Владимир Колганов
Диалоги, которых не было

Глава 1. Культурное застолье

В качестве пролога к основной части повествования расскажу об одном удивительном застолье. Есть такой блогер в интернете – Николай Солодовников. Не знаю, претендует ли он на лавры мэтра Познера, однако адрес его блога расшифровывается как «ещё не Познер» – https://eshenepozner.ru/episodes/razgovorkotorogonebylo. Гостей он приглашает интересных, темы бесед тоже впечатляют, однако трудно уловить отличие от того, чем регулярно нас потчуют федеральные телеканалы. Ну вот изложили гости всем известные факты, известные хотя бы людям образованным, обсудили, порадовались чему-то, чем-то огорчились, а разговор так и закончился практически ничем. Кто-то скажет: нудно и тоскливо, ну а как иначе, если речь идёт о сопоставлении, к примеру, искусства эпохи Ренессанса с тем, во что оно превращается сейчас? Поэтому иногда и возникает ощущение, будто никакого разговора вовсе не было.

Но вот на излёте пандемии пришла блогеру в голову гениальная идея: а что если обсуждение животрепещущих проблем культуры провести за рюмкой водки? В принципе, дело привычное, я и сам участвовал в подобных посиделках, но тут ведь всё как бы выносится на суд просвещённой публики! Вопрос не в том, есть ли что «выносить», а в том, насколько значимо мнение слегка подвыпивших людей. И не захочется ли им всё заново переиграть, например, за чашкой чая? Да нет, вроде бы таких поползновений не было.

Итак, 25 июня 2021 года в гости к Солодовникову пришли киновед Наум Клейман, театральный художник Дмитрий Крымов, художник-мультипликатор Юрий Норштейн и кинорежиссёр Андрей Звягинцев. Далее попытаюсь кратко изложить впечатления от этого «междусобойчика», который продолжался без малого три часа.

Главный вопрос бытия, с которого и начали: что будем пить? Сошлись на том, что трое будут пить водку, Крымов – исключительно виски, и только Наум Клейман оказался «ренегатом», поскольку предпочёл красное вино. Любопытно, какие гениальные мысли придут в их светлые головы после третьей рюмки?

Для начала лёгкий фуршет, затем восторги по поводу книги, которую Звягинцев им подарил – там то ли кадры из его фильмов, то ли что ещё… В общем, разглядеть не удалось. Далее – опять восторги, это Норштейн восхищается мастерством Ивана Крамского: «Одним росчерком кисти написал и руку, и сигару!». Да как такое может быть? Впрочем, это же Крамской! И ещё: «Это лицо, просто вот так… А там абсолютно безмолвный крик!» Лица не припомню, однако впечатляет!

Наконец-то, действо началось – словно бы занавес раздвинули. И вот сидят пятеро за столом, вспоминают комические эпизоды из театральной жизни, выпивают, хохочут, закусывают… Солодовников признаётся в любви Норштейну и всем остальным, пытаясь объяснить, почему выбрал столь необычный формат для разговора о культуре. Сказал бы просто: захотелось выпить в хорошей компании. А потом, после двусмысленной фразы Звягинцева «похоже, мы уже чокнулись», вдруг Крымов говорит: «О, господи!» К чему бы это? Если речь идёт о том, что разговором влеклись, дважды повторив ритуал, обязательный при любом застолье, за исключением поминок по усопшему, тогда даже не стоит обращать внимания на подобную оплошность. Но что если у кинорежиссёра вырвалось, помимо его воли, некое откровение с намёком на весьма прискорбные последствия? Тут возможны варианты: то ли вынужденное затворничество во время пандемии так подействовало, то ли это побочный эффект от вакцинации, то ли произошло то самое, о чём не пристало рассуждать даже на страницах книги, поскольку трудно самому себе признаться в том, что очевидно: мир катится в тартарары, а вместе с ним искусство и культура. Впрочем, это не более, чем одна из версий происшедшего.

Но вот пришёл черёд «домашней заготовки» – Солодовников зачитывает длиннейшую цитату из книги Василия Розанова, посвящённой путешествию в Италию:

«В тысячный раз здесь в Италии я подумал, что нет искусства без ремесла и нет гения без прилежания. Чтобы построить "Duomo", нужно было начать трудиться не с мыслью: "Нас посетит гений", а с мыслью, может быть, более гениальною и во всяком случае более нужною: "Мы никогда не устанем трудиться, ни мы, ни наши дети, ни внуки". Нужна вера не в мой труд, но в наш национальный труд, вследствие чего я положил бы свой камень со спокойствием, что он не будет сброшен, забыт, презрен в следующем году. Это-то и образует "культуру", неуловимое и цельное явление связности и преемственности, без которой не началась история и продолжается только варварство».

Эти мысли возникли у Розанова при виде одного из храмов на площади Piazza del Duomo во Флоренции. Можно было бы согласиться с мыслью Розанова о связи искусства и ремесла, однако в моём понимании это несовместимые понятия – ремесло является основой для зарабатывания средств на пропитание, и тут искусство нередко отходит на второй план, поскольку ремесленник вынужден угождать вкусам публики. Так было, например, с Пикассо уже после голубого и розового периодов…

Но вот что Солодовников опустил, обрезав цитату на самом интересном месте:

«Как "Duomo" ярок, цветист, радостен снаружи, так внутри он меня поразил бедностью, сухостью, темнотою. Небольшие окна, то круглые, розеткою, то длинные, почти лентою, унизаны синими, пунцовыми, реже желтыми, вообще темно-цветными стеклышками, почти не пропускающими света. Вы движетесь в совершенном мраке. Вдали горят немногие, редкие лампады. Это – царство духов, это – как на кладбище…»

Ну и причём же здесь культура, которой нужно восхищаться? Достойная восхищения оболочка, а внутри – мрак, убожество… Странно, что Розанов так и не понял скрытого смыслы того, что написал. Видимо, это был тот самый случай, когда рукой писателя водило нечто, как бы сидящее в подсознании, его alter ego.

Гости блогера тему связи искусства и ремесла не стали обсуждать – тема скользкая, всем приходится зарабатывать деньги, поэтому не станет Крымов сравнивать созданные им эскизы театральных декораций с творениями Леонардо да Винчи. Не всякому дано преодолеть в себе ремесленника и стать художником, свободным от влияния толпы и мнения властей предержащих. Впрочем, Норштейну и Крымову я не могу предъявить никаких претензий.

Возникла пауза, и тут Солодовников, перескочив на высокие материи, изрёк нечто замысловатое о связи времён: «А вы чувствуете, что она в какой-то момент оборвалась?» Все дружно не согласились, только Звягинцев слегка замешкался – видимо, не сразу понял, что и где оборвалось. А вот Норштейн попытался ухватить первопричину, сославшись на фразу, произнесённую им в далёкие 90-е: «Сейчас идёт проверка на вшивость, кто есть кто, потому что раньше кивали на цензуру, а теперь кивать не на кого. Кивай на себя, а на себя вряд ли кто захочет кивать…» Ни на себя, ни на кого другого кивать и впрямь никто не захотел, а Клейман, вероятно намекая на новый Ренессанс, заметил, что река может уйти под землю, а потом снова выйти на поверхность. Эта сентенция всех успокоила – занялись перечислением примеров той преемственности, в которой вроде бы усомнился Норштейн… А я вот о чём подумал: главное, чтобы та река не ушла в канализацию! Если всё же уйдёт, лучше бы оставалась там, поскольку никакие технологии с очищением не справятся. Поводы для столь огорчительных предчувствий есть, их немало – достаточно почитать, что пишут в блогах, на интернет-форумах и в соцсетях.

Понятно, что об интернете не стали говорить – куда приятнее вспомнить о творениях Рембрандта, Караваджо, Рубенса, ну а то, что происходит там где-то, за стенами этого дома или даже в соседней комнате, их не очень-то волнует, судя по всему. Однако Норштейн снова за своё: «Сегодня искусство не играет такую роль в обществе, которую оно должно было бы играть». Звягинцев возражает, но не слишком убедительно и даже уводя разговор куда-то в сторону, словно бы защищая то, во что искусство превратилось в наше время. В его понимании преемственность сродни некоему сквозняку… Тут у меня сразу возникает мысль – как бы невзначай не простудиться. К счастью, беседа прервалась – последовал предложение выпить по второй… Ну а я подумал: прав Норштейн, но почему же не стали обсуждать причины возникновения столь прискорбной ситуации? Скорее всего, это было условием блогера: ни слова о политике, а то, не дай бог, как бы чего не вышло – под рюмку можно такого наговорить, что за всю оставшуюся жизнь не удастся оправдаться. Впрочем, обсуждать менталитет руководителей отечественной культуры – дело малопродуктивное. Всё равно мало что изменится, а если что-то сдвинут, поднатужась, то совсем не в ту сторону. Всё потому, что есть наша культура, а есть то, что по какой-то неведомой нам причине они называют тем же словом, не вполне понимая, о чём идёт речь.

Вполне резонно, что зашёл разговор о непризнанных художниках. Клейман сожалеет: «Мы не знаем, что есть в мастерских…» Вроде бы пришло время выставлять то, что было написано, к примеру, в 70-е, но… Но Звягинцев другого мнения: «Это никому не надо». И он прав – это нужно Клейману, Норштейну, Крымову, немногочисленным ценителям живописи… И больше никому! По крайней мере, так считают власть имущие и те, кто исполняет их распоряжения. Ну а то, что пишут теперь, по мнению Крымова, совсем не впечатляет: «То, что видел в музеях, на частных выставках, не аукнулось… Что-то испортилось… Художник должен быть выразителем того времени, в котором он родился…» Возможно, дело в том, что не могут художники выразить те чувства, которые их теперь одолевают – то ли боятся, то ли таланта не хватает. Норштейн вроде бы подтверждает эту мысль: «Надо быть очень осторожным». Осторожным в высказываниях из страха потерять работу или в творчестве не переходить ту черту, за которой заканчивается искусство и начинается его жалкое подобие? Или просто меру знать, причём во всём. Вот с последним тезисом можно согласиться.

Увы, после третьей рюмки стало скучновато. Клейман замолчал, Крымов что-то временами изрекал, а в основном солировал Звягинцев, вызывая ироническую улыбку у Солодовникова, которая постепенно превращалась в гримасу непреходящей боли. Видимо, в его голове свербила мысль: ну зачем я пригласил этого зануду?! Вот потому всё подливал, да подливал…

Тут Клейман вспомнил о впечатлениях от поездки в Падую, где он посетил какой-то храм: «Луч света высвечивает станции жизни Христа, и Джотто соединил там живопись с архитектурой и с моей физиологией, здесь он ещё подключил космос…» Насчёт физиологии и космоса я ничего не понял, да и станции Христа совсем не увлекают вопреки мнению участников этих посиделок. Возникло ощущение, что разговор намеренно уводят куда-то в сторону, следую предостережению Норштейна: «надо быть очень осторожным». Ну а как иначе, если приходится кормить семью?

Далее под водку, виски и вино продолжился разговор о живописи Средневековья, потом ещё о чём-то, дошли даже до воспоминаний о ближайших родственниках… Однако Норштейн возвращает разговор к той теме, ради которой они здесь собрались: «Искусство и выражает, и отражает. Тут важно, куда идут перпендикуляры…» Иными словами, хоть выражай, хоть отражай, однако не забывай о том, зачем и для кого всё это делаешь. Вне зависимости от направления «перпендикуляров»… На самом деле, Норштейн зрит в корень: если ограничиться лишь самовыражением, тогда печальная судьба ожидает нас – тех, кому не безразлично то, что происходит как бы за пределами материальной сферы. Если порвётся связь искусства и с прошлым, и с настоящим временем, тогда пиши пропало! Искусство станет чем-то вроде грелки, которую прикладывают, например, к занывшей пояснице. Вот боль прошла, и можно грелку выбросить в чулан.

После пятой рюмки Звягинцев явно впал в депрессию: «К сожалению, мы как бы в каком-то одиночестве тотальном, на самом-то деле. То есть мы как бы счастливы друг друга видеть… Мы конечно делаем одно дело, но…» Клейман попытался успокоить: «Я не знаю, что такое искусство, но вот зачем оно – чтобы хоть немного просветить дух…» Звягинцев этими словами растроган до глубины души: «Я чувствую в каждой вашей реплике такую поступь! Поступь, главным образом, культуры, которая нам уже не снилась… Вы титаны!..»

А вот у меня возникло иное ощущение. Бессилие и неспособность что-то изменить, оказав хоть сколько-нибудь позитивное влияние на общество. Прискорбно, если так… А впрочем, все, кроме блогера, преподают в учебных заведениях – может быть, им удастся «просветить» кого-то из своих учеников, а там, глядишь, и дело с места сдвинется.

Эту застольную беседу Николай Солодовников почему-то преподнёс как «разговор, которого не было». На самом деле, всё было в реальности, а вот другие разговоры в этой книге – из разряда неосуществимого. Причина в том, что диалог возможен только между людьми, желающими услышать друг друга, но если нет обоюдного желание, тогда это совершенно безнадёжное занятие, особенно, если речь идёт о краеугольных проблемах бытия.

Глава 2. Призрак Ницше

После трёхчасового бдения у дисплея ноутбука я долго не мог заснуть. Что будет с нашей культурой? Есть ли шансы на возрождение или все попытки что-то изменить обречены на неудачу? Размышления, продолжавшиеся где-то на грани бодрствования и сна прервал странный звук, чем-то похожий на шелест листьев на деревьях или трепыханье занавесей на окне. Открыл глаза, и вот что я увидел. Передо мной стоял некто в чёрном сюртуке, каких давно уже не носят, лица я не разглядел, но он сам представился:

– Фридрих Ницше. Надеюсь, тебе это имя что-то говорит.

– Ну да! – на более внятный ответ я оказался не способен, ведь не каждый день меня навещают такие знаменитости.

– Вижу, тебя удивляет мой визит, но дело в том, что с недавних пор я получил возможность читать чужие мысли, – тут он скорчил презрительную рожу, видимо, был недоволен тем, что прочитал, и тут же пояснил причину недовольства: – Твои сомнения относительно перспектив возрождения культуры меня крайне огорчили.

– Но вы же сами писали, что "культура – это лишь тоненькая яблочная кожура над раскалённым хаосом". Можно ли в таких условиях её сберечь, не говоря уже о том, чтобы сделать лучше. Или вот ещё: "Совокупность ощущений, знаний, опытов – словом, вся тяжесть культуры настолько возросла, что чрезмерное раздражение нервных и умственных сил является всеобщей опасностью; более того, культурные классы европейских стран сплошь неврастеничны, и почти каждая более многочисленная семья в них в лице одного из своих членов приблизилась к безумию".

Он покачал головой, словно бы признавая, что был не прав или, по крайней, не вполне ясно выразил свою мысль:

– Мои умозаключения сделаны более ста лет назад, и я надеялся, что за прошедшее время что-то изменилось к лучшему. Ну и потом, не стоит все мои слова воспринимать всерьёз. На меня тогда повлияло расставание с любимой Саломе.

Ох, уж эти женщины! Вот до чего могут довести философа. Неужто все его труды следует подвергнуть переосмыслению, а то и вовсе сдать в утиль? Поэтому я продолжал настаивать:

– Но вы же очень точно описали причины кризиса культуры, – и дальше процитировал отрывок из его книги: – Преступные люди отодвигают общество на более низкую ступень культуры, чем та, на которой оно находится: они влияют регрессивно. Стоит только вспомнить о тех орудиях, которые общество создаёт и поддерживает ради самозащиты – искусную полицию, тюремщиков, палачей; причём не следует забывать и публичных обвинителей и адвокатов. Всё то же самое мы наблюдаем и сейчас.

– Весьма прискорбно, если так. Самое обидное, что сколько ни кричи об этом хоть на каждом перекрёстке, никто не обратит внимания. И только один из сотни, может быть, прислушается к твоим словам, да и то не всякий их поймёт. Причина в том, что люди озабочены тем, как заработать на пропитание своей семьи, а состояние культуры их нисколько не волнует. Именно поэтому все жужжат и суетятся, как пчёлы и осы. Эта подвижность так велика, что высшая культура не может уже пожинать своих плодов – времена года как бы слишком быстро следуют друг за другом. И в результате наша цивилизация рискует перейти в новое варварство.

Сомнения сомнениями, однако надежда умирает последней, поэтому я пытаюсь возразить:

– Но есть же люди, которые пытаются спасти культуру от вырождения. К примеру, поэты и писатели…

– Ой, не смеши! Да посмотри ты внимательно на них и тогда поймёшь, что это сплошь воры, плагиаторы! Ни одной оригинальной мысли в голове, всё позаимствовано из чужих произведений. А журналисты… Они выблёвывают свою желчь и называют это газетой. В погоне за сенсацией родную мать могут продать!

– Вы преувеличиваете. Конечно, в семье не без урода, но…

Он не позволил мне договорить:

– Да нужно быть слепцом, чтобы не видеть, куда катится литература! Все эти писаки не более, чем шуты гороховые, помешанные на жажде славы и богатства. Ну вот и ты… Был у тебя один замечательный роман, а что потом? Ты стал писать на потребу незрелой части публики.

Я пытаюсь защищаться, хотя понимаю, что он в чём-то прав:

– Не все же способны читать философские трактаты. Приходится важные мысли излагать в доступной форме.

– Но что толку от детективных романов и мелодрам? Это не более, чем одноразовое чтиво – прочитал и напрочь всё забыл. Ну а твои якобы важные мысли в итоге оказываются на помойке! Проснись и напиши что-нибудь значительное, на это ты вполне способен!

– Если я напишу большой роман, что-то вроде «Братьев Карамазовых», никто не станет это моё творение читать. Ну разве что старичьё, мои ровесники, истосковавшиеся по той литературе, которой в прежние времена славилась Россия.

Он задумался – то ли не знал, чем возразить, то ли искал какое-то решение. Затем помотал головой, словно бы признавая поражение, и молвил:

– Пожалуй, без психоаналитика нам не обойтись.

Тут в темноте что-то замерцало, и передо мной явился Фрейд, тот самый, собственной персоной.

– Я слышал, о чём тут говорили, и вот вам моё мнение. Ницше прав! Причина всех нынешних невзгод человечества в том, что индивид невротизируется, не в силах вынести давление нынешней культуры на психику, на свой организм.

В научных терминах я не силён, поэтому ожидаю разъяснений:

– Что вы подразумеваете под невроти…?

Дальше не смог выговорить, а Фрейд, словно бы не слыша моих слов, перескочил на тему о правах человека:

– Дайте человеку жить, как он хочет! Конечно, если при этом он не нарушает закон. А мораль нынешнего общества способна довести людей даже до безумия!

– Но, если наплевать на мораль, во что же превратится культура? Страшно себе представить!

Фрейд только замахал руками:

– Вы не там ищете. Вера в то, что культура является панацеей от всех бед, залогом процветания человечества – это пагубное заблуждение, предрассудок. Прежде всего надо ликвидировать разруху в головах, только тогда появится какая-то надежда на возрождение культуры.

Я опять не понимаю:

– Вы о хирургическом вмешательстве, лоботомии?

– Я бы не советовал доводить идею до абсурда, – Фрейд насупился, словно был оскорблён моими подозрениями, но после короткой паузы продолжил: – Речь идёт о том, чтобы освободить личность от нравственных запретов, которые сложились в обществе. Ваше Эго вынуждено подчиняться, а вот «второму Я» на все эти запреты наплевать, и в результате возникает внутренний конфликт, чреватый разрушением вашей психики.

Раньше такая мысль мне в голову не приходила, поскольку жил с alter ego в полном согласии, хотя и тут не обошлось без нервотрёпки. Однако никакой разрухи я не замечал, разве что в последнее время… Вот потому и задал свой вопрос:

– Так что же с нами будет?

– Взять на себя роль пророка мне не хватает смелости, увы. Я даже готов принять упрёк в том, что не в силах принести вам никакого утешения.

Сказав это, он вслед за Ницше растворился в полутьме. Близится утро, и время призраков вот-вот закончится, они опять возвратятся в небытие, так и не подсказав: то ли мне смириться с тем, что происходит, то ли написать сатирический роман. К счастью, Ницше немного обнадёжил… Но только я повернулся набок и закрыл глаза, как снова слышу чей-то голос:

– Влад! Да перестань ты заниматься ерундой! Я воздержусь от искушения наметить слишком отдаленный период времени, но предельно очевидно, что в умственной жизни искусству уготовано очень скромное место.

– Но если влияние искусства упадёт ниже плинтуса, во что же превратится наша жизнь?

Сказал и только после этого открыл глаза. И вот что вижу – передо мной сам Макс Нордау! Стоит в углу комнаты, потрясая седой бородой и размахивая кулаками.

– Во всём виноваты новаторы, последователи психопатически модных течений в искусстве и литературе. Не будучи сами психически больны, они близки к сумасшествию, поскольку пытаются удовлетворить болезненные свои наклонности не ножом или динамитом, а пером или кистью. Бесполезно им доказывать, что увлекаются ерундой, они этому просто не поверят. А в результате искусство может возвратиться к уровню каменного века.

Никак всё же не пойму, что нужно делать. Один говорит: «пиши!» Другой твердит о необходимости снятия нравственных запретов. А третий катит бочку на новаторов… То есть все недовольны состоянием искусства и культуры, но каждый из философов по-своему. Могли бы между собой договориться прежде, чем пудрить мне мозги. На этой счастливой мысли и заснул…

Ну а приснилось мне что-то ещё более нереальное, чем беседа с Ницше или Фрейдом – приснилось, будто я стал свидетелем встречи президента России с Михаилом Булгаковым.

Глава 3. В гостях у Булгакова

– Однако я всё же не пойму, чем заслужил подобное внимание к своей персоне.

Эти слова произнёс Михаил Афанасьевич, когда нежданный гость, оставив в прихожей внушительных размеров саквояж, прошёл в комнату и уселся на диван. К этому времени гость уже успел представиться, заявив, что по должности он президент, а прибыл сюда из будущего, воспользовавшись услугами машины времени, которую разработали российские учёные.

– Вы правы, самое время перейти к делу, – согласился президент. – Прежде всего, я должен рассказать, откуда прибыл. Собственно говоря, адрес всё тот же, столица нашей Родины Москва, точнее Кремль, а вот время, как вы уже догадались, совсем не то, что значится теперь на календаре.

– Вероятно, тоже март, – предположил Михаил.

– Вы правы, но… – президент со значением поднял указательный палец, – Но уже в следующем столетии!

«Эк куда его занесло! Зачем же прибыл к нам, к безропотным, послушным бедолагам, живущим по заветам Ильича. Что ему здесь надо?» Прыжку во времени на несколько десятков лет Булгаков ничуть не удивился, но было бы куда разумнее отправиться не в прошлое, а в будущее. Если есть какие-то трудноразрешимые проблемы, глядишь, там бы что-нибудь и подсказали люди, достигшие значительного совершенства в духовной и иных полезных сферах. Но следующая мысль поразила его своей простотой и очевидностью. С какой стати эти глупые, лицемерные, алчные людишки, озабоченные своими личными делами, вдруг станут строить общество, в котором правят умные, честные, талантливые люди? Скорее уж наоборот! Неужели всё так и случилось?

– Вы правы, Михаил! Если всё так пойдёт, то в будущем нас ничего хорошего не ожидает. И нашу страну, и остальной мир…

Ответив на вопрос, который прочитал в глазах Булгакова, президент продолжил:

– Как же этого не допустить, как предотвратить сползание человеческой цивилизации в бездну невежества и варварства? Большевики попробовали применить силу, чтобы создать нового гомо-сапиенс, который следовал бы кодексу строителей коммунизма. Однако ничего не получилось, потому что человек живёт инстинктами, которые заставляют его лгать, воровать, предавать друзей. И всё ради того, чтобы обеспечить достойную жизнь себе и своим потомкам.

– Так что же делать?

– Честно говоря, не знаю. Иногда я просто в отчаянии! Ежедневно убеждаюсь, что все мои усилия заставить людей жить честно не достигают своей цели. Всё напрасно! Страна избавилась от большевиков, людям предоставлены права, которые и не снились вам в прежней, монархической России. А в результате что? К примеру, мы отдали под суд одного проворовавшегося чиновника, на смену ему пришёл другой, но вскоре выясняется, что он ничем не лучше. Просто эпидемия какая-то! Причём все только твердят: «Дай! Дай!» А где я возьму им столько денег? Тем более что часть выделенных средств наверняка пойдёт не на дело, а в их собственный карман. Ну можно ли так не любить свою страну?!

Этот весьма эмоциональный монолог поразил Булгакова. Его не удивило даже то, что с ним столь откровенно беседует человек, облечённый высшей властью. Он иногда представлял себе, как говорит со Сталиным, но к Сталину можно обратиться только с просьбой, а тут возникло впечатление, что от него самого ждут полезного совета.

В разные времена он знавал многих людей, недовольных своим правительством, но чтобы верховная власть сама признавалась в собственном бессилии… Такого он не ожидал. Чем же Булгаков мог ответить? Посоветовать подать в отставку? Однако понятно, что проблема гораздо глубже, и её так просто не решить. Ведь у главы государства тьма-тьмущая советников, а он зачем-то прилетел сюда. Чего ж ему здесь надо?

– Я так и не понял, чем могу помочь.

Президент, видимо, пытаясь собраться с мыслями, провёл ладонью по лицу и пробормотал:

– Что-то я совсем расслабился. Там, – он показал куда-то в сторону, – там не могу себе ничего подобного позволить, поскольку стоит только дать слабину, как тут же ворюги подомнут под себя Россию. Этого допустить нельзя! – он замолчал, выразительно посмотрев на Булгакова. – И что же делать? Сталин решал проблему жёстко, однако эффект был кратковременным. К тому же в нынешние времена такие методы не популярны. Но вот один из моих помощников предложил весьма радикальный способ воздействия на человека с целью улучшения его природы. Вы знаете, мне поначалу показалось, что он сошёл с ума. Потом посоветовался с учёными. Говорят, такое в принципе возможно, но потребуется очень много времени. Дай им только денег, а результат никто не гарантирует! – усмехнулся президент. – И тут попалась на глаза та ваша повесть, где некий профессор…

– Но вы же знаете, что с Шариковым ничего не получилось.

– Просто неудачно выбрали объект для опытов. Но если он смог собаку превратить в плохонького человека, так уж наверняка сумел бы из человека средних способностей сделать гения, а честного гражданина создать из подлеца.

– Послушайте! В конце концов, это же вымысел, фантазия!

– Позвольте вам не поверить, Михаил. Наверняка у профессора Преображенского был прототип. Вы хоть и врач по образованию, но совсем другого профиля. Уверен, что тут не обошлось без участия специалиста по евгенике. Или я не прав?

– Да, был такой, – чуть помолчав, сказал Булгаков. – Мы познакомились ещё в восемнадцатом году. Стыдно признаться, но после расставания с княгиней Кирой я увлёкся морфием… А потому что не было больше никаких сил! Но однажды понял, что стою на краю могилы. И вот поехал в Москву, где мне посоветовали обратиться к доктору Кутанину.

– И что же?

– Он убедил меня заняться литературным творчеством. Сказал, что всю свою боль, свои переживания я должен переложить на плечи выдуманного человека. Пусть он теперь и мучается! И знаете, мне это помогло. С тех пор пишу.

– Я вас поздравляю, но нельзя ли ближе к делу, – попросил президент.

– Через три года, когда я перебрался в Москву, однажды встретил его здесь, в Чистом переулке. Он жил в соседнем доме. Понятно, что специалисту-наркологу было интересно узнать о результатах применения своей методики лечения. Мы несколько раз встречались, и вот однажды в разговоре… Но тут я должен пояснить, что в двадцатые годы Кутанин увлекался эвропатологией, изучением генетических корней гениальности и её связи с психопатологией, опубликовав по этой теме ряд статей: «Бред и творчество», «Гений, слава и безумие». Его идеи я позже попытался использовать в своём романе…

– Михаил! Не испытывайте моего терпения! – вскочив с кресла, закричал президент, да так, что зазвенели хрустальные подвески в люстре, а под Булгаковым закачалось кресло, причём в буквальном, а не в переносном смысле. – Что вы всё о себе, да о себе? А тут страна буквально корчится в судорогах накануне катастрофы! Вы бы знали, с кем приходится работать! – сказал он, понемногу приходя в себя. – Кругом подлизы, прихвостни и приживалы, верные до тех пор, пока кормлю с руки. Ну хоть бы одно дело сумели довести до конца! Нет, всё приходится делать самому.

Только теперь Булгаков понял, как трудно управлять огромным государством, в особенности, если тебя окружают такие люди. Подумалось: «Да на его месте я бы спился!»

– Если вы не против, я продолжу, – Булгаков сделал вид, что ничего не произошло. – Так вот, гений, безумие и бред, эти понятия имеют непосредственное отношение к теме. Ко времени нашей последней встречи Кутанин уже не верил в то, что с помощью лекарств или гипноза можно вылечить любого человека, например, склонного к убийству или к воровству. Позже, переехав в Саратов, он всерьёз занялся проблемой улучшения человеческой породы. Мне неизвестно, сумел ли он чего-нибудь добиться, ну а тогда, в Москве, он только высказал несколько идей, которые, так или иначе, сводятся к физическому воздействию на человека. Это может быть и пересадка каких-то органов, и хирургическое изменение их структуры. Но повторю, что всё это не более чем предположения, догадки, которые годились только для того, чтобы положить их в основу сюжета моей повести.

