Предисловие

Том второй является простым продолжением тома первого. Так же романы. Всё в той же хронологической последовательности. Сия проза, конечно, на редкого любителя. А учитывая мою стилистику – на очень редкого. Да даже и, не учитывая «слога», есть тут ряд характерных особенностей. Во-первых, всё действо заключается исключительно в диалогах. Во-вторых, минимум описательства. В-третьих, сюжет не в действиях, но в мыслях, в словах. И в-четвёртых, разумеется, большая претензия на Смысл, на «философичность». Более того, каждый роман содержит в себе одну какую-то главную мысль и эта мысль так или иначе показывается и доказывается. Роман в этом контексте всего лишь способ доказательства. А коли так, то уже неважны сами герои с их какой-то там душевной организацией, неважны декорации, неважен даже и сюжет как таковой, если он не приближает окончательное доказательство Мысли. Так оно есть и так оно должно восприниматься. Соответственно, если у Вас по прочтению возникает претензия, что характер главного героя не раскрыт… Что ж, значит вы наблюдательны. Но, с другой стороны, значит, вы ничего не поняли. Не поняли в стиле, в том, что это всё есть по сути: мысль и доказательство. Не более, но и не менее того.

Впрочем, ничего особо удивительного в такой литературе нет. Самым любимым писателем у меня всегда был Достоевский, не подумайте только, что я сравниваю себя с ним, об этом речь не идёт, но в рамках сухих характеристик оно, в общем-то, в одном русле. К творчеству Достоевского применимы все те же характеристики: обилие диалогов, сюжет в мыслях, Смысл, и какая-то мысль с последовательным доказательство на протяжении многих сотен и сотен страниц. Только у Достоевского это всё выглядит куда более естественно, здесь же откровенная гипербола почти во всём и выпячено так, что частенько невидно самого «литературообразующего», только Слова.

Что было не в том же русле, так это рассказы. Их было немного, около двадцати, половина из которых одностраничные заметки, а половина просто… не очень. Но зато здесь было разнообразие. И стилистика, и нехарактерное описательство, и что угодно ещё. Однако ж, ни-о-чём. Не показательно, мало, во многом лично-непонятное (описание практики, как работает аппарат УЗИ, мотивы каких-то событий и т.п.), а во многом откровенно скучно. Потому и не размещено. В остальном же всё более или менее серьёзное присутствует. То и чтите.

Большое и малое

«Что в лоб, что по лбу»

Народная мудрость.

Маленькая однокомнатная квартира. На кухне всё лежит на правильных местах, никаких крошек, мусора нет. В комнате та же картина: всё там, где надо, ничего не разбросано, паутины по углам нет. В углу комнаты стоит телевизор, в другом углу – компьютер, в третьем кресло, довольно уже старое и полинявшее, в четвёртом журнальный столик с некоторым количеством неплохих книг. Ещё в комнате есть диван, шкаф, заставленный книгами: от Марка Аврелия до Ницше и от Эразма Роттердамского до Акимова. Над диваном висит замечательный, правда, не гармонирующий со всем остальным убранством, ковёр, на полу палас нейтрального цвета. В целом опрятная и светлая комната, оставляющая приятное впечатление.

Здесь Сергей и жил. Сейчас он, ещё даже не прожевав ужин, незамедлительно направился к своему верному компьютеру.

«Так, на чём я тут закончил?» – подумал он.

«Ага, что-то об эгоизме. Итак…»

Сергей сосредоточился и начал печатать.

«Для кого и для чего живёт человек»? Наряду с таким вопросом, как «Стоит ли жизнь того, чтобы её прожить?», этот вопрос занимает ключевое место во всей философии. Первоначальное значение здесь имеет, прежде всего, вопрос о том, ради себя ли одного он живёт, или и для других тоже? Первый вариант – индивидуализм, второй – гуманизм и иже с ними. Практически вся современная психология утверждает, что только ради себя; даже то, что мы делаем для других, мы, по сути, делаем всё равно для себя, всего лишь через действия, к ним получая удовольствие.

«У тех, кто придерживается…»

«Нет, не так»,– он стёр.

«У противников же такого взгляда на бытие тоже существуют веские доводы в пользу их точки зрения, которые, в общем, можно свести к тому, что иногда бывает…»

«Нет, не звучит»,– он опять стёр,– «…иногда всё-таки человек делает другому добро, причём тот другой об этом может и не знать или же не знать человека как такового. Однако, в такого рода утверждениях, которые действительно имеют место быть, упущена сама суть приведённой выше дефиниции: человек делает добро другому, чтобы получить удовольствие от содеянного. Тем самым…»

На улице кто-то громко закричал, зовя то ли Коляна, то ли Толяна.

– Вот чёрт, сбили с мысли. Что я там написал? Угу. «…здесь человек и донор, и акцептор; смысл здесь имеет само действие, но никак не другой человек; тот – лишь средство. Само действие несёт удовольствие. Это следует уяснить и смириться. Но бывает же и так, что человек жертвует…»

– Нет, не так,– он стёр всё предложение

– Лучше… «Но как же порою человек жертвует даже своею жизнью, ради спасения другого?»– возразят мне гуманисты. Да, человек может вытащить ребёнка из огня, а сам погибнуть; может броситься под танк, обвязанный гранатами, может быть подвергнут пыткам до смерти, но не выдать сподвижника и т.д. И ведь правда… Чушь – нет. «Действительно, здесь никакого удовольствия нет, т.к. человек умирает, мёртвые же, как известно, не смеются (никакого удовольствия ни во время совершения действия, ни после его завершения). Что же выходит, человек может быть и неэгоистичным? Может что-то сделать и не ради себя одного?

«Никак нет. Дело в том, что…»

Зазвонил телефон, как всегда, не вовремя.

– Да.

– Серёг, ты?

– Я. Здорово, Андрей.

– Привет. Слушай, ты завтра до какого времени на работе будешь?

– У меня завтра две первых пары.

– Плохо,– расстроился Андрей.

– А что?

– Да так, другу одному помочь надо. Какой-то у него там расчёт в дипломе не получается.

– Ну, пускай приходит.

– Да он раньше двух не сможет.

– Ну, пускай тогда послезавтра приходит.

– Послезавтра выходной.

– А, ну да.

– Совсем ты, я вижу, заработался.

– Да нет, просто из головы вылетело.

– Ты б отдыхал почаще.

– Выпить и по девкам?

– А что?

– Не приемлю такой отдых. Никакой пользы для ума.

– Зато польза для тела.

– Где же здесь польза для тела?

Андрею сегодня не хотелось что-либо доказывать.

– А тебе лишь бы муть всякую читать и произведеньище своё дописывать.

Сергей промолчал, так как знал, что спорить на эту тему бесполезно, и Андрей это знал, а потому он решил завершить разговор.

– Ну ладно, мне пора.

– Куда?

– Отдыхать.

– А-а, ну тогда пока.

– Ага, до завтрева.(или литературно, до завтра)

В трубке послышались гудки, и Сергей снова сел за работу.

Однако, писать уже как-то расхотелось.

Сергей попробовал сосредоточиться, но мысль упорно не шла.

«Вот Андрей! Совсем сбил с мысли, весь настрой пропал,– Сергей облокотился на руку.– Терпеть не могу, когда меня сбивают,– он выключил компьютер.– Ладно, потом допишу. Пойду, почитаю».

Двухкомнатная квартира, на кухню страшно зайти: всюду немытая посуда, на столе крошки. Вдоль стены стоят кухонный комбайн, миксер и микроволновка, все в пыли, да ещё и неработающие. В комнатах по большей части то же самое: кровать не прибрана, на стульях разбросаны вещи. Заметно, что палас не выбивался лет пять как минимум. В местах, где отклеились или потёрлись обои, висят плакаты с обнажёнными натурами. Впрочем, Андрей управлялся с этим беспорядком меньше чем за час, рассовав валяющиеся вещи по шкафам, а мусор, заметя под диван, под который, к счастью, никто не догадывался заглядывать.

Андрей доел жареную картошку, вернее даже пережаренную, допил пиво и, ничего не убирая, пошёл смотреть телевизор.

Он завалился на диван и взял пульт.

