# Последняя афера

Владимир Александрович Сковородко

Слепой художник и изворотливый аферист, два человека, жизни которых в ходе случайных событий переплетаются между собой и ведут к неминуемым последствиям. Что же является тем связующим звеном? Случай, женщина или нечто большее? Что таит в себе их прошлое и какое ждёт будущее? А главное – смогут ли они сами найти ответы на эти вопросы? Содержит нецензурную брань.

Глава 1


Грек сидел за рабочим столом, прогибающимся под тяжестью груды пыльной макулатуры. Дел было невпроворот. Окружённый канцелярским хламом, он спешил закончить работу над ежемесячным отчётом, который должен был предоставить Валерию Константиновичу уже сегодня. Не выполнение задачи значило остаться сегодня на работе до девяти часов вечера, выслушавшая поучительные лекции об обязанностях кадров, корпоративном этикете, тайм менеджменте, конструктивном мышлении и прочей ереси, которая нисколько не интересовала Грека, особенно в пятницу. Но главное, это значило бы, что сегодняшнее свидание с Миладой не состоится, чего он никак не мог допустить. Он уже знал, что наденет, какие темы они смогут обсудить, что они будут пить и главное – кто за все это заплатит. Единственное, в чем он не мог быть уверен наверняка, так это в финале грядущего балла. Разумеется, секс не был для него конечной целью сегодняшнего свидания с Миладой, но и отказываться от секса с такой красоткой было бы глупо. Как, например, было бы глупо со стороны мыши, желающей попасть к себе в норку, отодвигать загородивший проход шмат сыра, не полакомившись им.

Несмотря на неплохую заработную плату, как и преобладающее большинство смертных, Грек ненавидел свою работу. Помимо этого, он ненавидел и своего начальника, чем также мало отличался от стандарта. Валерий Константинович, в общем-то, был неплохим человеком. Бывал жестоким, но всегда выделялся своей справедливостью, не отличался предвзятостью, однако, при этом не был лишён человеческого понимания. Его все боялись, но никто ни разу не слышал, чтобы он повышал голос на подчиненных. Одним словом, мужик. Но разве хорошие человеческие качества могли мешать чьему-то начальнику быть мудаком? Ведь ненавидят начальников не за отсутствие у них чего-то святого или наличие демонического, а просто потому, что это начальство. Это как любовь к своим детям: плевать, что он наркоман, плевать, что убийца и форточник, – ведь это родное, и любить его матушка будет несмотря ни на что. Только тут наоборот. Мудак – это условный статус, автоматически приобретаемый человеком с момента поручения им обязательств другому человеку.

Вопреки всем существовавшим рискам мысли Грека все же никак не хотели сосредотачиваться на текущей задаче и вместо этого предательски метались с темы на тему. Раньше такой проблемы, как неспособность сконцентрироваться, у Грека не было. Напротив, ему всегда легко давалась монотонная работа, поскольку сам по себе он не отличался активностью. В детстве ему очень нравилось лепить из пластилина и получалось у него это довольно неплохо. Однажды ему даже было присвоено почетное звание лучшего рукотвора детского сада «Василёк», что ещё многие годы было предметом безграничной гордости для его мамы. Но время течёт, года пролетают со свистом и вот, когда-то лучший рукотвор детсада «Василек» сидит в своём пыльном кабинете, склонившись над отчётом и мечтает о свободе. Вот так и гибнут таланты.

От резкого стука в дверь, запутанный в паутине собственных мыслей, Грек, едва не вскочил со стула.

– Идёшь обедать? – прозвучал пронзительный голос Олега.

– Да… Пойдём, – протирая уставшие от напряжения глаза и восстанавливая дыхание, будто после резкого пробуждения ото сна, с тяжелым вздохом ответил Грек.

– Жду тебя внизу, – быстро проговорил Олег и закрыл за собой дверь.

Грек медленно, словно боясь сломаться, поднялся с компьютерного кресла и, захватив бежевое драповое пальто, покинул кабинет.

Он вышел из офиса, прошел до пустовавшего лифтового холла и надавил на стрелку вниз. Вскоре лифт подоспел, двери разъехались в стороны, и Грек шагнул вперёд, мимолетно окинув взором уже стоявшего внутри мужчину. Они столкнулись взглядами. В эту же секунду Грек неожиданно испытал дикий страх, пробравший до самого сердца. В глазах незнакомца виднелось нечто страшащее, демоническое, что-то необъяснимое. Грек рефлекторно отвернулся назад, лицом к ещё открытым дверям лифта и сглотнул вставший в горле ком. По непонятным причинам тело его вдруг затрясло. Необъяснимый ужас острыми когтями врывался в нутро, пробирая дрожью до самых костей. Ему казалось, будто нечто ужасное сейчас стоит за его спиной и вот-вот нападет на него. Ладони Грека покрылись холодным потом. Мысли о том, что двери скоро закроются и он останется один на один с чудовищем в замкнутом, тесном пространстве, приводили в глубокий ужас. Желание броситься прочь с криком о помощи секунда за секундой становилось все менее преодолимо. Паника окончательно охватила его. В глазах начало темнеть. Прозвучал сигнал, предупреждающий о закрытии дверей, и сердце сжалось до резкой боли в груди. Он уже почти ничего не видел. Между дверцами оставалось лишь несколько сантиметров, когда в щель резко проникла чья-то рука. Грек дернулся от испуга. В лифт зашли две девушки из соседнего офиса. Почувствовав тошноту, шатаясь, будто вусмерть пьяный, он быстро выбрался обратно на площадку. Согнувшись почти пополам, он принялся жадно глотать воздух, как дышит вынырнувший, едва не захлебнувшийся в воде человек. Обретя способность видеть, Грек поднял голову, чтобы посмотреть на того мужчину, пока лифт ещё не уехал вниз. Испуганные девушки что-то говорили ему, но он ничего не слышал. В ушах звучал лишь звонкий писк.

"Все хорошо": разгибаясь в стоячее положение, тяжёлым умирающим тоном прошептал Грек. Разглядеть мужчину за спинами дам он не успел, двери лифта закрылись.

Отдышавшись и придя в себя, Грек направился вниз, на выход, на этот раз отдав предпочтение лестнице. Он быстро вышел из здания и яркий солнечный свет ослепил глаза.

– Что так долго? – нервно спросил Олег.

– Извини. Мне вдруг стало плохо. – отчитался Грек, пытаясь отыскать взглядом того мужчину среди людей.

Олег резко изменился в лице, приняв роль заботливого родителя.

– Ты весь бледный. Что случилось? С тобой все нормально?

– Да-да. Уже лучше. Может, давление подскочило.

– Может, – протянул тот в ответ, – Я однажды потерял сознание прямо в автобусе, когда возвращался домой после работы. Ни с того ни с сего.

– Ужас! – актерски воскликнул Грек, словно услышав ужасную новость. На самом же деле ему было совершенно безразлично, мысли его были заняты незнакомцем с лифта, – Ну, все же обошлось? – с тем же безразличием спросил он.

– Да, мне повезло. Пассажиры, ехавшие в том же автобусе, оказали первую помощь и вызвали скорую. Очнулся я только в больнице. Врач сказал, что это было вызвано сильным стрессом.

Они прошли по тротуару и остановились у проезжей части. Загорелся зелёный свет. В это же мгновение бесчисленная толпа людей ринулась вперёд на противоположную сторону. Оттуда им навстречу со стремительной скоростью шагала другая, не менее устрашающая своей массой толпа. Наблюдая сверху, можно было бы подумать, что сейчас произойдёт нечто похожее, как если бы две огромные волны цунами столкнулись лоб в лоб. Но этого не произошло. Напротив, пешеходы, будто сотню раз отработавшие этот манёвр всем составом, лихо просачивались между друг другом один за другим. И уже через четыре секунды от этого огромного скопища людей в центре проезжей части остались лишь невидимые следы фантомов, плавно тянущихся за своими телами.

Грек и его коллега в ритме окружавшей их толпы двигались в сторону кафе, по пути, не сменяя темы, делясь всеми травмами и болячками, скопившимися с детства по сегодняшний день, как мальчишки, которые хвастают своими шрамами на теле, описывая произошедшее в ярких красках, привирая действительность.

– Однажды мне приснился сон, – начал Грек, – будто бы я опаздывал на работу. У нас была запланирована какая-то важная конференция, которую ни в коем случае нельзя бы было пропустить. Что-то очень важное. И я решил поехать не на метро, как обычно, а на такси. Я поймал машину, а водитель – афроамериканец. И ни слова по-русски.

– Тут уж, скорее, узбек, – подметил Олег.

– Ну, точно. И вот, мы тронулись, я ему показываю куда ехать, где сворачивать, а потом вижу, на светофоре следующего перекрёстка горит красный, я кричу, стой, остановись, дурак, а он ещё быстрее начал разгоняться. Я смотрю в зеркало и вижу, что у него нет глаз, представляешь? А потом он поворачивается ко мне, улыбается своей белоснежной афроамериканской улыбкой и говорит по-русски: "Тебе привет от него". Я его спрашиваю: "От кого?" – и тут же сбоку в нас врезается огромная фура, мы отлетаем, переворачиваемся в воздухе и с грохотом падаем на асфальт, – Грек хлопнул ладонями, показывая, насколько жёстко было падение, – Скрежет металла, гул, звон битого стекла, а я чувствую, что мне зажало ногу. Потом присматриваясь и вижу торчащую из-под разорванных брюк окровавленную кость. После этого я тут же проснулся.

– Ну и жуть… – скривился Олег.

Тем временем они уже присаживались за стол. Официантка подала им меню и тут же испарилась.

– Да это ещё не все, ты слушай, – продолжал Грек теперь чуть тише, – Через неделю я проспал будильник. Проснулся в отвратительном состоянии. Позвонил Константиновичу и попросил отгул на день. Думаю, отлежусь дома, приду в себя и завтра выйду на работу. В обед встал с кровати, пошёл в душ и, угадай, что случилось?

– Ты вдруг вспомнил, что у тебя никогда не было чернокожих и решил дать волю своим фантазиям и руке? – сострил Олег.

– Нет, кретин. Я поскользнулся и сломал себе ногу.

– А как же афроамериканец? Ты ничего не упустил?

– Да иди ты!

К столику подошла симпатичная официантка, чтобы принять заказ. Олег попросил стейк из свинины и салат "весенняя радость", Грек же отдал предпочтение грибному супу, аппетита у него совсем не было.

Едва девушка удалилась, Олег тут же уставился в телефон. Грек вытянул крайнюю салфетку из пластиковой салфетницы и приступил к сотворению прекрасного. По сказаниям Анакреонта, именно белые розы были первыми появившимися на свет. А появились они из белой пены, покрывшей прекрасное тело богини любви Афродиты, когда та выходила из моря после купания. Когда другие боги увидели сию красоту, они тут же принялись обрызгивать это чудо нектаром, чтобы придать ему вкусный аромат. Аромат роза приобрела, а вот должное божье бессмертие – нет. И теперь Грек, подобно Богу, созидал очаровывающее взоры смертных творение. Пусть не из пены, павшей с пышного тела Афродиты, а из столовых бумажных салфеток, не с ароматом божественного нектара, а лишь с запахом древесной целлюлозы в добавок с искусственными ароматизаторами. Но зато эта роза будет бессмертной, какой не удалось ее сотворить богам, так как на жизнь его творение претендовать не могло изначально, а значит и избежать своей смерти не составляло никакого труда.

– «Весенняя радость», стейк, грибной суп. Приятного аппетита, – нарушила тишину девушка, расставляя тарелки.

– Спасибо, – пробормотал Олег.

Грек, как раз закончивший свой труд, протянул розочку официантке.

– Это Вам, – с надменным, лишенным всяких эмоций лицом, произнёс он, словно царь, пощадивший своего оскорбителя от неминуемой казни, даровав ему тем самым жизнь.

Официантка, переигрывая свою смущённость закатом своих глаз за веки, поблагодарила джентльмена за восхитительный цветочек и, одарив их стол своей милой улыбкой, вновь отчалила, на этот раз более грациозно. Можно было заметить, как её подбородок стал чуть выше, а вместе с ним и её самооценка.

Во время трапезы они обсудили рабочие дела, грядущий день рождения Писчинкиной, общей коллеги, телевизионное шоу "Ананасовая кожура", планы на отпуск и личные проблемы.

После обеда они сразу же отправились обратно в офис. Когда они подошли к лифту, Грек сразу же вспомнил того незнакомца и его леденящий душу взгляд. От воспоминаний по коже пробежали мурашки.

На этот раз лифт был пуст. Они поднялись до офиса и сразу же разошлись в разные стороны. Грек снова погрузился в работу. Ещё несколько раз его отвлекали то телефонные звонки, то коллеги. Как он и планировал, отчёт был завершён до трёх часов дня, все оставшееся время он провёл, раскладывая пасьянс. Перед уходом с работы он оставил распечатанный отчёт на столе Валерия Константиновича и с чувством выполненного долга, покинул стены здания.


Глава 2

Весна сияла во всей своей красе. Непередаваемо нежный аромат цветущих деревьев кружил голову, тёплые лучи солнца ласково щекотали лицо, а птицы напевали свои трели. Ласточкин щебет, стрекотание сорок, воробьиное чирикание и заливания соловьев, все это переплеталось между собой и обращалось в хор. Эти чистые песни, без фальши и пафоса, без вульгарщины и грязи, лились ни славы ради, а по зову маленьких сердец, совершенно бескорыстно, заполняя эфир любовью и светом. Его легкие наполнял сладкий воздух, а душу наполняла жизнь. Казалось, будто весь мир улыбается ему, а он улыбался всему миру в ответ. Он шёл не спеша, чтобы не упустить ни единой детали, ни единого мгновения царившей идиллии.

Свой путь он знал наизусть, казалось, ему бы не составило никакого труда преодолеть его с завязанными глазами, описывая все вокруг.

Дойдя до парка, он сразу же направился к своему месту. В холодное время года он располагался на лавочке, но сегодня было особенно тепло, а потому предпочтение было отдано зеленому газону.

"Погуляй, Майя" – сказал он своему питомцу, отстегивая шлейку.

Майя облизнула руку своего хозяина в знак благодарности и тут же бросилась к другим собакам, находившимся на лужайке неподалеку.

Хозяин скинул с плеч свой рюкзак и достал из него деревянный футляр для этюдника. Установив конструкцию и сложив все принадлежности рядом с собой, он устроился поудобней на мягкой свежей траве и начал по очереди добавлять масляные краски на поверхность палитры.

Среди лая резвящихся на поляне собак, смешанного со звуками радостного крика детей, игравших неподалёку, он отчетливо слышал тот родной, который принадлежал Майе. Он улыбнулся, глубоко вдохнул приторно сладкий коктейль ароматов воскресавшей весны с дурманящим запахом красок и принялся писать. Чистый холст плавно наполнялся красками. Через час вместо белого полотна перед его глазами уже была картина: заточенный в бордовой клетке пейзаж с нежно розовым озером среди синей травы на фоне красного неба.

Он не был профессиональным художником, ему просто нравилось писать картины и делал он это для себя именно так, как ему хотелось. Как и всегда, своей сегодняшней работой он был вполне доволен. Не спеша он принялся укладывать инструменты на свои положенные места.

– Очень странно – прозвучал женский голос за его спиной.

– Что, простите?

– Я о картине. Очень странно.

– А что именно Вас смущает в этой картине? – по-прежнему не оборачиваясь, улыбнувшись, спросил он.

– Хм. Да все! – разведя руками в разные стороны, весело воскликнула незнакомка – Цвета не соответствуют, озеро у вас будто бы сейчас взлетит, дерево…, – она замолчала, прищурившись, вглядываясь в картину, – если это дерево, вообще! Я уже молчу о воздушной перспективе, тенях и тонах. Если бы я увидела эту…, – она деликатно кашлянула, будто маскируя матерное слово, – … Картину в другом месте, я бы даже не поняла, что это озеро. Что это за пересекающиеся линии?

– Ими я хотел изобразить клетку, – с той же улыбкой ответил он девушке.

Незнакомка рассмеялась.

– Вам, явно, нужен учитель.

– И вы, разумеется, хотите мне предложить свою кандидатуру. Мне это льстит, но поспешу предупредить вас, я трудный ученик.

– Трудных не бывает, бывают не желающие, – заметила она, – Меня Виктория зовут. Я присяду рядом?

– Я буду только рад, Виктория. А меня зовут Анвар, – поворачиваясь к ней лицом, и, протягивая руку в знак знакомства, негромко проговорил он.

Увидев его глаза, Виктория резко вздрогнула, будто от испуга.

– Боже мой! Вы… Простите, я не знала, – её лицо резко побледнело.

– Не стоит извинений, – спокойным тоном прервал ее Анвар, – Я не стыжусь этого и вовсе не скрываю. Мы можем озвучивать правду, называя вещи своими именами.

Виктория медленно протянула свою руку навстречу его руке, словно боясь, что тот вот-вот дёрнется.

– Вы… Слепой?

– Мне больше по нраву слово незрячий.

– Теперь ясно, почему…, – она замолчала на какое-то время, – Вы уж простите, что я так раскритиковала ваше творчество. Вы не знаете, какого цвета небо, да?

Услышав эти слова, Анвар громко рассмеялся. Это было настолько неожиданно, что Виктория слегка вздрогнула.

– Я не помню, где какая краска. Когда-то в футляре был порядок, и я помнил их местоположение. Но однажды я уронил его и с тех пор небо у меня то розовое, то пурпурное, то цвета болота.

– Простите за глупость. Я разволновалась. Просто… Я…

– Прошу вас, прекратите извиняться. Минуту назад вы с холоднокровной жестокостью уничтожили меня как художника, а теперь просите прощение за каждое своё слово. Ведь за эту минуту ничего не изменилось, так, давайте же не будем отклоняться от характера общения, с которым вы начали нашу беседу.

Виктория прибывала в ментальном ступоре, она пыталась построить предложение, ответить хоть что-нибудь, но это оказалось чем-то невыполнимым – только лишь ей удавалось найти необходимое слово в своей голове и уцепиться за него, как оно тут же ускользало и испарялось в пучине ненужных мыслей.

– Вы бы только знали, как часто мне приходится наблюдать подобное перевоплощение, – с иронией прохрипел Анвар, – Люди, узнав о моем недуге почему-то сразу же начинают винить себя, даже если до этого они просто поздоровались со мной. Странно, правда? Пожалуй, из всех отрицательных сторон моего недуга, самое ужасное это – сострадание со стороны окружающих.

И действительно, Викторию по каким-то необъяснимым причинам мучило угрызение совести, ей было стыдно за каждое своё слово. Ей пришлось приложить усилия, чтобы абстрагироваться от шокировавшей её недавно поступившей информации и начать-таки говорить.

– Хочешь убить человека – пожалей его, – продолжил Анвар, – Но вы ведь не убийца, правда?

Виктория отрицательно покачала головой. Как ей показалось, слепец, сидевший рядом с ней, то ли увидел это, то ли почувствовал, потому как после этого, он сразу же отвернулся, будто бы вглядываясь вдаль. Её взгляд снова приковала странная картина.

– Мне все понятно с цветами, – буркнула она, – Но зачем клетка?

– А вы как считаете?

Виктория пристально всматривалась в разноцветные краски, словно пыталась сыскать какую-то мелкую деталь, спрятанную с вида.

– Я думаю, клетка символизирует ваш недуг, который ограждает вас от этого пейзажа, – наконец вынесла свой вердикт Виктория.

– Очень неплохо. Можно трактовать и так. Но смысл, который я вижу в этом гораздо глубже. Вот, что бы вы мне ответили, если бы я сказал, что на картине нет изображения ни пейзажа, ни клетки?

– Я бы сказала, что вы ошибаетесь, – возмутилась Виктория, – Да, это изображено весьма безалаберно, но оно изображено.

– И даже если учесть тот факт, что эта картина написана мной?

Уголки его губ застыли в хитрой полуулыбке.

– Принадлежность картины к тому или иному художнику не меняет сути, – продолжала отстаивать свое Виктория, – Да, Вы не видите, но именно Вы писали полотно, изображая этот зарешеченный пейзаж.

– Я уже давно забыл, как выглядит этот пейзаж. Рука сама пишет картину, которую я не могу видеть. В моем мире не существует понятий картинка или зрительный образ. Я знаю, какова форма этого дерева из тактильных ощущений, знаю, за сколько шагов я обойду озеро вокруг, могу представить неосязаемость неба, но я не могу вообразить, как все это выглядит – я совершенно не помню, как это. Рука помнит, как с помощью кисти и краски изобразить клетку, но я не способен представить внешний вид этой клетки, понимаете?

– Кажется, да, – протянула Виктория.

– Раз, Вам кажется, тогда вот вам такой вопрос: если вы бы знали, что я добился этого результата, кой вы можете узреть сейчас, не скрупулезными выводами линий тонкими кисточками, а непроизвольным и совершенно неосознанным метанием краски в полотно при помощи мастихина, Вы бы также утверждали, что на картине изображён пейзаж, заточенный в клетку?

– Нет. Я бы могла сказать, что это похоже на пейзаж в клетке.

– Верно. Так, в чем же разница между картиной, написанной незрячим, незначащим, как выглядит то, что он изображает, помнящим лишь необходимые движения руки и картиной, написанной неосознанно?

– Кажется, я поняла, о чем вы говорите, – задумчиво простонала Виктория, – Разницы нет. Ни в первом, ни во втором случае картина не сможет изобразить реальность, а только лишь сможет походить на неё, так как её автор либо не знает, как выглядит реальность, либо вовсе и не пытался изобразить её, верно?

Лицо Анвара засияло довольной улыбкой. Он медленно кивнул головой и продолжил своё повествование, но уже полушёпотом, будто открывая завесу тайны.

– Вот мы и добрались до смысла этой картины. Пейзаж, который изображён на полотне – это жизнь человека, не знающего ни её смысла, ни своего предназначения в ней. Эта жизнь, написанная человеком, который не способен написать её, который не знает, как выглядят её детали, который не может знать и даже представить, как выглядит жизнь, чтобы вам было понятней, жизнь, написанная незрячим. Это жизнь, написана автоматически, рефлекторно, рукой, но не самим человеком. Понимаете? Но главная ошибка человека таится в его убеждении, что эта жизнь ограничена клеткой. Запретный плод сладок и именно эти, также рефлекторно нарисованные, стальные прутья и заставляют человека верить в то, что за ними таится что-то ценное. Эта клетка не отделяет его от жизни, не ограничивает его возможности, так как ни эта жизнь, ни сама клетка не имеют ничего общего с реальностью. И стоит лишь понять, что все это написано незрячей рукой – его взору и откроется настоящая жизнь. Но увидеть жизнь, значит сжечь полотно, которое ты так долго писал, в достоверность которого ты так верил. А вам, как художнице, должно быть известно, как трудно проститься со своим творчеством.

Несколько секунд Виктория сидела с нахмурившимся видом.

– Вы хотите сказать, что для того, чтобы начать жить, человеку нужно полностью отказаться от того, что он называет жизнью сегодня?

– Все, что я хочу сказать это лишь то, что человек пишет картину, но он не видит пейзаж.

– Но как же человеку увидеть пейзаж?

– Перестать писать картину. Человек не видит, потому что не смотрит, он сфокусирован на картине.

После этих слов в воздухе повисло молчание. Хотя шум, создаваемый резвящимися детьми, игравшимися собаками, не унимался, все будто бы исчезло на миг. Виктория смотрела вдаль, обдумывая только что услышанное.

– К сожалению, на этом я буду вынужден оставить вас.

– Мы ещё встретимся? – с досадой в голосе простонала Виктория.

– Я часто бываю здесь. Думаю, это возможно.

Анвар кликнул своего питомца и через несколько секунд золотистый лабрадор уже был рядом с ними. Майя смирно сидела возле шлейки, лаем обозначая своё местонахождение.

Анвар закинул рюкзак за спину, экипировал свою любимицу и пошагал вперёд.

– Надеюсь, вам будет, о чем поразмыслить, – на прощание оставил высокий мужчина, направляемый собакой-поводырем в неизвестную даль.

– Я буду ждать следующей встречи с Вами, – крикнула вдогонку Виктория.


Обратно он шёл также не спеша. Его мысли заняла незнакомка из парка. Временами он испытывал одиночество, будто бы кроме Майи нет никого на планете, кто бы мог услышать его голос. Сегодня его слушала Виктория.

Единственная его близкая подруга, которая всегда была готова провести с ним время за приятной беседой, улетела в Канаду по своим делам. Первый месяц её отсутствия они каждый вечер обменивались аудиосообщениями, делясь друг с другом всем, что успело скопиться за день. Но в последнее время общение практически сошло на нет. Его не сильно беспокоило это, так как он прекрасно знал, что через несколько месяцев она вернётся и все станет по-прежнему – совместные прогулки, какао на кухне, пьяные посиделки в барах под беседы о высоком и низком, и, конечно же, книги. Он обожал слушать её чтение. Анвар знал азбуку Брайля, но такое чтение ему не доставляло удовольствия, к тому же, поиск литературы с таким шрифтом было весьма проблемным занятием.

Порой казалось, что проще отыскать десять миллионов, недостающих на операцию, чем желаемую книгу. Только он успел подумать об операции, как на него тут же свалилось странное чувство. Это не было печалью или предвкушением чего-то радостного, скорее, некая смесь страха перед неизвестностью с эйфорией, какую бы мог испытывать человек, навсегда покидающий свою родную страну.

Он не испытывал необходимости видеть, чтобы жить. Его счастье зиждилось на звуках, вкусах, запахах и мыслях. "Но что же будет, когда я вновь смогу увидеть этот таинственный мир, наполненный разноцветными картинками?" – думал он – "Есть ли придел тому счастью? Каково это – впервые за десять лет увидеть лицо своей подруги, узнать, как выглядит Майя, вновь узреть закат, увидеть своё отражение? Каково это – видеть?" – От будоражащих мыслей его руки полностью покрылись мурашками.

Почувствовав под подошвой знакомую крышку ливневого люка, Анвар сбавил ход, подтягивая шлейку на себя. Впереди него была узкая пешеходная дорожка, зажатая между огромным торговым центром и оградительным леером проезжей части. На этом участке его часто сбивали прохожие.

Преодолев все испытания, он наконец-то добрался до трамвайной остановки, где было более просторно. Остановившись подальше от скамьи, где сидели дожидающиеся своего трамвая, Анвар вытащил сигарету из пачки и, чиркнув зажигалкой, закурил.

– Мужчина, здесь вообще-то не курят, – надменным тоном протянула женщина, сидевшая на скамейке.

Анвар безукоризненно соблюдал законы и, к тому же, уважал права некурящих. Но весеннее настроение толкало на глум.

– Извините, а здесь – это где? – придуриваясь спросил он.