– Жаль, а я-то рассчитывал на что-то более конкретное, хотя бы намёк, который позволит двигаться в верном направлении, – совсем было расстроился президент.

– Но почему бы вам не обратиться непосредственно к Кутанину? Возможно, у него появились новые идеи. Правда, до Саратова неблизкий путь.

– Да, далековато, – согласился президент, – а самолётом воспользоваться не смогу, поскольку здесь я, в сущности, никто, без полномочий, без должности, без имени.

– Это довольно странно, – в мозгу Булгакова снова закопошился червь сомнения. – Вы способны перенестись через века, но лишены возможности передвигаться по России.

– Проблема в том, Михаил, что завтра к вечеру закроется окно во времени, надо будет возвращаться домой, так что с Кутаниным я не смогу переговорить.

– Ну тогда в другой раз полетите.

– К сожалению, всё сложнее, чем вам кажется. Это самое окно, то есть «обратимая кротовая нора» по терминологии наших физиков, открывается примерно раз в двенадцать лет, причём только ни три дня. Я в этой науке не силён, но учёные утверждают, что происходит это в пик наивысшей солнечной активности, которая сама по себе ничего не значит, поскольку является лишь следствием более сложных процессов во Вселенной. Кстати, идея перемещения во времени возникла ещё в советское время, а мы её только доработали.

– В будущее летать не пробовали? – полюбопытствовал Булгаков.

– Было такое, но лучше бы мы этого не делали!

– Неужели всё так плохо?

– Хуже не придумаешь! – президент замолчал, собираясь с мыслями. – Представляете, правит на Земле машина, называют её Супермозг, а всякие там Швондеры и Шариковы надзирают за людьми. Что интересно, жизнь сводится к получению наслаждений всеми доступными путями – для этого созданы необходимые условия, огромная, разветвлённая индустрия развлечений, причём всем этим можно пользоваться, не выходя из собственного дома. Проблема в том, что все сыты и довольны, и не желают ничего менять. Люди ведут себя, как свиньи, присосавшиеся к корыту со жратвой. Даже рожать детей эти люди разучились, за них это делают специальные машины-инкубаторы, но только если возникла потребность компенсировать падение численности населения Земли.

– Ужасно! Но книги, книги…

– Книг не пишут, да и читать давно все разучились.

– Не могу поверить! Это же конец всему!

– Я тоже не верил, пока мне не предъявили доказательства. Вот поэтому и хлопочу о том, что надо что-то срочно менять, иначе будет поздно.

– Ну а такие люди, как профессор Преображенский или доктор Борменталь? Неужели и они… – услышанное настолько потрясло Булгакова, что в его мозгу смешалось всё, и персонажи его произведений, и эта жуткая реальность, которая наступит через много лет.

– Есть версия, что часть людей предвидела эту опасность и вовремя покинула планету.

– Возможно, основали поселение на Луне?

– Вот это вряд ли, воздуха не хватит. Хотя всё может быть… Но представляется более реальным, что они отправились в полёт по Вселенной в поисках иной цивилизации. Ищут, но вряд ли когда-нибудь найдут, – президент помрачнел, но через несколько мгновений вдруг встрепенулся: – Что это мы всё о грустном? Ладно, если с Кутаниным не получилось, ещё что-нибудь придумаем. А вот не могли бы вы помочь ещё в одном очень важном деле? Видите ли, одна из моих дочерей мечтает получить ваш автограф. Так как? – лукаво улыбнулся президент.

Булгаков был слегка ошарашен.

– Мне, разумеется, льстит такое внимание к моей персоне, однако стоило ли ради моего автографа совершать такое рискованное путешествие?

– А почему бы нет? – удивился президент. – У нас теперь в моде одиночные плавания на яхте вокруг света и прочие экстремальные виды спорта. Да вот и вы пишете свой роман о сатане… Это ведь тоже риск, но он вполне оправдан, потому что через тридцать лет роман переведут на многие языки и будут издавать тысячными, миллионными тиражами!

Приятно слышать, когда тебя так хвалят, хотя и с явным опозданием. Самое важное для писателя, чтобы его читали, ну а всё остальное к этому приложится. Но тут возникла неувязка.

– Простите, я не знал… Надо было принести хотя бы афишу «Дней Турбиных», но, увы, не ожидал, что так получится. Может быть, вы захватили что-то из моих книг, чтобы я там расписался?

– Это невозможно! – покачал головой президент и, видя недоумение Булгакова, пояснил: – Видите ли, Михаил, рукописи, как всем известно, не горят, но книги не выдерживают перемещения в прошлое. Страницы превращаются в труху.

– Почему так?

– А вы представьте, что на вашем столе лежат рядышком и недописанная рукопись «Мастера и Маргариты», и пахнущая типографской краской книга с тем же названием. Это же абсурд, это против всякой логики!

Тут нечего было возразить. Однако как же быть с автографом?

– Пожалуй, я распишусь на одной из этих книг.

Булгаков указал на книжный шкаф, и, подойдя к нему, стал перебирать книги, все с золотым тиснением на корешках. И наконец, нашёл.

– Вот то, что нужно! Гоголь, это мой любимый писатель. Если не возражаете, я распишусь на первой странице «Мёртвых душ». Думаю, хозяйской библиотеки не убудет.

Президент поморщился.

– А чем вам не нравятся «Вечера на хуторе близ Диканьки»? Я когда-то зачитывался этими рассказами. «Мёртвые души»… это слишком мрачно.

– Извольте, – Булгаков достал другую книгу. – Кстати, а как зовут вашу дочь?

– Это неважно, – сказал, как отрезал, президент.

«Видимо, и впрямь у них не всё в порядке, если детей скрывает от народа. При Сталине всё гораздо проще».

Пришлось написать так: «Президенту России на добрую память о нашей встрече. 22 марта 1937 г.». И поставил подпись.

– Ну что ж, Михаил, – воскликнул президент, принимая из рук Булгакова драгоценную книгу, – после деловых переговоров пора бы и перекусить. Я тут прихватил кое-что с собой, поскольку слышал, что у вас проблемы с заработком. Если нетрудно, принесите из прихожей мой саквояж.

Елены Сергеевны дома не было, поэтому сервировать пришлось самому. И вот вскоре на столе расположились тарелки с осетриной и лососиной, баночки с паюсной и красной икрой, масло, хлеб и несколько бутылок, причём все этикетки были на иностранных языках – Булгаков смог рассмотреть только французское «Бордо», но водки почему-то не было. «Неужто всё привёз с собой? Или заранее запасся валютой и купил в торгсине? Так там могли подсунуть чёрт-те что».

– Всё свежее, – успокоил президент, доставая из саквояжа накрахмаленные салфетки. – В машине времени есть отсек с холодильной камерой.

Булгакову ничего другого не оставалось, как сесть за стол и прицепить на шею белую салфетку с вензелем «ВП».

Как ни странно, президент ничего заграничного не пил, если не считать пива из бутылки с этикеткой «Eisenacher Wartburg Pils».

– Забавная надпись, вы не находите?

Рот Булгакова был забит паюсной икрой, поэтому он не сразу ответил, тем более что надо было что-нибудь этакое сообразить, только бы не обидеть важную персону.

– Да-да, возникают необычные ассоциации.

– А вот меня это веселит! Вроде бы посылают меня куда подальше, но я продолжаю гнуть свою линию вопреки всему. В этом противостоянии есть спортивный азарт… Хотя пиво тут конечно ни при чём.

– Любопытно, о чём немцы думают, когда пьют нашу водку.

– Вообще-то они предпочитают пить шнапс, например, Kirschwasser. Русская водка вызывает у них грустные воспоминания, но это будет уже гораздо позже. Ну а в ваше время, в 37-м, наверное, уже мечтают о грядущем «Drang nach Osten», но уверяю вас, ничего хорошего это им не принесёт. Прискорбно то, что за прошедшие десятилетия почти ничего не изменилось. Они по-прежнему боятся русского медведя и надеются нас приручить. Кстати, – воскликнул президент, – у меня созрел отличный тост: «За Русь! За нас, непобедимых!»

За это и впрямь следовало выпить, не взирая на политические реалии, на монархов и вождей, а также на прочие приметы времени. Ничто не вечно, а вот Россия остаётся навсегда.

После второго бокала «бордо» Булгаков осмелел:

– Мне тут подумалось… Ведь у нас с вами много общего. Я служил в Белой армии, а теперь вот пытаюсь приспособиться к жизни при Советах. Вы верой и правдой служили советской власти, а теперь, насколько я понял, вынуждены обслуживать её врагов.

– Это не так! – президент чуть не поперхнулся кусочком лососины.

– Вы просто боитесь в этом признаваться…

– Михаил! Не увлекайтесь! Мне некого бояться…

– Да я вас ни в чём не обвиняю.

– И на том спасибо! Ладно, давайте объясню, – промокнув рот салфеткой, президент продолжал: – Прежде всего, никого я не обслуживаю. Но дело в том, что в нынешних обстоятельствах нельзя иначе. Большевики проиграли, поэтому нужно искать новые пути, новые идеалы, новые способы управления страной, экономикой, людьми. Ну вот, к примеру, роль церкви в воспитании подрастающего поколения – мы уделяем этому огромное внимание.

– А надо ли?

– Вы что же, против РПЦ? – насупился президент.

Булгаков мысленно обругал себя за то, что не сдержался, но тут уж ничего не поделаешь…

– Видите ли, я родом из семьи священника. В конце прошлого века и в Карачевском, и в соседнем, Ливенском уезде – что ни священник, то либо Покровский, либо Булгаков. Будьте уверены, в нашей семье соблюдались все установления православной церкви – и говение постом, и посещение храма. А по воскресным дням отец читал вслух всей семье Евангелие…

– Ну, это уже слишком! – согласился президент.

– А вы чего хотите? Если уж принимать христианскую веру, так надо соблюдать каноны. Ну а подержать свечку в церкви на Рождество или на Пасху… это, знаете ли, профанация и ни что другое.

В других обстоятельствах президенту стоило распорядиться и наглеца выставили бы вон. Но тут он вроде бы на птичьих правах, да и как-то неудобно обижать Булгакова, он и так от власти пострадал. А потому, внешне никак не проявляя раздражения, сказал:

– Я не собираюсь никого ограничивать в правах. Вы можете говорить всё, что угодно, но, если у кого-то есть желание посещать церковь, пусть будет так. И я вот тоже иногда…

– Надеетесь получить искупление грехов?

– Да у меня вроде бы их не так уж много… – хлебнув пива, президент помолчал, словно бы перебирая в памяти все свои неблаговидные поступки, и сказал: – Видите ли, Михаил, тут всё куда сложнее. В прежние времена люди знали, за что страдают, за что идут в бой. Сначала был популярен девиз «За Веру, Царя и Отечество!», потом – «За Сталина!», «За победу коммунизма!». Но вот избавились от большевиков, и что теперь предложить взамен?

Булгаков на минуту задумался.

– Вы наверняка знаете, что я по убеждениям монархист, поэтому прежний девиз меня вполне устраивал. Только в слова «За веру!» я вкладывал иной смысл. Я верил и продолжаю верить в великое предназначение русского человека, а вы настаиваете на том, чтобы я верил в Бога…

– Да ни на чём я не настаиваю! – возразил президент. – Однако не все люди обладают такими знаниями и интеллектом, как мы с вами. Они нас просто не поймут, им нужно что-нибудь попроще!

За чаем не говорили уже не говорили о религии. Булгаков всё собирался задать один вопрос, но вот, наконец, решился:

– Я хотел спросить, но никак не удавалось… Есть ли в вашей России писатели уровня Гоголя, Достоевского, Чехова, Толстого?

Президент задумался.

– Вы знаете, много их было и в Ленинграде, и в Москве, даже в Сибири талантливые литераторы появлялись. Но почему-то всё ограничилось примерно двадцатью годами, ещё в то время, когда существовал СССР. Ну а теперь… – президент тяжело вздохнул. – Честно говоря, не знаю, что сказать. В наше время особенно популярно незатейливое чтиво. К примеру, дамские романы, детективы и фантастика. Вот и моя жена когда-то увлекалась, пока не разошлись.

– Ну а сами что-нибудь читаете?

– Ох, знали бы вы, сколько мне приходится читать! – рассмеялся президент. – Докладные записки, сводки, сообщения, обзоры… Но если говорить о художественной литературе, то перечитываю классику.

– А современные писатели… Неужели таланты среди них перевелись?

– Тут дело вкуса…

– Однако вкус можно воспитать, причём и хороший, и дурной.

– И кто же способен воспитать у нашей молодёжи хороший вкус?

– Издатели, литературные критики…

– Это вряд ли, – усмехнулся президент. – Видите ли, Михаил, у нас в стране рыночная экономика. Поэтому печатают то, что находит спрос. Ну а критики… критики не критикуют, а только хвалят. Это и понятно, поскольку они живут на то, что платят им издатели.

– Не могу поверить, что до этого дошло.

– Увы, так и есть, причём не только здесь, в России, но и за её пределами.

– И вы спокойно об этом говорите?

– Я-то в чём виноват? Предлагаете мне самому писать романы и рецензии?

– Боже упаси!

– Впрочем, вы правы, проблема достаточно серьёзная.

Президент задумался.

– Послушайте, Михаил. Допустим, появятся у нас хорошие книги, кинофильмы, театральные постановки. Это всё прекрасно, замечательно! Но сколько же лет пройдёт, прежде чем мы получим нужный результат, прежде чем убедимся, что у нас в стране возникло новое поколение людей? Людей высоконравственных, которые не воруют, не крадут, ответственно относятся к своим обязанностям, а не кричат на каждом углу о своих нереализованных правах.

– Это будет нескоро. Но другого пути у вас нет! – подвёл итог Булгаков.

Сон прервался, я так и не узнал, что ответил президент писателю. Разве мог тогда предположить, что и у меня очень скоро появится возможность обсудить с главой государства крайне важные проблемы бытия?

Глава 4. Аудиенция

Утром зазвонил телефон.

– Владимир Алексеевич?

– Да.

Подумалось, что звонят из редакции журнала. Возможно, изменили своё мнение и решили напечатать мой роман? Но нет…

– С вами говорят из администрации Президента Российской Федерации.

Ну и дела! Как в таких случаях отвечать? То ли выразить восторг, то ли поблагодарить за внимание к моей персоне? Так и не найдя подходящего ответа, пробормотал:

– А чем докажете, что вы не какой-то оборзевший пранкер?

– Вам направлено сообщение по e-mail с официального адреса Кремля.

– Сейчас посмотрю… Да, получил. Так чем обязан?

– С вами хотят переговорить. Если вы не против…

– Я готов.

– Тогда высылаем машину. Водитель вам перезвонит.

«Вот так всё просто. Позвонили, приезжайте, а что и зачем – сиди, гадай, какого лешего я им понадобился. Надеюсь, повезут в Кремль, а не в Лефортово».

Через полчаса к дому подъехал чёрный внедорожник с мигалкой, и очень скоро я уже входил в старинное здание на Сенатской площади в Кремле.

Президент встретил меня, встав из-за стола, и тут же предложил сесть. И то верно: в ногах нет правды, тем более, если предстоит откровенный разговор. Тут всё было, как обычно – вот президент, а напротив тот, кого он допрашивает. Я подумал, что вот сейчас президент спросит, как мои дела, тогда я скажу, что письмо ему послал, но внятного ответа так и не дождался. Однако он решил начать с признания:

– Тут у меня странное видение вчера случилось. Будто бы стою перед алтарём и вдруг слышу голос: «Родимый, как же так можно поступать? С ЛГБТ сообществами борешься, дороги починяешь и всё такое. А до проблем одинокого пенсионера руки не дошли? Нехорошо так поступать, великий грех на твоей совести!» Ну, думаю, если сам Бог велел, да ещё фамилию сообщил и адрес… В общем, кое-кому устроил я головомойку, и вот вы здесь. Так что же всё-таки произошло?

Тут я изложил ему всю историю моих взаимоотношений с органами власти:

– Дело в том, что, выйдя на пенсию, я увлёкся литературным творчеством. Сначала сотрудничал с издательством, но разошлись по идеологическим соображениям, а недавно заключил лицензионное соглашение с компанией ЛитРес, распространяющей электронные книги. За два с половиной года я разместил там более тридцати своих произведений. Книги понемногу продают, за что мне начисляют в среднем двести пятьдесят рублей в месяц, по двадцать-тридцать рублей за проданную книгу. Доход, конечно, смехотворный, но я ведь не ради заработка пишу – мне на жизнь до сих пор хватало. И вдруг узнаю, что пенсия моя не индексируется – всё потому, что теперь считаюсь работающим пенсионером. Понимаю, что пенсионный фонд действует в соответствии с законом, но где же тут логика – согласившись на получение этого крохотного вознаграждения, я в качестве наказания теряю доплату к пенсии в размере более четырёх тысяч рублей в месяц? Это больше походит на издевательство над здравым смыслом и над одиноким пенсионером, которому предлагают либо отказаться от любимого, полезного для людей занятия, либо жить впроголодь.

Реакция была мгновенная – он нажал на кнопку селектора и приказал вызвать на ковёр премьер-министра. А затем развёл руками:

– Ну что прикажете мне с ними делать? Пороть? Так вроде бы запрещено, – и словно бы в оправдание того, что произошло: – Ну не могу же я заниматься делами каждого пенсионера, ведь никаких сил тогда не хватит. Но в одном вы правы, это безобразие! – и после паузы: – Так почему же вы не жаловались?

– Писал и в пенсионный фонд, и в правительство, но отовсюду получал отписки. Все, словно под копирку разъясняли мне суть закона, согласно которому пенсия работающего пенсионера не индексируется.

– Да, помню, был такой закон. Знал бы, что в нём дыры, ни за что бы его не подписал! – потом задумался и после короткой паузы спросил: – А почему уполномоченному по правам человека не догадались жалобу послать?

– Ну как же, в первую очередь ей и направил, причём электронное письмо, однако в ответ получил почему-то заказное. Пришлось сходить на почту, постоять в очереди, и всё только для того, чтобы прочитать ссылку на тот самый закон.

Президент аж крякнул, помотав головой:

– Да уж, тут явная недоработка…

– Но самый удивительный ответ мне прислали из правительства. По их мнению, я как работающий пенсионер обязан сам компенсировать инфляционные издержки.

– Безобразие! Куда наш спикер-то смотрел, когда голосовали за такой закон?

– Кстати, в Госдуму я тоже написал. Оттуда ответили, что оппозиционные партии подготовили аж пять вариантов поправок к тому самому закону.

– Делать им нечего! Занимаются какой-то ерундой вместо того, чтобы в проблеме разобраться.

Тут он прав – ведь ясно же, что без отмашки из Кремля правящая партия не пропустит ни один из этих вариантов. Впрочем, можно успокоиться на том, что сокращение размера пенсии – это как бы мой вклад в преодоление кризиса в экономике, вызванного санкциями Запада…

И тут вдруг меня осенило: ведь если президент подписал закон, теперь ни один чиновник, ни один депутат нынешней Госдумы, ни один судья не признает, что его содержание абсурдно и более того – противоречит конституции страны. Как же я раньше-то не догадался? Надеялся на понимание, жалобы писал… Видно, и впрямь наступают возрастные изменения, и голова уже совсем не варит.

У президента тем временем возникла интересная идея:

– Я вот о чём подумал. Почему бы не устроиться вам на работу? Зарплата теперь не ниже МРОТ, так что сами сможете компенсировать инфляционные издержки.

Вот уж никак не ожидал!

– Простите, но разве я виновен в том, что у нас растёт инфляция?

– Да какая разница, кто в чём виноват? Вы же на вид вполне здоровый человек, и святая обязанность каждого гражданина Родине служить.

– Я и не отказываюсь! Но считаю писательский труд гораздо важнее работы дворником или вахтёром. В моём возрасте на другую должность не возьмут.

– Это ошибочное мнение! У нас в почёте всякий труд, если не нарушен Уголовный кодекс, – и тут, прищурив один глаз, посмотрел на меня в упор: – А кстати, я слышал, вы публиковали книги за границей? Что ж так, или вам российские издательства не по душе?

Что ж, попытаюсь объяснить:

– С нашими издательствами у меня как-то не срослось. Возможно, дело в том, что даже в романах критикую представителей власти, само собой, если они того заслуживают, не говоря уже о публицистике. Ну а издатели, похоже, санкций опасаются.

Президент по-прежнему невозмутим, но чувствую, что внутри у него всё закипает:

– Так вы ярый либерал?

– Ни боже мой!

– Тогда чем же недовольны?

– Если бы не проблемы с пенсией, я был бы всем доволен… кроме возраста, – смотрю, он оценил шутку, улыбнулся. – А вот что касается положения в культуре…

Он отмахнулся:

– Министра нового назначили. Вроде бы справляется.

– Я не о том. У меня такое впечатление сложилось, что издательства и создатели телесериалов намеренно дурят публику, воспитывая, прошу прощения, полных идиотов.

Похоже, такие откровения ему в новинку:

– Неужели так? Я, впрочем, телевизор не смотрю, да и нынешних писателей не знаю, предпочитаю классику. Однако дам команду, чтобы занялись этим вопросом, – и после паузы: – Я всё же думаю, что дело обстоит не так уж плохо. А вы сразу – «идиоты»…

Пытаюсь оправдаться, что называется, сгладить острые углы:

– На счёт идиотов я, возможно, был не прав, но в том, что воспитывают узколобых исполнителей, в этом полностью уверен.

Вижу, что он не согласен, мотает головой. Потом попытался опровергнуть:

– И что в этом плохого? Десяток узколобых вполне могут заменить одного интеллектуала. Правда, зарплату приходится платить, но с этим как-то справимся, – и вдруг снова прищурил глаз, словно бы угадав истинную цель моего визита: – Мне кажется, что у вас есть конкретная причина их за что-то ненавидеть. Думаю, если бы вас пару раз пригласили на телевидение в какую-то программу, тогда бы и с издательствами отношения наладились. Что ж, это мы устроим! Сейчас же позвоню Эрнесту или Добродееву.

Он уже потянулся к телефонной трубке, но я остановил:

– Спасибо, но мне это ни к чему. Писателю нужно одно – чтобы читали его книги. А красоваться перед публикой… этим пусть занимаются другие.

– Тогда давайте назначим вас директором издательства.

– Ой, что вы! Такая работа не по мне.

– Ну вот опять… А кто же будет поднимать русскую литературу? Кстати, в декабре мы собирали совет по культуре и искусству. Решили увеличить финансирование Литинституту. Ваше мнение?

– На мой взгляд, писатель – это не профессия. Это состояние души. Невозможно научить писать так, как Юрий Олеша или Фёдор Достоевский. Человек должен сам испытать многое из того, о чём он пишет. Писатель должен быть любителем, если иметь в виду любовь к литературе.

– Так что, Литинститут не нужен, можно закрывать?

– Да нет, пусть будет. Но будущий писатель должен учиться сам. Начать нужно с русских классиков, попытаться найти что-то близкое по духу, по литературному языку, по стилю изложения. Но результата можно добиться только упорной работой, доводя до совершенства то, что выходит из-под пера.

Он задумался и вот вроде бы нашёл нужное решение:

– Послушайте, а как вам пост министра?

– Вы издеваетесь, что ли? Какой из меня начальник? Да я на второй день загнусь от этих бесконечных резолюций, совещаний, заседаний…

– Вы правы, такая работа не всякому по силам. Но похоже, вы считаете, что нынешний министр культуры не справляется?

– Он делает то, что ему поручено.

– Значит, опять я виноват, – криво усмехнулся президент. – А может, всё-таки попробуете?

– Спасибо, нет.

– Господи, так что же с вами делать?

– Да отпустите, христа ради! – пробормотал я.

– Вы верующий?

– Если вы о том, что проповедует церковь, то нет. Я верую, но по-своему. Например, верю в силу разума русского человека. Надо только помочь ему реализовать свои возможности.

Он снова задумался, а потом и говорит

– Вы знаете, я имел удовольствие встречаться с одним писателем, теперь его с нами уже нет. Так вот и он упрекал меня в том, что слишком мало внимания уделяю культуре, что нужно всерьёз заняться поиском талантливых писателей и драматургов.

– Я с ним полностью согласен.

– Ну, если так, вам и карты в руки!

– Хотелось бы помочь, но…

– А давайте я назначу вас советником по литературе. Правда, у меня уже есть советник по культуре…

– Это тот, что стережёт усадьбу Льва Толстого?

– Он самый! Жаль, что в литературе не силён, это довольно странно при его корнях. Как-никак праправнук классика!

– Да, плодовитый был писатель. Зачем только в проповедники подался?

– Ну, ладно! Речь тут не о Толстом, – он махнул рукой, словно бы закрывая эту тему, – Так как же, пойдёте в мою администрацию служить?

Нет уж, обойдёмся без начальников! Но как бы помягче это сделать, чтобы не обиделся?

– Так ведь я служу! Родине, Отчизне, как могу.

Уже когда выходил из Кремля через Боровицкие ворота, подумал: тяжело ему, но ведь сам же виноват. А всё потому, что надеется на узколобых. Главное, чтобы приказы выполняли от сих до сих, а остальное для него уже не важно. Вот Сталину нужны были интеллектуалы, в том числе хорошие писатели, а этот пытается обойтись без них. Что ж, вольному воля… А людям-то как жить?

Вообще-то с давних пор для поиска ответа на такой вопрос были предназначены кухонные посиделки. Там предпринимались отчаянные попытки решить краеугольные проблемы бытия. Однако итог подобных разговоров был заранее известен – похмелье на следующее утро, причём вне зависимости от того, к какой «интеллектуальной прослойке» принадлежали участники этих застолий – к писателям, артистам или сотрудникам МВД. Всё зависело от их способности здраво рассуждать, делать правильные выводы и уверенности в том, что никто из присутствующих не сочинит донос. За примерами далеко ходить не надо.

Глава 5. Философия на нарах

Как-то вечером начальник ГУБЭП Егор Викулов и его заместитель Борис Балясников сидели на кухне и пили горькую. Понятно, что настроение было ниже среднего – такое перспективное могло быть дело, а тут…

– Да брось, Егор! – успокаивал Борис. – На наш век министров хватит, ещё не одного уроем. Вот ведь министра экономики тебе удалось прижать, мотает теперь срок…

– Так он же кое-кому не угодил, потому и дали делу ход. А тут прожжённую воровку приказали перевести в разряд свидетелей. Когда же они поймут, что при подобном отношении к жулью коррупцию нам не искоренить?

– А ты всё ещё надеешься?

Генерал ничего не сказал, только посмотрел на друга так, что было ясно – проблемы выбора в этой ситуации для него не существует. Всё дело в том, что без веры в справедливость никак не обойтись. Пусть это наивная вера, однако не в его характере только и делать, что уступать давлению и выполнять распоряжения начальства. Если отпускать на волю мошенников и воров, тогда… Тогда просто перестанешь уважать себя. Впрочем, об этом не раз уже говорили, поэтому и промолчал.

– И всё-таки не понимаю, почему такое снисхождение? – недоумевал Борис. – Ну с министром обороны понятно… Как никак зятёк заместителя премьера. А тут?

– Снегоход и горные лыжи.

– Ты о чём?

– Разве не знаешь, почему все министры ещё лет двадцать назад встали на лыжи, ну а теперь у них новое увлечение, коньки.

– Думаешь, для того, чтобы быть поближе к Первому?

– Ну сам представь, легко ли тебе будет возбудить уголовное дело против партнёра по преферансу или соседа по дачному кооперативу?

Борис задумался.

– Да уж, задачка не из простых… Особенно, если семьями знакомы.

– Вот и получается… Если у министра такие увлечения, его под суд не отдадут. Обругают, да и пошлют на все четыре стороны!

– Говорят, у главы минздрава поместье на французской Ривьере. Так что ей всё по фигу.

Позже, уже после того, как Борис ушёл, Егор обсудил эту тему со своей женой. Та тоже возмущалась распространением коррупции среди высшего чиновничества.

– Видишь ли, Элен, деловой человек никогда не пойдёт на госслужбу ради зарплаты и солидных бонусов. Нет, ему этого будет недостаточно. Вот если появится возможность получить дополнительный доход, причём необлагаемый налогом, тогда он будет из кожи вон лезть, только бы заслужить благосклонность своего начальства и сохранить прибыльную должность.

– Неужели всё так плохо?

– Так уж устроен этот мир.

– Тогда брось всё это! Я давно тебе предлагала создать частное детективное агентство. Да с твоими талантами…

– Нет, милая, это занятие не для меня.

– Мечтатель! Надеешься что-то изменить?

Когда такой вопрос задает самый близкий человек, приходится отвечать, причём правдиво, без всяких экивоков:

– А что ещё мне остаётся?