«Здесь ничего, здесь тоже, тут чушь какая-то… Новости, на кой они мне? Так, это вроде бы мелодрама, и кто только такую чушь смотрит? О-о, боевичок, это можно посмотреть».

Он улёгся поудобнее – и закурил.

Прошло положенное время, и фильм закончился. Андрей взял программу: «Так, что у нас сегодня? «Зелёная миля» – чушь, «Красотка» – редкостная чушь… Ага, «Смертельная охота», ну это ещё неплохо. Почти через два часа. Долго. Позвонить, что ли, кому-нибудь? А-а, я же Ваньке обещал расчёт сделать. Та-ак, надеюсь, Серёга дома, хотя где ему ещё быть-то?»

Он набрал номер Сергея.

– Да,– послышалось в трубке. Опять было плохо слышно.

– Серёг, ты?

– Я, здорово, Андрей.

– Привет. Ты завтра до какого времени на работе будешь?

…

Андрей положил трубку и усмехнулся.

«Вот уж странный человек. Мужику двадцать четыре года, выглядит нормально, а на уме только Шпенглеры да Камю какие-то. И когда только жить собирается? Или он намерен всю жизнь свой трактат писать? Вот тоже интересно, уже года четыре, наверное, пишет, а говорит, что ему ещё писать и писать. Делать человеку нечего. Хотя, конечно, мозги у него есть, и ещё какие. Если он это своё произведеньище когда-нибудь напишет, то это будет если и не переворот в философии и психологии, то уж всемирно известная вещица точно, судя по тому, что он говорит и о чём пишет. И чего только в физику подался? У него ж склад ума чисто философский. Хотя, он человек переменчивый; шесть лет назад была тяга к физике, теперь к философии, через пару лет может ещё куда-нибудь с головой ударится, он это запросто. Сманить бы его на какую гулянку, ему бы вообще цены не было, ещё был бы он повеселее и поувереннее. А так хоть…»

Зазвонил телефон.

– Алло.

– Привет,– послышался милый женский голос.

– Привет.

«Интересно, кто это такая?»

– Это Оля, не забыл?

«Оля, Оля… Что-то знакомое».

– Конечно, не забыл! Разве такую красавицу забудешь? Очень рад, что ты польстила моему вниманию, я уж и не ждал тебя услышать.

Оля хихикнула.

– Что делаешь?– как-то вкрадчиво спросила Оля и, судя по интонации, улыбнулась.

– Жду твоего звонка.

Теперь Оля засмеялась.

– Да неужели?

– А чего же я ещё могу ждать?

Недолгое молчание.

– Может, сходим сегодня куда-нибудь, а то скучно как-то.

– Да? И во сколько за тобой зайти?

– Во сколько хочешь.

– Тогда я уже бегу. Жди.

– Жду. До встречи.

– До скорой,– Андрей сделал акцент на это слово,– встречи.

Игривый смешок на прощанье, и в трубке послышались гудки.

«Кто хоть такая? Нужно опять Серёге звонить, пусть адрес по телефону найдёт. Хм, где же я с ней познакомился? Может, у Светки? Эта, что ли, кучерявенькая? Или нет? Ладно, какая разница? Всё, надо звонить и одеваться».

Андрей встал и пошёл искать чистую рубашку.

Длинный, тускло освещенный коридор. Туда-сюда шныряют студенты, кто в грусти, кто в печали. Все куда-то торопятся и чего-то хотят. Некоторые останавливаются и в нерешительности стоят перед дверьми, обсуждая что-нибудь со своими друзьями и поглядывая на заветную дверцу. В коридоре имеется множество дверей, на одной из которых висит красивая, приятная табличка с надписью «Аспирантская. Кафедра физики», чуть ниже приписано «Ключ в каб. 335». Обычно народу около неё немного.

За дверью небольшое помещенье. Два письменных стола, заваленные всякими ненужными вещами: рефераты, курсовики, лабораторные… У одной из стен стоит лабораторный стол, на котором мирно сосуществуют синхрофазотрон, микроскоп без предметного столика, какой-то немыслимый аппарат и куча различных омметров, вольтметров и амперметров. На стене висят календари за прошлый и позапрошлый год; на этот год календаря нет. Помимо календарей, на шкафу и на стенах висит несколько смешных распечаток, в том числе схема параллельного регистра со сдвигом влево, построенного на RS-триггерах двухступенчатого типа. Внизу приписано: «Nota Bene». А ещё на подоконнике грустно бытует цветок, явно давно не поливавшийся.

Обычно в данной аспирантской находятся два человека: Сергей Леонидович и Андрей Петрович, оба преподаватели физики, совсем ещё молодые люди, которые буквально пару лет назад ещё сами стояли у этой двери. Не очень часто к ним заходят прочие люди, которые обычно сидят в своих подсобках, а те, кто поважнее – на кафедре.

Перемена– сорок минут.

В аспирантскую зашёл Андрей и, бросив на стол папку с очевидным содержимым, поздоровался с Сергеем.

– У тебя ещё одна пара?

– Ага,– не отрываясь от бумаг, кивнул Сергей.

– Везёт.

Андрей развалился на стуле и, приоткрыв форточку, закурил.

– Одна радость– завтра выходной.

– Да ты, судя по твоему лицу, и вчера неплохой себе выходной устроил.

– Да-а. Представляешь, какая-то Оля…

– А почему «какая-то»?

До сих пор не могу вспомнить, где я с ней познакомился.

– Пить надо меньше.

– Ну, ты меня ещё учить начни.

– Молчу,– Сергей отложил бумаги и потёр уставшие глаза.– А я вчера так что-то ничего путём и не написал.

– Что же так?

– Всё из-за тебя, между прочим.

– Почему?

– Раз позвонил, потом ещё адрес понадобился… Весь настрой сбил.

– А обратно настроиться не судьба?

– Не могу,– Сергей обречённо развёл руками.

– Как хоть ты так пишешь?

– Вот так и мучаюсь. Если шум, или там у меня проблемы какие, вообще писать не могу. Только в тишине, как внешней, так и внутренней. Вот так вот.

– Этак ты долго писать будешь.

– А я не тороплюсь. Надо всё продумывать: каждое слово, каждую запятую. Я хочу, чтобы это была идеальная работа. Ты не представляешь, сколько удивительных вещей можно найти, анализируя различных философов: одинаковые источники, но разные выводы; одинаковые выводы, но разные источники, а главное, всё это нагромождение и вообще вся философия, просто замечательнейшим образом подходит под мою теорию, что говорит, между прочим, хоть и косвенно, о её истинности. Нужно только её правильно обосновать и преподнести.

Андрей украдкой зевнул.

– Да, чудненько.

– Да. Объяснение всего мира, всей философии, всего человека…

– Потрясающе,– Андрей потянулся.– А по мне, так гораздо интереснее не прочитать книжку и заняться исследованием какого-нибудь агностицизма, а выпить бутылочку и заняться исследованием женского тела.

Сергей махнул рукой.

– Как хоть ты так живёшь? Ни цели, ни идеалов, ни будущего.

– Зато у меня есть прошлое и уверенность в настоящем.

– А я думаю, что лучше некоторое время жертвовать настоящим ради будущего, чем всю жизнь топтаться на одном месте.

На эту тему они спорили уже не один год, а потому развивать тему не стали.

Сергей покачал головой и полез за очередной сигаретой.

– Ой, Серёг, Серёг, и что тебе неймётся?

– В каком смысле?

– И чем тебе нормальная жизнь не нравится?

– Это не нормальная жизнь, вот у меня…

– И зачем?

– Мне так нравится.

– А почему тебе так нравится?

Сергей уверенно кивнул.

– Вот именно. Неужели тебе так противны обычные средства?

– Я к этому привык.

– А ты замени. Со временем, глядишь, и отвыкнешь.

– Не вижу достойных средств.

– А, например, моё…

– Примитивно и невысоко.

– Ух ты какой! Высь ему подавай, видите ли.

– Уж, какой есть.

– А,– Андрей махнул рукой и, посмотрев на часы, сунул сигарету обратно в пачку.– Никогда я тебя не пойму.

– Ты просто не хочешь понимать. Разницы-то особо и нет. У меня сначала долго ничего, а потом раз! и всё, а у тебя по чуть-чуть, но постоянно. Смысл от этого не меняется по сути, масштаб только разный.