– Здесь – это на остановке! – прозвучало в ответ. Последняя часть фразы уже была озвучена двумя женщинами одновременно.

– А что, тут где-то остановка? -продолжал прикидываться Анвар.

– Нет, мужчина, здесь место для курения, а мы пришли сюда чтобы вам докучать.

Анвар развернулся в их сторону и начал приближаться к лавочке.

– Прошу прощения, дамы. Меньшее, из того, чего бы я мог пожелать – это создать вам неудобства. Прошу отнестись с пониманием к произошедшему. Слепому человеку трудно ориентироваться на незнакомых улицах, а моя замечательная собака Майя, хоть и умна, но к сожалению, недостаточно, чтобы знать, где её незрячему хозяину курить можно, а где нельзя.

Сидевшие на лавочке женщины опешили. Выпучив глаза, они пристально вглядывались в его неподвижные серые глаза, вокруг которых виднелись жуткие шрамы.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – вставая с лавочки, жестом пригласили женщины.

– Спасибо, я постою, – с драматизмом промолвил Анвар, изо всех сил сдерживая проказную улыбку.

Анвар вспомнил случай, произошедший с ним спустя пару месяцев после того, как он потерял зрение. Майи тогда у него ещё не было и передвигался он с тростью, что давалось ему с большим трудом. Проходя вдоль стеллажей супермаркета, он наощупь пытался найти банку огурцов. Упустив тростью преграду, он врезался в чью-то спину. В ту же секунду же преграда разразилась в яростном крике.

– Куда ты прешь?

Обычно, при таких казусах Анвар ничего не отвечал, люди сами приносили свои извинения, как только замечали, что он слепой, но в тот раз он нервно завопил в ответ.

– Я вообще-то слепой, если не заметили! Вы простите, уважаемый, но так уж сложилась моя судьба, я не виноват в том, что потерял зрение, как и в том, что эти гребенные работники без конца перекладывают огурцы!

– Мне плевать на твои проблемы, также, как и всем остальным! – тем же разъяренным тоном прозвучало в ответ, – Можешь продолжать жаловаться и сетовать на свою трудную судьбу, обвиняя всех вокруг, но зрение своим нытьем ты не вернёшь. Либо ты борешься со своими трудностями, либо ты подчиняешься им.

С этими словами незнакомец ушёл.

Анвар остался наедине с разрывавшими его чувствами ярости и боли. И причиной тем эмоциям послужила не грубость незнакомца, а напротив, его кристальная честность, напомнившая ему о его ничтожности. Он почувствовал, как тёплые слёзы покатились по его заросшим щетиной щекам. "Почему я?!" – произнёс он тогда взахлёб и тут же рукой заткнул себе рот. Стараясь успокоиться, он несколько раз произнёс шепотом, словно молитву: "Либо ты борешься с трудностями, либо подчиняешься им." Как же просто. Чертовски просто. Эта фраза несла в себе банальную истину, известную каждому: ты сам творец своей жизни и только тебе выбирать жить счастливо или быть жертвой. Но с момента трагедии, произошедшей с Анваром до того дня ни один человек не напомнил ему об этом. Его жалели и утешали, ему сострадали, о нем заботились. Его убедили в том, что он достоин жалости, его заставили верить в свою беспомощность. Ни один из них, не пытался ему помочь.

Кем был тот спаситель, осмелившийся, вопреки всем моральным устоям, так резко высказаться в адрес незрячего, Анвар не знал. Возможно, он был инвалидом, быть может, он также был слепым и потому знал, какой должна быть помощь жалеющему себя слепцу. Или же он был абсолютно здоровым и счастливым человеком. Так или иначе, Анвар по сей день был бесконечно благодарен ему за ту колючую правду. Что-то забывается, что-то остаётся в памяти, но лишь некоторые воспоминания будут храниться вечно. Ту встречу он сохранил навсегда, встречу, которая помогла ему расслышать своё сердце, биение которого было не разобрать в шуме утешений окружающих и собственного гнева. За все десять лет, прошедшие с того дня, Анвар не забывал ни на минуту о той простой и банальной истине.

Когда он услышал знакомый скрежет ржавых колёсных пар приближающегося трамвая с номером пятнадцать, уголёк сигареты уже дотлевал у фильтра.

Он бросил бычок, попрощался с женщинами, которые остались на остановке и сел в трамвай, чтобы вернуться домой.


Глава 3


Грек был максимально уверен в себе, он знал своё дело и чувствовал себя в нем, как рыба в воде. Но далеко не всем рыбам одинаково везёт, и пока остальные собратья лососевые преодолевают морские глубины, направляясь к ближайшим рекам для нереста, кто-то лежит в тарелке в виде запечного стейка, политого лимонным соком и украшенного овощами, совсем не чувствуя боли от увечий, наносимых столовыми приборами.

– Как тебе семга?

– Не увиливай от ответа! – шутливо приказным тоном отрезал Грек.

– Ну, хорошо, – робко пожав плечами, подчинилась Милада, – В детстве я была крупной девочкой, и родители звали меня пыш. Потом я была то рыжей, то веснушкой. Но самые обидные прозвища мне присваивали в школе: метла, ведьма, боксер.

– Постой! – резко перебил Грек, бровями изображая недоумение, – Ведьма с метлой понятно, но почему боксер?

– Из-за пухлых губ, – Милада неестественно надула губы, пародируя любительниц утиных селфи, – Тогда я ненавидела школу. В подростковом возрасте дети особенно жестоки. Ну, а потом, с класса девятого мальчики уже начали интересоваться мной и то, что раньше магнитом тянуло ко мне неприятные клички уже стало предметом моей красоты, а я, отыгрываясь на своих бывших обидчиках, практиковала приемы обольщения и манипуляции. Вот они локти себе грызли! – с тонко ощутимым злорадством произнесла она, – Использовала, издевалась, жуткой стервой была.

– Неужели, прям-таки над всеми издевалась и ни в кого не влюбилась? – ковыряя вилкой в рыбине, спросил Грек.

– Как же без этого! Холодные принцессы, когда-то оскорбленные и раздавленные противоположным полом, однажды встречают своего принца, который не оставляет её заледеневшему сердцу никакого выбора, кроме как растаять в безрассудной пылающей любви. И принцем этим может оказаться кто угодно: красивый или страшный, с конем или без, её идеал или полная его противоположность. Выбирает сердце, а не разум. Это же произошло и со мной. Мой же принц оказался не самым лучшим выбором и длилась эта первая любовь совсем недолго, после чего я вновь оградила свою душу от внешнего мира непробиваемым слоем льда.

Милада подытожила свой рассказ мимолетной ироничной улыбкой, давая Греку понять, что её это вовсе не печалило.

Грек же вообще не верил в любовь и считал присвоение высокого статуса биохимическим процессам головного мозга редчайшей глупостью, с которой могло бы посостязаться только лишь присвоение такого же по значимости статуса к чувствам голода, страха или сонливости. По его мнению, люди необоснованно переоценивали значимость этого ощущения, также необоснованно игнорируя все остальные. Но вступать в полемику по этому вопросу сейчас было не в его интересах.

– Мне кажется, ты абсолютно правильно подметила, сказав, что выбирает именно сердце. Ведь там, где есть разум, есть и сомнения, а где есть сомнения, любви не место. Борьба между разумом и сердцем, подобна прыжку в неизведанную пропасть – ты либо боишься и не осмеливаешься на это, либо прыгаешь без раздумья и наслаждаешься полетом.

– Предлагаешь прыгнуть, да? – прожигая его ярко зелёными глазами, сладко промолвила Милада и подняла бокал красного вина.

– Ты очаровательна, – произнёс Грек, покачивая головой со стороны в сторону, словно отрицая возможность существования сего прекрасного создания.

Повисло молчание. Он поднёс свой бокал, чтобы чокнуться. Не переводя взгляд друг с друга, они отпили по глотку.

– Изысканный вкус, – промурлыкала Милада.

– Знаешь, – опустив глаза на её бокал, вставил Грек, – греческая легенда уверяет, что первым, обнаружившим виноградную лозу был обыкновенный пастух по имени Эстафилос. Он отправился на поиски своей пропавшей овцы, а отыскав её, застал поедавшей неизвестное ему растение. Собрав плоды, он отправился к своему хозяину Ойнасу, чтобы показать находку, после чего хозяин решил выжать из плодов сок, который со временем становился лишь вкусней. Как ты считаешь, что самое интересное в этой легенде?

– То, что она Греческая? – воспользовавшись моментом, Милада быстро вставила каламбур.

– Ты бы могла и лучше, – мягко съязвил Грек, – интересно то, что виной появления этого напитка послужил ни пастух, ни его хозяин ни даже заблудшая овца. А именно случай. Хозяин мог бы не дождаться брожения сока, Эстафилос мог не обратить внимания на плоды растения, а овца могла бы просто не покинуть стадо. Достаточно лишь исключить хотя бы одно незначительное событие и этой истории бы уже не было. Если бы месяц назад я не спешил на встречу с клиентом и не столкнулся бы с прохожим, я бы не порвал ремень на часах и не пошёл бы на следующий день в торговый центр, чтобы починить их, не зашёл бы в кафе, чтобы дождаться мастера и не встретил бы в этом кафе тебя.

– Случайности не случайны, – мелодично пропела зеленоглазая красавица.

Над их столиком вновь воцарилась ласковая тишина. Они уставились друг на друга.

По её глазам Грек мог понять, чего она хотела и как. Это был страстный взгляд, опьяненного вином сознания, женщины, чьё инстинктивное влечение сковывалось лишь общепринятыми социальными нормами и ресторанным этикетом.

Спустя полчаса они встали из-за стола и направились к гардеробу, где Грек, как подобает джентльмену, помог Миладе одеться. Остановившись у порога, он распахнул входную дверь и жестом пригласил спутницу выйти первой, после чего последовал за ней. На парковке их уже ожидало такси.

– Куда мы едем? – полюбопытствовала Милада.

– Скоро узнаешь.

Грек назвал адрес водителю, и они тронулись. Едва выбравшись на центральную дорогу, машина стремительно быстро начала набирать скорость. Огни дорожных фонарей, светящиеся окна домов, мерцания светофоров, стоп-сигналов и фар автомобилей слились в яркий танец.

Ночной город нельзя было охарактеризовать спящим или бодрствующим, кто-то предпочитал домашний отдых, принимая на себя ответственность за свет в домах, кто-то – пятничные приключения, отвечая за дорожный колорит.

– Приехали, – остановившись у обочины, невнятно пробормотал водитель.

Пока Грек расплачивался с таксистом, Милада медленно вылезла из машины и быстро оглядела незнакомую местность. Это был жилой район, напичканный многоэтажными домами. В глуби улицы едва виднелась замаскированная ночной темнотой детская площадка. На другой стороне дороги светился зелёный аптечный крест, там же стоял круглосуточный магазин. Неожиданно появившийся Грек, вновь поприветствовав Миладу дружелюбной улыбкой, взял её за руку и повёл за собой. Они вошли вглубь двора и пройдя метров двадцать, резко завернули к дверям подъезда одного из домов.

– Мы идём к тебе домой?

– Не совсем. Сейчас все увидишь, – интригующе прошептал Грек.

Войдя в подъезд, они прошли лестничный пролёт и оказались в лифте. Добравшись до последнего этажа, парочка вышла и направилась по длинному коридору в конце которого виднелась дверь, ведущая на лестницу.

Подойдя вплотную к закрытой на амбарный замок двери, Грек потянул руку вверх к выпирающему выступу дверного проёма, пальцами ища что-то наощупь. Отыскав в скопившейся на выступе пыли ключ, он отворил дверь. Минуя ещё несколько лестничных пролётов, они вышли на плоскую крышу.

Поток холодного ветра резко врезался в лицо. Крепко держа Миладу за руку, Грек медленно провёл её к краю, ограждённому бетонной балюстрадой.

Перед их глазами расстилался завораживающий вид. Те яркие огни, которые они наблюдали в окно машины десять минут назад, теперь, на фоне всего города, среди миллионов подобных, казались отдаленными и неважными.

"Также и с людскими жизнями, – почему-то подумал Грек, – снизу можно проследить индивидуальность каждой, но стоит подняться выше и её уже не сыщешь в бесчисленном множестве остальных. И чем выше наблюдающий, тем незначительней наблюдаемое."

Но все же каждый из этих огоньков был необходим, как и необходимы невидимые песчинки, без которых не представлялось бы возможным существование пустыни.

Милада, словно заколдованная, прильнув к ограждению, застыла в той же позе, в которой остановилась. С широко раскрытыми глазами и едва видневшейся улыбкой она созерцала открывавшуюся взору панораму, будто наблюдая сверхъестественное.

– Какая красота, – нарушив тишину, простонала она.

"Судя по этому блеску в глазах, я не прогадал." – с приступным азартом прикинул Грек.

Милада, будто услышав мысли Грека, обхватила его шею руками и плотно прижалась к нему, доказывая верность его предположений.

Вот и все.

Все же, это было проще лёгкого. Грек умело разбирался в женщинах, тем более, замужних. Разница между свободной женщиной и женщиной, состоящей в браке, как раз и заключалась в том, что со вторыми, в какой-то степени, было проще. Свободная женщина ищет человека, который бы максимально отвечал её требованиям, отфильтровывая каждого претендента сквозь призму идеала, тогда как замужняя ищет лишь недостающие в её избраннике факторы, будь то секс или деньги, забота или острые ощущения. В этом и состояла задача Грека – обнаружить эти недостающие факторы и поманить ими. В этом смысле Милада была лёгкой добычей, подходящей по всем необходимым критериям: молодая, красивая, замужем за богатым мужичком, то и дело, разъезжающим по миру в командировки. Простота соблазнения жён богатеньких дядь таится в том, что для этого ничего не требуется, кроме внимания и умения слушать. Выслушай её, выяви её нужды, предоставь их – простой алгоритм. Но предоставь таким образом, чтобы она и подумать не могла, что ты это делаешь умышленно. Это должно выглядеть так, словно она наткнулась на тебя уже такого, подходящего по списку всех недостающих характеристик. Не казаться, но быть. Не давать, но дарить.

Вдруг их губы соприкоснулись. Все исчезло. Шум города, свист ветра, мысли – словно этого никогда не существовало. Нежный поцелуй мгновенно воспылал в страсть.

Спускаясь лифтом на двадцать четвёртый этаж в квартиру Грека, они – словно раскалённые докрасна угли – то затухали, то вновь вспыхивали ярким пламенем. С шумом распахнулась входная железная дверь. Одежда бесхозно полетела на пол. В горячих поцелуях они вслепую добрались до спальни и повалились в кровать.

Лунный свет, сочившийся сквозь широкое расшторенное окно, с заботой окутал обнаженные тела, сплетенные в танце страсти.


Глава 4

Проснувшись, Грек сразу же встал с кровати и побрел на кухню. Действуя максимально тихо, стараясь не разбудить Миладу, он приготовил завтрак, в виде яичницы, тостов с беконом и ароматного свежезаваренного кофе.

Когда он вернулся в спальню, Милада ещё спала. Он крадучись приблизился к спящей, поставил поднос с завтраком на прикроватную тумбу, на которой доселе висел бюстгальтер и принялся тихонько будить её.

Пробудившись от сладкого сна, Милада улыбнулась. Оба были в добром расположении и без всякой скромности с удовольствием обсудили детали вчерашней ночи.

После завтрака они сразу же начали собираться. У Милады была запланирована встреча с дизайнером, с которым она должна была обсудить и утвердить план интерьера её нового салона красоты.

Стоя в ванной, перед зеркалом, елозя по зубам щеткой, Грек почему-то вспомнил того мужчину из лифта, которого встретил вчера.

"Отчего же мне стало так плохо?" – умчавшись в воспоминания, он попытался понять те ощущения, – "Да и ещё как плохо! И ведь самое странное, я совсем не запомнил его лица. Хотя, когда бы мне его было разглядывать? Пока стоял к нему затылком, задыхаясь от паники? Может, мне просто показалось? Ну, а с другой стороны, с чего бы вдруг? Да, черт с ним! Может, урод там какой стоял – всякие рождаются. А я устал, видать, или перенервничал – на фоне стресса и не такое бывает. Начальничек этот со своим отчётом, встреча с Миладой, все в кучу, вот и словил страшного."

Оба оделись и спустились вниз. Грек проводил Миладу до такси и поцеловав в щёчку на прощание, взором проводил автомобиль, после чего направился в сторону станции метро.

По пути до станции его преследовали неприятные ощущения. Сперва это был лёгкий зуд постороннего присутствия, ему казалось, будто кто-то среди знакомых наблюдает за ним. Он заподозрил Миладу.

Остановившись у уличного киоска, он протянул купюру в открытое квадратное окошко и положил её на монетницу, попросив полулитровую бутылку воды. Пока продавщица рылась в кассе, Грек обернулся назад и, изображая скуку, окинул взглядом прохожих и близстоящие припаркованные автомобили. Миладу он не видел. Подозрительных людей в чёрных фетровых шляпах тоже не было.

Забрав сдачу с водой, Грек пошагал дальше.

Он понимал, насколько глупо мнить себя объектом слежки, но одолеть это внутреннее чувство тревоги было вне его сил. Мысли предательски метались с чаши на чашу, балансируя между скептицизмом и мнительностью. Когда чувства брали вверх, Грек начинал успокаивать себя, а как только ему это удавалось, ощущения тревоги вновь возвращалось в ещё большей степени. И теперь уже скептик не отрицал самой слежки, а лишь фильтровал возможных подозреваемых, подбирая каждого, кому бы это могло быть нужно. Грек вспомнил все свои грехи, продумал каждый возможный вариант исхода событий и тактику отступления. Чаша чувств перевесила чашу разума. Лёгкий зуд, перераставший в паранойю, окончательно деформировался в железное убеждение – за ним следят. Шаг ускорился. Он спустился в метро и начал судорожно ворошить карманы, пытаясь найти жетон. Теперь ему было страшно обернуться назад. Это был тот же страх, настигший его вчера в офисном лифте.

Когда он нащупал пальцами жетон, шаг уже сменился на легкий бег. Миновав турникет, он побежал вниз по эскалатору, расталкивая стоящих на пути. Снизу, издалека послышался шум подходящего состава. "Лишь бы успеть." – подумал он.

В гуле метрополитена, за спиной прозвенело чьё-то "Стой!". Грек резко обернулся на голос, но преследующего не увидел.

Его охватила паника. До гребенки, лениво проглатывающей ступени эскалаторной ленты оставалось несколько метров.

Сбежав вниз сквозь толпу людей, Грек в спринте бросился к краю платформы. Влетая в закрывающиеся двери вагона, он выронил бутылку воды. Только лишь тут, в вагоне он почувствовал безопасность.

"Пронесло." – подумал он с облегчением.

Когда он обернулся к только что закрывшимся дверям, за ними, в стекле он увидел мужчину.

Грек сразу же узнал его. Да. Это был он. Тот же самый человек, которого он встретил вчера. Вернее, Грек узнал не самого человека, а его глаза. Мужчина стоял неподвижно. Его взгляд был направлен точно на Грека, но в то же время был пустым. Пустым настолько, будто бы его и не было. Или не было того, на что он был устремлён. Его взгляд внушал ужас. Тот самый, уже знакомый ужас, пробирающий до самой глуби души и беспощадно пожирающий её. Грек отвернулся и в это же время тронулся состав.

Он изнеможённо волочил ногами, проходя с одного вагона в другой, пока не дошёл до самого крайнего. Усевшись в свободное место, Грек обхватил голову руками, скрестив на затылке пальцы в замок, как будто защищаясь от удара. На смену страху пришло замешательство. Ему казалось, словно все происходящее с ним – это чей-то злой розыгрыш. Мрачная афера, в которой были задействованы все без исключения, включая и Миладу, и Олега, и соседку, и даже этих пассажиров.

"Что это за гнусный тип с дьявольским взглядом? И что ему нужно? Или это, и вправду, галлюцинации и стоит начать задуматься о посещении психиатра? – думал Грек, – и что ещё из этого страшнее: быть сумасшедшим или быть преследуемым? По крайней мере, в первом случае кроме себя самого физической угрозы мне никто не несёт. Боже, о чем я? Нужно напиться и успокоиться."

Грек ни на кого не обращал внимания. Он уже давно проехал станцию, на которой ему нужно было выходить, но совсем не заметил этого.

С возвращением чувств, возвращались и первостепенные физиологические ощущения. Грек, будто, только проснувшись, резко осознал, что его мучает непомерная жажда. Его горло пересохло, а язык прилипал к небам. Он радостно оживился, когда вспомнил, что купил в ларьке бутылку воды, но уже через секунду, поняв, что рядом её нет, а отделяют их десятки километров холодного подземного туннеля, он почувствовал себя ещё более несчастным и беспомощным, чем до мыслей о ней.

Сойдя на следующей станции, он побрел к выходу, стараясь забыть случившийся казус, как пытаются забыть что-то постыдное. Он расправил плечи, поднял подбородок и направил мысли в привычное русло.

"Нужно позвонить Миладе, – подумал он, – или пока не стоит? Нет. Пока еще рано."


Глава 5


С самого утра Милада сияла в лучезарной улыбке. План интерьера был утвержден и после встречи с дизайнером, она сразу же вернулась домой. После обеда ей захотелось заняться домашними делами, что было вовсе не похоже на нее – с появлением домработницы она ни разу не прикоснулась ни к пылесосу, ни к кухонной раковине. Сегодня, впервые за два года ей захотелось привести дом в порядок самостоятельно.

Подпевая песням, кричавшим из музыкальных колонок, периодически путая слова текста, Милада и не заметила, как вымыла всю скопившуюся посуду, перестирала белье и вычистила все комнаты.

Несколько раз за день, во время перерывов от дел, она брала телефон в руки, чтобы позвонить Греку, но каждый раз останавливала себя в самый последний момент. Ей не хотелось докучать ему. «Захочет – сам позвонит.» – подумала она после последней попытки и твердо решила впредь не поддаваться искушению.

Когда за окном начинало темнеть, а Милада уже гордо гуляла по блестяще чистому паркету, любуясь приятным результатом проделанного труда, ей позвонила её подруга и предложила сходить в кино, на что Милада с радостью согласилась. Она давно не виделась с Аней и ей с нетерпением хотелось поделиться с подругой последними событиями.

В выборе гардероба она отдала предпочтение оранжевой тюлевой юбке-миди, классическим бежевым туфлям на высоком каблуке, и белой блузке. Вдоволь налюбовавшись собственным зеркальным отражением, она надушилась своими «весенними» духами и, прихватив клатч, спустилась в гараж.

В гараже, блещущим глянцем в свете софитов, красовался красный мерседес, подаренный Миладе её мужем в качестве подарка на день рождения. Она села в машину, завела двигатель и щелкнула кнопкой на пульте управления воротами. Рольставни плавно поплыли вверх, яркий свет ксеноновых фар врезался в темноту. Едва выехав из гаража, Милада тут же остановилась. Впереди нее, прямо между столбами забора, ограждающего передний двор, перегородив выезд, стоял темный автомобиль. Машина Миладе показалась незнакомой. Она прищурилась, чтобы разглядеть водителя, сидящего внутри, но безуспешно – был виден лишь неподвижный темный контур профиля. Затем она принялась моргать фарами, но это ни к чему не привело. Тогда она несколько раз с силой надавила на клаксон. Звонкий гудок эхом пронесся по темной окрестности. Внутри иномарки появились признаки жизни. После нескольких суетливых движений водитель наконец вышел из машины. Это оказался высокий мужчина, средних лет. Его Милада, очевидно, видела впервые. Он развел руки в разные стороны и скривил гримасу, как ей показалось, означавшую нечто похожее на смирение с разочаровавшей реальностью. Милада открыла окно и высунув голову, заговорила с незваным гостем, который уже находился во дворе.

– Могу ли я чем-нибудь вам помочь?

– Только если вы механик, – низким басом, со скрытой тенью ухмылкой на лице проговорил незнакомец. Его голос оказался доброжелательным и весьма располагающим, – Двигатель окончательно накрылся! Давно им нужно было заняться.

– Я не сильна в технике, но могу вам помочь с вызовом специалистов.

– Нет-нет, благодарю вас, это лишнее! Мой друг будет здесь с минуты на минуту, прикрепим буксировочный трос и можете считать, что меня здесь не было.

Незнакомец по-прежнему находился на территории внутреннего двора и, хотя дальше от своей машины он больше не ступил ни на шаг, его наглое присутствие очень раздражало Миладу.

– Я прошу прощения за причиненные мной неудобства, – будто почувствовав ее раздражение, залепетал мужчина, – Мне жутко стыдно. Надеюсь, вы не сильно опаздываете?

– Ничего страшного, поверьте, – соврала она, – если что, меня подождут.

– Как же не удобно, вы бы только знали! – продолжал распыляться гость, – Я несколько раз пытался откатить машину с проезда, но все усилия псу под хвост. Видно, и ручник заклинило.

– Не переживайте вы так. Все в порядке, правда. Надеюсь, вам удастся починить машину.

– И я надеюсь на это. А не починю, так будет уроком. Хочешь, чтобы техника служила тебе – будь любезен ухаживать за ней. И ведь в людских взаимоотношениях также: если пренебрегать уважением к человеку, то и добра от него не жди.

– Интересная аналогия. Я абсолютно согласна с вами по этому поводу.

– А главное ведь то, что пока сам не вляпаешься в такую вот передрягу, умом не поймешь. А еще говорят, на ошибках учатся. Да разве умный станет совать голову в крокодилью пасть, чтобы понять, что в следующий раз так делать не стоит?

– Думаю, не станет, – без энтузиазма, не скрывая утомления и неприязни, ответила Милада.

– Вот, и я о том же! Одним словом, дурак. Скажите, вы замужем?

Сложившаяся ситуация начинала ей надоедать.

– Да, – ощутимо нервным тоном, резко отрезала Милада, – И к слову о муже, он вот-вот вернется с работы и мне бы очень не хотелось, чтобы вы были здесь к тому моменту. Он у меня крайне ревнив. Поэтому могли бы вы позвонить своему другу и попросить его поторопиться?

– Вот и вы туда же. Пока крокодил не тяпнет, так и будете свою рыженькую головку ему в пасть совать.

Милада попыталась было воскликнуть в возмущении на его необоснованно неприемлемый тон, но мужчина продолжал.

– О чем я только что и говорил. Вза-и-мо-от-но-ше-ни-я, – он протянул по слогам, – Вы ведь, наверняка, не желаете, чтобы я вас обидел, а сами мужем меня запугать пытаетесь. А если бы я вас пугать начал?

Милада насторожилась. Голос незнакомца более не казался доброжелательным, а напротив, начинал навеивать страх. «Вдруг, это маньяк», – подумала она. Нужно было сгладить чрезвычайно острые углы, а затем занять более безопасную позицию – здесь она, определенно, была в тупике.