Потом случилась та самая «подстава», суд и приговор, а впереди был долгий срок в колонии строгого режима. Но кое в чём разжалованному в рядовые генералу повезло – эта «зона», в основном, предназначенная для бывших сотрудников полиции и прокуратуры, находилась недалеко от Москвы, так что жена могла регулярно его навещать. Работы в колонии на всех не хватало, поэтому Егор пристрастился к чтению – изучал историю второй мировой войны, анализировал детали военных операций, а Элен привозила ему нужные книги. Но как-то раз во время прогулки встретил странного мужика – череп лысый, зато огромная седая борода. Надень на него картуз и кафтан, подпоясанный верёвкой, и тогда уж точно не отличишь от классика – ну, вылитый граф Толстой. Там, за колючей проволокой подобных персонажей, наверное, уже не встретишь, да и в колонии этот зэк по прозвищу Фома держался особняком – даже на прогулке, если есть возможность, садится и читает, похоже, и спит в обнимку с книгой. На этом и сошлись.

В отличие от Егора, Фома отдавал предпочтение не военной истории, а философии и экономике. Макиавелли, князь Кропоткин, Михаил Бакунин, Фрэнсис Фукуяма, Сэмюэл Хантингтон… Благодаря помощи друзей с воли ему удалось собрать богатую библиотеку из трудов, в той или иной степени посвящённых одному из самых страшных явлений нашего времени – коррупции. Причина этого увлечения была непосредственно связана с пребыванием Фомы в исправительно-трудовой колонии. Дело в том, что Терентий Павлович Фомин, профессор юрфака одного из престижных университетов, направил в правительство аналитическую записку, в которой на конкретных примерах была показана роль семейственности и кумовства в разрушении моральных устоев общества. Убедившись в том, что его записку «положили под сукно», профессор написал книгу и через знакомого редактора добился её опубликования. Тут и началось!

Власти всполошились, уже когда весь тираж разошёлся по рукам. Наверняка кое-кто пожалел об отсутствии цензуры в книгоиздании. По инициативе фракции коммунистов в Госдуму был внесён законопроект о возрождении Главлита, ну а профессора обвинили в клевете на уважаемых людей и по приговору суда отправили на перевоспитание в колонию. Эта грустная история мало чем отличалась от того, что выпало на долю Егора. В сущности, Фома тоже устроил провокацию – надеялся, что публикация книги вызовет резонанс в обществе, а когда против него возбудят уголовное дело, возмущение жителей России заставит власти мобилизовать все силы для борьбы против кумовства и разъедающей общество коррупции. Наверное, так бы оно и случилось, если бы профессор был завсегдатаем телевизионных ток-шоу или хотя бы придерживался либеральных взглядов. Да и тираж книги был мизерный – всего три тысячи. Неудивительно, что злоключения ещё одного правдоборца не вызвали сочувствия ни в России, ни за рубежом. Даже нанятый им адвокат только беспомощно пожал плечами после вынесения обвинительного приговора:

– А чего вы ждали? В вашем возрасте пора бы уже понять, в какой стране живём.

Фома не мог согласиться с этим утверждением, поэтому, уже оказавшись на зоне, поставил перед собой цель – разобраться в истоках коррупции и найти способы устранения этого явления из нашей жизни. Егора эта идея заинтересовала – прежде он считал, что эффективны только карательные методы, но кто знает, возможно, Фома что-нибудь ещё изобретёт.

– А вот скажи, Фома, почему одни люди соблюдают нравственные нормы, принятые в обществе, а другим на всё на это наплевать?

– Тут дело в том, сохранилось ли в человеке доброе начало или под давлением обстоятельств оно со временем угасло. На этот счёт выдвигались разные гипотезы. К примеру, князь Кропоткин полагал, что нравственные начала присутствуют во всём животном мире, и именно они стали истинным двигателем эволюции.

– Но ведь и дикие звери, и человек подчиняются инстинктам. Инстинкт продолжения рода, инстинкт самосохранения… А вот инстинкта, который бы отвечал за нравственность, нет.

– Я тоже считаю, что Кропоткин ошибался. Однако человек, в отличие от других обитателей Земли, способен на время подавлять свои инстинкты, следуя неким нравственным принципам, которые заложены в него воспитанием или возникли на основе жизненного опыта. Проблема в том, что он не обязан использовать эту способность, особенно, если нравственные принципы вступают в непреодолимое противоречие с основными инстинктами, на которых основано существование рода человеческого. Тогда приходится выбирать, и выбор далеко не всегда оказывается в пользу высоконравственного поведения.

– Так что же делать?

– Надо найти способ, как разрешить это фундаментальное противоречие.

– Легко сказать – найти…

– Ты прав, коррупция существует многие века, и никто до сих пор не предложил надёжного способа, как от неё избавиться. Метод устрашения не сработал. Повышение зарплат чиновникам тоже малоэффективно. Была попытка материально стимулировать доносчиков, но провалилась из-за недостатка средств на выплату вознаграждений.

Тут Егор решил высказать догадку, возникшую после того, как телевидение все уши прожужжало про пандемию, про вирусы, про их мутацию.

– Мне иногда коррупция представляется в виде вируса, который приспосабливается к окружающей среде. Какой бы способ борьбы ни изобретала власть, он мутирует и благополучно выходит из-под удара.

– Очень точное сравнение! – поддержал эту мысль Фома.

– Но тогда нам его не победить. Если проводить аналогию с природой, то ситуация безрадостная. Стоит медикам создать лекарство против одного вируса, как на его место приходит другой, нередко более опасный. Такое впечатление, что природа обозлилась на людей, мстит нам за то, что мы пытаемся приспособить её под свои собственные нужды.

– С коррупцией всё несколько иначе. Её невозможно искоренить, поскольку она в какой-то степени устраивает власть. А всё потому, что в нынешних условиях невозможно управлять государством, не позволяя чиновникам тем или иным способом использовать служебное положение в корыстных целях. Конечно, тем, кто зарвался, вышел за допустимые пределы, дают по рукам. Но вот представь, что чиновник, занимающий ответственную должность, приносит значительную пользу государству. Тогда на его «шалости» стараются не обращать внимания, при том условии, что они не наносят явного ущерба экономике. Ну а нравственная сторона мало кого теперь волнует.

– Получается так, что чиновник вынужден все силы отдавать работе только для того, чтобы не потерять доходное место…

– В том-то и парадокс! Лиши его этой нелегальной надбавки к зарплате, и он уйдёт на солидную должность в коммерческую фирму. Понятно, что там гораздо меньше возможностей работать на свой карман, но зато зарплата выше, если высоко поднялся по карьерной лестнице.

– Замкнутый круг?

– Что-то вроде этого. Кстати, пытаясь разорвать этот порочный круг, кое-кто на Западе доходит до маразма. К примеру, предлагают ликвидировать чиновников как класс, мол, тогда и взятку будет некому давать…

– Да уж, смешно, когда бы не было так грустно.

Тут Фома задумался – видимо, сомневался, стоит ли говорить… Но вот решился:

– Знаешь, Егор, есть у меня последняя надежда. Это надежда на генетиков. Только они смогут изменить к лучшему природу человека. Вот если встроить в ДНК человека некий ген, ответственный за нравственность, тогда…

В генетике Егор не разбирался, о методах улучшении работы карательных органов с Фомой бесполезно говорить. Поэтому брякнул, не подумав:

– А я вот слышал мнение, что необходимо больше уделять внимания нравственному воспитанию…

Фома даже подскочил на месте:

– Утопия! На это потребуются сотни лет, причём нет никакой гарантии, что, оказавшись перед сложным выбором, человек совершит нравственный поступок.

Примерно на такой же грустной ноте заканчивался каждый их разговор. А впереди были долгие годы жизни за колючей проволокой. Впрочем, Фоме повезло – через три года его дело пересмотрели, и философ оказался на свободе. Однако случилось так, что вскоре у Егора появился новый собеседник.

Глава 6. Спор непримиримых

Когда Неваляева ввели в казарму, все, не сговариваясь, посмотрели на него, причём наверняка испытывали разные чувства. Одни злорадствовали, ничуть этого не скрывая, кто-то посмотрел с сочувствием, но большинству, по сути, он был совершенно безразличен. Его появление здесь лишь подтверждало мысль, что спорить с властью бесполезно – если назначили виновным, так тому и быть. Вот и Егор только искоса глянул на вновь прибывшего и указал на свободную шконку в нижнем ярусе, у самого окна. Что ж, старшему в казарме так и положено себя вести.

А чуть позже, когда Егор вышел покурить, Неваляев сел рядом на скамейку и протянул пачку «голуаз»:

– Настоящие французские, не то, что лепят в Ярославле. Я с собой несколько блоков прихватил.

Закурили. Егор молчал, а Неваляев снова попытался завязать разговор:

– Я смотрю, здесь вполне приличные люди обитают. Не ожидал…

– Есть отдельный блок для убийц, насильников и рецидивистов – Егор указал на сторожевую вышку и забор в ста метрах от казармы. – Там всё гораздо строже, не забалуешь. Чуть что, и сразу в карцер.

– А ты как оказался здесь? У вас же есть своя колония под Нижним Тагилом, для бывших работников прокуратуры, МВД…

Егора не смутило обращение на «ты» – здесь все равны, и званиями меряться бесполезно. Будь это учёная степень, должность или чин – всё это осталось там, за воротами колонии. Отчасти поэтому и не стал вдаваться в объяснения:

– Нашлись влиятельные люди, помогли…

– Я слышал, что и жена тебя раз в неделю навещает, да и срок скостили.

– Так я же говорю, мир не без добрых людей. А ты почему здесь, а не в Мордовии?

Неваляев криво усмехнулся:

– Да уж, могли отправить и на Колыму. Только ведь и у меня нашлись заступники. Протестные акции, статьи в зарубежных СМИ… Пусть только попробуют, им такое устроят!

– Что ж, от тюряги тебя не спасли?

Понятно, что больная тема, поэтому Неваляев не стал распространяться, только сквозь зубы процедил:

– Ещё не вечер.

«Видимо, ещё надеется, что вытащат. Но вряд ли Запад станет ссориться с Кремлём, скорее уж тут расчёт на влиятельных заступников в Москве». Эту тему Егор напрямую не решился развивать, опасаясь, что у Неваляева может возникнуть подозрение, будто их нечаянная встреча состоялась неспроста, то есть не без участия ФСИН и ФСБ. Поэтому лишь выразил сочувствие, словно бы зайдя с другого боку:

– Да, когда есть поддержка с воли, это легче пережить.

Такой реакции на свои слова Егор не ожидал – Неваляев вскочил со скамьи и, сжав кулаки, принялся колотить ими по воздуху, сверху вниз, одновременно приседая, чуть ли не приплясывая. Вероятно, вообразил, будто перед ним находится его закоренелый враг, и вот он пытается вбить, втоптать его в землю, чтобы наконец отстал, чтобы прекратил строить козни и позволил жить по-своему, не так, как этому врагу угодно. Всё это сопровождалось диким криком:

– А я не хочу! Не хочу!! Не хочу!!!

Егор попытался успокоить:

– Лёня, прекрати! Сейчас охрана набежит.

– Мне всё равно! Я не могу так жить, я здесь и дня не выдержу!!

С трудом Егору удалось усадить Неваляева снова на скамью, но тот продолжал твердить своё и только по прошествии нескольких минут, немного успокоившись, попытался объяснить причину этого нежданного припадка:

– Пойми, Егор! Там люди борются с кровавым режимом, а я тут тюремную баланду ем.

Самое время на другую тему разговор перевести:

– Кстати, здесь не так уж плохо кормят.

Тот снова возбудился:

– Да уж, после парижских ресторанов… Это им ещё аукнется!..

И вот снова курят, сидя на скамейке, снова Неваляев жалуется на то, как несправедливо поступили, отправив лидера оппозиции в колонию. Было бы странно, если бы он никак не реагировал на то, что с ним случилось, тем более что есть внимательный слушатель, а если б его не было, от тоски и безнадёги можно руки на себя наложить. Впрочем, всем здесь в первые дни невмоготу. Егор это ощутил на собственном опыте – если бы не местный философ по прозванию Фома, кто знает, смог бы он прожить эти четыре года. Даже свидания с Элен не заменят ежедневных встреч с умным собеседником.

Видимо, и Неваляев понимал, что Егор для него – это та тростинка, ухватившись за которую, можно избежать беды. Хорошо хоть так, чем не иметь и этого. Поэтому при каждой встрече говорил и говорил, иногда повторяясь, но чётко следуя заданному курсу – обличать «режим».

– Прикинь, трое сотрудников ФСБ негласно сопровождали меня во всех поездках, причём один из них имел отношение к институту, где разрабатывались отравляющие вещества. Более того, эфэсбэшники регулярно созванивались с сотрудниками этого института. Ждали удобного случая, когда меня можно отравить! Это разве не улики?

– Ну ездили они за тобой, ну с кем-то там созванивались. Да ни один следователь, российский или европейский, не построит на этом обвинение. Разве что начальство заставит или кто-нибудь проплатит.

– Так ведь пазл сложился!

– Сложился только в твоём воображении и в головах твоих соратников.

– Егор, чего тебе не хватает? Ведь факты налицо!

– Лёня, дорогой! Возможно, так оно и было. Но следователь должен на руках иметь результаты экспертизы, причём полученные от криминалистов, которым полностью может доверять. Иначе просто нет предмета для расследования. И кстати, я бы на месте чекистов следил за тобой хотя бы для того, чтобы предотвратить покушение. А то ведь такой бы поднялся вой на Западе! Впрочем, так оно позже и случилось.

Неваляев по-прежнему не унимался:

– Эх, достать бы распечатку разговоров этих эфэсбэщников, ну с теми, кто им в этом деле помогал, тогда станет совершенно очевидно, что они причастны к отравлению.

– Послушай, Лёня, ты пойми, подобные разговоры ведутся по защищённым линиям связи, а вот пригласить на совещание или ускорить отправку документом – это можно сделать по мобильнику. Там же работают не идиоты!

– Как раз идиоты, если так подставились!

«Какое же терпение требуется, чтобы слушать эти бредни!» Временами Егору казалось, что всё напрасно, что все эти разговоры ни к чему. Ведь ясно, что каждый останется при своём мнении, тогда зачем же воздух сотрясать? Однако не в его правилах бросать незавершённые дела.

– Лёня, неужели ты всерьёз думаешь, что профессионалы в ФСБ перевелись? Да тогда бы не смогли раскрыть ни одной террористической ячейки.

– Так ведь известно, что чекисты сами эти ячейки создают, а потом их раскрывают. Примерно то же было, когда в Москве дома взрывали…

– Опять ты за своё! Снова домыслы и никаких улик, – Егор покачал головой, а затем продолжил с явной неохотой: – Чекисты даже меня переиграли, а я в этой системе уже много лет, начинал рядовым оперативником. Вот и Балясников, мой друг, светлая ему память, тот не раз работал под прикрытием. Так ведь и он попался – подставили по первому разряду! А ты несёшь тут чепуху об идиотах в ФСБ, – и уже более спокойно, видя, что Неваляеву нечем крыть: – Ладно, пойдём, уже зовут на ужин.

А утром разговор перешёл на другую тему:

– Егор, ты разве не видишь, что в России происходит? Да ни один чинуша не станет выкладываться на работе, если не имеет возможности урвать кусок послаще для себя, для своей семьи, и плевал он на все эти законы! А власть этому потворствует… Но почему? Вывод очевиден – все они нечисты на руку, с самого верха и до самого низа.

Эту тему Егор не раз обсуждал с Фомой. Жаль, что тот уже отбыл свой срок, хотя жалость тут, конечно, ни при чём – скорее, нужно позавидовать. В том, что касается мотивации чиновников, они с Фомой пришли к тому же выводу. Но как искоренить коррупцию? Егор надежды возлагал на воспитание нравственности, однако Фома посчитал это утопией, поскольку потребуется очень много времени. А вывод был таков: коррупцию нельзя искоренить, поскольку она в какой-то степени устраивает власть. Вот эту мысль Егор и попытался развить в споре с Неваляевым:

– Лёня, в чём-то я с тобой соглашусь, но этому явлению есть другое объяснение. Всё дело в том, что власть не может иначе управлять! Люди развращены перспективой быстрого обогащения, вот и пустились во все тяжкие. А власть вынуждена мириться с тем, что чиновник, работая на государство, не забывает о себе. Лишь бы не слишком зарывался…

– Ну а ты как же? Почему пошёл служить в полицию?

– Да тут всё просто. Не могу смотреть спокойно на то, как грабят мою страну.

– Неужели взяток никогда не брал?

– Я вполне прилично зарабатывал.

– Скучный ты человек! Полёта мысли в тебе нет.

Судя по всему, Неваляев прежде не встречал таких людей. Егор на своей должности деньги мог грести лопатой, так нет, сунулся туда, куда не надо, на том и погорел. Тут самое время позлорадствовать – защитник коррумпированной власти от неё и пострадал, стал ей неугоден, поскольку слишком уж буквально воспринял указание начальства. Когда назначали на пост главы ГУЭБ, могли бы намекнуть, мол, так и так, помимо рядовых российских граждан есть ещё неприкасаемые. Но, видно, постеснялись, думали, что сам поймёт. Не станешь же каждому вновь назначенному на ответственную должность генералу предъявлять для ознакомления список лиц, которых следует считать «белыми и пушистыми», даже если руки у них по локоть вымазаны в грязи…

Тему сосуществования власти и коррупции не хотелось больше обсуждать, поэтому Егор решил вернуться к обстоятельствам недавнего отравления.

– Мне тут жена пересказала версию, вычитала в интернете, будто тебя пытались убить твои же соратники…

Неваляев не дал договорить – вскочил, замахал руками:

– Ну что за чушь! Ты сам-то в это веришь?

– А что, версия вполне правдоподобная. Интеллектуалы тебя не признают, им поперёк горла твой национализм… Из-за этого многие отвернулись от вашего Фронта.

Лицо Неваляева преобразилось – губы сжались, кожа стала бледной, как воск, и ещё глаза с прищуром, такой можно было видеть у ковбоев из американских вестернов, когда вот ещё мгновение, он выхватит свой кольт и нажмёт на спусковой крючок.

– Да плевал я на этих чистоплюев! Этим пережиткам совковой интеллигенции грош цена! Всё, на что они способны, это вечером за рюмкой водки ругать последними словами власть, а на следующий день, как ни в чём ни бывало, станут на неё горбатиться. Дряхлые маразматики! Холуи и лицемеры! Своими руками их бы всех передушил! – и уже немного успокоившись: – Ничего, мы воспитанием новое поколение борцов, тогда всем мало не покажется.

– На это требуется время, а твоим соратникам и покровителям хочется сейчас. Вполне допускаю, что ты мог бы стать сакральной жертвой…

Неваляев не согласен:

– И где они нового лидера возьмут?

– На тебе свет клином не сошёлся. Есть Волчков…

– Нет, он меня не предаст!

– А Лисина?

– Эта дура? Да за ней люди не пойдут. Баба она и есть баба!

«Почему-то упоминание имён соратников вызывает у него неадекватную реакцию. Видимо, и в этой банке с пауками идёт борьба за лидерство, за власть над умами».

А Неваляев всё не унимался:

– Ты посмотри на Тихановскую… Смехота! А у меня харизма, семнадцать лет борьбы с режимом. Я прирождённый вождь! Где они ещё такого лидера найдут? – он перевёл дух и продолжал: – В общем, ежу ясно, что тут чекисты подсуетились, разработали операцию прикрытия. По их заказу СМИ распространяют ложь, будто соратники хотели от меня избавиться.

– Согласен, доказательств кот наплакал.

– Да ничего у них нет! Поэтому и дело не возбуждают. Всё, что могут, это посадить на пятнадцать суток или, как вот сейчас, высосать преступление из пальца. Яйцами забрасывают, зелёнкой поливают…

– Да уж, вам, политикам не позавидуешь. Помню, в кого-то запустили йогуртом, в другого бросили торт. Почти как в фильмах Чарли Чаплина…

Егор не смог сдержать улыбки, хотя следовало посочувствовать. К счастью, Неваляев не обиделся

– Тебе смешно, а мне-то каково! Теперь вот решили устранить. Создали специальный отряд убийц, снабдили боевым отравляющим веществом, оставалось только на одежду распылить, или на дверную ручку намазать, или воду отравить.

Егору уже надоело опровергать бездоказательные утверждения, в других бы обстоятельствах послал его куда подальше… Но если впрягся в воз, приходится тащить:

– Нет, Лёня! Что-то тут не сходится. Во-первых, странно то, что отравился только ты. Такой локальный эффект возможен только при внутренней инъекции. Даже воду в бутылке отравить и то совсем непросто… Исполнитель сам может дуба дать.

– Ну так ведь сделали, это факт! А что касается исполнителей, так это расходный материал.

– Неужели кто-то готов был жизнь отдать, чтобы с тобой покончить раз и навсегда?

– Да так и есть! Я же у них, как кость в горле!

– Гораздо проще засадить тебя в тюрьму по надуманному обвинению, а камикадзе вроде бы теперь не в моде.

– Когда на кону большие бабки, они на всё пойдут! Заставят лечь на амбразуру, а иначе… Ну сам знаешь, что бывает с непослушными.

Да как не знать? Егор на себе это испытал, хотя относительно легко отделался – копни поглубже, могли поставить крест не только на его карьере. Поэтому и спорить с Неваляевым не стал:

– В принципе, всё возможно. Только ведь и тут доказательств нет.

– Как это нет? Отраву у меня в крови нашли, вот и пусть ищут тех, кто отравил. Только ведь не хотят! Не могут же указать пальцем на себя. Чтобы найти и покарать тех, кто хотел меня убить, нам нужны независимая судебная система, принятие действенных мер против незаконного обогащения чиновников, нужна свободная пресса, то есть прекращение пропагандистской истерии в СМИ и отмена цензуры, нужны честные выборы и безусловный допуск оппозиционных партий и кандидатов к участию в выборах…

Похоже, Неваляев сел на своего любимого конька, и это может продолжаться бесконечно долго. Поэтому Егор поспешил его остановить:

– Ой, Лёня, не смеши! Во-первых, ни в одной стране независимой судебной системы нет. В серьёзных делах либо власть рулит, либо «жирные коты», что гораздо хуже. Впрочем, есть вариант: отправить судей на необитаемый остров, организовать там подсобное хозяйство для обеспечения нормального питания. Оттуда судьи будут сообщать нам о своих «настоящих независимых» решениях. Вот только вряд ли кого-то из юристов устроит такая перспектива.

Егор перевёл дух и, пока Неваляев собирался с мыслями, продолжил свой монолог, не оставив камня на камне от программы непримиримой оппозиции:

– Теперь о честных выборах. Слышу это уже не в первый раз, но так и не пойму, с чем это «кушанье» едят? Кто даст гарантии «честности» – господь бог или президент Соединённых Штатов? Да там миллиарды баксов тратят, чтобы оболванить население, заставить голосовать за нужную кандидатуру! Ещё более загадочным выглядит «безусловный допуск». Это всего лишь означает, что в перспективе избирательный бюллетень может превратиться в толстенный талмуд с перечнем желающих поруководить страной. Нам такое надо? А требование прекратить «пропагандистскую истерию» – это же явное свидетельство намерения ввести цензуру. Как можно закрывать рот людям, даже если у них припадок истерии? Сначала требуется выслушать мнение врача.

От удивления Неваляев раскрыл рот, да так и сидел, не зная, что ответить. Всё потому, что нашёлся человек, который поднял руку на святое… Наконец, созрел:

– Егор! Ты опасный человек! С таким отношением к общечеловеческим ценностям ты долго не протянешь – либо в тюрьме сгноят, либо на всю оставшуюся жизнь запихнут в психушку… Да неужели те, кто погиб на баррикадах, кто жизнь посвятил вековечной мечте… В общем, нет у меня слов, кроме матерных.

Самое время дожать оппонента, что Егор и попытался сделать:

– Лёня, ты пойми, любая власть хочет воспитать послушных исполнителей – религия для того и была придумана, а теперь вот «либеральные ценности» пытаетесь внедрить… Привыкли людей дурить, и здесь все средства хороши. И убогое современное искусство, и телевидение, которое опустилось ниже плинтуса… Я уж не говоря о литературе, которая в России умерла ещё сорок лет назад.

Однако Неваляев упирался, не признавая поражение:

– Да брось, Егор, это несравнимые понятия! Сначала нужно обеспечить права и свободы всем от мала до велика, а уж потом всё прочее. Если мы придём к власти, и литература будет, и нормальное кино.

– Сомневаюсь. Процесс деградации пошёл, и его уже не остановишь.

Увы, Неваляев – это не Фома! Егор не во всём был с Фомой согласен, но в его словах была хотя бы логика. А тут словно бы присутствуешь на партийном съезде либо и того хуже – на политическом ток-шоу, где собрались говорящие головы, агитаторы-пропагандисты. Их задача: вбить в умы то, что должно стать истиной для каждого жителя страны, и отступление от заданной методы запрещено, а не то мгновенно из обоймы вылетишь. Вот и Неваляев, вроде бы неглупый человек, но оказался заложником точно такой же системы – коль уж поставил себе цель свергнуть эту власть, так не приходится средства выбирать. Можно где-то соврать, наобещать с три короба, а в итоге сам начинаешь верить в то, что говоришь, защищаешься из последних сил, но не сдаёшься.

И всё же хочется понять: насколько Неваляев опасен для нынешней власти, способен ли он реально потрясти её устои? Судя по тому, что Егор услышал от Неваляева, его потенциал преувеличен, хотя, конечно, он вредный для власти человек. Однако основной вред власть наносит себе сама, в той или иной степени потакая коррупции среди высшего чиновничества. Если так пойдёт и дальше, может наступить момент, когда ворюги захотят иметь более удобную им власть, то есть нельзя исключать возможность дворцового переворота.

Глава 7. Видение президента

Среди ночи президента разбудил странный звук – такое впечатление, что кто-то постукивал каблуком ботинка по полу. Он открыл глаза и в первое мгновение подумал, что по-прежнему спит. Всё дело в том, что взору представилось нечто совершенно невозможное – на стуле в углу спальни сидел Евгений Евстигнеев. Поначалу президент решил позвать охрану, но потом сообразил, что этого знаменитого актёра давно уже нет в живых, так что, похоже, всё это ему мерещится. И только, приглядевшись, понял, что перед ним вовсе не Евстигнеев, а Филипп Филиппович Преображенский – об этом свидетельствовали и длинная белая борода, и золочёное пенсне. Да и само появление призрака Евстигнеева в Ново-Огарёво не имело под собой ни малейших оснований. Другое дело профессор – от этих учёных чего угодно можно ожидать, даже вот таких визитов по ночам.

Пришлось встать с постели и надеть халат. Президент хотел включить свет, но профессор попросил этого не делать. То ли кого-то опасался, то ли хотел скрыть какие-то изъяны своей внешности – ведь столько лет прошло с тех пор, как он подобрал собаку на Пречистенке.

– Профессор! Вы как сюда попали?

– Ох, и не спрашивайте! – отвечал Филипп Филиппович, вытирая пот со лба. – Кабы знал, что такое трудное путешествие придётся предпринять, ни за что б не согласился.

– Да откуда же вы прибыли?

– Так ведь из будущего, сударь.

– Вот те раз! Ну и зачем?

– Дело у меня к вам очень важное.

– Ну, если дело, тогда слушаю.

– Сейчас, только маленько отдышусь…

«Он и вправду выглядит уставшим, что неудивительно в его возрасте. Так же, как и то, что люди будущего научились перемещаться в прошлое, что называется, налегке – без машины времени. Судя по всему, и «кротовая нора», и параллельные миры тут ни при чём. Но всё же странно, неужто никого моложе не могли послать?».

Филипп Филиппович тем временем пришёл в себя.

– Так вот что велено вам передать.

– Простите, кем?

Филипп Филиппович мотнул головой:

– Это не суть важно. Допустим, инициативная группа граждан, которые оказались в скверной ситуации благодаря вам, то есть, если точнее, по причине вашего бездействия.

– Я-то тут при чём?

– Вам лучше знать, чего вы тут наворотили.

Президенту это стало надоедать:

– Профессор, прекратите эти экивоки! Если есть что предъявить, готов вас выслушать.

– Я прибыл не для того, чтобы вас в чём-то обвинять.

– Так объясните, что вам нужно от меня! – воскликнул президент, не скрывая раздражения. – И поскорее, а то спать очень хочется.

– На вашем месте мне было бы не до сна. Всё гораздо хуже, чем вы предполагаете.

– О господи! Да о чём же речь?

– Так ведь о будущем, – пояснил профессор. – Я же оттуда к вам явился.

– И что у вас там приключилось?

– А вот извольте, я вам расскажу.

Филипп Филиппович сообщил всё то же самое, о чём президент уже знал, и даже рассказал кое-что Булгакову – про Супермозг, который управляет всем и вся, про то, что разучились рожать детей и даже книги не читают. Поэтому был готов ответ:

– Профессор! Мы вашу озабоченность понимаем, и, поверьте, делаем всё возможное, чтобы исправить положение. Морально-нравственному воспитанию молодёжи уделяем первостепенное внимание.

– И в чём же, простите, это выражается?