– Но всегда ж можно поменять этот масштаб.

– Можно.

– Ну.

– Но пока мне что-то не охота этого делать.

Сергей посмотрел на часы и, удивлённо вскинув брови, начал искать на столе свою рабочую тетрадку.

– Странный ты человек, Андрей. И чего только ты делаешь в университете, да ещё и на кафедре физики?

Андрей встал и поправил джинсы.

– А то ты не знаешь, что у меня дядька в пединституте деканом физмата был.

Сергей усмехнулся.

– Неужели тебе всё равно где работать и чем заниматься?

– А какая разница? Жить и работать везде можно, и это ещё далеко не самое плохое место.

Прозвенел звонок.

– Ладно, пошли, философ.

– Только после вас, уважаемый Казанова.

Андрей манерно кивнул и вышел. Сергей следом.

– Всё, до понедельника.

– Ага, до скорого.

Дверь закрылась без скрипа, и они разошлись в разные стороны коридора.

Следующий день от предыдущего мало чем отличался. Те же пары, те же переменки.

Андрей зашёл в аспирантскую и сел за свой стол.

Сергей пришёл чуть позже.

– У тебя на пиджаке нитка.

– Где?– Сергей осмотрел пиджак.

– На правом рукаве.

– А-а.

– Эх, Серёг, что ж ты так неряшливо к себе относишься?

– Нормально я отношусь.

– Ненормально.

– Тебе кажется.

– Неужели? Ты когда в последний раз брюки гладил?

Сергей сел за стол.

– А какая тебе разница?

– Мужик в самом расцвете сил, а совсем не следишь за собой. Сейчас по девкам бы бегал, а ты…

– Ты опять?

– Я тебя уже семь лет знаю, а баба у тебя была всего одна, и то случайно.

– Ну и что?

– Сколько тебе лет?

– Достал ты меня?

– И чего тебе только надо?

– А может быть, я старомоден?

– Ну, и дурак.

– Чувства…

– Ой, неужели без каких-то там чувств нельзя трахнуть бабу?

– Можно, но это всё не то.

– Романтик,– протянул Андрей.– Тоже мне…

– Женщины– это же венец творения, это идеал, это… как к ним можно так относиться?

– Женщины– это распутство и дурь. И главное, они хотят, чтобы к ним именно так и относились.

– Ну, ты загнул!

– А ты посмотри на факты. Кто им больше нравится: воспитанный, культурный человек или хам и бабник? Конечно, все ответят первое, но на самом деле только второе, уж поверь мне.

– Неправда.

– Это в допотопных романах женщины чисты и невинны, а в реальности женщины всегда были, есть и будут похотливыми, хитрыми б…

– Ну не все же…

– Конечно не все. Встречаются и ангелы, но жизнь таких быстро переучивает и они, рано или поздно, всё равно становятся б… И ещё будут раскаиваться потом за скучно прожитые молодые годы.

– Нет, я так к женщинам не могу относиться.

– Но так если они такие…

– Да, может, такие и есть, но это уже что-то из ряда вон. Не понимаю, как некоторые могут смеяться над пошлыми анекдотами, вставлять матюги через слово и пить самогонку из горла. Это уже не женщина, это…

– Ну, это, конечно, тоже слишком, но близко к правде. Это и есть жизнь, и прекрати летать в своём розовом представлении. Взгляни на жизнь реально.

Сергей укоризненно покачал головой.

– А как же любовь? Разве вообще можно полюбить такую женщину, и разве она может? А любовь-то есть, значит, далеко не все такие.

– Все, за редким, редким исключением. Только у некоторых всё это снаружи, и они не стесняются, а некоторые так зажаты, что они даже не хотят об этом думать, но стоит им только хотя бы на месяц попасть в компанию нормальных женщин, и всё; все комплексы и все эти тупые идеалы слетят в момент, и они становятся самими собой. А ты любовь, любовь… Любовь– это оправдание закомплексованных. Стоит только сбросить эти комплексы, и вся любовь сразу летит коту под хвост. Да и к нам, кстати, это тоже относится, хотя и в меньшей степени.

– Но ведь они все такие…

– Да, на первый взгляд «не тронь меня, а то завяну», но если бы ты пообщался хотя бы с одной и хотя бы неделю, то понял бы, что я прав.

Сергей с женщинами особо никогда не общался, но действительно, девушки, которых он знал, гораздо лучше относились к парням понаглее, у которых мат через слово и через день сушняк, чем к воспитанным людям. Но Сергей отбросил эту мысль в связи с её явным противоречием всей его системе ценностей.

– А любовь… Сказка. Нет никакой любви. Уж не знаю почему, потому ли, что все люди эгоистичные и похотливые твари, то ли ещё почему, но что её нет, это точно.

– Ну, это ты зря.

– А что?

– Как-то это…

– А где ты видел эту любовь? В фильмах?

– Но люди же встречаются годами, женятся, не изменяют друг другу, значит, любовь всё-таки есть?

– Да, любовь может быть, но только взаимная, при благоприятных внешних условиях и от силы два года, но, по-моему, это уже не любовь.

– Да, это не любовь. Но ведь есть же и настоящая любовь.

– Ещё раз повторяю: нет!

– А как же люди живут в браке по пятьдесят лет и продолжают любить друг друга?

– Уже через год-другой это не любовь, а привычка или, если угодно, дружба, а что особенного и возвышенного в привычке?

– «Удачный брак… отвергает любовь и всё ей сопутствующее, он старается заместить её дружбой», так что ли?

– Совершенно верно.

– А любовь к человеку, который не отвечает взаимностью? Человек просто любит, и ради этой любви он готов на всё, разве это не любовь?

– Нет. Хотя сначала, может быть, и любовь, первые два-три месяца, но затем эта любовь перерастает в привычку к этому чувству, потом в принцип, а потом и вовсе «назло».

– Почему же…

– Просто человек не любит проигрывать и начинает называть любовью всё что угодно, лишь бы не сдаться и не признать себя ничтожеством.

– А как же то чувство, которое преодолевает всё: и расстояния, и года, и недругов, и бог знает что ещё?

– Один очень неглупый человек как-то сказал: «Любовь перестаёт жить, как только перестаёт надеяться или бояться». Эта любовь становится обычным средством для борьбы с миром, с обстоятельствами жизни, «всё что угодно, лишь бы не нравиться вам», а почему бы не использовать для этого любовь?

– Но человек же борется именно за эту любовь.

– Да какая разница, за что он борется? Главное, зачем. Получается-то, что не ради любимого человека, а ради того, чтобы доказать миру, что он тебя не сломает, чувствуешь разницу?

Сергей вздохнул.

– Тебя не переубедишь.

– А разве можно переубедить жизнь?

– Но я всё равно верю, и буду верить.

– Ну, и дурак. Когда-нибудь эта вера тебя и убьёт.

– В каком смысле?

– Надеюсь, что только в моральном.

– Не убьёт.

– Всё может быть.

Они на несколько минут замолчали.

Андрей потянулся.

– Сколько там до звонка?

– Три минуты.

– Тогда я ещё успею покурить,– он взял с подоконника пепельницу и закурил сигарету.– А ты в курсе, что у нас пополнение?

– Да?

– Да. Какая-то молодая особа из пединститута.

– Правда, что ли?

– Истинно говорю.

– А откуда ты знаешь?

Андрей усмехнулся.

– А что ты так занервничал?

– Я?

– Не съест же она тебя.

– Я и не нервничаю.

– Не обманывай меня,– Андрей укоризненно покачал пальцем.– И чего ты их так боишься?

– Я их не боюсь.

– Ты слишком хорошо к ним относишься, а люди боятся идеалов. Относись проще.

– Проще некуда.

– Да ладно уж.

– Андрей…

– Ладно, ладно, молчу.

– И молчи.

– Бабу бы тебе, глядишь, человеком стал бы.

– А сейчас я, значит, не человек?

– Человек, но какой-то не такой.

Сергей махнул рукой. Не любил он спорить на эту тему.

Андрей затушил недокуренную сигарету.

– Сколько там?

– Пора бы уже.

– Ну, тогда пошли.