– Вы меня неправильно поняли, – мягким голосом, словно успокаивая взбешенного зверя, отозвалась Милада, – Я вовсе не запугивала вас. То было деликатной просьбой, призывом на ваше понимание. Ведь если он увидит вас, то это я подвергнусь допросам и подозрениям. Вам же совершенно ничего не грозит.

– Звучит обнадеживающе, – ответил гость, – Мы оба с Вами находимся в неприятной ситуации, практически, в одной тонущей лодке. Вы не можете покинуть свой дом, а я, также застряв возле вашего, не могу попасть в свой. Так, давайте же не будем усугублять положение дел, а наоборот, скрасим казус приятной беседой?

– Весьма мудрое предложение, – покорно согласилась Милада.

– Скажите, Милада, вы любите фотографировать?

– Простите? – она опешила, – Откуда Вам известно мое имя?

– Боюсь, я вас не понимаю, – нахмурив брови, изумился незнакомец.

– Вы назвали меня Миладой. Как вы узнали, как меня зовут? Вы знакомы с моим мужем? – ее лицо застыло в удивлении, смешанном с яростью.

– Ах, вот оно что! Теперь ясно, – расплывшись в улыбке, проголосил мужчина, до сих пор стоявший в том же самом месте, – Я сказал «Милашка». Ми-ла-шка, – он вновь произнес с выражением.

– Боже… Как нелепо, – теперь ей самой стало смешно.

В это время на автомобиль мужчины пал посторонний свет. Милада услышала звук мотора. «Хоть бы это был его друг!» – мысленно простонала она. Ей очень хотелось попрощаться с этим мужчиной, как можно скорей. «Можно было бы и на такси уехать. Но ведь я и дом спокойно не смогу оставить, пока он тут ошивается.» – подумала она. Машина проехала мимо. Это был кто-то другой.

– Милада, – акцентировав внимание на последнем слоге, снова заговорил высокий мужчина, – Если позволите. Вы не ответили на вопрос о своем отношении к фотографированию.

– Да, фото… Никогда не увлекалась самостоятельно, но смотреть красивые фотографии люблю.

Незнакомец неожиданно отвернулся и зачем-то полез в свою машину.

– Мне, конечно, еще далеко до профессионала, но многие хвалят, – выползя наружу уже с каким-то конвертом в руке, сказал мужчина и начал медленно приближаться к Миладе, – Не бойтесь, прошу. Просто оцените мои работы, вы ведь любите красивые фотографии.

Он передал ей конверт через открытое окно и Милада, с поддельным любопытством принялась распаковывать его. Когда она увидела первую фотографию, её лицо остолбенело в ужасе.

– Красиво, правда? – спросил он, – Девушка на фото фантастическим образом похожа на вас. Если бы я не знал вашего мужа в лицо, то принял бы её за вас, честное слово. Ведь мужчина на фото с ней, явно, не ваш муж, значит, и девушка с ним – не вы. Разве уж только это был ваш любовник. Но вы же не стали бы изменять своему мужу, правда?

В ответ Милада не могла вымолвить ни слова. К горлу подкрался твердый ком, а к глазам накатывались слезы. Ее руки тряслись, но она продолжала смотреть на фотографии. На них были запечатлены вчерашние события. Ресторан, крыша, спальня Грека – все до мельчайших деталей. Чем она думала, когда пошла на свидание с ним? Почему они не закрыли шторы? Почему она не почувствовала, что за ними следят? Кто этот человек, стоящий рядом с её машиной и что ему нужно?

– Да, у меня еще есть видео, – продолжал незнакомец холодным тоном, – Да только вот жаль, не смогу показать вам – камеру дома оставил.

Миладе вдруг стало очень холодно. Дрожь в её теле не унималась. Она опустила веки и слезы покатились по её бледным бархатным щекам, оставляя за собой чёрные линии потекшей туши. Смяв все фотографии, она бросила их на заднее сидение.

– Кто вы такой? – дрожащим голосом обратилась она к нему.

– Я ваш спаситель. Ангел-хранитель, если пожелаете. Герой, вызволивший вас из крокодильей пасти и напомнивший вам о том, что такие опасные игры неминуемо ведут к несчастью. Теперь ваше право выбирать: продолжить борьбу за собственную смерть или вынести из этого урока разумеющиеся выводы и остановиться.

Милада ничего не отвечала. Ей было трудно совладать собственными эмоциями.

– Я – частный детектив, – продолжил он, – Ваш муж нанял меня на период своего отсутствия. Но я не хочу портить вам жизнь и поэтому, я здесь. Поверьте, мне ничего не стоит прямо сейчас выслать ему электронные копии всех снимков и видеоматериалов и тогда, будьте уверены, развод неизбежен, а все имущество по праву принадлежащее ему, будет возвращено до последней единицы под контролем суда. И микроволновку не отсудите, не говоря о вашей прекрасной машине. Не жалко будет потерять все и вернуться к маме в однокомнатную квартирку?

– Что вы хотите от меня? Зачем вы пришли? – тихим стоном, еле выговорила Милада.

– Я ведь уже сказал, я пришёл помочь вам на взаимовыгодных условиях.

Милада молча уставилась в руль. Она пыталась найти выход из этой западни, но все пути позже или раньше все равно приводили к необратимому проигрышу. Она даже подумала об убийстве, но и там были явные минусы. К тому же, она бы не решилась на такой шаг. "Может, если я сама расскажу все мужу, он меня простит?" – вдруг, посетила мысль её голову, – "А с другой стороны, разве он стал бы нанимать детектива, если бы мог простить измену. Боже, он нанял это урода, чтобы тот следил за мной. Как это подло и низко!" – волна истерики вновь нахлынула на неё.

Несколько минут детектив стоял молча, дав Миладе возможность прийти в себя. Когда она успокоилась, он сострадающе выдохнул и заговорил.

– Милада, это не конец света. Вы поступили подло по отношению к любящему вас человеку, да. Но у вас есть шанс исправить ситуацию. Я могу и хочу помочь вам. Если Вы согласны, мы обговорим все детали нашего сотрудничества и в эту же секунду я исчезну из вашей жизни, унеся с собой в могилу все снимки и вашу дурную репутацию.

Ее взгляд по-прежнему был с безразличием уставлен на руль. Со смирением в голосе она дала детективу позволение озвучить условия.

– Пять миллионов рублей на банковский счёт в течении следующей недели, до воскресения. Вы завтра же звоните своему любовнику и прощаетесь с ним. И конечно же, вы никому не рассказываете о нашей встрече. Ни мужу, ни любовнику, ни подруге, ни вашему парикмахеру, ни бармену, никому.

– Где же вы прикажете мне взять пять миллионов? – с безразличным спокойствием тихо прошептала Милада.

– Мне плевать, где вы их возьмёте. Продадите свою машину, достанете из сейфа или сэкономите на косметике. Это уже ваша забота. Для меня важно, чтобы они были на счету до воскресения.

– А где гарантии, что вы не предоставите все доказательства мужу, после того, как получите деньги?

– Я не производитель бытовой техники, милочка, чтобы давать вам гарантии. Но дабы развеять ваши сомнения, скажу, что моя плата за услуги фиксирована и не зависит от результата моей работы. Своё я уже получил.

– И теперь вы хотите получить больше. Хитро… – она с иронией улыбнулась, словно вспомнила приятное мгновение давно забытых лет.

– Напоминаю, это не шантаж, а помощь. Я иду на риск, нарушая свои полномочия. Вы вправе отказаться, но в этом случае можете уже сегодня начинать собирать чемоданы.

– Мне нужно остаться наедине и все обдумать, – сказала она и переключила автомат на заднюю передачу.

Заехав обратно в гараж, она заглушила двигатель и вышла из машины. Ее ноги подкашивались. С трудом удерживая равновесие на каблуках, она прошла в тоже место, откуда только что отъехала.

– Завтра в полдень я звоню вашему мужу. До этого момента у вас есть время сообщить мне, какую из двух версий ему следует знать. Убедительно призываю вас воздержаться от глупых поступков. Насолить вы сможете только себе, так как вина здесь исключительно ваша. Помните, что я говорил про взаимоотношения. Не портите себе жизнь. Только дураки учатся на собственных ошибках, поэтому будьте аккуратней при выборе. Номер моего остового написан на конверте. Доброй ночи.

С этими словами детектив ушёл. Он сел в свою иномарку, завёл двигатель и умчал прочь, оставив Миладу один на один с сжирающей её тишиной.

Она закрыла гараж и вернулась в дом. Напрочь забыв о встрече с Аней, она, будто призрак, молча проникла в ванную.

Только когда она встала под тёплый душ, ступор смог оставить ее. Ее внутренний голос вновь проснулся.

"Как же меня угораздило вляпаться в такое дерьмо? Вот ведь тварь! Ещё как преподносит-то красиво: "я пришёл помочь вам." Сука! Ты пришёл, чтобы получить премиальные за свою хитровы*банность! Тварь! Мразь проклятая, чтоб ты сдох!" – мысли вырывались в крик, а кулаки с силой врезались в настенную керамическую плитку.

Когда истерика ушла, Милада вышла на балкон, чтобы выкурить сигарету. Едва закурив, она начала кашлять от едкого дыма. После двух затяжек, она уже не могла продолжать курить и затушила окурок в пепельнице.

"Так…", – успокаивающе она прошептала самой себе, – "пять миллионов рублей – это не много. Найти их мне не составит труда. Ну, да, получу по шее, что сказать. Но ведь могло быть намного хуже."

Полночи она сидела в кресле в кромешной тишине и пила виски со льдом. Кривясь от горечи, она время от времени выругивалась вслух.

В четыре утра она отправила сообщение на номер, оставленный детективом на конверте. Содержание было следующим: "Деньги будут до воскресения."


Глава 6


– Повторить? – неожиданно прозвучал голос бармена.

– Нет-нет, мне пока хватит, – разглядывая тающие куски льда, блестящие в стакане только что допитого мохито, отозвался Грек.

Бармен с прищуром разглядел Грека, словно пытался уличить его в какой-то лжи, после чего вернулся к своим стеклянным инструментам и принялся флейринговать.

Грек изображал отчужденность, показывая всем своим видом, что жонглирование бармена ему совершенно не интересно. По-прежнему тупясь в кубики льда, периферийным зрением он мог заметить, как тот старается, метая предметы все быстрее, все выше, все изощреннее. Ему хотелось понаблюдать за этим представлением, но не настолько, чтобы своим вниманием делать ему комплимент.

"Не заслуживаешь ты восхищения, бармен", – злобно шептал он про себя, – "Перед кем он выделывается? Кроме меня здесь никого нет. Зачем же этот цирк, если единственный присутствующий игнорирует происходящее? Или что, это такой вызов? Мол, смотрите, какой я гордый, мне овации ваши не сдались, для меня жонглирование – вовсе не сложное дело, а природно-естественное умение, я и чай себе дома так наливаю. Выпендрёжник!"

Когда бармен закончил, мысли Грека уже заняла Милада. Он испытывал то, что было вовсе не свойственно такому прагматичному и расчётливому человеку, как он – он скучал по ней. Скучал так, как ни по кому, никогда не скучал. Родителей своих он видел раз в два, а то и в три года. Серьезных отношений он не начинал – ему это было ненужно. Но сейчас он впервые почувствовал привязанность к человеку и это несло невыносимую горечь.

"Черт, как же она прекрасна," – думал он, – "Действительно хороша собой. Ее тело, ее лицо… А как же она хороша в постели!"

Тяжело вздохнув, он посмотрел на настенные часы, стрелки указывали на три.

– Бармен! – крикнул он.

Бармен, зачем-то разглядывавший винную карту, повернулся к Греку, подняв брови вверх и застыв в такой таинственной полуулыбке, как будто пытаясь подстегнуть Грека на какое-то мелкое, но весёлое преступление.

– Во сколько вы закрываетесь?

– Мы работаем до последнего клиента, уважаемый, – в его тоне действительно звучало неподдельное уважение к собеседнику, что несколько польстило Греку.

– Ну-с, – протянул он, – тогда, давай повторим.

Бармен натянул улыбку до ушей и оживленно, с пущим энтузиазмом принялся за своё любимое занятие.

Шоу длилось меньше минуты, после которой он поставил стакан с мохито на дубовую поверхность барной стойки и, облокотившись на неё, слегка склонился над Греком.

– Расстался с девушкой? – с долькой сочувствия спросил он.

– Что-то вроде этого.

– Вот, что я тебе скажу: алкоголь не лечит сердечные раны, а вот разговор по душам – да. Я много разных историй слышал, и поверь мне, ни один из бедолаг, страдающий от несчастья, не покинул стены этого бара, оставшись без ответа на интересующие его вопросы, после беседы со мной.

– Отличная реклама, – вытянув большой палец вверх, весело ответил Грек, – но у меня все хорошо, правда.

– Как знаешь. Но помни, если потребуется исцеление, я к твоим услугам.

Грек и сам не знал, что его тревожит больше. Невозможно вылечить то, что невидимо. Да, и нужно ли было ему это исцеление или его душа окончательно сгнила, он не понимал.

Когда сзади кто-то неожиданно положил руку на его плечо, он подскочил от испуга и громко выругался.

Сзади раздался весёлый смех, принадлежавший детективу, владельцу тёмной иномарки, недавно покинувшей дом Милады.

– Идиот! Чуть до сердечного приступа не довёл!

– Кто же предполагал, что ты стал таким шуганным? – прозвучало в ответ, – пойдём, уединимся.

Вставая, Грек кивнул бармену, чем и тот повторил в ответ.

Они ушли вглубь зала, подальше от барной стойки, высокий мужчина в кожаном пальто с уставшим выдохом уселся в кресло и сразу же закурил сигарету.

– Ну, рассказывай, – полушёпотом промолвил Грек, – Не томи. Я два часа тебя ждал.

– Я думаю, все хорошо, – ответил мужчина.

Его вид был измотанным, но движения и речь выглядели плавными и размеренными.

– Что, хорошо, Вань? Рассказывай!

– Не нервничай, Грекушка, – также спокойно и медленно протянул Ваня, – Я приехал, мы поговорили, номер ей оставил, обозначил сроки, ответа ещё не было. Пока ждём.

– Так, а что же тогда хорошего? – нервно прорычал Грек, – Что, Ваня, хорошего, если она даже не ответила?

– А что плохого, дорогой мой? До полудня ещё уйма времени, историю она приняла. Сейчас красавица взвесит все "да" и "нет", подумает, примет решение и ответит. Ты сам назначил встречу на сегодня, сам был инициатором отказаться от телефонных разговоров и смс, а сейчас закатываешь истерику, брызжа слюной по поводу того, что, видите ли, долго ждал, результатов нет, – он вальяжно затушил сигарету о пепельницу и продолжил, – Тебе бы нервишки подлечить, друг мой. Что с тобой стало? И чего ради такая конспирация?

– Не знаю, Вань.

Он высунул соломинку из коктейля и залпом осушил стакан. Слегка поморщившись резко выкинул:

– Думаю, это будет последний раз.

Иван тут же разразился злым смехом. Злым настолько, что Греку в какую-то секунду стало не по себе.

– Сколько раз я уже это слышал, – иронично пропел он, – Ну, что на этот раз? Твою душонку вдруг настигла острозубая совесть? Или рыженькая принцесса вскружила твою менингитную голову? Может, импотенция всему виной? Расскажи мне, что тебя гложет и с каких пор?

– Не знаю я, – припав лицом к ладони, жмурясь, словно от головной боли, простонал в ответ Грек, – Понимаешь, последнее время со мной происходит что-то неладное. Меня не покидает ощущение паранойи, – он пододвинулся ближе к собеседнику и вновь заговорил шёпотом, – мне кажется, что меня кто-то преследует.

– Ничего удивительного я в этом не наблюдаю, твоим симптомам имеется вполне рациональное объяснение.

Такой ответ, очевидно, удивил Грека. По всей видимости, он не ожидал увидеть такую спокойную реакцию, будто бы Иван точно знал, что с ним происходит.

– Ну-ка, доктор, поведайте, пожалуйста, – недоверчиво промямлил Грек.

– Не ёрничай ты, а лучше закажи себе ещё стакан чего-нибудь покрепче и выслушай мое мнение на этот счёт.

– Ты говоришь почти, как этот бармен.

Грек подчинился, и, кликнув молодого парня за барной стойкой, заказал на этот раз два "Белых Русских".

Когда бармен принёс выпивку, оба чокнулись и отпили от краев. Грек с неким облегчением откинулся на спинку стула и, обращаясь к собеседнику, вопросительно качнул головой, дескать, продолжай.

– Во-первых, друг мой, – мягко, с врачебной любовью начал Иван, – твоя работа изначально требует от тебя быть объектом слежки и наблюдения, которые не ограничиваются только лишь на твоих походах в рестораны и кино, но и охватывают твою интимную жизнь, во всех её проявлениях и сокровенных деталях. Стоит ли мне сообщать тебе о том, что такого рода стресс, несомненно, оказывает колоссальное влияние на твою хрупкую, нежную психику, внушая твоему сознанию столь беспокоящее тебя чувство паранойи?

Грек собирался было что-то сказать, но Иван резко остановил его жестом руки и продолжил.

– Ты вжился в эту роль шпиона, ты привык к тому, что каждое твоё действие фиксируется объективом фотоаппарата, а каждое твоё слово записывается микрофоном. Вспомни, какой ты испытывал дискомфорт в первый раз. Как там её звали? Альбина, да? Помнишь, как долго тебе приходилось привыкать к этой игре? Вот, дорогой мой, ты и привык. И привык настолько, что теперь даже в самые скучные бытовые моменты своей жизни, ты мнишь себя объектом слежки. Но ты не Рихард Зорге, друг. Уж мне, будь в этом уверен, вовсе не интересно, как ты сидишь в своём пыльном офисе, играешь в бильярд со своими друзьями или подтираешься в сортире, думаю, никого другого это также не интересует. И наконец, во-вторых, ты не служитель божий и мы оба с тобой понимаем, что такие деяния, хотя бы с юридической точки зрения невозможно расценивать, как правильные. А это, дорогой мой, дополнительный стресс.

Когда он закончил, они вновь чокнулись стаканами и отпили горького напитка. Около минуты оба молчали, были слышны лишь приятный звон бокалов со стороны бара и нежный французский вокал поверх новомодной клубной музыки, тихо игравшей из акустической аппаратуры. Иван пристально смотрел на озадаченное лицо Грека, угадывая его мысли, пока тот всверливал острый взгляд задумчивых глаз в поверхность стола.

– Ты говоришь, стресс, – неожиданно начал Грек, – хорошо, пусть так. Но что он, вплоть до галлюцинаций может довести?

– А ты галлюцинируешь? Мерещатся драконы, демократия и ровный асфальт?

– Я дважды видел одного и того же человека в таких местах, какие никак не связанны между собой.

– Ах, вот оно что! Выходит, женщина, с которой я просыпаюсь по утрам на протяжении семи лет, всего лишь глюк. А я уж было начал подозревать себя в безрассудной глупости допущении женитьбы. Ну, спасибо, Грекушка, развеселил. Ты сам себя слышишь? Разве ты не понимаешь, что это абсурд?

Грек согласился с ним. Действительно, слова Вани не были лишены здравого смысла и звучали весьма убедительно. Но в то, что встреча с тем человеком в лифте, а затем и в метро, была чистой случайностью, Грек напрочь отказывался верить. Это вовсе не было похоже на случайность. Он точно знал, что тот следил за ним. Возможно, он следит за ним и сейчас. Прямо здесь, в этом баре. С этой мыслью Грек испуганно раскрыл глаза и принялся сканировать темное заведение. И вновь прежнее чувство тревоги вернулось. Увидев бешенные глаза Грека, Иван застыл в вопросительной гримасе, но не проронил ни слова, он с изумлением наблюдал за его поведением, словно опасаясь какой-нибудь глупой выходки. Изучив каждый угол помещения, не обнаружив никого постороннего, кроме засыпающего на стуле бармена, Грек успокоился и только тогда вновь заговорил.

– Вань, ты уверен, что муж Милады не в городе?

– Уверен, – с раздраженным выдохом прохрипел Иван.

– Может, это чей-нибудь другой муж?

– Подумай сам, друг. Будь это чей-то муж, узнавший каким-то способом об измене своей жены с тобой, разве бы он не расколотил тебе голову при первой же встрече?

– Может, и расколотил бы, а может и нет, – озадачено ответил Грек.

– В общем так, – Иван задумчиво почесал широкий подбородок, подбирая необходимые слова, – мы заканчиваем начатое, и, как только все уляжется ты берёшь на работе отпуск и улетаешь на юг. Отдохнёшь, развеешься, попутешествуешь. А я пока займусь тут своими делами. Тебе нужно расслабиться, сменить обстановку, понял?

Грек утвердительно покачал головой. Он понимал, что Иван прав. Нужно было отдохнуть. Но излечит ли его отдых от этой панической мнительности или все останется также, он мог лишь предполагать. Он представил красивый песочный пляж, окутанный ярко бирюзовым морем на фоне чистого, теплого неба, аккуратно окруженный пышными зелеными пальмами и попытался вообразить свои ощущения. Он окунулся в это летнее тепло не только мыслями, но и телом, и своей душой. И вот, он уже далеко от спящего бармена, далеко от ночного сверкающего города, от своего забитого бумагами рабочего кабинета, в плавках и панаме тает под горячим солнцем. Под изысканные крики чаек и будоражащий шум прибоя, он с жадностью вдыхает соленый морской воздух во все легкие и слышит запах свободы. Теперь он в безопасности, теперь его никто не преследует. Свежий запах свободы. Но где же запах счастья? Он не слышит его, не видит и не осязает. Он начинает судорожно метаться по песчаным просторам, испуганно выискивая глазами это счастье то на небосводе, то в узорных листьях пальм, то в улыбках отдыхающих, то в бамбуковых хижинах, то в запахах, то в звуках, но нигде его нет. Ощущение полной свободы, в отсутствии счастья начинает пугать, он чувствует себя крошечным и беспомощным. В этом райском уголке, вдали от того лифта, от метро и мрачных пустых глаз следящего за ним незнакомца, посреди счастливых отдыхающих он стоит совсем один, такой же свободный, как и единственный выживший после катастрофы, оказавшийся посреди бесконечно пустого океана. Нет, все не так. Он вынырнул из океана своих фантазий, едва не захлебнувшись соленым одиночеством. Перед его глазами сидел серьезный Ваня, допивающий содержимое своего стакана, прежний полумрак рассеивался только что зажженным ламповым светом. Бармен с помятым ото сна лицом говорил с кем-то по мобильному. Пустые столы со стульями смиренно ожидали следующих посетителей, а входная уродливая железная дверь, бюджетным образом замаскированная под стиль стимпанка, – как бы напоминая Греку об изученной наизусть дороге домой, в изученную до каждой складки пастель, с наперед известными предсонными мыслями, – показывала всю убогость его существования. Он был рад вновь оказаться здесь, где ничто не обещало ничего прекрасного, а значит и не угрожало лишением этого.

Иван внезапно оживился. После нескольких неуклюжих движений он вытащил телефон из переднего кармана джинсов и уткнулся в светившийся дисплей, после чего протянул его Греку. В графе «Имя отправителя» черными буквами светилось имя Милада. Ниже был текст: «Делаем будет дл воскрес».

– И что это значит? – спросил Грек.

– Думаю, это значит, что девочка изрядно пьяна. А еще, это может значить, что деньги будут до воскресения.


***


Выйдя из бара и попрощавшись с товарищем, Грек предпочел не вызывать такси сразу, а пройтись пешком пару кварталов. В разговоре с Ваней он упомянул о своей паранойе, но ведь это была не единственная проблема. Вдобавок к первой, имелась ещё и вторая, в виде глубокой симпатии к той, которую он совсем недавно безжалостно втянул в аферу. И теперь помимо горечи о грядущем расставании, его чувства тревожило и, незнакомое ему прежде, угрызение совести. Он умышленно умолчал о своих чувствах в сегодняшней беседе с Ваней, так как прекрасно знал, что тот ответит на это: "ты так говоришь про каждую", "полюбишь и перестанешь", "у тебя все особенные" и в какой-то степени был бы прав. С Греком и прежде случалось подобное. Но в Миладе он, действительно, видел нечто особенное, нечто притягивающее, что никак не хотело его отпускать. По поводу совести Иван бы начал свой долгий философский монолог о том, что они не преступники, а ангелы-хранители, дарящие беспутным и блудным жёнам шанс ошибиться, минуя серьезных последствий. Он и вправду верил в благость их действий, в чем сейчас Грек мог только завидовать ему. Греку нравился его подход к жизни, отношение к человеческим чувствам, его умение блокировать ненужное, невыгодное. Конечно, Грек и сам не был божьим одуванчиком и всегда отличался своей эгоистичной черствостью и неким холодным безразличием, граничащим с жестокостью, но в последнее время все стало как-то иначе. Когда в баре он сказал, что это последний раз, он не слукавил. Он в действительности хотел уйти, но пока не представлял себе это возможным. Сложно было отказаться от своего же бизнеса и уступить свое место кому-то другому. Схема, которую они разработали была идеальной: Ваня вёл организаторскую деятельность, а также играл роль детектива со всеми вытекающими, Греку же предоставлялась обязанность исполнения роли психолога, обольстителя и великолепного актёра. Количество масок, примеряемых им было не сосчитать – он был и брутальным самцом, и нежным сластолюбцем, и забитым, пугливым флегматиком, и нищим мудрецом, и харизматичным комиком – что полностью зависело от предпочтений жертвы. Вернее, то было не предпочтением, а лишь нехваткой тех или иных качеств в характере её богатого избранника.

Поиском и выбором жертвы занимались оба, как Грек, так и Иван. В отборе кандидаток такие параметры, как внешность, религиозность или характер, разумеется, не брались в учёт. Главных составляющих, по которым утверждалось то или иное лицо, было всего три: наличие богатого мужа и финансовая зависимость от него, моральная готовность к измене и несчастье. Понятие слова несчастье довольно широкое и многогранное, и по мнению Грека и Вани, несчастным является каждый, кто когда-то родился и ещё не умер. Изменить супругу способна не каждая, но абсолютно каждую, по их убеждениям и опыту, можно довести до измены. Оставалось лишь первое – финансовый вопрос. Структуру их работы можно было изобразить следующим образом: поиск – сбор информации – утверждение – обольщение – разоблачение – пожинание плодов.

Когда один из двух находил подходящую кандидатуру (это всегда происходило по-разному, и путем долгих поисков, и случайными встречами в совершенно разных местах) в дело вступал организатор Ваня и приступал к вынюхиванию всей необходимой информации. В случае утверждения, эстафета передавалась Греку. Он выискивал то, что было нужно жертве, отталкиваясь от информации, предоставленной Иваном и от своих личных наблюдений, а затем дарил это недостающее. Все остальное – дело отточенной годами техники: несколько свиданий, секс на камеру, неожиданный визит частного детектива, жаждущего помочь бедной девушке, получение денег через безналичный расчёт. Главная прелесть заключалась в том, что им обоим даже не нужно было ни от кого скрываться, жертвы сами прощались со своим любовником, из-за которого вляпались в такую ситуацию, плюс ко всему, оставались довольны таким результатом и бесконечно благодарны доброму детективу.