– Ну как же? У нас есть министерство культуры, Фонд кино, Общество словесности и ещё много общественных организаций, работающих в этом направлении. Мы финансово поддерживаем церковь, наше телевидение активно занимается агитацией и пропагандой, воспитывая в людях любовь к своему отечеству. Кроме того, мы ежегодно награждаем наиболее достойных деятелей искусства и культуры, выделяем премии талантливым молодым писателям. Такой комплексный подход позволяет нам рассчитывать на позитивный результат.

– Позвольте спросить, а лично вас устраивает состояние культуры? К примеру, вы можете хотя бы одного из нынешних писателей поставить в один ряд с Достоевским, Гоголем, Толстым?

«Да что они, сговорились, что ли? И Булгаков, и этот залётный – все твердят об одном и том же. Ну сколько можно? Где я им Достоевского возьму?»

– Профессор! По-моему, вы сгущаете краски. Не всё так плохо, как вам кажется. Пройдёт ещё двадцать, ну тридцать лет, и всё наладится. Будут у нас и свои Толстые, и Булгаковы.

– Боюсь, вы ошибаетесь. У вас нет даже двадцати лет.

– С чего это? Откуда у вас такие цифры? – спросил президент, поплотнее запахивая халат, а всё потому, что немного зазнобило.

– Дело в том, что наши учёные проанализировали изменение нравственного состояния общества на всей планете за последние двести лет, вплоть до 2100 года, и пришли к неутешительному выводу. Если вы не сумеете изменить вектор развития человечества за пятнадцать лет, цивилизация погибнет. То есть гомо сапиенс фактически перестанет существовать.

– Неужели я в этом буду виноват?

– А как прикажете оценить результаты вашей деятельности? Прошлые поколения пытались что-то изменить к лучшему, ну а вы явно не справляетесь. Грустно, но это неоспоримый факт.

Президент поначалу опешил, не зная, что сказать. Обычно в подобных случаях принято выставлять встречные претензии:

– И почему же раньше нас не предупредили?

– Наши возможности ограничены, увы.

– Но сможет ли Россия изменить вектор развития всего человечества?

– Если вы добьётесь приемлемого результата на своей территории, появится надежда. Россия – это альтернатива западному пути развития, и она должна стать лидером движения в нужном направлении.

Президент привычным движением пригладил волосы на затылке, поджал в задумчивости губы, затем помотал головой и, глядя куда-то в пространство, пробормотал:

– Но это же почти нереальная задача.

– А кто сказал, что будет легко?

Произнеся эти слова, фигура профессора исчезла, даже не попрощавшись – видимо, время поджимало. А президент остался наедине с проблемой, о существовании которой он и прежде догадывался, но не предполагал, что всё так безнадёжно, что всё так далеко зашло.

Понятно, что этой ночью уже не уснуть. А потому, что профессор нагнал изрядно страху, хотя никаких доказательств не привёл. Кто знает, из каких соображений он всё это придумал? Теперь вот сиди и размышляй – то ли правда, то ли плод чьей-то нездоровой фантазии. Самый надёжный способ, который президент использовал для решения сложных проблем: надо проанализировать события с самого начала. Впрочем, за последние сто лет столько всего произошло, что до утра с этим наверняка не справиться. Поэтому логично было бы ограничиться последними десятью годами.

А началось с того, что от него пытались избавиться. Во-первых, было несколько попыток покушений – слава богу, что спецслужбы справились. Затем это невнятно выраженное намерение преемника сделать уступки либералам и властям Соединённых Штатов. Далее, проплаченные митинги протеста – это уже три. В том же ряду и скандал в Сколково – не исключено, что Аксельборг с Докутовичем пытались финансировать оппозицию. Четвёртое доказательство – это коллективные санкции Запада. Рассчитывали, что народ оголодает и выйдет на улицы, как в феврале семнадцатого года. Но просчитались – реакция была совсем иная. Да все опросы показали, что большинство населения поддерживает президента! Ещё один раз власти США наступили на собственные грабли, когда обвинили Россию в том, что она вмешалась в президентские выборы, обеспечив победу Трампу. Сколько копий было сломано, а воз и ныне там – только пустые обвинения и бранные слова. Наконец, шестое доказательство. Несомненно, это загадочное отравление Скрипаля и почти одновременно гибель бывшего компаньона Бориса Березовского, причём всё там же, в Великобритании. Кому это нужно было накануне президентских выборов в России – тут к бабке не ходи, всё ясно. Тем не менее, крови изрядно нам попортили.

Итак, для полноты картины не хватает только седьмого доказательства. А что если среди элиты зреет заговор, то есть втихаря готовят вполне законную смену власти? Если так, то это подтверждает слова профессора – мир явно катится куда-то не туда! Но кто же эти люди, которым наплевать на мнение большинства народа? Что заставляет их строить козни? Да только жажда власти, желание бесконтрольно распоряжаться богатыми природными ресурсами? Но вот проблема: чтобы победить на выборах, им нужен такой кандидат, который сможет убедить народ, что он во всех отношениях лучше нынешнего президента. И где же такую уникальную личность смогут отыскать?

Глава 8. Кандидат

Однажды пасмурным дождливым днём я вышел из дому – нужно было сделать кое-какие покупки в ближайшем супермаркете. Впрочем, день был не такой уж пасмурный, изредка проглядывало солнце, а потом и вовсе распогодилось. И вот иду, размышляю о том о сём, в частности, что бы такое приготовить на обед, и тут нос к носу столкнулся с ним… На вид невзрачный мужичонка ростом много ниже меня, голова – словно биллиардный шар, на котором нарисованы малюсенькие глаза, массивный нос и улыбка в пол-лица. Стоит на такого взглянуть, как сразу понимаешь – с ним нужно ухо держать востро, а то заболтает, навешает лапшу на уши, и в итоге останешься без кошелька.

Но оказалось – всё не так. Не переставая улыбаться, незнакомец достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и, потрясая им, воскликнул:

– Владимир Алексеевич! А я к вам! Совсем измучился, пока нашёл, – тут он развернул бумагу и прочитал: – Дом двадцать шесть, корпус пять дробь восемь, подъезд четырнадцать, квартира ниже этажом… И как прикажете это понимать?

Приятно видеть, когда даже в столь сложной ситуации человек не теряет оптимизма и, не взирая на трудности, идёт к заветной цели. Ну вот и этот каким-то чудом вышел на меня. Ладно, что у него там на бумаге нацарапано, после разберёмся.

– Позвольте спросить, с кем имею дело? И зачем…

Он не дал мне договорить:

– Ах да, совсем забыл! Лямин, Савелий Игнатьевич, помощник мэра по особым поручениям, в некотором роде референт.

Референт? Это же совсем другое дело! Чёрный плащ, наглухо застёгнутый под подбородком, в тон ему брюки и лакированные туфли. Не хватает только шляпы, но теперь этот головной убор не в моде – даже президенты ходят с непокрытой головой. В общем, явился некто вроде бы из 80-х – прежде так одевались члены Политбюро и чиновники пониже рангом, от секретарей обкомов до тех малозаметных личностей из их обслуги, которые ещё не утратили надежду перебраться в просторный кабинет с видом на центральную площадь города и памятник вождю посередине.

Между тем, Савелий Игнатьевич продолжал:

– Давеча вы жалобу нам написали, так вот я и должен разобраться, что к чему.

Никак не ожидал подобной прыти – ещё и недели не прошло, как отправил в мэрию письмо, а вот ведь, уже отреагировали. Дело, в общем-то, пустяковое, можно было всё решить без обращения к высокому начальству, однако, если душа болит, тут уж не до церемоний. Хотел написать сразу президенту, но пожалел тамошних бедолаг, ведь несколько тысяч писем надо обработать за день – всё пишут и пишут и конца этому не видно. А потому что, если не укажут сверху, никто и пальцем не пошевелит, чтобы помочь.

– Что ж, я весьма признателен за то, что обратили внимание не мою скромную особу.

– Ну а как иначе? Это наш долг перед Отечеством – реагировать на обращения граждан. Так что у вас случилось? У меня тут записано, но вот не разберу… – референт уткнулся носом в свою бумажку, повертел её и так, и сяк, но в итоге вынужден был признать поражение: – Вы уж лучше сами изложите, если не очень затруднит…

Почему не рассказать, если очень просят? Всё выложил, как на духу – и про то, что целыми днями сверлят, и про то, что у соседей собака лает, а уж о том, что происходит с водой, оставил напоследок:

– То горячая идёт, то исключительно холодная, а так, чтобы вместе, очень редко получается. Представьте, каково в летнюю жару умываться кипятком!

– Да уж, это на любителя! – референт почесал в затылке. – Чем же вам помочь?.. Ладно, создадим комиссию, заслушаем выводы на президиуме и непременно примем меры, – тут вдруг хлопнул себя по лбу: – Постойте! А не проще ли будет, если переедете в другой дом?

Я об этом прежде не задумывался. А всё потому, что страшная морока – рассовывать вещи по коробкам, потом снова распаковывать… И где гарантия, что там снова не начнётся? Так и сказал…

– Да нет! Ну что вы? Там весьма приличные люди обитают, такого безобразия не могут допустить.

– Но ведь и здесь тоже не подзаборная шпана.

– Как знать, как знать… Вы паспорта у них проверяли?

– Нет.

– То-то и оно! А у нас народ солидный, всех новоприбывших пробивают по базам МВД и ФСБ. Если кому-то в голову взбредёт взять в руки дрель или молоток, заранее предупреждают. Да и стены с новейшей звукоизоляцией, хоть лай, хоть кричи, хоть зови на помощь, никто так и не услышит. И с водой полный порядок, своя артезианская скважина. Если надо, включаем подогрев, а питьевую воду доставляют в бутылях по пятнадцать литров. «Шишкин лес», ну вы наверно знаете…

Артезианская скважина – это хорошо! Но хватит ли моих доходов, чтобы оплатить все эти удобства? А референт не унимается:

– Да бросьте, всё это пустяки! Есть фонд, который специально создан для подобных случаев. Фонд «Благо», не слыхали? Для вас как безвинно пострадавшего от соседей-хулиганов предусмотрена значительная скидка, поэтому платить будете не больше, чем сейчас. Так как?

Всё бы ничего, только вот адрес у него записан странный… Да и встретил он меня даже не у подъезда дома, а на соседней улице. Узнал по фотографии? Вроде бы я в мэрию её не посылал.

– Я всё же не пойму, за что такая честь?

Во время разговора улыбка не сходила с его лица, а тут сразу посуровел – поджал губы, сощурил глаза, и даже лысина его стала напоминать защитный шлем бойца спецназа или, на худой конец, пожарника:

– Вы что же себе позволяете?! – затем посмотрел куда-то в сторону: – Ему оказана честь войти, можно сказать, в элиту, а он тут кочевряжится. Другой бы на его месте руки целовал! – и после паузы: – Когда машину присылать?

Что тут поделаешь? Я сдался. Если б знал заранее, к чему это приведёт, наверно согласился бы приютить у себя дюжину бродячих псов, а мылся бы только в бане по воскресным дням.

Документы оформили за пару дней, и уже на третий состоялся переезд. Встречали без оркестра, даже хлеб-соль не поднесли, ну и слава богу – шумихи не люблю. Я бы вообще предпочёл переезжать глубокой ночью – сначала надо обустроиться на новом месте, а уж потом заводить знакомства и разбираться, кто есть кто… Шутки шутками, но даже дурак, окажись он на моём месте, понял бы, что такое предложение сделано было неспроста. Только вот чего они от меня хотят?

Со временем я убедился, что референт не обманул – здесь и впрямь было тихо, и вода текла исправно, а поздним вечером никто не устраивал фейерверков на лужайке под окном по случаю очередной победы «Спартака». Да, в жилтовариществе «Светлый путь» обитал вполне сознательный, достойный народ, то есть достойный жить в доме со всеми удобствами, на территории, огороженной забором с будкой охранников у въездных ворот. Жил тут бывший министр федерального правительства, ещё трое из правительства Москвы, генерал МВД, но в основном та самая обслуга – чьи-то замы, чиновники из мэрии, районное начальство, менеджеры госкорпораций… Понятно, что люди, пришедшие во власть из бизнеса, давно уже обзавелись шикарными квартирами, а здесь – только те, кому в 90-е не повезло.

Прошло несколько дней прежде, чем что-то прояснилось и стало понятно, зачем оказана мне такая честь. Хотя, если трезвым взглядом попытаться оценить, всё ещё более запуталось. Ну вот представьте, обещают издать собрание моих сочинений… Это бы ещё куда ни шло, но зачем присваивать учёную степень доктора исторических наук? В итоге махнул рукой на все эти заморочки и занялся привычным делом.

Сижу как-то, сочиняю ещё один роман, но вот закончил главу и чувствую, что надо бы устроить перерыв. Только захлопнул крышку ноутбука, как услышал крики, затем последовал вой сирен. Попытался сообразить, чем это вызвано, но тут раздался стук в оконное стекло. Смотрю, а там – председатель товарищества «Светлый путь» собственной персоной! Как такое может быть? Моя квартира на пятом этаже… Неужто я так перетрудился, что начались галлюцинации? Открыл окно и что же вижу? Тихон Христофорович стоит на ступеньке пожарной лестницы, а в глазах его застыл неподдельный страх:

– Владимир Алексеевич! Что с вами случилось?

– Да вроде бы ничего.

– Ну как это ничего? Почему на звонки не отвечаете?

– А должен?

– Ну конечно! Мы же беспокоимся.

Такое впечатление, что попал в дом для престарелых маразматиков, где следят за каждым шагом пациентов. Однако мизансцена явно не подходит для выяснения отношений, поэтому предложил Тихону Христофоровичу перейти в гостиную. Тот кряхтя перелез через подоконник и пошёл за мной. И вот когда уселись в кресла, я и задал свой вопрос:

– Тихон Христофорыч, дорогой, ну зачем всё это?

Тот сразу понял, что дело не в лазании по пожарной лестнице и даже не в том ощущении безысходности, которое минутой раньше я прочитал на его лице. Минуту помолчал, а потом развёл руками:

– Что ж, если вы настаиваете, извольте. А начну, что называется, от печки. Так вот, мир катится в тартарары, и мы обязаны его спасти, чего бы это нам ни стоило!

– Кто это «мы»?

– Да люди, человеки. Те, кто, как и вы, понимает, что, если ничего не делать, всё очень плохо кончится.

– Допустим. И что же предлагаете?

– Нужен новый президент, который разрушил бы всю эту структуры олигархической власти и создал процветающее государство. Конечно, с нашей помощью.

– А причём тут я?

– Вы на роль президента по всем параметрам подходите. Анкета у вас чистая, любой из нас может позавидовать. А потому что бизнесом никогда не занимались, приводов не имели, в партиях не состояли. Вот и гражданского мужества у вас хоть отбавляй – не побоялись мэру написать о безобразиях. Мало того, закончили престижный институт, учёную степень получили ещё в советское время – это, знаете ли, дорогого стоит! Это не то, что нынешние липовые кандидаты и доктора экономических наук. Правда, есть одна неувязочка – в браке не состояли, и детей почему-то нет. Но мы со временем это поправим. Ведь так?

Я не стал возражать, поскольку разговор мог бы уйти куда-то в сторону – в дебри философии или, чего доброго, пришлось бы доказывать, что не «голубой». А Тихон Христофорович продолжал:

– Вот и вид у вас весьма представительный, рост почти, как у Бориса Ельцина. И ещё один немаловажный факт – говорят, что женщинам вы нравитесь, а ведь это бо́льшая часть электората! То есть каждая дама может воспылать… ну, вы понимаете.

– Честно говоря, не совсем, что называется, врубаюсь. Я ведь широкой публике совершенно не известен. Разумнее было бы взять на эту роль популярного блогера или певицу.

Лицо Тихона Терентьевича скривилось, как будто ненароком проглотил колорадского жука:

– Певица точно не годится, у них у всех мозги куриные. А блогер… Ну причём тут, скажите мне, болтун, зарабатывающий тем, что развлекает в интернете публику? Как он будет управлять людьми – байки им рассказывать? К тому же, нет никакой гарантии, что популярный в народе человек не станет проводить свою политику сразу после выборов.

Ну, это вряд ли. Даже если попытается, тут же получит по рукам. А предложение мне сделали, конечно, интересное. В конце концов, чем я рискую? Как ни крути, мне ничто не угрожает даже при неудачном исходе этой авантюры, разве что внешность придётся немного изменить, чтобы на улице потом не узнавали, а то ведь всякое возможно… Тут главное – стоять на своём и никаких обязательств не подписывать.

Всё бы ничего, но меня смущает недавняя пьянка по случаю моего вступления в товарищество – все тогда так перепились, что у меня возник вопрос: туда ли я попал? Как-то не вяжется всё это с серьёзными задачами, которые поставили передо мной. Так и сказал, а Тихон Христофорович, видя моё недоумение, только улыбается:

– А как ещё проверить кандидата на выборную должность? В космос каждого не запустишь, на медведя с рогатиной не пошлёшь, тут нужна более доступная и надёжная метода, чтобы никаких сомнений не возникало – наш человек! Так что вы первое испытание выдержали. Пьёте, не пьянея, это крайне важно в условиях нынешней реальности, без этого мы бы не сработались.

– Ну ладно. Квартира в элитном доме, издание моих книг, это я ещё могу понять. Но зачем присваивать учёную степень доктора исторических наук? Не далее, как вчера, это случилось. По-моему, явный перебор!

– В какой-то степени вы правы, слегка перестарались. Однако присваивать её потом, когда уже будете восседать на президентском троне, это было бы явным проявлением подхалимажа. Другое дело сейчас, ведь вы даже ещё не кандидат в президенты, так что самое время по совокупности заслуг… Ну вы же сами всё слышали на заседании Президиума Академии наук.

– Им-то зачем всё это нужно7

– Так вы же закончили Физтех, а значит способны разобраться в тонкостях развития научной мысли. Главное, это дать по рукам чинодралам из Минобрнауки и Минфина, чтобы не мешали!

– Что ж, это я могу.

– Ну вот и ладно. Готовьтесь! В ближайшее время организуем выставку ваших картин. Думаю, Третьяковка подойдёт… Как считаете? – и не дожидаясь моего согласия: – Затем несколько интервью на телевидении. Ну и будем двигать вас в политику. А для начала устроим депутатом в Думу на ближайших выборах. Список какой партии вам больше по душе?

Душа-то тут причём?

– Тихон Христофорыч, у меня вопрос: а кто будет всё это оплачивать?

– Да вам какая разница?

– Нет уж, позвольте! Если в деле замешан иностранный капитал…

– Господь с вами! Капиталов и у нас хватает. А вот найти человека, который мог бы стать вождём… Скажу вам по секрету, это адский труд! Несколько сотен кандидатов перебрали, и почти все отсеялись. То по антропометрии не подходит, то по ДНК, а тут ещё надо учитывать возможность передачи заболеваний по наследству. Кошмар! Я лет на десять постарел, пока добрались до финальной стадии.

– И кто же вышел в финал?

Тихон Христофорович закатил глаза, почмокал губами:

– Дай бог памяти… Вроде восемнадцать человек. Тут уж другие критерии применяли – психотип, образование, ну и конечно шарм. Согласитесь, что без шарма лидеру нации никак нельзя. Вот на этом многие и погорели, а в итоге остались вы один!

Что-то здесь не так! Никогда красавцем себя не считал. Поэтому и поинтересовался:

– А с чем это едят? Я имею в виду шарм. То есть как он проявляется?

– О, на этот счёт существует целая наука! Проблема в том, что всем не угодишь, у каждого свои представления о привлекательности. Кому-то нравятся эдакие живчики, непоседы – несут околесицу, а люди от этого в восторге. Другие предпочитают молчунов, но непременно чтоб глаза с поволокой и брови, как у Мориса Роне или у Хабенского. Но люди с жизненным опытом оценивают человека по улыбке. Да-да, улыбка раскрывает человеческую сущность, однако и тут есть тонкости. Скажем, улыбка в пол-лица вовсе не гарантирует наличие искренности и доброты, скорее уж, свидетельствует о неких тщательно скрываемых мотивах поведения, а может быть и проявлением безнадёжной глупости. Совсем другое дело, когда человек не злоупотребляет мимикой, то есть сдержан в выражении чувств, и улыбается, если позволите, глазами, а не демонстрируя белизну своих зубов.

Пожалуй, с этим не поспоришь. И всё же, как ловко он ушёл от ответа на вопрос о спонсоре!

Стать марионеткой в чужих руках – это занятие явно не по мне. Шарм, психотип, образование… Главного они так не учли – я на дух не выношу начальников! Пусть будут, пусть кем-то там руководят, но я подчиняться никому не собираюсь. Могу изобразить смирение, промолчу, выслушивая чей-то приказ, однако, если принятое решение не считаю правильным, не стану лезть из кожи вон. Есть разные методы противодействия – саботаж, забастовка по-итальянски, организация протестных акций… Но никто не заставит меня поступить вопреки моим личным убеждениям! Ну и зачем тогда я им?

Понятно, что Тихон Христофорович всего лишь исполнитель, а тот, кто дёргает за ниточки, кто заказывает музыку – где-то «наверху». То ли глава крупной корпорации, то ли чиновник высокого ранга… Впрочем, откуда у чиновника столько денег, чтобы организовать такую масштабную кампанию? С другой стороны, административный ресурс тоже много значит. В общем, можно выдвигать разные гипотезы, однако пришло время поставить вопрос, что называется, ребром.

– Если не познакомите со спонсором, я откажусь от участия в проекте!

Тихон Христофорович словно бы потерял дар речи. В глазах появилось сомнение – уж не блаженный ли сидит перед ним? Только полный идиот может отказаться от предложения стать кандидатом в президенты! Наконец, открыл рот, и понеслось, только говорил он, обращаясь неведомо к кому, словно бы меня тут вовсе не было:

– В фундаментальной науке толком ничего не сделал, потом работал в каком-то задрипанном НИИ, уволили, ушёл в литературу, но всенародного признания так и не добился… Да уж, грустная история! А мы ему и квартиру в элитном доме, и звания, даже полное собрание его опусов будем издавать. Так что он нам всем обязан, должен руки целовать! Но вместо этого выделывает какие-то кренделя, ставит нам условия, задаёт ненужные вопросы. Да что этот неудачник о себе возомнил?! – а затем уже обратился прямиком ко мне: – В общем так. Если откажетесь, это будет величайший грех. Родина этого вам не простит!

Сказал и ушёл, не попрощавшись. Ну а я сижу и думаю, что предпринять. Надо бежать, бежать куда глаза глядят! Захвачу с собой ноутбук, смену белья, зубную щётку, полотенце… Переночевать можно на вокзале или на скамейке в парке… Нет, лучше полечу в Крым, в Новый Свет. Хотя вряд ли у меня получится – в сезон отпусков билета не достать… Да хоть пешком, лишь бы подальше от этих «благодетелей». Если б я знал, чем всё это закончится, тогда бы сиганул вниз с пятого этажа…

Глава 9. Вирус послушания

– Послушайте, зачем это? Пустите! Куда вы меня тащите? Я не хочу!!!

В ответ молчание и только лязг открываемых дверей… Представьте себе человека, который оказался здесь помимо своей воли, и вот его ведут куда-то по тёмному коридору – то ли в комнату для допросов, то ли прямиком на операционный стол, чтобы разобрать на органы. Ну можно ли в этой ситуации сохранять спокойствие? А ведь всего лишь час назад сидел у себя дома на диване, жевал любимый «сникерс» и смотрел футбол. Потом позвонили в дверь, предъявили какую-то бумажку и, даже не дав переодеться, выволокли на улицу, запихнули в минивэн с тонированными стёклами, и вот я здесь.

Если стукнуть лбом об стену или хотя бы ущипнуть себя за ляжку, наверняка бы тут же избавился от наваждения. Однако держат так, что никакой надежды нет, то есть совсем не остаётся – только предчувствие беды и запах хлорки в бесконечно длинном коридоре.

Но вот втолкнули в кабинет. Некто в белом халате сидит за столом, листает какие-то бумаги. Говорит, не поднимая головы:

– Присаживайтесь.

Сел, попытался придвинуть табурет к столу, но тот не дался – прикручен к полу намертво. Что ж, это кажется вполне разумным – судя по всему, разные посетители бывали в этой комнате. Иной только и думает о том, как бы приложить ведущего допрос. Такое желание понятно, поскольку все под богом ходим, а издеваться над невинным человеком не позволено ни этому, и никому другому, вне зависимости от заслуг перед Отечеством, учёных степеней и званий. Да будь хоть четырёхзвёздный генерал! А кстати…

– Позвольте спросить… С кем имею дело?

Вот поднял голову. Глядит, не мигая, словно бы удав осматривает будущую жертву, прикидывая, годится ли на ужин, или придётся подыскать что-то более съедобное.

– Так ведь дела-то пока что нет.

От сердца немного отлегло. Однако хотелось бы понять…

– Сейчас вас отведут туда, где будет возможность спокойно подумать обо всём, а позже мы снова с вами встретимся.

Позже – это когда? Через месяц, через год? И что значит – обо всём? О смысле жизни? Или придётся вспоминать всё от рождения до сегодняшнего дня, выискивая в прошлом малейшие отклонения от норм морали и правил общежития? Тогда уж точно не управиться до самого утра. А так хотелось бы проснуться дома, в своей постели и выкинуть напрочь из головы этот кошмар и экзекутора в накрахмаленном халате.

Комната, куда привели, напоминала больничную палату. Вот только зарешёченные окна и стальная дверь наводили на мысль о заточении. Лёг на свободную кровать, закрыл глаза и сразу же куда-то провалился. То есть тело так и осталось под белой простынёй, а вот душа… Душа словно бы ухнула в загробный мир и так летела до самого утра, не переставая всхлипывать и жаловаться на проблемы бытия и козни супостатов и завистников.

Не успел открыть глаза, а эти тут как тут – их пятеро, смотрят с явным любопытством, не скрывая озабоченности. Неужто консилиум собрали? Но нет, одеты явно не по форме – байковые халаты мышиного цвета, причём далеко не первой свежести, а на левой стороне груди вышит белой нитью символ Z, словно бы речь идёт о каком-то секретном подразделении спецназа.

Для начала надо бы умыться, однако этим невтерпёж – стоят над душой и ждут, когда выберусь из постели, нацеплю серенький халатик и тут же исповедуюсь во всех грехах. Но не успел даже протереть глаза, как один из них воскликнул:

– Господи! Так это ж Влад!

– Не может быть!

– Ну до чего же постарел!

– Бедняга! Тебя-то как угораздило?

Когда приветствуют совершенно незнакомые люди, на душе становится светло и радостно… Но только не в этих обстоятельствах. Вот если бы сидел за столиком в Доме литераторов или вещал со сцены на юбилее собрата по перу! А тут непонятно кто, да и личности внешне ничем не примечательные. Хотя справедливости ради следует признать, что в их глазах есть некая осмысленность, а это редкость, особенно в нынешние времена. Поэтому и спросил, ещё толком не придя в себя после ночных кошмаров:

– Вы кто?

– Позвольте представиться, Кузьма. По профессии историк.

Похож на школьного учителя, однако кто их разберёт – сегодня любой торгаш, разбогатевший на продаже нижнего белья, выглядит, как академик. Вот не хватало ещё оказаться в компании кабинетных интеллектуалов – копаются в древних манускриптах, а в это время мир катится неведомо куда.

А вот другой – глаза горят, словно бы прошедшей ночью сделал грандиозное открытие, и потому спешит застолбить приоритет. Только бы не стал излагать свою теорию, а то ведь на пустой желудок… Однако тот сказал на удивление коротко и просто, даже обидно стало, поскольку предчувствия не оправдал:

– Я физик. Можно просто Макс.

– А я Антон. Биолог.

Ну так и есть – попал, как кур в ощип! Нет, больше недели в этой компании не выдержать. Хоть бы один приличный человек, без псевдонаучных закидонов! Им развлечение, а нам из своих карманов всё это оплачивать. И сколько ещё здесь таких?

– Меня зовут Денис. Ещё неделю назад был следователем по особо важным делам. Ну а сейчас не знаю…

Вроде бы с этим повезло, хотя… А вдруг подослан, чтобы в приватной обстановке вывернуть подследственному душу наизнанку, добившись покаяния? Видали мы таких – наобещают с три короба, но, чуть расслабишься, и тут же какую-нибудь каверзу устроят.

Но вот ещё один – стоит, не открывая рта. То ли немой, то ли заика…

– Вы не удивляйтесь. Он у нас молчун, а разговоры считает напрасной тратой времени. Всё потому, что он философ. Зовите его Леонид.

По виду приличный человек, однако с этими молчунами требуется осторожность – кто знает, что он может выкинуть? Молчит, молчит, а потом как гаркнет – только уши затыкай!.. Странно, что фамилий не называют, словно бы какие-то нелегалы на задании. С другой стороны, всё достаточно логично – если когда-нибудь выберутся отсюда, вряд ли будут в восторге, если их злоключения станут публично обсуждать. Иное дело журналист – для него любой скандал только на пользу, бесплатная реклама.

Первым делом возникает вполне естественный вопрос:

– Давно вы тут?

– Следователя, физика и биолога три дня назад с постели подняли, а нас с философом привезли позавчера, – с грустным видом отвечал историк.

– И как?