– Пошли.

Они вышли и закрыли дверь.

Сергей о чём-то увлечённо думал.

– Что, Серёг, боишься за свою спокойную жизнь? Думаешь, влюбишься, да? – с серьёзным видом спросил Андрей и засмеялся.

Сергей тоже улыбнулся.

– И когда ты перестанешь меня доставать?

Пара уже началась, и они поспешили к своим группам.

Сергей сел за компьютер.

Настроение сегодня было что надо, посторонних мыслей не было, на улице никто не кричал. День как будто был создан для того, чтобы печатать.

«Уф,– Сергей вздохнул и потёр руки,– поехали. «…человек не понимает, что умрёт. Да, он это знает, отлично знает, но, тем не менее, смерти для человека не существует, а потому делает он всё это так, как будто потом он получит несказанное удовольствие (снова эгоизм), ибо «нет большего счастья, чем собою пожертвовать». В конце концов, что такое смерть, в сравнении с самоутверждением? Кто не согласен, что такое бывает (самоутверждение ценою смерти), пусть хотя бы посмотрит на подавляющее большинство суицидентов и попытается понять, ради чего, по сути, они себя убивают.

В конце концов…» – Ой, нет. «Подводя итог, следует отметить, что как бы ни прискорбно это не звучало для гуманистов, коммунистов и просто филантропов, но человек живёт только ради самого себя ну или, точнее, для получения себе удовольствия…» Как-то звучит не так, как-то… А, ладно. «…посредством самоутверждения. Причём, как уже было упомянуто, самоутверждение происходит через действия, т.е. достаточно просто самому верить, что этим ты самоутвердишься и получишь удовольствие, даже если никто этого не видит или не понимает (т.е. даже если не соблюдаются мнимые составляющие, заложенные в самом этом понятии). Что интересно, достаточно много философов (Шопенгауэр, Ницше, Камю…) и психологов (Юнг, Фром, Адлер…) несмотря на то, что не утверждали (большинство из вышеупомянутых), что главным стремлением (волей) человека является стремление (воля) к самоутверждению, упоминали данное стремление, но или как ведущее к несчастью (Шопенгауэр), или искажали (Ницше), или называли вторичным, не главным стремлением, стремлением от людей (Фром, Камю).

О том, где фундирована данная воля (производная, вторичное проявление исконного инстинкта самосохранения, ввиду того, что человек приобрёл новую среду обитания– ноосферу) и что она, эта воля, из себя представляет, будет позже; сейчас примем это просто на веру.

«То, что человек стремится только к наслаждению…» Стоп, какое ещё наслаждение? Не так, лучше «…к удовольствию, что конечное целью всегда является счастье, так же очевидно для девяносто девяти процентов философов и психологов (исключения можно пересчитать по пальцам). Это и Шопенгауэр (только мягче: «избежать страданий»), это и Фрейд, тот же Фромм, гедонисты, стоики (опять же, по сути) и т.д.

Тем самым мы видим довольно ясную цепочку…»

– Хм, а где эта цепочка? Сергей перечитал последний абзац.

– Непонятно. Тогда… Допустим пока что так: «…внутреннюю…» Некрасиво.

– Может?… Что-то не придумывается. Ну-у… Нет, не знаю, пусть пока так остаётся. Что там у нас? Угу, «…цепочку: воля к самоутверждению – выбор цели (средства)– действия– самоутверждение (безусловно, в случае достижения) – удовольствие. Если рассматривать данную цепь обособленно, не всматриваясь в её связи с прочими структурами психики, то мы получаем, что стремление это более или менее понятная вещь (или будет понятной в дальнейшем): удовольствие, как конечная (эгоистичная) цель– ясно, рефлексия– лишь проявление, а потому в рамки данного исследования входить не будет, а вот цели (средства)…»

– Сколько там времени? Сергей посмотрел на часы.

– Продолжать, или потом? Полностью я написать эту тему сейчас не успею, за книжкой ехать надо, а так… Может начать? Не, это не дело; не стоит торопиться. Потом, вечером допечатаю. Нет, вечером книжка. Тогда… Ладно, там видно будет.

Сергей сидел за своим столом и увлечённо читал одну из своих любимых книг. Обычно на переменах он только этим и занимался, если, конечно, Андрея не было поблизости.

Сергей мельком просмотрел две страницы и начал быстро читать концовку главы, зная, что вот-вот должен прийти Андрей, и что тогда он уже ничего не почитает. Однако дочитать он всё равно не успел.

– Здорово.

– Привет.

Андрей повесил пальто на вешалку.

– Жди.

Сергей отложил книгу.

– Чего?

– Не чего, а кого.

– Что-то я не понимаю.

– Пополнение прибыло.

– Откуда ты знаешь?

– Люди говорят.

– И когда она придёт?

– С минуты на минуту. Ты думаешь, чего я в начале большой перемены припёрся?

Андрей подошёл к зеркалу и стал поправлять причёску.

– Что это ты прихорашиваешься? Приударить хочешь?

– Я её ещё не видел.

– А если она прямо-таки топ-моделью будет?

Андрей задумался.

– Не.

– Почему?

– Девушки друзей и коллеги по работе– это святое.

– Тогда что ты перед зеркалом крутишься?

– Ну, блин, если я её не хочу, это ещё не значит, что я должен выглядеть, как урод. Хорошее мнение ещё никому не повредило.

– Понял.

– Понял, – мужик бабу донял!– Андрей засмеялся.

– Ты сегодня в ударе.

– Я не ты. Я могу себя настроить, независимо от окружающих и изначального настроения.

Наконец Андрей закончил прихорашиваться и посмотрел на Сергея.

– А ты что сидишь?

– А что делать?

– Причесался бы, что ли.

– И так сойдёт.

– Ладно, я сам тебя причешу.

Андрей чуть не силой причесал Сергея.

– И не трогай.

– Огромное тебе спасибо.

– Не за что. Носи на здоровье.

Андрей сел за стол и достал тетрадь с задачами.

– Ну что ты опять сидишь?

– Ну, теперь-то что?

– Возьми книжку и читай. Не показывай виду, что ты знал о её приходе.

– Ясно.

Прошло около пяти минут. В дверь постучали.

Андрей улыбнулся.

– Войдите.

Дверь медленно открылась и вошла она: …, красота, да и только.

– Здравствуйте,– сказала она и неуверенно улыбнулась.

– Здрасти,– кивнул Сергей и отложил книгу.

– Привет, заходи.

Дверь закрылась.

– Как вас звать-величать?

– Ирина Александровна…

– Ну, зачем же так официально? Мы же не студенты.

Ирина снова застенчиво улыбнулась.

– Садись за мой стол, а мы уж с Сергеем как-нибудь потеснимся.

– Спасибо.

Андрей встал и, взяв старый стул, подсел к Сергею. Ирина положила сумочку на стол и, поправив юбку, села.

– А, кстати, я– Андрей, он– Сергей. Преподы.

– Очень приятно,– Ирина кивнула им в ответ и на секунду задержалась взглядом на книге Сергея.

– Он у нас философ.

Сергей немного покраснел.

– Ну не философ…

– Да ладно уж. Все уши мне прожужжал своими Штирнерами и Хайдеггерами.

– А что вы сейчас читаете?

– Камю.

– О-о, я тоже люблю Камю, особенно его «Отверженный», там такой смешной главный герой.

«Ну вот, очередная чокнутая»,– подумал Андрей.

«Ни черта не соображает, опять поговорить не с кем»,– подумал Сергей.

– Да, неплохая вещь,– Сергей был немногословен и вообще чувствовал себя не в своей тарелке, в отличие от Андрея.

Андрей решил прервать возникшую минуту молчания.

– А вы только отучились?

– Да.

– Ещё нигде не работали?

– Нет.

– Ну, тогда вам несказанно повезло, вы с ходу попали в самый замечательный коллектив.

Ирина хихикнула.

– Заметно.

– Честное слово. Видимо, вы – очень везучий человек.

– Наверное.

– «А она ничего».

– «А она ничего».

– А вы замужем?– как бы между делом поинтересовался Андрей и отвлечённо посмотрел куда-то за Ирину.

– Вот так сразу?– Ирина улыбнулась.