Конечно, несмотря на блестяще выстроенную схему, зачастую случались и промахи. Некоторые, особо закаленные дамы, просто посылали детектива к чертям, объясняя это тем, что муж плевать хотел на любовников своей жены. Другие же шли на принцип, посылая детектива в те же дали (в таких случаях "улики" просто утилизировались), некоторые же оказывались непробиваемыми хранительницами своего брака, не готовыми терять все имеющееся ради какого-то секса.

По счёту Милада была одиннадцатым успешным проектом. Хотя, считать этот проект успешным до перевода денег было ещё рано, все же Грек почему-то не сомневался в удаче.

"Получим деньги и полечу на юг. Мне и вправду нужно отдохнуть." – подумал он. Тем временем он уже приближался к месту, откуда дальше планировал поехать на такси. Сзади послышался рёв двигателя, он обернулся, в надежде увидеть такси. Так и оказалось. Желтая машина с шашкой на крыше начала снижать скорость. Сравнявшись с ним, машина не остановилась, а продолжила движение на скорости пешего хода, едва шурша колёсами по асфальту. Грек приблизился к проезжей части, чтобы постучать в окно водителя, но тот, будто бы не замечал его. Машина медленно начала уплывать вперёд и вдруг, в окне заднего сиденья он увидел то же самое лицо. Тот же мужчина, теми же пустыми глазами смотрел на него практически в упор. Грек резко отскочил назад и приготовился было бежать, но неожиданно для него машина резко рванула вперёд, подняв за собой столб пыли.

Несколько минут Грек пребывал в знакомом ему состоянии шока, по ощущениям близкому к астралу. Ему стало холодно. Он достал телефон, чтобы заказать такси. Цифры показывали половину шестого, небо медленно начинало светлеть.

Когда машина подъехала, он прыгнул на переднее сиденье рядом с водителем и отправился на съемную квартиру, где предыдущую ночь провёл с Миладой. В следующее воскресенье ему нужно будет увезти все свои вещи обратно домой. А до этого его ждали ещё пять долгих будних дней.


Глава 7

Весь день Грек провёл в крепком сне. Когда он проснулся, за окном уже было темно. Оставаясь в кровати, он взял мобильный, чтобы посмотреть время, но первым, что бросилось ему в глаза, было огромное количество уведомлений. Экран показывал тринадцать пропущенных вызовов и два сообщения, одно из которых было от Милады. Игнорируя остальное, он открыл то, которое было от неё.

"Дорогой Грек. Вчера вечером в моей жизни произошли кое-какие неприятности. К сожалению, мы больше не сможем ни видеться, ни общаться. Мне очень… Очень, очень жаль. Прошу тебя поверить, дело вовсе не в тебе, ты замечательный! Скажу больше, мне никогда и ни с кем не было так хорошо, как с тобой. Но после случившегося я вынуждена исчезнуть из твоей жизни. За меня не переживай, я жива и здорова, со мной все в порядке, просто так надо. Как бы мне сейчас не было грустно и больно писать это, я все же вынуждена попросить тебя оставить любые попытки связаться со мной. Мне правда тяжело, но так будет правильно. Искренне надеюсь на твоё понимание. Прощай."

Такого рода сообщений Грек прочёл с десяток. Но если все предыдущие прощальные письма звучали с победным горном, вызывая эйфорию и сладкое предвкушение грядущей наживы, то сейчас в его уродливом, ржавом сердце на незнакомом ему языке пели скорбь и тоска.

Чтобы заглушить неприятные чувства, он решил отвлечься на что-нибудь занимательное. Он покинул постель и отправился в зал. Отыскав в мини баре бутылку дешевого виски, Грек плеснул в стакан и уселся на белый, кожаный диван. Он поднял верхнюю панель ноутбука, стоящего на маленьком столике, который располагался прямо перед ним и отправился в безгранные дали интернет паутины. Именно здесь он чаще всего выискивал жертв через социальные сети, познавал психологию общения и поведения с противоположным полом, осваивал школу пикапа, инструменты манипуляции людьми и даже, изучал современные танцы по видеоурокам. Вспомнив вчерашние советы Вани, он решил посвятить время поиску места для отпуска. Выбор практически сразу пал на Паттайю, столицу секса и разврата. Он много слышал о Таиланде от своих приятелей, однако сам он там ни разу не бывал.

До глубокой ночи он изучал информацию о городе. Когда бутылка опустела, опьяненный градусами, он завалился на бок на том же диване и вновь уснул.

Утро началось весьма неприятно. Сбитый режим сна в добавок к похмелью напоминали о себе не самыми добрыми способами: головной болью, сонливостью, рассеянностью и как следствие, двухчасовым опозданием на работу. Едва он успел зайти в свой разгромленный, словно после землетрясения кабинет, как к нему вошла секретарь и известила о том, что его вызывает начальство. Для Грека это оказалось весьма кстати, ведь как раз сегодня он и собирался поговорить с Валерием Константиновичем на тему отпуска. Но как только Грек переступил порог аквариума и увидел лицо босса, он сразу же понял, что отпуска не будет. Густые, ровные, как лезвие канцелярского ножа брови начальника, в сочетании с опущенными вниз уголками губ, явно давали понять, что присутствие тела Грека здесь не за похвалой. Беседа продлилась совсем недолго. К изумлению Грека, причин на его увольнение было больше, чем требовалось. Со слов Валерия Константиновича последние несколько месяцев его поведение было довольно странным, что подметили и многие коллеги. С ним, как сказал начальник, неоднократно пытались обсудить это, желая помочь, но все такие попытки он игнорировал, хотя сам Грек никакой заботы со стороны сотрудников ни разу не замечал.

Новость об увольнении он принял, ни как утрату, а скорее, как освобождение, какое испытывает каждый выпускник в конце обучения. В произошедшем, конечно, и имелись минусы, но сейчас, когда вопрос отпуска стоял, как никогда острым ребром, увольнение было ему на руку.

Он вернулся к себе в кабинет и собрал все свои личные вещи, а точнее, кофейную кружку с надписью "It's time to conquer the World" и кубик Рубика.

Перед выходом, он обошёл всех своих коллег, чтобы попрощаться. Дольше всего он задержался у стола Олега. Они побеседовали, пошутили, договорились о встрече в один из выходных дней и попрощались.

На улице было пасмурно. Серый туман с холодным безразличием окутывал крыши зданий. Сквозь серый густой слой безмолвного уныния солнце принимало зеленоватый оттенок и больше походило на нечто отравляющее, нежели чем на источник тепла и света.

Грек спустился в поземный переход. Внутри на фоне изрисованных стен вряд стояли самодельные столы из картонных коробок и фанер. Одни предлагали детские игрушки, другие – ремонт обуви, третьи – инвентарь для начинающих фокусников. Все это казалось Греку настолько неизвестным, новым и даже немного странным. Несмотря на то, что он проходил здесь множество раз, ощущение было такое, будто он видит все это впервые. На одном из таких столов его внимание привлёк плетёный из пеньки индийский браслет в виде четырёх цветных верёвок: красной, зеленой, бирюзовой и фиолетовой, с креплённой поверх них бамбуковой пластинкой с вырезной росписью. Его заинтересованность не осталась незамеченной и через мгновение к нему приблизилась продавщица цыганского происхождения с вызубренным до зубов рекламным слоганом. Как убеждала она, этот браслет был сделан руками столетнего монаха в монастыре Кайласанатха. По её словам, вырезанная на бамбуке мантра должна нести удачу владельцу и оберегать его от невзгод. Ещё было что-то про божества, добрые духи умерших и прочее, из чего Грек не понял ни слова. Он мало смыслил в индуизме, однако харизма, с которой черноглазая цыганка рассказывала о браслете придавала её словам некий сакральный смысл. С каждым её словом Грек все больше убеждался в том, что этот волшебный амулет должен принадлежать именно ему и в итоге раскошелился на целые две тысячи.

Налюбовавшись покупкой, красовавшейся на его запястье, сулящей удачу, он пошёл дальше уже в приподнятом настроении, с трепетным ожиданием грядущих чудес.

Не успел он пройти и десяти метров, как вновь затормозили. На этот раз его внимание приковал мужчина, сидящий у стены в позе лотоса. Седовласый, лет пятидесяти, глядел прямо перед собой и был совершенно неподвижен, словно восковая фигура. Его застывшее морщинистое лицо не передавало никаких эмоций. Прямо перед ним стояла алюминиевая чаша с мелочью и несколькими купюрами внутри, а рядом мятая картонка, с кривой надписью: "Помогите скопить, на то, чтобы хоть раз увидеть лето." Только после прочтения этих слов Грек понял, что тот слепой. Он подошёл чуть ближе, чтобы разглядеть его лицо внимательней и заглянул в его глаза. Взгляд мужчины напоминал скальную пещеру – он был таким же пустым и холодным, темным и безжизненным. Грек вспомнил этот взгляд. За последние три дня он видел его уже несколько раз. Это был другой человек, но тревога, напоминавшая те чувства, которые он испытывал ранее начала плавно подкатывать к спине. "Неужели, за мной следит слепец." – подумал он.

Продолжая изучать неподвижное лицо сидящего, Грек начал вспоминать образ своего преследователя. Словно из страшного сна, деталь за деталью из памяти всплывали черты незнакомца. Грек вспомнил уродливые шрамы в районе глазниц, распространявшиеся чуть ли не до самих щёк; слегка косой, будто бы от перелома, нос; прямой низкий лоб и впалые щеки, с явно выраженными скулами. Ничего общего с ним, кроме пустого серого взгляда и седых волос, у сидящего на картонке в позе лотоса старца не было.

Грек попятился назад. Обхватив новый браслет на запястье, он промолвил про себя что-то вроде молитвы и в спешке пошёл прочь.

По дороге домой Грек несколько раз пытался дозвониться до Вани, но он не отвечал. Когда он уже был возле дома съёмной квартиры, тот сам перезвонил ему.

– Мы ведь, кажется, по телефону больше не общаемся. Что у тебя там на этот раз?

Голос Вани звучал немного возбуждено, очевидно, он был чем-то занят.

– Скажи, среди наших знакомых женатых товарищей был ли кто-нибудь слепой?

– О чем ты говоришь, Грекушка? Их жены изменяли им с тобой, они все слепые.

Разобрать слова Вани Греку удавалось с трудом из-за какого-то шума на том конце провода. Звуки то ли оживленного шоссе, то ли гремящего завода глушили его голос.

– Да я не об этом! – перекрикивая гул в трубке, заговорил Грек, – Слепой, блин… Человек, неспособный видеть. Со шрамами на все лицо. Был кто-нибудь такой?

– Дорогой мой, сходи к психологу, я прошу тебя. Как ты представляешь слепого, следящим за тобой? Если говорить о внешности, того, которого ты описал среди них не было.

Несколько секунд Грек молчал, перебирая в голове варианты, в коих была бы возможна слепая слежка, но ни один из вариантов никак не вязался с логикой и тогда он продолжил:

– Хорошо. Что там с подругой?

– Друг, ты каждый день будешь спрашивать меня об этом? Срок до воскресения. Как придут деньги, я сразу же тебя об этом извещу, не переживай. Что-нибудь ещё?

– Кроме того, что меня уволили с работы, больше ничего.

– Тем лучше. Будет время подлечить нервы. До скорых.

Разговор сложился весьма странным. Интонация, с которой говорил Ваня показалась Греку какой-то подозрительной, но что именно его смущало он не мог понять. Ко всему прочему, так шумно у Вани сейчас быть не могло, так как работал он в адвокатской конторе, где в его рабочие часы всегда было тише, чем в морге. Впрочем, это не было столь важно для него, но и оставить без внимания такие детали он не мог.

Грек вернулся в съёмную квартиру. По пути к спальной, в зале он наступил на что-то острое отчего негромко выругался вслух. Это оказалась женская серебряная заколка. Грек поднял её с ковра и внимательно разглядел. В зажиме между зубцами осталось несколько золотистых волос, вырванных с головы Милады в порыве страсти. Издав что-то похожее на горький стон, Грек невольно погрузился в воспоминания о той долгой ночи. Не успев до конца отойти от охватившей его меланхолии, он заметил посуду, стоявшую на прикроватной тумбе ещё с того завтрака, что заставило его еще глубже прочувствовать тоску и одиночество. А ещё через минуту в самой кровати он нашёл разорванную упаковку от презерватива. Белое постельное белье все ещё хранило запах её тела, все ещё помнило сладкий вкус тех эмоций и чувств. Но если запах, напоминавший о Миладе с каждым часом становился слабее, то тоска, безжалостно разрывавшая сердце Грека, секунду за секундой становилась лишь сильней.

Любые попытки отвлечь себя от мыслей о ней ни к чему не приводили. Нахождение в стенах квартиры становилось невыносимым. Тогда он решил развеяться.

До самой темноты он разгуливал по затихающим улицам центра города. Когда он остановился у массивных колон музея современного искусства, чтобы полюбоваться совершенным воплощением дорического ордера, незнакомец круглой формы, проходящий мимо, поприветствовал его жестом руки. На его полном лице блистала на редкость доброжелательная улыбка, в ней было что-то младенческое, наивное. Грек искренне улыбнулся в ответ и хотел было открыть рот, чтобы перевести этот приятный контакт на вербальный уровень, но незнакомец прошёл дальше. Кричать вслед было бы глупо. Грек слегка огорчился. Сейчас как никогда раньше, он желал душевного общения, доброго, дружеского, какое могло обещать добродушное лицо этого прохожего. Тоска по Миладе вновь начала подплывать к груди. По-настоящему близких друзей, перед кем бы он мог обнажить эту тоску, у него не было, а те приятели, с которыми он чаще всего проводил время, не очень-то щедры на подобные сентименты. Грек вдруг вспомнил про того бармена, однако, представив беседу в форме пациент-флейрингующий, желание ехать туда ради этого сразу же отпало. Он на прощание окинул взглядом так приглянувшейся ему архитектурное творение и неспешно побрел на встречу со стенами пустой съемной квартиры.


Глава 8


Анвар освободился на двадцать минут раньше, чем обычно. Когда он вышел на улицу из массажного салона, мальчишки, выгуливающего Майу в его рабочие часы, еще не было на месте. "Должно быть, еще резвятся где-то," – подумал он.

Решение нанять человека, который бы занимался питомцем в его отсутствие было действительно полезным и облегчало его от множества хлопот. Теперь Майя, в отличие от своего хозяина, имела возможность вести спортивный образ жизни, не неся при этом опасности для общества. Анвар вспомнил, как несколько раз, во время совместных игр в парке, запущенная им тарелка прилетала кому-нибудь точно в голову. Теннисные мячи в таких играх чаще угождали в озеро или же на чье-нибудь покрывало во время семейного пикника – такие попадания он определял сразу же по раздававшимся визгу и ругани. От нескольких всплывших в памяти забавных случаев, на душе ему сделалось весело и тепло.

В воздухе слышалась специфическая смесь запахов бактерий и геосмина, что говорило о приближении дождя. Ветер плавно усиливался. Кожей лица Анвар чувствовал, как холоднеют лучи солнца, это могло значить, что тучи уже начинают сгущаться в небе.

Через несколько минут он услышал голос приближающегося мальчика. Когда они появились из-за угла здания, увидевшая своего хозяина Майя радостно залаяла и тут же бросилась в его объятья.

– Ну, как ты красавица? – с любовью теребя за уши свою собаку, произнёс Анвар. – Хорошо себя вела?

– Она у вас умница. С ней никогда не было проблем, – сказал мальчик и сразу же как-то резко замолчал. После нескольких секунд он вновь заговорил, как-то робко, словно боясь озвучить колкую правду, – Тут, в парке… Я… Когда мы гуляли…

– Я увидела Майу в парке, играющей с Антоном и сразу же узнала её, – резко перебил его жёсткий голос, – Потом я подошла к нему и спросила, не видел ли он хозяина этой собаки, и он согласился проводить меня до вас. Извините за назойливость. Мне очень хотелось увидеться с вами.

Это был знакомый Анвару женский голос, тонкий, с едва уловимой хрипотцой, принадлежавший Виктории.

– Искренне рад встрече с вами, – с доброй улыбкой отозвался он.

Они попрощались с Антоном и зашагали вперед по тротуару в сторону пешеходного моста, под звуки города и свистящего ветра.

– Так, вы массажист? – заговорила Виктория.

– Верно. В профессиональные гонщики не взяли, пошёл сюда. В душе, конечно же, я больше художник, однако и здесь есть один нюанс – профессиональная фраза «я так вижу» с моих уст будет вызывать недоверие у моих поклонников.

Виктория рассмеялась. Её смех напомнил ему те приятные чувства, которые он испытывал, слыша смех своей подруги, улетевшей в Канаду уже больше двух месяцев назад.

Через длинный каменный мост они прошли на противоположную сторону и спустились к набережной реки, где также располагался небольшой причал для малых прогулочных катеров. Они расположились на одной из лавочек и Анвар сразу же закурил.

– А я где-то слышала, что незрячие не курят.

– Миф это, – возразил Анвар, – Такой же, как и тот, что незрячие не видят.

Виктория не совсем поняла, что он имеет в виду, но из вежливости предпочла молча согласиться. Ей было интересно беседовать с Анваром, но ограничения, сковывавшие её, вызывали дискомфорт. Было очень любопытно узнать о его прошлом, о том, как он лишился зрения. Любое общение на отвлеченные темы с ним ей казалось притворством, спектаклем, где артисту, только что узнавшему о том, что его увольняют, в последнем своём выходе нужно бы было играть оптимиста весельчака. Умалчивание о важном казалось ей настолько же неестественным, как и было бы неестественно встретить свою холостую подругу с восьмимесячным пузом и не задаться вопросом "от кого?". И хотя она понимала, что вопросы о прошлом могли бы показаться её собеседнику бестактными, она все-таки нашла в себе смелости.

– Простите за любопытство, но я больше не в силах сопротивляться. Могу я узнать, как это произошло с вами?

Анвар тихо усмехнулся в ответ.

– Я бы и сам хотел узнать, – выдувая дым изо рта, с иронией произнёс он, – После аварии, случившейся десять лет назад я полностью потерял память. Когда я вышел из комы, помнил лишь своё родное имя и несколько моментов из жизни, один из которых, кстати, имел отношение к тому парку. Большую часть своего прошлого я узнавал уже в процессе адаптации, со слов знавших меня людей, документов и разных бумаг. Как мне рассказывали, авария произошла утром, на загородной трассе. Пьяный парень, угнавший автомобиль такси, на полном ходу боком вылетел на встречное движение, прямо в нас, по пути зацепив еще несколько машин. Женщина, подвозившая меня в ту ночь, скончалась на месте, а меня чудом удалось спасти. Виновник аварии, как это чаще случается с нетрезвыми, выжил и скрылся с места происшествия. Его так и не нашли. И вот, с тех пор я начал писать одну и ту же картину, изображая одно из немногих, оставшихся воспоминаний. Я был глуп надеяться на то, что если буду регулярно изображать этот пейзаж, воссоздавая его из памяти, то мне удастся запомнить его. Я мечтал лишь об одном: запереть эту картинку под замок, скрыть её от разрушительной коррозии времени. Но как бы я не старался сохранить эту красоту в своём уме, с каждым месяцем она уплывала все дальше и дальше, становясь все меньше, размытей и нереальней, пока однажды не исчезла полностью, слившись с чёрным фоном, не оставив даже при этом никакого намёка на своё существование. Теперь картины являются лишь плодом мышечной памяти. Процесс написания полотна для меня стал таким же неосознанным, как и завязывание шнурков. Удовольствие от этого я получаю лишь тогда, когда думаю об этом. Но как бы это все не показалось вам печальным, я с полной уверенностью могу сказать, что нисколько не жалею о случившимся. Меня спасло чудо, и я ценю это. Я ничего не помню о своей прошлой жизни, но я люблю жизнь настоящую, которую имею сейчас.

Виктория слушала очень внимательно, наблюдая за тем, как шевелятся его губы. Она смотрела на его изувеченное лицо и представляла события той ночи. Её сердце начало обливаться кровью, в душе кипела проснувшаяся ненависть к несправедливости создателя. "Почему в этом мире так много зла? – думала она, – и почему это зло обрушивается на тех, кто совершенно не заслужил его?" Ей захотелось обнять сидящего рядом седоватого мужчину, защитить его от любых невзгод. Но как только эта мысль проскользнула в её голове, она сразу же вспомнила его слова о жалости, о том, какой она может быть убийственной.

– Не жалеете о случившемся? Но ведь вы бы могли видеть, – хриплым голосом, боясь показать свою слабость, тихо промолвила Виктория.

– Я и так могу видеть. Я точно вижу дождь, который с минуты на минуту польёт на нас.

Виктория задрала голову вверх и только тогда заметила едва видимые тучи, плавно подкрадывающиеся в их сторону.

– Также, – продолжил Анвар, – как и вижу то, что вы не замужем и то, что через три минуты сюда подойдёт красный катер, самый шумный из всех, которые здесь есть. Я не способен узреть пейзаж, который сам же изображаю на полотнах, в этом вы правы. Не способен видеть ваше лицо, преданные глаза Майи, счастливые улыбки играющих детей. Да, я не могу видеть приятного незнакомца, который обращается ко мне с просьбой прикурить, эту реку напротив, эту шумящую листву, но я могу любить все это и люблю. Люблю не потому, что оно мне что-то даёт и не потому, что это красиво или приятно на ощупь, а потому, что оно такое же реальное, как и я, оно существует в том же мире, в коем существую и я, а значит, оно совершенно такое же, как и я, так как его окружает все в точности тоже самое, что и меня. Я люблю это лишь за то, что оно есть, ведь если бы этого всего не было, то не было бы и меня. И говоря "все", я подразумеваю не только лишь прекрасное, а абсолютно каждое явление, включая и те, что люди привыкли интерпретировать, как негативные события. Именно безграничная любовь ко всему миру и есть любовь к себе, любовь к жизни. То, что произошло со мной, я не считаю утратой. Ведь для того, чтобы быть счастливым, не нужна способность видеть. Вы когда-нибудь видели счастье? А любовь? Или смерть? Вы можете увидеть тело мертвого человека, но не смерть, также, как и сможете увидеть прекрасное, но вам никогда не удастся увидеть любовь к этому прекрасному. Узрев величайшие горы, окутанные густым туманом, вы, возможно, испытаете счастье, не увидите счастье вы не сможете, как бы вы не старались. Может, вы слышали счастье? Или осязали его? Нет. Самая главная проблема человека, как раз и заключается в его убеждении в том, что счастье можно потрогать, увидеть или услышать. Многие знают, что счастье – это состояние ума, но эти же многие и ищут это состояние извне, пытаясь обрести его в карьере, в путешествиях, в плотских утехах, в наркотиках, в искусстве. Поиск счастья в таких случаях подобен восхождению к вершине вулкана ради ощущения дефицита земной цивилизации. Человеческое счастье находится в самом начале, в истоке, у подножья горы, вместе с человеком, стоящим внизу, оно внутри него самого. Но человек не видит его, и немудрено, ведь оно невидимо. Человек убеждён, что счастье необходимо сперва заслужить, а только лишь затем увидеть и потрогать. И вот он карабкается по белым сугробам к своей заветной цели, вымокший, уставший и замёрзший. И чем выше он взбирается, тем холоднее и тяжелее становится воздух, тем труднее заставить изнеможённые ноги продолжить путь, выходит, чем ближе он становится к своей иллюзорной цели, тем он и несчастней. Но где бы он не находился, его счастье никогда не было дальше пределов его ума.

Между тем, редкие капли дождя медленно начинали осыпать их плечи. Игнорируя принесенную ветром прохладу, Виктория, полностью погружённая в мысли своего собеседника, с ученой внимательностью запоминала каждое произнесенное им слово. Только сейчас ей становился понятен смысл картины, который Анвар пытался разъяснить ей во время их первой встречи.

– Человек пишет картину, но он не видит жизнь, – подытожила Виктория.

– Верно, – улыбнувшись, кивнул Анвар.

Слева нарастал шум дизельного двигателя, приближающегося красного прогулочного катерах. Редкие капли, падавшие с неба перешли в дождь и люди, доселе вальяжно гулявшие, в суете разбежались по разным укрытиям.

Виктория смотрела на умиротворенного, полного спокойствия Анвара, наблюдая, как капли дождя скатывались по лбу с его мокрой седины, а затем застывали на кончике его длинного, слегка кривого носа. С каждой секундой, она все глубже и глубже проникалась искренним восхищением и тёплой дочерней любовью к этому человеку. Ей хотелось обрести ту же внутреннюю силу, ту же безмятежность, коими обладал он. Ей хотелось походить на него. Она жаждала научиться жить по-новому. Она хотела брать и отдавать. Принимать его уроки жизни и давать свои.

Спустя несколько минут, когда дождь усилился, они без спешки покинули место и отправились в кафе, которое располагалось на той же стороне набережной, неподалёку от них.

Внутри они заняли место за столиком у окна, выходящего на опустевшую улочку. В кафе было не безлюдно, но несмотря на это достаточно тихо. Лишь один из посетителей, с энтузиазмом повествующий кому-то рассказ о своих соревнованиях по баскетболу изредка сотрясал уют безмолвия. Беспрерывный шум дождя за окном, стучащего о брусчатку, редко сопровождался резким завыванием ветра.

Официант поставил две кружки ароматного какао на стол и удалился. Виктория первая нарушила молчание:

– Вы бы не хотели начать продавать свои картины?

– Кто же их купит у меня? – удивлённо, с задором воскликнул Анвар.

– Хорошо. Мне понятны причины вашего скептицизма, но прошу вас, прежде чем критиковать мое предложение и отнекиваться, пожалуйста, выслушайте. Дело в том, что я достаточно тесно знакома с директором и основателем одной очень влиятельной арт-дилерской компании. Я могу и хочу вам помочь. Её деятельность распространяется по всей земле, внося колоссальный вклад в мировое искусство. Только представьте, галерея Ивана Местровика, Третьяковка, Дрезденская, Далвич! Компания обладает тремя собственными картинными галереями, которые сегодня пользуются широкой популярностью, она сотрудничает с художниками разных статусов, представляя, как молодых, безызвестных, так и гениев современного искусства.

Анвар попытался было что-то сказать, но Виктория тут же прервала его.

