Посвящается Ирине, моей любимой жене, с которой я иду по жизни уже более 50 лет.

Неуважение к предкам есть первый признак дикости и безнравственности.

А. С. Пушкин

Предисловие

Каждый человек не должен быть оторван от прошлого своей семьи, от длинной цепочки предыдущих поколений, связанных между собой генетически, а также религиозными и культурными традициями. Знание жизни предыдущих поколений, их достижений и радостей даёт осознание того, что никто из семьи не забыт и что твоя жизнь и жизнь твоей семьи тоже не будут забыты и не исчезнут в бездне вечности. История рода – это краткая история Отечества, а, задумываясь о жизни, о будущем, всегда полезно посмотреть в прошлое.

На мой взгляд, существуют два направления исторической науки. «государственная» история, в которой рассматриваются события государственного или даже мирового значения – войны, революции, смены эпох, правителей, и «народная» история, это жизнь народа – быт людей, их заботы, любовь, работа, увлечения, рождение и воспитание детей и т. п. Я рассматриваю свой очерк истории жизни семей Витовых и Щаповых как вклад в «народную» историю. Изучение «народной» истории или хотя бы ознакомление с ней позволяет помнить о жизни обычных людей и избегать многих заблуждений.

Когда я рос (в 40 и 50-е годы), нас отлучали от истории наших родов и истинной истории отечества. Отлучали очень просто: об этом умалчивали, никто никогда не говорил о том, что надо знать историю семьи, а вся история России до 1917 года преподносилась как очень далёкая, чуждая и уже ненужная. В школе никогда не задавали вопрос: кто были твои предки? Хотя многие, конечно, знали, кто были их предки, но боялись произнести: из дворян, из фабрикантов, из купцов. Происхождение из семьи фабрикантов являлось непреодолимым препятствием, исключавшим для их детей учёбу в высших учебных заведениях и достойную работу. Происхождение из рабочих или из крестьян являлось несомненным достоинством. Повсеместно было развито упрощение внешнего вида, одежды, лексикона, быта – под малообразованную часть населения. Любые проявления культурного поведения в быту и одежде высмеивались. Знания языков, истории, искусства, религиозных обрядов, всегда выделявшие образованного человека, не поощрялись. Какие уж тут исторические связи, поскорее забыть или, ещё лучше, ничего не знать. Младенчество вместо зрелости. Малограмотность вместо культуры.

Наш быт существенно отличался от современного. Отсутствие телевидения, которое только начинало свой путь, давало время для чтения, походов в кино, естественно, не часто, для прогулок по близлежащим улицам и переулкам (по Покровке и Маросейке[1] до Кремля и обратно), общения с товарищами. Одним из моих любимых занятий было рассматривать старые фотографии и диапозитивы, хранившиеся у бабушки. Для бабушки это тоже было интересно – пройтись по местам своей молодости, вспомнить жизнь, начинавшуюся так благополучно. Обычно вечером, в дни праздников, я доставал из ящика диапозитивы, снятые моим дедушкой, мы вдвоём не спеша рассматривали их, и бабушка рассказывала мне небольшие истории о каждом снимке. Я любил эти рассказы, и по сравнению со многими сверстниками мои знания о семье были весьма обширными. Я знал, что Щаповы (по дедушке) и Витовы (по бабушке) были известными и уважаемыми в г. Иваново-Вознесенске купеческими семьями. Они относились к привилегированной части купечества – фабрикантам, т. е. производителям ситцевых тканей. Я знал, так мне казалось, многое об их жизни и быте.

После смерти бабушки в 1960 году мои знания о семьях Щаповых и Витовых сохранились, хотя, как показало будущее, эти знания были поверхностны. В дальнейшем жизнь надолго оторвала меня от семейной темы. И я благодарен судьбе, что возвратился к истории моих предков. Из истории моей семьи я вижу, что отрешение купечества от производства и торговли после революции ноября 1917 года было серьёзной ошибкой новой власти. Значительная часть купечества поддерживала революционные изменения, стремилась избавиться от сословных привилегий правящего класса. Эта часть купечества поддерживала революционеров. Они не могли представить, что революция приведёт к потере собственности и превращению их в изгоев новой власти. Поколение купечества, которое появилось в начале XX века, дети бывших крепостных крестьян, уже имело высшее образование, хорошо представляло пути развития производства и могло вывести Россию в передовые державы.

Сведения, которые мне удалось собрать, говорят о том, что семьи Витовых и Щаповых были достойными членами общества, в них выросли талантливые, образованные люди, много сделавшие для своих детей, будущих поколений и для России, в которой они жили.

Введение

В конце XVIII – начале XIX века в России сложились благоприятные условия для развития различных производств. Но условия так могут и остаться условиями, если не будет целеустремлённых, талантливых людей, способных воспользоваться ими для обеспечения благосостояния своей семьи и её общественного положения. Эти люди не знают ни о каких «благоприятных условиях», они интуитивно их чувствуют. Они обладают способностью много работать, правильно определять направление своей деятельности, в полную силу использовать свой талант, умение и природное чутьё.

Чем же занимались семьи Витовых и Щаповых? Обратимся к книге, посвящённой истории ивановских ситцев[2].

Развитие производства ситцев во Владимирской губернии было обусловлено рядом обстоятельств. Земли её были малоплодородными, и крестьяне, населявшие их, вынуждены были изыскивать себе сторонние заработки для уплаты оброка и прокормления семьи. Здесь повсеместно были развиты различные промыслы и практиковался отход крестьян на заработки в различные города, особенно в Москву и Петербург. Владимирская губерния славилась также своим льном, ткачество холстов и полотен было обычным занятием крестьян. Ткачество успешно развивается с XVIII века в связи с рядом новшеств, которые вводил Пётр I ради увеличения выработки полотна для нужд парусного флота. Образующиеся иногда остатки холста и полотна мастера-крестьяне начали использовать под набивку узоров, поскольку такая ткань находила сбыт на местном рынке. Умелое обращение с красками известно было здесь от иконописных мастеров, живших во многих местах. В этих землях, богатых лесами, привычным было ремесло резьбы по дереву для создания узоров на досках. Важным было также обилие речек и речушек в губернии и в самом селе Иванове, так как для ситценабивного производства требовалось много воды.

Появление первого ситцевого заведения в селе Иванове связывается с именем крестьянина Осипа Ивановича Сокова, мастера-резчика досок. Узнав на крупной ситцевой мануфактуре в Шлиссельбурге некоторые способы составления красок для крашения тканей, он вернулся в село Иваново и открыл здесь своё набойное заведение. Вскоре его метод был освоен и другими крестьянами. В 1802 году здесь было восемьдесят отдельных ситцевых предприятий с наёмными рабочими, а также имелось множество домов, где крестьяне изготовляли ситцы силами своего семейства. Одной из причин быстрого развития ситцевого производства была необыкновенная популярность ивановских ситцев среди широких слоёв населения. Они были дёшевы и красивы.

Ситцы изготовляли вручную. Для нанесения узора на ткань требовалось относительно несложное оборудование. Оно состояло из верстака – стола, на котором находились ровно выструганные доски, покрытые сукном. Рядом, на скамейке, ставился штрифовальный ящик, дном его служило натянутое сукно, кошма, куда наливалась краска, которую мальчик-штрифовальщик растирал кистью после каждого прикладывания резной доски к сукну. Над столом находились жерди – вешала, через которые набойщик перекидывал набитую ткань для просушки. Имелись также орудия для растирания и смешивания красок, котлы или чаны для их заваривания. Процесс набивания заключался в том, что мастер, ровно расправив на верстаке ткань, накладывал доску сначала на сукно с краской, находящейся в штрифовальном ящике, а затем эту доску, с нанесённой на ней краской опускал на ткань по знакам, которые показывали вделанные в четырёх её углах иголки.

При набивке крупного узора с большой доски мастер стучал по доске киянкой (палкой с утолщением на конце) для лучшего отпечатывания краски. Такими столами были оборудованы как мелкие заведения, так и крупные мануфактуры, на последних были лаборатории для составления красок, красильни и другое оборудование.

Под набивку использовались различные ткани. Шёл и простой крестьянский холст местного производства, и более тонкое полотно, каким славились Костромская, Ярославская губернии, а также уезды Кинешемский, Нерехотский и Суздальский Владимирской губернии.

Набор материалов был невелик, но в каждом материале мастера умели использовать присущие ему особенности для создания художественного эффекта ткани. Техника последовательного накладывания доски на ткань и оттиска узора применялась на всех тканях, но составы красок, методы их закрепления на волокне менялись в зависимости от характера материала. И здесь в полной мере раскрывались природная одарённость и художественное чутьё ивановских мастеров, которые с поразительным чувством прекрасного умели сочетать материал, красители и технологию для получения наибольшего художественного эффекта в своих произведениях.

Ситцевые ткани были относительно дёшевы и находили постоянный сбыт в среде беднейшего населения России, которое было самым многочисленным. Ситцы с яркими узорами, похожими на узоры шёлковых тканей, шли на праздничную одежду, которую крестьянки берегли, носили только в торжественных случаях, что исключало необходимость частой стирки.

Важную роль в художественном оформлении тканей играли красители. До внедрения искусственных красок в течение почти целого столетия на ситценабивных ивановских предприятиях использовались растительные и минеральные краски. Основными красителями были корень растения марены и индиго, также растительного происхождения. Они сыграли большую роль в красильном деле. Молотый корень марены, крап, и экстракты из него, гарансин, давали с различными протравами превосходные прочные краски с оттенками от кирпично-красного, фиолетового до густо-коричневого и чёрного. Особенность этих красок была в неповторимой мягкости тонов, которые даже в контрастирующем сочетании производили эффект гармоничной расцветки. Эти цвета широко использовались в красочной палитре на ситцах в конце XVIII и всей первой половине XIX века. Широко применялась также краска индиго, которая давала с закрепителями оттенки от светло-голубого до тёмно-синего. Технология крашения ими была доступна не только крупным предприятиям с усовершенствованными приспособлениями для приготовления красок и набором различных материалов для их закрепления, но и мелким товаропроизводителям, которые, не обладая специальным оборудованием, заваривали краски с закрепами в простых горшках, отчего и получили названия «горшечников».

Более дешёвые краски синего и красного цвета получались из сандалового дерева, но эти краски были менее прочными. Для жёлтого цвета употреблялся кверцитрон, получавшийся из коры красильного дуба, из персидской груши получали краску жёлто-зелёного цвета. Применялись также минеральные краски – охра для жёлтого и лазурь для голубого.

Красильное дело составляло основу ситценабивного производства. Хорошие специалисты в этом мастерстве встречались очень редко, а в России на первых этапах развития производства их были единицы, естественно, они работали на крупных мануфактурах. Красильная лаборатория на предприятии была секретной комнатой, доступ в неё имел лишь красильный мастер, к варению же красок привлекались исключительно неквалифицированные рабочие. Изучить это дело было очень трудно, поэтому мастера-набойщики нанимались на крупные мануфактуры, желая выведать секреты производства. Иногда опытный колорист отправлялся в Европу совершенствовать своё искусство. Ивановские мастера поступали работать на крупные мануфактуры в Москве или Петербурге.

Хорошие мастера красильного дела ценились очень высоко, они являлись главными лицами на предприятиях. К этому делу хозяева фабрик приучали своих детей. Большой объём знаний, художественное чутьё, умение работать и организаторские способности были нужны для успешного производства ситцев.

Подробности быта крестьян, занятых в ситцевом производстве, рассмотрены в книге Я. Л. Горелина[3].

Глава 1. Витовы

Согласно историческим сведениям, первое ситцевое заведение в селе Иваново, Шуйского уезда, Владимирской губернии основал в 1780 году Осип Соков, который наряду с другими крестьянами ездил учиться ситценабивному делу в Шлиссельбург. Одновременно с Соковым появляется в Иваново и мастер Витов. В различных источниках указывается: «На его (Сокова) фабрике был известен мастер Витов»[4]; «помогал Сокову красовар из местных крестьян Пётр Витов, уже потрудившийся на мануфактурах в Риге…» [3]. По воспоминаниям моей бабушки, фамилия Витовы связана с литовскими корнями и происходит от имени литовского мастера Витовт, приехавшего в Иваново работать или, возможно, учить местных мастеров ситценабивному делу. Архивных сведений, выявивших истоки фамилии Витовы, не найдено.

Витовы были крепостными крестьянами графов Шереметевых. Первоначально фамилия, под которой они записаны в метрических книгах, была Кособрюховы. Фамилия Витовы вместо Кособрюховы стала использоваться, начиная с Никиты Фёдоровича Кособрюхова, при этом первоначально во всех документах указывали и первую фамилию (а Кособрюхов тож). В последующих поколениях закрепилась фамилия Витовы.

Витовы, наряду с Соковым, одни из основателей производства ситца в селе Иваново. Основал собственное ситценабивное дело Яков Фёдорович Кособрюхов в 1780 году[5]. Оно положило начало фамильному производству, которое позже получило название «Товарищество мануфактур Прасковья Витова с сыновьями». Это производство, созданное и развитое несколькими поколениями Витовых, и до настоящего времени является производителем ситцевых тканей (АО «Красная Талка»).

Стоит отметить, что создание ситценабивного производства требовало большого таланта, самых разнообразных знаний и самоотверженного труда. Мастера-самородки, какими были Кособрюховы (Витовы), имевшие только начальное домашнее образование, создавали новые технологии: подготовки тканей, использования органических красителей, закрепления красок на тканях. Многие операции набивки рисунков были вредны и приводили к ранней смерти мастеров. Секреты семейного ситценабивного дела строго охранялись и передавались по наследству.

От Якова Фёдоровича набойное производство перешло к его сыну Фёдору Яковлевичу, а затем и к его сыновьям – Никите и Петру. Никита Фёдорович родился 7 сентября 1808 г., его брат Пётр – 17 августа 1811 года. Оба сына Фёдора Яковлевича записаны крепостными крестьянами Шуйской округи, вотчины графа Шереметева.

Никита Фёдорович и Прасковья Ивановна Витовы

В 1830 году Никита Фёдорович женился на Прасковье Ивановне Тюриной. Тюрины были крепостными крестьянами из деревни Подвязнова, прихода села Кохмы, Шуйской округи. На выбор жены, возможно, оказало влияние и то, что она, как все Кособрюховы, принадлежала к Единоверческой церкви[6]. В дальнейшем, с середины 50-х годов, семья Тюриных перешла в купеческое сословие.

В виде на жительство, выданном в 1852 г., указывались приметы Никиты Фёдоровича: «лета – 46; рост 2 аршина 5 1/2 вершков (~167 см); волосы тёмно-русые, брови светло-русые; глаза серые; нос прямой; рот средний, повреждён; подбородок круглый; лицо чистое. Особые приметы: грамоте умеет».

Созданное Яковом производство ситца развивалось, но Витовы оставались крепостными крестьянами, и их жизнь и деятельность строго регламентировались, они не могли даже свободно перемещаться по губернии. В 1857 году Никита Фёдорович получает «Свидетельство торгующаго крестьянина третьяго рода», позволяющее ему передвигаться и торговать ситцем в пределах Шуйского уезда[7].

У Никиты Фёдоровича и Прасковьи Ивановны за 33 года совместной жизни родились два сына – Фёдор (~1837–15.10.1899 г.), Александр (04.06.1838–03.04.1909 г.), и дочь Ольга, умершая в младенчестве.

В 1863 году Никита Фёдорович и Пётр Фёдорович умерли. Духовного завещания после скоропостижной смерти Петра не осталось. Половина земли и фабрики перешла в собственность жены Петра – Анны Афанасьевны Витовой (Бурылиной) и её замужних дочерей – Александры и Анны, сыновей у Петра Фёдоровича и Анны Афанасьевны не было[8]. В случае повторного брака Анны Афанасьевны или её смерти принадлежащая ей часть фабрики Витовых попадала в чужие руки. Однако, Анна Афанасьевна последовала словесному распоряжению мужа: «при жизни муж мой не желал иному кому как только ей снохе моей Прасковье Ивановой с детьми её так как оное имение происходило и должно быть в роду Витовых за неимением (у меня детей) мужского пола и выдачу в замужество дочерей моих и при последнем распоряжении мужа моего и их родителя Петра»[9]. Согласно составленной в августе 1863 года «Купчей крепости» Анны Афанасьевны и её дочерей, всё недвижимое имущество Петра Фёдоровича продано за 300 рублей серебром «родной моей снохе, а также тётке Прасковье Ивановне Витовой с её детьми Фёдором и Александром в вечное и потомственное владение».

Сохранение фамильного производства в руках Прасковьи Ивановны стало важным моментом, определившим на многие годы его развитие. Как правило, крестьянские семьи были многочисленны, и раздел наследства «на всех» привёл бы к неизбежному дроблению производства с возникающими проблемами собственности и управления.

Прасковья Ивановна была умной, волевой женщиной с сильным характером, хорошо видевшей перспективы развития. И это несмотря на отсутствие образования и даже грамоты. В 1864 году она перешла с сыновьями в купеческое сословие (объявила капитал по 2-й гильдии купечества Вознесенского посада). Прасковья Ивановна поняла, что дальнейшее развитие фабрики в городской черте невозможно, и начала строительство новых современных по тому времени (и функционирующих до сих пор) производственных корпусов на реке Талке, недалеко от деревни Петрищево. Начиная с 70-х годов основное производство переместилось туда, а здания в черте города использовались как административные и как склады.

Оба сына Прасковьи Ивановны – Фёдор и Александр – женились на дочерях из фамилий известных в Иванове семей, тоже владельцев фабрик по изготовлению ситца – Куваевых и Барановых.

Слева направо сидят: Александр Фёдорович, Фёдор Никитич, Александр Никитич; стоят: Фёдор Александрович, Никита Фёдорович, Николай Александрович,1890-е годы

До самой смерти в 1889 году Прасковья Ивановна была «начальником купеческого семейства», для чего ежегодно получала соответствующее свидетельство[10], а делами на фабрике управляли её сыновья по соответствующим доверенностям[11]. Только после смерти Прасковьи Ивановны дело полностью перешло к её сыновьям – Фёдору и Александру Никитичам.

Фёдор Никитич Витов

Фёдор Никитич был женат на Екатерине Ефремовне Куваевой (1836–01.09.1912), дочери купца Вознесенского посада Ефрема Афанасьевича Куваева. Свадьба состоялась 5 февраля 1856 года. Жениху – Фёдору Никитичу – исполнилось 18 лет, по документам он крепостной крестьянин Шуйской округи вотчины графа Шереметева с. Иваново. Его невеста: Вознесенского посада купецкая дочь Екатерина Ефремова Куваева, ей исполнилось 20 лет. Семья Куваевых владела фабрикой, известной своим качественным ситцем. На выставках в Москве (1882 г.), в Париже (1889, 1900 г.) она неизменно получала золотые медали за свои ткани.

У Фёдора Никитича и Екатерины Ефремовны с 1857 по 1878 годы родилось 13 детей: сыновья – Евгений (1857 г.), Василий (1858 г.), Александр (23.7.1861), Никита (1867 г.), Никита-2 (1868 г.), Иаков (1870 г.), Сергей (1873 г.), Константин (1876 г.); дочери – Анна (1862 г.), Евдокия (1865 г.), Елизавета (1866 г.), Елизавета-2 (1871 г.), Мария (1878 г.). В младенчестве умерли: Евгений, Никита, Иаков, Сергей, Константин, Елизавета, Елизавета-2.

Семья Витовых занимала высокое положение в г. Иваново-Вознесенске. Несмотря на то что Фёдор Никитич имел только домашнее образование, он занимает важные общественные посты. В «Формулярном списке о службе»[12], составленном в марте 1893 года, перечислены общественные должности Фёдора Никитича. Он состоял гласным Городской Думы, Членом Комитета торговли и мануфактур, директором Иваново-Вознесенского городского банка. На момент составления формуляра он «по выбору Городской думы» – Председатель Попечительного Совета Иваново-Вознесенской женской гимназии.

Фёдор Никитич долгое время стоял во главе «Товарищества мануфактуры Прасковьи Витовой с сыновьями», а также «Товарищества Иваново-Вознесенской мануфактуры», объединявшего ситцевые производства Витовых, Фокиных, Новиковых и других. Умер Фёдор Никитич в Москве 15 октября 1899 года от разрыва сердца. Он похоронен на Благовещенском единоверческом кладбище, где покоились его родители. Екатерина Ефремовна умерла 1 сентября 1913 года и была похоронена рядом с мужем.

Фёдор Никитич Витов. 1880-е годы

Екатерина Ефремовна Витова. 1890-е годы

Дом Фёдора Никитича и Екатерины Ефремовны Витовых (фото 1965 г.)

Александр Никитич Витов

Брат Фёдора Никитича, Александр Никитич, женился 3 ноября 1857 года на Анисье Яковлевне Барановой (год рождения – 1838). Архивная запись – жених: Шуйской округи вотчины графа Шереметева с. Иванова крестьянский сын Александр Никитин Кособрюхов, православного исповедания, первым браком, 19 лет. Невеста: той же округи села Гориц шуйская купецкая сестра Анисья Яковлева Баранова, православного исповедания, первым браком, 19 лет. Поручители: по жениху – г. Шуи купецкий сын Захар Иванов Тюрин (очевидно, брат Прасковьи Ивановны) и вольноотпущенный крестьянин Яков Степанов Полетаев. По невесте – шуйский купецкий сын Иван Антонов Чернышёв и шуйский купец Никандр Яковлев Баранов. Семья Барановых владела несколькими фабриками, славящимися своими кумачёвыми ситцами. На Парижской выставке в 1867 году Барановы получают за свои ситцы серебряную медаль. За высокое качество ситцев на выставке 1870 года в Петербурге Барановы получают право изображения на своих изделиях государственного герба.

У Александра Никитича и Анисьи Яковлевны родились 8 детей. Дочери: Зинаида (1858 г.), Прасковья (1860 г.), Вера (1862 г.), Ольга (1867 г.), Анна (1869 г.), и сыновья: Михаил (1870 г.), Фёдор (1872 г.), Николай (1876 г.). В детском возрасте умерли: Прасковья, Ольга, Анна, Михаил.

Александр Никитич, так же как и его брат, участвует в городской жизни – он гласный городской думы, член комитета торговли и мануфактур. Александр Никитич – член комиссии по строительству Реального училища и член попечительного совета этого училища. Очевидно, Витовы немало жертвовали на строительство. После его окончания Александр Никитич «за оказанную деятельность и пожертвования в пользу Министерства народного просвещения был награждён серебряной медалью на Станиславской ленте с надписью – «За усердие», для ношения на шее.

Александр Никитич был директором завода механических изделий, а с 1898 года – директором правления «Товарищество мануфактур Прасковья Витова с сыновьями». Умер Александр Никитич 3 апреля 1909 г.

После смерти Фёдора Никитича, а затем Александра Никитича фирмы возглавили их наследники – Александр Фёдорович, Никита Фёдорович, Фёдор Александрович и Николай Александрович.

Их сестры к тому времени породнились с другими семьями ивановских купцов-фабрикантов. Евдокия Фёдоровна вышла замуж за Фёдора Яковлевича Фокина, который был членом правления «Товарищества Иваново-Вознесенской мануфактуры». Зинаида Александровна стала женой Лаврентия Михайловича Гандурина[13], Вера Александровна вышла замуж за Сергея Ивановича Коковина, представителя купеческого рода из г. Кинешмы.[14]

Внуки Прасковьи Ивановны

Внуки Прасковьи Ивановны в метрических книгах записаны как крестьянские дети. А уже поколение правнуков появилось на свет как купеческие дети.

Развитие мануфактурного производства требовало специальных знаний, и уже внуки Прасковьи Ивановны получили высшее техническое образование – Фёдор Александрович стал инженером-электриком. Он был директором правления «Товарищества Иваново-Вознесенской мануфактуры», членом комиссии по снабжению фабрик и заводов Иваново-Вознесенска хлопком и топливом, членом правления Городской публичной библиотеки. Фёдор Александрович построил собственную ткацкую фабрику при с. Введенском в 16 верстах от Шуи. Однако, из-за революции фабрика не была запущена.

Николай Александрович стал инженером-технологом, членом правления «Товарищества мануфактур Прасковья Витова с сыновьями». Он был членом партии октябристов и настаивал на выдаче наградных рабочим из полученных прибылей.

Витовы, умершие до 1917 года, похоронены на кладбище при Благовещенской единоверческой церкви[15].

Александр Фёдорович Витов

Моя бабушка Надежда Александровна Витова много мне рассказывала о своём отце, но в моей памяти, к сожалению, остались только небольшие детали. Александр Фёдорович Витов родился в 1856 году. Учился в Иваново-Вознесенском реальном училище, однако полного курса не закончил.

Александр Фёдорович Витов. 1880-е годы

Екатерина Михайловна Витова. 1880-е годы

Женился Александр Фёдорович на небогатой купеческой дочери – Екатерине Михайловне Кузнецовой. Её родители рано умерли, и она находилась на попечении своего дяди. Екатерина Михайловна окончила институт благородных девиц и жила с братом, Иваном Михайловичем, в г. Ярославле. Как мне говорила бабушка, Екатерина Михайловна долго не давала согласия на брак с Александром Фёдоровичем. Она любила студента-медика Тарасевича, в дальнейшем известного врача. И вот однажды зимой Александр Фёдорович провожал её и долго стоял у её дома. После этого он простудился и слёг с воспалением лёгких. В то время это была опасная болезнь, часто со смертельным исходом. Екатерина Михайловна дала обет: если Александр Фёдорович выздоровеет, она согласится на его предложение. Он выздоровел, и 17 февраля 1888 года состоялась свадьба. Вместе с Екатериной Михайловной в семью Витовых приехал и её брат Иван, так и проживший в этой семье всю свою жизнь.

Приданого у Екатерины Михайловны не было, но с ней в семью Витовых пришла большая старинная икона «Спас Нерукотворный». На нижнем поле иконы надпись: «Истинное подобие и мера с Чудотворной иконы Всемилостивого Спаса Нерукотворенного иже избави град Ярославль от надлежащия смертоносныя язвы в лето 7162 года (1654 г.)».

Эта икона – повторение чудотворного образа, явившегося в 1612 году[16] во время пребывания в Ярославле ополчения князя Дмитрия Пожарского и Кузьмы Минина. В городе и его окрестностях началась эпидемия. Для избавления от болезни ярославцы решили совершить крестный ход в Толгский монастырь, а затем с иконами обойти город. Накануне крёстного хода протопопу Илье во сне явился Христос, который повелел взять из часовни на Ильине улице икону Спаса Нерукотворного, находившуюся в забвении. Утром крестный ход из собора «взя из оныя часовни сию святую икону всемилостивого Спаса» и направился навстречу образу Толгской Богоматери. После крестного хода болезнь прекратилась, войско Минина и Пожарского было спасено.

Александр Фёдорович был директором «Товарищества мануфактуры Прасковьи Витовой с сыновьями» и директором «Товарищества Иваново-Вознесенской мануфактуры». Для решения технических вопросов на фабрике был управляющий с техническим образованием.

Согласно Формулярному списку[17] Александр Фёдорович был членом учётно-ссудного комитета по торгово-промышленным кредитам. Как и вся семья Витовых, он был старообрядцем-единоверцем.

В религии был не строг, хотя дети были обязаны соблюдать пост, в воскресенье и в праздничные дни стоять всю церковную службу. За этим ревностно следила их бабушка – Екатерина Ефремовна.

Несмотря на то что Александр Фёдорович был богатым человеком, он был скромен в одежде и образе жизни. Бабушка рассказывала: однажды на какой-то праздник в Богданове должен был быть фейерверк, и кто-то из гостей, чтобы не повредить свою шляпу, взял с вешалки какую-то старую кепчонку. Это оказалась кепчонка хозяина. Когда Александр Фёдорович собрался на фейерверк, а он был лысоват, он стал искать свой головной убор, какового не оказалось. Александр Фёдорович был страшно рассержен, фейерверк был остановлен. Всеобщие поиски обнаружили кепчонку на голове одного из гостей. Александр Фёдорович водрузил её на голову и дал разрешение начать фейерверк.

После 1917 года и национализации всего имущества, созданного четырьмя поколениями Витовых за 120 лет тяжёлой работы, Александр Фёдорович переезжает в старообрядческое село Чернопенье (расположено ниже Костромы на Волге). Здесь он купил дом, в котором поселился с женой, внучкой (моей мамой) и её гувернанткой Елизаветой Фёдоровной (немкой, бывшей гувернанткой моей бабушки). Елизавета Фёдоровна была, скорее, уже не гувернанткой (хотя и выполняла её функции), а близким человеком, одинокой женщиной, прожившей в семье Витовых долгую жизнь. Моя мама, которой было 6 лет, однажды утром подошла к её постели и увидела, что Елизавета Фёдоровна умерла. Село старообрядческое, что делать? Александр Фёдорович обратился к священнику, тот мудро сказал: «Все мы христиане», и, несмотря на то что Елизавета Фёдоровна была протестанткой, а село старообрядческим, её отпели в церкви и похоронили.