– Я, конечно, дико извиняюсь за некорректно поставленный вопрос, просто нам хотелось бы знать о вас немного больше, чем просто специальность. Вот я, например, не женат, и Серёга не женат.

– Я тоже не жен… ой,– она снова мило улыбнулась.– Не замужем.

– «Жаль, что она будет со мной работать».

– «А она очень даже…».

– А-а. А у вас сейчас пара?

– Ах, да.

– Что такое?

– Я забыла узнать, в каком я кабинете.

– Бывает.

– Извините, я на секунду отлучусь.

Ирина встала и, в очередной раз одарив всех своей очаровательной улыбкой, вышла.

– Да-а.

– Да-а.

– Нам повезло.

– Угу.

– Ты что, говорить разучился?

– А что я скажу?

– Я-то что-то говорю. И прекрати на неё коситься, ты её уже совсем раздел.

Сергей даже возмутился.

– Чего?

– Не пялься, говорю.

Сергею никогда не нравилось, когда Андрей начинал его учить; это его злило.

– А сам-то.

– Что «сам-то»?

– Ты её уже не просто раздел, а уже вые…

– Серёга!– Андрей засмеялся.– Какие ты, оказывается, хорошие слова знаешь. Да, надо почаще тебя выводить.

– Да иди ты,– Сергей обиделся.

– Да ладно тебе, не обижайся.

– Шёл бы ты…

– Ну, продолжай!

– Не буду.

– Вот чёрт.

– И хватит издеваться.

– Больше не буду.

– Очень хорошо.

– По крайней мере, при ней.

Сергей выразительно посмотрел на него.

– Всё, всё, молчу.

– И правильно.

Андрей пристально взглянул в глаза Сергея.

– Эх, Серёг, смотри, не влюбись.

– Достал ты меня,– Сергей опять начинал злиться.

– Я-то в эту чушь не верю, у меня иммунитет, а вот ты…

– Иди на х…

– Да! Да! Свершилось!

Вернулась Ирина.

Сергей сидел, насупившись, а Андрей безудержно смеялся.

– Что это вы?

– Ты не представляешь, он первый раз за эти два года послал меня на х…

Андрей рассмеялся ещё сильнее, а Сергей покраснел.

– Не понимаю.

– Он…

– Андрюх, заткнёшься ты или нет?

– Он сказал, чтобы я заткнулся!– Андрей просто ухохатывался.

Сергей молчал.

Андрей вытер слёзы.

– Я не понимаю, что такое-то?

– Как что? Первый раз за два года слышу от него слово «х…». Понимаешь ли, он очень культурный человек: он никогда не повышает голос, не ругается матом, не курит, не пьёт… И даже видите, как ему не нравится, что я при вас говорю слово «х…».

– Андрей…

– Всё, больше не буду. Буду молчать, как последний дол…б,– Андрей снова рассмеялся.

Ирина тоже начала смеяться, прикрыв рот рукой.

– Извините его, он слегка не в себе. Просто всё прекрасное весьма тлетворно на него действует, хотя, впрочем, я его понимаю.

Андрей засмеялся ещё сильней.

Ирина улыбнулась Сергею.

– А вы необычный человек.

– Спасибо. При вас любой человек станет необычным.

Ирина ещё раз улыбнулась.

– А сколько ещё до пары?

Андрей почему-то засмеялся ещё сильнее и практически сполз под стол.

Сергей посмотрел на часы.

– Чуть больше пяти минут.

– Тогда я, наверное, пойду, не хочу опаздывать.

– Вы знаете, где находится этот кабинет?

– Да.

– Тогда удачной вам первой пары.

– Спасибо.

Ирина взяла тетрадь и вышла.

– «Она – само совершенство».

Андрей вылез из под стола, но, посмотрев на лицо Сергея, сполз обратно.

– А это кто такая?

Довольно громко играла музыка, и Владимир не услышал.

– Чего?

– Вон та, с титьками, кто такая?

Владимир посмотрел по сторонам.

– Можно подумать, я здесь всех знаю.

– Не знаешь, да?

– В первый раз вижу.

– Жаль.

– Да, классная тётка.

– А подругу её не знаешь случаем?

– Не-а. Непостоянные клиенты, судя по всему. Не забивай голову, вряд ли ты её ещё увидишь.

– В том-то всё и дело.

Несколько минут они просидели молча, как обычно посматривая по сторонам и попивая пивко.

– Я ща.

Через минуту у них было ещё по пиву.

– Что-то нет сегодня никого.

– Да, хотя не выходные всё-таки.

– Всё равно. Вот Ленка, например, здесь вообще почти каждый день кантуется.

– Ах, ты…– засмеялся Владимир,– Это ты, оказывается, к Ленке пришёл. А меня позвал, чтобы ждать не скучно было?

– Ну не совсем.

– Неужели?

– Подруга у неё есть, хотел вас познакомить.

– Да?

– Изъявила она желание знать тебя.

– С чего это вдруг?

– Видела.

– Ясненько.

Владимир сразу приободрился и теперь уже сидел не с такой кислой миной.

– А с Викой у тебя уже всё, что ли?

– С чего ты взял?

– Ну, так к Ленке пришёл…

– Ну и что? Надоела она просто, а Ленку я уже сто лет не видел.

– Ты ж с ней при мне на прошлой неделе разговаривал.

– Я не о том.

– А-а,– многозначительно протянул Владимир и отпил ещё пива.– И ты думаешь, она прям так сразу…

– А что? Она девка простая; если хочется, то почему бы и нет? А я ей…

Владимир состроил хитрое лицо.

– Может, она тебя любит?

Андрей засмеялся.

– Сдурел, что ли? Просто нравится ей со мной, видимо.

– Как самокритично.

– Скромность мне друг, но истина дороже.

– Неужели тебе Вики с Наташкой мало?

– Да с Натахой у меня уже почти две недели ничего не было.

– Что же так?

– Слишком много стала на себя брать.

– Да, это плохо.

– Вот именно. Она хоть тоже девка, в принципе-то, без комплексов, но всё равно есть у неё какие-то претензии и гаденькие мысли о всякой там романтике и любви. Практически уже требует, чтобы у меня кроме неё больше никого не было.

– Да?

– Угу. Глупо.

– А ты и сказал бы, что у тебя больше никого нет.

– Да на хрен надо-то? Подумаешь, цаца какая.

Владимир кивнул, всё-таки на месте Андрея он, скорее всего, думал бы так же.

– Дурью люди маются. Ну, если хочется, чего ломаться-то? Кого ждать?

– Любо-овь,– смешно протянул Владимир, и Андрей снова засмеялся.

– Любо-овь… Кто хоть её видел?

– У меня один друг уже два года…

– Не, ну два года– это ещё ладно. Ну, максимум три-четыре и всё; или привыкнешь, или возненавидишь, поперёк глотки сидеть будет, хотя, конечно, обычно первое. Любовь– это так… Хлеб шоу-бизнеса.

– Жестоко.

– А разве я не прав?

– Не, прав, конечно, прав.

– Вот я; чего уж скромничать, баб у меня было предостаточно, но ни разу я не мучался и не страдал, потому что всегда знал, что бред всё это и…

– Это ты у нас бабник редкостный, а ведь есть люди, которые могут всю жизнь свою единственную или единственного ждать.

– Ну, единственную– это уже патология.

Владимир почему-то так рассмеялся, что едва не подавился сухариком.

– Понапридумывали сказок… Бабы, да точно так же и мужики, для баб, конечно же, только для того и нужны, чтобы свои потребности физиологические удовлетворять.

– Ну, не одни только физиологические, конечно, моральные тоже.

– Ну да, и моральные.

– Для физиологии даже тебе вполне и одной хватило бы.

– Да, да, ты прав. Конечно нравится, когда их много, когда…– Андрей не находил слов.– Ну, в общем ты понимаешь.

– Понимаю, понимаю.

– Средство…

– А?

– Говорю, любовь– это не более чем очередной миф, вроде Атлантиды или приведений, только более въевшийся. Не верю я в неё.

– Ну и молодец.

Владимир тоже допил пиво и стал зачем-то пристально смотреть по сторонам.

– Гля, Толян со своей пришёл.

– Где?

– Вон он.