– Да вот оказались в строгой изоляции от внешнего мира. Одежду сразу отобрали, хотя даже при большом желании нет возможности бежать. Вон там, за перегородкой есть туалет, кабинка для душа, кухня с электрической плитой и холодильником. Всё рассчитано на шестерых – полотенца, зубные щётки, бритвенные принадлежности.

– Так может, готовят к длительному полёту в космос?

– Это вряд ли! Какой от нас прок? Тем более что никто не изъявлял желания…

– Возможно, ждут, чтобы согласились.

– Да не было такого разговора. То есть ни допросов, ни очных ставок, ни угроз… Только предложение поразмыслить обо всём.

– Вот и мне такое же сказали. И как их понимать?

В ответ развели руками, словно бы заранее отрепетировали этот жест. Наверняка не раз уже пытались разобраться, что к чему. Но даже пяти интеллектуалам это оказалось не под силу.

Разговор продолжился за завтраком.

– А что такое Z?

– Мы эту тему обсуждали. Все согласились с тем, что к поколению Z мы не имеем никакого отношения. Но убедительного объяснения такой странной маркировки не нашли. Есть только версии…

– И что надумали?

– Да вот Антон предположил, что это Zoom. С английского переводится как «увеличение изображения».

– Мне больше нравится другой перевод, «наезд», – заметил следователь.

– Блатной жаргон тут явно ни при чём, – возразил ему биолог.

– Но что тут увеличивать?

– Так ведь мы для них предмет исследования, словно бы бактерии под микроскопом.

Тут все, не сговариваясь, посмотрели по сторонам, однако ничего такого, что походило бы на видеокамеру, здесь не было. Разве нечто весьма миниатюрное, что невозможно разглядеть.

– А, по-моему, всё предельно просто! – воскликнул Макс, видимо, намереваясь изложить теорию, разработанную за ночь. – И нечего тянуть кота за хвост! Если есть палата Z, где мы теперь находимся, тогда должны быть и другие. К примеру, X, Y, ну и так далее, в соответствии с английским алфавитом. Все же видели, что в коридоре множество дверей, но, к сожалению, в темноте не разглядеть, что там написано.

– Послушай, Макс, мы находимся в России! – поморщился Антон. – Причём тут английский алфавит?

– Твоя версия с Zoom не менее заумная.

– Так что, других вариантов нет?

Я не скрывал разочарования. Если с такой на вид простой задачкой не могут справиться учёные мужи и опытный следак, трудно рассчитывать на то, что с их помощью удастся выйти на свободу.

– Леонид ещё кое-что предложил, – словно оправдываясь, заявил историк, – но мы считаем, что это малоубедительно. Он полагает, что мы находимся на зоне. Ведь по-английски это Zone.

– А где колючая проволока? Где вышки с пулемётами?

– Да вот и мы о том же. За окном только густой лес и никаких намёков на присутствие охраны.

На некоторое время установилась тишина. Видимо, пришла пора предложить свой вариант. Ну чем писатель хуже следака или историка?

– Я тут подумал… Допустим, человечеству угрожает гибель, и вот интеллектуальную элиту решили изолировать, чтобы сохранить основу для возрождения после того, как… – дальше я не решился продолжать, поскольку и без того всё было ясно.

– Позвольте, но для продолжения рода нужна хотя бы одна женщина.

– Так мы же не знаем, кто находится в других палатах.

– Что-то вроде Ноева ковчега? Да нет, это маловероятно. И кто будет нас кормить, если остальные вымрут?

На это трудно что-либо возразить, поэтому опять немного помолчали. Однако о чём-то надо говорить, иначе свихнёшься от тоски и полнейшей безнадёжности. Ну можно ли смириться с тем, что, как цветок из клумбы, выдернули тебя из жизни и теперь всё, что остаётся, это ждать, когда и сам окажешься… то ли на погосте, то ли и впрямь в каком-нибудь гербарии. Только представьте – частная коллекция засушенных интеллектуалов! Сначала откормят на убой, ну а потом… Да в нынешние времена ничему не стоит удивляться.

– И всё-таки обидно. Там, – я махнул рукой в сторону окна, – происходят глобальные события, а мы сидим тут взаперти, отрезанные от остального мира, лишённые возможности вмешаться, что-то предпринять…

– А что мы можем изменить? К примеру, я предложил свою версию начала Руси, а на Учёном Совете устроили жуткую головомойку. Обвинили в том, что посягаю на устои, ставлю под сомнение авторитет Академии наук… До сих пор не могу прийти в себя, – пробормотал историк.

– Подобные заморочки только у вас, гуманитариев. В естественнонаучных дисциплинах всё иначе. Там истина проверяется экспериментом, – заметил физик.

– Ну, не скажи! – возразил биолог. – Вспомни хотя бы этого жулика Лысенко. Много крови попортил весьма достойным людям, чуть не угробил советскую генетику.

– А всё потому, что опирался на поддержку тех, кто находится у власти. Беда, если наукой пытаются управлять политики.

– В том-то и дело, что в гуманитарных науках царит, по сути, произвол. К примеру, каждый монарх или генсек хочет переписать историю по-своему, чтобы представить свою страну белой и пушистой, а все остальные государства очернить. Ведь было же в России рабство, а мы только и слышим про то, как в США негров угнетают.

– Так ведь у нас крепостное право давно уж отменили.

– Вот-вот! А негры до сих пор бунтуют.

– У нас бы тоже бунтовали…

– Кто? Негры?

– Да мало ли таких, что лишены элементарных прав!

– Это ты про геев?

– Дались тебе эти гомосеки! Но где ты видел всенародное единодушие во время президентских выборов?

– Ну, скажем, в азиатских государствах. Там кое-где феодалы правят по сей день…

Макс с Антоном ещё долго могли бы продолжать свой спор, но их прервал Кузьма:

– Господа! Вы позволите продолжить?

– Ты о чём? – удивился Макс.

– Я о начале Руси…

– Эк, куда тебя понесло! Можно подумать, что все другие проблемы решены.

– И всё же давайте по порядку. Сначала с Древней Русью разберёмся…

– Да какая разница, как возникла Русь? Есть русский народ, ну а откуда он взялся, этой загадкой пусть занимаются профессиональные историки.

– Так в том-то и дело, что за триста лет не разобрались!

– России от этого не убудет.

– А престиж? Есть академия наук, но выясняется, что ни фига она не может.

– Эй! Только биологию не трожь! – Антон даже побагровел от возмущения. – Если бы не мы, не было бы ни лечебных препаратов, ни вакцин. Да и вообще, на нас вся планета держится!

– Уж это ты загнул! Пандемию-то прозевали. Раньше надо было к ней готовиться.

– Денис, твои претензии явно не по адресу. Мы люди подневольные. Что скажут, то и делаем, однако от правительства никаких распоряжений к нам не поступало. Я ещё несколько лет назад предупреждал, что такого рода явления возможны, но меня не стали слушать, – видимо, Антон устал оправдываться, и потому выдвинул последний аргумент: – И всё равно, если бы не мы, человечество было бы обречено на вымирание!

– Да ладно тебе! Тысячи лет жили без таблеток, УЗИ, рентгена, вакцинации. И между прочим, здоровее были, – продолжал настаивать на своём Денис.

Антон собрался было его опровергнуть, но тут взмолился Макс:

– Нет, так нельзя! И без того тошно, а вы снова про болезни, про врачей. Словно бы сижу у себя дома перед телевизором и слушаю их бесконечную трескотню про наши успехи в фармацевтике.

– А ты что предлагаешь?

– Да мало ли тем для разговора. Можно, например, обсудить строение Вселенной, у меня есть кое-какие новые идеи, или возможность мгновенного перемещения в пространстве.

– Ты ещё про телепатию нам расскажи!

– И что? Я сам когда-то участвовал в таком эксперименте. И результат был потрясающий!

– Да ну?

– Про телепатию, конечно, интересно, – вмешался Леонид. – Но я бы предпочёл что-то более реальное. Вот, скажем, ты, Денис… Можешь припомнить дело, которое тебе не дали завершить?

– Да, было кое-что… Но мне сказали: «Всё! Забудь! Иначе можешь остаться без работы».

– С чего бы так?

– Нарыл на вице-премьера компромат.

– Ну, тогда понятно, почему тебя сюда засунули.

Можно было ещё долго копаться в памяти, выискивая причину для ареста или хотя бы для временной изоляции от общества. Да каждый из них мог кого-то нечаянно обидеть – не уступил дорогу в борьбе за прибыльную должность или просто не вернул кредит влиятельному банку. Вариантов можно отыскать с три короба, но я решил это прекратить, поскольку толку никакого – властям легче лёгкого найти какой-то повод. Ну а публичное признание в грехах – возможно, это то, чего они и добиваются. Так не доставим им такого удовольствия!

– Ну что ж, друзья, давайте подведём промежуточный итог. Будем считать, что историка упрятали сюда, поскольку обидел академиков. Физика – за увлечение паранормальными явлениями. Биолога – за то, что не сумел предотвратить пандемию. Да и с Денисом тоже всё предельно ясно.

– Ну а тебя тогда за что?

– Так писателю всегда есть, что предъявить.

– Про философа забыл.

– Что скажешь, Леонид?

– Честно говоря, не знаю. Никого ни в чём не обвинял, не оскорблял, так что вряд ли можно к чему-нибудь придраться.

Понятно, что философа трудно в чём-то упрекнуть, разве что исказил общеизвестные истины в угоду зарубежным злопыхателям. Даже историк способен совершить ошибку, не говоря уже о биологе и следователе. Но это ни в какое сравнение не идёт с тем, что позволяют себе некоторые члены академии, высшие чины и воротилы бизнеса. Похоже, мысль о такой несправедливости намертво засела в голове Куэьмы и не давала успокоиться:

– Послушай, Влад, неужели нас упрятали сюда за такую ерунду? Понизить в должности, лишить квартальной премии, наконец, уволить… Это я ещё могу понять. Однако нельзя же без суда и следствия лишать людей свободы! Должна быть какая-то веская причина. Ну какой им прок от того, что здесь сидим?

Вопрос остался без ответа. Всё потому, что каждый рассуждал, оценивая собственную жизнь, прикидывал, где мог преступить некий нравственный предел, причём не важно, по собственной инициативе или же невольно. Но какой смысл в том, чтобы держать в одной палате сразу шесть человек, никак не связанных по работе и прежде незнакомых?..

В поисках причин того, что случилось с нами, прошёл весь день, однако разумного объяснения так и не нашли. А на следующее утро я очнулся вроде бы совсем в другом месте – ни Кузьмы, ни Дениса рядом не было, да и остальные затворники куда-то подевались.

– Где я? Как сюда попал?

– Вас привезли, поскольку вы были без сознания…

Он стоит передо мной, точнее навис, как гигантская скала, заслоняя всё пространство. Мне страшно, хотя вроде бы нет никаких предпосылок для того, чтобы чего-то опасаться.

– Но что со мной произошло?

– Результаты анализов ещё не готовы. Скорее всего, чем-то отравились. Съели испорченный йогурт или кусок протухшей колбасы.

– Ничего не помню…

– Это защитная реакция вашего организма. Но совместными усилиями мы справимся. Не беспокойтесь, это излечимо.

– Но я же был вполне здоров!

– Это обманчивое впечатление. Здоровых людей вовсе не бывает, потому что болезнь – это естественное состояние живого существа. Мы находимся в постоянном противоборстве с окружающей средой, которая то и дело наносит нам трудноизлечимые раны. И вот тогда на помощь приходит медицина.

Ну да, конечно, это врач. Белый халат, белые волосы под белой шапочкой, а если посмотреть вокруг, там стены тоже белые, и даже простыня, на которой я лежу. Всё белое, холодное, как снег…

– А нельзя ли обойтись без этого?

– Без чего?

– Нельзя ли просто жить? Да, просто жить в полной уверенности, что сам можешь справиться с любой невзгодой, и получать от жизни удовольствие.

Он сердится:

– Послушайте, я уже популярно объяснил, что без медицины жизнь абсолютно невозможна, а вам всё невдомёк…

– Но первобытные люди…

– Там тоже были медики, но их назвали колдунами.

– Так вы колдун?

– Называйте, как хотите. Но без нашей помощи вы обречены…

– Я вам не верю!

– Это ваше право. А моя обязанность – вернуть обществу индивида, способного здраво рассуждать и трудиться на благо своей родины.

– Но я и сам бы мог, без вашей помощи…

– Это иллюзия, и мы вас от неё избавим.

Дёрнулся, хотел более доступно объяснить, что он не прав, что я ещё могу… Но ничего не получается.

– Зачем вы меня привязали?

– Это необходимая процедура в вашем состоянии.

Дальше снова провал. И вот уже совсем другая сцена – письменный стол, книжные шкафы вдоль стен, но почему-то нет ни одного окна. Я сижу в кресле и покорно слушаю то, что пытаются мне втолковать. Это глава «Z-фарм» – теперь многое становится понятно. Он ходит из угла в угол кабинета, только останавливается иногда, чтобы пристально взглянуть в мои глаза. Что он хочет там увидеть? Я же ему не возражаю и не собираюсь возражать.

Это его хождение из угла в угол напоминает мне качание маятника – пять шагов туда и пять шагов обратно. Словно маятник часов, которые отсчитывают моё время… Время от чего или до чего? От рождения или же до похорон. Но что он же пытается мне втолковать?

– Я хочу, чтобы вы поняли главное. Вы не пациент! Вы станете полноправным участником грандиозного эксперимента.

Час от часу не легче! Надо бы обвинить его в нарушении моих конституционных прав, но тогда снова спеленают, положат на каталку, ну а там… Вот и молчу, даже мысли такой не допускаю, чтобы возмутиться.

– Так вот, суть нашего эксперимента заключается в том, чтобы усовершенствовать природу человека. Тогда он сможет противостоять любым невзгодам, ему всё станет доступно, абсолютно всё! Он сможет покорить Эверест и опуститься на дно Марианской впадины, весь день трудиться в офисе, а вечером выступать, к примеру, в цирке, развлекая публику. Полный набор возможностей на ваше усмотрение.

– Позвольте, у меня возник вопрос…

– Да, я внимательно слушаю.

– Каким образом вы всё это собираетесь осуществить?

– Ну что ж. Вы видите, я вам полностью доверяю и рассчитываю на взаимность. В нашем арсенале есть несколько вариантов, но я считаю самым перспективным вот какой. Представьте, что началась эпидемия опасной хвори. По сути, это неизбежно – то ли смертельный вирус возникнет естественным путём, то ли кто-то очень постарается… И тут открываются уникальные возможности! Спасая людей от заразы, мы создаём вакцину. Вся фишка в том, что она ещё и воздействует на мозг, делая человека послушным исполнителем чужой воли. Это же переворот в жизни человечества! Религия, демократия, либерализм – всё это мы сдадим в утиль как никому не нужный хлам. Просто потому, что можно обойтись без этого. Мы будем править миром без лицемерия и обмана – просто будем говорить народу, что можно и нужно делать, а что нельзя ни при каких условиях. И все нам буду подчиняться! И покорять просторы Вселенной, нести в мир доброе, разумное под нашим чутким руководством. Это будет «Z-мир», так мы его условно называем, и все будут в этом мире счастливы. А потому, что подчиняясь, люди будут испытывать удовольствие, не сравнимое ни с чем.

Видимо, что-то вроде оргазма…

– Зачем вы мне это рассказываете?

– А вот зачем. Вы станете первым пациентом, на котором мы опробуем прототип вакцины.

– Так вы же имеете возможность вколоть мне что угодно без моего согласия.

– Я вижу, вы не поняли, но это поправимо. Дело в том, что без веры невозможны никакие великие свершения. Если вы не верите, что я принесу вам благо, все мои старания напрасны. Ваш организм отвергнет вакцину, станет бороться с ней, как с инородным веществом. А вот если поверите, тогда…

– Но вы не слишком убедительны.

Это уж точно! Можно подумать, что, неделю полежав под капельницей, я стану милым и послушным. Для большего убеждения у них есть электрошок, контрастный душ и грязевые ванны… Всё это крайне неприятно, но пока в голове сохранились хоть какие-то извилины, мозг будет противостоять насилию над личностью…

А он всё о своём:

– Ну как мне вам это объяснить? Вы же видите, что приближается глобальная катастрофа. Повсеместное падение нравов, бесконечные конфликты, злоба, лицемерие, ложь… Наша вакцина станет спасением для человечества!

– А почему вы выбрали меня?

– Для этого есть серьёзные причины. Дело в том, что подчинить себе малообразованного обывателя – это не проблема. Ну а вы личность! У вас недюжинный интеллект и уникальное упорство в достижении цели. Таких непоколебимых ещё нужно поискать. Словом, вы самый трудный экземпляр, и если с вами будет достигнут нужный результат, тогда не будет проблем и с остальными.

Это он мне льстит…

Но вот, наконец, добились своего – вкололи эту гадость!.. Впрочем, подобная попытка прибрать меня к рукам уже была много лет назад, в середине 90-х. Тогда тоже ничего не получилось.

Глава 10. Свидание с либералом

– Ладно, Вовчик! Кончай придуриваться, – эти простые и задушевные слова прозвучали под сводами комнаты как голос свыше, которого я так долго ждал, хотя куда уместнее было бы пожелание приятного аппетита. И всё же он прав. Пора! Пора положить конец пьянкам и обжорству, то есть заняться по-настоящему полезным делом. Не всё же угождать собственной утробе? Впрочем, тут уж как получится…

Я поднял взгляд. Голый, небритый мужичонка весьма непрезентабельного вида сидел на краю обеденного стола, болтая коротенькими ножками и покачивая непропорционально большой кудрявой головой. В чёрных волосах застряло несколько витков древесной стружки, которой обычно прокладывают легко бьющийся фарфор при транспортировке, а на бедре отпечатался знак опрокинутой рюмки и полустёртая надпись «Не кантовать!».

– Не узнаёшь? Странно, прежде ведь не раз ко мне за поддержкой обращался, неужто не припоминаешь? – гадливо ухмылялся коротышка, почёсывая пухленький живот. – Я же твоё «второе я»!

– Ты на меня совершенно не похож…

– А с какой такой стати ты нас сравниваешь? Будь мы единоутробными братьями-близнецами, ещё куда ни шло. Вот ведь моду взяли! Что ни клиент, то сам себе «второе я» по собственному образу и подобию подбирает. Чтобы и по росту подходил, и даже по образованию. А не проще ли попросту взять, да и клонировать себя? Тогда ведь никаких тебе поводов для беспокойствия не будет: «сегодня ты, а завтра я». А, в сущности, какая разница? – мужичонка мечтательно закатил глаза: – Сегодня я второй, а завтра буду прямо-таки на твоём рабочем месте обретаться. Кто был ничем, тот… ну, дальше ты и сам догадываешься.

– Не ты меня на эту должность назначал. Не тебе и…, – кусочек непрожёванного ростбифа ворочался во рту, мешая выразить мысль более внятно и доходчиво.

– Разве? Вот захочу, и завтра же тебя выгонят взашей!

– Ну, знаешь… Вообще-то приличные люди так не поступают.

– Да ладно, что ты понимаешь в приличиях? Вот я сижу ослепительно голый пред тобой, совсем как девка на выданье, то есть на приёмном экзамене в привилегированный бордель. Кастинг, так, что ли, у вас это нынче называется? Ну, так и что? Будь мы на партийном съезде или в обществе почтенных дам, я бы и сам в неглиже объявиться постеснялся. Но тут ведь все свои. Послушай, а может, и тебе стоило бы того… для уравнения ситуации разоблачиться? Тогда и поглядим, кто из нас герой, – и мужичонка заразительно захохотал.

– Послушай, если будешь хамить, я тебя из дома выставлю!

– У нашего дитяти зубки режутся, – мужичонка откинулся на спину и засучил ножками, изображая неописуемый восторг. Затем, перестав смеяться, снова сел и деловито произнёс: – Ладно, так и быть, все материальные и плотские утехи забери себе, пользуйся на всю катушку, я на всю эту хренотень не претендую. Ну, а мне оставь, к примеру, это… как его… ну, скажем, психологию и прочие морально-нравственные аспекты…

– Да уж, при твоей-то роже только и заниматься психологией…

– Ты сам-то много ли в этом понимаешь? К примеру, знаешь, отчего распался «Биттлз»?! – возопил обиженный прохвост, в азарте спора хлопая себя ладонями по волосатым ляжкам. – Да просто Пол с Джоном партнёра не поделили, вот и все дела, а ты туда же, «психология»… А отчего думаешь, этот… ну, известный наш физик-теоретик… в науке оказался плодовит? Да потому что бабник был отчаянный. Ну, а таким, как ты, видать, слабо…

Нет, этого я вытерпеть уже не мог, что-то с ним надо было срочно делать. Наскоро проглотив непрожёванный кусок еды, я потянулся к прохиндею, норовя ухватить его рукой за голую лодыжку, но тот вопреки дебильной внешности оказался куда проворнее меня. В следующее мгновение, сделав головокружительный кульбит, мерзопакостник уже сидел верхом на бра, до той поры предназначенного всего лишь для освещения места моей трапезы, а вот теперь нежданно-негаданно превратившегося в насест для этого подонка. При этом стеклянный с золотистой окантовкою плафон вместе с горящей лампочкой уместился как раз между его ног, демонстрируя сияющее естество непропорционально увеличенных размеров. Однако стоваттный подогрев подействовал вполне понятным образом:

– Чтоб вам так было! – завопил негодник, как ошпаренный, для убедительности прибавив кое-что совсем уж не пристойное.

То-то, проняло! Как утверждают, при нежданных обстоятельствах некоторым представителям гомо сапиенс свойственно кричать на крайне редко употребляемом ими языке – вроде бы обычно такое приключается при родах. Вот и это чудо акушерского искусства, что удивительно, сподобилось. Впрочем, с чего это я решил, будто он и в самом деле моё «второе я», когда в ярком свете бра ясно наблюдается совсем другое.

– Эй, Веня! Ты, часом, не в церковном ли хоре по воскресным дням поёшь? Голосистый больно.

– Будешь на моём месте, ещё не так запоёшь, – отвечал мне Веня, с высоты плафона плюхнувшись в салатницу. – Чтоб я так жил, но это же явное унижение моего достоинства.

Веня, знакомый мне ещё по летнему отдыху на Кара-Даге во времена блаженной юности, тот самый Веня, теперь новоявленный миллионер, когда-то начинавший свою звёздную карьеру с торговли резиновыми пупсиками на барахолке, сидел на краешке стола и, слизывая остатки майонеза, весьма кстати прикрывавшие его могучий «срам», рассуждал о недостатках моей личности.

– Я вот что тебе скажу. Беда твоя в том, что ты пытаешься мыслить головой, а вот того не понимаешь, что для этого занятия куда больше ещё целая куча органов подходит. К примеру, особо нервные предпочитают мыслить сердцем, люди рационального склада мышления рассуждают животом, начальство принимает эпохальные решения тем самым местом, что к руководящему креслу приспособлено…

– Ну, и каким же местом ты сам думаешь? – оборвал я Веню, не желая дольше слушать его брехню про уважаемых людей.

– А я на вас на всех вот это самое и положил, – деловито ответствовал Веня, долизывая майонез.

В конце концов, и то верно, не пропадать же соусу…

Тем временем в компьютере что-то заухало и заверещало.

– Смотри-ка! Сообщение по Интернету пришло. Это мне! – оживился Веня и ринулся к компьютеру, на бегу заглатывая сорванные с задницы листья зелёного салата.

– У аппарата! – прокричал он в микрофон, примостившись как раз в зоне обзора веб-камеры. – Хай, Лёля, как видишь, с этим у меня всё в порядке!

– Ты что, совсем сдурел? – я попытался вырвать из его рук микрофон. Только этого не хватало, чтобы меня приняли за любителя развлечений в кампании с лилипутами и «педиками». Однако Веня приготовил кое-что похлеще.

– Караул! Лёля, будь свидетелем! – заорал похабник, – этот урод меня уже раздел и теперь пытается употребить самым недостойным образом!

В самом деле, капли майонеза, стекающие с его ног, производили впечатление последствий жуткой оргии, а отразившиеся на дисплее побагровевшее лицо и жутко выпученные глаза не оставляли никаких сомнений в моих педерастических намерениях. Каким-то непостижимым образом я изловчился и выключил компьютер, вырвав розетку вместе с проводами из гнезда в стене. Тут же во всей квартире разом погас свет, а я ощутил, как что-то навалилось на меня, лишив возможности не только видеть, но и двигаться, и дышать, и думать…

Уж и не знаю, сколько времени это продолжалось, то есть, как долго длилась тьма. Во всяком случае, у меня сложилось впечатление, что некто всемогущий этого пожелал, произнеся почти сакраментальные слова: «Остановись, мгновение. Ты ужасно!» Недаром в памяти застряло смутное ощущение чего-то мерзкого, словно я наступил голою ступнёй на некое ползучее существо, либо же эта гадина наткнулась на меня и, удостоверившись, что здесь её ничто не привлекает, неспешно переползла через мой пуп и удалилась восвояси… И всё же трудно отделаться от мысли, что Веня и на этот раз меня на чём-то подловил.

И вот, когда всё более или менее вернулось на круги своя, то есть на первый взгляд восстановилось в прежнем виде, и даже вроде бы само собой включилось электрическое освещение, перед случайным наблюдателем предстала бы следующая, почти идиллического содержания картина.

За бежевыми шторами сгустилась белесая питерская ночь с одиноко торчащим посреди неё адмиралтейским шпилем. Заметно постаревший Веня, недавняя жертва сексуального насилия, одетый, как и положено в столь поздний час, в чёрное, с огненно-рыжими дракончиками кимоно, развалился в кресле, а ваш покорный слуга, совсем без сил, распластался на ковре. При этом мысли в моей голове вертелись странные и глупые. К примеру, с какой такой стати, толком не завершив обед, я вместе с Веней из своей московской квартиры перебрался в Питер?

Раздался стук в дверь и после короткого Вениного «Антре!» официант в белом кителе с фирменным вензелем на груди вкатил в комнату сервировочный столик с огромной фарфоровой супницей, в которой что-то подозрительно урчало и похрюкивало. Запах от блюда шел такой, что я с удивлением обнаружил в себе прилив подвижнических сил, что же до Вени, то он, похоже, только этого и ждал.

– Сюда их, – скомандовал Веня, устраиваясь за столом, затем нежно глянул на меня, облизнулся и промолвил: – Вовчик, умоляю тебя, оставь паюсную икру в покое. И если хочешь послушаться доброго совета, налей себе не палёной русской водки, а обыкновенного шотландского виски двенадцатилетней выдержки.

Лысоватый субъект в синем джинсовом жилете поверх волосатых мослов, он почему-то тоже оказался за столом, колыхнулся объёмистым животом, вежливо ухмыльнулся в напомаженные чёрные усики стрелкой и налил себе виски в двухсотграммовый хрустальный фужер.

– Вовчик, а теперь попробуй вот эту штучку, и если ты скажешь, что я не прав, тебе не расплатиться со мной за всю оставшуюся жизнь. "От Москвы до Петербурга…".

С этими словами под музыку неизвестного мне автора Веня снял крышку с супницы и подцепил на вилку что-то похожее на маленький розовый гриб. Лысый последовал его примеру. Глаза Вени блаженно засветились.

– Ну, как? – оглушительно чавкая, поинтересовался Веня. – По-твоему, это плохо? Ответь мне, Вовчик.

– Это бесподобно, – за меня ответил лысоватый субъект, залпом проглатывая виски.

– Еще бы… Заметь себе, Вовчик, испанскими анчоусами и браконьерской паюсной икрой закусывают только обнаглевшие от вседозволенности паханы да совковые псевдоинтеллигенты-государственники. Мало-мальски уважающий себя либерал оперирует закусками свиными. А из свиных питерских закусок самая первая – это отварное поросячье рыло. Когда-то его великолепно приготовляли в ресторане при гостинице "Англетер".

Странное дело, но у меня создавалось полнейшее впечатление дежавю, как будто я играю в плохо поставленной старинной пьеске для двух актёров, причём хоть я и выучил свою роль буквально назубок, но временами отчего-то несу типичную отсебятину, и что совершенно удивительно – буквально не раскрывая собственного рта. Ещё более странным было то, что присутствующих, судя по всему, вполне это устраивало.

Меж тем из супницы поднимался ароматный пар, а увлечённый чревоугодием Веня, подцепив на вилку очередной розовый «пятак», торопливо отправлял его в рот и, проглотив, изрекал новую порцию наставлений и советов:

– Правильное питание, Вовчик, штука очень хитрая. Есть нужно уметь, а представь себе – большинство людей в нашей стране есть и вовсе не умеют. Нужно не только знать, что есть, но и когда, и с чем. К примеру, в каком сочетании лучше усваивается лососина, и каким «Божоле» следует запивать седло андалузского козла, – тут Веня многозначительно потряс трезубцем-вилкой с нанизанным на него поросячьим рылом, при этом забрызгав всё вокруг. – Ещё важнее, что ты при этом говоришь. То есть, если ты озаботился своим здоровьем, мой тебе совет, не говори за едой о России и о патриотах. И, боже тебя сохрани, не заходи до обеда в интернет.