В двадцатые годы дом в Чернопенье продали и купили квартиру в Москве, в Замоскворечье. Здесь и закончилась жизнь сначала Александра Фёдоровича (в 1925 году), а затем и Екатерины Михайловны, которая умерла, заразившись тифом в 1935 году. Не смог помочь ей и Тарасевич, уже известный врач. Он всегда относился внимательно к Екатерине Михайловне, помня её самопожертвование и помощь при обучении в университете. У нас долго хранились «записные книжки Тарасевича», в которые он записывал свои рекомендации и лекарства.

У четы Витовых в 1890 году родился мальчик – Анатолий, а затем в 1892 году – девочка – Надежда, моя бабушка.

Анатолий Александрович Витов

Анатолий окончил гимназию, затем Императорское Высшее Техническое Училище (ныне МВТУ). Рано женился на женщине из другого социального слоя – Елизавете Евгеньевне Разорёновой. Красивая, истеричная, склонная к импульсивным поступкам, она не могла войти в семью Витовых. Александр Фёдорович не одобрял женитьбу сына. Как показало будущее, неудачная женитьба отдалила Анатолия от отца.

Анатолий. 1895 год

В 1911 году в молодой семье, жившей тогда в Вене, родился сын, названный в честь деда – Александром. Он был старше моей мамы на год, на фотографиях они вместе играют в имении Богданово. Шура был крупным флегматичным ребёнком, а затем юношей. В ноябре 1941 года он ушёл ополченцем на фронт. Больше от него и о нём не было известий. Как рассказал один из его друзей, в первые же сутки, ночью, они попали под атаку немцев. Большинство погибло. В «Базе погибших в Великую Отечественную войну» Александр Витов числится пропавшим без вести.

В начале 20-х годов Анатолий Александрович развёлся с Елизаветой Евгеньевной и женился на Елене Дмитриевне Тютчевой, дальней родственнице поэта[18]. Елена Дмитриевна была напористой, энергичной, волевой женщиной. 16 апреля 1926 года у них родилась дочь – Ирина.

Второй брак был более долгим, однако и он распался. В начале 50-х годов Анатолий Александрович женился на актрисе театра Вахтангова.

Анатолий Александрович был весёлым, доброжелательным человеком. Но его карьерные возможности были ограничены происхождением, он работал главным бухгалтером в «Мосэнерго». Анатолий Александрович умер в 1953 году в возрасте 63 лет.

Надежда Александровна Витова

Согласно выписке из метрической книги Благовещенской единоверческой церкви г. Иваново-Вознесенска, Надежда родилась 14 марта 1892 года. Её крёстными были купеческий сын Фёдор Яковлевич Фокин и купеческая жена Марья Фёдоровна Витова. Надежда была любимицей отца. Некоторое время все Витовы жили вместе. И в детстве Надежда воспитывалась в строгих старообрядческих правилах, существовавших в доме её бабушки и дедушки.

Обязательное соблюдение постов, посещение церковных служб, исповеди и причащения строго исполнялись. Все провинности наказывались – стояние в углу или в углу на коленях были обычными методами воздействия. Почитание старших, молчание во время еды, строгое соблюдение церковных правил.

Надежда с кормилицей. 1893 год

После переезда в свой дом у молодой семьи порядки стали изменяться. Александр Фёдорович был менее строг в религии, очень любил дочь, стремился дать ей хорошее образование и допустимую свободу поведения. Он отдаёт Надежду в гимназию, для занятий и совершенствования в языках нанимают гувернантку – немку Елизавету Петровну. В более взрослом возрасте для занятий французским языком нанимают молодого француза.

Надежда росла умной, весёлой, общительной девушкой, она хорошо ездила верхом, свободно говорила на двух языках – немецком и французском, пользовалась успехом у мужчин. Это и понятно – образованная, привлекательная, из богатой семьи. Среди её почитателей находился и Дмитрий Щапов – сын фабриканта Николая Терентьевича Щапова.

В 1910 году после окончания гимназии Надежда с гувернанткой поехала в Европу, что было необычно для купеческих детей. Она посетила Германию, Францию, Италию, Алжир и Египет. Много ходила по европейским музеям, знакомилась с жизнью европейцев, их культурой, историческими достопримечательностями. Надежда, наделённая умом и наблюдательностью, унаследованными от прабабушки Прасковьи Ивановны, вернулась в Россию с новыми знаниями, значительно выделявшими её из окружавших людей.

Новый 1911 год Надежда встретила в Египте. Там её ждало испытание, о котором она потом часто рассказывала. В неё влюбился кто-то из местных шейхов и захотел взять её в жены. Для этого он решил выкрасть её из гостиницы. Ночью забравшиеся в номер похитители перепутали комнаты и впопыхах и темноте похитили гувернантку Елизавету Фёдоровну. Когда они поняли, кого похитили, было уже утро, похищенную отпустили, и в тот же день Надежда с Елизаветой Фёдоровной покинули гостиницу и Египет.

Надежда любила театр и однажды познакомилась с Василием Ивановичем Качаловым, тогда молодым актёром Художественного театра. Возник роман, который не мог завершиться женитьбой, слишком разным был социальный статус: актер и барышня из богатой старообрядческой купеческой семьи. Но воспоминания об этом увлечении сохранили и Надежда, и Качалов[19].

Надежда и Анатолий. 1907 год

Надежда и Дмитрий. 1910 год

На старых фотографиях 1910–1911 годов в новом имении Александра Фёдоровича Богданово можно увидеть Дмитрия Щапова рядом с Надеждой. Дело уверенно двигалось к браку, которым были довольны обе семьи. Свадьба состоялась 8 января 1912 года. Венчание проходило в церкви Великомученицы Татианы при Московском Императорском Университете.

Надежда и Екатерина (моя мама). 1913 год

Свидетелями бракосочетания были: со стороны невесты – отец Александр Фёдорович Витов и двоюродный брат Сергей Ефимович Дербенёв, со стороны жениха – инженер путей сообщения Николай Григорьевич Кузнецов и студент Рижского Политехнического института Алексей Николаевич Щапов.

Свадебный ужин состоялся в ресторане «Метрополь». На следующий день состоялся праздничный обед в ресторане «Эрмитаж». Обед устраивали родители невесты.

Молодожёны отправились в длительное свадебное путешествие. Их путь – в Германию, Францию, Италию, Швейцарию и далее в Африку – Алжир, Тунис, Египет. Дмитрий увлекался фотографией, эти фотографии сохранились и дают возможность повторить виртуально их путешествие. Надежда и Дмитрий любили друг друга и были очень счастливы, богаты и не представляли, какие испытания готовит им судьба. В Париже они жили в отеле Majestic, и сегодня известном своей роскошью. Как рассказывала мне бабушка, в Париже она ходила к очень известной в то время гадалке. Неожиданно та предсказала тяжёлые времена, бедность. Бабушка только рассмеялась, но впоследствии она часто вспоминала это предсказание. В Монако бабушка выиграла значительную сумму, и молодые на автомобиле поехали по югу Франции.

Через год, 9 января 1912 года, родилась моя мама – её назвали Екатериной в честь бабушки и прабабушки. Родилась она семимесячной после поездки бабушки на бал. Как было принято, для ребёнка взяли кормилицу и няню.

Дело Витовых

Согласно «Описанию ситцепечатной фабрики, принадлежащей Иваново-Вознесенской купчихе Прасковье Ивановне Витовой», составленному в 1864 году со слов хозяйки, указано, что фабрика была создана в 1780 году. Владения Витовых находились на бывшей Негорелой улице (ныне ул. Советская). На улицу был обращён фасад жилого дома, а вдоль несуществующего ныне Витовского переулка располагались производственные корпуса, выходившие также на Михайловскую улицу (ныне ул. Пушкина). Старые фабричные здания Витовых в пределах городской черты не уцелели.

На фабрике занимались набивкой рисунков ситца по купленному миткалю и принятому в работу от разных лиц. Долгие годы все работы на производстве осуществлялись вручную, и только в 1846 году в деревянном корпусе установили первые на фабрике механизмы: одноколерную печатную машину с медным валом и галандру[20] с конным приводом. Для работы на фабрике с самого начала её существования принимались только старообрядцы.

В 1848 году фабрика Витовых помещалась в двух деревянных одноэтажных корпусах, имела 6 столов, на которых работали 6 набойщиков, 2 штрифовальщика и 4 человека при голандре. Из покупного миткаля вырабатывалось ситца 25 тыс. штук на 100 тысяч рублей. Через семь лет был построен первый каменный корпус, в котором поместили четырёхколерную плоскопечатную машину.

В 1853 году фабрика помещалась в двух одноэтажных каменных зданиях; работало 5 столов и 26 рабочих.

В 1859 году было 8 столов, 30 рабочих; вырабатывалось 15 500 кусков ситца.

В 1861 году земля под производственными и жилыми постройками была выкуплена «у помещика своего графа Шереметьева». Согласно «Сведениям 1869 года о количестве земли графа Дмитрия Николаевича Шереметьева, принадлежащей крестьянке Прасковье Ивановой Витовой», указано, что под домом и фабричными постройками находится 1041 сажени (~0,47 га).

В 1867 году в «Сведениях крестьянки села Иванова Прасковьи Ивановой Витовой, торгующей по свидетельству 2-й гильдии» указано, что «Ситце-набивное заведение помещается в двух каменных двухэтажных корпусах. На фабрике имеются: четырёхвальная печатная машина; одновальная печатная машина; голандра; крахмалка; сушильные барабаны; водокачка; семь паровых котлов для варки краски, которые приводятся в действие паровой машиной в 12 сил и паровым котлом в 15 сил; перротин[21] 4-колерный для набивки ситцев, который приводится в действие руками; пантограф и малетирная граверная машина для гравирования валов. При фабрике находится народу: рисовальщик – 1, мастеровых – 9, набивщиков – 30, рабочих – 20, мальчиков – 20. Сработано в 1867 году: по купленному миткалю, разного верхового ситцу 8000 кусков по 6 рублей за кусок, разным лицам по их миткалю цветного ситца 3000 кусков по 1 руб. 50 коп. кусок, напечатано в одновальной машине разных сортов 20000 кусков по 22 коп. за кусок. Сбыт товара производится в Нижегородской, Ростовской и Холуйских ярмарках и при фабрике».

«В 1868 году на фабрике работало 90 человек: мастеровых – 10, рабочих – 20, мальчиков – 30, набойщиков – 30. Выработано товару: по купленному миткалю, разного цветного ситцу 10000 кусков по 6 рублей за кусок, красного рубашечного ситцу – 1000 кусков по 6 рублей, разным лицам по их миткалю цветного ситца 10000 кусков по 1 руб. 80 коп. кусок, красного машинного 20000 кусков по 20 коп. за кусок. Итого: на сумму 88000 рублей».

В ведомости за 1869 год фабрика Прасковьи Ивановны в селе Иваново описана более подробно[22]. В этот год произведено ситца на 127000 рублей. Фабрика размещается в двух кирпичных корпусах с двумя и тремя этажами. В двухэтажном корпусе расположены ситцепечатные машины, голандра, крахмалка, сушильные барабаны, которые приводятся в движение 12-сильной паровой машиной. На первом этаже трёхэтажного корпуса расположены машины для гравирования валов, которые приводятся в движение руками. На втором и третьем этажах помещаются набойщики.

На фабрике работают: мастеровых – 10 человек, рабочих совершеннолетних – 30 человек, несовершеннолетних (от 15 до 18 лет) – 30 человек, набойщиков – 40 человек. Заработная плата мастеровых составляет от 15 до 40 рублей в месяц, совершеннолетних рабочих – от 7 до 12 рублей, несовершеннолетних – от 3 до 4 рублей.

Работа начинается в 5 часов утра и продолжается до 11 часов, затем перерыв на обед с 11 до 13 часов, продолжение работы с 13 часов дня до 20 часов вечера[23]. По окончании рабочие уходят в свои дома и квартиры, частично остаются ночевать при фабрике.

Строения фабрики находились в г. Иваново-Вознесенске и за чертой города в пустоши Петрищевой. Фабрика находится на земле, принадлежащей хозяйке. В городской черте – 1 десятина 45 саженей (~1,1 га), в пустоши Петрищевой – 1 десятина 300 саженей (~1,12 га).

На вопрос: от кого и когда перешло нынешней владелице, записано – частично перешло от умершего мужа и частями устраивалось владелицей постепенно.

На вопрос: занимается ли производством сама владелица или сдаёт в аренду? Ответ – сама владелица, и всё принадлежит владелице.

Количество миткаля, закупаемого в течение года для переработки, составляет 130 000 кусков на сумму 455 000 рублей. Стоимость материалов для других работ (отбелка миткаля) – 153 000 рублей. Из приобретённого миткаля выработано 130 000 кусков ситца на 676 000 рублей и 25 000 кусков по чужому миткалю на 45 000 рублей.

В более позднем Описании[24] и в Статистических сведениях[25] указано: на фабрике работают служащих – 37 человек (5 высших и 32 низших) и 210 рабочих (мужчин – 202 и женщин – 8). Заработная плата служащих (всех) в месяц – 1900 рублей, рабочих (всех) – 25 000 в год. Строение фабрики, помещения, машины застрахованы в Российской страховой компании на сумму 41 392 рубля (страховая премия – 1898 рублей серебром). Расходы на ремонт составляют 20 000 рублей. Помещения фабрики освещаются свечами и 53 керосиновыми лампами со стеклянными резервуарами.

Через три года был построен новый каменный корпус и приобретена паровая машина. Постепенно механическое ситцепечатание вытеснило ручной труд набойщиков, и к 1873 году на фабрике уже работали три печатных машины, а ручное производство полностью прекратилось.

Прасковья Ивановна не только сохранила дело своего мужа, но и успешно приумножила его. Понимая, что расширение фабрики, расположенной в центре города во дворе жилого дома, невозможно, она начала строительство новых производственных корпусов на окраине города в пустоши Петрищево. В 1878 году среди соснового бора на левом берегу реки Талки уже работали заварочное и аппретурное отделения фабрики. Незадолго до конца XIX века всё основное производство было переведено в Петрищево, а на Негорелой улице, в бывших фабричных корпусах, разместились склады, контора и торговая палатка.

На ситцах фабрики Прасковьи Витовой использовались рисунки «мильфлор» – разработка мелких плоскостных или объёмных цветочных орнаментов, всегда графически очерченных. В этих узорах изображался образ цветка, и поэтому представлялось поле для фантазий. Удачно были найдены соотношения масштаба цветов и узоров. Эти узоры очень хорошо сочетались с фактурой тканей. Машинная печать позволяла делать ювелирно точную печать.

Первый такой узор был представлен на выставке в Петербурге в 1861 году. Создавали рисунки узоров известные в Иваново-Вознесенске художники – Н. Голубев, Я. Пономарёв, А. Малинин, Н. Балахнин[26].

В 1879 году братья Фёдор и Александр Никитичи вместе с Н. Н. Фокиным и А. Н. Новиковым купили механическую ткацкую фабрику у А. Ф. Зубкова на Дмитровке, и ситцепечатные фабрики Витовых перестали зависеть от поставок чужого миткаля. Укрупнение производства и союз с другими фабрикантами позволили создать «Товарищество Иваново-Вознесенской мануфактуры». Основной капитал Товарищества составил 750 000 рублей, поделённый на 375 паёв по 2000 рублей. Приход по продаже товаров и прочим операциям составил в 1880–81 годах 1 973 872 рубля 36 коп.[27], чистая прибыль – 53 548 рублей 75 коп.

Прасковья Ивановна была единоличной хозяйкой фабрики до 1887 года, когда она для справедливого наследования фабрики сыновьями и сохранения фабрики в семье Витовых учредила «Товарищество мануфактур Прасковьи Витовой с сыновьями». Сыновья – Фёдор и Александр – получили по равному количеству паёв. В дальнейшем оба созданных Товарищества успешно продолжали свою работу.

В Листке общих сведений по промышленному заведению за 1901 год[28] указано, что на фабрике работают 786 человек: мужчин – 749, женщин – 37. Ситцевое производство в Петрищеве состоит из печатных машин, отбельни, красильной, отделочной, гравёрной и для ремонта слесарной и кузницы. Фабрика работает 268 дней в год (остальные дни – праздники), продолжительность рабочего дня – 11 часов, в отбельне и запарке две смены по 18 часов в сутки. На фабрике действуют 10 паровых котлов с поверхностью нагрева 15756 квадр. футов и 12 паровых машин с общим числом 590 паровых сил.

Общее количество технического оборудования русского изготовления – 85 740, заграничного происхождения – 121 950 единиц.

Общие расходы на производство составляют 3 816 664 рубля 49 копеек. В них входят расходы на налоги, страхование зданий, машин, продукции, расходы на врачебную помощь, благотворительность, страхование рабочих и содержание их жилищ. При фабрике существовали квартиры для служащих, спальни для рабочих, столовая, библиотека, приёмный покой, баня и прачечная.

Скоропостижная смерть Фёдора Никитича и отсутствие завещания привели к необходимости судебного оформления наследственных дел. Выписка судебного решения Владимирского Окружного Суда от 15 июня 1900 года (№ 5) позволяет оценить величину наследования двумя братьями – Александром и Никитой Фёдоровичами:

а) 11 участков усадебной земли в г. Иваново-Вознесенске, некоторые с надворными постройками;

б) половину земель, приобретенных Товариществом Мануфактур «Прасковья Витова с сыновьями», а именно: 6586 десятин земли (~7179 га) в Шуйском и Кинешемском уездах (включая находящиеся на них постройки и две мельницы);

в) 185 паёв Товарищества Мануфактур «Прасковья Витова с сыновьями» на сумму 555 000 рублей;

г) 118 паёв Товарищества Иваново-Вознесенской Ткацкой Мануфактуры всего на сумму 236 000 рублей;

д) 109 184 рубля 50 копеек, находившиеся при Фёдоре Никитиче в момент его смерти;

е) право на половину лесных материалов, находящихся на складе в пустоши Михеевой, деньги в кассе склада и долги по складу разных лиц в сумме 22 731 рубль 66 копеек;

ж) 800 000 рублей долга по счёту Товарищества Мануфактур «Прасковья Витова с сыновьями»;

и) 2500 рублей жалования, недополученного умершим отцом как директором «Товарищества Иваново-Вознесенской Ткацкой Мануфактуры».

Согласно резолюции Владимирского окружного суда и в соответствии с Уставом товарищества 185 паёв Фёдора Никитича были разделены следующим образом: Александру Фёдоровичу Витову – 93 пая и Никите Фёдоровичу – 92 пая.

В 1913 при новом составе правления (Александр Никитич, Александр и Никита Фёдоровичи Витовы) баланс фирмы составил 6 079 722 руб. За высокое качество производимой продукции фирма была удостоена ряда наград, в том числе на Средне-Азиатской выставке в Москве в 1891 году и Всероссийской выставке в Нижнем Новгороде в 1896 году.

Витовы много жертвовали на благотворительность. В начале XX в. Витовы были в числе главных жертвователей при создании Введенского храма[29]. Двенадцать тысяч рублей они отдали на строительство и такую же сумму – на приобретение убранства для левого придела, который посвятили великомученику Фёдору Тирону. При фабрике содержались больница, библиотека-читальня, общежития для рабочих, столовая и баня.

Подробно архитектурное описание фабрики Товарищества Мануфактуры «Прасковья Витова с сыновьями» в её бывшем и современном состояниях приведено в книге «Свод памятников архитектуры и монументального искусства России»[30].

Имение А. Ф. Витова Богданово

В 1904 году Александр Фёдорович купил у В. А. Кравкова землю в 27 километрах от Костромы на правом берегу Волги.[31]

Согласно Плану и Межевой книге в купленную землю входили: пустошь Андрейкова, часть пустоши Калинов мыс, мыс Камешки, часть земель деревни Сельцо, часть усадьбы Богдановой. Всего было куплено земли – 186 десятин 2231,75 сажень, из них: усадебной, пахотной, лесной и сенокосной земли – 170 десятин 391,75 кв. саженей и половина реки Волги – 16 десятин 1832 кв. сажени.

На этой земле Александр Фёдорович начал строительство имения, которое он назвал «Богданово». Первоначально на фундаменте дома бывших владельцев Сухотиных был построен летний дом, а затем началось строительство большого дома в стиле модерн на высоком берегу Волги. Дом строился по проекту московского архитектора А. А. Галецкого[32].

Живописный, изрезанный оврагами правый высокий берег реки Волги, долина реки Кубани, впадающей здесь в Волгу, создают исключительный по красоте природный пейзаж. Вокруг дома был разбит парк, высажены сотни экзотических деревьев.

Александр Фёдорович, сам потомственный крестьянин, с удовольствием занялся земледелием и животноводством, для чего он построил небольшой хозяйственный посёлок с домами для работников. На маленькой ферме содержалась различная живность. Некоторое время держали двух медведей – Мишку и Машку. Однако они повзрослели, одичали, и с ними пришлось расстаться. В пруду около дома жили экзотические лягушата, которые каждую зиму вымерзали, и их заводили снова. В теплице выращивались различные растения и цветы.

Богданово. Новый дом. 1909 год

Надежда, Александр Фёдорович и дог Фрина. Богданово. 1909 год

Последние Витовы – обитатели Богданова. Екатерина (моя мама) и её двоюродный брат Александр. 1916 г.

Богданово было любимым детищем Александра Фёдоровича, в которое он вкладывал свои деньги и силы. Из окон большого дома открывался прекрасный вид на Волгу и заливные луга. Река была постоянным источником свежей рыбы, в специальных садках у берега держали стерлядь.

Особенностью Богданова был великолепный парк, разбитый Александром Фёдоровичем на высоком берегу Волги. Парком занимался Андрей Платонович Черкизов – известный в то время ботаник. Он приезжал сюда каждое лето, привозя с собой семена и саженцы. Террасы на крутом волжском берегу стали ботаническим садом, где можно было встретить растения с Дальнего Востока, из Южной Америки, из различных ботанических садов, где у Черкизова были хорошие знакомые – директора, и даже из Малайского архипелага. Черкизов высаживал в создаваемом парке и оранжерее экзотические растения: болотный финик, мохнатый непентес, непентес Рафлези, киноварный гемантуз, диксония антарктическая, дихоризандра мозаичная, которые произрастают в Каледонии, на Филиппинах, на островах Меланезии.

Купечество, вышедшее из крепостных крестьян, относилось недоброжелательно к дворянству, которое пользовалось привилегиями и высокомерно смотрело на купцов, стараясь показать своё родовое превосходство. Александр Фёдорович, не вникая в суть революционного движения, поддерживал людей, которые, по его мнению, боролись с этой несправедливостью. Поэтому в Богданове на электростанции некоторое время он скрывал Михаила Фрунзе. М. Фрунзе не забыл этого, и после революции никто из Витовых не был репрессирован и не был «лишенцем».

Местные крестьяне хорошо относились к Александру Фёдоровичу. Так же относился и он к крестьянам, любил ходить к ним в гости в близлежащую деревню.

После революции Александру Фёдоровичу оставили дом управляющего, где он мог жить. В главном доме создали санаторий, который стал называться «Трифоныч».

Но Александр Фёдорович не мог смотреть, как его детище становилось бесхозным, заброшенным, разорённым. Он продаёт дом и переезжает в старообрядческое село Чернопенье (расположено ниже Костромы на Волге). Здесь он купил дом, в котором поселился с женой и внучкой (моей мамой). В течение многих десятилетий имение, созданное Александром Фёдоровичем, служило людям, здесь располагался туберкулёзный санаторий.

Мои Витовы

Бабушка

Мои воспоминания о бабушке – Надежде Александровне Витовой (Щаповой) – начинаются с середины сороковых годов. С момента моего рождения до возвращения из Тбилиси в 1942 году бабушка меня не видела, это было связано с её крайне критичным отношением к моему отцу, она была против брака мамы с ним.

Первое воспоминание – я с мамой пришёл в гости к бабушке, дедушка уже умер. Я прыгаю на её огромной кровати из красного дерева, с позолоченной резьбой и не хочу уходить домой. Мы в это время жили на Садово-Кудринской улице, около планетария.

Бабушка резко выделялась из людей, которые встречались мне в повседневной жизни. Правда, в тот момент это мне, скорее, не нравилось, мне хотелось, чтобы она была, «как все». Она была среднего роста (160–165 см), с хорошей осанкой, никогда и ни при каких обстоятельствах не горбилась, стройная, а я помню её в возрасте старше 50 лет. Она следила за собой, пользовалась помадой и пудрой, что также смущало меня. Всегда ходила с покрытой головой – закрывала свои волосы особой домашней повязкой с большим бантом спереди, на улицу выходила в бархатном берете. Характер у неё был властный и требовательный. Это сказывалось на её взаимоотношениях с мамой и мной.

Бабушка никогда не стремилась «упроститься», скрыть своё происхождение, подделаться под окружающую её среду. Всегда опрятно одетая (одежду она шила и перешивала у портнихи), в туфлях на средних каблуках (даже в морозы). Её походка, посадка головы, взгляд показывали, что она из другого мира. Окружающие относились к ней с уважением и явным почтением. Однако это поведение не было высокомерием, в общении с людьми (например, летом в деревне) она умела быть простой и понятной им.

В 1946 году мама разошлась с отцом, и мы переехали к бабушке в Колпачный переулок (дом 4). Это была большая коммунальная квартира, в которой у нас было две комнаты: в одной жила бабушка, в другой – я и мама. С этого времени я постепенно стал для неё любимым внуком. Однако внешне она никогда не проявляла свою любовь и относилась ко мне достаточно строго.

Бабушка не выходила на кухню и не готовила. Этим занималась мама, а ранее – Лукерья Ильинична Синицына (тётя Луша), бывшая горничная бабушки, которая прожила всю жизнь рядом с нами. Бабушка не занималась всевозможными обсуждениями, которыми всегда полны коммунальные квартиры. Она общалась только с Любовью Орестовной Вяземской, которая жила в соседней комнате.

Любовь Орестовна происходила из дворянского рода Вяземских, была дочерью известного инженера-путейца, одного из строителей Транссибирской железной дороги Ореста Полиеновича Вяземского. Любовь Орестовна – первая русская женщина, обучавшаяся в Кембриджском университете. Затем, в возрасте 47 лет, она закончила физико-математический факультет Московского университета. В начале ХХ века Любовь Орестовна открыла первую частную женскую гимназию, в которой учились Лиля Брик и её сестра, известная писательница Эльза Триоле. Многие годы Любовь Орестовна возглавляла кафедру иностранных языков в Московском институте инженеров транспорта (с 1938 по 1960 годы).

После появления телевидения мы по приглашению Любови Орестовны приходили в её комнату смотреть театральные постановки на крохотном экране телевизора «Ленинград».

Из родственников к нам часто приходила тётя Лиза (Елизавета Ефимовна Дербенёва), двоюродная сестра бабушки (дочь Анны Фёдоровны Дербенёвой (Витовой)) и её подруга с детских лет.

Бабушка часто и тяжело болела: ещё в детстве, играя в «гигантские шаги» (высокий столб с привязанной на верху верёвкой, держась за которую можно делать большие прыжки), она ударилась бедром о столб. В результате у неё возник абсцесс на кости, который был залечен, но затем в продолжение всей жизни возникал в других местах. Позже говорили, что это костный туберкулёз, но точного диагноза поставлено не было.

Мы жили очень скромно, только на небольшую зарплату моей мамы, она работала в «Гипроавтопроме» сначала техником, позже инженером по проектированию автомобильных заводов. Нужны были средства для жизни, и бабушка постепенно продавала свои вещи, на которые всегда находились покупатели. Часы, фарфор, хрусталь, платья, страусовые веера, книги, рисунки Коровина – всё это медленно покидало дом и превращалось в продукты. Помню визит Лидии Руслановой, купившей большой позолоченный тульский самовар. Постепенно продавалась и мебель. Огромная спальня красного дерева в стиле Людовик XIV сохранилась чудом – собравшийся её купить врач был арестован в 1953 году.

В 1947 году бабушка пошла работать в Зоологический музей при Московском университете (МГУ) контролёром. У неё короткая трудовая биография, но она хорошо характеризует бабушку.

В её трудовой книжке заполнена одна страница:

«Зоологический музей Московского ордена Ленина государственного Университета им. М. В. Ломоносова.

11.05.1946 г. – Зачислена на должность сторожа зоомузея.

01.07.1947 г. – Числится в должности контролёра.

16.09.1950 г. – Освобождена от работы по состоянию здоровья».

За это короткое время записей поощрения и награждения – 2 страницы.

«08.03.1948 г. – В день Восьмого Марта за хорошую работу объявлена благодарность.

08.03.1949 г. – В Международный женский день объявлена благодарность.

01.05.1950 г. – За исключительно внимательное отношение к посетителям, участие в организации выставки по пчеловодству и за выполнение работы сверх своих непосредственных обязанностей объявлена благодарность.

15.09.1950 г. – Отмечая образцовую и безупречную работу, а также за проделанную большую и ценную работу, далеко выходившую за рамки занимаемой ею в музее должности, дирекция Зоологического музея объявляет благодарность».

Я хорошо помню бабушку, сидящую при входе в залы музея и проверяющую билеты. Однако внешность, образованность, свободное владение французским и немецким языками выделяли её из окружающих. Сотрудники музея обращались к ней за консультациями: о жизни в европейских странах, в Африке, за помощью в переводах. Её заметили учёные, работавшие в музее и университете. Имевшийся у неё небольшой походный барометр постоянно просили дать в экспедиции. Известный художник-анималист В. Ватагин подарил ей в 1948 году несколько своих рисунков.