– А-а, с Зойкой.

– Пошли?

– Не, забей, они всё-таки вдвоём пришли.

– Это он с ней, по-моему, уже больше месяца, да?

– Да-а,– Андрей посмотрел им вслед.

– Может он…

– Да ну, ты чё? Толян хоть и алкаш, но с мозгами у него всё в порядке, вроде бы; он в эти глупости тоже не верит.

Прошло что-то около недели.

Ирина прихорашивалась у зеркала, улыбаясь своему отражению. С минуты на минуту должен был прозвенеть звонок на перемену, а потому Ирина торопилась.

Звонок.

Через минуту пришёл Сергей.

– Здравствуй.

– Привет.

– Что-то тебя прямо с ходу загрузили.

– А что поделать?

Ирина начала рыться в ящиках уже своего стола.

– Что-то ищешь?

– Волкенштейна. Ты не видел?

– Нет, не видел.

– Только вчера ж здесь лежал.

– А может, он у меня?– Сергей открыл верхний ящик стола.

– А-а, вот он, я ж его вчера брал. Извини.

Ирина улыбнулась.

– За что?

«Действительно, за что?»

– Ну, просто за то, что я забыл.

– Да ничего страшного.

Снова нависла неприятная тишина.

«Что же сказать?»

– А у тебя сейчас опять пара у электронщиков?

– Ага.

– Не достают?

– Да нет, я их уже поставила на место.

– Ты молодец.

Ирина помечала нужные задачи.

Сергей достал какую-то толстую тетрадь.

– Кстати, у меня тут есть задачи, наиболее ярко отражающие нужную тему. И искать ничего не надо, рекомендую.

– Спасибо, не стоит.

Снова молчание.

«Да о чём же говорить?»

– А ты в каком институте училась?

– В педагогическом.

– А что же там не осталась?

– Хотелось что-нибудь новенького.

– Понимаю.

«И почему я такой стеснительный?»

– А почему ты пошла на физмат? Тебе бы в фотомодели.

– Не льсти мне, ну какая из меня фотомодель?– Ирина надула губки.

– Зря ты так. Такой девушке грех пропадать в каком-то там университете.

– А я не гордая,– Ирина махнула рукой и снова улыбнулась.

– Все мы гордые.

– Не все.

– Главное, что мы хотим в жизни– это проявить себя.

– А я не хочу.

– Это самообман.

– Неправда.

– Как не крути, а мы всё равно по сути своей животные, нами так же правят инстинкты и главный инстинкт животных– инстинкт самосохранения при приобретении сознания и жизни среди огромного количества себе подобных не изменился, а сохранить себя в обществе– значит проявить себя, выделиться.

Ирина облокотилась на стол.

– Но мы же не животные, чтобы нами правили одни инстинкты?

– «Разум лишь орудие», суть психики у нас мало изменилась.

– Ну, тебе лучше знать.

– Все об этом знают, но некоторые не хотят верить или не задумываются.

– Всё-то ты знаешь.

– Далеко не всё.

– Ты это всё сам придумал?

– У меня было много учителей.

– И зачем тебе это?

– Хобби, хотя если ты слушала, что я говорил, ты должна понимать, зачем мне это в действительности.

Ирина улыбнулась и кивнула.

– Понимаю.

«А она не только красива, но и умна».

Сергей даже не хотел замечать, что ничего-то она не поняла.

Ирина убрала локти со стола и облокотилась на спинку стула.

«О, господи…»

– А ты философией не увлекаешься?

Ирина хихикнула.

– Ясно.

– Мне бы что-нибудь попроще, романы там какие-нибудь.

«Она прелесть».

В отличие от Сергея, Ирине этот разговор уже порядком надоел.

– А я не люблю сказки, пусть даже и красивые.

– Каждому своё.

Сергею снова стало неловко за возникшее молчание, и он уж хотел было заговорить на другую тему, но пришёл Андрей.

– Здорово!

– Привет.

– Я не опоздал?

Андрей по-быстрому снял пальто и плюхнулся на стул.

– Ещё семь минут.

– А у тебя что же, часов нет?

– Ирочка, счастливые – часов не наблюдают.

– А ты значит счастливый?

– Я-то? Да-а.

– И в чём же твой секрет?

– Я ставлю перед собой реальные цели.

– Это какие же?

– Не скажу.

– Не скажешь?

– Можешь даже на коленях стоять, всё равно не скажу.

Ирина улыбнулась.

– Не дождёшься.

– Да?

– Да.

– Очень, очень жаль.

Андрей начал складывать в стопку расчётки.

– Готовишься?

– А то!

– И сколько ж у тебя групп?

– Много,– Андрей сделал многострадальное лицо.

– Плохо тебе, да?

– Почему же? Мне замечательно.

Сергей так понял, что ему здесь говорить не о чем и стал что-то искать в тетради, скорее для вида, чем для дела.

– Замечательно?

– Когда рядом ты,– Андрей напустил на себя влюблённый вид,– плохо быть не может.

– Ух ты какой, ну спасибо.

– Пожалуйста, обращайтесь ещё.

Андрей закурил.

– А отчего вы, многоуважаемая Ирина Александровна, не курите?

– Курить– здоровью вредить.

– А-а, это правильно.

– И тебе не советую, вредно же.

– Девяносто процентов вреда– это выдумки.

– А рак?

– Если бы нам говорили, что курение вызывает слепоту, все бы слепли.

Ирина в очередной раз улыбнулась своей обезоруживающей улыбкой.

«Красота…»

– Отговорки это всё.

– Мы, учёные…

Ирина засмеялась.

– Ничего смешного.

– Тоже мне, учёный!

– Я попросил бы…

– Это ты, значит, умный?

– А то! Умный, красивый… всего и не перечислить.

– От скромности ты не умрёшь.

– Просто я не люблю обманывать людей.

– А я какая?

– Ты у нас вообще красавица!

– А где же умная?

– Я же сказал, я не люблю обманывать.

Ирина засмеялась.

– Всё, я с тобой не дружу.

– Ну ладно, ладно, ты сообразительная.

– И всё?

– Я и так преувеличил, куда уж дальше?

Ирина сделала вид, что обиделась, с трудом сдерживая улыбку.

– Ну ты и…

– Кто?

– Нехороший ты человек.

– Ах!– Андрей схватился за сердце.– Скажи, что это неправда!

– Не скажу.

– Тогда скажи, что правда,– Андрей тоже сделал обиженный вид.

Ирина опять засмеялась.

– Ну, хорошо, неправда.

– То-то же.

– Чего?– возмутилась Ирина.

– Лучше молчи, а то опять какую-нибудь глупость скажешь.

– Ах ты…– Ирина хотела кинуть в него первой попавшейся тетрадью, но передумала.

– Ух, какая ты злая.

– Всё, я с тобой больше не разговариваю,– Ирина хотела обидеться, но у неё не получилось, и вместо этого она снова улыбнулась.

– А ты знаешь, что с обиженными делают?

Ирина демонстративно отвернулась и скрестила руки на груди, от чего все её достоинства стали выглядеть так, что у Андрея едва слюнки не потекли.

Звонок.

– Вперёд!

Они вышли из кабинета.

Андрей закрыл дверь.

– Ну, я пошла, до скорого.

– Удачи,– Андрей звонко шлёпнул её по нижнему бюсту.

– Хам!– Ирина улыбнулась.

– Дико извиняюсь, не смог удержаться.

Они разошлись.

«Мало ли, что я её шлёпнул? Дальше ж этого не зайдёт… Что ж мне теперь не разговаривать с ней, что ли?»

«А я-то что? Дурак».

Сергей поужинал и, не убирая со стола, пошёл отдохнуть после рабочего дня.

Сегодня его грызли одни и те же мысли.