– Да ведь других занятий для досуга нету, – вновь встрял в наш разговор прожорливый субъект, выпивая очередной бокал выдержанного виски.

– Вот ничем и не занимайся натощак. Просто считай, что ты ещё не человек до тех пор, пока в должной мере не насытился.

Закончив с поросятиной, Веня позвонил, и в бежевой портьере снова появился официант. Вене достался кусок осетрины с хреном, которая ему отчего-то не понравилась, а лысоватому обжоре – ломоть ростбифа. Слопав его, тот видимо почувствовал, что засыпает, и больше ничего уже не говорил.

Тем временем столовая наполнилась неприятным синим дымом с ароматом медленно тлеющей индийской конопли. Веня курил папироску, а лысый субъект дремал, уронив голову в полупустую тарелку с испанскими анчоусами.

– Шабли урожая 93-го года тоже приличное вино, – продолжал разглагольствовать Веня, – но только ведь и для него требуется соответствующая закусь. Ну, скажем, что-нибудь вроде «рокфора», а ещё лучше «блё де косс» или «дор-блю».

Глухой гул множества голосов донесся из отверстия вентиляционной трубы, оттуда же потянуло запахом прокисшего пива и фастфуда далеко не первой свежести.

Веня позвонил, и вошёл всё тот же официант. Интересно, у них что – другого нету?

– Э-э-э… Так что всё это означает, приятель?

– Опять заезжий гроссмейстер митинг несогласных готовит, – ответствовал служивый, невозмутимо собирая грязные тарелки со стола.

– Опять! – горестно воскликнул Веня, – ну, теперь, стало быть, пошло-поехало, пропал и этот город. Придется уезжать, но куда, спрашивается? Опять на опостылевшую Ривьеру? А здесь известно что, всё будет так же, как и три четверти века тому назад. Вначале каждую субботу митинг или марш, затем в общественных сортирах на Невском станут замерзать трубы… ну, и так далее. Крышка Петербургу!

– Ну, не всё так страшно, – невозмутимо констатировал официант, унося с собой груду тарелок и пустую супницу из-под поросячьих «пятаков».

– Да если бы не так! – возопил минутой ранее казавшийся вполне умиротворённым Веня, – ведь это же какой был город, вы поймите!

– Ты слишком мрачно смотришь на вещи, – возразил внезапно очнувшийся лысоватый субъект, из-под которого выдернули тарелку, – теперь совсем другие времена, да и сограждане наши, надо признать, очень сильно изменились.

– Вовчик, ведь ты же меня как облупленного знаешь, ну, на хрена же врать? Я человек, которого очень трудно провести на мякине. И вот тебе, к примеру, факт: бельевая верёвка во дворе нашего дома.

– Это интересно… – сказал ещё не вполне оклимавшийся после выпитого виски лысый, а я подумал: "Ерунда верёвка, не в верёвке счастье, но Веня-то, Веня – личность, ну просто выдающаяся!"

– Не угодно ли, бельевая верёвка. С пятьдесят третьего года живу я в этом доме. И вот, в течение этого времени до августа девяносто первого не было ни одного случая, подчеркиваю, ни одного, чтобы из нашего двора при незапертых воротах пропала хоть одна пара трикотажных кальсон. В августе девяносто первого в один прекрасный день пропали все кальсоны, в том числе две пары моих, три пары пожилого уролога из соседнего подъезда, не говоря уже о единственных хлопчатобумажных исподних нашего достославного дворника Димитрия. И с тех пор бельевая верёвка прекратила свое существование. Голубчик! Я не говорю уже о победе демократии, о торжестве либерализма… Но надо же меру знать! Ну, почему нельзя было оставить наши исподние в покое?

– Веня, дались тебе эти кальсоны! Насколько я знаю, никто из либералов теперь кальсонами не пользуется. Даже твой друг Пархоменко круглый год носит семейные трусы, – заикнулся было я.

– Ничего подобного! – громоподобным голосом ответил Веня и налил себе стакан перцовой водки. – Ничего подобного! На ком-то непременно есть теперь кальсоны и эти кальсоны мои! – произнося эти слова, Веня с подозрением скосил глаза несколько ниже живота своего сотрапезника. – Это как раз те самые кальсоны, которые пропали в августе девяносто первого. Но хотя бы они их правильно носили, а то ведь всё норовят задом наперёд надеть! – лицо Вени начало багроветь. – Какого черта подорожало французское вино? Почему бензин, которого у нас должно быть навалом, в теперешнее время аккуратно дорожает на рубль раз в месяц? Ну, ответь мне, Вовчик.

– Что поделаешь, Веня, законы рынка…

– Нет, – уверенно возразил он, – нет! Ты первый обязан воздержаться от употребления этого понятия. Законы рынка – это мираж, дым, фикция, – Веня, видимо, для вдохновения принял ещё сто граммов коньяка. – Ты когда-нибудь видел торговку на базаре, сверяющую показания весов со статьёй 504 Гражданского Кодекса РФ? Да их и вовсе не существует, этих твоих рыночных законов. Когда эти недоучившиеся тенора и баритоны кричат "даёшь цивилизованный рынок!", я смеюсь, – лицо Вени перекосило так, что у лысого от удивления чуть не вывалилась челюсть. – Клянусь, Вовчик, мне смешно! Ведь это всего лишь означает, что каждый из них хочет безвозмездно получить под управление оптовый рынок или, на крайний случай, торговый павильон, причём желательно на Невском. А вот, когда этот самый баритон вместо того, чтобы глупости орать, займется тем, за что я ему готов платить вполне приличные деньги, рост цен прекратится сам собой. Двум хозяевам служить нельзя! Невозможно в одно и то же время и сапоги точать, и устраивать судьбы несостоявшихся вождей, по недоразумению записанных в либералы! Это никому не удаётся, Вовчик, и более всего, тем самым .. чудакам, которые до сих пор ещё не совсем уверенно носят украденные у меня восемь лет назад кальсоны!

Похоже, Веня вошел в азарт. Только теперь я с опозданием уразумел, к чему была нужна вся эта подлая канитель с переброской в Питер и театрализованная клоунада по мотивам старой драмы. Веня, в очередной раз как бы стоя всё на том же броневике в позе вершителя народных судеб, наставлял меня на путь истинный. Не ясно только было, какая конкретно роль в этом деле предназначалась лично мне. Ну, в самом деле, не понадобилось же Вене городить весь этот огород ради того, чтобы с моей помощью получить компенсацию за утраченные в незапамятные времена исподние…

– Антилиберальные вещи глаголешь, – шутливо заметил я, не подавая вида, что пытаюсь раскусить коварные замыслы своего давнего приятеля, – не дай Бог, кто-нибудь тебя услышит…

– Ничего опасного, – с жаром, но понемногу остывая, возразил мне Веня. – Нет тут никакой крамолы. Кстати, вот ещё одно слово, которое я совершенно не выношу – антилиберал. Абсолютно неизвестно, кто за ним скрывается? Черт его знает! Так я и говорю: никакой этой самой крамолы в моих словах нет. Есть только здоровая наследственность, элитарное образование и могучий интеллектуальный потенциал.

Тут Веня сдёрнул с шеи вконец замызганную за время трапезы салфетку и, скомкав, бросил ее рядом с опустевшим фужером из-под коньяка. Лысый кряхтя поднялся и поблагодарил:

– Мерси.

– Минуту, Вовчик! – промолвил Веня, засовывая руку в широченный рукав своего шёлкового кимоно. Затем прищурился и протянул мне красочно оформленный лист мелованной бумаги с витиеватой надписью «Согласен выставить свою кандидатуру для участия в выборах»: – Пора бы, Вовчик, тебе самому в нашем кастинге поучаствовать, так сказать, чтобы детальнее изучить дело изнутри. А то ты всё будто бы ни при чём. Так что резину не тяни, давай, подписывай.

– Помилуй, Веня… да за что же? Нет! Я там словно голый, на трибуне… и потом… Ну какой из меня президент? Нет, не смогу! – панический ужас охватил меня, язык словно прилип к нёбу, и я внезапно ощутил, как слёзы хлынули из глаз, норовя смыть текст с этой омерзительной бумаги.

Но Веня был неумолим, по обыкновению в подобных случаях он переходил на «вы»:

– Голубчик, а ведь это уже и вовсе демагогия. Давеча вы откушали прекрасный обед из пяти блюд и вот теперь отлыниваете от работы. Это же вопиющая невоспитанность с вашей стороны. Я начинаю думать, что за душой у вас, стало быть, внутри, нет ничего кроме поросячьих потрохов и ломтя ростбифа. Короче, нечего вы… – дальше последовала нецензурная брань…

Если бы мне ещё вчера сказали, что можно так, вроде бы глядя совсем со стороны, узреть самого себя в компании со своим приятелем – нет, ни за что бы не поверил! Просто не укладывается в голове! Но это бы ещё полбеды. Конечно, при желании можно найти подобному раздвоению личности вполне приемлемое объяснение, во всяком случае такое, что способно и утешить, и даже успокоить. Ну, как бокал хорошего вина или подружка, поздним вечером забежавшая на огонёк. Но вот когда тебе предлагается стать кандидатом на ближайших выборах…

Нет, правда, я и впрямь ощущал себя так, будто ещё чуть-чуть, и меня зачислят в штат элитного борделя. Выделят комнатку в розовых обоях и с балдахином в бледно-голубых тонах, за которым скрывается необъятных размеров, покрытое атласным покрывалом ложе. И посреди всей этой роскоши – я, весь в белом. То есть в белоснежных фельдиперсовых чулках, белых туфлях на высоком каблуке, да и сам я – бледный, как обкуренный до невменяемости наркоман, но с размалёванной румянами унылой, постной рожей. Не забыть бы ещё сбрить усы, а то как-то не очень элегантно получается. Всё потому, что должность президента, полученная из рук Вени и ему подобных личностей, не вызывает у меня иных ассоциаций. Да, мне, по сути, предлагают торговать собой!

Тут следовало бы пояснить, что появление Вени могло быть вызвано двумя причинами. Первая заключалась в том, что я был у Вени по уши в долгах. Так что отвертеться от этой встречи не было никакой возможности. Ну, а вторая причина была скорее из области метафизических предположений, то есть тот самый случай, когда выдают желаемое за действительное. Словом, появления Вени я и боялся, и хотел. Мыслимое ли дело, от кредитора вечно прятаться. Вот именно поэтому рано или поздно наступает момент, когда надо признаться, прежде всего самому себе, что где-то, когда-то, по какой-то неизвестной никому причине маху дал.

Собственно говоря, каяться я готов всегда. Только что толку от подобных покаяний? Что было, то было, и никто не в силах время повернуть назад. Приходится жить с тем, что на тебя свалилось. Даже если это не какие-нибудь неприятности по службе, а неожиданно случившийся государственный переворот, оставивший без работы тех, кто служил власти вовсе не за страх – за совесть! И даже чуть было не попал под суд…

Вот так я и оказался в Вениных руках. А что было делать, если больше не на кого положиться? Тем более, что даже давние друзья за что-то ополчились. И вот жуткие вещи приходится слушать про себя. Будто служил я лицемерным мерзавцам, душителям свободы. А теперь пытаюсь отомстить тем, кто когда-то мне дорогу перешёл. Именно так! Так я же и говорю – чего только им в голову ни взбредёт! И даже будто бы мечтаю о том, – это уж совсем невообразимо! – мечтаю занять достойное место среди этой сволоты.

Ну, вот – опять явился он. И снова продолжается словно бы не имеющая ни начала, ни конца беседа. Такое впечатление, что он ещё надеется меня уговорить.

– Я, Вовчик, вам как Шаляпин Бунину скажу, – эти вполне невинные слова заставили меня насторожиться, и даже недавний хмель из головы выветрился напрочь. Сравнение с Буниным любому человеку приятно, однако намёк на длительную эмиграцию положительных эмоций у меня не вызывал. Мне, в сущности, и дома хорошо, да и не сделал я ничего такого, чтобы рассчитывать на тёпленькое местечко где-нибудь в Париже или в Лондоне.

Надо сказать, что, если бы не Веня, трудно представить, какая могла бы меня в дальнейшем ожидать судьба. Однако вот теперь я сидел вымытый, напоенный, накормленный, одетый в свежую полосатую пижаму и, как всегда после сытного обеда, внимал Вениным речам. Очень хотелось верить, что все неприятности остались позади, хотя одеяние в полосочку всё же оставляло место для сомнений. Тем более, что по прежнему опыту общения я знал, что мне не светит ничего хорошего, если после радушной встречи и гостеприимного застолья Веня вдруг неожиданно обращается на «вы».

– Я не пожарный, чтобы вас спасать по первому же требованию, – продолжал тем временем Веня. – Бросьте вы, дорогой мой, со всякой московской шантрапой водиться вроде всей этой совковой знати и прочих чинодралов-прихвостней! От них у вас одни лишь неприятности, не считая мизерной зарплаты. Кто мы и кто они?! У них же за душой буквально ничего, кроме Васисуалия блаженного и Кузьки Минина в холщовой рубахе, подпоясанной пеньковою верёвкой. Они же голь перекатная, босяки, холопы в двадцать пятом поколении, у них интеллекта ни на грош! – Веня перевёл дух и продолжал уже более спокойным тоном: – И совсем другое дело мы. У нас своя элитарная среда, выращенная в согласии с новейшими методами передовой науки. Можно сказать, целая оранжерея властителей дум и аристократов духа. Кто как не мы такого признания достоин?

– Ну, Веня, ты на этот раз не прав, – я хоть и испытывал к Вене благодарность за то, что он выручил меня из беды, но согласиться с ним означало бы подвергнуть унижению всё то, что когда-то было для меня так дорого и неоспоримо. – Аристократию духа, по-моему, естественный отбор определяет, прежде всего. Многих уже забыли, а вот Карамзина мы помним. И Ключевского с Бердяевым, и Добролюбова. Тот же Сахаров упорно лез на трибуну съезда не только потому, что ему Боннер на ушко нашептала. Просто со временем почувствовал свою ответственность перед людьми. Если тебе многое дано, надо и отдавать людям тоже много.

– То есть, по-твоему, аристократия определяется последействием, так сказать, по факту и делам, исключительно историческим путем? Я правильно, Вовчик, понимаю? Только по прошествии времени и в соответствии с тем, что подскажет память? – Веня никак не унимался, и не понятно было, зачем он вообще затеял этот разговор.

– Ну, не присваивать же ему звание аристократа ещё до того, как он успел что-то сотворить или вообще сподобился произнести хотя бы что-нибудь толковое. Естественно, для того, чтобы такое произошло, потребуется время. Кстати, Ван Гога, в моём понимании, аристократа постимпрессионизма, оценили даже не сразу после похорон. То же произошло и с Модильяни. Видимо, для всеобщего признания желательно, чтобы человек умер. Иначе зависть, интриги, конкуренты, где уж тут его достоинства-то оценить?

– Так, так. Ну, а как же недооценённые заслуги? Их-то куда денете, если, к примеру, из ныне здравствующих кто-то незаслуженно забыт? – в словах Вени вроде бы наметилась обида.

– Незаслуженно, это как? Не заслужил? Или заслуг навалом, а его забыли? Или нет заслуг, а его вдруг вспомнили? Да с какой стати? – тут уже я начал заводиться, поскольку Венины вопросы начали меня доставать. – Может быть, всё проще, то есть у людей нет потребности помнить об этом человеке, воспоминание о нём ничего не даёт ни сердцу, ни уму.

– Вовчик! Ну, что вы заладили про душу, да про ум, – Веня скорчил омерзительную рожу и после короткой паузы продолжил: – Про горе от ума, небось, слыхали? А всё потому, что ум – это штучный товар и в основном предназначен для элиты. То есть каждому при рождении достаётся малая толика этого ума, а всё остальное не тронь, оставь достойным людям для употребления. И чем более достойные граждане распоряжаются всей этой уймой некоего, я бы сказал, мирового интеллекта, тем более выдающиеся результаты в итоге получаются, – Веня с явным удовлетворением огляделся по сторонам, словно бы предлагая мне оценить, как путём переработки того самого глобального ума появляется реально ощутимое богатство.

– Но, Веня, насколько я понимаю, главный вопрос состоит в том, кто будет решать, достоин ли, к примеру, я. Да и возможно ли в принципе такое?

– В этом-то и дело! – вдруг завопил обрадованный Веня, как будто именно этих слов с самого начала разговора он от меня и ожидал. – То есть, тут проблема именно в том, кто! Я ведь только об этом и толкую. Ну, кто как не я поможет устранить всё, что искажает требуемый умственный настрой. Вам, Вовчик, мои методы хорошо известны. За небрежность в терминологии поднадзорных розгами порю, за нарушение логики сажаю в долговую яму. Ну, а за более серьёзные проступки… – тут Веня проворно подскочил и, злобно похихикивая, хлопнул меня ладонью по спине, – ну, ты, наверное, уже догадываешься, что тебя при этом ожидает? Так что будь добр, давай-ка не будем препираться, – подытожил он, снова переходя на ты.

Странная, надо сказать, манера – то «ты», то «вы», что характерно всего более для провинциальных дам и недоучившихся столичных аспирантов.

– Да я вроде бы ничего такого не имел в виду, – осторожно возразил я, недоумевая, о каких таких поднадзорных и о какой яме он мне только что твердил. Впрочем, то, что я у Вени в должниках, само собой разумеется, а потому обсуждению не подлежит.

– Вот это-то и скверно! – Веня продолжал настаивать на своём, и куда его на этот раз несло, мне понять по-прежнему не удавалось. – Скверно то, что у тебя чёрт-те что творится в голове, даже когда находишься при делах, я уж не говорю о том безобразном состоянии ума, когда ты не на работе. Я тебе больше скажу, сомнения вызывает не только голова, но и во всём твоём организме есть ещё много неизученного. – Веня снова, в который уже раз упёрся взглядом чуть пониже моего пупка, будто не было во мне ничего более заслуживающего его внимания. – Словом, Вовчик, прежде чем выставлять твою кандидатуру на выборы, надо бы посмотреть, что там у тебя внутри. Можно ведь и такое предположить, чем чёрт не шутит, – может, ты у нас заразный?

Аргумент, что ни говорите, был убийственный, особенно, если учесть мою личную заинтересованность в сохранении здоровья. Что ж, в принципе, я не возражал. Жаль только, что справку с собой не захватил о проведённой не далее, как год назад, полнейшей клинической диспансеризации. Впрочем, если надо, можно документик позже занести. Однако здесь, видимо, требовалось совсем другое.

– Нуте-с, вот! – Веня уже потирал руки в предвкушении чего-то такого, о чём мне пока не полагалось знать, я же с нетерпением и некоторой внутренней дрожью ожидал, какую же каверзу он мне на этот раз устроит. – Наше сознание, Вовчик, как тебе, наверное, уже известно, находится в мозгу, мозг в голове, а голова обретается на шее, – при этом Веня выразительно покрутил кудрявой головой. – Некоторые вульгарные марксисты-экспериментаторы предпочитают сначала вдребезги разбить пациенту голову, а уж потом начинают изучать, что у него там внутри, в мозговых извилинах. Это если что-то сохранилось. Я же намерен пойти по более либеральному пути, то есть запустить в твою кровеносную систему несколько миниатюрных зондов, совсем крохотных, этаких зондов-червячков, которые будут очищать организм от всякой ереси и скверны, а заодно должным образом направлять твою мысль, даже подсказывать нужные слова и вообще – осуществлять круглосуточный надзор на уровне головы, печёнки и некоторых других интимных органов, – Веня снова захихикал. – Эй, Вовчик, ю андерстенд? Полагаю, что кое-какие элементы внутреннего контроля с моей квалифицированной помощью уже внедрились в твою кровь.

Я вздрогнул. Мне показалось, что толстый чёрный червь ползёт вдоль по моей аорте, покусывая по пути следования всё, что попадётся на его пути. Хоть красное кровяное тельце, хоть белое – всё сойдёт, когда голодный. Вот червь обозрел систему сердечных клапанов, мельком глянул, что творится в прокопчённых бронхах, и, убедившись, что там, к сожалению, поживиться нечем, стал понемногу подниматься выше, к тому загадочному, волнующему воображение веществу, что скрыто в черепной коробке. Однако вот ведь незадача! Оказалось, червь по дороге так нажрался, что дальше ему, как ни крутись, как ни вертись, но точно не пролезть. Ну, нет, так ведь нельзя. Надо что-то делать!

– Эй, доктор! – это кричу я, сам вроде бы не желая того, внезапно превратившись в раздосадованного неудачей червяка. – Авария! Срочно принимайте меры!

И как отдалённый звон колоколов к заутрене, насквозь пронизав нежные жировые и кожные покровы, до него, то есть теперь уже до меня, ползущего по венам и артериям, длиннющего и мерзкого червя, донёсся голос Вени:

– А ну-ка, раздевайся и на стол!

– Веня, может быть, не надо? – взмолился я, уже снимая пижамные штаны и тем самым демонстрируя свою готовность положить последние остатки целомудрия на алтарь научного прогресса.

Но Веня был неумолим:

– Голубчик, что за мерзкая привычка то и дело манкировать служебными обязанностями. Откуда в вас столько тупого, я бы сказал, напыщенного эгоизма? Нельзя же так настойчиво скрывать то, что у вас внутри. Впрочем, сейчас мы и посмотрим, надо же определить, что там у нас произошло и как следует усовершенствовать мою методу, – с этими словами Веня взял со стола огромный никелированный тесак, и, напевая свою любимую арию из оперы «Псковитянка», стал примериваться, откуда ему удобнее было бы начать.

– Веник, дорогой, тебе помочь? – писклявый голос незабвенной Лёли раздался из звуковой колонки компьютера, а пышущее неженской ненавистью лицо внезапно возникло на дисплее. – Веник, у меня же есть богатый жизненный опыт. Я всегда прежде исполняла обязанности операционной сестры, когда ты бывал немного пьян и требовались услуги ассистента.

– Спасибо, голубушка! Помогать мне нет нужды, поскольку Вовчик по гроб жизни мне обязан, так что никуда не денется. А впрочем, подержи-ка его за ноги, чтобы не брыкался.

Из дисплея внезапно появились две огромные волосатые ручищи и, схватив меня за щиколотки, намертво прижали их к столу! И откуда только у виртуальных баб такая силища берётся, когда требуется надругаться над мужским достоинством?

Веня тем временем всё никак не мог выбрать место на моём животе, где следовало бы начать, и потому ходил вокруг стола кругами, напевая и бормоча себе под нос: – От пупка иль от мошонки…, от мошонки до пупка ль.. – и, наконец, отчаявшись найти точку приложения тесака, бросил его на пол: – Нет, ну, вы только подумайте, до чего же довели страну!

Господи! Да от кого я это слышу!..

Только теперь я понял, для чего Веня отмазал меня от суда. Нет, с этими мне не по пути – уж это точно! Мало того, что собираются принудительно прочищать мои мозги – а для чего ещё нужны эти их черви-зонды? – так ещё и разрежут, выпотрошат, а потом на меня же все свои неудачи спишут, как на какого-нибудь безмозглого холопа. Скажут, мол, народ до понимания того, в чём его безмерное счастье заключается, так и не дорос, так и не оценил предложенную ему кучу всяческих свобод и клятвенное обещание повсеместного обжорства. Да лопайте вы сами, если уж на то пошло! Только, желательно, чтоб где-нибудь подальше от меня. По крайней мере, тогда настал бы конец моим мытарствам и Вениным манипуляциям над моим несчастным пузом.

Был бы он и в самом деле либералом, я б наверняка ещё подумал, но в нынешних, весьма прискорбных обстоятельствах мне ничего другого не оставалось, как выбрать самый радикальный путь. И вот пока Веня в поисках то ли подходящего инструмента, то ли источника для пополнения моральных сил бродил по комнате, задумчиво что-то теребя в затылке, я изловчился, пнул волосатую ассистентку ногами в грудь, которая потными сиськами маячила на дисплее, свалился со стола на пол и не долго думая встал на четвереньки и пустился на утёк. А там уж, с ходу протаранив дверь, скатился вниз по лестнице до самого выхода из дома.

Глухая ночь раскрыла мне свои объятья. К счастью, ещё в прихожей Вениной квартиры успел прихватить кое-что из одежды – ну не идти же домой голышом!..

Глава 11. Задушевная беседа

Эта троица стала меня преследовать сразу, как только выбежал из дома. Вначале они держались в отдалении, но затем, видимо, осмелев либо заметив, что я прибавил шаг, стали понемногу приближаться. Кто знает, что было бы, не появись неожиданно этот заплутавший в московских переулках, дребезжащий, старенький автобус? Ну а тут я из последних сил рванул вперёд, схватил руками поручни и прыгнул на подножку, и только тогда немного перевёл дух – теперь-то уж им меня точно не догнать!

И вот несётся автобус по тёмному, словно бы вымершему переулку – нет ни прохожих, ни освещённых окон, ни зажжённых фонарей. И я начинаю понимать – чего-то здесь не так, что-то с этим автобусом вообще не сходится. Что уж тут говорить, если даже пассажиры куда-то подевались. Вот тебе и успел. Сглазил, чёрт меня дери! И я кричу водителю:

– Сворачивай! Здесь автобусы сроду не ходили!

А сзади наступает на меня кондукторша и, угрожающе раззявя свой щербатый рот, требует за проезд немыслимые деньги.

– Сударыня! Да где же мне их взять?

– Ах, нет? Ну, тогда выметайся на ходу!

Да я и рад бы, но как назло автобус несётся всё быстрее и быстрее. Им-то, проклятым, всё равно, они же на работе, а каково мне наблюдать сцену своей гибели?

И только тут я понимаю, почему автобус движется не по маршруту. Вот в чём дело! Автобус-то прислали из похоронного бюро и не за кем иным, а именно за мной! Ещё чуть-чуть и я увижу лежащее в оцинкованном гробу своё безжизненное тело. Накроют крышкой, запаяют, чтоб ненароком кто-то не узнал, и с самого высокого моста гроб сбросят в воду! Зря, что ли, к ногам привязан груз?

Я пробую пошевелиться, но что-то не пускает, пробую задать вопрос, но никто не хочет отвечать. И тогда, набрав в лёгкие воздуха, из последних сил, жутким, не своим каким-то голосом ору:

– Стойте! Пощадите! Я всё отдам! Только остановитесь, ну пожалейте несчастного папашу!

Я слышу визг тормозов, потом дверь со скрипом открывается и кондукторша таким, знаете ли, ехидным голосочком объявляет:

– Которые ещё денег не собрали – вылезайте!

Только бы мне повидаться с Веней и больше не нужно ничего! Даже после той, несостоявшейся его попытки использования в наших общих интересах достижений современной хирургии с целью обозрения моих внутренностей. Эх, зря я тогда отказался! Теперь бы не пришлось блуждать в потёмках в поисках выхода из тупика. По счастью, Веня недавно прикупил себе квартирку совсем недалеко отсюда.

Я прохожу через отделанную каррарским мрамором то ли аркаду, то ли подворотню. Миную двор с крохотным бассейном, где тихо плещутся золотые и оранжевые рыбки, и чуть поодаль в зарешёченном вольере что-то бормочет в полусне павлин. А вот и дом – бронзовые львята у подъезда, колоннада, массивная кованая медью дверь, и всё это увенчано огромным куполом. Словом, всё, как и положено, не хватает только флага. Да, здешний хозяин от скромности не должен помереть…

И вот уже поздний ужин плавно перетекает в задушевную беседу.

– Ах, Веня! Если бы ты знал, как тяжко всякий раз переживаю я нашу с тобой долгую разлуку. Особенно сейчас, когда на меня свалилась вся эта канитель, – я сидел в кресле, обхватив голову руками и, как полагается в таких случаях, раскачивался из стороны в сторону.

– Да ладно тебе, Вовчик. Пройдёт время, и всё понемногу образуется. А я со своей стороны помогу тебе, чем можно, только ты не дрейфь. Останешься без работы, так я и тогда тебя где-нибудь пристрою. Хочешь, тенором возьму в театр? – Веня с таким искренним сочувствием смотрел на меня, что, если бы не врождённая моя неприязнь к вокалу, да и вообще ко всякой опере, я бы тут же выдал ему что-нибудь этакое, вроде арии Радомеса из «Аиды». Ну, а так…

– Добрая ты душа, Веня! Удивляюсь я, глядя на тебя.

– Чему ж тут удивляться? Привязанность к братьям нашим меньшим – это естественное свойство всех нормальных людей, – сидя на диване, Веня поглаживал голову любимого пса и, глядя на меня, щурил правый глаз и снисходительно улыбался.

– Ах, если бы все так рассуждали! – по-прежнему не унимался я. – Однако то, что происходит сейчас, просто не укладывается ни в какие привычные для меня морально-этические рамки. Дошло до того, что я даже боюсь сегодня дома появляться. А вдруг за мной придут?

– Не надо было неразделённую любовь к Родине превращать в своё политическое кредо. Чувства, как нам известно, в делах только вредят, – Веня повернулся лицом к компьютеру, где как всегда маячило озлобленное личико незабвенной Лёли, и снова обратился ко мне: – Тут ты, Вовчик, что не удивительно, явно перегнул, так сказать, подменил несоизмеримые масштабы. Действительно, бывают на свете и любовь к ближнему, и взаимовыручка, но это совершенно из другой оперы. Твоя же задача, как я её понимаю, не любить, а следовать заданным путём, не отступая от ранее намеченной нами стратегической линии буквально ни на шаг и ни в какую сторону…

– Но Веня! Я, можно сказать, всей душой… – я густо покраснел, словно бы меня поймали на какой-то непристойности.