В 1950 году бабушка тяжело заболела, и ей пришлось уйти из музея. Сотрудники музея в знак уважения написали бабушке письмо.

«Глубокоуважаемая и дорогая Надежда Александровна!

С чувством большого сожаления мы, Ваши друзья и товарищи по работе, узнали, что по состоянию здоровья Вы вынуждены оставить работу в музее. С Вашим уходом наш коллектив теряет одного из лучших членов, а наш музей лишается весьма полезного и преданного делу сотрудника, способность, инициатива и энергичная деятельность которого далеко выходили за пределы той скромной должности, которую Вы занимали. В нашем коллективе Вы пользуетесь общим уважением, симпатиями и любовью.

Мы ценим Вас за Ваш прекрасный ровный характер, сердечность, чуткость, отзывчивость и такт в обращении с людьми.

От всего сердца мы желаем Вам скорейшего поправления Вашего здоровья и выражаем надежду, что Вы не премините вернуться к работе в музее, чего мы все горячо желаем.

Подписи: директор Музея С. Туров и 25 сотрудников».

Бабушка была умным, талантливым человеком, во многом похожим на свою прабабку – Прасковью Ивановну, основательницу красильно-ткацкого производства в г. Иваново-Вознесенске, но она жила во время, когда её таланты не были нужны.

Работая в музее, бабушка увлеклась пчеловодством. В возрасте 56 лет она поступила в Институт усовершенствования знаний специалистов сельского хозяйства и окончила Высшие пчеловодческие курсы. Всё лето (1948 г.) мы провели в деревне Крюково (ст. Снегири), где была небольшая пасека от университета (10 ульев). Я хорошо помню эту пасеку и терпеливо выносил укусы пчёл, иногда ходил с заплывшими глазами. А бабушка использовала пчёл и для лечения.

Чтобы отделить себя от матери моего отца, которую я в Тбилиси называл «бабушка», она научила меня называть себя «тётябабушка» (пишу вместе, как я это произносил в детстве). Помню себя кричащего со двора в её окно на третьем этаже: «Тётябабушка, тётябабушка, можно я ещё погуляю?» Когда посторонние люди стали меня спрашивать: «Кто она тебе – тётя или бабушка?», я впервые задумался. Однако продолжал её так называть и обращался к ней всю жизнь на «Вы», другого не мог представить.

В житейских вопросах бабушке помогала тётя Луша (Лукерья Ильинична Синицина). Её появление в семье Витовых связано с занятной историей. Тётя Луша работала горничной в семье Надежды Андреевны Обуховой – известной певицы. На стене в гостиной висел её портрет, нарисованный углём И. Репиным. Убираясь, тётя Луша протёрла этот портрет сырой тряпкой. Но её не выгнали на улицу, Надежда Андреевна, знакомая с моей бабушкой, рекомендовала её как старательную и честную горничную, и тётя Луша стала горничной бабушки.

Тётя Луша стирала, шила, убиралась, готовила. Иногда между ней и бабушкой возникали размолвки, и тогда бабушка не пускала тётю Лушу к себе в комнату. Тётя Луша переживала и стремилась как можно скорее добиться прощения. Бабушка рассказывала, что тётю Лушу соседи по квартире уговорили не работать домработницей, а стать рабочей на Электроламповом заводе, что она и сделала. Затем вытребовала себе отдельную жилплощадь – маленькую комнату рядом с кухней.

Бабушка прекрасно говорила на французском и немецком языках. Когда я пошёл учиться в школу, она стала помогать мне делать уроки. Но это продолжалось недолго, остался только французский язык, которым она меня заставляла заниматься. В своей дальнейшей жизни я очень сожалел, что учился языку из-под палки.

Бабушка часто болела. Хорошо помню – она лежит в кровати, я сижу, занимаюсь, готовлюсь к приёмным экзаменам в институт. Учу физику, направление магнитного поля вокруг провода (правило буравчика), делаю движения рукой, как будто ввинчиваю штопор. Смотрю, бабушка подозрительно и с испугом наблюдает за мной. Как объяснила потом, решила, что я немного «свихнулся» от занятий.

Своей эрудицией и умом бабушка привлекала к себе людей. К ней часто приходила Нина Григорьевна Кучаева – научная сотрудница какого-то академического института, которую почему-то звали «Подснежник». Во время войны у неё была возможность получать дополнительные продукты, и она меняла их на бабушкины вещи. После войны она стала приходить к бабушке для разговоров «по душам». Говорила в основном Нина Григорьевна, рассказывая о своей жизни и «романах», ей, видно, было необходимо излить свою душу. Её дочь погибла на Кавказе, сын, способный журналист, крепко пил. С мужем она развелась и однажды решила прийти со своим возлюбленным. Бабушка была исключительно холодна и в следующий раз сделала строгий выговор «Подснежнику»: «Приходить ко мне со своим возлюбленным неприлично». Это было не ханжество, а строгие моральные правила, которых она придерживалась всю жизнь.

К моему отцу бабушка относилась очень плохо. Я думаю, что отец по своим жизненным принципам настолько отличался от жизненных принципов бабушки, что он ей был чужд и неприятен. Бабушка никогда не принимала отца в своём доме, никогда не бывала у него и старалась ограничить мои встречи с ним. Хорошо помню, как однажды, на мой день рождения, отец попробовал прийти и поздравить меня. Бабушка отправила мою маму к входной двери в квартиру сказать ему, чтобы он никогда не смел приходить к нам. Отец был вынужден ретироваться. Самое удивительное, что, несмотря на такое отношение к нему, он до последних своих дней отзывался о бабушке крайне почтительно, с большим уважением. На праздники, если он был в Тбилиси, присылал ей поздравительные телеграммы, адресуя их Надежде Александровне Витовой. Бабушка говорила, что он это делал специально, чтобы подчеркнуть своё родство с известной в Грузии по дореволюционной жизни фамилией.

Бабушка вела финансовые дела в семье и определяла праздники, которые мы отмечали. Новый год мы встречали всегда в узком семейном кругу – бабушка, мама и я. На столе – бутылка сидра, он продавался в таких же бутылках, как шампанское, но был дёшев. Значительную часть бутылки выпивал я и часто после этого чувствовал себя неважно. Бабушка никогда мне не препятствовала, считала, что запреты могут привести к пьянству.

Главным праздником для бабушки было Рождество. Я всегда покупал ей две небольшие ёлки, одну она хранила за окном до сочельника (мне это было совершенно не понятно, зачем – все наряжали ёлки к Новому году), а в сочельник я помогал ей наряжать ёлку. Игрушки были ещё дореволюционные. В детские годы в Рождество я всегда находил около кровати чулок с подарками – яблоками, конфетами, орехами. Вторую ёлку бабушка в рождественские дни отвозила на кладбище на могилу родителей и мужа. Ёлку на Рождество бабушка ставила всю жизнь, даже тогда, когда ёлки были запрещены: наряжалась маленькая ёлочка, которая быстро пряталась в шкаф, если кто-то стучал в дверь.

Бабушка отмечала день своего венчания 8 января (21 января нового стиля) даже тогда, когда дедушка умер. На свадебном меню ресторана «Метрополь» она каждый раз записывала скромные ужины юбилейных лет венчания. Последняя запись – тридцатилетие совместной жизни 21 января 1942 года.

Праздновали в нашей семье и Пасху. Правда, пасхальный пост не соблюдался, наш стол всегда был скромным. К Пасхе пеклись куличи, красились яйца. Кулич пекла тётя Луша или мама. Яйца красили акварельными красками и переводили на них сводные картинки. Я с бабушкой дожидался полуночи, и мы «разговлялись». На следующий день к нам приходила из церкви после пасхальной службы в Елоховском соборе тётя Лиза Дербенёва. В церковь бабушка после появления «обновленцев» не ходила. Советские праздники в семье не отмечались.

Тридцатого сентября отмечали именины бабушки. Возвращаясь в августе в Москву из деревни (с дачи), мы привозили живую курицу, которая некоторое время жила в коридоре в корзине. Ко дню именин наш сосед Сергей Гавриш брал саблю и отрубал курице голову. Из курицы готовили праздничный ужин. Приходила её любимая племянница, Ирина Стафрина (дочь брата Анатолия Александровича Витова), с мужем, Валентином, к которому бабушка относилась очень хорошо. Валентин, рослый мужественный и деликатный человек, был на фронте ранен в колено, нога не гнулась, и он прихрамывал. О войне никогда не рассказывал. Правда, однажды речь зашла о героизме признанном и героизме, ничем не отмеченном. И Валентин рассказал о мальчике, который под огнём перевозил их в лодке на другой берег реки. Мальчик погиб, никто так и не узнал его имени.

Приходила к бабушке поздравить и её первая горничная тётя Женя (фамилии уже не помню). Она вышла замуж, а замужних горничных не держали. Приходила она довольно часто помочь по хозяйству, её муж погиб в Первую мировую войну, детей у неё не было, осталась одна. Приходила она и после смерти бабушки просто посидеть у нас и что-то сделать.

Бабушка крайне негативно относилась к настоящему времени, но у неё не было озлобленности, которая часто встречается по значительно более мелким обидам на государство и его представителей. Бабушка никогда не настраивала меня против существующего строя, понимая, что мне придётся в нём жить, но в то же время она была категорически против моего вступления в пионеры и в комсомол, которые у неё ассоциировались с большевиками. В этих случаях мне доставались изрядная порция брани и небольшое рукоприкладство, которое я стоически переносил. Со временем это проходило, и бабушка успокаивалась.

Бабушка отличалась широтой и свободой взглядов. Она очень доброжелательно относилась к новым руководителям СССР, пришедшим на смену невыносимых ею Ленина и Сталина. Ей импонировал Н. С. Хрущёв, выступавший с разоблачением сталинизма. В конце 50-х приподнялся «железный занавес», появились французские шансонье (Ив Монтан), французские фильмы. Этого бабушка ждала многие годы. Она ходила на все французские фильмы и обязательно хотела, чтобы я был с ней. Помню наш поход на «Красное и чёрное» с Жераром Филипом, который очень ей нравился. На этот фильм пускали только «после 16», а мне было 14. «Ты обязательно должен пойти, я скажу, что тебе 16». И она провела меня в «Колизей» (ныне театр «Современник»), а после просмотра обсуждала со мной фильм. Вместе мы смотрели «Фанфан Тюльпан», «Пармская обитель» (там были кадры дворца, где она бывала).

Умерла бабушка в конце марта 1960 года в возрасте 68 лет. Я хотел бы забыть этот день, но он прочно врезался в мою память. Бабушка болела, и у неё начался отёк лёгких. Она стала задыхаться, не могла лежать и всё время сидела на кровати, прислонясь к высоким подушкам. Приехала скорая помощь, врач сказал маме, что положение безнадёжно. Бабушке становилось всё хуже и хуже. Она просила, чтобы я держал её, так как она не могла лечь. Смерти она не боялась. Я держал её, обняв, до последнего вздоха.

Это была первая смерть, с которой я близко столкнулся. Я плакал, скрывая свои слёзы от всех. Потом занялся вместе с мамой похоронами, что было в то время непростым делом. Гроб с телом бабушки стоял в комнате на столе, тётя Луша читала псалтырь все дни и ночи до похорон. Приходили люди проститься. Отпевали бабушку в Духовской церкви Даниловского кладбища, кремировали согласно её завещанию и похоронили прах на Даниловском кладбище в могилу её родителей и мужа.

Колпачный переулок, 4

Рассказывая о бабушке, не могу не рассказать о нашем доме и квартире по адресу: Колпачный переулок, дом 4. Здесь бабушка и дедушка жили с 1920 года. Трёхэтажный дом расположен во дворе, за зданием бывшей школы. Его построил в начале XX века известный московский ювелир Орест Фёдорович Курлюков[33]. На трёх этажах дома были расположены три квартиры. До 1917 года их занимали: на первом этаже – сам Орест Фёдорович, на втором этаже – его сын Владимир Орестович с семьёй. На третьем этаже жил сын барона Андрея Львовича Кнопа[34], особняк которого расположен на противоположной стороне переулка (Колпачный, д. 5). После женитьбы сына на гувернантке он был «отселён» из особняка в квартиру дома Курлюкова. В 1917 году Кнопы покинули Россию, собирались вернуться, когда всё успокоится. Просторные квартиры в доме начали постепенно «уплотняться» и превращаться в коммунальные.

Первоначально каждая из квартир представляла собой длинную анфиладу из семи комнат, кухни и ванной. В таком виде они были непригодны для превращения в коммунальные. Революционное решение было простым – вдоль всей квартиры воздвигались перегородки, и образовывался коридор длиной около 30 метров от кухни до ванной и туалета. В перегородках из подручного материала создавались двери в каждую комнату, все они были разные: от маленьких, в которые надо было протискиваться, до широких, как въездные ворота. Все большие двустворчатые анфиладные двери в квартире сохранялись, поэтому в каждой комнате были три двери, две анфиладные – в соседние комнаты и одна – в коридор. После такой «революционной» перестройки квартиры московской буржуазии приближались к планировке барака. Высота потолков в квартирах была около 4 метров, потолки были лепные, симметрия лепных фигур была нарушена перегородками. В каждой комнате сохранились огромные окна с толстыми зеркальными стёклами и мраморными подоконниками.

Над третьим этажом располагался большой чердак, войти в него можно было через чёрную лестницу, шедшую из второго маленького подъезда. На чёрную лестницу выходили двери из кухонь. Чердак был высокий, там обычно сушили бельё и хранили ненужные вещи. На первом этаже у чёрной лестницы находилась небольшая комната для дворника. Ниже в подвале была котельная. До конца пятидесятых годов дом отапливался от этой котельной.

Орест Фёдорович Курлюков умер в 1916 г., а его сын старался «уплотнить» квартиры людьми не с улицы, а известными ему по дореволюционной жизни. И, когда у моих бабушки и дедушки отобрали их квартиру в доме страхового общества «Россия», Владимир Орестович предложил им перебраться в его дом, в квартиру Кнопа, поскольку стало ясно, что ничего не «успокоится» и хозяин квартиры уже не вернётся. В приглашении перебраться была и практическая цель: дедушка, служивший в Красной армии, имел право на владение оружием, а при новой власти развились воровство и грабежи домов. Из подъезда и с лестниц исчезли ковры, зеркала, светильники, крали верхнюю одежду, которую было принято оставлять на вешалках в большой, общей для всех квартир прихожей. Дмитрий Николаевич, мой дед, быстро организовал в доме дежурство, и кражи прекратились.

После жизни в собственном доме, в собственной квартире вот в такую коммунальную квартиру на третьем этаже дома переехали моя бабушка, дедушка и мама, которой было к этому времени 7 лет. Здесь им предстояло прожить более 40 лет. Я никогда не видел уныния на лице бабушки и не слышал от неё ни одной жалобы и ни одного слова осуждения советской власти. В этой квартире жил и я со своей семьёй.

А самым первым жильцом квартиры был товарищ Кнопа – Зейц – с женой Серафимой. Уезжая из России, Кноп просил его проследить за порядком в квартире. Зейц работал в секретариате Троцкого, и его ждала судьба всех троцкистов.

Квартира постепенно «уплотнялась»: в неё переехали сёстры Вяземские, Любовь Орестовна и Валентина Орестовна, со своей мамой. Они жили в соседнем здании «Частной женской гимназии Л. О. Вяземской в Москве», которая была открыта в 1908 году по высочайшему разрешению императора. Эту гимназию Любовь Орестовна передала государству, она стала школой № 41. Вяземским было предложено переехать в дом Курлюкова. Они заняли большую комнату, расположенную рядом с комнатой бабушки. Их домработница Ксения поселилась в самой последней комнате квартиры, около туалета. Через некоторое время в квартиру въехал красный казак из Запорожья – Пётр Иванович Гавриш – со своей женой Анной Иосифовной и сыном Сергеем. Таким образом, состав жильцов квартиры был разнообразен: мои бабушка и дедушка из семей Иваново-Вознесенских фабрикантов, дворяне из старинного рода Вяземских, казак, член ВКП(б) Пётр Гавриш с семьёй, троцкист Зейц с женой и две домработницы (до революции – горничные). Отмечу, что громких скандалов, ругани, брани, различных коммунальных ссор в квартире никогда не было.

Постепенно устанавливался новый порядок, порядок совместной жизни в коммунальной квартире: система оплаты электричества за каждую лампочку и расчёт общего, весьма тусклого освещения в коридоре, обязательное по графику дежурство каждой семьи – мытьё полов в коридоре, мест общего пользования. Вымыть полы из отличного дубового паркета и мест общего пользования для неподготовленных жильцов была задача не из простых. Помню, как значительно позднее, в конце 60-х, жена и я ползали на коленях по коридору не один час, отскабливая въевшуюся в паркет грязь.

Пётр Иванович Гавриш был деятельным человеком и умело использовал своё положение члена ВКП(б). Он стал требовать, чтобы кухня, которая относилась к комнатам, в которых жили мои родственники, стала общей и ей могли бы пользоваться все семьи. Для этого надо было провести существенную перестройку – от части комнаты моей бабушки отрезать угол для прохода на кухню. Был построен крохотный коридорчик шириной 70 см, высотой 1,8 м. В комнате бабушки образовался угловой выступ. Стенки коридора из картона пропускали и усиливали все звуки. Когда кто-то протискивался по коридорчику на кухню, казалось, что он шагает напрямик через комнату. Одни соседи вставали уже в 5 утра, а другие ложились после 12 ночи.

Моим родным повезло, рядом с ними поселились высокообразованные женщины – сёстры Вяземские. Валентина умерла в 1944 году, память о Любови Орестовне я бережно храню всю жизнь.

По прошествии многих лет вижу Любовь Орестовну глазами юноши – она умерла в августе 1960 года, когда мне исполнилось 19 лет. Она идёт по коридору квартиры, всегда аккуратно одетая (никаких халатов), среднего роста, полная, седые волосы сзади зачёсаны в пучок. У неё низкий грудной приятный голос, строгое выражение лица, серые вдумчивые глаза. В ней чувствовались ум и достоинство. Удивительно, в моих глазах Любовь Орестовна никогда не выглядела старухой, даже в возрасте далеко за 80 лет. Я думаю, что это было связано с её осанкой: отсутствием сутулости, старческого «шарканья» ногами, с уверенной походкой, с правильной чёткой речью хорошего преподавателя. Она была постоянно занята своей работой. Кроме основной работы в Московском институте инженеров транспорта (МИИТ), занималась дома с аспирантами, писала учебные пособия по английскому языку.

Её отец, Орест Полиенович Вяземский, был выдающимся инженером-путейцем[35], известным далеко за пределами России. Орест Полиенович руководил строительством более четырёх тысяч вёрст железных дорог, проложенных по трудным и неизведанным местам Сибири. Объёмы и разнообразие выполненных Орестом Полиеновичем работ невероятны – восемь лет он работал на строительстве морского порта Санкт-Петербурга и морского канала Петербург – Кронштадт, с 1888 года был руководителем работ по изысканию пути строительства труднейших участков Забайкальской и Крутобайкальской железных дорог, частично проходящих по зоне вечной мерзлоты. Он участвовал в изыскательских работах по прокладке более двенадцати тысяч вёрст железных дорог. За работы на Транссибирской магистрали Орест Полиенович был награждён многими орденами Российской империи, наградами от Бухарского эмира, китайского и японского правительств. Его работы по строительству Транссибирской магистрали были отмечены золотой медалью Всемирной выставки в Париже в 1900 году. У Ореста Полиеновича и Елены Дмитриевны Вяземских было трое детей: сын Валериан (1868–1924), дочери – Любовь (1869–1960) и Валентина (1871–1944).

На стене в комнате Любови Орестовны висела подаренная её отцу в 1900 году на Всемирной выставке в Париже большая серебряная карта России с золотой ниткой этой железной дороги. Любовь Орестовна рассказывала мне, что она с сестрой и братом были с отцом в его многочисленных поездках во время изыскательских работ в Сибири. Вспоминала, как они ездили в сильнейшие морозы на санях, укутанные медвежьими полостями.

Любовь Орестовна – одна из первых русских женщин, обучавшихся в Кембриджском университете. Она рассказывала, что в годы учёбы много путешествовала на велосипеде по дорогам Англии. В 1902 году учредила «Первое частное женское коммерческое училище Л. О. Вяземской в Москве». В 1908 году, по высочайшему разрешению императора, оно было преобразовано в «Частную женскую гимназию Л. О. Вяземской в Москве». Располагалась гимназия в Колпачном переулке (дом № 4), в ней обучались О. Н. Андровская, сёстры Каган – Лиля (Брик) и Элла (писательница Эльза Триоле).

Одновременно с работой в гимназии Любовь Орестовна поступила на физико-математический факультет Московского университета, который окончила в 1916 году (в возрасте 46 лет). В начале 1918 года она передала свою гимназию государству, но, по воспоминаниям одного из её учеников, «… продолжала работать в школе № 41, была сильным математиком и безупречным педагогом». С 1919 года работала учёным секретарём физико-математической секции научного отдела Наркомата Просвещения.

Не обошла Любовь Орестовну и участь многих людей из интеллектуальной российской элиты: 20 августа 1919 года её арестовали по групповому делу кадетов[36], но по ходатайству юридического отдела Московского Политического Красного Креста освободили. В ночь с 18 на 19 октября 1920 года вновь арестовали. Выписка из её личного дела говорит о произволе ВЧК, твёрдых нравственных устоях и уме Любови Орестовны. 19 октября 1920 года Любовь Орестовна Вяземская показала на допросе: «Причин ареста я не знаю, но думаю, что потому, что в 1905 году я записалась в члены партии конституционных демократов (КД), но через год вычеркнулась. Затем в связи с арестами по делу Тактического Центра, но там я никого не знала. Куракиных не знаю. Точно так же не знаю Лопухиных, Бернгард и Сологуб. С кадетскими кругами я совершенно не знакома. Когда я записалась в партию, то это сделал один из родителей. Фамилии его я сейчас не помню».

На том же допросе на вопрос о своих политических убеждениях Любовь Орестовна Вяземская ответила так: «Я подчиняюсь Советской власти и считаю, что идеалы социализма хороши, но насколько он осуществим и верным ли путем мы идем, судить не берусь». Заместитель народного комиссара по просвещению Покровский направил телефонограмму в Президиум ВЧК. «Телефонограмма № 850. В ночь на 19 октября по ордеру № 8361 МЧК арестована сотрудница Наркомпроса Любовь Орестовна Вяземская, так как она выполняет ответственную работу по Государственному Комитету охраны памятников природы, прошу срочно рассмотреть ее дело и, если возможно, освободить. Заместитель Наркомпроса Покровский».

1 ноября 1920 года было утверждено Заключение по делу Вяземской Л. О. «Вяземская не является активной работницей в партии кадетов, полагаю ходатайство зам. Наркомпроса Покровского об освобождении Вяземской из-под ареста удовлетворить». Любовь Орестовна была освобождена 5 ноября 1920 года и продолжила свою работу учёным секретарём научного отдела Наркомпроса. Всю свою жизнь Любовь Орестовна посвятила педагогической работе, с 1938 по 1957 год она была заведующей кафедрой иностранных языков МИИТ. В 85 лет Любовь Орестовна защитила диссертацию на степень доктора педагогических наук.

В квартире Любовь Орестовна общалась только с моей бабушкой, у них были общие темы для разговоров. Любовь Орестовна всегда вела жизнь трудолюбивого, увлечённого работой человека, не обсуждала с соседями никаких проблем. Очень простую еду ей готовила её домработница Ксения.

В соответствии со своей должностью в МИИТ Любовь Орестовна являлась полковником железнодорожных войск. У неё была форменная одежда: тёмно-синий китель с погонами. В этой форме я её видел всего несколько раз, она выходила в ней в коридор, когда возникала необходимость дать указания мастеру из домоуправления провести какие-либо работы по починке и ремонту в квартире. Любовь Орестовна отличалась невероятной скромностью в бытовых делах, у неё никогда не было ни к кому претензий.

В начале пятидесятых годов, благодаря влиянию Любови Орестовны, в квартире установили телефон. Это было большое событие, телефон повесили посередине коридора, напротив комнаты Зейц. Для Любови Орестовны был установлен отдельный параллельный аппарат. Телефон был большим удобством для жильцов и постоянным беспокойством для Серафимы Васильевны, ей постоянно приходилось подходить к нему. Вся стена у телефона была исписана телефонными номерами – своеобразная телефонная книга коммунальной квартиры. Часто и долго по телефону разговаривал Сергей Гавриш, причём он выходил из своей комнаты, которая располагалась рядом, в одних трусах. В этой ситуации Любовь Орестовна испытывала ужасные неудобства. Она не могла пройти из своей комнаты мимо голого мужчины в туалет, который располагался в конце квартиры. Открывала свою маленькую дверь из комнаты в коридор и выглядывала, видела Сергея, стоящего у телефона, и тут же закрывала свою дверь. Это продолжалось до тех пор, пока Сергей не завершал разговор и не уходил в свою комнату.

Отдыхать Любовь Орестовна ездила только в Коктебель, к которому она привыкла ещё с детских лет. Её родители были дружны с матерью Максимилиана Волошина – Еленой Оттобальдовной (урождённой Глазер), которая некоторое время после развода с мужем жила вместе с сыном в семье Вяземских. Об этих годах сохранились воспоминания, написанные Валентиной Орестовной, которая была старше Максимилиана на пять лет[37].

Изредка к Любови Орестовне из Коктебеля приезжала её знакомая, Мария Степановна Волошина (Заболоцкая), жена Максимилиана Волошина. При редких встречах запомнилась её лёгкая доброжелательная улыбка, обращённая ко мне, пятнадцатилетнему юноше.

Любовь Орестовна очень доброжелательно и внимательно относилась ко мне, она приходила на скромное торжество моего дня рождения и всегда приносила подарок. Я помню их и храню. Книгу «Рассказы из истории русской науки и техники»[38] со специфическим оттенком русского интеллектуального превосходства, что было распространено в то время, я прочёл очень внимательно, думаю, она оказала влияние на мой выбор технического института для профессионального обучения. Другой подарок до сих пор стоит на моём письменном столе – это блокнот для записей с верхней серебряной крышкой.

Когда у меня возникала необходимость посмотреть какие-либо исторические сведения, я робко стучался в дверь и заходил в комнату Любови Орестовны. У неё в книжном шкафу была Энциклопедия Брокгауза и Ефрона[39], которую она собирала и бережно хранила. Любовь Орестовна обращалась ко мне всегда на Вы, независимо от моего возраста: «Юра, берите очень аккуратно, корешки переплёта легко повреждаются».

Любовь Орестовна первая в нашей квартире приобрела телевизор. Это был «Ленинград» – огромный аппарат с маленьким экранчиком, закрывавшимся специальной шторкой. Телевидение вело только прямые передачи, системы записи телевизионного сигнала не существовало. Самыми распространёнными были театральные постановки, которые транслировались непосредственно из театрального зала. Если был хороший спектакль из Большого театра или из Малого театра, Любовь Орестовна приглашала бабушку, маму и меня. Она садилась в своё рабочее кресло перед телевизором, рядом в кресле – бабушка, мы сидели на стульях за ними. Конечно, появлялись и родственники её домработницы Ксении, дочь Валентина и её сын Сашко. Ему вход в комнату Любови Орестовны был запрещён, но, когда уже начиналась программа, свет в комнате тушили, чтобы было лучше видно действие на крохотном экране, Сашко незаметно пробирался и сидел на полу, разглядывая экран между телами сидящих впереди. Поскольку передачи были прямыми, были и антракты, во время которых все расходились и затем после антракта собирались вновь, как в театре.

Иногда к Любови Орестовне приезжал из Ленинграда её племянник Орест Валерьянович, сын Валериана Орестовича Вяземского. Он останавливался в нашей квартире. Высокого роста, подтянутый, доброжелательный, внимательный к окружающим. В лице и походке чувствовалось внутреннее достоинство. Его приезд был всегда совершенно незаметен, Любовь Орестовна и он тихо беседовали в комнате, громкие разговоры были бы слышны через все двери, соединяющие анфиладу комнат квартиры. Я ничего не знал о нём, кроме того, что он прошёл через ГУЛАГ, участвовал в строительстве Беломоро-Балтийского канала им. Сталина.

Орест Валерьянович родился в 1902 году в Ташкенте. Закончил в 1924 году Петроградский институт путей сообщения. В поисках работы приехал в Ташкент и занялся проблемами мелиорации. Надвигался процесс «Промпартии», многие технические специалисты были признаны врагами, на них наклеили ярлык – «вредитель». Молодой талантливый инженер Орест Валерьянович был арестован 28 декабря 1930, ему было предъявлено обвинение по статьям 58–7 и 58–11 Уголовного кодекса «… в подрыве государственной промышленности и контрреволюционной деятельности…». Постановлением ОГПУ от 23.07.1931 г. он был приговорён к пяти годам заключения. Оресту Валериановичу повезло, ему приписали «вредительство», могли с той же лёгкостью приписать статью 58–10, по которой в 1938 году был расстрелян мой двоюродный дед. После допросов в Бутырке его, как нужного специалиста, переводят в Отдельное конструкторское бюро (ОКБ) по проектированию сооружений Беломоро-Балтийского канала, так называемая «шарашка», а затем направляют на строительство канала. Это был первый в СССР опыт создания концентрационного лагеря («БелБалтЛаг») и использования заключённых для строительства. Рабский труд объясняли необходимостью перевоспитания вредителей и врагов строительства социализма.