«Она– совершенство. Её глаза, улыбка… способны свести с ума кого угодно. «Последнее искушение Христа», хотя нет, не последнее и не искушение. Не искушение. Просто очень хороший человек или, вернее, очень хорошая девушка…

Пойти попечатать что ли? Осталась, наверное, какая-нибудь пятая часть. Да, в этом году должен закончить. Вот это будет книга! Там есть всё, вся философия, вся психология, всё проанализировано, это… пойти, правда, что ли, попечатать? Нет, попозже, минут через двадцать, надо же мне хоть немного отдохнуть… А она… Никого похожего не встречал. Знал я, конечно, красавиц, но они и ногтя её не стоят, с нею никто не может сравниться. Ира, Ира, ты сведёшь меня с ума…

Сергей вздохнул и загадочно улыбнулся: «Как бы я хотел…»

Что за мысли? Не влюбился ли я ненароком? Нет, пожалуй, ещё нет, и не влюблюсь, по крайней мере, не должен влюбиться. И вообще, она же мне коллега, нельзя завязывать с ней никаких отношений. Хотя, как я их «завяжу»? Кто она, и кто я? Я ж только и умею, что брехать о философии или молчать, на большее я не способен, хотя, помнится, в школе… Да-а, было время. Но это было давно, очень давно, после этого я сильно изменился, я поставил себе цель… Да, надо признать, что я ей не подхожу: ни внешности, ни ума, ни денег…

Стоп, хватит себя жалеть, это глупое занятие, не такой уж я урод и дурак, скорее даже, я очень ничего, не могу вот только проявить себя, стесняюсь, боюсь. Да, и как при ней можно чувствовать себя уверенно? Как можно поставить себя выше идеала? Любовь… Причём здесь любовь? Романтик, размечтался. Я её не люблю. Да и с чего вдруг, если я знаю её меньше недели? Да, она красива, умна, воспитана, в конце концов, как человек она мне очень нравится… Вернее, даже не совсем как человек, но это принципиально и неважно. Важно. Нет. Да. Всё, тема закрыта, не люблю я её, не люб-лю. И хватит путать божий дар с яичницей. Расчувствовался, тоже мне…

Телефон.

Сергей протянул руку и, не вставая, снял трубку.

– Алло.

– Здорово, Серёг!

– Привет.

– Что делаешь?

– Печатаю.

– А, ну как обычно.

– А ты, я вижу, уже принял.

– Да, небольшая вечеринка.

– Что звонишь?

– Ты Иркин телефон не знаешь? А то она, зараза этакая, мою тетрадку с задачами утащила, а у меня в понедельник самостоялка у вечерников.

– Нет, не знаю.

– Да? Ну ладно. Тогда пока.

– Пока.

Сергей всё-таки решил немного вздремнуть.

Он достал из шкафа покрывало и завалился на диван.

«Может я и правда вл… Ерунда. Почему? Нет, точно ерунда. – Сергей плотнее закутался покрывалом.– Интересно, сколько у неё пар в понедельник? Завтра я, наверное, не смогу ни о чём думать, кроме как… Вот бы как-нибудь узнать, как Ира относится ко мне. Я ей хоть немного нравлюсь? Вдруг она…– Сергей начинал дремать, и мысли совсем потеряли свою привычную стройность.– А может мне узнать её телефон? Алло…

Нет, не стоит выдавать себя, да и что выдавать? Я же не люблю её… Не люблю, не должен я её любить, а значит не люблю, не люблю…

Такие как я…

Нет, вот это бесполезно…»

– Привет.

– Здорово, коли не шутишь.

– Ирина ещё не пришла?– как бы невзначай спросил Сергей и стал снимать пальто.

– Не пришла.

Сергей причесался и сел за стол.

– Понравилась?

– Кто?

– Она, кто же ещё?

Сергей замялся.

– Ну, колись.

– Да вроде ничего.

– И только?

– В общем да.

– Ну-ну.

Сергею эта тема не нравилась.

– Только вот неправильно ты себя ведёшь.

– Почему?

– Ну, вот в субботу что ты ей втирал? Про инстинкты свои дурацкие?

– Они не дурацкие.

– Именно дурацкие. Главный инстинкт– инстинкт продолжения рода и главная цель в жизни– перетрахать всех баб.

– Это всего лишь один из путей, не путай причину и средство.

– Не один это из путей.

– Я уже устал тебе доказывать. Человек бросается под танк, потому что его пушка напоминает фаллос? Если это главный инстинкт, то почему импотенты всё равно к чему-нибудь стремятся? Если это единственный путь, то значит это единственный источник удовольствия, почему тогда если я сжил со свету своего врага, тем более девушку, я счастлив?..

– Ладно, хватит.

– Вот когда ты мне ответишь хотя бы на эти вопросы, тогда эта твоя теория будет иметь право на существование.

– Это не моя теория.

– Я знаю. Даже сам Фрейд к концу жизни, в принципе, ушёл от этого.

– Да хватит, надоел уже.

– Ты сам начал.

– Не о том сейчас речь.

– А о чём же?

– О том, о чём с ними надо говорить.

– Отстань.

– Говорить можно обо всём, только не о её недостатках и не о заумном. С первым у тебя всё в порядке, а вот со вторым…

– Достал ты.

– Ладно, только не надо вдаваться в философию.

– Но ведь философия…

– Я сдаюсь,– поднял руки Андрей,– тебя всё равно не переспоришь.

– А,– Сергей махнул рукой и в очередной раз посмотрел на часы.

– Да куда она денется, придёт.

– Чего?– как бы не понял Сергей.

– Да ничего, ничего,– Андрей улыбнулся.– Честно говоря, я и сам заждался.

Сергей тоже улыбнулся.

Они замолчали.

Через несколько минут пришла Ирина.

– Здравствуйте.

– Здравствуй.

– Привет!

Ирина сняла плащ и, быстренько поправив причёску, села за стол.

– А мы тут тебя заждались,– Андрей с улыбкой посмотрел на Сергея, который незамедлительно покраснел.

– Да ну?

– Честное слово, вон Серёга подтвердит.

Сергей покраснел ещё больше.

– Ага.

Ирина как обычно мило улыбнулась.

– Что-то ты сегодня припозднилась.

– Проспала?

– Будильник не прозвенел, хоть бы позвонил кто.

– Так мы ж твоего телефона не знаем.

Андрей сдержал смешок.

Сергей пнул его под столом ногой.

– А вам и не надо.

– Почему?

– Да, почему это такая несправедливость?– Андрей скрестил руки на груди.

Ирина хихикнула, но ничего не ответила.

Андрей понял, что ответа он не дождётся, и решил закурить.

– Нет.

– Что нет?

– Не кури здесь.

– О! Это ещё почему?

– Ира не курит, а пассивное курение не менее вредно.

– Так что же мне, помирать теперь?

Ирина с улыбкой наблюдала за этой сценой.

– Иди где-нибудь ещё покури.

– Не пойду.

– Имей совесть.

– Да на кой х… мне эта совесть?

Сергей сделал укоризненное лицо.

– Ой, только не надо вот этого.

– Андрей.

Ирина засмеялась и закрылась тетрадью.

– Ладно, ухожу я от вас. Прощайте.

– Прощай,– Ирина помахала ручкой.

Андрей взял зажигалку и вышел.

– Ну, зачем ты его так? Пусть себе курит.

– Надо же хоть какое-то приличие соблюдать.

– Да кому это нужно? Мне всё равно, Андрею всё равно.

– Зато мне не всё равно.

– Почему?

Сергей знал почему, но решил не говорить этого.

– Потому что я старомоден.

– Это не объяснение,– Ирина махнула рукой.

– Тогда я не могу объяснить.

– Неужели?

Сергей отвёл взгляд.

– Честное слово.

– Ну, хорошо. Ты странный.

– Ну, спасибо.

– Нет, в смысле необычный.

– Я стараюсь.

– Зачем?– Ирина снова улыбнулась.

Картина повторилась.

– Я старомоден.

– Нет, ты просто необычный.

– Ты тоже… Никого похожего на тебя я ещё не встречал, уж извини за откровенность.

Ирина снова улыбнулась.

– Извиняю. И вообще, можешь говорить обо мне всё, что захочешь, и совсем не обязательно каждый раз при этом извиняться.

– Я не знаю столько комплиментов.

Вернулся Андрей.

– А вот и я.

«Как невовремя».

– А накурился-то.

– Может, ты ещё меня после каждой сигареты зубы чистить заставишь?

– Мальчики, не ссорьтесь.

– Он всё время меня обижает. Ира, скажи ему.

– Нехорошо, Серёжа.

– Это он меня обижает.

– Нет, ты!

– Ты!