– Вот ты опять перебиваешь! – Веня оттолкнул пса и указательный палец освободившейся руки направил прямо в центр моего лба, словно бы обнаружил там подлежащего уничтожению комара или какую-то другую мерзость. – В иных обстоятельствах я бы наказал тебя именно за постоянный переход на личности и назойливую демонстрацию неуважения к нашим идеалам. Однако в данном случае мною руководит не разум, но всего лишь чувство сострадания. И оно не находит возможным оставить тебя вот в этом состоянии просто так, – тут Веня оглядел меня с головы до ног и, судя по всему, пришёл к неутешительному итогу. – У тебя неважная динамика, Вовчик. По моим многолетним наблюдениям, ты склонен к сползанию в беспредел путем вхождения в раж, то есть в запой, с последующим длительным выползанием из оного. Вот и сегодня ты скулишь и жалуешься на неустроенную жизнь, а завтра напьёшься и провалишь наше дело. Честное слово, Вовчик, так нельзя! Даже и не знаю, как нам быть и что мне с тобой делать.

– Веня! Ну, поверь мне ещё раз, – я чувствовал, как подгибаются колени, ещё чуть-чуть и оказался бы лежащим на ковре.

– Или возьмём тот эпизод, когда ты нанёс неизлечимую душевную травму Лёлечке и дал дёру прямо с операционного стола, попутно обвинив меня в применении методов сигуранцы и гестапо, – Веня до предела поднял густые брови, выпучил глаза и как бы в полнейшем недоумении развёл руками. – Ну, скажи на милость, откуда что взялось? Разве не я поддерживал тебя, когда советами, а где-то и немалыми деньгами? А если к этому добавить то, что я спасал тебя от заслуженной порки, уже и не помню сколько раз, тогда ты должен признать, что у меня просто ангельское терпение, – при этом вопреки произносимым словам на лице Вени явственно обозначились признаки нарастающего раздражения.

– Я же и говорю, что ты мой Альхен… – я всё никак не мог сообразить, какими бы словами успокоить благодетеля.

– Вовчик! Ты мог бы стать интересным собеседником, но вот беда, срываешься на брань по самому пустяшному поводу. Уровня дискуссии, ну, никак не держишь. – Веня вскочил с дивана и теперь быстрыми шагами расхаживал по комнате. – У тебя начисто отсутствует чувство меры. Это касается и твоих личных выпадов против меня. Пойми же, наконец, что есть вещи, которые просто нетерпимы в приличном обществе. Ты однозначно нуждаешься в одёргивании, иначе тебя периодически заносит.

– Веня! – снова покраснев, взмолился я, – Веня, больше этого никогда не будет!

– Остается лишь опровергнуть твой идиотский постулат о том, что будто бы в этом мире должна править всем любовь. – Веня в изнеможении плюхнулся на диван и, уже не глядя на меня, замахал перед моим лицом руками. – И не перебивай! Так вот, ты мне уже неоднократно заявлял, что человек должен нести добро людям. Однако ежу ясно, что это его личное дело – кому, когда и что нести. Нельзя же его силой заставлять! Заботясь об одних, ты проявляешь явную несправедливость по отношению к другим людям, – Веня снова смотрел на меня и его вылезающие из орбит глаза выражали одновременно злость, нестерпимую муку и что-то очень похожее на робкую надежду. – Вот ты твердишь мне о любви к ближнему, однако подумай вот о чём. Что будет, если признать незаконными итоги приватизации и залоговых аукционов? Неужели ты не понимаешь, что людям предстоит отдать не только нажитое с таким трудом, но и ещё выплачивать в казну офигительные штрафы, а для этого надо где-то брать кредит. Зачем ты их на муки обрекаешь?

,Ну, вот! Стоит только завести с Веней о чём-то разговор, как непременно всё сводится к деньгам, словно бы кроме них нет ничего более достойного нашего внимания в этом мире. А так хотелось поговорить о чём-нибудь прекрасном. И ещё очень хочется, чтобы он защитил меня и приласкал – ну, не так, как пса, но тоже было бы приятно.

Даже и не знаю. Наверное, я напрасно затеял этот разговор, однако куда же мне деваться? Ведь если он по собственной инициативе пожелал стать для меня «вторым я», тогда к кому же мне ещё пристало обращаться за советом? Но согласиться на участие в выборах я никак не мог. А Веня тем временем уже подводил итоги нашей затянувшейся беседы:

– Так что, Вовчик, расписывайся, давай, – Веня снова протянул мне эту мерзкую бумагу. – Нечего тянуть кота за хвост, тем более что предложение тебе сделано, на мой взгляд, очень выгодное и вполне приемлемое.

– Ну, скажешь тоже. Ведь раздевают страну буквально догола! Ну, не могу я во всём этом участвовать, – в качестве наиболее убедительного аргумента я попытался выдавить из себя слезу: – Веня, а нельзя ли как-нибудь иначе?

– Вовчик, дорогой, что у тебя было по истории? Не сомневаюсь, что твёрдая арифметическая единица. Пора бы знать, что после идеологической победы захваченная территория всегда отдаётся на разграбление войскам. Так что у тебя весьма ограниченный выбор вариантов, – видя моё отчаяние, Веня протянул мне носовой платок и уточнил задачу: – В общем, либо подписывай бумагу, либо возвращай долги и выметайся отсюда на… – вслед за тем опять прозвучало нечто непристойное. Да я уже привык!

Судя по всему, неважные у меня складываются перспективы. Либо отдать всё то, что было дорого, а то и вовсе – выставить на продажу самого себя, что называется, со всеми потрохами. И главное, что, в сущности, не из чего выбирать, потому как ни то, ни другое совершенно не приемлемо…

Но вот опять всё та же знакомая картина – бежевые портьеры, белесая, словно бы выцветшая ночь. И снова продолжается наш с Веней разговор.

– Вовчик! Ну, почему ты этого стыдишься? Ведь это же самое милое дело – взять, да и предложить кому-нибудь себя. Спрос, как тебе известно, рождает предложение, – Веня сидел за массивным письменным столом и, напялив на нос очки, изучал биржевые сводки на экране своего компьютера.

– А вот если я тебя об этом попрошу…

– И не проси! – последовал лёгкий взмах рукой, так примерно отгоняют назойливую муху. – Твои просьбы, кроме убытков, не приносят буквально ничего. А коли нет прибыли, так и не о чем тут говорить.

– Веня! Ты прямо-таки марксистом стал. Это же он утверждал, что ради прибыли капиталист готов пойти на любое преступление.

– Дурак он был, твой Маркс! – Веня оторвался от дисплея, сдвинул очки на лоб и устремил сердитый взгляд прямо на меня. – Преступление, Вовчик, оно от слова преступить. Переступи ту самую черту, и всё окажется не так, как тебе отсюда видится. – И словно бы не на шутку обозлённый тем, что отвлекли его от важных дел, вдруг прокричал: – Нет, ты точно не от мира сего, если говоришь такие вещи! – И затем, как бы спустив пар, уже более спокойно: – Да ладно, брось, Вовчик! Всё это пустяки.

– То есть как это, пустяки? – теперь уже меня начинало раздражать это Венино всегдашнее и нескончаемое лицемерие. – Продаться с потрохами, это, по-твоему, пустяк? По-моему, это тоже самое, что и раздеться догола на публике.

– Нет, это не пустяк, Вовчик, – Веня отложил очки и, продолжая внимательно рассматривать меня, закурил сигару. – Это, мой милый, высокое искусство! Подать себя в выгодном свете, вызвать интерес у публики, такая задачка потруднее даже, чем собственный портрет маслом написать. Да и кто его у тебя купит, между нами говоря? Кто ты такой? Я бы так сказал, прежде чем своими картинами торговать, к примеру, научись сначала продавать себя.

– Веня! Ну, о чём ты говоришь? Ты бы ещё сравнил творения Рубенса с вращением задом вокруг никелированного столба в ночном клубе, – все эти дремучие суждения влиятельных господ, ничего не понимающих в искусстве, никогда не вызывали во мне ничего кроме отвращения, да, в общем-то, я этого и не скрывал.

– Что ж, пожалуй, тут ты прав. Рубенс и впрямь теперь котируется дороже, – Веня, попыхивая сигарой, вновь уткнулся в свой дисплей и вдруг, рассмеявшись, снова воззрился на меня: – Знаешь, как говаривал один мой деловой партнёр, как раз специалист по торговле недвижимостью и произведениями искусства, есть, друг мой, живопись, есть «выжопись» и есть, к великому сожалению, «вжопись», – тут Веня указал сигарой на меня и, откинувшись на спинку кресла, засучил в воздухе коротенькими ножками, – а ведь очень точно сказано, ты не находишь?

Веня всё ещё хохотал, а я так и не решил, как мне реагировать на его обидные слова тем более, что в чём-то он был прав. Ну, хотя бы в том, что торговать я и в самом деле ещё не научился.

– Тебе-то всё смешно. С тебя-то станется! Уж если ты готов даже меня выставить на продажу ради своей поганой прибыли… – я закрыл руками лицо и сделал вид, будто вот-вот заплачу.

– Ну, ладно, – Веня был явно раздосадован тем, что вроде бы не к месту сострил. – Вовчик, дорогой, нашёл время обижаться. Если хочешь знать, я тогда целую ночь не спал, обдумывая, как бы тебе сказать об этом поделикатней, подоходчивей.

– Выходит, так и не придумал, как бы повежливее своего лучшего друга отправить на панель?

– Ты спятил, что ли? Не можешь работу в должности президента всей страны отличить от мерзкого паскудства? Нет, ну, ты просто полный охломон!

– Чего ты лаешься?

– Да потому что неважный из тебя психолог. Не можешь понять, что тебе желают исключительно добра…

– Подумай, Веня! Ну, что ты говоришь? Какое может быть добро в этом гадючнике, в этом дворце лицемерия и разврата?

– Но позвольте, Вовчик! – Веня привстал и, отложив сигару, выпятил свою тщедушную грудь и по-бычьи наклонил голову. Короче, принял стойку профессионального бойца, готового к тому, что победить в очередном бою без правил. – В конце-то концов, кто здесь хозяин? Чей это город, этот дом? И я никому не позволю над этим издеваться.

– Прекрасно сказано! Мой, моя, моё… Ты даже Родину успел приватизировать. Вот в этом ты весь со своей дремучей философией, – после сказанных им слов я уже не в состоянии был сдерживаться.

– Вовчик! Ну, что за шулерство? При чем тут философия? – Веня уже выбрался из-за стола и, заложив руки за спину, расхаживал передо мной туда-сюда, по всей видимости представляя себя в роли учителя начальных классов. Ну, а мне как обычно была предназначена роль плохо успевающего школяра. – Итак, Вовчик, для меня мой дом, мой город это и есть моя родина. Как это там… «превозмогая обожанье, я наблюдал, боготворя… здесь были бабы, горожане»… ну, и далее по тексту. А вы мне всё про итоги давно забытых залоговых аукционов. Это нехорошо! Это неуместно! Держу пари, у вас невроз навязчивости, поэтому вас из органов и попёрли, – не дав мне даже шанса оправдаться или возразить, Веня продолжал свои нравоучения: – Скажу вам больше. У людей, подобно вам пребывающих в плену навязчивых идей, до самого преклонного возраста сохраняется инфантилизм. Иными словами, имеет место упрощение проблем, переоценка своих сил, это уж как минимум. Вы часто наступаете на одни и те же грабли, как будто бы нет других возможностей. Ну, скажите мне, зачем?

– Ты бы для начала со своими граблями разобрался, а то ведь не ровён час… Или принял бы снотворное и не вешал свои сопли на чужой подол.

– Вовчик! Ваша наглость бесподобна. Однако не стоит острить на тему жизни, миновавшей вас. Чтобы иметь право называть Россию родиной, надо было жить в ней, голодать в ней, хлебнуть изуверства вместе с её народом. А судить из тепленькой постели, да ещё когда под боком девка, для этого не надо как говорится быть о семи пядей в своём лбу.

– Твой совет «хлебнуть зверства» просто умиляет!

– Вовчик! Подвижки у вас, несомненно, есть. Я всегда считал, что вы не безнадёжны, и даже кое-какая логика в ваших словах изредка присутствует. Однако, что в таком случае для вас родина? Для Гоголя – это птица-тройка. То есть для него родина – это и тройка лошадей, и даже этот никому неизвестный погоняло. Для Блока – это летящая степная кобылица, которая между делом мнёт ковыль. Но кто-то сажает верхом на кобылицу усатого грузина – и они неразделимы. И вот уже даже птицу-тройку оседлали – на каждом жеребчике сидит по седоку, холёные, мордастые представители партгосноменклатуры. Так что давайте договоримся не путать постоянную составляющую, то есть народ, и переменную, то есть сбрую, упряжь, кучера, режим, вождя, эпоху… Потому что я люблю Россию как тот же самый чугунок с перловой кашей в русской печи, а вы любите марксистско-советскую страну, разрушившую ту Русь. Вы исповедуете лишь ненависть к богатым и называете это социальной справедливостью. Это же просто позор! – продолжая разглагольствовать, Веня уже успел напялить свой любимый халат с дракончиками, пригубил виски из хрустального фужера и потому чувствовал себя как милостию Божьей самодержец. – Ну, вспомни, наконец, сколько уже раз та власть тебя насиловала, обманывала, унижала. Да ты же при сухом законе давно бы ноги протянул, если бы не я.

Тут уж я не вытерпел. Дай только ему волю, и он начнёт упрекать меня чёрт-те в чём.

– Веня! Всё не так! Да и не разрушал я этой печки… – честно скажу, мне стоило немалых сил, чтобы не засмеяться.

– Вот вы опять скатываетесь прямо-таки к патологической лжи. Все мои попытки что-то вам втолковать натыкаются на перевирание, скоморошество, уход от объективного анализа. Я думаю, не найдётся на свете человек, который скажет, что я не объяснил ему свою позицию. Всем всё ясно! С вами же ровно наоборот. Вы каждый раз нахально уходите от честного понимания моих взглядов. Будьте вы мужиком, а не злобной кобылицей. Хватит кусать в живот, лягаться и при этом ржать!

Ах, голова! Ну, прямо-таки, Макаренко и Жан-Жак Руссо в одном флаконе. Только откуда он это взял? Это я по поводу кобылы, которая одновременно и кусается, и ржёт. Видимо, это тот самый случай, когда валят с очумелой головы на вполне здоровую. Иной раз Веня напоминает мне этакого мерзкого ворюгу-повара – жаркое из кошатины уже превратилось в угольки, а он всё пихает его тебе в рот, приговаривая про себя: «Чтоб ты подавился!»

Наверное, следующим аргументом в нашем споре должна была стать ссылка на Венины богоугодные свершения во славу чугунка с перловой кашей, но… Но в этот момент из компьютера вместе с невнятным шумом и топотом множества ног донеслись отчаянные вопли Лёлечки. Ох, вот ведь опять всё начинается! И эта рожа будет маячить на дисплее, и снова Веня, стоя на броневике, будет призывать меня к чему-то. Да хоть бы сгорел весь этот мерзкий дом со всеми его обожравшимися обитателями! Жаль, конечно, если останусь без работы, но уж для такого случая…

С тех пор прошло много лет. То, что осталось от Вени, давно лежит в земле. Однако иногда возникает впечатление, что он по-прежнему среди нас, только искусно прячется, прикрываясь патриотическими лозунгами, и не оставляет надежды внедрить свой стиль мышления в чужие головы. Поэтому и возникают ситуации, когда сам Бог не знает, как же нам помочь.

Глава 12. Разговоры с Богом

Это случилось ещё в то время, когда Егор Викулов работал в Следственном комитете, подчиняясь непосредственно его главе, Аристарху Стрекалову, – тот поручал своему любимцу только самые сложные дела.

Однажды утром Стрекалова вызвали «на ковёр», и вот он стоит навытяжку перед своим непосредственным начальником и, затаив дыхание, слушает, надеясь, что и на этот раз гроза пройдёт стороной и обойдётся без огорчительных последствий.

– Ты что себе позволяешь? Ты какие игры устраиваешь за моей спиной? Я же тебе ясно сказал: без моей санкции ничего против Федюкина не предпринимать!

Ему бы промолчать, а он с дуру возьми и ляпни:

– Так против фактов не попрёшь.

– А против меня, выходит, можно?!

– Я не то хотел сказать.

– Так говори, а то ведь скоро такую возможность можешь потерять! – никак не мог угомониться Первый.

«Язык, что ли, собирается отрезать?» – подумал Аристарх Игнатьевич, ну а пока такого не случилось, решил сказать, как на духу, всё то, что за последние годы наболело.

Пока Стрекалов говорил, Первый всё так же строго и внимательно смотрел ему в глаза, пытаясь уловить малейшие признаки того, что генерал лжёт, пытается вокруг пальца обвести. Это как на допросе – надо дать фигуранту выговориться, ну а затем попробовать прижать на противоречиях. Но тут было не так, опыта в таких делах и у Стрекалова, и у Первого хватало. И всё же он склонялся к убеждению, что генерал искренен на этой исповеди.

«Неужели не врёт? – подумал он. – Неужели всерьёз полагает, что ещё можно что-то кардинально изменить? И откуда только берутся такие динозавры? Конечно, нетрудно вправить и этому мозги, чтобы без приказа не лез, куда не надо. Однако гораздо проще найти подходящую замену. С другой стороны, и такой вариант не избавляет от проблем, а в некоторых случаях может возникнуть ситуация, что остаётся только локти самому себе кусать. Вот как тогда, после назначения преемника – тот тоже обещал быть белым и пушистым…

Так на кого же в этой ситуации рассчитывать? Как подобрать соратников? Формальное соответствие должности и чистая анкета тут нисколько не помогут. Да всё это в нынешние времена гроша ломаного не стоит! Кстати, вот и Федюкин – классический пример. Ох, как же он меня подставил! Потому-то приходится держаться и за Дубкова, и за этого Стрекалова. Вроде бы люди старой закалки и твёрдых убеждений. Да он и сам такой. Только вот жизнь заставила понять, что не так всё просто, как поначалу кажется. Можно, кровь из носа, бороться за святые идеалы, а толку в результате не будет никакого».

От этих мыслей Первый загрустил. Даже решил повременить с увольнением Стрекалова. И так сказал:

– Ладно. Надеюсь, ты всё понял. И впредь, если захочешь кого-то покусать, не забудь, что пока что только я могу дать тебе команду «Фас!».

Выходя из кабинета, Стрекалов если и не чувствовал себя побитым, то однозначно ощущал, что вот ещё минуту назад находился на грани катастрофы. Что ж, впредь будет урок! Видимо, что-то там у них переменилось. То ли Федюкина решили пожалеть, то ли возникли иные обстоятельства, о которых главе Следственного комитета и не нужно знать. У них ведь там всё время идёт подковёрная борьба, ну а Федюкин мог быть лишь разменной монетой, не более того. Да, похоже, сменились приоритеты, начались поиски нового врага. Если так, то и следствие не оставят без работы.

Вернувшись в комитет, Стрекалов приказал срочно разыскать Викулова. И вот стоит тот перед ним, довольный последними успехами, и по лицу видно, что так и рвётся доложить… Жаль парня, хороший был «следак». Неужто придётся распрощаться? Однако для начала придётся постращать. И только после того, как до Викулова дошло, что ситуация сложилась хуже некуда, генерал смягчился, и дальше заговорил совсем спокойно:

– Егор! Есть мнение, что это дело надо спустить на тормозах.

– Товарищ генерал! Да как же так? Ведь столько сил потрачено, и всё оказывается зря?

– Ну, я бы не сказал, что зря. Факт крупного мошенничества установили. Тем самым способствовали наведению порядка в армии. Вот и военного министра нового назначили. Честь и хвала тебе за это!

– Служу России, товарищ генерал! Но я-то рассчитывал, что преступники получат по заслугам. А тут… даже и не знаю, как назвать.

– Егор! Ты не заводись. Спокойно обдумай ситуацию. Помимо Уголовного кодекса есть ведь и другие нормативные акты, их мы тоже обязаны придерживаться. Ну вот, скажем, кодекс о семье. Семья, как тебе известно, – это становой хребет любого государства. И наша с тобой главная обязанность… Ну ты и сам всё понимаешь, – генерал недовольно сморщился, искоса поглядел на портрет, висевший за его спиной, и сказал: – Ладно уж, иди работай. А главным фигурантом сделай Тюлькина. Всё понял?

– Понял, товарищ генерал! – еле выдавил из себя Егор.

Время было уже позднее. Засиживаться на работе не имело смысла. Поэтому Викулов отправился в ресторан – не для того, чтобы горе утопить в вине, но хотя бы душу немного отвести и снять накопившееся напряжение.

После третьей рюмки коньяка в его голове зародилась некая мысль. Поначалу она слабо была выражена. Такое впечатление, что на секунду отвлечёшься, и её уж не поймать, останется лишь смутный намёк и недоказанные подозрения. Мысль словно бы изворачивалась, ускользала. Но вот прошло ещё несколько минут. Викулов всё это время сидел, глядя в одну точку, и вдруг повезло – мысль полностью сформировалась:

– Господи! – мысленно воскликнул Викулов. – Неужто всё было затеяно только для того, чтобы вернуть загулявшего муженька в семью? Нет, не могу в это поверить. Это же сколько сил угробили! Сколько обысков, допросов, очных ставок! Вместо того, чтобы ловить злодеев и убийц, пришлось участвовать в семейных передрягах. Вот ведь дела! Господи, ну разве нельзя было этого Федюкина попугать как-нибудь иначе?

И Господь отвечал Викулову:

– Да как же его напугаешь при такой охране? Моим архангелам против этого спецназа не устоять. Был бы какой-нибудь лейтенант или даже полковник… А тут вся надежда только на тебя.

– И всё равно не в состоянии понять. Весь аппарат Следственного комитета поставили на уши ради спокойствия одной семьи. Да пусть бы он гулял себе на стороне, ну чтобы от этого в природе изменилось? Можно подумать, что в июле выпал снег или разрушилась Асуанская плотина.

– Я вижу, что ты не вполне осознаёшь политический момент. В мире испокон веков борются силы добра и зла. Тут всё построено на принципе сдержек и противовесов. Так вот, есть такие семьи, на которых всё и держится. Если они распадутся – тогда не миновать большой беды!

– Я вроде бы слыхал, что мир стоит на трёх китах…

– Вот-вот! Это они самые и есть.

– Может, назовёте и фамилии?

Господь почему-то замолчал, так и оставив собеседника в неведении. То ли и сам не знал, то ли чего-то опасался. Скорее всего, так – ведь если рухнет мир, тогда и Господь может оказаться не у дел.

Тем временем официант, озабоченный тем, что клиент пьёт, не закусывая, не выдержал и подошёл к столику:

– Извините, может быть, вам что-нибудь из горячего подать?

– Что? – пробормотал занятый своими мыслями Викулов. – Ах да… Кита!

– К сожалению, китов в ассортименте нет. Но есть фаршированная щука, – предложил официант.

Викулов поднял на него глаза, с какой-то ехидцей ухмыльнулся и сказал:

– Какая теперь из меня щука? Не те нынче времена.

Обиженный этой странной шуткой официант отошёл и больше уже не приставал к клиенту.

Прошло несколько лет. За это время Егор раскрыл немало сложных дел, но вот с министром экономики вышла незадача. Дело это так и осталось для него загадкой – то ли министр взятку вымогал, то ли его подставили. Нечто подобное было и в деле Аркадия Федюкина – то ли сам всё организовал, то ли Василиса расстаралась, а Федюкин только проморгал, проявил халатность, став жертвой умелых махинаторов. Тут вот что удивляет – Федюкину пришлось расстаться с должностью, министр экономики получил по полной, а множество других высокопоставленных ворюг как бы совсем не при делах. И сколько ещё таких «белых и пушистых», которых он с удовольствием отправил бы на нары!

Егору вдруг захотелось продолжить тот странный разговор, когда после развала дела Василисы и Федюкина сидел в ресторане и старался влить в себя бутылку коньяка:

– Господи! Да сколько ещё можно это безобразие терпеть?!

– Так ведь законов ваших они вроде бы не нарушают, – отвечал Господь.

– Законы-то дырявые. При желании всегда можно отыскать лазейку.

– То-то и оно.

– Ну а моральные заповеди? Это же по твоей части, Господи!

– Да брось! Кто их нынче соблюдает?

– Неужто и ты не в силах что-то предпринять?

– Увы! Руки у меня связаны.

Вот те раз! Если даже Господь пасует перед «жирными котами», так что может предпринять какой-то следователь, пусть даже по особо важным делам?

– Это кто же так постарался, Господи?

– Да апостол Пётр! Чтобы ни дна ему, ни покрышки.

– Вот уж никак не ожидал!

– Он у меня первый заместитель, как раз ведает отпущением грехов. Что с ним поделаешь, раздаёт индульгенции налево и направо.

– Как же терпишь у себя такое?

– Уж очень не хочется с ним конфликтовать. Чего только не сделаешь ради сохранения единства!

– Похоже, у вас на небе то же самое, что на Земле.

Господь так ничего и не ответил, ну а Викулову осталось только ждать – а вдруг после лета наступит не осень, а весна, тогда уж точно что-нибудь изменится…

Эту историю о следователе Викулове я написал несколько лет назад. Сцена беседы с Богом возникла в ней как бы сама собой, помимо моего желания, поскольку я далёк от религиозных увлечений. Но вот когда писал другой роман, снова где-то в подсознании возник образ некоего божества – всё потому, что герою моего романа и посоветоваться больше не с кем. При этом я словно бы оказался в его шкуре, так что рассказ получился от первого лица…

Проснулся я, услышав чей-то голос. Открыл глаза. Стоит передо мной такой величественный, строгий, в голубой тунике и с тиарой на голове, но почему-то в поношенных сандалиях. Похоже, долгий путь проделал прежде, чем сюда добрался.

Спрашиваю:

– Ты кто?

– Тесей. Слышал про такого?

Собрался с мыслями, кое-что припоминаю:

– Вроде бы из греческой мифологии, в школе проходили… Ну и зачем пришёл?

– Поговорить.

– Что ж, тогда выкладывай.

А он чего-то сомневается:

– Вижу, ты не в духе… Кто ж тебя обидел?

– Не твоё дело!

– Может, я смогу помочь?

Сказать или не сказать? Если уж люди не поверили, так с какой стати боги станут разбираться? Нет, явно не поймёт!

– Слушай, не тяни кота за хвост. Говори, зачем явился, а то спать очень хочется.

Вроде бы до него дошло:

– Дело вот в чём. Тут у нас совсем недавно боги на Олимпе заседали. На повестке дня стоял вопрос: почему ты доверие не оправдал? Создал партию, а потом всё бросил.

– Да не бросал я!

– Ой ли?

– Так на меня все спецслужбы ополчились!

– А ты закон не нарушай.

– Да как же его не нарушать, если у богов все жулики под защитой?

– Врёшь, смерд!

– А богам врать разрешается?

– Не кощунствуй!

И кто меня за язык тянул? Всё равно ведь честно не ответит.

– Ладно, будем считать, что проехали.

А он задумался. Потом говорит:

– Похоже, крепко тебе от них досталось.

– Да уж, не пожелаю такого никому! Сначала чуть по судам не затаскали, потом любимую женщину посадили под замок – думали, я сдамся. Ну а когда не помогло, вкололи мне какую-то гадость – думали, стану смирным и послушным. А я им: на-ка, выкуси!

– Почему же ко мне не обратился?

– Да где ж тебя найдёшь? До Олимпа далеко, да и вряд ли меня туда пустят.

– Ну что поделаешь, такие у нас правила. Впрочем, раз в год что-то вроде «открытых дверей» организуем, но и там по записи, после двойной проверки, так что не всякому повезёт. Помнится, одна рабыня с острова Родос захотела иметь собственную колесницу. Судили, рядили и пришли к выводу, что недостойна. Тогда Зевс сказал: если не исполните её просьбу, в монастырь уйду… Ну или что-то вроде этого. Пришлось выделить колесницу – из тех, что уже исчерпали свой ресурс.

– Весьма познавательная история. А я-то тут причём? Зачем из-за ерунды будить человека среди ночи?

– Это совсем не ерунда!

Обиделся. Чего доброго уйдёт, а я так и останусь с носом. То есть буду до утра гадать, зачем он приходил. Не для того же, чтобы сделать нагоняй? Толку-то! Ты сначала на Олимпе порядок наведи, а уж потом…

– Ладно. Так к чему ты клонишь?

– А вот к чему. С богами надобно дружить и слушать их беспрекословно. Тебе поручена работа, и кровь из носу, но дело доведи до конца!

– Но я же не смогу без вашей помощи!

– Ты думаешь, нам легко? Моральное разложение в обществе, необузданная похоть, зависть, ложь, ненависть и лицемерие… А в результате гибнет то лучшее, что заложено богами в природу человека. Словом, перспективы удручающие.