Тяжёлые условия жизни и работы, унизительное положение врага и «вредителя», полная зависимость от многочисленных безграмотных лагерных начальников. Но и в этих невыносимых условиях Орест Валерьянович нашёл возможность проявиться своим инженерным талантам. Сказались твёрдые жизненные устои, заложенные в семье во многих поколениях Вяземских, посвятивших себя служению России. В книге «Беломоро-Балтийский канал имени Сталина»[40] немало страниц посвящено «перековке» Ореста Валерьяновича. Это был прекрасный пример «перевоспитания»: дворянин, из известной семьи стал целеустремлённым строителем новой жизни. Многое в этой книге целенаправленно и по возможному недомыслию писателей, «инженеров человеческих душ» по образному выражению М. Горького, злостно перевёрнуто с ног на голову. Орест Валерьянович честно, много, творчески и физически работал не потому, что его «перевоспитали», а, наоборот, потому, что его хорошо воспитали родители, заложили в нём любовь к России, любовь к честному труду. Он не мог жить и работать иначе, никакие «перевоспитания» не могли изменить его жизненные принципы. Писатели не хотели видеть жестокость создаваемой системы, приведшей в конечном итоге к гибели миллионов людей. Они создали книгу, поддерживающую искажённые представления руководителей страны о социализме и методах его построения, закладывающую в головы обычных людей иллюзии о возможности и целесообразности рабского труда.

Орест Валерьянович выдержал все испытания, его работа была отмечена, срок заключения сокращён, он был награждён орденом Трудового Красного Знамени. В 1957 году он был реабилитирован.

Но не стоит заблуждаться: травмы от жестоких допросов, унизительного положения «вредителя», издевательств безграмотных начальников, болезней и многочисленных смертей заключённых тяжёлым грузом сохраняются на всю жизнь. Орест Валерьянович вышел из лагеря больной туберкулёзом. Дальнейшая инженерная деятельность сложилась для Ореста Валерьяновича счастливо – он был автором проектов и руководителем строительства многих гидротехнических сооружений и электростанций. Его именем названа улица в городе Рыбинске.

Однажды я сказал Оресту Валерьяновичу, что у меня есть альбом зарисовок художника Ю. К. Арцыбушева «Диктатура пролетариата в России»[41], сделанных в 1917–1918 гг., он попросил его посмотреть. Через несколько дней вернул его мне, под рисунками многих выступающих я обнаружил поставленные им маленькие крестики. Сначала я не понял, что он отметил, задумался, обратился к нему. «Юра, это революционеры, которые в последующие годы были репрессированы и расстреляны». Я был поражён, пересмотрел альбом, действительно, эти фамилии были для меня совершенно незнакомы, их не было в наших школьных учебниках. «Министерство правды» переписало историю, как, например, художник Д. Налбандян с лёгкостью убрал Ягоду с картины «Сталин, Ворошилов, Киров и Ягода на Беломорканале». Ягода был одним из основных руководителей строительства и создания системы концентрационных лагерей, идеологом книги о Беломорканале. Его расстреляли в 1938 году.

1958 год был тяжёлым для меня – выпускные экзамены в школе, вступительные – в институт. Любовь Орестовна немного занималась со мной, хотела подготовить меня психологически к экзаменам в институте. «Юра, – говорила она, – возьмёте билет, никогда не читайте все вопросы. Сядьте за парту, подготовьте всё, что необходимо для ответа, – ручку, карандаш, бумагу. Посмотрите в окно, на деревья, на небо и только после этого читайте первый вопрос экзаменационного билета. Не надо читать сразу все вопросы, остановитесь на первом. Если прочитать всё и окажется, что не знаете ответов на один из вопросов, то будете волноваться и плохо ответите на вопросы, которые вам известны». Я всегда следовал советам Любови Орестовны и передавал их своим студентам.

В нашей семье хранилась большая старинная икона Спаса Нерукотворного, принадлежавшая моей прабабушке – Екатерине Михайловне Витовой (Кузнецовой). Икона находилась в комнате Лукерьи Ильиничны (тёти Луши), перед иконой всегда горела лампадка. Однажды в конце 50-х годов Любовь Орестовна пришла к бабушке и попросила разрешения постоять у этой иконы. Наверное, ей хотелось побыть у иконы одной, обратиться к Господу. Я решил пойти вместе с ней и бабушкой. Постучались, тётя Луша открыла дверь и пригласила зайти к ней в комнату. Любовь Орестовна не стала входить, икона стояла на столе у большого окна, прямо напротив двери, горела лампадка. Две старые женщины стояли в темноватом коридоре, внимательно и задумчиво смотрели на икону, тёмную от времени, со следами «слёз» на лице Христа от постоянного протекания крыши, а может, и от боли за происходившее… Что они говорили Господу, о чём каялись, что просили? У обеих было общее в судьбе: разрушение благополучной жизни в дореволюционные годы, борьба за выживание, разочарования, несбывшиеся надежды. Стояли долго, Любовь Орестовна повернулась и пошла в свою комнату. Думаю, что это обращение к Христу поддержало её в последний год жизни. Ведь ни она, ни моя бабушка в церковь с «красными» священниками не ходили. Посещение церкви могло обернуться для Любови Орестовны серьёзными проблемами, потерей работы, составлявшей основу её жизни.

В последние годы своей работы в МИИТ Любовь Орестовна стала ездить на машине, которую она заказывала в таксопарке, это был ЗИМ (ГАЗ 12), по тем временам шикарная машина. После моего поступления в институт я, естественно, захотел встречать Новый год в студенческой компании. Но бабушка была решительно против, был достигнут следующий компромисс: я встречаю Новый год дома, после чего еду в студенческую компанию. Чтобы отвезти меня, бабушка решила прокатиться по новогодней Москве вместе с Любовью Орестовной на ЗИМе. Так я был доставлен в изрядно подпившую компанию моих друзей. А новогодняя Москва в то время была совершенно пустынна.

Через год, в марте 1960 года, умерла моя бабушка. В день, когда были назначены похороны, мы открыли двери комнаты, и жильцы квартиры могли зайти и попрощаться с умершей. Пришла Любовь Орестовна, она стояла поодаль, была грустна. Очень скоро с ней произошёл несчастный случай, она упала и сломала себе бедро. Ей был 91 год, отвезли в больницу, операцию делать не стали. Она лежала в своей комнате, за ней ухаживала верная Ксения, прошедшая с ней большую часть жизни. В августе 1960 года Любовь Орестовна скончалась.

В сентябре приехал разобрать вещи Любови Орестовны сын Ореста Валерьяновича – Валериан Орестович Вяземский – с женой. Вещей было немного. Валериан Орестович пригласил меня и сказал: «Мы знаем, Любовь Орестовна относилась к Вам с теплотой, и мы хотели бы, чтобы та вещь, которую вы выберите, напоминала Вам о ней. Вы можете взять всё, что захотите, кроме серебряной карты с Транссибирской железной дорогой». Я знал, что мне хотелось взять, – Энциклопедию Брокгауза и Ефрона, которую Любовь Орестовна собирала в течение многих лет жизни. Эти книги стоят в моём книжном шкафу и всегда напоминают мне о замечательной русской женщине, Любови Орестовне Вяземской, с которой я жил в одной коммунальной квартире в течение многих лет.

Дядя Толя

Брата моей бабушки, Анатолия Александровича Витова, вижу в дымке прошедшего времени. Он принадлежал к новому поколению купечества, получил хорошее техническое образование, окончил Императорское Московское техническое училище. Впереди была работа по превращению текстильных фабрик Иваново-Вознесенска в передовые европейские предприятия. Однако судьба распорядилась иначе.

Я любил приходить в гости к дяде Толе в старый дом на улице Щукина. Здесь, в небольшой коммунальной квартире на втором этаже, в двух смежных комнатах жили его дочь Ирина, Ванда, дальняя родственница Елены Дмитриевны Тютчевой, выступавшая в роли домохозяйки, и Дюдя, жена Владимира Дмитриевича Тютчева, брата Елены Дмитриевны.

Владимир Дмитриевич был лётчиком, в 30-е годы служил на границе. С его самолётом случилась авария, и он упал на польскую территорию. Поляки его выходили и отправили домой, но он попал не домой, а в ГУЛАГ. Вернулся в начале 50-х, жить в Москве ему было нельзя. Преподавал физику в школе в Рязани, в школе и жил. Кончилось это всё плохо: Дюдя решила уйти из жизни, а затем ушёл и он.

Больше всего я поражался полом в квартире у дяди Толи: из-за старости перекрытий он был сильно наклонён в сторону от окон к двери. Сидеть за столом приходилось скособочившись, столовые приборы надо было придерживать, иначе они могли упасть.

Анатолий Александрович любил свою сестру. Бабушка рассказывала, что они были очень близки в детстве. Позже из-за его женитьбы их отношения стали более прохладными. Я хорошо запомнил его последний визит к нам: он пришёл со своей молодой женой – актрисой театра Вахтангова, был весел. Они принесли с собой фрукты, которые лежали в небольшом чемоданчике. Мне почему-то запомнился виноград «Дамские пальчики», который я до этого никогда не видел. Анатолий Александрович был талантливым человеком, работал главным бухгалтером «Мосэнерго», участвовал в самодеятельности. Мы рассматривали фотографии сцен спектакля, в котором он играл. Вскоре он попал в больницу с высоким давлением и умер в возрасте 63 лет.

Долгие годы, уже после смерти Анатолия Александровича, его семья была для меня вторым домом. Я часто приходил в квартиру на Мейеровском проезде, куда они переехали с ул. Щукина и где жили Елена Дмитриевна, её муж Аркадий Алексеевич, моя тётя Ирина с мужем Валентином, Ванда. Здесь все меня любили, тут было тепло и уютно, я был всегда накормлен и обласкан. Память об этих людях всегда согревает мою душу.

Здесь я часто встречался с сестрой Елены Дмитриевны – Анной Дмитриевной Тютчевой, замечательным человеком, учительницей русского языка и литературы в школе № 15. При встречах она часто говорила мне: «Юрка, когда мы тебя будем крестить?» Предлагала пригласить батюшку домой и окрестить в «тазике». Жалею, что тогда не последовал её совету.

Анне Дмитриевне Тютчевой посвящены тёплые строки в воспоминаниях Народного артиста СССР Евгения Яковлевича Весника[42]. «Моим ангелом-хранителем была учительница литературы Анна Дмитриевна Тютчева. Одинокая пожилая женщина, в отличие от тех, кто утверждал (от трусости), что не понимает происходящего в стране геноцида, прекрасно всё видела и правильно трактовала. Будучи истинно русской интеллигенткой – она правнучка поэта Тютчева – и истинной христианкой, старалась помочь всем, чем могла, слабым, бедным, одиноким. Я стал предметом её особого внимания[43]: она помогала мне учиться, сдавать экзамены, даже рискуя потерять работу, подкидывала мне шпаргалки.

В 16 лет, учась в 10-м классе, я связался с компанией, не гнушавшейся выпивки, драк и однажды даже поножовщины. На каком-то школьном вечере Анна Дмитриевна подошла ко мне, сидевшему в мрачном настроении в одиночестве, погладила по голове и тихо, почти шёпотом, сказала, что всё знает про меня. Что нельзя позорить память о родителях, нужно взять себя в руки, хорошо кончить школу и, вместо того чтобы попусту тратить время на уличные похождения, заниматься в драмкружке, набор в который она объявит через несколько дней и будет сама им руководить. Она называла меня «Женечка», как мама, и погладила по голове. Как мама!…

…Анна Дмитриевна учила нас понимать, что такое высокое искусство, – литература, живопись, музыка, театр, кино. Разбирала с нами то, что мы видели и читали. Возводила в высокие образы лишь то, что заставляло задуматься, переосмыслить многое в себе. Она была, повторяю, одинока, детей не имела. И поэтому всё материнское, что было в ней от природы, всё нерастраченное, всё доброе, заложенное в сердце и душу Богом и благородным воспитанием; всё, что так выгодно отличало её от кожаных тужурок, арестов, тюрем, от коммунистического угарного самообмана, от жестокости людской, от трусости, лжи, предательства, от всего того, на чём держалось и сгнивало общество строителей «светлого будущего»; всё, что было чистого, святого в ней, она щедро отдавала нам, в общем, чужой ей ребятне, и особенно щедро тем, чья судьба складывалась тяжело или трагично.

Память о ней, ушедшей от нас много лет тому назад, живёт в сердце каждого, кто испил из её душевного источника волшебной доброты. Спасибо, Анна Дмитриевна! Спасибо за всё светлое, радостное, что всегда исходило от Вас! Спасибо!

Её поддержка моих артистических начинаний и её совет попробовать поступить в театральное училище решили мою дальнейшую судьбу, счастливую судьбу, в которой она продолжала принимать самое живое участие. Каждую мою работу в театре и кино, на радио и телевидении она рецензировала в подробных письмах. А письма на фронт начинала словами «Дорогой мой Голубок!», а кончала пожеланием: «Да хранит тебя Бог!»

На могиле Анны Дмитриевны на Даниловском кладбище часто лежали цветы, принесённые её учеником.

Глава 2. Щаповы

Щаповы были крепостными крестьянами графа Николая Петровича Шереметьева[44] и проживали в селе Иваново Шуйского уезда Владимирской губернии[45]. Тяжёлая крестьянская крепостная жизнь, работа от зари до зари, чтобы прокормиться. В документах ивановского архива Щаповы упоминаются с начала XIX в. Крепостные крестьяне не имели устоявшихся фамилий. В ревизской сказке по селу Иваново за 1811 год семья имеет фамилию Щаповы, в исповедных ведомостях за 1815 год семья записана без фамилии, за 1827, 1830 гг. они же записаны как Веселовы. В документах с 1843 года фамилия членов семьи значится как Щаповы.

Обратимся к книге историка Я. Н. Щапова[46]. «Фамилия Щапов происходит от старых русских слов: прозвища «Щап», что значило «франт, щеголь», «щапить» – «стремиться выглядеть лучше, чем на самом деле», «щапливый, щапистый» – «щеголеватый». В. И. Даль приводит несколько пословиц с этими словами, среди которых: «Передом щапит, а затылок вши выели». Судя по всему, как и большинство прозвищ, те, что содержат корень – щап-, имеют иронический оттенок. Об этом свидетельствует и существующая ныне фамилия Голощапов. Этот корень активно употреблялся ещё в первой половине XIX в., но к концу его оказался вытесненным другими. Люди с соответствующим характером встречались нередко, чем и могли заслужить это прозвище, поэтому разные носители этой фамилии не обязательно должны быть родственниками».

Кратко генеалогия Щаповых от момента появления сведений о них в архивных записях до моего прадеда Николая Терентьевича имеет следующий вид.

Первый из известных Щаповых – крепостной крестьянин Василий Иванович, Василий Иванович умер в 1796 году.

У Василия Ивановича было два сына – Фёдор (1758–21.03.1808) и Иван (ум. 1811)[47].

Фёдор Васильевич был женат на Агафье Григорьевне, и у них было шесть сыновей (дочери не известны). Их второй сын – Алексей Фёдорович (1791–06.05.1842).

Алексей Фёдорович был женат на Анастасии Ивановне (Зименковой). У них было семь детей, два мальчика – Василий, Терентий, и пять девочек.

Терентий Алексеевич Щапов

Терентий Алексеевич родился 20 октября 1818 года. В записи о рождении значится: «Родители: села Иваново крестьянин Алексей Фёдоров Веселов и жена его – Настасья Иванова. Восприемники: крестьяне Иван Петров с жёнкой Авдотьей Федотовой».

31 октября 1843 года Терентий Алексеевич женился на Харитине Яковлевне Горбуновой (1827–22.03.1885). Сохранилась «актовая запись № 31 о бракосочетании крестьянского сына Терентия Алексеева Щапова, 25 лет, и той же вотчины и села крестьянской дочери девицы Харитины Яковлевой Горбуновой, 18 лет. Оба православного вероисповедания, первым браком. Поручители: по жениху – села Иванова крестьянин Терентий Ефимов Зименский и крестьянский сын Авраам Фёдоров; по невесте – того же села крестьяне Игнатий Иванов Грачёв и Феонист Петров Мякотин».

У семьи Щаповых – крестьянские корни. За спиной – многие десятилетия тяжёлого крестьянского труда. Представить себе жизнь крепостных крестьян, их полную зависимость от господ, мы не можем. Характерны и архивные записи. Так, в записи о бракосочетании Алексея Фёдоровича Щапова отмечено, что оно возможно только при согласии на брак господина их (графа Шереметева).

«Актовая запись № 12 о бракосочетании 4 февраля 1816 г. вотчины графа Шереметева с. Иванова крестьянского сына Алексея Фёдорова Щапова и той же вотчины д. Кобылихи крестьянской дочери девки Настасьи Ивановой Зименковой по добровольному их, родителей их и господина их согласию и по учинению о них обыска[48]. Поручители: той же вотчины и села крестьяне Андрей Михайлов Веденин и Степан Фёдоров».

Жили Щаповы вместе всей семьёй в большом доме. В выписке исповедной ведомости Покровской церкви села Иванова за 1827 год перечислены 19 человек, живущие в домовладении № 16:

«– Вдова Агафья Григорьева Веселова, 64 г., дети её (Фёдоровы):

Алексей, 36 лет; Федор, 28 л.; Василий, 28 л.; Иван, 20 л.; Иван, 19 л.

– Алексеева жена Настасья Иванова, 33 г. Дети их:

Терентий, 8 л.; Татьяна, 5 л.; Александра, 4 г.

– Фёдорова жена Евдокия Фёдорова [Федотова], 36 лет. Дети их:

Ирина, 5 л.; Авраамий, 3 г.

– Василия жена Варвара Фёдорова, 31 г. Дети их:

Прасковья, 5 л.; Александра, 3 г.

– Иванова жена Татьяна Семёнова, 21 г.

– Сергей Иванович Веселов, 30 л.

– Жена его Авдотья Иванова, 30 л.».

Быт крестьян, занимавшихся ситцевым промыслом, конечно, отличался от быта крестьян, работавших на земле. Многочисленная семья, состоящая из нескольких поколений, жила совместно и совместно вела своё хозяйство. Образование было домашнее или несколько классов церковно-приходской школы. Знания в сложном производстве ситца были весьма велики. При семейном изготовлении ситца необходимы были художественный вкус, умение в изготовлении рисунков и деревянных набойных досок, нужны были знания при подборе красок, их приготовлении и нанесении красителей, их закреплении на ткани. Немаловажными были и деловые качества – умело представить свои ткани на ярмарках и продать их. Благодаря своему образу жизни и следуя многовековым православным традициям, большинство крестьян были тверды в вере, по мере своих сил поддерживали храмы и священнослужителей.

В 1861 году отменили крепостное право, Щаповы стали свободными. Для торговли произведённым ситцем требовалось перейти в купеческое сословие. Ивановское сельское правление 3 ноября 1871 года выдало крестьянину Т. А. Щапову свидетельство о том, что за ним не числится недоимок и семейство не стоит на очереди по отправлению рекрутской повинности, а поэтому препятствий к перечислению его в купеческое сословие нет. С этого времени Терентий Алексеевич Щапов и его потомки состояли в купечестве.

Терентий Алексеевич Щапов

Харитина Яковлевна Щапова

В отношении ситценабивного дела знания семьи Щаповых были значительны, они умело вели своё хозяйство. Продавали ситец сами, в списке арендаторов торговых лавок в 1861 году в новом ситцевом корпусе значится: крестьянин села Иваново Терентий Щапов.

В документах Государственного архива Ивановской области имеется запись[49]: «К богатым и знаменитым людям, добившимся успеха благодаря собственному труду, можно отнести фабриканта Терентия Щапова, который начинал своё дело в сарае собственного дома, печатая рисунки на ткани. Однажды он заметил, что если пропустить ткань через два специальных вала, обработанных веществами, содержащими крахмал, то ткань становилась прочной, красивой и приобретала глянцевый блеск. Так в домашних условиях он открыл новый способ обработки ткани – голандрение[50]. В своём деле он долгое время был монополистом, благодаря чему и стал обладателем неплохого капитала. Через некоторое время ему удалось открыть собственную фабрику».

В 1862 году, согласно ведомости земельных участков, семья Терентия Алексеевича проживала в доме с мезонином, рядом находились: двухэтажная фабрика, красоварка, деревянный сарай, баня. Интересно, что в ведомости Терентий Алексеевич записан как «крестьянин-фабрикант». Это словосочетание обозначает, что по сословию он крестьянин, но занимается изготовлением ситцев. Здесь слово «фабрикант» обозначает изготовитель, производитель. В купеческой среде эти люди занимали высокое положение, в отличие от купцов, занимающихся только продажей различных товаров.

Следуя лучшим купеческим традициям и будучи глубоко верующим человеком, Терентий Алексеевич принимал живое участие в жизни Иваново-Вознесенской епархии. Около 25 лет он был церковным старостой Успенской кладбищенской церкви с приделами Рождества Иоанна Предтечи и Варвары великомученицы, освящённой 19–21 сентября 1843 года. Во время освящения было сказано много тёплых слов обо всех жертвователях и дарителях, в том числе и о семье Терентия Алексеевича (в то время крепостном крестьянине), которая из собственных средств благоустроила территорию храма.

Николай Терентьевич Щапов

У Терентия Алексеевича и Харитины Яковлевны родились один сын – Николай, и три дочери – Елизавета (2 мая 1845 г.), Мария (18 мая 1847 г.), Любовь (8 сентября 1851 г.). Актовая запись № 93 от 7 июля о рождении 6 июля 1849 года сына Николая: «Родители: села Иванова крестьянин Терентий Алексеев Веселов и жена его Харитина Яковлева, оба православного вероисповедания. Восприемники: села Иванова крестьянин Данило Павлов Бурылин и Лухская купеческая жена Стефанида Васильева Самокатова». По своему рождению Николай Терентьевич был крепостным крестьянином.

Николай Терентьевич Щапов. 1890 год

После 1920 года, будучи старым человеком, Николай Терентьевич написал небольшие воспоминания о своей жизни. (Воспоминания сохранились в семье Елизаветы Александровны Коликовой, его правнучки). Вот что он пишет о своём детстве и юности.

«Учился я в Графском Училище рядом с Воздвиженским храмом. Училось нас до 100 человек, шестьдесят мальчиков и девочек около сорока. Наш Учитель[51] – Илья Андреевич, у девочек – Учительница Любовь Васильевна. Закон Божий преподавал священник о. Яков по средам и пятницам. Впоследствии было другое училище, построенное, кажется, на средства Я. П. Гарелина. Платы не было никакой. Только родители посылали Учителю на праздник Рождества Христова поросят и гуська.

Порядок учения был следующий. Начинали утром в 8 часов, в 11 часов обедать ходили и с 1 часа дня по 4-й час учились. Наказания были за невыполнение уроков. Ставили на колени, за большие проступки были розги. Как учителя, так и батюшка, наказав, учили читать, писать, арифметику. Я проучился, кажется, 4 года.

После учения приходилось быть работником. У нас было несколько человек, и я принимал участие, набил (ситца), кажется, несколько штук. Но за работу я ничего не получил и даже ещё дал 50 копеек на материалы и те не получил. Деньги эти мне дали на имянины, и я берёг их.

Мой тятенька хотел отдать меня в мальчики в контору Ивана Гарелина, но сёстры отговорили отдавать.

Впоследствии стали поправляться наши дела. Сняли мельницу, поставили жернова. Стали молоть. Мука стала своя. Купили лошадь, поставили голандры. Стали работать, и Бог Благословил начало нашей фабрики. Много пришлось пережить – плохого и хорошего.

Помню, как мы ездили с тятенькой и маменькой и сестрой Лизой в Москву. Это было в 1860 году. До Владимира ехали на 2 телегах, так как в то время ещё из Иванова не было железной дороги. От Владимира по железной дороге до Москвы. Пробыли в Москве 3–4 дня. Видели многое. В Москву приезжал Царь Александр Николаевич. Видели хорошо его выход в Успенский Собор. Я также смотрел на Ходынском поле Парад войск. Храм Спасителя ещё не был готов, а строился. Ездили к Троице преподобного Сергия и в окрестности Лавры, так что впечатления хорошие остались.

Через несколько годов я ездил с тятенькой в Н. Новгород на ярмарку. Ехали через Плёс на Волгу, а там на пароходе. Там, на Ярмарке, торговали в лавке Н. Н. Фокина в Мубоянках. Пробыли около месяца. Обратно помню тоже по Волге до Кинешмы, потом ехали от Кинешмы до Иваново. Приехали благополучно.

В каких годах я не припомню, приехала бабушка Анастасия из Шуи хворая. Похворала и умерла. После захворали и мы – Лиза, Маша, Люба и я. Так что мы все вместе хворали тифозной горячкой. Пришлось потрудиться покойным тятеньке и маменьке, походить за нами недель шесть. Большое испытание перенести. Я помню, как придёт доктор Михаил Осипович, я к нему обращаюсь: Долго ли я прохвораю? Он смеётся, скажет: «Скоро, скоро!» Доктор был молодой студент Невядомский[52], лечил нас, и всё было благополучно, все поправились. Однако беда случилась – маменька Харитина Яковлевна Любу помыла и застудила её, получилась возвратная горячка, и Люба померла. Ей было 12 лет, мне – 14, Маше – 16, Лизе – 18 лет».

В детских воспоминаниях Николая Терентьевича оставили свой след городские пожары, пугавшие своей страшной стихией огня и беззащитностью перед этой стихией.

«В 1820 г. большой пожар был по рассказам стариков в Иваново. Накануне святой Троицы загорелась баня. С южной стороны был сильный ветер, и сгорело до 500 домов. Тятенька мой рассказал, что они только построили дом, в котором ещё не жили, и этот дом сгорел. Несчастье было большое.

В 1874 году тоже был большой пожар. Случилось также при сильном ветре в 4–5 часов вечера, от пожара сгорело более 500 домов. Случилось так. Маляр, некто Нечаев, отец известного революционера, варил масло, которое и вспыхнуло. Началось от Новиковской фабрики до Боголюбимской. Этот пожар я помню. Помню, какое смятение произошло, шум, крик. Народ не знал, что делать, куда бежать. Большое несчастье было.

После пожара граф Дмитрий Николаевич Шереметев приезжал в Иваново. Как его встречали крестьяне, на коленях, и он был тронут и распорядился дать погорельцам лесу и деньгами оделил. Были и дворяне хорошие, подобные Шереметеву.

Много домов крыли соломой, а также скалой[53], которая ещё хуже соломы. Когда загорится скала, береста летит, как галки горящие, и от них всё загорается с большой силой. Впоследствии при бывшем городском голове Я. П. Гарелине воспретили крыть дома соломой, и пожары стали редкими. Его, конечно, ругали бедняки, но стало лучше. Были случаи, когда загорались в ночи 2–3 пожара. Много было и есть поджогов. Пьяница поджигает крышу, и пошёл пожар. Я помню, как этих негодяев наказывали плетьми на площади у фабрики Новикова.

Я могу засвидетельствовать, как спасала Царица Небесная от пожаров иконою Неопалимая Купина. Близ нашего дома были пожары, и Царица Небесная спасала нас. Как вынесли икону, ветер понесло в другую сторону. Как не глумятся неверующие, а это верно. Что я могу помнить, были случаи, мы в опасности были, и Бог спасал нас».

Софья Михайловна Щапова. 1990 год

В 1975 году Николай Терентьевич женился на Софии Михайловне Сомовой – дочери известного купца из г. Коврова – Михаила Дмитриевича Сомова[54].

«Актовая запись № 43 о бракосочетании 6 июня 1875 г. иваново-вознесенского купеческого сына Николая Терентьева Щапова, 25 лет, с ковровской купеческой дочерью Софией Михайловой Сомовой, 18 лет. Оба православного вероисповедания, первым браком.

Поручители: по жениху – иваново-вознесенские мещане Василий Геннадьевич Мыльников и Григорий Васильев Кузнецов; по невесте – ковровские купеческие дети Пётр Михайлов Сомов и Александр Никаноров Дербенёв».

Николай Терентьевич записал: «Ещё могу упомянуть моё воспоминание, как я женился. Мне было 25 лет. С тех пор прошло с лишком 50 лет. Всё припоминаю, как нас венчали в Покровском соборе священник отец Василий Иванович Соловьёв. Когда приехали к Святым Вратам, батюшка отец Василий встречал со Святым Крестом и до самой церкви. Венчание наше было в тёплом храме. Народу было много, конечно, с певчими и освящением, как подобает. Дом был старый, но всё-таки поместительный. Гостей было, думаю, более 50 человек. Конечно, и музыка духовая была, кажется, из Владимира выписали. Почему-то здешние музыканты Ивановские были заняты кем-то».

Брак оказался счастливым, у Николая Терентьевича и Софьи Михайловны родились 15 детей, вместе они прожили 53 года до смерти Софьи Михайловны в 1928 году.