– Подождите, я знаю, что вы хотите сказать. Да, вы не мастер, вы любитель. Но те мотивы, которые толкали вас на сотворение этих картин на протяжении последних десяти лет и есть настоящее искусство! Важно не то, насколько качественно и правдоподобно это изображено, а то, какой смысл вы вкладываете на поверхность полотна. Да, в искусственной деятельности важны как техника, так и умение, но искусство – это, в первую очередь, душа человека, его эмоции, это палитра счастья и страдания, взлетов и падений. То, что я услышала от вас сегодня, будоражит и мотивирует. Ваша биография, ваша жизненная позиция, философия позволяют человеку, познакомившемуся с вами, начать жить. Она пробуждает человека ото сна, понимаете? Это и есть самое важное. Ваши картины способны подарить жизни миллионам нуждающимся.

Недолго обдумав слова Виктории, Анвар заговорил холодным тоном.

– Ваши намерения имеют весьма альтруистичный характер. Это мне нравится. Но, как вы сами подметили, я не мастак. Я делаю это потому, что мне это приносит удовольствие. Я реалист и я прекрасно понимаю, что такие картины не будут пользоваться спросом. Единственная потенциальная причина сулящая успешные продажи – это жалость. Человеческая жалость к бедному, слепому художнику. Мне это не нужно ни за какие деньги, и вы должны это понимать.

– Дело ведь вовсе не в деньгах! Поймите, в вас есть потенциал, я это вижу. Сколько людей на этой планете нуждаются в вашей помощи, сколько заблудших душ, спящих умов окружает нас! Вы же сами об этом говорили! Ваши картины в совокупности с вашей биографией способны оживлять. Вы нужны людям, поверьте мне. И люди будут готовы заплатить любые деньги, чтобы посмотреть на ваши картины. И не из жалости к вам, а из собственного желания жить. Ведь все мы хотим жить. А ваши картины дарят эту жизнь. Свободную, чистую жизнь, – последние слова она произнесла полушёпотом и после недолгой паузы продолжила уже с прежней интонацией, – Что же касается вашего мастерства, я готова помогать вам, если вам этого захочется. Я не смогу писать картины вместе с вами, этим должны заниматься вы сами, ваши руки. Но я буду вам что-то подсказывать, давать элементарные уроки по смешиванию цветов, обучать разным техникам нанесения слоёв, лакированию и прочим деталям.

– Спасибо вам, Виктория за тёплые слова и за желание помочь мне. Но боюсь, что мне это не нужно. Мне не нужны ни помощь, ни слава, ни деньги.

– Но вы нужны другим людям! – резко перебила его Виктория, – почему вы не хотите помочь нуждающимся? В обмен на любовь к жизни вам потребовалось пожертвовать своим зрением. Но ведь другие могут обрести эту любовь, не дожидаясь жестоких уроков судьбы, а научившись у вас. Вы говорите, что люди слепы, что люди пишут картину, вместо того, чтобы любоваться видом, вы осуждаете все человечество, обвиняете каждого в невежестве и бездарности, но в то же время напрочь отказываетесь помочь им прозреть.

– Я вам уже дал свой ответ, Виктория, – строго ответил Анвар, – Я не намерен выступать пред публикой в роли бедного принца, давя на чужую жалость. И уж тем более я не намерен тешить чье-то самолюбие, даря возможность безвозмездно помогать несчастному инвалиду. Я, знаете…

– Извините меня, – почти перейдя на крик, в очередной раз перебила Виктория, – но, по-моему, вы больше остальных зациклены на этой жалости. Вы скупы до чувства гордой отчужденности, скупы до милосердия и до своей этой жалости к себе. Человек склонен к благородству, ему необходимо чувствовать себя нужным и незаменимым в обществе. А вы закупорились в своём панцире, назвав это мудростью, и презираете всех окружающих. Вы не хотите принимать ни чьей помощи и также не хотите помочь другим. Но это неверно! Человеку нужен человек!

Только закончив эту фразу, Виктория поняла, что возможно, на этот раз она была чересчур груба.

– На этом закончим, – тихо предложил Анвар и, потянувшись за кружкой, не рассчитав расстояние, опрокинул её, пролив какао на стол, – о, черт! Прошу, простите меня, – пытаясь нащупать салфетки рукой, быстро и робко затрепетал Анвар, – какая нелепость, простите, простите. Вы не ошпарились?

Виктория встала, чтобы взять салфетки с соседнего столика, но Анвар тут же остановил её и сделал все самостоятельно. Виктории было сложно оставаться наблюдателем в этой ситуации. Трудно просто смотреть на то, как человек с ограниченными возможностями пытается доказать всему миру то, что он самостоятельный. Тем не менее, Анвар справился. Он протер стол насухо и подал столовые салфетки Виктории.

– Еще раз прошу прощения, – виноватым тоном сказал Анвар.

– Все в порядке, – отозвалась она, вытирая коричневые пятна с брюк, – это вы меня простите. Я нагрубила вам. Мне не нужно было так говорить. И я вовсе не считаю вас гордым эгоистом. Мне очень стыдно за свои слова.

– Вы сказали то, что думали, – улыбнувшись, произнес он, – Я не держу обиды на вас. Возможно даже, в ваших словах есть правда.

Они заказали ещё по одной кружке какао и отправились в молчаливый мир мыслей. Дождь за окном стихал. Стих и голос баскетболиста, которого уже, возможно, не было в кафе. Виктория внимательно всматривалась в мутно серые глаза Анвара. Ей было интересно узнать, почувствует ли он на себе её пристальный взгляд – судя по тому, что Анвар никак не реагировал, а лишь изредка моргал и шевелил головой, прислушиваясь к какому-нибудь новому звуку, её заключение оказалось отрицательным.

Анвар с осторожностью подносил кружку ко рту, делал несколько глотков и ставил её обратно на стол. Поглаживая Майу, смирно лежащую под столом, он размышлял над словами спутницы. Вспоминая события, происходившие с ним за последние десять лет и свою реакцию на них, он все больше убеждался в правоте её слов, а вместе с тем и в несовершенстве собственной модели поведения. Он вспомнил, как однажды нахамил бездомному попрошайке, который, не признав слепца, задел его протянутой за милостыней рукой. Вспомнил и тот случай, произошедший с ним прошлой осенью, когда, гуляя в центре города со своей подругой, он оступился на бордюре и свалился на землю, а когда та ринулась помочь ему встать, он в грубой форме ответил отказом, обвинив её в излишнем внимании, предвзятости и дискриминации.

Перебрав в своей памяти с десяток подобных случаев, Анвар сознавал здравомыслие суждений Виктории, однако сменить свои внутренние ориентиры навстречу тому, от чего он так долго и старательно пытался оградиться, казалось для него непреодолимой трудностью. На протяжении всех этих лет, день за днем, час за часом, не покладая рук, он возводил кирпичную крепость, чтобы защитить себя от человеческой жалости. Скольких усилий ему стоило зауважать себя. Сколько душевной боли ему приходилось глушить в себе, чтобы не поддаться очередной слабости и не признавать собственной беспомощности. Сколько слез ему потребовалось, чтобы перестать считать себя несчастным инвалидом. И вот сегодня, позабывшему о себе прежнем уму вновь открывается истинна, где человечность и добродушие не есть жалость, а бескорыстное желание помочь другому – не есть её проявление. Он вдруг понял, что, напрочь отказавшись от принятия чьей-либо помощи, он и сам разучился помогать другим. Его мир был устроен по принципу «Если уж смог слепой, то сможет и любой другой». Воспитав в себе стальную самоуверенность, он совсем забыл о человеческой доброте, он забыл, что значит – быть нуждающимся и нужным.

В следующую минуту в кафе зашел посетитель и Майя, доселе мирно лежавшая под столом, резко подорвалась и тут же разразилась в оглушительно злобном лае. Кружки слетели со стола вниз, на этот раз угодив на пол. С пронзительным звоном разбитого стекла животный лай стал еще более диким. Взбудораженные посетители вскочили со своих мест, уютная тишина мгновенно превратилась в многоголосый беспорядочный шум. «Успокойте собаку!», «Мужчина, выведите своего пса.», «В парке выгуливать надо питомцев, а не в кафе.» Анвар некоторое время пытался усмирить разъяренного лабрадора, но попытки не увенчались успехом. С трудом удерживая шлейку в руках, он попросил раздражителя пройти подальше, освободив выход, и как только тот подчинился, Анвар наощупь бросился к дверям. Еле вытянув Майю на улицу, в недоумении от произошедшего, с разъяренным возгласом он несколько раз шлепнул её рукой.

Через минуту из кафе вышла Виктория. Оглядев возбужденную Майю вместе со своим злым хозяином, она спросила:

– С ней такое бывало прежде?

– Никогда, – коротко ответил Анвар, закуривая сигарету.

– Странно.

– Ужасный какао, – недовольно буркнул он в заключение.

Виктория рассмеялась в ответ.

Они пошли прямо, вдоль вновь оживавшей набережной. На улице снова стало тепло и солнечно. В доказательство недавно прошедшего ливня остались лишь темные лужи и приятный, свежий воздух.

– Есть ли возможность вернуть вам зрение хирургическим путём?

Анвар смутился. Он не ожидал такого вопроса.

– Есть. Однако такая операция очень дорога. Почему вы интересуетесь?

– Пытаюсь найти хоть какой-нибудь крючок влияния на вашу упрямую натуру. Раз альтруистические помыслы вас не мотивируют, буду мотивировать вас вашими эгоистичными порывами.

– Вы все о картинах? Я полагал, мы закрыли эту тему, – недовольно буркнул он в ответ.

– Мы закончили, – успокаивающе прошептала Виктория, – Но над моим предложением вы обязаны подумать. Вам ведь хочется вернуть зрение.


Глава 9.


После встречи Анвар уделил лишь несколько минут раздумьям о предложении Виктории. Хоть в словах этой хрупкой наглой девушки он и находил горсть горькой правды, идею художественной карьеры все же отвергал напрочь.

Свои дни он проводил в весьма привычном ему режиме. Работа, прогулки по парку, сеансы вечернего упоения в единстве с музыкальными произведениями бессмертных классиков, перечитывание любимых книг. Некоторые книги, имевшие особенную ценность для Анвара, были уже настолько изношены, что слова полностью стёрлись со страниц, и как бы он не давил на них пальцами, разобрать текст уже было практически невозможно. Иногда он полностью посвящал вечера сборке кубика Рубика – грани его кубика выполнены из дерева, металла, каучука, ткани, камня и пластмассы, так, что он мог их различать по текстуре. Другие вечера он слушал аудиокниги. А порой просто проводил минуты в полном бездействии, философствуя о жизни.

На неделе он несколько раз встретился с Викторией. Эти встречи отличались от предыдущих. Их общение перешло на значительно новый уровень, отличавшийся от предшествующего тёплым взаимопониманием и абсолютным единомыслием. Вопрос о картинах в беседах больше не поднимался. Хотя Виктория единожды намекнула на операцию, припомнив тот случай в кафе с Майей и незнакомцем, подведя это к своему недавнему предложению, однако Анвар никак не отреагировал, а лишь сменил тему.

В субботу после работы, забрав Майю у Антона, Анвар предпочёл сразу же отправиться домой. Он дошёл до троллейбусной остановки и дождался свой номер. Как только он очутился внутри, какой-то юноша, судя по голосу лет девятнадцати, попытался уступить ему место, но Анвар вежливо отказался.

Из-за образовавшегося затора, свойственного тому часу, троллейбус двигался прерывисто, тормозя то плавно, то крайне резко. Женщина, стоявшая рядом с Анваром, от которой сильно пахло луком и дешевыми духами, недовольно ругалась при каждом таком резком торможении. Грубая ругань из её рта вылетала с такой же неожиданностью и резкостью, с какой водитель давил на педаль, порождая не менее грубый скрежет колодок. Такая музыкальная закономерность казалась Анвару весьма забавной.

Мужской голос из колонок баритоном оповестил пассажиров о прибытии на Зелёную площадь, от неё Анвару оставалось ещё пять остановок. Люди зашевелились. Двери распахнулись и поток свежего весеннего воздуха за мгновение растворил застоявшийся смрад. Неожиданно раздался собачий лай. Это был лай Майи. Переполошенный, Анвар с силой потянул своего взбешённого питомца к себе, чтобы максимально ограничить его в движении, но внезапно его пальцы почувствовали пустоту ускользнувшей ручки. Цокот когтей вместе с устрашающим лаем Майи унеслись туда, откуда приплывал свежий воздух.

Лишенный трезвости и понимания происходящего, Анвар мгновенно бросился в сторону задней двери. Наощупь выискивая поручни, он спотыкался о ноги и врезался в тела стоявших. Шатаясь, он добрался до ступеней и, чудом не свалившись с них, вытянутыми вперёд руками упёрся во вдруг появившуюся перед ним стеклянную преграду. Троллейбус вновь тронулся. Неистовый вопль, раздиравший его глотку, ужасающей дрожью пронзал пространство, приказывая водителя остановиться. Когда звуки возгласа долетели до ушей шофера, движение прекратилось, открылись двери. Анвар вырвался наружу. Пройдя несколько метров, он остановился и ещё громче прежнего закричал, что было сил: «Ма-а-а-а-йя! Ма-а-а-а-а-а-а-а-а-а-йя! Майя, ко мне! Майя!». Он не слышал её лая. Не слышал её запаха. Не чувствовал её тепла и не осязал гладкость её шерсти. Его окружил городской хаос, хаотичный набор раздражителей, терроризирующих каждый из его органов чувств. Среди сигналов автомобилей, шуршания шин, свистка регулировщика, людского трепета и скрипа, вращавшихся призм рекламных тривижинов, среди запахов канализации, выхлопных газов, чьих-то духов и разной еды, веявшей с ближайших ресторанов и кафе, Анвар пытался отыскать хоть какую-нибудь подсказку о местонахождении своего питомца, но ничего не находил. Он вновь кликнул Майю. На фоне окутавшего его шума, собственный голос казался едва слышимым и тогда он снова прокричал ещё громче, раздирая стенки гортани. Он медленно прошел ещё шесть метров вперёд, но местность была ему неизвестна и, нащупав руками фонарный столб, он остановился. С предложением оказать помощь люди по одному подходили к Анвару, но тот отталкивал каждого, кто приближался к нему. Потерянность и безысходность бросали в пот.

Сейчас, как никогда он ощутил всем своим телом всю бесконечность пространства, где он был не больше, чем таящая снежинка, упавшая на поверхность ледяной глыбы в Антарктической пустыне. Он полностью осознал безграничность вселенной, где его трагическая история о потери своего любимца была ничуть не значимей, чем история об испарении той снежинки. Тихий, писклявый голосок прорезался где-то внутри него. Что-то очень крошечное, неосязаемое в его груди молилось быть увиденным, оно слезно молило о помощи, оно молило о сострадании. Глубоко-глубоко в сердце вдруг проснулось давно забытое, окутанное многолетним слоем пыли, чувство обиды. Так долго молчавшее, одинокое и брошенное чувство жалости к себе впервые за долгие годы вновь заговорило. Игнорировать его жалостливый стон Анвар был больше не в силах. И тогда он сдался, дав волю всем своим чувствам. Слезы, по края залившие глазницы, в секунду вылились на щетинистые щёки. Задыхаясь, он простонал вслух: «Помогите.» – рыдая, в полном отчаянии, он повторял все громче и громче – «Помогите! Прошу, помогите! Помогите же мне!». Прохожие и уже стоявшие рядом в миг окружили агонизировавшего слепца. Каждый из них искренне желал помочь. Но Анвару не становилось легче, наоборот, чем больше людей скапливалось вокруг него, тем ему было хуже, тем тяжелее было вдыхать воздух, тем беспомощней он чувствовал себя. Безумный крик страдания снова призвал о помощи.

Окружённый переполошенными, полными сочувствия людьми, обхвативший обеими руками фонарный столб, Анвар медленно сполз вниз и сел на корточки, спрятав ладонями покрасневшее лицо.

Внезапно он почувствовал, как асфальт под ним становится мягким. Его ступни начали проваливаться вниз. Что-то желеобразное засасывало его ноги все глубже и глубже. Зыбучий асфальт поглотил его по пояс и Анвар снова обнял столб, попытавшись выкарабкаться обратно. Он напряг мышцы и начал подтягиваться, но неведомая сила, тянувшая его вниз, была значительно мощнее. Улица снова сотряслась от оглушительного крика, однако теперь, ни один из стоявших рядом, уже не реагировал на него. Тени наблюдавших, до сих пор падавшие на его кожу, вдруг отступили назад. Сантиметр за сантиметром земля проглатывала тело Анвара, сдавливая внутренние органы, почти не оставляя возможности вдохнуть. Уже через пятнадцать секунд на поверхности остались лишь голова и руки. Уставшие пальцы предательски соскальзывали с холодной ребристой поверхности его последней надежды. Когда асфальт подплыл к ноздрям, Анвар уже не издавал никаких звуков, он перестал сопротивляться, а лишь мысленно прощался со своей нелегкой, но все же жизнью. Он зажмурил глаза. Через боль в легких, носом набрал как можно было больше воздуха, чтобы отсрочить свою смерть хотя бы на несколько секунд. Полужидкая консистенция плавно засосала его щеки, брови и кончики ушей. Голову полностью окутало неизвестное.

Анвар попытался пошевелиться, но тело было прочно скованно. Где-то там, в глубине, снизу или сверху зазвучала известная ему мелодия. В её нотах он узнал вторую часть двадцать третьего фортепьянного концерта Моцарта. Затем послышалось едва уловимое пение птиц. Хотя Анвар находился в парализованной неподвижности, присутствовало явное ощущение перемещения в пространстве, походившее больше на полет, словно он находился в невесомости. Музыка постепенно уплывала все дальше, становясь почти неслышимой, а трели пернатых наоборот, становились все громче и реальней.

В легких уже почти не оставалось кислорода, как вдруг зыбучая трясина неожиданно выбросила Анвара на свободу. Долю секунды его тело находилось в свободном падении, а затем плашмя приземлилось на плоскую поверхность. Сверху некоторое время на его спину осыпались небольшие кусочки переломанного асфальта. Анвар лежал на холодной кафельной плитке, нервно хватая воздух пересохшим ртом. По всем ощущениям он теперь находился в каком-то помещении, но звуки птичьего пения были так близки, как будто бы он сидел под деревом в парке.

– Ну и что это за цирк ты там устроил? – внезапно сказал грубый мужской голос.

Морщась от боли, Анвар поднялся с пола. Интуитивно он был точно уверен, что голос обращался именно к нему, но отвечать на вопрос не спешил.

– Помогите! Помогите! – передразнивая недавние крики Анвара, снова заговорил голос, – Убожество ты жалкое. Если бы ты только мог видеть, насколько ничтожно это выглядело. Испанский стыд.

Голос говорящего Анвару показался знакомым, но вспомнить, кому он принадлежит никак не удавалось.

– Кто вы? – тихими неуверенным тоном спросил он.

– А тебе какое дело? – ответил грубый голос и неожиданно рассмеялся. Смех его был довольно странным и был больше похож на обрывистое шипение змеи, – Кто тебе там должен был помочь?

– Моя собака сбежала, – начал оправдываться Анвар, – вероятно, она погналась за кем-то. А я, как вы, полагаю, уже поняли, не смог бы отыскать её самостоятельно.

– С-с-с-с-с-с! – вновь засмеялся голос, – Не смог бы её отыскать самостоятельно. Так, ты это из-за собаки принял облик половой тряпки? Ведь нет же. А? Что молчишь?

Анвар испытывал едва знакомую смесь чувств – стыда и жалости к себе одновременно. Неприятный вкус этого коктейля ассоциировался в его памяти лишь с одним человеком. Он вспомнил этот голос. Вспомнил все детали того случая с огурцами в супермаркете.

– Я вас помню, – сказал Анвар, – признаться, я бесконечно благодарен вам за ту острую дерзость, которой вы тогда не побоялись прорезать мне веки, прятавшие мои испуганные глаза.

– Видать, не прорезал. Как был слепым, так им и остался и в метафорическом, и в самом прямом смысле.

– Вы не способны представить, насколько мне трудно порой сохранять силы и мужество. Вы не можете знать, что происходит в моем сердце. Майя – это не только мои глаза, но и верный, любящий друг. И.…

Анвар почувствовал, как слезы обиды вновь начали подкатывать к глазам, но тут же отдернул себя от колких мыслей и переведя дух, продолжил чуть тверже.

– Да, вы были правы. Мои слёзы – это не только лишь слезы об утере своего друга. Это скопившаяся за многие годы боль, которую я бережно сохранял внутри себя, и которая внезапно проснулась. Каждый новый день для меня – это очередной бой с самим собой. Вы не представляете, какого это, быть слепым.

– И представлять не хочу. С-с-с-с-с! Ты не стал жалким, потому что ослеп, а ослеп, потому что всю жизнь был жалким. Быть слепым – это твоё самое заслуженное естество. Я уже говорил тебе однажды и повторю ещё в разжеванном виде: твоя боль и твои пороки – это твоя ноша. Либо ты несёшь её сам, твёрдо выстаивая очередные удары судьбы, либо становишься рабом обстоятельств, жалким ничтожеством, пищащим, как резанная свинья, во всю глотку, обняв фонарный столб по среди улицы. Ни твоя собачка, ни твоя выдуманная подружка из Канады, ни эта художница, ни хирурги, ни прохожие, никто не станет жить вместо тебя. Никто не спасёт тебя, потому что твой крик несчастный – это пустой звук, слышимый только тебе. Кому есть дело до твоих проблем? Даже те немногие, которые станут помогать тебе, будут делать это из побуждений своего собственного эго. И когда тебе покажется, что кто-то проявляет к тебе благородство, на самом деле тебя будут использовать, как раба. Ты слепая проститутка, берущая за свои услуги состраданием и жалостью вместо денег.

– Это был первый случай за долгие годы, когда я позволил себе проявление слабости, – возразил Анвар.

– И этого первого случая вполне достаточно в доказательство твоей несчастной натуры. Страдание – твой удел.

– Не слушайте его, Анвар, – внезапно прозвучал женский голос с хрипотцой.

– Виктория?

– С-с-с-с-с-с-с! Ты только посмотри на неё! – хлопнув ладошками, весело прокричал он, – Сама мать Тереза, преисполненная милосердием, собственной персоной! Теперь вот на наглядном примере реши-ка такую задачку: подумай, с какой стати ей понадобилось помогать тебе? Откуда такая заинтересованность в слепом неудачнике, который без собаки своей в туалет сходить не может? А? А ни ради наживы ли? Чем больше ты слушаешь её утешительное жужжание, тем дольше будешь служить ей. Ты уже слишком много взял авансом, теперь настала пора расплачиваться. Напиши сотню гениальных картин и отправляйся с ней за ручку на публику, откуда со сцены на дрожащих коленках будешь умолять таких же эгоистов купить у тебя хоть одну из твоей размазни.

– Анвар, – нежно произнесла Виктория, – помните, человеку нужен человек. Бог наделил нас способностью испытывать сострадание к другим, чтобы мы могли выручать друг друга в трудные минуты. Живя по закону «каждый за себя», мы уподобляемся диким животным, руководствующимся исключительно своим инстинктам. Кроме выгод, наживы и мнимых ценностей, в нашем мире есть ещё вера, надежда и любовь. Вспомните свои же слова о любви. Мир любит вас, и вы любите этот мир. Без любви жизнь невозможна, без любви возможно лишь существование и вы знаете это сами. Я люблю вас, как человека, а милосердие есть один из способов проявления любви. Я бесконечно уважаю вас за ту внутреннюю силу, пылающую внутри вас и за ваше стремление жить. Я не прошу вас становиться слабым, вы никогда таким не были и не станете, я это знаю. Я лишь прошу вас понять, что жалость, слезы и сострадание – это не признаки слабости. Слезы грусти, как и слезы счастья одинаково соленые, потому, как и те и другие являются ответной реакцией переживаниям нашей души. И тоска, и радость, и уныние, и счастье – это все наши эмоции, это часть нас, это мы, совокупность всех элементов. Убивая в себе какое-то чувство, вы убиваете часть себя, часть собственной души. Вы как-то сказали, что жалость убивает, но это не так. Жалость убивает лишь того, кто уже готов умереть…

– Конечно! – перебил грубый голос, – и продолжай жалеть себя, бедного. Послушаешь художницу и окончательно сгниешь. Судьба любит сильных и ненавидит нытиков.

– Анвар, – тихо сказала Виктория, – вы не должны блокировать собственные чувства. Я хочу, чтобы вы жили в гармонии.

– Не слушай её! Хоть раз в своей жизни прояви мужество!

– Наша вселенная следует нескольким законам, – игнорируя голос, продолжала она, – один из которых, закон баланса. Страдание неизбежно, будете ли вы придерживаться его совета или нет, не важно. Без зла невозможно добро, как без слабости невозможна сила, а без счастья невозможна горечь. Мы обязаны любить как дождь, так и солнце, ведь и то и другое есть взаимодополняющие источники жизни, где одно нам дарит тепло и свет, а другое – прохладу и воду. Горе, проблемы, несчастье – это резкие впадины на тропинке нашей судьбы. Эти впадины – неотъемлемая часть нашей жизни. Вы можете провалиться в эту впадину и остаться там, а можете разогнаться, как следует, для того, чтобы использовать её в качестве трамплина и взлететь вверх. И чем глубже эта впадина, тем выше будет ваш полет. И есть ещё один закон. Это закон бумеранга. Добро, которым с вами бескорыстно делятся люди, это то добро, которое вы когда-то подарили другим. Люди, помогающие вам, это посланники, отправленные к вам небом за былые блага. Вы помогли мне поверить в собственные силы, научили меня жить по-новому. Вы имеете полное право принять мою помощь. Ваш недуг – это великое горе, величайшая впадина, покорить которую самостоятельно, почти невозможно. Но с моей бескорыстной помощью, вы сможете её осилить и поверьте мне, это будет самая яркая победа в вашей жизни. Теперь перед вами стоит выбор: остаться внизу, игнорируя протянутые руки помощи или же принять мои слова за истину и, перестав противиться милосердию близких, выбраться из этой ямы. Вы можете и дальше продолжать упрямиться, сдерживая слезы, каждый раз, когда недуг вновь напомнит о себе самым неприятным способом, а можете полностью изменить свою жизнь.

Грубый голос что-то заговорил, но Анвар уже не слышал его. Неизвестная сила, затянувшая его под землю, вдруг снова проснулась, но на этот раз его уже засасывало вверх. Нарушая законы гравитации, его тело медленно оторвалось от плитки и через несколько секунд утонуло в знакомой его коже материи.

Анвар проснулся. Майя, как обычно лежала в ногах. За окном слышалось раннее пенье птиц. Он медленно поднялся с кровати и прошёл до кухни, чтобы попить воды. Затем, вернувшись обратно в свою спальню, он взял телефон и, недолго подумав, отправил голосовое сообщение Виктории, где сказал о том, что хочет принять её предложение.