Да, правильно классик говорил: «О нравы!»

– И что нам делать?

– Это непростой вопрос. Те, что заседают на Олимпе, склоняются к мысли, что можно рассчитывать только на таких, как ты. Так что дерзай, а мы, в случае чего, поможем. Ты только позвони…

Сказал и тут же растворился в воздухе, словно бы его и не было. А номер телефона так и не оставил. Тогда куда звонить? Звонить во все колокола?..

Думаю, теперь все согласятся с такого рода утверждением: человеку в нашем мире очень трудно, почти невозможно быть счастливым в течение всей жизни, то есть от рождения и почти до самой смерти. Однако хотелось бы надеяться, что счастье достижимо в других мирах. Если таковые отсутствуют в реальности, можно попытаться создать этот мир силой своего воображения.

Глава 13. Другие миры

Он появился внезапно – светящийся столб диаметром не более метра возник передо мной и вытянулся ввысь. А затем произошло нечто невероятное. Столб света стал разворачиваться, как скрученный в трубку лист бумаги. Честно вам скажу, я был потрясён тем, что увидел, и стоял как вкопанный, не шевелясь. Если бы Анна не дёрнула меня за руку, даже не знаю, чем бы всё закончилось – наверно, остаток жизни провёл бы в засекреченном НИИ в качестве подопытного кролика. Но вот кое-как пришёл в себя, и тут мы, взявшись за руки, шагнули в какой-то другой мир, откуда, я надеюсь, нет возврата.

Прежде, чем продолжить, надо бы кое-что пояснить во избежание недоразумений. Дело в том, что Ань на свете много, и нельзя всех сводить к одной, к той, которой посвятил одну из последних своих книг. То есть эта Анна не имеет никого отношения к вполне реальной, и нет никаких оснований упрекать сочинителя бог знает в чём. Так уж получилось, что в моём распоряжении ограниченный набор имён – некоторые ни под каким предлогом в свой роман не вставлю.

Вообще-то в романе всё было не так, как я здесь описал – с помощью этого «столба» Макс получил возможность перемещаться во времени и в пространстве. Причём перемещался только в прошлое, да и то, чтобы посмотреть, что и как там было, по сути, не вмешиваясь в происходящие события. Но вот теперь я даже не догадывался, куда меня закинут вместе с Анной, а никто не счёл нужным объяснить.

Пришла пора описать то, что в итоге получилось. Но как? Одно дело выкладывать на бумагу или в ноутбук свои фантазии, и совсем другое, когда ты сам становишься объектом каких-то превращений. То есть ни я, ни Анна с виду ничуть не изменились, но человек не может существовать в отрыве от окружающего мира, а если изменился мир, тогда и мы уже не те, что прежде. Эта мысль поначалу испугала – легко ли в моём возрасте осознавать, что прошлого уже не существует? Что не учился на физика, что летом не загорал на пляже в Новом Свете, но что особенно огорчало – что ни одной книги за свою жизнь не написал.

Всё потому, что наше прошлое осталось где-то там, а здесь – только две души, два тела, лишённые привычной среды обитания, притом напичканные информацией, которая никому тут не нужна. Я сразу понял это, хотя никто ничего не объяснял. Понял и то, что мне ничто не угрожает, что не обманет никто, что никто не украдёт мой кошелёк. Сказали бы ещё несколько минут назад, что так можно жить, я бы не поверил! Во всяком случае, это невозможно на Земле, как ни старайся что-то изменить, как-то иначе всё устроить – многие в борьбе за это пострадали.

Итак, что же я увидел? Увидел Анну… и больше ничего! Но почему-то меня это ничуть не испугало. Ну а потом словно кто-то подсказал – я подумал, что хорошо бы после всех передряг последних дней отдохнуть в комфортабельной гостинице. И тут вокруг нас возник знакомый интерьер – когда бывал в Париже, останавливался точно в таком же номере отеля… Ну да, теперь всё стало на свои места – я понял, что здесь предметы создаются мыслью, причём мгновенно, без каких-либо распоряжений и согласований.

Анна спрашивает:

– Как ты это делаешь?

Я только развожу руками, а в голове возникла мысль: не копается ли кто-то в нашей памяти?

Всё разъяснилось с появлением Еремея, так я назвал своё «второе Я», поэтому и возник этот интерьер. Ну что ж, от сердца отлегло, поскольку Еремею я доверяю – просто потому, что больше некому. Кстати, с чего бы это он нарядился, как участник телевизионного ток-шоу – потрёпанные джинсы, линялая майка и поверх неё велюровый пиджак? Вижу, что смутился:

– Хотел, чтобы получилось не так официально… Но перейдём к делу. Анна, вы пока с дороги отдохните, – тут он указал на дверь, ведущую в спальню. – А мы с Владом побеседуем.

Да я не против, только вот никак не пойму, кого это лицо мне напоминает. Он смеётся:

– Подойди к зеркалу, тогда поймёшь.

Ну подошёл, смотрю, а в зеркале… Еремей. Только причёску немного изменил.

– Всё логично, Влад. Ведь я твоё «второе Я», поэтому не должен уж очень отличаться. Впрочем, если ты настаиваешь…

– Да нет, пусть будет так. Лучше объясни, где мы находимся.

Присели на диван, я закурил. Он поморщился, но уговаривать меня не стал, чтобы поберёг здоровье. Какое уж тут здоровье, если всё идёт наперекосяк!

– Так вот, вы находись в пространстве и во времени, но тут всё устроено иначе, поскольку можно управлять и тем, и другим. Образно говоря, можно промотать время назад, чтобы исправить какую-то ошибку, а можно вперёд, чтобы посмотреть, к чему это приведёт.

– Ну а реальность какая-то всё же существует? К примеру, города, поля, леса…

– В этом нет необходимости. Любой из нас может вызвать комплекс ощущений, полностью соответствующий пребыванию на берегу океана или в тропических джунглях Амазонии. К примеру, зачем возводить здание этого отеля, если его можно вообразить?

Как-то неуютно стало. Всё потому, что сижу на диване, которого на самом деле нет.

– Ну ладно, допустим. А чем тогда питаетесь?

Тут на столе появилась бутылка коньяка и закуска – по виду осетровая икра ничем не отличается от той, что подают в дорогих московских ресторанах.

– Как видишь, Влад, ничто человеческое нам не чуждо.

Я решился пошутить:

– И на каких деревьях всё это произрастает?

– Ты недалёк от истины. Любое вещество можно синтезировать, а синтез, как ты уже догадался, подчиняется нашим мыслям, – тут он разлил коньяк по рюмкам, – Ты не стесняйся, пей.

Синтетический стиральный порошок – это я ещё понимаю. Но коньяк… И всё же выпил – тепло растеклось по телу, да и бутерброд с паюсной искрой вполне съедобен. В общем, можно жить и здесь. Вот только хотелось бы знать, что будет дальше. Неужели всё, что было описано в романе, мне предстоит реально испытать?

– Нет, это был всего лишь один из вариантов развития событий. На сей раз всё будет несколько иначе.

Иначе – этот как? Спасать человечество и для этого лезть в «чёрную дыру»? Нет, я на такое не согласен, вот потому и говорю:

– Мне не хотелось бы возвращаться в прежний мир.

Смотрю, насупился и с эдакой издевкой говорит:

– Такое право надо заслужить, а ты пока что не сделал то, на что способен…

Способен или не способен – эту тему оставим для другого случая, в конце концов, не Еремею и не мне выносить этот приговор, поскольку многое зависит от мнения читателей. Однако меня обеспокоила другая мысль: можно ли жить в мире, созданном моим воображением, если в нём нет ни страданий, ни борьбы. Какая-то идиллия, что-то вроде рая на небесах, в котором измученный, потерявший надежду странник может отдохнуть от мирских забот. Но вот остаться в этом мире навсегда – это как бы на любителя…

Попробуем оценить перспективу жизни в том мире, где оказался Макс, герой другого моего романа, после того, как воспользовался услугами некоего волшебного устройства…

– Здравствуйте, дорогой гость!

Я стоял на берегу реки, вдали виднелись заснеженные горы, над головой повисло голубое небо, а эти слова произнёс некто, одетый почти так же, как я в те годы, когда отдыхал в Крыму. Он шёл по тропинке по направлению ко мне – к тому месту, где я оказался, сделав шаг по трапу самолёта, а предварительно, за полчаса до этого, ткнув пальцем в голубую планету на планшете той девицы… Жаль, не успел её поблагодарить. А надо ли? Ещё не известно, чем закончится эта авантюра с мгновенным перемещением в пространстве. Вот и сейчас передо мной то ли человек, то ли существо, чей облик позаимствован у людей на время – только для того, чтобы не испугать незваного пришельца. Ведь, если верить создателям фантастических блокбастеров о внеземных цивилизациях, Вселенную населяют монстры и другие существа, совершенно не похожие на нас.

– Я рад приветствовать вас на планете Од, где вы найдёте друзей и можете не опасаться неприятностей.

Он говорил, не раскрывая рта, а я всё слышал. Как же так?

– Всё очень просто, уважаемый землянин. Мы уже давно общаемся с помощью телепатии, да и ваш мозг вполне приспособлен для получения такого вида информации, поэтому вы как бы слышите мои слова или воспринимаете образы, которые я транслирую. Впрочем, иногда, чтобы не забыть язык, мы обходимся без телепатии – если есть интересный собеседник или просто хочется поговорить.

– Так что, вы можете общаться между собой, даже находясь на противоположных концах планеты?

– Да нет, конечно. Возможности телепатии ограничены. Например, ваше излучение довольно слабое, поэтому я вас с трудом понимаю даже на расстоянии в пять метров.

Вполне логично, что я сделал шаг по направлению к нему, но не тут-то было – словно какая-то невидимая преграда встала между нами. Он тут же пояснил:

– Вы являетесь носителем болезнетворных бактерий, поэтому до тех пор, пока мы не избавим вас от них, вы не сможете перемещаться по планете. Но это ненадолго.

Понятно, что я хотел уже сейчас получить ответы на множество вопросов, но не успел спросить – зачем воздух сотрясать, если он читает мои мысли? И кое-что он объяснил:

– Мы развивались примерно в тех же условиях, которые существуют на Земле. Поэтому не удивляйтесь, что мы похожи на вас – форма определяется целесообразностью. Конечно, можно ходить и на трёх, и на четырёх ногах, но зачем, если достаточно всего лишь двух? То же касается и рук – четыре руки весьма обременительны, да просто неудобны. Иная ситуация с глазами – когда-то у нас был третий глаз, он располагался сзади, на затылке. Но в процессе эволюции надобность в нём отпала. Вот и пальцев на руках и на ногах у нас было больше, но от лишних со временем избавились. Ну а волосы – никому ненужный атавизм, полагаю, вы с этим утверждением согласны. Вас, наверное, удивляют размер и форма головы – это не принципиально, поскольку тут важнее содержание.

Я ещё не успел осмыслить то, что только что услышал, как моя временная изоляция закончилась:

– Ну вот, теперь вы защищены от любой заразы, даже от неизвестного нам вируса, который может возникнуть на Земле за время вашего отсутствия, – он подошёл ко мне и протянул руку: – Зовите меня Дон, если такое имя не вызывает у вас каких-либо малоприятных ассоциаций.

– Да вроде нет. Ну а я Макс.

– Тогда приглашаю посетить дом, в котором я живу. Мы можем перенестись туда мгновенно, но я предлагаю прогуляться, если вы не против.

Я не возражал, поскольку за последние несколько часов практически не имел возможности самостоятельно передвигаться – то находился в здании французской контрразведки, то в полицейском автомобиле, позже в самолёте, да и тут вынужден был несколько минут стоять на месте, переминаясь с ноги на ногу, пока продолжалась дезинфекция.

Жилище Дона располагалось совсем недалеко, в берёзовой роще, до которой мы дошли минут за десять. Деревянное строение с верандой – когда-то таких было много в дачных посёлках под Москвой. Возможно, Дон хотел, чтобы я оказался в привычной обстановке. Это было очень кстати – хотя бы здесь смогу немного отдохнуть после того, что мне пришлось пережить за последние несколько часов. А вот блюда, которые подавали за обедом, я не могу с чем-нибудь сравнить – вкусно, но спросить о происхождении этих продуктов так и не решился. Лучше этого не знать, а то ведь может оказаться, что всё это приготовлено из лягушачьих лапок и кузнечиков. Дон, увлечённый едой, даже не попытался меня разубедить.

На десерт подали фрукты и вино – было настолько вкусно, что я не удержался и спросил:

– Откуда это? Я прежде ничего подобного не ел.

– Я рад, что вам понравилось. Всё это натуральные продукты, а не какая-нибудь химия. Наверное, вы обратили внимание, что вокруг нашей планеты вращаются три спутника. Если использовать вашу терминологию, то на Жёлтой планете размещены промышленные предприятия, а земли на Зелёной планете отведены под сельское хозяйство.

– Наверное, там трудятся, в основном, роботы?

– Да, производство роботизировано, но «человекоподобные» роботы нам ни к чему. Когда-то они были, но после общепланетарной дискуссии на эту тему было принято решение их утилизировать.

– Но почему?

– По этическим соображениям. Дело в том, что такой робот фактически является рабом своего хозяина, и может возникнуть искушение эту, условно говоря, мораль перенести в реальную жизнь, в общение между живыми существами. Нас это не устраивает.

Я призадумался. На Земле разработка таких роботов ведётся на многих предприятиях, эта тема популярна в литературе и в кино. И никому нет дела до того, чем всё это закончится.

– Пожалуй, вы правы. А что на Розовой?

– Там мы выращиваем детей.

Дон произнёс эти слова так, как будто речь шла о выращивании капусты или помидоров. А я не смог скрыть удивления:

– То есть как? Неужели в инкубаторах…

– Да нет, – успокоил меня Дон, – всё происходит как у вас, как у людей. Но вот процесс деторождения… Как бы это правильнее сказать? – он посмотрел по сторонам, словно бы искал подсказку. – Этот процесс проходит у нас более организованно, с учётом интересов общества. Мы не считаем необходимым искусственно продлевать жизнь людей – каждому отведён свой срок, определяемый возможностями его организма. Так что численность нашего населения могла бы постоянно сокращаться в силу естественной убыли, но мы его регулярно пополняем. При этом количество женщин и мужчин должно быть примерно равным. Если некая пара созрела для того, чтобы иметь ребёнка, мы определяем, каким будет пол ребёнка, и даём разрешение или запрещаем произвести его на свет. Так вот, Розовая планета как раз и предназначена для вынашивания, рождения и воспитания детей вплоть до их совершеннолетия. Там созданы оптимальные условия для этого.

– А что же происходит здесь, на голубой планете?

– Здесь мы живём…

Сейчас, перечитав то, что когда-то написал, я понял, что такая жизнь не для меня. Слишком уж всё регламентировано – заранее определено, чему быть, а что категорически запрещено. Поэтому вывод очевиден: нет лучше места во Вселенной, чем планета под названием Земля! Какие бы райские кущи мне взамен ни предлагали, я отсюда ни ногой – ну разве что закончится срок моего пребывания в этом мире. Всё потому, что в нашей жизни есть смысл, в основе которого желание очистить Землю от всякой скверны – не стану повторяться, поскольку уже надоело об этом говорить.

Впрочем, иногда возникают сомнения в достижимости этой цели. В качестве обоснования приведу здесь текст беседы, которая могла бы быть, но почему-то её не было. То ли я в своей книге об Анне и тараканах что-то начудил, то ли наш мир и впрямь катится в тартарары – это неизбежно, когда нет взаимного доверия.

Глава 14. Писатель и актриса

Утром зазвонил телефон. В одной руке у меня бутерброд с колбасой, в другой – чашка с зелёным чаем. Ну какой может быть разговор с набитым ртом, да ещё в такую рань? Ладно, если очень надо, потом перезвонят.

Так оно и случилось. И вот слышу милый женский голосок?

– Ну как, откушали?

Оглянулся по сторонам – вроде бы нет соглядатаев. Как же догадалась? А она переходит прямо к делу, даже не представилась:

– Вы зачем написали книгу про меня? Ещё тараканов приплели каких-то…

Когда так резко наседают, сами собой изо рта вырываются вполне привычные слова:

– Это не я!

– И кто же этот негодяй?

– Alter ego, моё «второе я».

Смеётся, но как-то зло, даже саркастически:

– Ну уж нет, от расплаты вам не уйти. Живо признавайтесь, кто заказал всю эту брехню!

– Да нет у меня никаких заказчиков. Что в голову взбредёт, то и пишу.

– Но почему ваш бред направлен против меня?

– Да вовсе не против, я со всем почтением…

Слова не даёт сказать, перебивает:

– Оно и видно. Опозорили меня перед людьми!

– Так я же цитировал ваши интервью.

– Да о них все давно забыли! Ну зачем вам понадобилось выставлять на всеобщее обозрение моё нижнее бельё?

О чём это она?

– Так я его и в глаза не видел!

– Представляю, что бы написали, если бы увидели.

Да я об этом даже не мечтал, потому и говорю:

– И в мыслях ничего такого не было! – и после паузы: – А жаль…

– Ну вот, я так и думала. Грязный потаскун! Развратник!

– Да нет, всё не так! Я жалею лишь о том, что не сумел донести свои мысли ясно и доходчиво, чтобы вы поняли содержание этой книги.

– За дуру меня принимаете?

Ну вот опять… И как ей это объяснить?

– Послушайте, книга вовсе не о вас. Она о проблемах нашей нынешней культуры.

– Тогда зачем ссылались на мои слова?

– Так у других актёров и актрис не нашёл столь интересных мыслей.

Задумалась. Потом повесила трубку. Но есть подозрение, что снова позвонит.

И вот звонок через три дня:

– Я требую, чтобы вы изъяли из продажи свою книгу?

Ох, не хотелось бы! По-моему, неплохо написал.

– А может, изменить название, обойтись без тараканов?

– Нет!

– Тогда содержание подкорректирую.

– Нет!

Заладила одно и то же.

– Так что вас не устраивает?

– Всё! Всё, что связано со мной.

– Но эти ваши интервью есть в интернете, от этого никуда не денешься.

Уже чуть не плачет:

– Да вы поймите, мне перед папой стыдно! Он вообще не одобрял моей привычки рассказывать журналистам буквально обо всём.

Папа – это уже серьёзно! Как же ей помочь? Если книгу отзову, мало что изменится – ведь самые «убойные» фрагменты уже гуляют по сети.

– А что если дописать вторую часть?

– То есть?

– Во второй части будет разговор писателя с актрисой, и там вы сможете как бы дезавуировать прежние высказывания, а я вам в этом помогу.

Молчит. Похоже, есть сомнения:

– Вряд ли у вас что-нибудь получится.

– А, по-моему, это вполне разумный вариант. Скажем, некоторые фразы можно объяснить желанием привлечь внимание к своей персоне. Где-то просто шутка, где-то провокация, намеренный эпатаж. Да мало ли какие возможны варианты! В итоге станете белой и пушистой.

– Этого только не хватало!

Никак ей не угодишь! Опять молчит. Наконец, решилась:

– Ладно, я подумаю.

Ну вот и думает до сих пор.

Однако переживания, связанные с публикацией книги, как бы отошли на второй план после встречи с вполне реальным человеком, случившейся нежданно и негаданно.

Глава 15. В компании с Распутиным

По телевизору всё та же дребедень, а в голове ни одной мысли, достойной того, чтобы взять в руки ноутбук и написать с десяток строк. Я уже готовился отойти ко сну, как вдруг из темноты прихожей передо мной явился… призрак. Собственно говоря, видна была только голова. Длинные волосы, расчёсанные на пробор. Узкие, презрительно сложенные губы. Немигающий, направленный строго на меня взгляд. И борода… примерно такая же, как у богатого купца, а не лопатой, как у дворника. А посреди обветренного, морщинистого лица – попорченный оспой впечатляющих размеров нос, и чувственные ноздри, которые раздувались при каждом вдохе. В моём мозгу никак не укладывалось, что передо мной живой, плоть от плоти человек, а не оптический обман.

Призрак криво усмехнулся:

– Живой, живой я! Что мне сделается?

Тут только я его узнал.

– Господи! Неужто сам Распутин?

– Я самый и есть, а ты кто будешь? – и, видя моё смущение, поторопил: – Ну, что надо-то? Ты, не стесняйся, говори.

Чудны дела твои! У наших чиновников ничего не выпросишь, скорее удавятся, чем пенсию прибавят, а этот сам помощь предлагает.

– Да нет… Вроде бы ничего не надо.

– Так кто таков? – снова спросил он.

– Писатель…

Распутин сел на край стоящего в прихожей сундука и тяжело вздохнул.

– Ох, не люблю я энтих писак. Всё врут. И про Христа врут, и про меня, – и потянул меня за рукав фуфайки. – Да ты садись, в ногах-то правды нету.

– И кто ж это про Христа наврал? – спросил я, присев рядом с Распутиным.

– Да тут гугнявец один такого понаписал… Вот под трамвай бы его, тады и будет знать, как над людями издеваться! – Распутин смачно выругался. – А потому что от беса всё у него, от нечистой силы! Как смел такое написать! Да нешто он не православный?

– Я уж не знаю, чем он вам не угодил…

– Да как же, сам взгляни, – Распутин достал из кармана шубы небольшую, свёрнутую трубкой книгу и, потрясая ею в воздухе, заорал: – да за такое я б ему яйца оторвал!

Где-то вдалеке хлопнула дверь, сонный голос попросил, чтоб не мешали спать, и всё умолкло.

Я глянул на обложку. Там, словно бы из небесной глубины, из бесконечного звёздного пространства выглядывали два лица – княгиня Кира и её муж, князь Козловский… Батюшки! Да это же моя книга! От неожиданности у меня задёргались ноги, я даже подскочил на сундуке.

– Что, и тебя достало? – посочувствовал Распутин. – Да я вот тоже, как это прочитал… ты не поверишь, ну до чего же стало худо!

Достав из-за пазухи початую бутылку шустовского коньяка, Распутин сделал глоток, что-нибудь на полтора стакана, и протянул оставшееся мне.

– На-ко, прими чуток. Верь мне, сразу полегшает.

Я приложился к горлышку. Да там и осталось всего-то ничего…

Что будет, если он меня узнает? От этой мысли сначала бросило в жар, пот стал заливать глаза, а я тем временем, стараясь оттянуть неизбежную расплату, держал возле рта уже опустевшую бутылку из-под коньяка. Так, прикрываясь бутылкой, и стоял.

– Эко присосался! – Распутин вырвал у меня из рук бутылку, встряхнул, крякнул с сожалением и бросил в угол, за сундук. – Вот так оно всегда! Стоит хорошему человеку помочь в сурьёзном деле, как сам-то оказываешься на бобах. Да кабы знать… И до чего ж хочу напиться!

Честно говоря, и я не возражал. Напиться, забыться вечным сном и чтоб никогда уже не просыпаться!

Распутин вновь сердито глянул на меня, потом вдруг улыбнулся и сказал:

– А знаешь что? Поедем-ка сейчас со мной, хошь?

Такой развязки я не ожидал, а потому не сразу сообразил – всё, что ни делается, всё оказывается к лучшему. В том положении, в котором я с недавнего времени оказался, не приходилось выбирать. А вдруг и в самом деле… Вдруг поможет?

Я промямлил:

– Григорий Ефимыч, да я здесь вроде как бы под надзором…

– Ну дык и что? Иди, вещички собирай! Бежать, бежать надо из Москвы. Поганый это город…

Дорога на вокзал заняла гораздо больше времени, чем я предполагал. Сотни людей запрудили улицы, у каждого бантик на груди, даже студентки, милые барышни, что-то восторженное кричат, пытаясь перекрыть шум взбудораженной толпы. Словно бы вот ещё чуть-чуть и манна небесная накроет улицы первопрестольной плотным покрывалом взаимной любви и нескончаемого благоденствия. То и дело слышались возгласы:

– Долой тиранов! Да здравствует свобода!

Подумалось: совсем как в девяносто первом!..

Тем временем огромный рыкающий автомобиль двигался по Садовому кольцу. Кое-где приходилось останавливаться, так много было людей, но вот миновали Самотёку, и тут уж наш водила как следует наддал.

Распутин съёжился на заднем сиденье, уткнулся носом в воротник и старался не смотреть по сторонам. Путь наш лежал на Курский вокзал и далее – на Кавказ, туда, где Григорий Ефимович то ли надеялся переждать время этой смуты, а то и вовсе – имел намерение отправиться в Рим или Париж и снова жить припеваючи, благодаря содействию «жирных котов», банкиров и ворюг-чиновников, заранее перебравшихся в Европу.

Что поразило меня, так это отсутствие вокзальной суеты. Спокойствие и порядок, только военные патрули, да вот ещё плакат, призывающий пожертвовать средства для помощи раненым на фронте. Сам-то Распутин ничему не удивился – уверенным шагом, по-хозяйски, направился к купейному вагону, остановился на краю перрона, оглянулся, смачно сплюнул и полез в вагон. Я поспешил за ним.

Но вот уже устроились на мягких диванах в отдельном, богато отделанном купе. Тут же появился проводник в белом накрахмаленном кителе, с салфеткой на руке, склонился в уважительном поклоне:

– Чего изволите, Григорий Ефимыч? Может быть, чайку?

– Два стакана́ давай! Ну и закуски под мадеру. Мадеру-то завезли? – метнул суровой взгляд на проводника Распутин.

– Как же, как же! Не извольте беспокоиться. Вот, полный шкафчик, и закуска, как положено, – проводник услужливо распахнул дверцу и радостно осклабился.

– Давай её сюда! Да не лезь ты со своим… – Распутин отстранил проводника и ловким движением откупорил бутылку.

– А не слыхали, Григорий Ефимыч, как там на фронте-то?

– Да хрен с ними, и с фронтом, и с генералами энтими! Всё равно впустую. Токи тыщи православных зря положат, а это грех, – и глянул свирепо на проводника: – Чего стоишь-то? Пшёл вон, юродивый!

Проводника как ветром сдуло.

Ну вот, сидим мы, пьём. После того, что видел в городе, правду сказать, осталось лишь одно желание – напиться! И снова где-то в дальнем уголке сознания возникла мысль: уж как-то странно всё идёт, словно бы шиворот навыворот. Словно бы меня перекинули из вполне привычного времени на сто лет назад… Дальше голова отказывалась понимать, да и можно ли всё это осмыслить, если прямо на моих глазах огромное Колесо Истории вертелось вспять?

Тем временем первая бутылка опустела. Пришёл черёд второй…

– Хороший ты мужик, Владимир Алексеич, – проговорил Распутин, опрокинув в рот стакан мадеры, – да только суеты в тебе много. Вот ты скажи, зависть мучает тебя? А ведь это тоже грех. Всё хочешь возвыситься над людьми, чтобы разные там дамочки у ног твоих валялись… Да мне ли, грешному, этого не знать?

Честно говоря, занятый своими мыслями, я так и не смог сообразить, к чему это он и как ему ответить. Да и что тут говорить – было такое впечатление, что видит он меня насквозь, всё знает про меня, даже то, о чём я сам не подозреваю.

– Ну, что голову повесил? – Распутин усмехнулся. – Ты, может, и учёней меня, и обходительнее с бабами, а ведь такой же, как и я. Жадный до этого дела, а коли получишь что, так ещё поболе хочется. Разве не так?

– Может быть, и так…

– Ты на меня не серчай, – продолжал он, хлебнув ещё мадеры. – Я хоть и битый, хоть и весь израненный, даже отравить меня пытались, и всё равно… А потому что сила во мне есть! Вот ведь и каждый человек должен найти в себе такую силу. Силы-то, они разные, а главное, что крепость в человеке должна быть… Ну, как вот в этой мадере!

Распутин плеснул мне ещё в стакан, но глядя на то, как я поморщился, потому что уже изрядно перебрал, засомневался:

– Нет, что-то всё-таки с тобой не то, – Распутин посмотрел в мои глаза и погрустнел. – Что квёлый такой? Пей, милай, пей! Что, душа не принимает? Дак ты её заставь! – он стукнул могучим кулаком по столу, отчего у меня возникло подозрение, что вот напоят меня силой, а потом…

И опять словно бы читает мысли:

– Да ты не бойсь! Пишут обо мне всяко, а ты не верь… Людишки они жадные, завистливые. Писаки никчёмные, одним словом, – Распутин сплюнул прямо на пол и растёр сапогом. – А вот спросил бы я писателев энтих, пошто, значит, пишете? Ты сам-то знашь?

– Ну как же. Если есть талант и появились интересные мысли…

– Эх, вижу, что и ты ничего не понимашь. Потому как не в таланте дело, а в потребности души. А душа, она, соколик, дело тёмное…

– Разве писательство – это тоже грех?

– Грех греху рознь, – задумчиво произнёс Распутин. – А только и то надобно понять, что грех в жизни – это главное. Без греха этой самой жизни нет, потому как покаяния нет. А без раскаяния, знай, немощь тебя одолеет, и тогда уж точно, от бесовских козней не отвертишься.

Распутин ещё что-то говорил. Но я уже не слушал его. И вот, наконец, забылся тяжким сном.