Будучи глубоко верующим православным человеком, Николай Терентьевич принимал активное участие в жизни Иваново-Вознесенской епархии. По решению городской думы он становится церковным старостой Успенской кладбищенской церкви и занимает этот пост около 25 лет. Таким образом, Терентий Алексеевич, а затем Николай Терентьевич около 50 лет заботились об этом приходе и вложили в него много своих сил и средств.

Успенская кладбищенская церковь с приделами Иоанна Предтечи и Варвары великомученицы, освящена 19–21 сентября 1843 года

Вот что вспоминает Николай Терентьевич о церквях Иваново-Вознесенска: «Припоминаю, как разбирали церковь, называемую Параскева[55]. Она была мала, окрашена в красный цвет. Мы наблюдали, как её роняли большими молотами. Потом стали класть большую церковь[56]. Помню, служили зиму или две. По зимам в холодной церкви были поставлены железные печи, по полу настланы войлоки.

Помню, как клали колокольню[57]. Её строили несколько годов – 3–4 года. Помню, как ставили главу железную. Собирали на земле и разобрали, была вновь собрана на колокольне. Глава была большая, как стог сена. Крест и яблоко золочёные через огонь[58]. Так говорили. Яблоко высотой 5/4, круглое. Крест, думаю, 6 или 8 аршин. Когда всё готово было, его ставили на главу. Величественное зрелище было.

Святой Крест поднимали на канатах. Он был украшен цветами. Ставил кровельщик, его фамилию забыл. Только знаю, что он человек хороший. Перед этим причастился Святых Таинств. Страшно было видеть его, как он ставил яблоко и потом Крест. Какое величие стало видеть Крест Господень. Кажется, в этом году осенью в сентябре поднимали колокола. Большой колокол весом 800 пудов, потом меньший – 400/500 пудов, и так далее. Когда все повесили, зазвонили – это была большая радость. На новой колокольне звон был хороший. Староста церкви – Бурков Константин Дмитриевич[59]. Впоследствии большой колокол дал трещину, и его пришлось перелить. Новый отлили 1200 пудов при старосте Лаврентии Михайловиче Гандурине.

После Буркова К. Д. были старосты братья Напалковы – Давид и Андриан, сделали много хорошего, а также Ямановский Николай Миронович. Позолотил главу на колокольне. Царство ему небесное, украсил колокольню. Впоследствии был староста Сергей Иванович Соколов, который сделал много хорошего, холодный храм, новую живопись возобновил, иконостас позолотил, сделал пол плиточный. Сделал двери дубовые, рамы, как в дверях и окнах, поставили хорошо. Московские рабочие делали, всё в отличном виде. Очень жалко – ему не пришлось отделать тёплый храм. В тёплом храме он хотел сделать многое, хотел восстановить. Не успел закончить живопись и пол. Благодарность большую он заслужил, а не пришлось ему доделать по случаю Войны 1914 года.

У Покрова[60] старосты были братья Гарелины – Сергей Фёдорович и Мефодий Никонович, они прослужили 50 лет старостами. Много сделали. Тёплый храм переделали. Окна и двери разделали, а также и колонны обтесали – они были квадратные, занимали много места и загораживали свет. Сделали отопление, мозаичный пол, иконостас новый, паникадило, подсвечники позолоченные новые хорошей работы. В Алтарях хорошие картины художественной работы, дай им Бог Царствия небесного.

Впоследствии Мефодий Николаевич Гарелин построил свой храм Преображения[61], который стоил больших средств и имел отопление центральное.

Введенский[62] храм построили на средства разных лиц, доброжелателей. Старостой был из рабочих подмастерье, который много потрудился по устройству храма. Начало строительству дал Граф Дмитрий Николаевич (Шереметев), который выделил землю и снабдил кирпичом. Впоследствии в строительстве приняли участие многие фабриканты. Кто взялся покрасить храм, другие взялись поставить иконостас и святые иконы, паникадила, подсвечники, отопление паровое, главы звонниц и т. д. Старосте помогали люди рабочие, простые, и их любили. Много раз служили в храме владыки, и приезжал митрополит покойный Тихон, дай Бог ему Царствия небесного, Вечную память. Очень большая видная церковь. В настоящее время служат 3 священника, 3 дьякона, 3 псаломщика. Народу ходит много, ибо хорошо служат.

Проект был построить колокольню[63], но это сделать не пришлось. Покуда существует деревянная колокольня маленькая, и строитель её помер – Царствие ему небесное.

Фабриканты, которых было немного, сделали много в тогдашнее время. Построили Реальное училище, Женскую гимназию и много начальных училищ, несколько мостов, дамбу у Покровского собора. Построил дамбу Захар Леонтий Кокушкин. И ещё много мостовых постлано тоже на средства фабрикантов. Техническое училище у графа Шереметева приобрели, площадь торговую за 300 тысяч рублей, которая сейчас приносит миллион рублей доходу городу. И много, много всего, не могу упомнить. С проведением железной дороги Иваново стало разрастаться, и фабрики строиться начали ткацкие, ситцевые производства, заводы.

Городская кладбищенская церковь[64], которую строил Антон Николаевич Шодчинов и К. И. Бутримов. Церковь очень хорошая. Серебряные позолоченные ризы. Весом серебра до 50 пудов. В этой церкви мой тятенька (Терентий Алексеевич Щапов) прослужил 23 года, впоследствии я был избран в старосты городской думой и прослужил 24–25 годов. Так что всего службы нашей до 50 годов. Приятно было служить. Хороший был батюшка – отец Иоанн, и ранее священники были хорошие. В церкви было хорошо, всё блистало. Мною произведён ремонт церкви – сделал новую живопись, позолоту, пол переложили, главы новые поставили, ограду.

Случилась война. Всё пошло к разрушению, старостой я отказался быть. Церковь обокрали, все ризы сняли, отопление стало плохое, пошло всё в упадок. Капитал церкви был в билетах разного достоинства 100 тысяч рублей, который сдан в Государственный Банк. И церковь была обеспечена процентами с этой суммы, которые получали на отопление, освещение, оплату певчим и другие расходы.

Так и во всех церквях такое положение, поснимали серебряные ризы и сосуды, Церкви Божие поруганы, и религия наша посрамлена. С весны 1927 года стали носиться слухи, что собор наш Покровской церкви хотят отнять обновленцы, и что же так и случилось. Сделали опись всему церковному имуществу, и заперли, и запечатали. Староста В. В. Шагин должен быть в курсе этого дела, всё говорил, что слухи ходили ложные. Что делать духовенству оставалось? Переходить в Преображенскую церковь, а половина – в Воздвиженскую[65].

Впоследствии случилось, что Покровского собора батюшку о. Максима лишили службы. А также Преображенской церкви о. Иоанна Орлова лишили службы, сослали на Ярославскую кафедру, просто в наказание за проповеди якобы вредные. Наказали их за то, что они молились. Время переживали: кто не прознал Бога, тот и милый человек, а кто знает Бога, противен настоящему времени.

Покровский собор захватили обновленцы, которые приведут Собор к разрушению, как живопись, так и позолоту, и иконы, потому, что не на что содержать, отапливать. Взяли раньше Кладбищенскую церковь. Её привели к разрушению тоже благодаря неотоплению, сырости. Иконостас и святые Иконы испортили, переделали бывшее отопление центральное, всё разрушили – поставили 2-е печи железные. Но вышло хуже. Дров нет. Богомольцев стало ходить очень и очень мало. Содержать не на что стало. Также и в Покровском соборе богомольцев мало ходит. Приходит всё к разрушению.

До революции оба храма процветали, и сейчас слёзы смотреть. Всё идёт к упадку религии и всего прежнего российского святого. Созидают коммунистическое царство, не христианское.

Тысяча девятьсот тридцатый год ознаменовали печально, не дозволено звонить на колокольнях к церковным службам как по будням, так и праздникам, как у нас в Иванове и даже в Москве и пр. больших городах, до чего дойдём, обасурманимся. Первого мая колокола снимают со всех церквей, до чего дошли, и дальше что будет[66].

Прочёл слова Луначарского[67] в газете «Известия», № 129 (3865) от 8 июня 1929 года: «Уничтожить хотят эти подлецы религию».

Троицкая часовня, построенная вместо существовавшей на этом месте старой деревянной часовни, принадлежавшей Успенской церкви

Последние записи наполнены горечью от происходящих событий, болью потерь «всего прежнего российского святого». И в то же время, как истинно верующий человек, он уверен, что православная вера не исчезнет от навязанного народу безверия: «…Некоторые церкви разрушены, и устроены театры, клубы и ещё хуже. Прошло 10 лет, ещё, может, пройдёт несколько, но думаю, что этому будет конец».

В 1903 году в центре Иваново-Вознесенска по заказу и на деньги Николая Терентьевича была построена Троицкая часовня вместо существовавшей на этом месте старой деревянной часовни, принадлежавшей Успенской церкви.

После революции 1917 года здание Успенской церкви постепенно ветшало, община не имела средств для проведения необходимого ремонта. Общину разогнали, многие невинные люди, в том числе и Щаповы, пострадали[68]. Здание церкви передали «обновленцам». В 1933 году по ходатайству работников Меланжевого комбината, которые писали: «Мы горячо приветствуем открытие на территории кладбища Парка культуры и отдыха рабочих и ИТР и детей нашего комбината, но вместе с тем считаем недопустимым существование на территории нашего парка церкви и религиозного культа. Мы требуем от наших депутатов и горсовета решения о скорейшем закрытии церкви и передачи её здания под нужды парка», церковь была закрыта, частично разрушена, кладбище при церкви превратилось в парк «Меланж». Из мраморных надгробий изготовили бордюрные камни для проезжей части.

Та же участь постигла и Троицкую часовню. 5 сентября 1929 года горсовет Иваново принял решение: «Принимая во внимание, что часовня на Нижнем базаре располагается посреди площади в центре города и стесняет уличное движение, договор с Успенской городской группой верующих расторгнуть и часовню ликвидировать».

А не так давно стало известно, что Николай Терентьевич был старостой церкви Воскресения Христова в селе Ермолино. Эта церковь не была разрушена, и в настоящее время на её основе создан Воскресенский мужской монастырь Ермолинской пустыни[69].

Добрые дела не исчезают, и из монастыря, где Николая Терентьевича не забыли, пришло письмо.

«Мы живём в монастыре в селе Ермолино Ивановской области. Монастырь небольшой, довольно молодой, получил статус мужского монастыря в 1998 г. А до этого здесь была просто община.

Храм в селе никогда не закрывался, наверное, поэтому сохранился и какой-то разрозненный архив. Разбирая бумаги, мы нашли, в частности, представление Вашего прадедушки к награде. Это рукописная бумага, подписанная священником Константином Орлеанским. В ней говорится, что:

«Староста Воскресенской церкви села Ермолина Нерехтского уезда Костромской Епархии Иваново-Вознесенской 1-й гильдии купец Николай Терентьев Щапов представлен к ордену Святого Станислава 3 степени за пожертвования в пользу церкви: на ремонт притвора, теплаго храма, ризницы, церковной утвари, в разное время с 1905 г. нам пожертвовано 700 руб.».

А также в этой бумаге написано, какие награды уже были получены Николаем Терентьевичем:

«1897 г. 11 января получил Благословение Святейшаго Синода за службу в должности церковнаго старосты при кладбищенской г. Иваново-Вознесенска церкви по представлению Владимирскаго Епархиальнаго Начальства.

8/9 апреля 1900 г. за то же награждён нагрудною серебряною медалью на Станиславской ленте.

6 марта 1908 г. за то же награждён шейною золотою медалью на Аннинской ленте.

17 апреля 1905 г. награждён шейною серебряной медалью на Владимирской ленте за устройство здания для церковно-приходской школы в селе Ермолино».

Бумага, скорее всего, 1913 года – в ней ещё имеется список состояния церковных доходов, который заканчивается 1912 годом. Конечно, это не документ с печатями, по нему не видно, награждён ли был ваш прадед этим орденом или нет. Тем не менее, может быть, среди этих фактов есть те, о которых вы не знали.

Здание школы не сохранилось – остался только его фундамент.

С уважением, Татьяна, 24 февраля 2007 г.».

Сохранились церковные ведомости, в которых в графе здания, принадлежащие церкви, записано: «… деревянное на каменном фундаменте здание, крытое железом, выстроенное на церковной земле Иваново-Вознесенским 1-й гильдии купцом Николаем Терентьевичем Щаповым в 1900 году. В нём помещается церковно-приходская школа».

Николай Терентьевич вёл активную жизнь. По фабричным делам он ездил по российским городам, ездил с семьёй отдыхать. Вот, что он вспоминает о своих поездках.

«Хорошие воспоминания. От Нижнего Новгорода сели на пароход, который шёл вниз до Уфы. Это было весной, хорошая погода и большой разлив. Я ехал с Яковом Михайловичем Шатуниным. Пароход был неважный, но шёл хорошо. Доехали до Казани, а там пересели на другой пароход. Это был только ещё 1-й рейс по Каме. Шёл ещё лёд. Часто попадались вниз беляны[70] с грузом леса, который сплавлялся до Астрахани. По Каме плывут беляны по течению с лотом, так как очень быстрое течение. Этот лот как бы якорь, тормозящий по дну и задерживающий быстроту судна.

Очень живописная Кама. Разливается местами до 30–60 вёрст шириной и заливает деревни и леса. Близ леса крутые высокие горы, осыпающиеся, и лес валится в реку. Должно быть, с горы свалился бык. Плывёт, ревёт, вероятно, он погиб. Камой пришлось ехать вёрст 500, и поворотили в реку Белую, по которой тоже ехали в сторону Уфы. Вода, что удивительно, в Каме чёрного цвета, а в Белой – белого цвета. Птицы великое множество летит! Утки, гуси, лебеди. По берегу разгуливают крупные птицы. Во время погрузки дров на пароход слезали поохотиться на птицу.

Город Уфа чистенький. Там мы прожили почти неделю. Целью нашей поездки было получить деньги с кредиторов – татар и русских. Немного и получили, и то пришлось передать адвокату, который себе оставил за труды, что хорошо. В городе много садов, обозревали церкви, которых немного, Собор и Александра Невского церковь.

Когда мы в Казани пересели на пароход, их было два – один новенький, а другой старый. Мы предпочли сесть на старый пароход и хорошо сделали, когда обратно поехали, встретили новый пароход, который плыл с одним колесом, мы были очень рады, что не сели на него.

Удивительно неряшливо на пароходах, на которых мы ехали. Наверху были бочки с рыбой, и вот рассол падал к нам в каюту, пришлось поселиться в паровом отделении парохода. Молитвы и Бог хранили нас.

В 1875 г. ещё по Волге пришлось проплыть от Нижнего Новгорода до Саратова тоже весной. Ездили я, Гена Мыльников и Витя Напалков. Я слез в Саратове и поехал в Москву, а они до Астрахани поехали. Путешествие было хорошее, я сожалел, что не поехал с ними. Ещё едва ли придётся совершить. Ещё случай был хороший съездить за границу в Германию, Францию. На Пасху от семьи уехать не хотел, вторично не придётся, а были средства, дурака свалял.

В Питере я бывал много раз, а также в Риге. Ездил всё навещать своих сыновей и племянников.

Ездили я, Соня и Верочка в Киев. Были и в Чернигове у Св. Федосия, поездка была хорошая. На Чёрном море в Ялте и окрестностях несколько раз были и в Одессе. Однажды был на северном Кавказе в Ессентуках и прочих местах. Ездил со мной компаньон Лаврентий Михайлович Гандурин, очень хороший человек».

В 1908–1909 годы Николай Терентьевич построил для своей семьи новый дом по проекту известного архитектора П. А. Заруцкого.[71] Это одна из наиболее значительных построек того времени в г. Иваново-Вознесенске. Просторный дом, с красивыми интерьерами должен был служить Щаповым многие десятилетия. На сохранившихся фотографиях запечатлены интерьеры особняка. Комнаты отличались пространственным единством и цельностью. Обращает на себя внимание не бьющая на эффект роскошь, а разумная экономия, удобство и уют.

Дом Николая Терентьевича Щапова. 1909 год

Парадная гостиная

Семья Щаповых придерживалась православных семейных ценностей: скромный образ жизни, строгое воспитание детей, благотворительность. Мальчики готовились к практической деятельности, девочки – к семейной. Мальчики учились в Иваново-Вознесенском реальном училище, где преподавались основы знаний, необходимых в деловой купеческой жизни, девочки – в гимназии. Николай Терентьевич воспитывал детей в православной традиции. Скромная одежда, посещение церкви, почитание старших. Посты и церковные праздники строго соблюдались. Летом вся семья выезжала на дачу.

Жизнь на дачах

«В 1903–1904 годах я построил дачу близь д. Горино по линии железной дороги до Иваново, в 6 верстах, в лесу А. Н. Дербенёва, который сказал: “Выбирай, где хочешь”. И я выбрал. Облюбовал хорошее место близь линии железной дороги. Построился, пристроил другой домик для мальчиков. Жить было хорошо в сосновом лесу. С обеих сторон построили ещё две дачи – В. Ф. Каулен и с другой стороны Г. В. Кузнецов. Пожили хорошо до 1905 года. Стало разрастаться революционное движение, шатался разный рабочий народ, пошли стачки рабочих.

Дача Щаповых в Никулове. 1905 год

Жить стало небезопасно, поджигали дачи. В 1905 году подожгли дачу А. Н. Дербенёва. Стало жить невозможно, и пришлось переехать в город, как нам, так и нашим соседям. Через несколько времени сожгли и нашу дачу, хотя и был караульный. Но ничего не мог сделать. Пришла банда хулиганов и зажгла наши дачи.

Стоила мне постройка дачи 5–6 тысяч рублей. Была застрахована в этой сумме. Деньги получил, страховое общество уплатило. И я на эти деньги купил кирпич на новый дом. Это сделало только почин. На другой год или через два года сняли дачу в Плёсе на Волге. Прожили там год или два. Потом переехали. Заарендовали хороший дом выше Ярославля. Там тоже прожили лето. Очень хорошее место на берегу Волги. Высокое место. На обе стороны Волга.

После немного поутихла революция проклятая. Пришлось купить дачу у Генералова. Стояла пустая, вот я и купил эту дачу. На озере у деревни Валдай. Место тоже очень хорошее, до ста десятин всего – 27 десятин лесу, 50 десятин заросли и хорошей луговой земли. Заплатил я 25 000 рублей. Прожили 2 года, не более. Дачу мою в феврале месяце подожгли, и она сгорела. Была застрахована, но в малой сумме. Постройки дворовые остались целы, не сгорели.

В доме дачном оставалось много мебели, столов, даже белья столового, посуда – всё сделалось добычей огня. Сторожем было семейство, которое осталось на даче Генералова. Причины пожара загадочные. Деревенские говорили, что дачу сожгли караульные. На дачу ранней весной перевезли много добра, мебели и прочее, но ничего не оказалось. Делали обыски, но они ни к чему не привели.

После, через несколько времени, стал строить новую дачу в больших размерах, так как надворная постройка осталась цела, и вот в феврале стали возить бревно и прочее. Построил хорошую дачу, в которой не пришлось пожить, – проклятая революция. Жить стало нельзя. Перебрались в город. Оставили караульного, который проживал один, и мы посещали изредка. А потом заняли разные учреждения. И сейчас занимают дачу то железнодорожные, то ещё какие-то лечебные здравницы.

Нам пришлось из наших домов выселяться на квартиру. Дача на озере стоила около 20000 рублей. Покуда мы целы, что дальше будет – Бог знает. Лесу много вырубили. Частью до 15–20 десятин.

Узнал я, что дачу нашу на озере разобрали и перевезли, куда не знаю. Изверги рода коммунизма бандитского. Дача была украшением озера. Лес пилят, всё уничтожают. Такое время переживаем, отнять, убить – ничего не стоит».

Вся жизнь Николая Терентьевича прошла в Иванове-Вознесенске. Последние годы он с дочерью Ольгой, сыновьями Геннадием и Константином жил в своём доме – «богаделке», который построил для престарелых рабочих своей фабрики.

Последние годы

«Под старость пришлось жить на квартире. Из своих домов выгнали, которых у меня было четыре. Квартирую у В. К. Напалкова 1 год и у В. В. Шагина на Садовой улице 10 лет и благодарю бога. Квартиры попали хорошие. Нет сырости, не холодно. Пришлось моему семейству разделиться на 2 квартиры. 2 сына и дочь – на квартире у Я. М. Шатунина. Столоваться пришлось у меня всему семейству. Я квартирую с женой Софьей Михайловной, дочерью Зиной и дальней сродницей Марией Алексеевной Меньшовой, которая управляет хозяйством дома.

Много ли осталось здесь жить, не могу знать. Дом сейчас Шагин продаёт. Куда деваться буду. Дом свой «Богаделка»[72] занят С. К. Зиминым, хорошо бы он освободил к осени. Можно было бы переселиться. Но опять задача. Всему семейству не поместиться. Бог знает, как быть, и надо ещё сделать ремонт как-то: оконопатить, оклеить шпалерами, покрасить двери окна – тогда ещё можно перейти жить. Мне там нравится, место сухое и солнечное.

Переправились 3 мая 1928 года в свой дом, бывшую богадельню. Сделали ремонт, оконопатили, оклеили шпалерами, покрасили окна, двери. Переделали середину дома, где были двери, которые уничтожили. Сделали одну большую раму, а были итальянские 3 окна. К сентябрю мы займём весь дом. Весна наступила 5 мая, дни хорошие, тёплые, дожди. Зелень распустилась, для глаз приятно. (Надпись сбоку страницы: «Благослови Бог пожить в своём доме».)

Дом последних лет жизни Николая Терентьевича («Богаделка»), ул. Барашек. Фото 1960 годов

7 сентября 1928 года. Посетило нас великое несчастие – дорогая моя София Михайловна скончалась в ночи на 7 сентября после продолжительной и тяжёлой болезни так неожиданно скоро. Болезнь её – поражение лёгких, как объяснил доктор, который её лечил. Процесс этот продолжался не более 2 недель. Сначала правое лёгкое, впоследствии – левое. Несколько дней она страдала, у неё была хрипота в горле. Хрипота всё умножалась, так прошло 2–3 дня, температура доходила до 40 градусов. Была она горячая, глаза не раскрывала. Вечером в 11 часов её не стало в присутствии нас – Оли, Лизы, Зины, которые много приложили в уходе за больной. Царствие ей небесное.

Погребена она на кладбище Успенском близь колокольни неподалёку от Успенской церкви под покровом Матери Царицы Небесной. Царица Небесная приблизи её к себе под покров Иоанна Крестителя и Варвары великой. Погребена Соня в своём родительском склепе, где положены дедушка Алексей, бабушка и тётка. И здесь положены также Лиза, сестра моя, и Василий Геннадиевич. И мне придётся жить недолго. Мне минуло 78 годов, силы стали упадать. Приведёт ли Бог мне быть положенным на этом кладбище в склепе с дорогой Сонечкой. Отпевание совершилось в Преображенской церкви. Очень хорошо, близ дома. Во всякое время можно навестить покойницу. Так и делали, каждый день ходили помолиться, такое горе посетило нас.

К сожалению, Алёши не было на погребении мамы, Митя приезжал на погребение. А также и Серёжи не было более 5 лет. Алёши также 7 или 8 лет. Мама часто поминала Лёшу, как она звала его.

Склеп наш раньше был у Покрова, в котором погребены маменька Харитина Яковлевна и папенька Терентий Алексеевич, Люба, сестра моя, и мои дети, младенцы Михаил, Александр, Екатерина, Варвара. Причт и всё духовенство перешло от Покровского собора в Преображенскую церковь. Долго ли так будет, Молим Бога о соединении. Господу помолимся.

Дождались праздника Рождества Христова. Покойница Соня любила этот праздник. Праздник нынешний год без неё мы встретили, но её нет, и стало пусто в доме.

12/25 июля уехал Лёня, который пробыл у нас 10 дней. Были очень обрадованы, видели его бодрым. Приведёт ли Бог видеться ещё? После 7 лет мы повидались с ним, как он прожил в Азии в Самарканде. Дай нам Бог повидаться с ним ещё. Мне-то едва ли увидеть его, ибо мне 80 лет минуло.

Записи Николая Терентьевича заканчиваются августом 1930 года. Это записи о погоде, которые он вёл регулярно. «… с июля до августа каждодневно выпадали дожди, так что слишком много влаги, нужно бы солнце…».

Николай Терентьевич умер в 1936 году, его могила уцелела и усилиями его правнуков приведена в достойное состояние.

Фамильное дело Щаповых

Основателем фамильного дела является Терентий Алексеевич Щапов, он начал заниматься ситцеплаточным набивным делом в 1850 году. Однако, по воспоминаниям Николая Терентьевича, начало фабрики было положено немного позже – в 60-е годы.

В 1870 году на фабрике установили первую ситцепечатную машину, которая позволила механизировать процесс нанесения рисунка на ткань. В 1888 году была построена новая ткацкая фабрика. Ситцевая и ткацкая фабрики находились в Ивановской части г. Иваново-Вознесенска, по улицам Старой и Новой Задним. Продажа произведённых ситцев проводилась на различных ярмарках, в том числе и в Москве. В справочной книге по г. Москве за 1882 год записано: «Щапов Терентий Алексеевич, 62 года, Иваново-Вознесенский 2 гильдии купец, в московском купечестве состоит со 2 половины 1878 г. Жительствует – г. Иваново-Вознесенск. Торгует мануфактурным товаром на Посольском подворье».

Терентий Алексеевич умер 7 сентября 1895 года, он всё завещал сыну Николаю Терентьевичу. В завещании указано следующее имущество:

– 3 участка усадебной земли в г. Иваново-Вознесенске в ул. Старой Задней (свидетельство на владение от 28 августа 1893 г.) с домом, флигелем, надворными постройками и фабричным строением с машинами.

– 7 участков усадебной земли в г. Иваново-Вознесенске по ул. Негорельской и Старой Задней (свидетельство на владение от 12 октября 1886 г. и 16 мая 1887 г. по купчим) с 4 жилыми флигелями и надворными постройками.

– 156 кв. саж. земли в г. Иваново-Вознесенске по Луговой ул. при р. Уводи с домом и спальней рабочих (утверждение торгов 1894 года).

– Заварочные и салландренные строения с машинами в г. Иваново-Вознесенске на городской земле и на земле Бакулина.

– 95 дес. 798 саж. земли в Нерехтском уезде Костромской губернии в пустошах Жаворонки и Горки (купчая 1886 г.).

– 3 билета 1-го внутреннего с выигрышами займа с купонами.

– 4 билета 2-го внутреннего с выигрышами займа.

– 5 свидетельств государственной 4 % ренты на 5000 руб. с купонами.

– Наличный капитал 2000 руб.

– Разный товар и материалы в г. Иваново-Вознесенске.

– Долговой капитал на сумму 19002 руб. 40 коп.

В описи машин и товара на фабриках на 1898 г. значится строений, машин, товаров по ткацкой фабрике на 69 000 руб., на ситцевой фабрике – на 49 750 руб.

Николай Терентьевич взялся за дело умело, при нём размеры производства значительно увеличились. В сведениях о фабриках за 1908 год указано, что фабрики находятся в Иваново-Вознесенске по Воскресенской и Михайловской улицам. На ткацкой фабрике вырабатывается миткаль, на ситцевой – бумажные платки.

Имеются вспомогательные производства: ремонтная слесарная мастерская, где работают 3 слесаря, 1 токарь, 1 «мальчик». С Пасхи 1908 года по Пасху 1909 года ситцеплаточная фабрика работала 252 дня, ткацкая – 263. Рабочих состояло: 207 взрослых мужского пола, 289 – женского пола. Малолетних рабочих (от 12 до 15 лет) на фабрике не было. В производстве работало 479 человек, вспомогательными работами было занято 17 человек. Всего рабочих – 496 человек, выплачено им заработной платы 81 300 руб. 68 коп.

С 1 октября 1908 года по 1 января 1909 года общий заработок рабочих (359 человек, 511 человек) составил 79 708 руб. 96 коп. Взыскано с 212 рабочих штрафов 76 руб. 22 коп. (за неисправную работу, прогул, нарушение порядка). Пособий выдано на 11 человек, на сумму 34 руб.: 10 человек, временно потерявших способность к труду, 1 – на похороны 3 руб.

Жалованье служащих по технической и конторской части составляло не более 1500 руб. в год. Работники получали жалованье деньгами, квартирным довольствием (20 % от жалованья), стоимостью харчевого и иного довольствия.

На фабрике действовали 2 паровых машины в 30 лошадиных сил, 1 нефтяной двигатель в 150 л. с., 2 водяных колеса в 5 паровых сил. Потреблено топлива (нефть, мазут) на сумму 22 746 руб.

По данным на 1909 год, полное наименование фирмы – «Ситце-платочно-набивная и механическая ткацкая фабрика Николая Терентьевича Щапова». В архивных документах о фабрике записано: «Владелец – Щапов Николай Терентьевич, русский подданный, 1-й гильдии купец. Фабрика находится в г. Иваново-Вознесенске. Торговая контора расположена в Москве по адресу: Ильинка, Носовское подворье.