Глава 10.


Последние четыре дня Грек почти не покидал стен съемной квартиры, прибывая в тяжелом запое. Никаких новостей от Ивана по-прежнему не было – с момента последнего разговора на звонки он больше не отвечал. Также Грек несколько раз пытался связаться с Миладой, но все попытки неминуемо терпели фиаско. Лишь один раз ему удалось дозвониться до неё с домашнего телефона соседки, однако диалог был окончен сразу же, как только она услышала его голос. Томящееся по теплу её бархатной кожи сердце не переставало уповать на возвращение тех нежных отношений.

Окруженный пустыми тарами, коробками из-под пиццы и мятыми контейнерами с остатками еды, сквозь опухшие веки он пытался отыскать свой мобильный, чтобы в очередной раз позвонить своему подельнику.

Когда Грек нашёл телефон и набрал номер Вани, к его удивлению, тот ответил почти сразу же:

– Слушаю, – сухим тоном из трубки прозвучал его голос.

– Ваня! Ну наконец-то! – мгновенно протрезвев, разразился Грек, – Куда ты пропал?

– Грекушка, ты знаешь, что в отличие от тебя я человек семейный, к тому же, не безработный. И у меня не всегда находится время, чтобы послушать твои бредни о слепом киллере. Если ты звонишь узнать о деньгах, сразу говорю, перевода не было.

– Но ведь сегодня уже суббота, – медленно протянул Грек.

– А завтра воскресение. Вижу, считать ты умеешь, молодец, но на кой тогда черт ты мне названиваешь каждый день?

– Потому что я названивал тебе не только ради этого, – сказал Грек и подумав с секунду, завершил, – Мне нужно, чтобы ты дал мне адрес Милады.

– Зачем это? – с недоумением буркнул Ванин голос.

– Мне надо поговорить с ней. Все мои телефоны она заблокировала.

– И правильно сделала, что заблокировала! В общем так, ловелас, я не знаю, что там происходит в твоей воспалённой голове и зачем тебе понадобилась встреча с Миладой, но я настоятельно не рекомендую… Я запрещаю тебе, слышишь? За-пре-ща-ю тебе выходить с ней на контакт, ни сегодня, ни после воскресенья, ни через год, никогда, ты меня понял?

– Ваня, мне нужен её адрес, – вновь повторил Грек стойким, уверенным голосом, – Наш с ней разговор никак не отразится на её конечном решении, касательно денег, не переживай, это и в моих интересах тоже.

– Послушай меня, дурачок, – громко прозвенело в ответ, – из нас двоих лишь я один нахожусь в трезвом разуме и лишь я один из нас способен адекватно расценивать возможные последствия твоих безрассудных и неадекватных поступков, – затем он вдруг перешёл на полушёпот, отчего речь его показалась ещё более грозной, – я тебе напомню кое-что: сто шестьдесят третья статья уголовного кодекса – вымогательство в особо крупном размере группой лиц по предварительному сговору, что наказывается лишением свободы до семи лет. Ты тут не один, дружок, помни это. Если ты склонен считать, что твое жалкое, бессмысленное существование ничем не отличается от тюремного заключения и ты не находишь никакой существенной разницы между тут и там, то это ещё одно характерное отличие между нами. Мне есть ради чего и ради кого жить. И я не планирую скитаться на нарах из-за параноика, думающего исключительно своим половым органом, будь любезен, друг мой, уясни это раз и навсегда!

Несколько долгих секунд Грек молчал, так как прекрасно понимал, что на любой его следующий аргумент у Вани имелось с десяток контраргументов и что бы он сейчас не произнёс, тот все равно не даст ему адрес.

– Я понял тебя, – покорно согласился Грек, – закрыли тему. Извини, что заставил тебя нервничать, я действительно перегнул палку.

– Палку свою, друг, ты перегнул уже давно. Не перестаю удивляться, как она у тебя ещё не сломалась. Включай мозг, Грекушка, пора бы уже с деревянного Буратино в мальчика превратиться. Если это все, то тогда прощаемся.

– Это все.

Грек рухнул на диван и уставился в белую стену. В затуманенном рассудке вяло менялись мысли. В голове господствовал кавардак. Думать давалось не только сложно, но и больно. Губы его, едва шевелясь, беззвучно перебирали возможные планы действий. «Должен же быть какой-то вариант» – пробормотал он шепотом, – «думай, думай!» – он несколько раз с силой приложился ладонью ко лбу, затем резко встал и пробрел к окну. Преимущественную часть панорамы, открывавшуюся из окна, занимал точно такой же многоэтажный жилой дом-близнец, стоявший прямо напротив. Одна из его квартир была также арендована их бандой, там находилось Ванино фото-логово. Если бы Грек имел доступ к той квартире, он бы непременно наведался туда с поиском улик, которые бы могли привести его к Миладе. Но ключи от этой квартиры были только у Вани, к тому же, Грек даже не знал её номера. Оставался лишь один единственный вариант – то самое кафе, где была подстроена их первая случайная встреча. До их очного знакомства Милада часто бывала там, в основном, проводя время за экраном ноутбука. Возможно, её дом или салон располагались где-то неподалёку. Это был его последний шанс увидеться с ней, нужно было отправляться туда и выжидать её, надеясь на чудо. Терпеть мучительной боли Грек был больше не в силах. Не теряя время, он живо привёл себя в порядок, принял душ, сбрил недельную бороду, оделся и отправился в путь.

Только сев в такси Грек обнаружил пустоту на левом запястье. Он хотел было вернуться обратно, чтобы забрать отставленный в съёмной квартире оберег, но сразу же избавился от этой затеи, поскольку сейчас время не ждало и даже секунда могла повлиять на исход событий.

Дорога казалась ему бесконечно долгой. Трепетное предвкушение перерастало в нервное ожидание. Ноги машинально выстукивали быстрый ритм в такт с волнующимся сердцем, зубы жадно кусали губы, а его руки нетерпеливо ерзали с места на место. Часы на телефоне показывали ровно три часа, примерно в это же время Милада чаще всего приходила туда. «Только бы она пришла сегодня.» – мысленно повторял он.

Когда они уже наконец были рядом, Грек попросил водителя остановиться и вышел из машины чуть раньше необходимого, примерно за полквартала до нужного места. Его сердце спешило, тогда как тело неуверенно медлило. Он неспешно зашагал по тротуару, подбирая в уме слова признания. Переполненные волнением глаза суетливо бегали по лицам прохожих, боясь одновременно и упустить, и встретить то единственное и родное. С каждым шагом, с каждым метром его пульс учащался. Вот, он уже дошел до торгового центра, в котором находилось место их первой встречи. Вход в кафе лежал через нутро здания, а витрина его выглядывала на тротуарную дорожку, по которой он двигался. Проходя мимо неё, Грек отвернул лицо в другую сторону и ускорил шаг, чтобы не быть замеченным прежде времени.

Центральный вход сторожила огромная скульптура медведя гризли, выполненная из меди. Он прошёл мимо зверя и нырнул в распахнувшиеся автоматические двери. Минуя модные бутики, магазины бытовой техники и сувенирные лавки, Грек остановился под вывеской «Кафе у юта», украшенного декорациями корабельной тематики. Адреналин бурлил в его жилах. Он поправил прическу, обтер о джинсы вспотевшие ладони, набрал полную грудь воздуха и, резко выдохнув вошёл во внутрь, переступая комингс.

Якоря, компасы, морские часы, висящие на стенах, обслуживающий персонал, суетящийся во фланках корабельных вестовых с железными подносами в руках, тросы, столы в виде пороховых бочек и стулья в виде сундуков – все своим видом напоминало о их первой встрече. Грек осторожно прошёлся вокруг столов, но среди всей этой флотской идиллии Милады нигде не было. В расстроенных чувствах, под звук утихающего сердца, вновь вернувшегося от тревожного возбуждения к грустному умиранию, Грек занял одно из свободных мест возле панорамной витрины, глядящей на тротуар. Он сел таким образом, чтобы были видны и вход, и улица. Не глядя в меню, он попросил вестового кружку Флотского горячего шоколада. Именного его они пили с Миладой в тот день. Воспоминания о том времени плавно накрывали его тёплой морской волной. До знакомства здесь он видел Миладу шесть раз. Он наблюдал за её движениями, поведением и привычками, изучая её мимику, голос и манеру общения, когда она говорила с официантами или разговаривала по телефону. Чаще всего она сидела в углу помещения, рядом со стеллажом, на котором красовались алюминиевые модели разных кораблей, как раз в трёх столах, от того места, где сейчас сидел сам Грек. Тогда он наблюдал за милой незнакомкой, за женой богатого дяди, за обычной куклой, каких в его жизни было с десяток. Он изучал поведение жертвы, глупой, наивной и легкомысленной девочки, не подозревавшей о своей неминуемой участи. Но когда он подсел рядом и впервые услышал её ласковый голос, обращавшийся к нему, он уже слышал не голос жертвы, а голос самого близкого, самого родного и любимого человека. Тогда он впервые увидел глаза, каких никогда не видел, но всегда точно знал, что они есть. Её едва видимая застенчивость, лёгкий и почти прозрачный флирт, её изысканное чувство юмора и мелодичный смех вскружили ему голову с первых секунд их общения. Если бы он мог предположить, каким недосягаемым может быть то, что тогда находилось всего лишь в метре от него, если бы он знал тогда, какую боль он почувствует, потеряв так долго искомое, если бы он смог понять, что это и есть любовь, все бы было иначе.

С тоской в глазах он безнадёжно глядел то в окно, то на вход. Каждый раз, когда кто-нибудь заходил в кафе, он резко вздрагивал, а затем, разочарованный, вновь возвращался к своим грустным мыслям. Один раз таким посетителем оказалась рыжеволосая девушка, а когда Грек с криком бросился навстречу и приблизился к ней, то увидел перед собой чужое лицо.

Час сменял другой, и Грек все также сидел на прежнем месте. Последние лучи надежды вместе с лучами солнца плавно убывали за горизонт. Со сгущавшимися за окном сумерками сгущалась тоска. Людей в кафе становилось все меньше и меньше.

Спустя ещё два часа, официант положил на стол книжку с счетом и известил о скором закрытии заведения. Стрелки часов указывали на двенадцать.

Грек допил свой давно остывший шоколад и безнадежно глянул на улицу. Там за окном стоял уже знакомый ему мужчина, глядящий на него пустыми глазами. Впервые за все встречи с ним, Грек не испытал ни капли страха. Он совсем не боялся его, не чувствовал никакой угрозы, не видел никакой опасности. Теперь он всматривался в его уродливое лицо с долей сострадания и каплей любопытства. В этот раз лицо мужчины казалось Греку полным добра и любви. Он будто бы увидел его с другой стороны. Его морщинки возле покрытых шрамами глаз веяли мудростью, а широкий мужественный подбородок показывал все его благородство. Неожиданно для себя Греку вдруг стало интересно узнать о судьбе этого несчастного человека, ему хотелось услышать его голос, узнать его имя, поговорить с ним. «Кто ты?» – шепотом произнёс Грек. Затем он подвинулся поближе к витрине, чтобы чётче рассмотреть его лицо и оперся правой ладонью на стекло. Стоявший по ту сторону слепец также неожиданно приблизился и подняв левую руку, приложил ладонь точно по контуру ладони Грека. Уголки губ слепца приподнялись в умиротворённой улыбке. Грек улыбнулся ему в ответ. С этим прикосновением, отделявшимся лишь сантиметром прозрачного стекла, Грек почувствовал тепло и заботу. Давно забытое чувство нужности вдруг окутало его сердце, словно незнакомец знал, что он испытывал сейчас. В этом тепле было что-то необъяснимо отцовское, что-то из детства. Грек вспомнил себя маленьким мальчиком, чистым и светлым, чьё сознание ещё не знало обмана, чья душа ещё не знала грехов. Только сейчас он понял, насколько сгнило его нутро, насколько далеко он ушёл от истоков доброты и благородства, коими светился этот седовласый мужчина напротив. Он вспомнил о Миладе, о том, как жестоко и холоднокровно поступил по отношению к ней. Мысли снова вернулись к тем неудачным, провальным попыткам отыскать её, как вдруг его осенило – «Если он следил за мной, – подумал он, – значит, возможно он следил и за ней, и ему известен её адрес.» Он быстро оторвал руку от стекла и крикнул: «Жди меня там!», после чего пулей бросился к выходу, оставив на столе мобильный телефон, портмоне и неоплаченный счёт.

Когда он добежал до витрины, седовласого мужчины уже не было на месте. Задыхаясь, Грек прокружился вокруг, оглядываясь по сторонам. Улица пустовала, рядом не было ни души.

Из-за светодиодных лампочек, украшавших стены рядом стоящих зданий и фонарей, освещавших тротуар, небо над головой казалось чёрным, как смола. Безмолвный ветер с досадой кружил над землёй ненужный мусор. Одинокий и отчуждённый от своей природы гризли, стоявший позади, бросал на асфальт безликую тень. Неподалёку слышалось неприятное шуршание крыс.

Ещё раз проскандировав пустую местность, Грек зашагал прямо, в ту сторону, откуда днём вышел с такси. Дойдя до центральной дороги, он остановился и вновь огляделся. Здесь, в округе можно было насчитать человек десять, но слепца среди них не было. Следуя слепой интуиции, Грек решил пойти вдоль дороги в сторону загорода.

Он шёл долго, не чувствуя усталости. В этом бездумном поиске он совсем забыл о Вани, о деньгах, о всех их предыдущих аферах. Его мысли занимали только Милада и самое последнее связующее с ней звено, слепой незнакомец.

Он продолжал идти. Иногда чутье заводило его в тихие жилые кварталы, с час гоняло его петлями по неосвещенным тропам, а после снова возвращало к дороге. Иногда он переходил на бег, а иногда останавливался. Один раз на пути к нему попыталась привязаться шайка уличных хулиганов. Когда он честно признался, в том, что ничего представляющего какую-то ценность, кроме потасканных внутренних органов, у него с собой нет, те сразу же отстали от него.

Так, не замечая трущих на ногах мозолей, в один момент Грек вдруг понял, что забрёл на хорошо известную ему местность. Где-то тут, вдали от суетливого центра, на окраине города, неподалёку находился его дом. Интуиция повела его дальше. Он вновь вышел к уже знакомой ему центральной дороге и прошёл ещё четыре километра вперёд.

Тем временем нежно розовая заря густым маслом плавно заливала небо. Город лениво просыпался от ночного сна. Придорожные фонари еще пытались конкурировать с невидимым светилом. Автомобили на дороге появлялись все чаще, но людей на улице ещё почти не было. Лишь изредка на пути встречались сонные, помятые лица, противящиеся началу нового дня.

Грек миновал пустую трамвайную остановку, затем прошёл по узкой пешеходной дорожке, зажатой между массивным зданием и оградительным леером. В ста метрах, повернутый к нему спиной, таинственный незнакомец стоял на перекрёстке, выжидая светофор. Когда загорелся зелёный свет, и седовласый мужчина побрел на противоположную сторону, Грек быстро ринулся за ним. Он несколько раз вскрикнул ему в след. Слепой обернулся на крик, блеснув белыми шрамами и зашагал быстрее. Грек перебежал дорогу на красный и остановился у обочины. В очередной раз потеряв из виду свою цель, он осмотрелся по сторонам. Единственным местом, куда незнакомец мог так быстро скрыться в том открытом пространстве, был парк, ворота которого находились по левую сторону от него. Грек стремительно направился туда.

Оказавшись на его территории, он добежал до невысокого холма, возвышавшегося над зеленой поляной, откуда вся округа была, как на ладони. Совсем неподалёку, в двадцати шагах от него, девушка в чёрном спортивном костюме делала утреннюю зарядку, чуть дальше, молодой парень дрессировал овчарку. Кроме них двух Грек большее никого не наблюдал. Он медленно подошёл к девушке и тяжело дыша заговорил:

– Прошу прощения.

– Да? – застыв в продольном шпагате, отозвалась она.

– Вы не видели здесь слепого?

Немного подумав, девушка отрицательно покачала головой.

– У него все лицо в шрамах, – отдышка сбивала его речь, говорить давалось с трудом, – Он проходил рядом минуты две назад. Я думаю, вы могли видеть, куда он направился.

– Боюсь, что ничем не могу помочь вам, – протянула в ответ спортсменка, после чего сразу же встала с газона и легкой трусцой удалилась на другую сторону поляны.

Грек покружился вокруг, глазами пробежав по пустующему парку. Подышав еще с минуту, он направился к парню с собакой.

– Добрый вечер.

– Доброе, – подтягивая к себе вдруг насторожившегося пса, холодно поприветствовал низкорослый блондин.

– Тут где-то гуляет седоволосый мужчина, лет сорока – сорока пяти, со шрамами на лице. Ты не видел, куда он пошёл?

– Нет, не видел.

– А раньше видел его где-нибудь? Может, здесь или в каком-нибудь другом месте?

– Нет.

В момент, когда светловолосый юноша отвечал, вдали, за его спиной Грек разглядел знакомый человеческий контур. Слепой неподвижно сидел на лавочке напротив озера. Грек сию же секунду резко сорвался с места. Он бежал так быстро, как никогда, стараясь ни на миг не спускать с него глаз. Только сейчас, в этом финальном спринте, все преодоленные им за ночь километры дали о себе знать. Каждый его шаг режущей болью впивался в ахилловое сухожилие. Его стопы пульсировали с такой же силой, с какой билось сердце в груди. Уставшие глаза сжигал ядовитый песок, а лицо горело красной кровью, как обмороженное. Когда он наконец добрался до финиша, лавочка уже была пуста. В эту же секунду Грек свалился на неё мешком.

Не желая больше продолжать поиски, он тридцать минут сидел не шевелясь, в той же позе, в какой упало его обессиленное, бренное тело. Все, что изнутри заставляло его проделать весь этот длинный путь бесследно испарилось. Все его мысли исчезли. Тяжелое дыхание нехотя унялось. Его раскрасневшееся лицо плавно принимало естественный цвет. Боль в ногах постепенно отступила. И вдруг он почувствовал спокойствие.

Он поднял уставшие веки и посмотрел вперед. Перед его глазами расстилалась невиданная ему ранее красота. Лучи восходящего солнца весело играли в озерной ряби, бросая озорные блики в зеленую листву, задорно шебаршащую на ветках пышного тополя. Застывшие на месте, ярко оранжевые кучевые облака любовались своим отражением в хрустальной воде. Как заботливая мать укрывает спящего ребёнка одеялом, едва видимый туман укрывал травянистую гладь. Оттуда, из росистой травы, вышедший на охоту одинокий кузнечик, лихо выскакивал в высь, в поиске добычи, а затем также бесследно исчезал, словно в бездне. Чёрные силуэты птиц парили в воздухе в грациозном танце, будто бы пытаясь передать всем вокруг свою бесконечную любовь к проснувшемуся небесному светиле. Все, что окружало Грека, что до этой секунды прибывало в мертвом оцепенении внезапно ожило и приобрело смысл. В этом сказочном мире не было ничего, что бы оставалось неподвижным. Эта сказка не была застывшей в одном мгновении картиной, она была динамичной, всегда текущей и никогда не останавливающейся. В эту секунду Грек понял, что эта сказка не была лишь здесь, она была везде, в каждой стране, в каждом городе, в каждом человеке, в каждом дереве, в каждой пылинке. Эта сказка и была жизнью. Она была всегда и во всем.


Глава 11


После того, как Анвар принял предложение Виктории, жизнь его забила ключом, сияя яркими красками, не виданными ему раньше. Неожиданно наведавшиеся перемены полностью изменили его устоявшийся быт. С Викторией они стали – не разлей вода. Почти каждый день они посвящали знакомствам с искусственными деятелями разных уровней. Они общались с художниками всевозможных направлений, арт-дилероми, владельцами и основателями музеев, которые не только вдохновляли Анвара своими красивыми изречениями и специфическим взглядом на жизнь, но и мотивировали, одобряя идею его картин. По выходным Виктория водила его на выставки, разные презентации и светские мероприятия. С каждым новым днём Анвар все глубже и глубже погружался в этот новый неизведанный им мир искусства. Всякий раз он с нетерпением ждал окончания рабочего дня, чтобы поскорее узнать, что будет уготовано ему его прекрасным компаньоном на вечер. Возвращаясь домой, все свободное время Анвар посвящал своему творчеству. Иногда Виктория приходила к нему в гости, чтобы оценить уже написанные картины и дать советы по написанию новых. В самой работе с полотнами Виктория, как и обещала, занимала лишь наставническую роль.

К своему удивлению, Анвар, действительно, развивался в своих навыках. Теперь он уже начинал чувствовать и запоминать фигуры изображаемых предметов, благодаря чему появилась возможность писать не только путём воссоздания мышечной памяти одного и того же пейзажа, но и импровизировать. Это делало его картины разнообразными и более понятными. Так на свет появилась одна из его любимых картин «Слепое древо». На ней были изображены три голые осенние березы, стоящие в одну линию, где первые две слева располагались почти вплотную друг к другу, а третья справа, на небольшом расстоянии от них. Солнце висело высоко за ними. Прямо перед деревьями, на укрытой жёлтыми опавшими листьями земле, лежали четыре четко вырисованные березовые тени: три из них полностью соответствовали своим владельцам, их ветки были голыми и безжизненными, а четвёртая тень, которая находилась между второй и третьей, принадлежавшая невидимой березе, была полностью окутана в пышную листву.

Каждый день для Анвара был очередной ступенькой, ведущей к заветной мечте. Предвкушение невероятного пронзало его дрожью эйфории. И если раньше его счастье было подобно морскому штилю, то сейчас это счастье было похоже на бушующее цунами.

Когда пришло время, Виктория с Анваром плавно перешли к организации выставки. Николай Венедиктович, давнишний знакомый Виктории согласился бесплатно предоставить павильон своего музея на целый месяц. Все остальные составляющие организации ложились на их плечи. Хотя процесс отнимал огромное количество сил и времени, Анвару он все же был интересным и даже приятным. Виктория, в основном, занималась самим павильоном, подготовкой экспозиции, правильной установкой света, подбором необходимых аксессуаров, и брэнд-воллом. Анвар больше отвечал за музыку, рекламу и угощения, которые должны были подаваться в день открытия выставки.

За день до долгожданного события, когда все уже было готово и лишь ждало своего часа, Анвар пригласил Викторию на её любимый спектакль «Утиная охота».

На протяжении всех действий спектакля Виктория описывала своему спутнику каждое событие, совершенное на сцене, чтобы не дать ему возможности потерять нить происходящего и заскучать. Однако ближе к концу сконцентрироваться на сюжете Анвару уже почти не удавалось. Его мысли теперь все время возвращались к завтрашнему дню. Волнение перед неизвестным, комом стояло в горле. С момента принятия предложения выставлять картины, он впервые засомневался в неминуемости собственного успеха. «Не было ли это ошибкой?» – спрашивал он себя, пока Виктория шептала ему что-то про стол на сцене.

Во время последнего антракта они вышли на улицу. Анвар, потерянный в собственных думах, молча закурил. Виктория, заметившая его обеспокоенность, заговорила:

– Поверьте мне, я знаю, о чем вы сейчас думаете. И я знаю, что вы испытываете.

– Что же? – недоверчиво спросил Анвар.

– Вас тревожат сомнения. Но вам не стоит поддаваться им.

– Я никогда так не переживал, как сейчас? – жалостливым тоном признался Анвар, – Что, если мои попытки осуществить свою мечту обернуться для меня позорным провалом? Что, если люди не поймут меня, а слова о невидимости счастья из уст слепого будут восприняты зрителем такими же абсурдными, как и слова о бессмертии души из уст убийцы. Вдруг люди окажутся не способными увидеть то, что способен видеть я.

– Я же способна, – спокойно ответила Виктория, – Знаете, совсем не важно, будет ли вас ждать успех или поражение, важно то, что вы идёте к своей цели. Не переживайте, я всегда буду рядом, как бы оно не обернулось. Вы просто устали и ваша усталость вылилась в стресс. Все будет хорошо в любом случае, поверьте мне.

Её простые, но утешительные слова, как по волшебству вмиг откинули все его сомнения. Необъяснимая и совершенно беспричинная уверенность в грядущем успехе снова вернулась к нему также неожиданно, как и исчезла.

– Верю, – расплывшись в улыбке сказал Анвар, – Спасибо вам. Я очень ценю то, что вы делаете для меня.

– Завтра вас ждет важный день. Вам нужно выспаться, как следует. Предлагаю прямо сейчас отправиться домой.

– Но как же последний акт?

– Мы посмотрим его после операции, – весело ответила она.

Когда они договорили, Виктория отлучилась, чтобы забрать пальто с гардероба. Анвар остался на улице, докуривая свою сигарету, мысленно репетируя заготовленную на завтрашний день речь. Из стен театра прозвучало оповещение о скором начале представления. Кто-то из стоявших на улице сразу же отправился в здание, некоторые ещё оставались снаружи.

– Кирилл? – вдруг прозвучал женский удивленный голос в двух – трех метрах от Анвара.

Кирилл ничего не отвечал женщине, словно находился в глубоком сне.

– Кирилл, – как будто пытаясь разбудить Кирилла, чуть громче, но по-прежнему тихо кликнула женщина.

Анвар навострил ухо, чтобы прислушаться к происходящему. Кроме женщины, теперь он больше никого не слышал рядом с собой. До людей, болтавших позади, у дверей театра, расстояние было явно больше, чем мог бы преодолеть её тихий клич.

– Это ты? – снова прозвучало в его сторону.

– Вы мне? – чувствуя дискомфортность собственного положения и всю глупость происходящего, неуверенно шёпотом переспросил Анвар, ткнув себя в грудь указательным пальцем.

– Конечно тебе, – тихо отозвалась женщина, – Ты что, не узнаешь меня?

– Простите, уважаемая, – заикаясь, неловко пробормотал Анвар, он ненавидел подобные ситуации, требовавшие от него признания в несовершенстве своего организма, когда люди не могли понять это самостоятельно, – но я не Кирилл и ваш голос мне слышен впервые.

Тогда незнакомка быстро извинилась и тут же застучала каблуками прочь. Через несколько мгновений рядом уже была Виктория.

– Пойдёмте?

– Да, пожалуй, – медленно проговорил он.

Они дошли до главной дороги и поймали такси. В пути они успели ещё несколько раз обсудить план и все детали завтрашнего дня. Когда машина остановилась у дома Анвара, Виктория пожелала ему доброй ночи и по-дружески чмокнула его в щёку. Попрощавшись, Анвар вылез из машины и прошёл в подъезд. Он не спеша поднялся на четвёртый этаж и отворил входную дверь своей уютной квартирки. С порога его, как всегда, встречала радостная Майя. Разувшись он сразу же прошёл в спальню, не раздеваясь, свалился на кровать и тут же уснул.

