты, послушно запрягшись, тащишь дальше…

И всё же, однажды утром, выйдя из дома, ты порывисто поднимешь голову, внезапно увидев на земле давно позабытую изящную остроносую тень, и окончательно проснувшись увидишь, как в головокружительной высоте, разрезая белоснежные облака, синеву неба и унылое пространство, гордо плывёт призрак твоего детства безмолвный серебристо-золотой цеппелин LZ-130. Непостижимый вечный символ твоей независимости и свободы, непонятно-гордый в своём одиночестве, зовущий тебя вперёд, в неизвестность будущего, легко отсекающий настоящее и прошлое в удивительном красноречии своего вечного молчания… И ты восхищённо замрёшь, поражённый этим величественным зрелищем, понимая, что только он знает ответ на твой самый главный в жизни вопрос… Ведь ты можешь в этом мире абсолютно всё, что захочешь, главное, суметь очень сильно захотеть этого. Очень сильно… Захотеть быть свободным…

К О Н Е Ц

Москва, 2014 г.