Средняя годовая выработка: на ситцевой фабрике: миткаля – 121 000 кусков; на ткацкой фабрике пряжи перерабатывается в миткаль утка 9000 пудов, ватера 9670 пудов. Производится платков – 121 000 кусков, миткаля – 10 800 кусков на сумму 808 000 руб.

В 1909 году на фабриках работало 496 рабочих. Техническое оснащение: нефтяной двигатель Дизель в 150 лошадиных сил, 2 паровых машины, 1 электрический мотор, 1 динамо-машина, 1 водяное колесо.

В 1912 году работа на фабрике производилась по 18 часов в 2 смены, продолжительность 1 рабочей смены – 10 1/2 часа. Число ткацких станков составляло 254. На 1 ткацком станке работало 8 ткачей.

Развитие и расширение производства привели к изменению финансовой структуры предприятия. 7 марта 1914 года был высочайше утвержден Устав «Товарищества на паях мануфактур Н. Т. Щапова». Цель учреждения Товарищества: «для продолжения и развития действий принадлежащих иваново-вознесенскому 1-й гильдии купцу Николаю Терентьевичу Щапову ситцепечатной, платочной и миткалево-ткацкой фабрик, находящихся в г. Иваново-Вознесенске Владимирской губернии». В собственность Товарищества передавалось всё предприятие, в том числе лавка на Нижегородской ярмарке, контракты, условия и обязательства. Основной капитал товарищества определён в 1 000 000 руб., разделённых на 500 паев по 2000 руб. каждый. Все паи распределялись между учредителем и приглашёнными им к участию в товариществе лицами по взаимному соглашению. Согласно утверждённому указу владельцами паев «могут быть только русские подданные христианского вероисповедания». Правление товарищества состояло из 3 директоров, избираемых общим собранием пайщиков. Для заведования делами товарищества правление избирало директора-распорядителя. С момента утверждения устава товарищества по первое сентября 1918 года директорами правления состояли Николай Терентьевич, его жена Софья Михайловна и их сын Дмитрий Николаевич.

В 1917 году паи товарищества распределялись между членами семьи следующим образом: Н. Т. Щапов – 487 паев на сумму 974 000 руб.; С. М. Щапова – 4 п. – 8000 руб.; Д. Н. Щапов – 4 п. – 8000 руб.; А. Н. Щапов – 2 п. – 4000 руб.; С. Н. Щапов – 1 п. – 2000 руб.; Г. Н. Щапов – 1 п. – 2000 руб.; В. Н. Напалкова – 1 п. – 2000 руб.

Стоимость строений, принадлежащих Н. Т. Щапову и находящихся по ул. Михайловской и Куваевской и переулку, определённая Русским страховым обществом 5 февраля 1914 года, составляла 61 850 руб.

Как видно, семейное дело Щаповых успешно развивалось. В 1914 году основной капитал составлял 1 000 000 рублей, т. е. увеличился по сравнению с 1898 годом более чем в 8 раз.

О фамильном деле и противоестественном его завершении Николай Терентьевич записал: «Перед революцией я имел капитал на 1912/1914 г. на Святую Пасху на счету: Волжского Камского банка – 600 000 р., Московского купеческого банка – 500 000 р., ещё в разных банках в % бумагах. Дело стало тормозить, и деньги не знали, куда девать, покупали % бумаги, и они все потеряли ценность. Кто знал, что Государственные бумаги потеряют свою ценность. Можно было купить золота. Был бы обеспечен на многие годы. И то могли бы отнять, и отняли, что было золота, немного.

Как переменчиво время! После смерти Мефодия Никоновича Гарелина, 1-го миллионера в Иваново, приехали 2 человека, служащие Гарелина просить у меня 20 000 рублей. Я не отказал им, выдал чек на 15 000 руб., которую сумму я получил с наследников, дал служащим М. Н. Гарелина. Если бы жив был М. Н. Гарелин, я ему не усомнился бы, дал и более. Поэтому, можно судить, считали меня богатым и не ошиблись.

Припоминаю я, тятенька мой обращался к Напалкову Давиду на ярмарке Нижегородской, едущему в Иваново. Просил его взять перевод на Иваново денежный, но он отказался взять. Тогда тятенька говорит ему: “Я, говорит, если бы Вы прислали даже с приказчиком, не отказал взять, а я прошу Вас лично – Вы отказали. Взял”.

Как дорого слово хороших людей, Дербенёв Иван Николаевич и Яков Николаевич Фокин сказали Кнопу[73] обо мне. Он спросил: “Можно ли иметь дело со Щаповым о продаже пряжи?” Они дали хороший отзыв. И Кноп стал продавать мне, а это большое дело. Не всем Кноп продавал, а только хорошим людям: Дербенёвым, Фокиным, Ив. Гарелину, Скворцову и пр.

Вот как дорого слово хороших людей. И я стал покупать, сделали доверие мне на большой срок – 9 лет. Но я в кредите не нуждался. Каждое 1-е число месяца платил деньги, и мне скидывали за 9 лет в %. Это была моя польза. И я всегда был принят Кнопом, поздороваться с ним и поговорить. Он спрашивал: «Как Вы глядите на дело?» Я всегда сказывал хорошее.

До знакомства с Кнопом было трудно купить пряжи, даже посредственной, но у Кнопа пряжи были превосходно хороши, и так не всем можно было заручиться такими хорошими пряжами. Меня это поставило на хороший вид. Ещё покупал хороший уток у Болишина. Тоже узнавши, что я покупатель у Кнопа, и они мне продавали.

В 1906 году при городском голове П. Н. Дербенёве состоялось посещение г. Иваново-Вознесенска министром внутренних дел[74]. Вопросы были об устройстве водопровода, которые высказал я, и где найти хорошую воду. “Стройте, препятствия не будет, в отчуждении и средствах не будет отказа”. Устраивал я в городской управе обед. Повара и официанты были привезены из Москвы. Обед был роскошный. Конечно, были здравицы.

Потом пришлось нам пострадать, случился пожар. Ситцевая фабрика сгорела и часть ткацкой. Корпуса окраски не пострадали, через 2–3 недели пустили в работу. А ситцевую пришлось строить капитально. Машин часть пострадала, понемногу стали возобновлять, через 5 месяцев пустили. Ситца свого пришлось поработать у Фокина, который пропечатывал, а отделку у себя печатать. Не остановили нашу торговлю. Работали Фокины нашими валами и нашими миткалём.

Фабрика ситцевая была застрахована, премию получили, так что убытки покрыли наполовину. После пожара ситцевую фабрику перестроили, поставили всё хорошо, сушилки сделали несгораемые, барабаны медные новые, плюсовку новую поставили. После пожара стало лучше, и товар работали лучше, но только мало пришлось поработать».

Казалось, что ничто не помешает настроенному развитию дела, но приближалось «красное колесо» революции. Николай Терентьевич записывает: «Проклятые забастовки, война. Всё пошло к разрушению, разорили фабрику, из домов нас выгнали, кто где на квартирах. А некоторые уехали, кто в Москву, Петроград, а кто заграницу. Иваново стало пустым. Последние некоторые фабрики пустили, половина закрылись.

Фабрику мою заарендовал Политехнический институт. Сегодня 12 декабря мне пришлось видеть, везут кирпич со двора фабрики. Смотрю, красоварку разобрали и кирпич куда-то возят. Вот думаю, хороши арендаторы, и корпуса все могут разобрать. Печатные машины тоже перевезены на разные фабрики: граверную, 5 пантографов. Валов медных до 3000 пудов, всё перевезено. Красоварки, котлы тоже взяты. Много осталось разных красок анилиновых, кирзы новые и лапин новый и старый. Всё подобрали и увезли. Не знаю, что с дизелями, хотели их разобрать и перевезти.

В ткацкой было 386 станков. Шлихтовальная машина вполне новая и западной меди, барабаны 7 футов, полный комплект сушил, 20 барабанов медных. Новая мыловка, медные валы, плиты сушильные. Лестницы чугунные в ситцевой и ткацкой, и много всего, что в переписи есть. В слесарной самоточек одна новая заграничная и одна своей сборки. Много приводных валов к ткацким станкам. Всё вывезено, остались стены голые.

Две партии сушильных барабанов медных до 50 пудов. Голандр 3 простых, лощилки и один голандр серебристый перевезены на фабрику Витовых, а также электрический мотор, новый, ещё не работавший, нефтяной бак на 5000 пудов.

Земля под Заваркой и корпуса захвачены фабрикой Н. Г. С., которой, думаю, будет до 300 сажен кв., и каменные корпуса, и 3 паровых котла, которые оставались. Земли приобретены были у Бакулина и Мельникова Апфа Герасимовича.

Все Акты (на собственность), думаю, были захвачены новым Правительством, и у меня не осталось ничего, ни на земли в городе, ни на лесные дачи.

А было. За Тейковым – лесу подростку и хорошего строевого – 300 десятин, лугов и полей – 200 десятин, под дорогой 50 десятин и ещё 6 десятин. На 35 000 руб. 2-я дача и дом куплен у Генералова Л. В. на Валдае озере. Всего до 100 десятин – 25 000 руб. 3-я у Белкрин – 5000 руб. Нижний Новгород – 5000 руб.

Дома. Новый каменный стоил 100 000 рублей. Надворные постройки – 50 000 рублей. Старый, каменный низ, верх дерев. – 25 000 рублей. Новый ткацкий корпус – 50 000 рублей. Старый ткацкий корпус – 25 000 рублей. На ситцевой фабрике 2 дизеля – 75 000 рублей, 3 котла паровых – 20 000 рублей, 1 дизель английский – 15 000 рублей, 3 котла – 10 000 рублей. В бумагах – 500 000 рублей. Всего на миллион рублей. Пропало в банках 500 000 руб.».

Пятого сентября 1918 года Николай Терентьевич, проживавший на ул. Напалковской в доме зятя В. К. Напалкова (его собственный недавно построенный дом был уже реквизирован), был арестован «как заложник буржуазии». На следующий день «был вытребован» его сын Алексей Николаевич Щапов, кассир правления фабрики, у которого было потребовано сдать кассу. Им было сдано 253 513 руб. 69 коп.

Николай Терентьевич с двумя сыновьями – Алексеем и Геннадием – находились под арестом с 5 сентября по 3 ноября 1918 года. Сумма, изъятая из фабричной кассы членом ЧК Балашовым (в т. ч. 1295 руб. личных денег Н. Т. Щапова, которые позднее ему были возвращены), поступила в распоряжение фабричного комитета. Таким образом, Николай Терентьевич был фактически отстранён от управления фабрикой. Его обращения в фабричный комитет «с просьбой допустить» до заведования делом не получили благоприятного ответа. Николай Терентьевич продолжал бывать на фабрике, не имея права давать каких-либо распоряжений. Фабричный комитет распался (не забыв взять деньги), и фабрике грозило остаться без присмотра и охраны. По постановлению Центротекстиля фабрика подлежала остановке. В связи с этим Николай Терентьевич 9 января 1919 года обратился в Центротекстиль.

В его заявлении, в частности, говорилось: «…Оставлять фабрику и в случае остановки без всякого надзора не следует и необходимо прийти Правлению на помощь в деле восстановления его полномочий. Должен указать, что фабрика была поставлена мною, как основателем Товарищества, на правильном основании, дело развивалось благодаря и моей заботливости. Товарищество было основано в 1914 г., причём я вложил кроме основного капитала ещё личных средств 200 000 рублей, какая сумма личного счёта на Пасху 1918 года равнялась уже 399 411 руб. 79 коп. Задолженности у фабрики не было, и вообще дело поставлено было тщательно. Если предстоит остановка фабрики, то только потому, что наступил общий кризис промышленности, в котором я неповинен.

У меня большая семья в 10 человек, я теперь крайне нуждаюсь в средствах, а между тем, уже с Пасхи я ничего не получаю. Моя просьба сводится к тому, чтобы Центротекстиль нашёл возможность посодействовать моему участию в надзоре за фабрикой – даже в случае ея остановки, как лицу, положившему всю жизнь на ея развитие, а также и в том, чтобы мне было разрешено взять на содержание себе и семье из моего личного счёта определённую Центротекстилем сумму, например, периодическими платежами, и чтобы мне выплачивалось жалованье, как директору правления. Что и до сих пор ещё имеет место на всех других фабриках нашего района, в которых нет правительственных правлений.

Правление нашего Товарищества состоит кроме меня ещё из жены моей Софьи Михайловны, которая также с Пасхи не получает жалованья, и из сына Дмитрия Николаевича, заведующего московским амбаром товарищества, в настоящее время мобилизованного. Главным учредителем Товарищества являюсь я, и думается, мне должно бы и в тяжёлое для фабрики время ея остановки быть при ней, как лицу, всего больше для нея поработавшему и всецело с ней связанному всей предыдущей работой и жизнью».

С просьбой о выплате жалованья за время: с Пасхи 1917 года по Пасху 1918 года Николай Терентьевич 1 февраля 1919 года обращался в Иваново-Вознесенский губернский Совет народного хозяйства. Он писал:

«…Я вместе с женой должен получить по Пасху 1918 г. жалованья в сумме 21 125 рублей. Эту сумму я тогда не получал, так как не нуждался в средствах. Но в настоящее время я крайне бедствую и стеснён в денежных средствах, а потому прошу сделать распоряжение о выдаче мне и жене указанной суммы на расходы. Вследствие дороговизны я крайне нуждаюсь в средствах, в особенности при многочисленности семьи.

Средства к выдаче жалованья на фабрике имеются как в товаре, так и в текущих счетах – на общую сумму до 2 000 000 рублей, так что с этой стороны затруднений не встретится.

Я, вообще, клал всю свою заботливость в развитие дела, а потому средствами оно было вполне обеспечено и всё время развивалось. Затруднения в снабжении сырьём и топливом фабрики вызваны не моей виной, а общей разрухой, вызванной долгой войной…».

Не мог Николай Терентьевич понять своим умом, настроенным многовековой крестьянской и православной традицией, что «революции» фабрика не нужна, что все деньги уже изъяты и растрачены, что частная собственность больше не существует. Расплачиваться за такой революционный подход будут многие десятилетия советские люди. Отрез простенького ситца на платье будет выдаваться строго по талонам, и его получение станет огромной радостью.

Принесённые революцией бедствия продолжались. 7 февраля 1919 года Николай Терентьевич в связи с обложением единовременным чрезвычайным налогом обратился с заявлением в финансовый отдел Иваново-Вознесенского горисполкома. В заявлении говорилось:

«Я обложен единовременным чрезвычайным революционным налогом в сумме 35 000 рублей. Это обложение меня такою большой суммой налога я нахожу чрезвычайно высоким и обременительным в особенности ввиду многочисленных платежей, мною ранее произведённых по требованию местных властей. А именно, при первой контрибуции, наложенной на местное общество фабрикантов, на мою долю по добровольной разверстке пришлось 17 500 рублей, каковую сумму я уплатил с трудом. Во второй раз, при вторичном аресте, городской исполнительный комитет потребовал от меня 100 000 рублей, и всю эту сумму я внес, частью с текущего счёта, а частью из собранных денег.

Теперь я уже решительно не могу собрать никакой суммы, а текущий счёт у меня остался также в небольшой сумме, и если его списать весь, мне решительно нечем будет жить. А мне уже 70 лет, да и при мне жена – Софья Михайловна 56 лет, а вся семья состоит из десяти человек, так что расход требуется очень большой при современной дороговизне даже при самых скромных условиях существования.

Должен еще прибавить, что мой дом уже давно реквизирован под Политехнический институт, и я принужден был переехать на частную квартиру. Моя дача при озере Никулове со всем лесом также реквизирована, и там производится разработка моего леса под дрова городу Иваново-Вознесенску. Наконец, фабрика моя перешла в распоряжение рабочих, так что я фактически лишён всего имущества. А создавал я его упорным трудом в течение 50 лет, причём оставленное отцом небольшое фабричное дело развил, увеличив его вдвое.

Должен указать, наконец, на то, что мною уплачено контрибуций гораздо больше, чем другими фабрикантами, если иметь в виду размеры предприятий. Я прилагал все усилия, чтобы платить то, что с меня требовали, и в последний раз уплатил все 100 000 рублей, в то время как многие добились понижения суммы или же и вовсе не платили ввиду трудности достать деньги. А я принял все меры и наделал долгов, только чтобы уплатить требуемое.

Теперь же моё положение совершенно безвыходно. И если весь мой текущий счёт будет списан, я окажусь в совершенно безвыходном положении.

Ввиду всего изложенного, прошу финансовый отдел наложенную сумму сложить или убавить до цифры не более пяти тысяч рублей, так как, чем могу, я всегда стараюсь прийти на помощь государству».

Фабрика Николая Терентьевича была национализирована постановлением ВСНХ РСФСР от 8 марта 1919 года.

В архивном фонде Иваново-Вознесенского губкомхоза в «Списке муниципализированных строений по г. Иваново-Вознесенску» за 1922 год значатся: домовладение Товарищества мануфактур Щапова по Михайловской ул. Доходность – 1200 руб.; домовладение по Негорелой ул. Владелец – Щапов Николай Терентьевич. Валовая доходность – 5000 руб.; домовладение по Воскресенской ул. Владелец – Товарищество Мануфактур Щапова, валовая доходность – 370 руб.

После национализации успешно развивающаяся более 50 лет фабрика Николая Терентьевича была остановлена и перестала существовать.

Дети Николая Терентьевича и Софии Михайловны Щаповых

Сергей Николаевич с женой и дочерями. 1914 год

Сергей Николаевич Щапов родился 31 января 1877 года, окончил реальное училище. Он решил не заниматься фамильным делом и поступил в 1896 году в Институт гражданских инженеров императора Николая I в Санкт-Петербурге. Сергей Николаевич окончил институт в 1901 году и остался работать дорожным инженером в Губернской земской управе.

В 1918–1919 годах Сергей Николаевич работал руководителем работ 7-го района военно-дорожных работ по заданию Реввоенсовета Западного фронта. 6 сентября 1919 года Сергей Николаевич был арестован Петроградской губЧК по подозрению в принадлежности к партии кадетов. Постановлением Петроградской губЧК от 23 сентября 1919 года он был освобождён «за недоказанностью принадлежности его к этой партии».

Сергей Николаевич был женат на Евгении Васильевне (по семейным рассказам – балерине). У них родились четыре дочери – Нина, Софья, Кира и Елена. Сергей Николаевич умер в 1936 году. Евгения Васильевна, Софья, Кира и Елена погибли в 1943–1944 годы в Ленинградскую блокаду. Нина умерла в 1947 году в Казахстане. Детей у дочерей Сергея Николаевича не было.

Вера Николаевна Щапова родилась 29 февраля 1880 года, окончила гимназию и вышла замуж за главного колориста фабрики Щаповых – Виктора Константиновича Напалкова. Они жили в Иванове в собственном доме. В 1904 году у Веры Николаевны родился сын – Константин. Вера Николаевна умерла рано, в возрасте 40 лет, от туберкулёза. Константин работал бухгалтером в Иванове, его сын Василий умер во младенчестве.

Вера Николаевна с мужем, 1899 год

Дмитрий Николаевич Щапов, мой дедушка, родился 5 февраля 1885 года, он был третьим ребёнком в семье Щаповых. Старшие мальчики должны были продолжать семейное дело, и их путь был заранее определён – реальное училище, затем коммерческое училище, работа. Но многое определялось и другими факторами – стремлением к получению образования, удачной или неудачной, с точки зрения родителей, женитьбой, да и отношением родителей.

Старший сын в семье Щаповых – Сергей – после окончания реального училища покинул купеческое сословие – пошёл в студенты. Дмитрий стал старшим среди детей и первым в перспективе продолжения семейного дела, и он, очевидно, был согласен с этим. Дмитрий пользовался любовью и авторитетом у братьев и сестёр. После окончания Иваново-Вознесенского реального училища в 1902 году Дмитрий поступает в частное коммерческое училище Мазинга, которое оканчивает в 1906 году. Очевидно, учение не особенно привлекало Дмитрия – основные оценки 3 и 4. Отлично только одно – «Законоведение». По окончании училища его выпускники получали звание – «Личный почётный гражданин», и при обращении к ним и их жёнам должен был использоваться оборот – «Ваше высокоблагородие». Это, конечно, льстило людям купеческого сословия, по рождению своему занимавшим невысокое положение в сословной иерархии России.

Дмитрий Николаевич в артиллерийском училище. 1910 год

После коммерческого училища Дмитрий прошёл обучение в артиллерийском училище, рассматривал возможность военной карьеры. На нескольких фотографиях он в военной форме около пушек. После окончания стал офицером, прапорщиком. Эта страница жизни Дмитрия мне малоизвестна.

С моей бабушкой, Надеждой Александровной Витовой, Дмитрий был знаком задолго до женитьбы на ней. На фотографиях, сделанных в 1909 году, они рядом в имении Витовых Богданово. Бабушка рассказывала, что Дмитрий был влюблён в неё и долго ухаживал за ней. Свадьба состоялась в январе 1912 года, венчались в церкви Святой Мученицы Татианы, что при Московском университете. Свидетелями бракосочетания были: инженер путей сообщения – Николай Григорьевич Кузнецов, студент Рижского Политехнического института – Алексей Николаевич Щапов, Александр Фёдорович Витов, Сергей Ефимович Дербенёв.

Дмитрий и Надежда. 1912 год

После торжественного ужина в «Метрополе» молодые отправились в длительное свадебное путешествие – Германия, Франция, Италия, Швейцария, Монако, Алжир, Египет. Дмитрий увлекался фотографией, и это путешествие сегодня можно повторить, просматривая множество сохранившихся диапозитивов. В Монте-Карло Дмитрий выиграл значительную сумму, которая позволила им нанять машину для поездки по Лазурному берегу Франции. По словам бабушки, у Дмитрия было больное сердце, и врачи рекомендовали ему немецкие курорты, долгое время они прожили на курорте Бад Хомбург. Брак, заключённый по взаимной любви, оказался счастливым.

После путешествия Дмитрий и Надежда поселились в Москве в доме Страхового общества «Россия», где они купили квартиру. В 1913 году у них родилась единственная дочь – Екатерина (моя мама).

В начале войны, в 1914 году, Дмитрий был призван в армию и служил в Управлении начальника артиллерийского снабжения армий Западного фронта. Здесь он был награждён нашейным орденом Св. Владимира. На сохранившейся фотографии этого времени в советское время орден отрезан.

Надежда находилась с Дмитрием в действующей армии, была сестрой милосердия. Сохранилось письмо к ней от солдат из госпиталя.

«Милостивая Государыня Надежда Александровна!

Шлём мы Вам все свой сердечный привет и самые лучшие пожелания и от души желаем Вам всего хорошего, а главное – пошли Вам Боже здоровья, также провести время Вам в радости, счастии и веселии и вернуться к нам благополучно. Мы все живы и здоровы, а также желаем узнать о Вашем здоровии. Читаем каждый день газеты, в которых есть сведения, что иногда неприятельские аэропланы появляются над Варшавой и бросают бомбы. Мы молим Бога, чтобы он спас Вас от таких пиратских нападений.

В настоящее время стало очень скучно, так как все разъехались на дачи и никто не посещает нас.

А пока пожелаем Вам всего лучшего от всех больных».

Дмитрий Николаевич. Красная армия. 1920 год

Революция застала Дмитрия в армии, и его призвали в Главное артиллерийское управление Красной армии. Прослужил он в Красной армии 4 года. Советская власть укреплялась и быстро отказывалась от тех, кто поддерживал её в трудные времена. Однажды в гости к Дмитрию пришёл его начальник, ему понравилась квартира, и он предложил освободить её для себя. Что делать? Выручил знакомый купец-ювелир Курлюков. (Его ювелирный магазин сохранился до нашего времени в Столешниковом переулке.) Он предложил переехать в его дом в Колпачном переулке (д. 4). Верхняя квартира на 3-м этаже пустовала, её хозяин – сын барона Кнопа, уехал из России. (Однако собирался вернуться после окончания революции и оставил в квартире своего друга – помощника Троцкого некоего Зейца.) В этой квартире, которая постепенно уплотнялась, семья Щаповых прожила до смерти Дмитрия и Надежды. (В этой же квартире жил и я с мамой, а затем со своей семьёй.)

После службы в Красной армии Дмитрий занял высокий пост в текстильном управлении. Однако надвигался процесс Промпартии (весна 1930 года), Дмитрия друзья заблаговременно предупредили об этом, и он вовремя покинул эту должность. Все оставшиеся его знакомые были осуждены и исчезли в концлагерях. В течение жизни Дмитрий работал бухгалтером в различных организациях. Сохранилась трудовая книжка Дмитрия, заведённая в 1939 году. Общий советский трудовой стаж к этому времени составлял 19 лет (пятнадцать лет работы и четыре года службы в Красной армии). Последняя запись – октябрь 1941 года – контора ликвидирована. На всех местах работы Дмитрий попадал под советские чистки – сын купца, был в Германии и других странах, служил в царской армии. Выписки решений всегда одинаковые – уволить. Поэтому финансовое состояние семьи было тяжёлое, да и больное сердце давало о себе знать.

Два раза Дмитрия забирали в ЧК на Лубянку. Первый раз с намерением получить драгоценности. Информацию о них чекисты взяли из книг по учёту проданных драгоценностей в ювелирном магазине Курлюкова. Драгоценностей уже не было, большая часть их пропала в имении Богданово в 1918 году при ограблении семьи людьми, представившимися сотрудниками ЧК. Установили срок – неделя, в течение которой неоднократно имитировали расстрел. Бабушка собрала всё, что было у неё, у родителей и близких, и отнесла в ЧК. Деда отпустили. Второй раз он попал в ЧК после обыска, который регулярно проводили у «бывших». Нашли в копилке у дочери (моей мамы) золотой, подаренный ей на «зубок». После долгих допросов Дмитрия опять отпустили, наверное, помогла служба в Красной армии.

В 1941 году, после закрытия конторы, где Дмитрий работал, отсутствие рабочей карточки поставило семью на грань голода. Выручали оставшиеся вещи, в тяжёлые времена всегда находятся «покупатели», наживающиеся на чужой беде. Умер дедушка в 1943 году от приступа стенокардии (от грудной жабы, как говорили раньше).

Я помню деда духовно, мне было два года, когда он умер, и детские воспоминания стёрлись. Я его представляю, конечно, в большей степени, по словам бабушки. Дмитрий был высокого роста (выше 180 см), с хорошей военной выправкой, физически крепкий, хороший семьянин, с мягким характером, очень пунктуальный в делах. Очень аккуратный в одежде, даже дома, он всегда переодевался к обеду и садился за стол только в свежей рубашке с бабочкой и в пиджаке. Дед курил папиросы и трубку, вином не увлекался. Был глубоко верующим, достойно переносящим все выпавшие ему испытания, он постоянно посещал церковь (Храм Троицы Живоначальной на Грязех у Покровских ворот, где неоднократно служил патриарх Тихон), даже после прихода в неё обновленцев. Я глубоко чувствую своё духовное родство с дедом, в память которого своего сына назвал Дмитрием.

Елизавета Николаевна Щапова родилась 12 июля 1886 года. Её крёстными были отец Николая Терентьевича – Терентий Алексеевич, и мать Софьи Михайловны – Елизавета Степановна. Елизавета окончила гимназию. 3 июня 1906 года она вышла замуж за Михаила Лаврентьевича Гандурина.

Елизавета Николаевна с мужем. 1908 год

Михаил Лаврентьевич, сын купца 1-й гильдии Лаврентия Михайловича Гандурина и Зинаиды Александровны, в девичестве Витовой (двоюродная тётя моей бабушки Надежды Александровны Витовой (Щаповой).

Михаил Лаврентьевич Гандурин – внук основателя торгово-промышленного дела, ставшего основой современного предприятия АО «Фабрика им. 8 Марта» (г. Иваново) Лаврентия Ермолаевича Гандурина (р. 05.08.1794) и Екатерины Семёновны, урожд. Костылёвой, купеческой дочери из г. Ростова. Отец Михаила Лаврентьевича состоял в должности товарища директора Иваново-Вознесенского общественного банка, эконома больницы мастеровых и рабочих, гласного городской думы, церковного старосты Крестовоздвиженской церкви г. Иваново-Вознесенска.

14 июня 1909 года у Елизаветы Николаевны родился сын – Серафим, через два года 18 июня 1911 года дочь – Мария.

Благополучная жизнь до 1917 года была нарушена революционными событиями. Однако православная традиция не исчезла, и Гандурины остались постоянными прихожанами Крестовоздвиженской церкви. Во время новой волны церковных гонений в 1930 году Елизавета была арестована. Ей предъявили обвинение в том, что она являлась «активной участницей кружка, постоянной богомолкой Крестовоздвиженской церкви, вела переписку со ссыльными церковниками и оказывала им материальную помощь»[75]. По этому же делу были арестованы её муж – М. Л. Гандурин, её младшая сестра – Зинаида, Н. В. Мыльников (всего 58 человек).