Знаменательный день настал и долгожданное открытие выставки прошло лучше, чем все могли предполагать. Единственной проблемой в тот день оказалось лишь то, что Анвар долгое время не мог выйти на сцену из-за боязни публики. После речей Николая Венедиктовича, приглашённых художников и Виктории, когда пришло время слов Анвара, сам он стоял в уборной перед умывальником, в надежде, что о нем забудут. В те секунды одни лишь мысли о предстоящем выступлении перед публикой для него представлялись сущим адом. Когда Виктория нашла его в уборной, бледным и трясущимся, ей понадобилось всего пять минут, чтобы вновь пробудить в нем мужество и уверенность. И вот, спустя ещё двадцать минут Анвар, подобно величайшим из всех ораторов, с гордостью и непоколебимой стойкостью уже произносил со сцены завершающие слова своей пронзительной и чувственной речи.

На протяжении всего мероприятия, гости, то по одному, то сразу толпами подходили к Анвару. Кто-то расспрашивал его о картинах, кто-то – о его недуге, одних интересовала личная жизнь, других – его предпочтения в музыке. Некоторые из посетителей подходили к нему, чтобы выразить своё восхищение, некоторые – чтобы поблагодарить. На открытии выставки также поприсутствовала и съемочная группа местного телевидения, которой, под большим натиском своей наставницы, Анвар все же согласился дать короткое интервью.

Праздничная атмосфера не унималась до последнего, а поток людей не прекращался до самого закрытия музея. Проводив последнего гостя, Анвар с Викторией ещё пробыли в павильоне, в окружении молчаливых картин почти до самой ночи, прибирая оставленный торжеством беспорядок и подготавливая зал к следующему дню. В процессе они запивали сладкий вкус успеха кислым шампанским. Весь вечер они шутили и смеялись, пели и танцевали. Ликуя и веселясь, они праздновали достижение своей первой маленькой цели. И хотя это было лишь началом, ни он, ни она не сомневались в том, что этот день был отправной точкой на пути к победе.

В ту ночь, вернувшись домой, Анвар сразу же лёг спать. Сон его был беспокойным. Почти каждый час он просыпался от кошмара. Несколько раз за ночь ему снился голос незнакомца из супермаркета. Утром ему приснилось, что он находится в горящем музее, где он пытался найти свою первую картину, чтобы спасти от обжигающих языков пламени. Когда он уже начал задыхаться угарным газом, ото сна его пробудил внезапный звонок.

– Алло, – не успев отойти от паники, с отдышкой сказал он в трубку.

– Анвар…, – заплаканным, дрожащим голосом произнесла Виктория.

– Вы плачете? Что случилось? Виктория?

– Я так счастлива! – навзрыд крикнула она, – Так счастлива! Ваши картины… Кто-то выкупил все ваши картины за десять миллионов. Анвар!

– Подождите… Я не понимаю.

– Анвар! Вы будете видеть! Вы сможете сделать операцию! Боже! Как я счастлива!

– Объясните же мне, Виктория, я ни…

– Мне позвонил агент и сказал, что нашёлся человек, желающий выкупить все картины за десять миллионов. Сам покупатель предпочёл остаться анонимом. Да это и не важно, Анвар! Какая разница? Главное, что вы сделали это! Вы сможете видеть! Вы сможете видеть, Анвар! Слышите?

Анвар пытался произнести в ответ хоть что-нибудь, но губы его издавали лишь задыхающийся хрип. Он не мог не вдохнуть, не выдохнуть, словно вся скопившаяся в груди за десять лет боль в миг устремилась наружу, забив бронхи. За одну секунду он снова прошел всю свою осознанную жизнь, полную счастья и страданий, скуки и радости, любви и ненависти. Ему казалось, будто все дни тех прожитых лет были нужны только лишь для того, чтобы сегодня он мог услышать эти слова из уст плачущей от счастья Виктории, будто каждая минута, каждый миг его существования толкали его именно к этому мгновению. И сейчас это мгновение наконец настало.


Глава 12


Погруженного в метафизическую тьму, Грека пробудила севшая на тыльную сторону ладони божья коровка. Словно забыв, где он, Грек осмотрелся по сторонам. Людей в парке было по-прежнему мало, слепца среди них он не наблюдал. Судя по высоте солнца, было около семи утра. Сказочное царство, обнаруженное Греком час назад, никуда не исчезло, и вновь увидев ту же красоту, он улыбнулся.

Он дышал полной грудью, насыщая кислородом каждую клетку своего тела. Душа его находилась в непоколебимом спокойствии. Впервые за долгие годы он чувствовал себя по-настоящему живым. В тиши его внутреннего умиротворения оставался лишь один голос, беспокоивший его сердце, голос совести. Ему захотелось прямо сейчас рассказать все Миладе, признаться ей во всех своих грехах, открыться ей, подобно тому, как он открылся сегодня этому пейзажу, как он открылся сегодня самому себе.

Семиточечная коровка по-прежнему красовалась на его руке. Загадав желание, Грек осторожно сдул её вдаль. На прощание окинув взором пейзаж, он поднялся со скамейки и направился в сторону ворот. Выйдя из парка на оживающую улицу, он остановился. Справа от него, у маленького придорожного ларька, стоял мужчина азиатской внешности. В одной руке он держал телефон, а в другой – сигарету. Грек не спеша приблизился к нему и заговорил:

– Я извиняюсь.

Азиат изумленно глянул на Грека, будто бы не ожидав увидеть живого человека.

– Вы не могли бы одолжить мне свой телефон? Буквально, на одну минуту. Понимаете, я побежал за слепым и.… – поняв, какую несуразицу несёт, он резко остановился, – В общем, я потерял и телефон, и портмоне. Выручите?

В ответ азиат начал что-то быстро говорить. Греку понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что это не акцент, а совершенно другой язык. Тогда он перешёл на невербальное общение и приложив к уху кулак с оттопыренными мизинцем и большим пальцем, громко произнёс по слогам:

– Те-ле-фон!

– Ааа! Ни яо да ден хуа, ши пу ши? – оживленно промяукал азиат, показывая на свой мобильный.

– Да-да! – обрадовавшись, что его поняли, кивая головой, крикнул Грек, – Шебарши, шебарши!

Тот вежливо протянул ему свой телефон и Грек, поблагодарил его, откланявшись ему в пояс. Нервно затоптавшись на месте, он по памяти набрал номер Милады. В трубке раздался её голос:

– Алло?

Внутри Грека вдруг все перевернулось. Перед его глазами всплыл её образ. Сердце застонало жалостливым тоном. Он ощутил пустоту внутри, будто кто-то вырвал из него кусок плоти. Он жаждал рассказать Миладе о своих чувствах, о том, как он любит её, о том, что мир без неё пуст и бессмысленен, но он прекрасно осознавал, что сейчас это было не самое важное и, переборов крик сердца, он произнес:

– Милада, милая, прости меня, умоляю! Выслушай меня, ты должна знать…

– Грек, дорогой, – перебила она, – Я просила тебя, не звонить. Ты мне очень нравишься, правда, но мы не можем продолжать общение, прости. Мне жаль, но больше мы никогда не увидимся.

– Да выслушай же меня!

Не успел Грек договорить, как связь сорвалась. Когда он снова набрал её номер, в трубке уже слышались короткие гудки. И тем не менее, попытка не была безуспешной. Во время их короткого разговора, там, на другом конце провода, помимо голоса Милады он слышал ещё один – голос оператора аэропорта, объявлявшего о начале регистрации на один из рейсов.

Вновь откланявшись, Грек вернул телефон владельцу и тут же бросился к дороге. Преграждая путь, он останавливал машины одну за одной, но ни один водитель не был готов выслушивать его. Тогда Грек побежал прямо по дороге против шерсти, стучась и заглядывая в окна сигналивших ему автомобилей.

Наконец, один красный седан остановился, его окно опустилось вниз. За рулем сидела пышная брюнетка в солнцезащитных очках.

– Могу я вам помочь? – вежливо поинтересовалась она.

– Пожалуйста! – с молящей гримасой промолвил Грек, – Мне очень срочно нужно попасть в аэропорт. У меня нет ни телефона, ни денег, ни времени, но прошу вас, помочь мне! Клянусь, я не останусь в долгу.

Немного подумав, женщина снова спросила:

– А зачем вам в аэропорт?

– Мне жизненно необходимо встретиться с одной девушкой, она сейчас там и думаю, скоро она улетит. Пожалуйста, – с щенячьими глазами, вновь проговорил Грек, – мне очень нужно туда. Я буду вечно благо…

– Садитесь на заднее сиденье, – неожиданно произнесла она.

Отблагодарив её, Грек резво запрыгнул в машину, и они сразу же тронулись. На первом перекрёстке женщина выкрутила руль влево и развернула авто.

– Там сейчас пробка, – осведомила она.

Ехали они довольно быстро. Грек нервно глядел на часы магнитолы, наблюдая, как бегут минуты. «Только бы не опоздать. Только бы не опоздать.» – повторял он в голове.

– Вы расстались? – нежданно прозвучал голос женщины за рулём.

– Простите?

– Девушка в аэропорту. Вы с ней расстались?

– А… Да. Это долгая история. Я сам виноват.

– Мужики всегда виноваты.

– Прошу прощения. Вы не позволите мне сделать пару звонков с вашего телефона?

Она подняла очки на макушку и, взглянув на Грека через зеркало заднего вида, улыбнулась своими карими глазами.

– Пожалуйста, сколько угодно, – добрым голосом ответила она.

Взяв в руки телефон, Грек сразу же начал набирать тот же номер, но затем вдруг остановился. Он не мог так бездумно использовать свой последний шанс связаться с Миладой. Не было никакой гарантии того, что она станет слушать его и не заблокирует этот номер, как все предыдущие. Нужно было что-то другое. Он нашёл в интернете номер справочной службы аэропорта и позвонил туда. Из разговора с оператором он выяснил, что регистрация на ближайшие рейсы до Новосибирска, Орландо, Екатеринбурга, Лос-Анджелеса и Оттавы уже заканчивалась. Регистрация на остальные рейсы до Пунта-Кана, Владивостока, Тегерана и Баку начинались в течении часа. Угадать, куда именно она собирается лететь – было невозможно. Грек попытался вспомнить хоть что-нибудь из их прошлых разговоров, что бы могло помочь ему найти верный ориентир, но на его памяти не было ни единой зацепки.

Тем временем красный седан уже покинул черту города и теперь они двигались по загородной трассе. По подсчётам Грека, до аэропорта оставалось ещё минут сорок. С момента, как он звонил ей последний раз от ларька, прошло полчаса. Минуты на магнитоле сменялись со стремительной скоростью. Ожидание становилось невыносимым. Уповать на чудо найти её там Грек больше не смел. Нужно было рассказать ей все прямо сейчас. Либо сейчас, либо никогда.

Звонить Миладе было бессмысленно. Тогда Грек открыл на телефоне диктофон и ещё раз обдумав над словами, которые должен сказать, нажал кнопку записи: «Милада, пожалуйста, выслушай меня…» – до сих пор сконцентрированная на движении брюнетка за рулём в очередной раз блеснула на него через зеркало карими глазами, отчего Грек почувствовал робость. Он спрятался в угол, за пассажирское сиденье, и прикрыв ладошкой микрофон, продолжил, – «Ты можешь забыть меня, можешь ненавидеть или проклинать, это не важно, потому как я заслужил все сразу. Последнее, о чем я прошу тебя – прослушать эту запись. Это очень важно.» – он остановился на секунду, подбирая слова, – «Твой муж никого не нанимал для слежки за тобой. Вся эта история, с нашим знакомством, свиданиями, частным детективом, фотографиями, ультиматумом, это все – большая, хорошо продуманная афера. Грек, Лев, Кирилл, Майкл, Равим, Андрей, Тимофей, Валентин, Ян, Арсен – лишь часть моих вымышленных имён. Мое настоящее имя Анвар. Смоленский Анвар Олегович. Половину жизни я занимался тем, что наживался на жёнах богатых мужей. И сегодня я впервые искренни раскаиваюсь за все свои грехи. Я полюбил тебя. Полюбил всем сердцем, которое до сегодняшнего дня считал мертвым. Ты спасла меня, спасла мою жизнь, мою душу. Я знаю, что такое ничтожество, как я не заслуживает и секунды общения с тобой, также, как и не заслуживает дышать тем же воздухом, каким дышишь ты. Я не заслуживаю делить с тобой ни солнце, ни небо, ни звезды. И я не имею права говорить тебе все это. Я не имею права даже помнить твоё лицо, не имею права думать о тебе. Я не заслужил ни счастья, ни жизни, ни даже жалкого существования. Мне нет ни прощения, ни оправдания. Я обязан исчезнуть из твоей жизни навсегда, но я не могу. Не могу, потому что люблю тебя. Я стал другим. Я наконец ожил. И ожил я лишь благодаря любви. Прости меня».

Он нажал на кнопку «стоп» и сообщением отправил запись на номер Милады. «Господи. Хоть бы она прослушала его.» – молил он про себя.

Он выполз из своего укрытия и сел посередине, пододвигаясь поближе к водителю.

– Спасибо вам огромное, – протягивая телефон брюнетке, поблагодарил он.

– Надеюсь, ваши старания не пройдут даром, – улыбнувшись, отозвалась женщина, – Вы хороший человек, это видно. Думаю, вы заслуживаете быть с ней. Ну, а если не сложится ничего, значит не судьба. То, что уготовано нам ею, нам не под силу изменить. И если чело… Боже!

Он успел заметить вылетевший на встречную полосу автомобиль. Столкновение. Удар. Темнота.


Глава 13


Придя в себя, Анвар прислушался к окружению. Вместе с голосами врачей исчез и леденящий холод хирургической стали, и пронзительный писк бестеневых ламп. Теперь Анвару было тепло и уютно.

– Есть кто-нибудь? – спросил он у тишины, приподнимаясь с койки.

– Тише, тише. Не вставайте. Меня зовут Инна, я ваша сиделка.

– Операция закончилась?

– Пять часов назад.

– Я умер?

– Нет, – рассмеявшись, ответила Инна, – вы все задаёте этот вопрос. Сейчас вы находитесь в своей палате. Прошу вас, лягте обратно.

Анвар улёгся, как приказали. Двигаться ему было тяжело, тело едва слушалось его.

– Эм…

– Инна, – угадав, что именно Анвар пытается вспомнить, быстро подсказала сиделка.

– Да, Инна, прошу прощения. Можно мне воды, пожалуйста?

– К сожалению, нет. Пить вам сейчас противопоказанно.

Анвар тяжело вздохнул и прильнул руками к голове. Вся её верхняя часть, от макушки и до самого носа, была полностью перебинтована. Под бинтами поверх глаз также было что-то твёрдое и массивное. Оттуда, прямо из-под бинтов наружу выходил провод и тянулся до небольшого прибора, стоявшего рядом с койкой.

В палату вошёл Приходько Эдуард Янович, лечащий врач Анвара.

– Анвар Олегович, добрый вечер. Как ваше самочувствие?

– Очень хочется пить, – пожаловался Анвар.

– Придётся потерпеть ещё два часа, а пока можно смочить полость рта. Инночка, вы можете сделать перерыв.

Сиделка Инна мгновенно исчезла, захлопнув за собой дверь.

– Спешу обрадовать вас, Анвар Олегович, – продолжил врач, – операция прошла успешно. В обе сетчатки глаз мы имплантировали вам специальные чипы, которые будут брать на себя роль ваших поврежденных фоторецепторов. На короткий период, мы синхронизировали ваш бионический глаз со специальными очками, подключённые к аппарату, который будет служить трансформатором цифровых образов, получаемых через видео преобразователь вашего глаза, и, одновременно, проводником, передающим соответствующие получаемому изображению электромагнитные импульсы в кору головного мозга. В вашем случае с амнезией – это необходимо, поскольку мы не можем быть точно уверены в том, что символы, которые вы сейчас начнёте получать, смогут самостоятельно соединиться с хранящимися в коре мозга зрительными образами. Мы уже имели практику возвращения зрения людям, лишенных способности видеть более десяти лет, однако ваш случай, возможно, будет больше походить на возвращение зрения человеку с враждебной слепотой. И, вновь повторюсь, мы не можем знать, как поведёт себя ваш мозг. Как я уже говорил вам до операции, есть также высокая вероятность того что, начав получать зрительные сигналы, ваш мозг автоматически активирует дремлющие нейронные соединения, отвечающие за ваши воспоминания, через ассоциации. Поэтому, во время реабилитационного курса мы будем работать как над вашим зрением, так и над памятью. Как я уже сказал, ближайшие два часа пить противопоказано. И конечно же, строгое соблюдение постельного режима. Теперь к вашим ощущениям. Как чувствуете себя? Тошнота, боли, головокружение?

– Кажется, все в порядке, – ответил Анвар.

– Это прекрасно. Значит, отлеживаетесь, отдыхайте, а завтра с утра начнём работать.

Ещё с минуту Эдуард Янович стоял молча, вероятно, читая его историю. Затем он попрощался и ушёл. Спустя ещё некоторое время в палату вернулась Инна. Молодая, двадцатисемилетняя девушка, недавно окончившая медицинский колледж, оказалась весьма приятной собеседницей. Несколько часов подряд они делились друг с другом историями из жизни. Анвар рассказал ей все, что знал о себе с момента пробуждения на операционном столе после аварии, до сегодняшнего пробуждения в палате. Инна рассказала о своей семье, об учебе, о работе. Когда она рассказывала о предыдущих пациентах, подвергшихся такой же операции, Анвар едва не заплакал. Он, как никто другой, мог знать, какого это – быть слепым, изображающим смирение, но тайно тешившимся надеждами на спасение. Инна рассказывала ему, какими счастливыми выглядели те люди, когда впервые за долгие годы вышли из вечной темноты и вновь прозрели. А теперь это счастье, возможно, могло ждать Анвара.

Перед самым сном, когда Инна отлучилась, оставив его наедине, он отправил Виктории короткое аудиосообщение, где вкратце рассказал о своих делах, чтобы та не переживала. Затем он попытался записать аудио для своей подруги в Канаду, однако, так ничего и не отправил. За последние два месяца безмолвия в его жизни произошло так много событий, что он совершенно не знал, ни с чего начать, ни чем закончить своё письмо. К тому же, его сильно терзало чувство стыда за свое безвестное отсутствие, за то, что за последнее время он ни разу не попытался узнать, что происходит в её жизни и почему она не пишет. Ему было стыдно за то, что за эти два месяца он ни разу не позвонил своему самому близкому и заботливому другу, который поддерживал его на протяжении всех тех лет. Впервые за всю историю их знакомства он почувствовал, как связывающая их нить, стала постепенно рваться. Он слушал записанное аудио со своим голосом несколько раз, затем удалял её, делал новую запись, вновь прослушивал и вновь удалял. Снова и снова он повторял один и тот же алгоритм действий, но все эти слова, которые он произносил, никак не могли передать то, что он в действительности хотел сказать ей. Когда в палату вернулась Инна, Анвар решил отложить свои попытки до более благоприятного момента. Он убрал телефон на стоящий рядом с койкой аппарат и под затихающие отголоски собственного же голоса отправился в мир снов.

Утром следующего дня, сразу после завтрака, в палату к Анвару пришёл Эдуард Янович. Когда доктор размотал бинты на его голове, Анвар не поверил своим глазам. Он видел свет. Буря эмоций подхватила его сознание и унесла куда-то ввысь, прочь от собственного тела. Чувства, которые он испытывал, не имели ничего общего с счастьем, это было что-то совершенно новое, что-то неизвестное ему, это был полет. Он словно перенесся в иной мир, в параллельную вселенную, где не существовало ни времени, ни пространства, где законы физики не имели никакой силы и были лишь чей-то глупой выдумкой. Он плакал и смеялся, разглядывая этот фантастический мир – вот овальная голова, что-то говорящего ему доктора, с круглыми глазами и треугольным ртом, а за ней прямоугольная дверь, возле которой на четырёх тонких длинных ножках стояло что-то большое; на поверхности этого громоздкого предмета было ещё что-то формы усеченного конуса, похожее на вазу, кружку или мусорное ведро; над головой, небольшими квадратами вряд висело множество длинных цилиндрических штук, по форме напоминавших шариковые ручки, они излучали свет и иногда исчезали на долю секунды, а затем тут же появлялись. Чем дольше Анвар прибывал в этом мире, тем больше деталей он замечал.

– Анвар Олегович! – вдруг разбудил его голос доктора.

– Я вижу, – не снимая улыбку с лица, констатировал Анвар.

Рот доктора принял дугообразную форму. Его круглые глаза сплюснулись в продолговатые овалы.

– Скажите, что вы видите? – спросил Эдуард Янович.

– Вижу ваше лицо, вижу дверь, там, рядом с ней, то ли стол, то ли тумба. Аппарат вот вижу. Вон, сзади окно. Вижу, как из него сочится свет.

– Это лучше, чем мы могли ожидать, – возбужденно промолвил доктор, конспектируя что-то в своей тетради, – прекрасно, Анвар, прекрасно!

– Боже, я вижу! – продолжал восхищаться Анвар, разглядывая все вокруг.

Эдуард Янович дождался, возвращения в чувства своего восторженного пациента, а затем медленно перешёл к тестам. В первом из них Анвару нужно было описывать увиденное на картинках и фотографиях. Поначалу Анвар никак не справлялся с заданием. Как оказалось, сложность заключалась в том, что далеко не все предметы он мог назвать своими именами, так как не знал, каковы они наощупь. Он с легкостью мог охарактеризовать предметы по форме или размеру, но что именно он видит, мог только угадать. Однако, со временем, правильных описаний становилось все больше, что весьма приятно удивляло доктора. Второй тест требовал от Анвара определения движения объектов в пространстве – какие из часов стоят, а какие идут, какой из двух шаров катится быстрее, какой из мячей скачет на месте, а какой уходит вбок. С этим Анвар справлялся без труда, тогда как последний тест, ориентированный на распознание цветов, он полностью провалил – изображение, которое Анвар получал, было полностью в черно-белых тонах.

В самом конце Анвару была продемонстрирована фотография, показавшаяся ему знакомой. Только когда врач начал задавать наводящие вопросы, Анвар узнал её. Это было фото той самой картины с березами. Перед операцией Эдуард Янович специально попросил Викторию подготовить что-нибудь, что Анвар мог бы вспомнить, но, как он сказал, не мог даже надеяться на такой результат. Со слов Эдуарда, это было ошеломительным успехом.

Когда с тестами было покончено, Анвар в приподнятых чувствах отправился на обед в столовую. Он полностью ориентировался в пространстве самостоятельно, Инна же только сопровождала его, катя рядом с ним аппарат, к которому были подключены очки Анвара. Новые, неизвестные ему ощущения не переставали щекотать его взбудораженный ум. То, что раньше было спрятано от него, теперь он мог наблюдать собственными глазами. Он как ребёнок радовался, когда его взор падал на что-то новое, ещё невиданное им. По пути в столовую он останавливался каждый метр, чтобы разглядеть какую-нибудь мелочь, мимо которой обычный человек прошёл бы, не заметив. Вот он любуется бутонами бальзамина, вот он рассматривает капельницу, затем каталку, узоры на кафельной плитке. Но больше всего ему нравилось смотреть на людей. Инна, была низкорослой, пышной девушкой, с длинными волосами. Губы её были маленькие и пухлые, и когда находились в покое, были похожи на сердечко. Шея у неё была короткая, почти невидимая, и когда она резко поворачивала голову в сторону, то напоминала курочку.

После обеда, на обратном пути до палаты, Анвар уговорил свою сиделку позволить ему катить аппарат самостоятельно. Как оказалось, это было совсем не сложно и чем-то даже напоминало обычную прогулку с Майей. Теперь он и вовсе не нуждался в чьей-либо помощи во время передвижения.

В следующий день, сразу после очередных тестов, Анвара навестила Виктория. Стриженная под каре, с большими круглыми глазами, ярко выраженными скулами, маленьким, немного курносым носиком хрупкая девушка была чуть выше сиделки Инны и почти в полтора раза худее её. Анвар сразу же узнал её, как только ее фигура появилась в дверном проёме палаты. В её слабом и с виду беззащитном телосложении было что-то из её характера, что-то не пробивное, мощное и напористое. Если бы Анвара попросили описать её внешность после операции до этой встречи, он бы описал её именно так, какой видел сейчас.

Миниатюрная девушка переступила порог и тут же бросилась к Анвару. Они сплелись в тёплом, дружеском объятии, словно влюблённые, вновь встретившиеся после долгой разлуки. Не желая мешать, Инна оставила их наедине. Они уселись друг напротив друга, и проболтали целых два часа. Анвар, как никогда, был рад встрече с ней, окрылённый, он лепетал почти без остановки, делясь с ней обо всем, что видел, что ел, что пил, что слышал и о чем думал эти два дня. Заикаясь, он пытался передать словами вчерашние ощущения, которые испытал, впервые увидев свет, пытался описать, какое счастье, какую лёгкость и свободу он испытывает, он делился этим светом с девушкой, сидящей напротив него, делился этой радостью, этой невесомостью, этой независимостью, он пытался донести, как это прекрасно – видеть.

«Я бесконечно благодарен вам, Виктория, за все то, что вы сделали для меня» – не переставал он рассыпаться в чувствительных благодарностях, – «Вы помогли мне выбраться из лабиринта беспощадной тьмы, вы вызволили меня из цепких лап недуга, спасли от пленного рабства. Без вас я бы не нашёл выход оттуда, без вас я бы остался там навсегда. Вы спасли меня. И я благодарен судьбе за нашу встречу, я благодарен вам.»

Виктория держала руку у своего рта, скрывая сжатые губы. Трогательные слова мужчины в громоздких чёрных очках касались самого её сердца. Если бы Анвар уже мог различать цвета, он бы увидел, как впалые щеки девушки заливаются багровой краской.

Внезапно прозвучал стук и дверь палаты чуть отворилась. В образовавшейся щели появилась виноватое, просящее прощение, лицо Инны. Она торопливо известила Анвара о скором обеде и сразу же скрылась обратно.

– Что ж, мне пора, – поднимаясь со стула, на котором обычно сидел доктор Приходько, с легкой досадой в голосе напомнила Виктория.

– Я надеюсь, мы скоро вновь увидимся.

– Непременно. Вас скоро выпишут. Не забывайте, что мы все ждём вашего возвращения, и я, и Майя, и ценители вашего искусства. Кстати, забыла упомянуть. Агенты покупателя не стали настаивать на скорой передаче приобретенного имущества и позволили продолжить выставку экспонатов до изначально спланированной даты закрытия. С чем я вас поздравляю.

– Весьма щедро с их стороны, – задумчиво произнёс он, – Скажите, а покупатель так и не представился?

– Нет, – коротко ответила Виктория.

Волоча перед собой тихо скрежещущий подшипниками аппарат, Анвар проводил Викторию до лифта, где вновь обнявшись, они попрощались.