Крестовоздвиженская церковь, 1916 год

Это было время оголтелого наступления на религию, которое началось в июне 1928 года совещанием в агитационно-пропагандистском отделе ЦК ВКП(б) по вопросам антирелигиозной пропаганды. Уже в первой половине 1929 года в стране закрылось более 400 храмов, и темпы нарастали: в августе та же участь постигла ещё 103 храма. В конце 1929 года была впервые проведена едва ли не самая кощунственная акция XX века – антирождество, приуроченное к празднику Рождества Христова, – глумливое гуляние: в парке культуры и отдыха имени А. М. Горького в Москве собралось около 100 тысяч человек. «…Стихийно вспыхивали то там, то здесь костры из икон, религиозных книг, карикатурных макетов, гробов религии и т. д.». На катке «Красные Хамовники» шло представление: «Боги и попы с церковными песнями бросились, махая крестами, на пятилетку, появился отряд будёновцев и дал залп, от выстрелов загорелась церковь…», – так описывались эти «празднества» в журнале «Антирелигиозник». В 1930 году были проведены уже две кампании – антипасхальная и антирождественская, в 1931 году – тоже. Они проходили под лозунгами «За безбожные города, за безбожную колхозную деревню».

«Мы ставим задачу, – писали руководители Союза воинствующих безбожников, – добиться закрытия церквей и других молитвенных домов в рабочих центрах и в районах сплошной коллективизации, а также роспуска церковных Советов…»

Вот это страшное «красное колесо» проехало и через счастливую жизнь Елизаветы Николаевны и Михаила Лаврентьевича.

«Выписка из материалов архивного дела № М9773.

Показания Елизаветы Николаевны:

Я давно принимала близкое участие в жизни Крестовоздвиженской церкви, во-первых, потому что я глубоко верующий человек, во-вторых, потому что эта церковь была приходом всего нашего рода Гандуриных. Месяца три-четыре назад я взяла в свои руки управление, стала церковным старостой, так как видела, что брать на себя эту обязанность никто не хотел. Всеми денежными операциями ведала я. Помощник мой – Проскурин Михаил Павлович – все деньги сдаёт мне, а я расходую их по своему усмотрению. Священник Кожаев – мой духовник, часто бывает у меня в нашей квартире. Во время посещений разбираем с ним тексты Библии, Евангелие, говорим на религиозно-нравственные темы. Я не могу признать, что в нашей церкви проводится антисоветская деятельность. Я ничего подобного не замечала, и сама этим не занималась. Проповеди священника Кокаева я контрреволюционными не нахожу. Правда, я не разделяю политику советской власти и Коммунистической партии по отношению к Церкви и верующим людям, как и то, что Церковь в СССР находится в условиях гонения, как и церковные служители. Такие убеждения свои я не распространяю. О помощи ссыльному духовенству мне ничего не известно. Я много денег не давала из церковной кассы. Утверждение о том, что жене высланного священника Архангельского мы ежемесячно выплачиваем 30–40 рублей под видом уплаты квартирных, я считаю не верным.

Подтверждаю, что я платила епископу Павлу ежемесячно 40 рублей, но не знаю, как он их использует. В доме своего отца – Николая Терентьевича Щапова, я бываю, иногда там собираются мои братья, Напалковы, Мыльниковы тоже бывают по праздникам, например, на Рождество и Пасху.

Е. Гандурина».

Елизавета Николаевна была осуждена по ст. 58.10, ч. 2, 58.11 УК РСФСР к заключению в концлагерь сроком на 3 года. В ноябре заключённых перевезли во Владимирский централ, где они пробыли до весны. Затем Елизавету Николаевну отправили в Красновишерский лагерь на северном Урале, а Михаила Лаврентьевича – в лагерь Свирьстрой.

Квартиру, где жили Гандурины, занял работник ОГПУ – Петров. (Это типично для того времени.) Дети Елизаветы Николаевны и Михаила Лаврентьевича – Серафим и Мария – остались под присмотром родных. Попробовали перебраться в Москву и поступить учиться в институт, но поступать не разрешили из-за социального происхождения, да и проживание в Москве запретили. Мария возвратилась в Иваново, а Серафим отправился в Джезказган (Казахстан).

В 1933 году Елизавету Николаевну освободили, и она приехала в Иваново, где жила в доме Щаповых и работала в библиотеке с Ольгой Николаевной. В 1936 году освободился Михаил Лаврентьевич, его отправили на поселение в Кзыл-Орду. К нему поехала и Елизавета Николаевна. В 1943 году Гандурины переехали к своему сыну Серафиму в Джезказган. Здесь в мае 1953 года умер Михаил Лаврентьевич. Елизавета Николаевна вернулась в Ярославль, где она и умерла в июле 1959 года.

Срок «отбытия наказания» за веру и стремление следовать христианскому учению у Елизаветы Николаевны и Михаила Лаврентьевича растянулся на многие годы. Фактически более 20 лет провели они в концлагерях и на поселении в Кзыл-Орде (Казахстан). Своих взглядов они не изменили, вера помогла им перенести все испытания.

Заключением прокурора Ивановской области от 21 января 1993 года, на основании ст. 3, ст. 5 Закона РСФСР «О реабилитации жертв политических репрессий» от 18 октября 1991 года Елизавета Николаевна и Михаил Лаврентьевич были реабилитированы.

Алексей Николаевич. 1906 год

Алексей Николаевич Щапов родился 14 августа 1887 года. Учился в Иваново-Вознесенском реальном училище. Затем поступил в Рижский политехнический институт на коммерческое отделение, закончил его в 1912 году. После окончания института Алексей работает на отцовской фабрике бухгалтером и кассиром правления фабрики. Родители готовили его в будущем к управлению фабрикой. В сентябре 1918 года Алексей Николаевич был арестован и находился под арестом по 3 ноября 1918 года.

Сведения о жизни Алексея Николаевича очень скудные. Известно, что он болел туберкулёзом. После революции ездить лечиться в Крым не было возможности. Он умер в 1935 году.

Ольга Николаевна – выпускница гимназии. 1909 год.

Ольга Николаевна – медсестра в госпитале. 1915 год

Ольга Николаевна Щапова родилась 7 января 1990 года. Окончила Иваново-Вознесенскую гимназию. Была дружна с моей бабушкой – Надеждой Александровной Витовой (Щаповой), на многих фотографиях они вместе. В советские годы работала в библиотеке. Я встречался с ней в Иванове, в Москву она никогда не приезжала. Умерла Ольга Николаевна в Ярославле в 70-е годы.

Во время Первой мировой войны Николай Терентьевич открыл госпиталь в доме для престарелых работников его фабрики. Медицинской сестрой в этом госпитале была Ольга Николаевна. Она помогла выздоровлению десяткам прибывших с фронта раненых солдат.

Геннадий Николаевич Щапов родился 26 ноября 1892 года. Его сестра, близнец Варвара, вскоре умерла. Крёстной Геннадия была его старшая сестра Вера, которой в это время было 12 лет. Как и все мальчики Щаповы, Геннадий учился в реальном училище, но затем его увлекла живопись. Для рисунков, выпускаемых на фабрике ситцев, был полезен профессиональный художник. Поэтому родители не возражали, когда Геннадий поступил для художественного образования в училище «Живописи, ваяния и зодчества» (мастерская П. П. Кончаловского).

В военное время, 25 ноября 1916 г., Геннадий Николаевич окончил 2-ю Московскую школу подготовки прапорщиков пехоты. На военную службу поступил при призыве студентов 2-го курса. Служил в 199 и 286 пехотных запасных полках. Последняя военная должность – прапорщик, младший офицер команды разведчиков 286 пехотного запасного полка. Состоял председателем ротного комитета в 10-й роте 199 пехотного запасного полка в марте – апреле 1917 года. Уволен из армии по демобилизации в феврале 1918 года. В сентябре 1918 года Геннадий был арестован вместе с отцом и братом Алексеем. Находился под арестом с 5 сентября по 3 ноября 1918 года.

Геннадий Николаевич. 1893 год

Г. Н. Щапов. Натюрморт. 1936 год

Учёба у Кончаловского пригодилась, Геннадий поступил на должность школьного учителя 1-й советской школы г. Иванова. А затем длительная работа преподавателем рисунка в Ивановском текстильном техникуме. Его картины экспонировались на многих областных выставках, некоторые хранятся в Ивановском областном художественном музее. Геннадий Николаевич не был женат, он умер в Иванове в 1963 году.

Константин Николаевич. 1895 год

Константин Николаевич Щапов родился 13 марта 1895 года. Учился в реальном училище. С детства увлекался техникой. Его молодые годы пришлись уже на советскую власть. Освоил профессию шофёра, для которой в те годы требовались доскональное знание машины и умение содержать её в рабочем состоянии, он умел многое делать своими руками. Константин Николаевич работал шофёром в пожарной части Иванова, жил вместе с остальными Щаповыми в доме на улице Барашек (Красногвардейская). Женился уже в зрелом возрасте на Нине Александровне. Воспитал двух дочерей – Елену и Анну. Умер Константин Николаевич в Иванове в 1961 году.

Анатолий Николаевич Щапов родился 13 августа 1897 года. Восприемниками при крещении были его брат Сергей, в то время студент института гражданских инженеров императора Николая I, и сестра Вера. Учился в реальном училище, после окончания которого поступил в коммерческое училище Мазинга, окончить которое из-за революционных событий не удалось. Революция изменила судьбу Анатолия. Сын фабриканта не имел права на образование и многие виды деятельности. Поэтому после возвращения домой в Иваново ему пришлось переквалифицироваться на шофёра.

В 1920 году Анатолий женился на Татьяне Николаевне Лафиной, у них родился сын – Николай. Брак был недолговечным и вскоре распался. Анатолий Николаевич уезжает в Душанбе, где трудится экономистом. Но и здесь отстраниться от прошлого не удаётся, в феврале 1938 года против него было возбуждено дело по ст. 58–10 УК РСФСР – за контрреволюционную, вредительскую и антисоветскую деятельность. Материалы уголовного дела в отношении Щапова А. Н. были переданы на рассмотрение тройки УГБ НКВД Таджикской ССР. Десятого марта 1938 г., согласно выписке из протокола № 46 заседания тройки УГБ НКВД Таджикской ССР, Анатолий Николаевич приговорён к высшей мере наказания – расстрелу. Приговор приведён в исполнение четырнадцатого марта 1938 года.

Ольга Николаевна в пятидесятые годы разыскивала Анатолия Николаевича через органы НКВД. В оставленной записке она написала, что в прокуратуре г. Иваново ей сообщили, что её брат умер в лагере от кишечной инфекции.

Анатолий Николаевич. 1910 год

В шестидесятые годы Анатолий Николаевич реабилитирован. Он стал ещё одной из многомиллионных жертв коммунистического режима.

Выписка из письма Министерства безопасности Республики Таджикистан.

Зинаида Николаевна Щапова родилась 6 октября 1900 года. Она стала последним ребёнком в многодетной семье Николая Терентьевича и Софьи Михайловны, которым в год рождения Зинаиды исполнилось 51 и 43 года, соответственно. В 1900 году исполнилось 25 лет их совместной жизни, за это время у них родилось 15 детей. Старшему сыну Сергею в это время исполнилось 23 года.

Детские фотографии Зины привлекают светлым взглядом на мир. Чувствуется, что она, самая младшенькая, любимица большой семьи Щаповых.

Гимназию окончить ей не удалось, началась революция. Семья подвергается гонениям, их выселяют из дома, отца и братьев сажают в тюрьму. Хорошо, что рядом мать и старшая сестра. Замужество откладывается: кому нужна глубоко верующая девушка из православной преследуемой семьи. Религия стала в этих условиях единственной опорой Зины в жизни.

Зинаида Николаевна. 1910 год

Но и здесь её ждали тяжёлые испытания. Выписка из письма ФСБ России: «По материалам архивного уголовного дела № 7731-П, в числе других осуждённых проходит Щапова Зинаида Николаевна, 1900 года рождения, уроженка г. Иваново-Вознесенска, дочь бывшего фабриканта Щапова, домохозяйка, образование – среднее, проживавшая на 1930 год по адресу: г. Иваново, ул. Барашек, д. 89/3. Щапова З. Н. была арестована 31 октября 1930 года по обвинению в том, что являлась “активной участницей кружка, постоянной богомолкой Преображенской церкви, вела переписку со ссыльными церковниками и оказывала им материальную помощь”. Мерой пресечения было избрано содержание под стражей во Владимирском специзоляторе. Постановлением заседания Коллегии ОГПУ от 18 февраля 1931 года Щапова З. Н. была осуждена по ст. 58.10, ч. 2, 58–11 УК РСФСР к заключению в концлагерь сроком на три года, считая срок с 1 ноября 1930 года. Дальнейшая судьба Щаповой З. Н. после вынесения приговора в материалах дела не отражена.

Заключением прокурора Ивановской области от 21 января 1993 года, на основании ст. 3, ст. 5 Закона РСФСР «О реабилитации жертв политических репрессий» от 18 октября 1991 года Щапова Зинаида Николаевна реабилитирована».

После концлагеря на короткое время Зинаида Николаевна возвратилась в Иваново, а затем с сестрой Елизаветой Николаевной поехала в Кзыл-Орду, к ссыльному мужу Елизаветы Николаевны. В 50-е годы возвратилась в Иваново. Умерла Зинаида Николаевна в доме для престарелых, в Плёсе, в начале 60-х.

Мои встречи со Щаповыми

В 50-е годы я ездил с мамой в Иваново. К поездке готовились задолго, ехать было возможно только в мамин отпуск, а он в то время был коротким – всего двенадцать дней, да ещё в точно определённое время. Это время должно было совпасть с моими каникулами. Деньги на поездку необходимо было накопить, жили мы в весьма стеснённых условиях. Купить билеты (конечно, плацкартные) тоже было нелегко. Но, наконец, всё решено, и мы едем. Это, наверное, была моя первая поездка на такое «дальнее» расстояние.

Встречал нас Константин Николаевич, он был самым подвижным и энергичным из оставшихся Щаповых, да и лет ему было, по моим сегодняшним понятиям, совсем немного – меньше шестидесяти. Мы долго ехали на трамвае, потом шли пешком до дома, принадлежавшего Щаповым ещё с дореволюционных времён. Этот дом был построен как богадельня для старых рабочих с щаповской фабрики. После 1918 года семья Щаповых была выселена из своего дома. Их только что построенный дом был конфискован новыми властями вместе со всем имуществом. После долгих скитаний Щаповым разрешили перебраться в этот дом-богадельню. «Богаделки» постепенно разошлись, а последняя умерла незадолго до нашего приезда.

Дом Щаповых был большим и хорошим, он был построен широко, из добротного дерева. Я ведь сравнивал его с нашими комнатами в коммунальной квартире. Высокие потолки, большие комнаты, на улицу выходили четыре окна. При доме небольшой участок земли, соток 6. Посадки смородины, яблони, небольшой огород, на котором запомнилась мне цветная капуста, которой я раньше никогда не видел.

В этом доме в наш приезд жили Константин Николаевич со своей семьёй, Ольга Николаевна, Зинаида Николаевна и Геннадий Николаевич. Обстановка простая, ничего лишнего или напоминающего о былом положении семьи. При входе в дом небольшая прихожая, из неё проход на кухню – стол с керосинками для готовки, обеденный стол, несколько стульев. Одно окно кухни смотрит в сад, другое, противоположное, – на улицу.

Направо от входа в кухню – комната Геннадия Николаевича, вся заставленная и завешанная его картинами. Большое окно в сад. Посреди мольберт с картиной «Двое влюблённых в беседке над Волгой» и кресло, постоянно занятое собачкой Каштанкой. Большой стол завален какими-то бумагами, шкаф, диван для сна. Картина на мольберте рисовалась с трудом и в следующий наш приезд была почти в том же состоянии.

Следующая комната, с правой стороны – Ольги Николаевны и Зинаиды Николаевны. Два больших окна на улицу, много света. Но всё пространство комнаты занято шкафом и двумя кроватями. Больше здесь ничего нет.

С левой стороны кухни – вход в комнату Константина Николаевича, здесь скромная семейная обстановка для жизни четырёх человек – его жены и двоих дочерей. Два окна – на улицу и в сад.

Геннадий Николаевич, Ольга Николаевна, Зинаида Николаевна. 1960-е годы

Геннадий Николаевич – крупный мужчина, высокий (выше 180 см), стройный, седые волосы без лысины, щёточка усов. Очень доброжелательный, деликатный, увлечённый своей живописью, любит показывать свои картины и рассказывать о них. Большая часть картин – натюрморты. Одет в свободные свитера или вельветовый пиджак. Геннадий Николаевич ещё до революции учился живописи в мастерской П. П. Кончаловского, это можно почувствовать, рассматривая его работы – яркий фон из пышных тканей или ковров, цветы. Геннадий Николаевич не был женат и не имел детей. Он преподавал рисунок в Ивановском химико-технологическом техникуме. Иногда занимался посадками в огороде. Трудно добавить что-либо ещё, слишком мало я его знал, но воспоминания о нём очень тёплые и приятные.

Однажды в Праге я встретил российского модельера Вячеслава Зайцева. Я знал, что он окончил Ивановский текстильный техникум. Подошёл к нему, представился и поинтересовался, знал ли он Щаповых. Оказалось, что Зайцев учился рисунку у Геннадия Николаевича. Очевидно, учение было полезным, поскольку он сохранил в памяти имя и отчество своего учителя.

Константин Николаевич такого же сложения, как Геннадий Николаевич, но более молодой и простой. Он шофёр пожарной машины. Жену его помню плохо – небольшая, худая, болезненная. Запомнилось, что у него имелось небольшое «динамо» от автомобильного двигателя, и он показывал мне различные опыты.

Ольга Николаевна невысокого роста – около 160 см, седая, худая, сильно сгорбленная и печальная, потухшие глаза. Кстати, бабушка говорила, что она никогда не была живой и весёлой. Разговор у неё тихий, спокойный – всё воспоминания. Все разговоры с ней за столом на кухне. Замуж не выходила. Завидная, богатая невеста стала после революции бедной и даже опасной для карьеры возможного мужа. Какое уж тут замужество!

Зинаида Николаевна повыше, тоже сгорбленная, седая, но более живая, разговор быстрый, её многое интересует, она рассказывает о своих знакомых. У одного из них мы с мамой были, он рисует и подарил нам свою картину. Все знакомые из бывшего купеческого сословия Иваново-Вознесенска. Считается что Зинаида Николаевна немного «не в себе». В то время я не знал, что она была в концлагере, и теперь это мне многое объясняет. В отношениях с другими людьми деликатна и внимательна. Замуж не выходила по той же причине, что и Ольга Николаевна. О своих лагерных злоключениях никогда не рассказывала. В этом люди, прошедшие концентрационные лагеря, которых я знал, были похожи. Как написал Варлам Шаламов: «Там много такого, чего человек не должен знать, не должен видеть, а если видел – лучше ему умереть». В конце жизни Зинаида Николаевна попала в дом престарелых, где и умерла.

Когда я смотрю на фотографию восьмилетней Зинаиды, я всегда думаю об изломанных судьбах детей Николая Терентьевича, именно по этому поколению проехало «красное колесо» истории. Следующие поколения уже приспосабливались к жизни в новом, тяжело возникавшем в России «социалистическом» обществе.

Внешний осмотр Щаповских и Витовских домов обязательно входил в программу поездки. Но для меня эти дома не представляли интереса, это было что-то из другой жизни, далёкой и непонятной мне. Ездили мы и на кладбище к могилам предков. Из этой поездки я запомнил только огромного ворона, до этого времени воронов никогда не видел.

Всё время я проводил с дочерьми Константина Николаевича – Аней и Леной, моими тётками и одногодками. Аня была одарённой девочкой, хорошо рисовала, её картина до сих пор хранится в нашей семье. К сожалению, её жизнь была недолгой. С Леной мы связаны добрыми отношениями всю нашу жизнь.

Лена родилась 30 декабря 1940 года и большую часть своей жизни прожила в доме Щаповых («Богаделке») вместе с Ольгой Николаевной, Геннадием Николаевичем, Зинаидой Николаевной. Её записки – это память о последних годах жизни детей Николая Терентьевича.

Из воспоминаний Елены Константиновны Петровой (Щаповой)

Тётя Оля (Ольга Николаевна Щапова) была очень добрым, приятным человеком. Она пользовалась авторитетом у родных, была хорошей хозяйкой, обо всех и всём заботилась, руководила жизнью семьи. Взаимоотношения тёти Оли со всеми живущими в доме были тёплые, душевные, миролюбивые. Тётя Оля топила печь, готовила, убиралась в доме и, когда я подросла, рассказывала мне о жизни семьи Щаповых. У тёти Оли руки были золотые, она всё делала спокойно, неторопливо, у неё был полный порядок во всём.

После революции, когда семья попала в тяжёлое положение, тётя Оля, которая знала немецкий, французский, английский, стала работать преподавателем иностранных языков в школе. Через некоторое время ушла в областную библиотеку, а затем стала заведующей библиотекой в Химико-технологическом техникуме, здесь она проработала до 65 лет. Тётя Оля была очень трудолюбивым и старательным человеком, в библиотеке был идеальный порядок, за что она неоднократно награждалась грамотами. В библиотеку тётя Оля устроила работать и свою племянницу Мусю (Марию Михайловну Гандурину), родители которой, Елизавета Николаевна и Михаил Лаврентьевич, были репрессированы. Мусе тогда было 17 лет. Тётя Оля помогала ей, оставшейся без родителей, вплоть до её замужества.

В 1956 году вышел закон о пенсиях, она ушла из библиотеки, оформив пенсию. Своей семьи Ольга Николаевна не имела, всю жизнь о ком-то заботилась: сначала о родителях, потом о сёстрах и братьях. Характер у тёти Оли был твёрдый, иногда даже жёсткий. Она была волевая женщина, а к нам, детям, относилась снисходительно, с любовью. Я и сестра Аня её очень любили, больше, чем всех остальных. Вечерком я заходила к ней в комнату, стояла и смотрела, чем она занимается. Просила почитать, и тётя Оля читала мне детские книги, я иногда плакала, когда в книге было над чем плакать. Думаю, что в детях с малых лет надо воспитывать сострадание и жалость не только к людям, но и «к братьям нашим меньшим», чтобы они не вырастали жестокими.

Ольга Николаевна, Екатерина Дмитриевна (моя мама), Геннадий Николаевич. 1936 год

Тётя Оля была верующим человеком, с 7 лет она сознательно соблюдала все посты и никогда не отступала от этого. Ежедневно она молилась, ходила в церковь по воскресеньям, на православные праздники и дни поминовения усопших. Нас, детей, она к вере и религии не привлекала, но что-то главное сохранилось у меня, видя, как она живёт с Богом. В дни праздников готовила для всех скромное угощение и объясняла нам, что празднуется. Знания, полученные от неё, и её отношение к вере сохранились у меня на всю жизнь. Когда мне было года 23–24, она мне сказала: «Вы поживёте и со временем поймёте, насколько вера необходима», так оно и случилось. Особенно радостные воспоминания у меня сохранились о Пасхе. Тётя Оля была хлебосольной хозяйкой: прекрасно готовила куличи, пасху, красила яйца, в доме было праздничное, душевно-тёплое настроение, особенно остро воспринимаемое из-за школьного запрета отмечать этот праздник.

Ольга Николаевна была очень начитанным человеком. Её любимым писателем был Ф. М. Достоевский. Она любила своих племянников и дарила всем на дни рождения книги, причём всегда тщательно подобранные по их интересам. Приносила мне много книг, журналов, газет для чтения из библиотеки техникума, своей любовью к чтению я обязана ей. В последние годы я поняла, что у меня сложилось «книжное» восприятие жизни, сильно отличное от реального, чему способствовало и домашнее окружение из пожилых людей, которые жили больше в прошлом, чем в настоящем.

Тётя Оля часто писала письма родственникам: в Ярославль, Москву, Среднюю Азию и сама получала их. Больше всех она общалась со своей подругой Надеждой Александровной (Щаповой) и племянницей Мусей из Ярославля, которая была очень благодарна ей за заботу о себе в тяжёлое время.

Тётя Оля была спокойным, рассудительным, благоразумным человеком. Все свои беды, напасти, болезни, смерти близких людей она переживала молча, тихо, в себе, только молилась. Никогда не причитала, не жаловалась на судьбу, всё стойко переносила.

Тётя Оля любила (как и все Щаповы) заниматься посадками цветов, овощей, у неё были грядки с клубникой, а в молодые годы она пыталась выращивать дыни.

Вспоминаю, как тётя Оля на Новый год поставила для меня маленькую ёлочку, украшенную старыми игрушками и свечками. Ёлочка стояла в её комнате на сундуке около божницы. Радость от этой ёлочки сохранилась у меня на всю жизнь.

В конце жизни тётя Оля много болела, не могла ходить. Это были тяжёлые годы, и ей очень помогали сёстры Сперанские – Люся и Таня. Семья Сперанских была близка с семьёй Щаповых ещё с дореволюционной поры, глава семьи был высокообразованным и уважаемым священнослужителем, благочинным церквей г. Иваново-Вознесенска. После революции он был репрессирован и умер в 1924 году в тюрьме.

За полгода до смерти Муся увезла тётю Олю к себе в Ярославль. Здесь она и умерла 23 мая 1974 года в возрасте 84 лет.

* * *

Дядя Геня (Геннадий Николаевич Щапов) жил немного обособленно в отдельной комнатке, увешанной с низу до верха картинами, с большим мольбертом посреди комнаты. На большом столе столбиками стояло множество книг, в основном старые издания. Рядом – столик поменьше с зеркалом, двумя высокими узкими вазами для цветов с павлиньими перьями. Были старинные часы с фигуркой и статуэтки, тоже старинные, большая перламутровая раковина и медный олень. Ещё стояла большая статуэтка Венеры. Все вещи в дядиной комнате было очень интересно рассматривать.

Работал дядюшка преподавателем в Ивановском химико-технологическом техникуме, преподавал рисунок по ткани. До революции он учился в Москве в «Училище живописи, ваяния и зодчества». По словам тёти Оли, когда Геннадий поехал учиться в Москву, с ним поехал его товарищ, очень способный к рисованию, Аркадий Максимович Кузнецов. Он был беден, и дядюшка делился с ним средствами, выделяемыми ему на учёбу и проживание отцом. Кузнецов окончил училище, затем получил высшее образование и стал известным художником. В тяжёлые времена он помогал дядюшке, они всё время переписывались.

Я помню с ранних лет, что дядя очень много работал: после преподавания в техникуме он занимался живописью дома, и вход в его комнату для нас, детей, был закрыт. Но мне было очень интересно заглянуть к нему, что удавалось редко. Часто к дяде приходили гости – художники, преподаватели и учащиеся техникума.

Дядя Геня был преподавателем, и это сказывалось на его характере, он любил поспорить, критиковать, покрикивать, доказывать свою правоту. С тётей Олей и моим папой был очень дружен, и между ними никогда не было ссор. Всем своим гостям он в первую очередь показывал начатую картину на мольберте и другие свои картины и рассказывал о них. Работ было много: натюрморты с драпировками, цветы, фрукты, лес, виды на Волгу, молодая пара в беседке над Волгой, возвращение солдата с фронта и другие. Рисовал и нашу семью. Последние 10–15 лет он перестал рисовать портреты, они у него плохо получались.

Вспоминаю, как дядюшка любил тёмными тёплыми осенними вечерами выходить во двор с подзорной трубой и смотреть на звёзды и луну. Если я тоже была во дворе, подзывал меня, клал подзорную трубу на изгородь и показывал звёзды на небе, называя их: «Это Вега, это Арктур, это Сириус». Мне было очень интересно. О своей молодости, судьбе, революции дядя Геня, как и папа, никогда ничего не рассказывал.

Вспоминаю такую сцену – мне 9 лет, я на кухне, мама в нашей комнате за что-то ругает Аню, наверное, за учёбу, та плачет. На улице весна. Тут на кухню выходит дядюшка Геня. На стенку у печки повешено тёти Олино полотенце с вышитой надписью «КУХ». И я вдруг спрашиваю у него: «Ты знаешь, что это обозначает?» Он потёр бородку и отвечает мне (слыша плач Ани): «Кто учится хорошо!» Вообще, Щаповы не отличались юмором, может быть, это последствие пережитых тяжёлых невзгод. Никто не был весёлым, это, конечно, отпечаток революции, войны, всё это далось очень тяжело. Один дедушка, по словам тёти Оли, всегда говорил успокоительно: «Бог дал, Бог взял».

Однажды папа мне и Ане завёл собачку, назвали её Каштанка. Папа сделал ей в сенях конуру, там было холодно, но папа сказал, что она привыкнет, а в дом мама её не пускала. Дядя Каштанку пожалел и взял жить её к себе в комнату. Так она и прожила всю жизнь в его комнате и стала совсем не нашей. Тётя Оля наливала ей каждый день миску супа, а дядя давал что-нибудь вкусненькое и звал Каштанушкой.

С нами, детьми, дядя общался мало, у него всегда были интересные собеседники, приходило много молодёжи, они были объединены своей профессией.

Дядюшка был очень дружен со своей сестрой Олей. Он всегда старался ей помочь, ходил на источник минеральной воды, которую она использовала для лечения своих больных ног. Однажды я пришла к тёте Оле в библиотеку техникума, и в это время пришёл дядя и сказал: «Вот и я, Оля». Оставил у неё свою трость и пошёл на занятия. Мне это понравилось, и я подумала, наверное, он каждый день к ней так заходит. Он позвал меня к себе в группу учащихся, на столах лежали рисунки по ткани, очень красочные и красивые, они очень мне понравились. Я прониклась ещё большим уважением к дяде, увидела его с другой стороны, неизвестной мне ранее.

Дядюшка был хорошим, интересным, своеобразным человеком и мог бы пойти дальше в своём образовании и специальности, но происхождение не позволило ему это сделать. Всю жизнь дядюшка прожил холостяком.

Дядя сажал на грядке цветную капусту, помидоры, посадил три яблони и две сливы, но физической работой он не занимался из-за грыжи. Была у него и клумба, на которой он сажал цветы. Глядя на него, я попросила у папы выделить грядку и мне. Принесла из школы семена ветвистой пшеницы, льна-долгунца, затем посадила арахисовые орехи. Отсюда и пошло моё увлечение огородом и садом. А весной дядя просил нас с сестрой слазить на черёмуху и наломать веток для букетов. Эту черёмуху дядюшка принёс из леса и посадил в центре участка, чем был очень недоволен мой папа: черёмуха быстро выросла и затеняла посадки.

Осенью 1963 года дядя залез на маленький столик, чтобы закрыть форточку, и упал, ударился головой об острый край мольберта. Лежал дома, тётя Оля не отходила от него, скоро он умер в возрасте 70 лет. Тётя Оля написала об этом в Москву его другу – художнику Аркадию Кузнецову. Через короткое время ей пришло письмо, что и он скончался в эти же дни.

* * *

Мой папа (Константин Николаевич Щапов) был и остаётся для меня образцом замечательного мужчины, мужа, отца и хорошего, заботливого хозяина. Он был замечательным человеком, я его очень любила. Всё, что он делал, делал хорошо, и в детстве я любила сидеть с ним рядом и наблюдать, как он паяет, проявляет плёнки, печатает фотографии, сажает семена, пасынкует помидоры, как занимается хозяйством и огородом. У него я научилась делать многие «мужские» дела. Папа был немногословен и воспитывал нас своим примером, своим отношением ко всему, своей заботой и вниманием, теплотой, которая исходила от него. Он со всеми имел хорошие отношения – дома, на работе, с соседями. Никогда не ругался плохими словами.

Папа был очень высокого роста, с красивой головой и хорошей выправкой. Он был умным, всесторонне развитым человеком. На его судьбе сказались революционные события: ему, тогда уже студенту Ивановского политехнического института, было «не дозволено» закончить высшее образование из-за купеческого происхождения. Пришлось работать крановщиком на стройке меланжевого комбината, счетоводом в банке, водителем пожарной машины, правда, первой в Иванове. Перед войной он работал на хлебозаводе. В 1941 году папа был призван на трудовой фронт аккумуляторщиком в автоколонну, где он проработал до 1956 года, когда ушёл на пенсию. Он был рационализатором и изобретателем, неоднократно награждался грамотами и имел медаль. Работа во вредных условиях, отравление свинцовыми выделениями серьёзно подорвали его здоровье. Многие годы папа занимался фотографией, хорошо играл в шахматы, участвовал в ивановских турнирах, перед войной собрал радиоприёмник, который пришлось сдать.

В годы войны и после неё папа занимался огородом, у него росли замечательные помидоры, тыквы, горох, бобы, картофель и другие овощи. Это было хорошим подспорьем в нашем питании. Огород был очень красивый и уютный, кроме овощей в нём росли огромные подсолнухи. Мама огородом совсем не занималась.

Папа много читал, любил классическую музыку и старался приобщить к ней нас. Во время первого конкурса им. П. И. Чайковского мы вместе с ним слушали выступление на нём В. Клиберна. Он очень любил природу, животных, знал птиц и старался поближе познакомить нас с лесом, рекой, учил ловить рыбу. Стремился приучить нас к конькам, поставил на лыжи, кататься у нас было раздолье. Папа никогда нас не ругал, он был очень спокойным человеком.

Много забот было у папы в доме: он делал все плотницкие работы, покраску, оклейку обоями, всё очень аккуратно и хорошо. Чистил дымоходы у двух печей, покупал дрова, пилил и колол их, укладывал в сарай, который сам построил, носил на коромысле воду, покупал каждую неделю керосин. Папа был хорошим электриком: когда на всей улице отключали свет, у нас он был.

Когда после окончания фармацевтического училища я уехала по направлению работать в Вичугу, папа всё время писал мне письма о домашних новостях, несмотря на то что каждые две недели я приезжала домой. А раньше, когда я училась в школе, нас посылали на месяц в деревню на уборку картошки и домой не отпускали. Папа каждый раз приезжал ко мне посмотреть, как я устроена, и привозил что-то вкусное, то корзинку домашних помидоров, то арбуз. Я мчалась к нему навстречу через всё поле.

Умер папа скоропостижно от приступа стенокардии 25 апреля 1961 года.

* * *

Тётя Зина (Зинаида Николаевна Щапова) родилась в 1900 году, она была последним ребёнком Николая Терентьевича и Софьи Михайловны, с детства болезненным и впечатлительным. Окончание ею гимназии совпало с революционными событиями, семью выселили из нового дома, и до 1928 года, когда им отдали бывшую богадельню, Щаповы были вынуждены жить на съёмных квартирах и у родственников. Крёстной Зины была её старшая сестра, Елизавета Николаевна, которая очень заботилась о своей крестнице, они всегда вместе ходили в церковь. В начале 30-х годов начались гонения на церковнослужителей и на тех, кто был с ними связан и помогал.

В число арестованных попала Елизавета Николаевна с мужем. Заодно арестовали и тётю Зину, которая что-то сказала, чего не стоило говорить при новой власти, в основном «за религиозные убеждения». Об этом времени жизни семьи мне никто ничего не рассказывал. Как-то, когда я была уже взрослой, тётя Оля рассказала, что Елизавету Николаевну выпустили из концлагеря раньше срока: она очень хорошо вышивала и вышила портрет Ленина на Знамени.

После концлагеря на короткое время Зинаида Николаевна возвратилась в Иваново, а затем с сестрой Елизаветой Николаевной поехала в Кзыл-Орду, к ссыльному мужу Елизаветы Николаевны. В 50-е годы возвратилась в Иваново. Что Зине, молодой женщине, пришлось испытать в концлагере, никому не известно, но она вышла оттуда с психической травмой, сказавшейся в дальнейшем на всей её жизни. Вернулась в Иваново тётя Зина в 1946 году, я хорошо запомнила её возвращение. Когда она приехала, то шутя сказала мне: «Ты положишь меня спать в свою кроватку?». Мы с сестрёнкой спали на одной маленькой кровати, а незнакомая тётя хочет спать рядом. Я промолчала, но мне было не по себе, шутку я восприняла по-детски серьёзно.

Тётя Зина жила в одной маленькой комнате вместе с тётей Олей, стала лечиться в диспансере. В это время там был замечательный главный врач, психиатр Дружинин А. М., он взял её к себе на работу за красивый почерк и письмо без ошибок. Там тётя Зина «подлечивалась» и проработала до пенсии. После выхода на пенсию её заболевание стало прогрессировать, она не могла заниматься никакими делами, постоянно находилась в унынии и депрессии. Правда, был у неё довольно близкий человек – Козулин Николай Васильевич. Он понимал тётю Зину и сам нуждался в её поддержке.

Она его называла «брат во Христе», и он был для неё хорошим приятелем много лет. Николай Васильевич был интересным, знающим человеком, хорошо рисовал копии картин, птиц. Они гуляли всегда под руку, оба сгорбленные. Тётя Зина и Николай Васильевич вместе ходили в церковь, молились дома, приходили к нам, собирали листья одуванчиков для кормления кроликов, которых держала его сестра, учительница. Один раз они вместе ездили в Загорск (Сергиев Посад) и вернулись оживлённые и радостные. В это время у тёти Зины было почти нормально с психикой.

Николай Васильевич заболел раком и умер. Тётя Зина потеряла точку опоры в жизни, и её состояние стало ухудшаться. Мне и Ане было очень тяжело в это время, мы были молоденькими, а жили в окружении старых и больных родных людей. Мы помогали чем могли и очень сострадали им. Тётя Зина была безвредным, не злобным, но замкнутым и очень несчастным человеком. С нами общалась мало и по пустякам. Знала, что я люблю читать, и дарила мне книжки. После возвращения из Средней Азии она посадила в саду кустик шиповника с очень красивыми махровыми цветами и декоративную яблоньку, дававшую меленькие яблоки. Зимой на эту яблоньку слетались птицы – свиристели и снегири. Тётя Зина очень мало общалась с остальными членами нашей большой семьи, пыталась подружиться с нами, но из этого ничего не получалось.

У тёти Зины было много знакомых, она часто уходила к ним, чтобы поделиться своими страхами и переживаниями. Эти встречи помогали ей. Тяжелая судьба спровоцировала развитие психического заболевания, в хороших условиях жизни оно могло не проявиться или появиться позднее. По совету своих знакомых тётя Зина решила уйти в дом престарелых, условия там были хорошие и недалеко от нашего дома. Но однажды она ушла без предупреждения и потерялась. Добрые люди привели её к нам домой. После этого случая тётю Зину отправили в дом для психически больных в Плёсе. Там она и умерла в 1966 году.

Документы, использованные в книге

1. Архивная справка Государственного архива Ивановской области.

2. Свидетельство Н. Ф. Кособрюхова на ведение торговли в 1858 г. 20 декабря 1857 г. Государственный архив Ивановской области (ГАИО). Ф. 181. Оп. 1. Д. З. Л. 24.

3. Купчая крепость на недвижимое имение после П. Ф. Витова, приобретенное П. И. Витовой. Август 1863 г. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 10. Л. 17–20, 26.

4. Ведомость о фабричном заведении крестьянки с. Иванова П. И. Витовой. 18 1868 г. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 12. Л. 2–4.

5. Сведения о фабричном заведении крестьянки с. Иванова П. И. Витовой. 1869 г. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 12. Л. 7–7 об.

6. Сведения о количестве земли крестьянки с. Иванова П. И. Витовой. 1869 г. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 12. Л. 1.

7. Доверенность купчихи П. И. Витовой Александру Никитичу на управление фабричными и торговыми делами. 19 декабря 1872 г. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 11. Л. 38–39.

8. Доверенность купчихи П. И. Витовой Фёдору Никитичу Витову на управление фабричными и торговыми делами. 17 февраля 1872 г. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 11. Л. 40–41.

9. Свидетельства Иваново-Вознесенской городской управы, подтверждающие выдачу доверенностей купчихой П. И. Витовой своим сыновьям Фёдору и Александру Никитичам Витовым на управление фабричными и торговыми делами. 19 декабря 1872 г. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 11. Л. 42, 43.

10. Свидетельство начальнику купеческого семейства П. И. Витовой. 15 декабря 1877 г. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. З. Л. 13.

11. Гильдейское свидетельство Ф. Н. Витова. 31 декабря 1877 г. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. З. Л. 9.

12. Отчёт Товарищества Иваново-Вознесенской ткацкой мануфактуры за первый операционный 1880–1881 год. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 165. Л. 1–2.

13. Формулярный список о службе председателя Попечительного Совета Иваново-Вознесенской женской гимназии Иваново-Вознесенского купца Ф. Н. Витова, 23 марта 1893 г. ГАИО. Ф. 35. Оп. 1. Д. 69. Л. 1–3.

14. Формулярный список о службе Иваново-Вознесенского 2-й гильдии купца А. Н. Витова, 9 марта 1894 г. ГАИО. Ф. 15. Оп. 2. Д. З. Л. 4–7.

15. Протокол заседания Владимирского окружного суда по делу об утверждении в правах наследства после отца Иваново-Вознесенских купцов – Александра и Никиты Фёдоровичей Витовых. 15 июня 1900 г. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 741. Л. 5–8.

16. Резолюция Владимирского окружного суда об утверждении в правах наследства после отца Иваново-вознесенских купцов Александра и Никиты Фёдоровичей Витовых. 21 июня 1900 г. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 741. Л. 4–4 об.

17. Заявление наследников Фёдора Никитича Витова – Александра и Никиты Фёдоровичей – в правление Товарищества мануфактур «Прасковьи Витовой с сыновьями» о перечислении им паев товарищества. 21 июня 1900 г. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 741. Л. 1.

18. Протокол заседания правления Товарищества мануфактур «Прасковьи Витовой с сыновьями» о перечислении паев наследникам Фёдора Никитича. 21 июня 1900 г. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 741. Л. 2.

19. Листок общих сведений по промышленному заведению. 1901 г. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 760. Л. 22–24.

20. Статистические сведения о фабрике Товарищества мануфактур «Прасковьи Витовой с сыновьями». 1901 г. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 127. Л. 17–18.

21. Свидетельство на усадебную землю, выкупленную Витовыми у бывшего помещика графа Шереметева. 19 декабря 1905 г. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 208. Л. 20.

22. Описание ситцепечатной фабрики П. И. Витовой. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 127. Л. 15–16 об.

23. Расходы Товарищества мануфактур «Прасковьи Витовой с сыновьями» на Нижегородской ярмарке. 1908 г. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 1074. Л. 10.

24. Расходы Товарищества мануфактур «Прасковьи Витовой с сыновьями». 1908 г. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 1074. Л. З.

25. Расходы Товарищества мануфактур «Прасковьи Витовой с сыновьями» за 1908–1909 операционный год. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 1074. Л. 11 Об. 13.

26. Формулярный список о службе члена учётно-ссудного комитета Иваново-Вознесенского отделения государственного банка Иваново-Вознесенского купца А. Ф. а. 26 августа 1909 г. ГАИО. Ф. 15. Оп. 1. Д. 196. Л. 7–8.

27. Счёт расходам по делу об утверждении в правах наследства Е. М., В. Н., Ф. Н. Витовых к имуществу покойного Никиты Фёдоровича 15 декабря 1910 г. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 741. Л. 10–11.

28. Выписка из копии определения Владимирского окружного суда об утверждении в правах наследства Иваново-вознесенской вдовы Анисьи Яковлевны Витовой и её сыновей Ф. и Н. Витовых к имуществу умершего купца А. Н. Витова. 25 августа 1910 г. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 741. Л. 14–14 об.

29. 3аявление Фёдора и Николая Александровичей Витовых в правление Товарищества мануфактур «Прасковьи Витовой с сыновьями» о перечислении паёв товарищества после умершего отца А. Н. Витова. 22 марта 1911 г. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 741. Л. 12.

30. Заявление Анисии Яковлевны Витовой в правление Товарищества мануфактур «Прасковья Витова с сыновьями» о перечислении ей паёв товарищества после умершего мужа А. Н. Витова и передаче части паев её сыновьям. 22 марта 1911 г. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 741. Л. 13.

31. Заявление Е. М. Витовой о перечислении ей паёв Товарищества мануфактур «Прасковья Витова с сыновьями» после умершего её мужа Н. Ф. Витова его вдове и сыновьям – Владимиру и Фёдору Витовым. 29 марта 1910 г. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 741. Л. 9.

32. Описание дачи Витовых в с. Вантино (ныне Тейковского района). Свод памятников архитектуры и монументального искусства России. Ивановская область. 4.2. М.: Наука, 1998. С. 263–264.

33. Описание ситценабивной фабрики Витовых (ул. Сосновая, 1). Свод памятников архитектуры и монументального искусства России. Ивановская область. 4.1. М.: Наука, 1998. С.404–407.

34. Описание усадьбы А. Н. Витова в г. Иваново-Вознесенске (пр. Ленина, 58–60). Свод памятников архитектуры и монументального искусства России. Ивановская область. 4.1. М.: Наука, 1998. С. 369–372.

35. Описание жилого дома А. Н. Витова в г. Иваново-Вознесенске (пр. Ленина, 25). Свод памятников архитектуры и монументального искусства России. Ивановская область. 4.1. М.: Наука, 1998. С. 187.

36. Описания усадьбы Е. М. Кошелева (Витовых), «Старого дома Витовых (Московская ул.). Свод памятников архитектуры и монументального искусства России. Ивановская область. 4.1. М.: Наука, 1998. С. 263–264.

37. Описания усадьбы Витовых (Советская ул.). Свод памятников архитектуры и монументального искусства России. Ивановская область. 4.1. М.: Наука, 1998. С. 279–280.

38. Описания жилого дома А. С. Коновалова, быв. Н. Ф. Витова (ул. Рабфаковская, 8). Свод памятников архитектуры и монументального искусства России. Ивановская область. 4.1. М.: Наука, 1998. С.198–199.

39. Рекламная листовка товарищества мануфактур «Прасковья Витова с сыновьями».

40. Метрика Надежды Александровны Витовой (Щаповой), 1892 г.

41. Визитки Витовых из книги «Визитница Дмитрия Геннадьевича Бурылина: каталог / отв. ред. – сост. Д. Л. Орлов и А. А. Полякова. Иваново: Издатель Епишева О. В., 2012. 208 с., ил.

42. Выписка о гибели Александра Анатольевича Витова в декабре 1941 г.

43. Ревизские сказки по селу Иваново и деревням 01.08.1816 г. РГАДА, Ф. 1287, Оп. 5, Д. 4686.

44. Генеалогическое древо семьи Щаповых.

45. Книга рецептов крашения ситцев Николая Терентьевича Щапова.

46. Копия свидетельство об окончании в июне 1901 г. Сергеем Николаевичем Щаповым Института гражданских инженеров имени Николая I.

47. Копия письма об аресте Сергея Николаевича Щапова по подозрению в принадлежности его к партии кадетов.

48. Метрика Дмитрия Николаевича Щапова.

49. Копия Трудовой книжки Дмитрия Николаевича Щапова.

50. Тетрадь с воспоминаниями Николая Терентьевича Щапова.

Примечания

1

В советское время ул. Покровка – ул. Чернышевского, ул. Маросейка – ул. Б. Хмельницкого.

Вернуться

2

Ивановские ситцы XVIII – начала XX века. Ленинград: Художник РСФСР, 1983. 216 с.

Вернуться

3

Горелин Я. Л. Город Иваново-Вознесенск или бывшее село Иваново и Вонесенский Посад, г. Шуя, 1884 г., ч. 1, 225 с.

Вернуться

4

Ивановские ситцы. Ленинград: Художник РСФСР, 1983. С. 14.

Вернуться

5

Описание ситцепечатной фабрики, принадлежащей иваново-вознесенской купчихе Прасковье Ивановне Витовой. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 127. Л. 15–16.

Вернуться

6

Единоверческая церковь основана по Высочайшему указу императора Павла от 27 октября 1790 г. Это переходная церковь – от старообрядчества в новообрядчество: она подчинена архиереям новообрядческой церкви, но все церковные службы совершает по старым, дониконовским книгам, а также все обряды, чины, уставы и обычаи имеет старообрядческие.

Вернуться

7

Свидетельство торгующаго крестьянина третьяго рода. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 3. л. 24.

Вернуться

8

Из 9 родившихся детей 7 умерло в младенчестве.

Вернуться

9

Купчая крепость, август 1863 г. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 10. л. 17–20, 26.

Вернуться

10

«Свидетельство начальнику купеческого семейства». 1877 г. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 3. л. 13.

Вернуться

11

Доверенность на управление. 1972 г. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 11. л. 40–41.

Вернуться

12

Формулярный список о службе. 9 марта 1993 г. ГАИО. Ф.15. Оп. 1. Д. 196. л. 7–8.

Вернуться

13

Сын Лаврентия Михайловича и Зинаиды Александровны – Михаил – стал мужем Елизаветы Николаевны Щаповой. (ЮТ)

Вернуться

14

Коковин Н. Н. Кинешемские купцы Коковины и их родственное окружение. Книги 1 и 2. М.: ООО «Старая Басманная», 2014.

Вернуться

15

В 1940 году Благовещенская церковь была закрыта. К этому времени она была опустошена, старинные иконы и утварь украдены. В 1971 году остатки церкви разрушили и на её месте и месте кладбища возвели корпус авторемонтного завода.

Вернуться

16

Ярославский художественный музей. 101 икона из Ярославля. М.: Северный художник, 2007. 152 с.

Вернуться

17

Формулярный список о службе. ГАИО. Ф. 15. Оп. 1. Д. 196. Л. 7–8.

Вернуться

18

Род Тютчевых. http://libryansk.ru/rod-tyutcheva.21467/

Вернуться

19

В 1942 году В. И. Качалов помнил мою бабушку, и когда моя мама обратилась к нему за помощью в Тбилиси, где Художественный театр находился в эвакуации, он вывез маму и меня из Тбилиси в Москву.

Вернуться

20

Снаряд (станок) с железными валами для плющения холстов. Даль.

Вернуться

21

Перротин, от имени изобретателя Perrot. Набойный станок, на котором можно печатать 4 красками разом.

Вернуться

22

Ведомость за 1869 год от крестьянки села Иванова, торгующей по свидетельству 2-й гильдии Прасковьи Ивановны Витовой. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 12. Л. 2–4.

Вернуться

23

В 1897 году был принят закон «О продолжительности и распределении рабочего времени в заведениях фабрично-заводской промышленности», которым было введено ограничение времени рабочего дня на фабриках и заводах: 11,5 часа для мужчин и 10 часов для женщин и детей.

Вернуться

24

Описание Ситцепечатной фабрики, принадлежащей Иваново-Вознесенской купчихе Прасковье Ивановне Витовой. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 127. Л. 15–16.

Вернуться

25

Статистические сведения. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 127. Л. 17–18.

Вернуться

26

(Стр. 27) Ивановские ситцы. Л.: Художник РСФСР, 1983. 216 с.

Вернуться

27

Отчёт «Товарищества Иваново-Вознесенской ткацкой мануфактуры», ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 165. Л. 1–2.

Вернуться

28

Листок общих сведений по промышленному заведению за 1901 год. ГАИО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 760. Л. 22–24.

Вернуться

29

Тихомиров А. М. Храмы Иваново-Вознесенска. МИК Иваново, 1996. Богослужения в храме возобновлены в 1989 г.

Вернуться

30

Свод памятников архитектуры и монументального искусства России. Ивановская область. Ч. 1. М.: Наука, 1998. С. 404–407.

Вернуться

31

В настоящее время используется название Витово-Богданово.

Вернуться

32

А. А. Галецкий, ученик Шехтеля, указан архитектором дома в Википедии.

Вернуться

33

Орест Фёдорович Курлюков (1845–1916) – купец 2-й гильдии, с 1897 года выборный московского купеческого сословия, в 1892-1898-х годах – депутат по надзору за производством изделий из золота и серебра, член Московского коммерческого суда. Ювелирная фабрика Ореста Фёдоровича Курлюкова – одна из самых знаменитых русских фабрик серебряных изделий, существовала с 1884 по 1918 годы.

Вернуться

34

Андрей Львович Кноп, сын купца 1-й гильдии Льва Герасимовича (Людвига Иоганна) Кнопа (1821–1894). Кноп являлся одним из самых богатых предпринимателей в России. В 1906 году был одним из создателей общероссийской организации предпринимателей, съездов представителей промышленности и торговли.

Вернуться

35

Клан инженеров-путейцев Вяземских. http://korenev.org/index.php/ru/2011-04-07-13-55-37/2011-04-07-14-16-28/112-2012-01-29-10-08-28

Вернуться

36

Анкеты, письма, заявления политзаключённых в Московский Политический Красный Крест и помощь политзаключённым, во ВЦИК, ВЧК-ОГПУ-НКВД (по категориям репрессированных) http://pkk.memo.ru/page%202/dvor.html.

Вернуться

37

Вяземская В. Наше знакомство с Максом. http://www.maxvoloshin.ru/all_1/.

Вернуться

38

Болховитинов В., Буянов А., Захарченко В., Остроумов Г. Рассказы из истории русской науки и техники. М.: Молодая гвардия, 1957.

Вернуться

39

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, 86 полутомов, 1890–1907 гг.

Вернуться

40

Беломорско-Балтийский канал имени Сталина: История строительства, 1931–1934 гг.: монография / под ред. М. Горького, Л. Л. Авербаха, С. Г. Фирина. М.: Издательство «ОГИЗ», 1934. В 1937 году практически весь тираж изъят из обращения и уничтожен.

Вернуться

41

Арцыбушев Ю. К. «Диктатура пролетариата» в России: политические деятели на заседаниях советов раб., солдат. и крест. депутатов, учредительного собрания, крестьянских съездов и проч. в декабре 1917 и в январе 1918 гг.: [Альбом]. М.: Изд-во И. Кнебель, 1918. 31 с. ил., портр.

Вернуться

42

Весник Е. Я. Записки артиста. RuLit, 2009. С.14–15.

Вернуться

43

Родители Весника Е. Я. были арестованы.

Вернуться

44

Граф Николай Петрович Шереметев – муж крепостной актрисы Прасковьи Ивановны Ковалёвой-Жемчуговой.

Вернуться

45

Часть материалов для этой главы любезно предоставлена Геннадием Николаевичем Щаповым. Г. Н. Щапов – внук Анатолия Николаевича Щапова, правнук Николая Терентьевича Щапова.

Вернуться

46

Щапов Я. Н. Очерки русской истории, источниковедения, археографии. М.: Наука, 2004.

Вернуться

47

Все даты указаны по старому стилю.

Вернуться

48

Обыск – церковная справка об отсутствии кровного родства.

Вернуться

49

Государственный архив Ивановской области. Ф. 205. Оп. 1. Д. 263.

Вернуться

50

Голандра – станок с железными валами для плющения полотна (В. Даль).

Вернуться

51

В записях Учитель и Учительница написаны с большой буквы.

Вернуться

52

Невядомский Михаил Иоасафович, врач, приехал в с. Иваново в 1860 году после окончания медицинского факультета МГУ, депутат Городской думы.

Иваново, путеводитель сквозь времена. Иваново: ИД «Референт», 2011.

Вернуться

53

Скала – береста; верхняя, белая кора берёзы; идёт в домах на исподнюю покрышку кровель (В. Даль).

Вернуться

54

Михаил Дмитриевич Сомов (р. ок. 1817 – ум. 13.02.1892) – ковровский купец 2-й гильдии, гласный Ковровской городской думы (1850), ковровский ратман (1857).

Вернуться

55

Церковь Рождества Христова с приделом Параскевы построена в начале XVIII в., существовала до 1852 года.

Вернуться

56

Церковь Рождества Христова с приделами Симеона, Анны и Феодоровской Богоматери, заложена 1 октября 1852 года, освящение – в июне 1864 года, разрушена в 1932 году.

Вернуться

57

Колокольня церкви Рождества Христова заложена в 1852 году, имела высоту 64 метра, разрушена в 1932 году.

Вернуться

58

Технология нанесения золота.

Вернуться

59

Бурков Константин Дмитриевич – фабрикант, на средства которого были отлиты колокола.

Вернуться

60

Покровский собор построен в 1693 году, неоднократно расширялся, в нём хранилась главная святыня Иванова – икона Казанской Божией Матери, украшенная жемчугом, рубинами и алмазными звёздами. Собор разрушен в 1931 году.

Вернуться

61

Преображенская церковь торжественно освящена 24 августа 1893 года. В 1940 году церковь закрыли, убранство уничтожили, в январе 1944 года богослужения возобновились.

Вернуться

62

Введенская церковь освящена летом 1907 года. Построена на средства разных лиц, в том числе «Товарищества мануфактур П. Витовой с сыновьями». Богослужения возобновились в 1989 году.

Вернуться

63

Колокольня построена в 1995 году.

Вернуться

64

Успенская кладбищенская церковь с приделами Иоанна Предтечи и Варвары великомученицы, освящена 19–21 сентября 1843 года, закрыта в 1933 году, богослужения возобновлены в 1995 году.

Вернуться

65

Крестовоздвиженская церковь освящена 27 июня 1795 года, в 1932 году разрушена.

Вернуться

66

Колокола с колоколен были сброшены в 1932 году.

Вернуться

67

Статья А. В. Луначарского «Политика и религия», направленная на усиление борьбы с религией, вызвала новую волну преследования священнослужителей и прихожан.

Вернуться

68

Для передачи церкви «обновленцам» использовали предлог о хранении в ней личного имущества церковного старосты Н. Т. Щапова. Это неверно, так как с 1917 года Николай Терентьевич уже не был старостой.

Вернуться

69

Воскресенский мужской монастырь Ермолинской пустыни, Иваново-Вознесенская епархия, игумен Варлаам (Борин) – автор книги «Кампан: сказки и сказы». М.: Время, 2016. 224 с.

Вернуться

70

Беляна – плоскодонное, неуклюжее и самой грубой работы речное сплавное судно; самая большая барка, белая, несмолёная, в ней нет ни одного железного гвоздя; подымает от 50 до 150 тыс. пудов; беляны развалисты, кверху шире, палуба настлана помостом, навесом, шире бортов; идут только по воде, строятся по Каме и Ветлуге и спускаются по полноводью с лесом (В. Даль).

Вернуться

71

Тихомиров А. М. Десять лучших особняков Иванова. Иваново: ИД «Референт», 2013. 166 с.

Вернуться

72

Богаделка – дом, построенный Николаем Терентьевичем по проекту Сергея Николаевича Щапова для старых рабочих.

Вернуться

73

Дом Кнопа в Москве сохранился, Колпачный пер., д. 3, я с детских лет жил в соседнем доме 4.

Вернуться

74

Министр внутренних дел – Столыпин Пётр Аркадьевич.

Вернуться

75

Архивная выписка из материалов дела М9773 (ЮТ).

Вернуться