С каждым днем реабилитационного периода тестовые показатели Анвара росли вверх. Так, уже на шестой день после операции Анвар начал видеть и распознавать цвета. Это было очередным потрясением для него. Окружавший его мир, был бесконечно богат яркими красками, изобилие его оттенков поражало Анвара. Все, что он мог увидеть и даже вообразить в своих мыслях, имело свой цвет. Его руки, сланцы на ногах, волосы Инны, компот в столовой, дверные ручки, телевизор в зале отдыха, потолок, все имело свой собственный и неповторимый цвет. Каждый предмет был насыщен жизнью и сиял своей индивидуальностью. Даже такие, как могло бы показаться с первого взгляда, одинаковые по цвету лепестки бальзамина, красующегося на длинной жардиньерке в коридоре, на самом деле сильно отличались друг от друга по тональности. Белый цвет выстиранных халатов врачей и медсестёр также был разных оттенков. Эта невообразимая игра красок была похожа на хаотичную гармонию или гармоничный хаос, где не было никакой взаимосвязи или системы, но было строгое соблюдение правил, где любой предмет мог быть исключительно своего цвета. Анвар мог часами сидеть у окна своей палаты, заглядываясь на рисовавшиеся под ним разноцветные просторы, так сладко манящие и одновременно пугающие свой неизвестностью.

Тринадцатого июня, в полдень, во время очередного планового осмотра, Эдуард Янович впервые снял с Анвара электронные очки. Очки представляли собой огромную, чёрную маску, с кучей лямок, проводов и индикаторов, по форме и конструкции напоминавшую водолазную. Освободившись от неё, Анвар сразу же почувствовал облегчение, как будто сняв тесную обувь после долгого рабочего дня.

– Та-а-а-а-к.…, – протянул сидевший на своём стуле доктор, застывший с открытой перед собой тетрадью, с хищным прищуром вглядываясь в глаза своего пациента, – что теперь видим? Меня видите?

– Цвета, кажется, стали чуть тусклей, – оглядываясь по сторонам, неуверенно ответил Анвар.

Эдуард Янович быстро заелозил ручкой по листку тетради. Затем достал уже знакомые Анвару картинки и начал задавать все те же заученные вопросы. Потом он попросил Анвара коснуться кончика собственного носа, потом встать и пройти до двери и обратно, потом подпрыгнуть. Снова начеркав что-то на бумаге, он со вздохом произнёс:

– Все, Анвар Олегович.

– Что, все? – недоуменно вопросил Анвар.

– Послезавтра вас выпишем. Позвоните Виктории, попросите её, чтобы она пришла встретить вас. Ваше зрение в порядке, но первое время лучше воздержаться от самостоятельных прогулок по городу. Я выпишу вам рецепт на кое-какие препараты, а также витамины, которые вам будет необходимо пропить. Также я вам настоятельно рекомендую наведаться к нам в следующем месяце, как бы хорошо вы себя не чувствовали. Это необходимо для предотвращения регрессии, ну, и конечно же, в случае ухудшения самочувствия сразу же к нам, – затем он захлопнул тетрадь и положив свою худую руку на плечо Анвара, с улыбкой произнёс, – «С возвращением, Анвар Олегович.»

С этими словами доктор ушёл, закрыв за собой дверь. Анвар стоял один посреди палаты, глядя на бесхозно брошенный чёрный аппарат на колесиках. Теперь Анвар был свободен от него. Он был свободен от всего, к чему раньше был привязан. Осознание того завораживало и пугало. Сейчас оставалось лишь дотерпеть до послезавтра, где его уже поджидал открытый океан возможностей.

Размышляя о грядущей жизни и о том, чем бы он хотел заниматься, Анвар бродил по коридорам больницы, шаркая подошвой сланцев о кафельную плитку. Он дошёл до зала отдыха, где почти никого не было. Два молодых парня играли в пинг-понг, ближе к окну, рядом с молчавшим телевизором четверо мужчин пожилого возраста играли в домино. Он доброжелательно окинул взором происходящее и зашагал дальше, направившись в уборную. Зайдя вовнутрь и остановившись напротив умывальника, Анвар посмотрел в висящее над краном овальное зеркало. Оттуда, в отражении, с первобытным любопытством на Анвара глазел седовласый мужчина средних лет. В его мутноватых, словно покрытых матовой пеленой, серых глазах наблюдалась необычайная глубина, темная и таинственная, как дно Марианского жёлоба. Морщины на его лице узором переплетались с бледными шрамами, образуя паутину прожитых лет. От горизонтальной линии шрама, нарисованной на горбинке, нос его уходил чуть вправо. Мужественный подбородок мужчины вместе с впалыми щеками были покрыты едва видимой серой щетиной. Анвар вспомнил этого человека. Когда-то давно, ещё до аварии, когда все было по-другому, он уже виделся с ним. Точно также, таким же холодным взглядом, как и сейчас, десять лет назад этот мужчина смотрел на Анвара из зеркала офисного лифта. Этот же мужчина смотрел на него и из отражения стекла дверей вагона, и из отражения стекла задней двери автомобиля, проезжавшего рядом. В лице этого несчастного человека Анвар, неожиданно, узнал себя. Каждый сантиметр шрамов, вьющихся на его лице, Анвар почувствовал собственной кожей. Он испытал ноющую боль тех швов, уродовавших его глаза, испытал всю боль, что хранил его взгляд, взгляд, который принадлежал тому самому человеку, чьё отражение в витрине кафе “У юта» прикладывало ладонь к стеклу. Взгляд, отражение которого, он ловил на себе тогда и ловит на себе сейчас, в эту секунду. Взгляд, который принадлежал ему самому. Картины его прошлой жизни, спрятанные тёмной мглой, одна за другой, внезапно начали врезаться в голову тяжелыми ударами. Анвар вспомнил своё детство, вспомнил лица родителей и как они улыбались ему. Вспомнил перемены в школе, девочку Асю, сидящую с ним за одной партой. Он вспомнил, как они с родителями переехали в другой город и как в первый же день его избили дворовые хулиганы. Вспомнил, как с друзьями играли в снежки зимой, как лепили снеговиков и прятались от собаки соседского мальчика. Все эти фрагменты всплывали перед ним настолько отчетливо, словно события происходили в настоящий момент прямо у него на глазах. Он вспомнил университет, вспомнил, как подрабатывал на автомойке, как однажды поцарапал чёрный Бентли, а затем ловко спихнул все на своего сменщика. Вспомнил, как познакомился с Иваном, учившимся тогда на пятом курсе юридического факультета, как они напивались в местном баре, как пытались заработать на всём, что попадалось под руку. Он вспомнил их первую аферу, вспомнил, как это было отвратно и мерзко – обманом тащить девушку в постель ради наживы, вспомнил ехидное лицо Вани, пересчитывавшего первый гонорар. Он вспомнил все и всех, он вспомнил всю свою жизнь, все свои подлые поступки и грехи. «Боже, что я натворил!» – прошептал он, вдруг вспомнив имя их последней жертвы. «Нет. Нет. Нет, этого не может быть!» – зеркальное отражение мужчины испуганно вздрогнуло. Острая боль сталью сдавила виски, в глазах задвоилось. Едва держась на ногах, Анвар наклонился к раковине, чтобы умыть лицо. Ни отмыть совесть, ни излечить раны, ни даже привести его в чувства, вода оказалась неспособна. Анвар вновь посмотрел на седовласого в зеркале: зрачки его бешено бегали по сторонам, рот его быстро глотал воздух. «Почему?» – спросил он у собственного отражения, но то не ответило. В суетящихся глазах чудовища, стоявшего напротив, Анвар пытался найти ответ на свой вопрос, но находил лишь страх. Страх перед самим собой, страх перед обречённостью делить свою душу с грехами собственного прошлого, делить своё тело с тем, кто не испытывал этого страха, с тем, кто совершил все это. Глядя в лицо напуганного чудовища, Анвар пытался понять, что подвигло его на эти проступки, что заставило его пасть столь низко и чья в этом вина. Кого винить в том, что душа его сгнила задолго до того, как он узнал о её существовании? Есть ли он то самое чудовище, если склонен считать чудовищными проступки своего прошлого? Имеет ли он право оправдывать себя тем, что изменился? Подобно тому, как тонущий бултыхается в воде, хватаясь за воздух, Анвар бултыхался в своих воспоминаниях, пытаясь ухватиться за истину, но вместо истинны попадались лишь очередные проявления алчности, лжи и предательства. Его поступкам не было оправданий, не было никакого логического объяснения его поведению, нельзя было обвинить родителей или общество, правительство или школьных учителей в том, что он был именно таким. Такова была его сущность, таковым он был сам.

Спотыкаясь, Анвар вышел из уборной и зашагал вперёд. Полный смысла и красок мир, радовавший его ещё каких-то пять минут назад, внезапно исчез, вместо него пред глазами рисовались лишь катакомбы рухнувших мечтаний.

Преодолев длинный пустой коридор, он подошёл к лифту и обессилено надавил на стрелку вниз. Двери разъехались в стороны и Анвар снова увидел своё уродливое лицо в зеркале, что с новой болью въедалось в ноющие раны. Он спустился на первый этаж и прямиком направился к выходу. Трудом отворив тяжелую парадную дверь, он выбрел наружу.

Спускаясь по главной лестницъе, в чёрных спортивных штанах, белом махровом халате и бежевых домашних тапочках, из оставленной позади двери, Анвар ещё слышал доносившееся из чьих-то уст эхо своего имени. Ускорив темп, он быстро преодолел лестницу, затем перешёл дорогу по зебре и двинул в сторону оживленной улицы, где его уже точно не смогут найти.

Продираясь сквозь густой туман, плывший перед глазами, Анвар, уставши брёл по тротуарам, игнорируя окружающий его мир. Он не обращал внимания ни на презрительные взгляды прохожих, ни на светящее над головой солнце, ни на свист ветра. Все было бессмысленно и мертво. Анвар просто шёл вперёд. Сквозь гниль и похоть, сквозь алчность и меркантильность, он шёл сквозь этот мерзкий мир, олицетворением которого сам и был.

Внутри халата, сбоку вдруг что-то завибрировало. Анвар вынул из кармана свой мобильный телефон. На дисплее высвечивались неизвестные цифры. «Должно быть, Эдуард Янович.» – подумал Анвар и сбросил звонок. Не прошло и двух секунд, как телефон вновь задребезжал в тревоге, а затем ещё раз и ещё. Когда Анвар спустился в метро, звонки прекратились. Не глядя по сторонам, погруженный в собственные мысли, он с безразличием расталкивал идущих перед собой людей. Он перепрыгнул через турникет, ещё раз спустился вниз по эскалатору и, минуя вахтенную будку, подошёл к краю платформы. Слева вдали, из чёрного сырого тоннеля, словно лавинный выброс из жерла вулкана, стремительно мчался, прожигающий тьму ярким желтым светом, поездной состав. Анвар посмотрел вниз на дрожащие рельсы и сглотнул слюну, смочив пересохшее горло. Люди подоспевали к приближающемуся составу. Вокруг вдруг стало тесно. Приближаясь, поезд двигался все медленней и в конце, с пронзительным скрипом застыл на месте. Двери распахнулись и живой поток, хлынувший сзади, затолкал Анвара вовнутрь.

Он проехал семь станций, потом сошёл и пересел на синюю ветку. Там он ехал ещё двадцать минут, а после чего вышел на станции «Березовый сад».

Едва он покинул стены метрополитена, телефон вновь разразился дрожью. На этот раз дисплей показывал имя Виктории. Не раздумывая ни секунды, Анвар с силой швырнул трубку в твёрдый асфальт под ногами. Мелкие осколки стекла и пластика резво разлетелись по сторонам.

Пока солнце медленно закатывалось за крыши высоких домов, Анвар продолжал идти. Его бежевые тапочки окрасились в чёрный цвет, тело его было обессилено, а по коже бежал легкий озноб. Спустившиеся на землю сумерки, превращали деревья, дома, фигуры людей в невидимые.

Анвар остановился и осмотрелся вокруг. Зелёный аптечный крест, светящийся во тьме и круглосуточный магазин, расположенный рядом, лежали по левую руку; справа, через узкую межквартальную дорожку, в глуби улицы спального района, укрывшись между чёрными многоэтажными домами, пряталась детская игровая площадка – это было до боли знакомое ему место. Именно тут, на этой улице, он последний раз воочию зрел черты лица своей подруги, когда провожал её до такси из съемного логова. «Что же я натворил.» – тихо произнёс Анвар под нос, прокручивая в голове воспоминания о том утре, о том, как автомобиль трогается от обочины и устремляется в недостижимую даль. «Если бы я только мог знать, как все обернётся.» – подумал он. Но как бы он не сожалел о случившимся, прошлого не изменить и все, что произошло уже было необратимо. Единственным, представляющимся возможным, был лишь выбор отношения к этой реальности: принять её, как неоспоримое данное или же вновь перевоплотиться в добродушного и мудрого Анвара, трагично утерявшего зрение и память в результате ужасной автомобильной аварии; быть несчастным зрячим, или счастливым слепым.

Прохладный ветер задувал под шалевый воротник халата и, пронизывая легкую ткань футболки, обвеивал кожу, пробирая дрожью до самых костей. Анвар поморщился, ни то от холода, ни то от отвращения к самому себе и медленно зашагал по знакомой дорожке прямиком к подъезду своей когда-то съёмной квартиры. Он прошёл парадную, уставши преодолел лестничный пролёт, а затем зашёл в лифт. Стены этого жилого дома напоминали ему о Миладе. Воспоминания о той самой, секунду за секундой, становились ярче и ярче, врезаясь в память все сильнее. Анвар увидел её пухлые, сладкие губы, её ядовито-пьянящие изумрудные глаза, рыжие, словно пламя разожженного во тьме костра длинные волосы, её утонченные линии, изящными волнами уходящие от висков к скулам, затем к её ямочкам на щеках, к нежному подбородку и вниз, по шее к хрупким ключицам. Он видел, как сияя в лучезарной улыбке, легким движением руки она убирает локоны волос со своей бархатной щеки и прячет за ушком. Он видел ангельское создание, которому больше не имел права попадаться на глаза, не имел права встречаться в мыслях и звучать в динамике телефона.

Анвар нажал на верхнюю кнопку панели управления и лифт дёрнулся вверх. Цифры на табло быстро сменялись по возрастанию: пять, шесть, десять, пятнадцать, двадцать. «Также быстро пролетают и года.» – с тоской подумал Анвар. Мы поднимаемся наверх, выше и выше. Кто-то поднимется до седьмого этажа, кто-то до пятьдесят-третьего, а кто-то и до сотого. Но как бы высоко мы не взбирались, рано или поздно лифт останавливается, и мы выходим. Выходим мы не там, где хотим, а там, где нам нужно, на том этаже, на котором нам необходимо выйти. Затем мы подходим к окну и смотрим вниз, оценивая высоту, проделанный нами путь. Иногда мы восторгаемся этой высотой, а иногда и нет. У каждого свой этаж, но не каждый доволен его порядковым номером. И тем не менее, каким бы не был номер этажа, мы уже не смотрим вверх, как делали это, находясь снаружи, на земле, в самом начале, мечтая вскарабкаться ввысь к небу, мы смотрим вниз, потому как именно это расстояние есть наш путь, есть то, что мы прожили, то что мы преодолели, то, что мы имеем. Но что имел Анвар?

На табло высветилось число из двух троек. Мягкий предупредительный гонг напомнил Анвару о том, что пора выходить.

Анвар медленно прошёл по длинному коридору до самого конца. На двери, ведущей к пожарной лестнице, висел все тот же самый амбарный замок. На внешней стороне выступа дверного проема лежал все тот же самый ключ. Удивительно, насколько, порой, время бывает противоречивым. Что-то меняется, а что-то остаётся прежним. Окружавший его внешний мир нисколько не изменился. И эта дверь, и этот пыльный ключ, лишь слегка украшенные мудрой коррозией, были абсолютно теми же, что и десять лет назад. Но был ли тем же Анвар? Изменился ли он с того дня? Он приобретал новые знания, новый опыт, которые затем откладывались в его голове на полке воспоминаний, приобретал новые морщины, новые шрамы, как и ключ, покрывающийся новым слоем пыли. Но внутри он был тем же самым Анваром. Тем же самым человеком, который был рождён в декабре и назван своим именем, человеком, с тем же самым сердцем внутри, с той же группой крови, с тем же прошлым. Но если бы его память не вернулась сегодня, не вернулась бы никогда, был ли бы он иным человеком? Приобретая знания, мы формируем сознание, но если стереть все хранящиеся файлы, подобно тому, как стираются данные при форматировании жесткого диска, можно ли назвать человека или компьютер – другими? Нет. Другой можно будет назвать личность. Это будет личность иных взглядов, иной парадигмы, иных вкусов и иного мировоззрения, но сам человек останется неизменным, как и его душа, сущность и прошлое.

Анвар отворил замок и, набрав полные лёгкие воздуха, двинулся вперёд. Минуя лестничный пролёт, он вышел на крышу. Крадучись, он стал приближаться к тому же месту, где в ту ночь они стояли с Миладой. Подойдя вплотную к балюстраде, Анвар остановился, и облокотившись, наклонился, чтобы посмотреть вниз. Там, внизу, в разноцветных ярких огоньках, бегающих в хаотичном порядке, можно было увидеть чужие жизни. Но Анвар видел лишь свою. Он смотрел вниз, в прошлое и пытался понять, зачем все это было нужно. Он пытался понять, какой смысл был в его прожитой жизни. И было ли это жизнью или лишь фантомным путешествием из ниоткуда в никуда, прозрачным, молчаливым, неосязаемым существованием. «Что потеряет этот мир, не обнаружив меня в списке живых?» – думал он, – «Каким будет завтрашнее утро, если меня просто не станет?».

Недолго помешкав, Анвар перекинул правую ногу через бетонную преграду, затем осторожно подтянулся и перекинул левую, сев, свесив ноги вниз, держась руками за внутренний край балюстрады. Теперь высота казалось страшной. Анвар почувствовал легкое головокружение. Свешанные вниз ноги сводило от ощущения пропасти. Тело его лихорадочно тряслось. Он ухватился покрепче и сдвинулся чуть ближе к краю, затем нервно сглотнул. Ветер вдруг взвыл с неожиданной силой. Анвар напряг своё тело, чтобы удержаться и задел ногой небольшой выступ. Правый тапок соскользнул с ноги и подхваченный потоком воздуха, танцуя устремился в прорость, постепенно исчезая из вида. Попытавшись перевести дух, Анвар глубоко вдохнул и закрыл глаза.

– Прошу тебя, не делай этого, – вдруг прозвучало за спиной.

В это же мгновение в груди Анвара что-то сжалось. Нежный голос Милады был слышен настолько отчетливо, что ему на миг показалось, будто это реальность. Он резко открыл глаза и уставился вперёд, прислушиваясь к тишине. Кроме шума засыпающего города и воя ветра Анвар ничего не слышал, оглядываться же назад, чтобы проверить, он не смел. Он не знал, чего боялся больше – увидеть Миладу за спиной или пустую крышу, спрыгнуть и умереть или остаться жить.

– Анвар, пожалуйста, слезь оттуда, – вновь прозвучал голос Милады.

В горле встал ком, слезы без спроса подкатили к глазам, размазывая городские огни. Сердце разрывалось в чудовищном крике страданий. Этот ласковый голос опьянял его, обезоруживал и уносил куда-то далеко. Всем своим нутром Анвар мечтал обернуться, чтобы увидеть её лицо, увериться в том, что она здесь, что она пришла, что она существует, но чувство вины и стыда перед ней сжирали его лишь от допущения тех мыслей.

– Почему ты не в Канаде? – дрожащим голосом тихо спросил Анвар.

– Ты забыл? Я несколько раз говорила тебе, что возвращаюсь двенадцатого числа. Сегодня тринадцатое. Я узнала, в какой больнице ты лежишь и приехала сегодня к тебе, в надежде сделать сюрприз. Но когда в приемной я назвала твою фамилию, мне сказали, что ты сбежал, а на звонки не отвечаешь. Я сразу же начала переживать и отправилась искать тебя.

– Подожди, подожди! – по-прежнему не оборачиваясь, быстро проговорил Анвар, обращаясь в сторону тёмного горда, – откуда ты знала, что я в больнице?

– Мне сказала твоя подруга Виктория.

– Ты с ней знакома?

– Только из телефонных разговоров, – ответила Милада нежным голосом, – Анвар, пожалуйста, слезь оттуда.

Ветер снова заныл томным воем. По коже пробежал холод. Анвар пододвинулся обратно, подальше от края. Все ещё боясь смотреть назад, глядя в ту же даль, он спросил:

– Это ты купила картины?

– Какая разница, Анвар? Я или не я! Ты теперь снова можешь видеть и это здесь важно! Ты так долго шёл к этому дню, так хотел этого, а сейчас ты здесь, сидишь, свесив ноги, глядя на пустой мир! Ты мечтал вернуть себе зрение, чтобы увидеть, как сокращается расстояние до асфальта? Слезь оттуда, слышишь?

– Зачем ты купила их?

– Боже, Анвар! – воскликнула Милада – Ты хоть себя слышишь? Купила, потому что мне они нравятся. Я прочла новость, увидела твоё интервью, увидела фото твоих картин и захотела их купить. В этом нет ничего плохого.

– Хорошо, – перебил Анвар, сдерживая слезы. Затем, в попытке сосредоточиться он наполнил воздухом лёгкие и резко выдохнул, набрался смелости и быстро произнёс, – Ко мне вернулась память. Я вспомнил все, что было до аварии.

– Я это поняла сразу же, как только узнала, что ты убежал из больницы. И, признаться, я очень рада этому, хотя и боялась, что так произойдёт, – затем она сделала паузу и немного помолчав, продолжила, – Знаешь, в тот вечер, когда мы были на этой крыше, когда мы целовались, мне почему-то казалось, что мы больше не увидимся. И тогда я была права только наполовину, потому как после той встречи, ты меня больше не видел, а видела лишь я тебя. Сейчас мне бы хотелось, чтобы я оказалась полностью неправа. И для того, чтобы я получила это, тебе нужно просто обернуться и посмотреть на меня.

– Расскажи мне, что происходило после нашей последней встречи, – попросил Анвар, игнорируя её последние слова, – и что было в день аварии.

– Ты правда хочешь все это слышать?

– Да, мне нужно знать это.

– Хорошо, – ответила она и вздохнув, начала, – Через два дня после беседы с детективом, я отправила деньги на указанный счёт. Я думала, что все улеглось и я смогу жить спокойно. Но меня начло съедать чувство стыда перед мужем и одновременно ненависть к нему за то, что он нанял кого-то следить за мной. После долгих раздумий, я решила, что должна уйти. Я упаковала чемодан и, предпочла, не дожидаясь его возвращения с командировки, улететь в Канаду. Я хотела позвонить тебе, встретиться и рассказать обо всем, но чувство совесть не позволяла мне этого сделать. В ту субботу рейс задержали и пока я ждала посадки, ты прислал мне то аудиосообщение. Прослушав его, я возненавидела тебя, да. Я прониклась такой ненавистью, какой никогда ни к кому не испытывала. Но, как ни странно, вместе с тем я и понимала тебя. Я не хотела видеть тебя, не хотела знать. Но чуть позже, когда я узнала, что на пути в аэропорт случилась сильная авария, я почему-то сразу же подумал, что в ней оказался ты. И, клянусь, не знаю, почему, я решила все бросить и поехать туда, – голос её задрожал, она тяжело вздохнула, а затем продолжила, – Я приехала на место аварии и увидела груду искореженного металла и литры багровой крови на асфальте. Я понятия не имею, что сподвигло меня приехать туда. Было ли это стокгольмским синдромом или слепой любовью, я не знаю. Но увидев ту картину, я так боялась, того, что эта кровь окажется твоей. Потом я разузнала, где находится пострадавший и отправилась туда. Личность врачам не удалось распознать, так как не было ни документов, ни искавших родственников пострадавшего, ни друзей. Я сняла гостиницу рядом с больницей и только спустя четыре дня, после всех операций, когда было разрешено посещение, я узнала, что это ты. Ты был весь в швах, перебинтованный, без сознания, – не сдержавшись, Милада заплакала.

– Но почему все эти десять лет ты обманывала меня? Почему ты не рассказала мне все, как есть?

– Прости, – виновато промолвила Милада, захлебываясь слезами, – я собиралась, правда. Я не хотела травмировать тебя. В тот момент, кроме меня у тебя никого не было, ты был совсем беспомощным, и, если бы я рассказала тебе правду, ты бы никогда не позволил мне быть твоим другом, понимаешь? – в её ласковом голосе звучал слезный хрип, – А потом, когда мы стали близки, когда все больше начали проводить время вместе, ты был так счастлив и я не осмеливалась рушить твоё счастье.

– И это все после того, что я сделал… Но почему?

– Потому что я люблю тебя.

Слезы лились по его щекам. Он уже не испытывал ни страха высоты, ни страха смерти. Он не чувствовал ни холода, ни усталости. Единственное, о чем он грезил – обнять ту, чей голос ласкал его слух. Неутолимое желание почувствовать тепло её объятий соперничало со страхом быть обманутым собственными иллюзиями. Эмоции били ключом, разрывая нутро. Анвар жаждал верить в подлинность слов Милады, жаждал верить в то, что эти слова звучали на самом деле. Какой же сладкой была эта история, какой соблазнительной и пленяющей она придавалась ему. И как же трудно было не поддаться искушению, не сдаться, пропустив эти слова сквозь призму неверия, позволить им коснуться души, проникнуть в сердце и разжечь его ярким пламенем. Анвар мечтал проникнуться этой историей. Он хотел верить в то, что Милада, в которую он влюбился десять лет назад, никуда не улетела в тот день, а вернулась за ним на место аварии. Он хотел верить в то, что все эти десять лет он прожил бок о бок с той, что любила его, несмотря ни на что, с той, которую он любил и сам, но позабыл. Верить в то, что она вернулась с Канады, в то, что сегодня она приехала сюда, на эту крышу, чтобы найти его и сказать, что любит. Он мечтал поверить в то, что она стояла за его спиной. Он мог бы пожертвовать всем, чем угодно – лишиться зрения, обаяния, слуха или всех остальных чувств разом – лишь бы только она была рядом, лишь бы только она была.

Если можно было только остаться здесь навсегда, балансируя между поверхностью крыши и пропастью, между жизнью и смертью, между желанием увидеть и страхом не увидеть, между здравомыслием и безумием, между зрячестью и слепотой. Если бы только это было возможно. Он бы не сдвинулся с места. Но выбора не оставалось.

Анвар медленно поднял ноги на балюстраду, осторожно развернулся и с преисполненными печалью глазами посмотрел на пустую крышу.