Ирина засмеялась.

– Смешные вы.

– А особенно, конечно, я,– загордился Андрей.

– Да уж, особенно ты.

– Спасибо тебе на добром слове.

– Не за что, обращайтесь ещё,– съязвила Ирина.

Ирина хотела начать проверять самостоятельную работу, но, только взяв, сразу же снова отложила листы.

– Не хочу.

– Привыкай, тебе всю жизнь их проверять.

– А может я фотомоделью стану?

– Вряд ли.

– Почему?– возмутилась Ирина.

– Не скажу.

– Значит я не красивая, не умная…?

– Нет, ты умная.

– А в субботу ты говорил…

– Я слегка приуменьшил. Тебя ещё спичками научить чиркать, так тебе вообще цены не будет.

Ирина засмеялась.

– Что же я, собака, что ли?

– Этакая…

– Ну, говори!

– Не скажу. Вот лапу дашь…

– Ах ты подлец.

– Угу.

– Всё, молчи.

– Молчу.

– И молчи!

– И молчу! Всё, надоела ты мне.

– Ах!

– Да, надоела.

– Ах, Андрюшенька…

Сергей переставал что-либо понимать, но вмешиваться смысла не было.

– Молчи, женщина!

– Ну и ладно. Я на тебя обиделась.

– Подумаешь…

Ирина показала язык и, надув губки, замолчала.

«Заигрывает со всеми подряд,– подумал Андрей.– Какая…»

«Неужели она так со всеми заигрывает?»– подумал Сергей и не на шутку расстроился.

Прозвенел звонок, и через минуту они разошлись.

Сергей пообедал и завалился на диван.

«Что же это значит? Неужели она заигрывает со всеми подряд? Это несправедливо. Да. «Коренным недостатком женского характера является несправедливость». Или это просто соблюдение правил приличия? Правильно. Что же не разговаривать ей с ним теперь? Или, может, это она со мной только соблюдает приличия? Нет! Да… Нет, не может быть. А может для неё это простое ни к чему не обязывающее кокетство? Да, скорее всего, так оно и есть… Но она так мило со мной разговаривает, совсем не так, как с Андреем. Ничего не понимаю. Что же она обо мне думает? Говорит, что я необычный человек, да, я необычный, вот только хорошо ли это? Ира говорит, что хорошо, а там кто его знает. Разве можно верить женщине, а особенно той, которая нравится? Если даже она будет говорить чистую правду, всё равно переиначишь так, как захочешь. Да, нравящаяся женщина не может говорить правду. А она мне нравится. Да, нравится, и хватит отпираться. Она совершенна, она умна, красива, обольстительна… Может я действительно влюбился? Все признаки налицо, вот даже уже и ревновать начал. Неужели правда? Нет… Зачем такие мученья? Не люблю я её, не люблю.

Всё, надо идти работать.

«…вот здесь возникает множество вопросов. По сути, все опровержения бытия-только-для-себя исходят именно из этого звена. Ведь действительно, всё вышеизложенное, все те средства и цели по определению коренятся здесь; здесь корень всех вопросов. Какими же могут быть эти средства (цели) и…» А вдруг Андрей захочет за ней приударить? Только не это! Да, любимую вещь лучше отдать врагу, чем другу, так, по крайней мере, будет лишний повод ненавидеть…

Что-то я ушёл от темы. «…что они вообще есть? Прежде всего, следует отметить, что в дальнейшем понятие средства будет приниматься только относительно воли к самоутверждению…» Андрей, Андрей, а ведь он может. Не, так Ира с ним не разговаривает… Стоп,– Сергей собрался с мыслями,– «…в то время, как для человека как такового это есть цель, т.е. средство самоутверждения есть цель человека…» Всё– таки, скорее всего, она просто кокетничает. А чего здесь удивительного? Кокетство– главное оружие женщины и та, которая не умеет им пользоваться, достойна только сожаления. Всё, хватит. Надо писать. А если она… Писать! «Средства эти задаёт разум опираясь как на обстановку и вообще внешние воздействия, так и на психические особенности данной личности…» Личность… Если Андрей начнёт увиваться за Ирой, я его убью. «Здесь следует подробней разобрать процесс возникновения этих средств, отношение к ним, процесс их реализации, отчуждения и уничтожения».

«Возникновение цели…» Жаль, я не знаю её телефона. Ира, неужели я и вправду в тебя влюбился? А тут этот… Сосредоточься. «…как правило, происходит в юношеском возрасте и связано с воспитанием и вообще окружающей обстановкой. Если я люблю…» Чего? Я люблю… Что за бред?– Сергей стёр.– О чём это я? Опять. Не хочу я об этом думать, не хочу. Надо писать, писать… а перед глазами только лицо Иры… «Если отец у меня– военный и я его уважаю, то я наверняка выберу средством к самоутверждению военную службу и всё с нею связанное; если же я его не уважаю, вряд ли я выберу это средство, или же выберу, но индифферентно ему (как мне кажется). Безусловно, выбор и смена цели может происходить вообще в любом возрасте, но об этом чуть позже.

Так же выбор может иметь резкий, взрывной характер. Например, я выбрал военное дело, но на втором курсе сходил в Третьяковскую Галерею и так расчувствовался, что решил: к чёрту эту службу, буду художником. Смена цели нередко бывает связана с разочарованием: в армии одни карьеристы, здесь отвратительно, уйду отсюда… И с нарастающим влиянием параллельного занятия: пока учился, от нечего делать читал философию и так увлёкся, что кроме философа никем больше себя уже не мыслю. Как видно, это всё есть явления вытеснения/замещения, носящие как протяжённый, так и афферентный характер. Часто замещение происходит и в связи с возникновением какого-либо чувства: очень сильно на кого-то разозлился, влюбился, умер значимый для меня человек…»,– Сергей невольно представил себе человека, который для него многое значит.– Ира… Да напишу я сегодня хоть что-нибудь или нет? Ира, что ты со мной делаешь? Всё! «При этом, в результате такого вида замещения, как правило, наблюдаются наиболее сильные психоэмоциональные конфликты…» И этот Андрей ещё на мою голову. Неужели я влюбился? Да, я влюбился, влюбился! Или нет? Не знаю, не знаю! Вот чёрт! Надо собраться с мыслями. «…нередко приводящие к тяжёлым последствиям: депрессия, суицид, помешательство…» Помешательство… Ира… Андрей… Да что же со мной такое творится? Проклятье! Не могу я писать, не могу сосредоточиться. Никаких мыслей нет, только Ира, Ира, Ира… Всё, это бесполезно, пойду, попробую хотя бы почитать.

Сергей вошёл в аспирантскую и сухо поздоровался с Андреем.

Он сел за стол и, достав свою записную книжку, сделал в ней какую-то надпись, потом достал тетрадь с лекциями и начал искать нужную страницу.

Андрей всё это время с удивлением смотрел на него.

– Чего это ты?

– Чего?

– Какой-то ты убитый сегодня.

– Тебе показалось.

– А что ты там написал?

– Да так, кое-какие пометки для книги.

– А-а, всё пишешь.

– Пишу потихоньку.

– Потихоньку не интересно.

– Зато эффективно.

– И не эффективно, делать что-нибудь надо, когда припрёт так, что аж сил нет, а так, размеренно…

– Я бы уже давно всё написал, если бы так много не дорабатывал.

– Всё равно, неправильно ты пишешь, медленно.

– Маркес, например, двенадцать лет одну книжку писал, в лучшие дни по предложению, так что я ещё нормально.

– Такая книжка большая?

– Да нет, довольно-таки маленькая.

– Ну и нечем тут гордиться? Вот Достоевский Карамазовых всего за два года написал, вот это дело.

– Я так не умею.

– А ты старайся. Каждую неделю увеличивай норму на одну страницу.

– Чушь какую-то ты несёшь, норма,– Сергей усмехнулся.

– Вот сколько ты за эту неделю написал?

– Считай, нисколько.

– Что же так?

– Вот так, меньше страницы.

– То-то ты такой расстроенный.

– Да, и поэтому тоже. Самое обидное, что писать хочется, а не могу.

– Как обычно?

– Что, как обычно?

– Сосредоточиться не можешь?

– Ага.

– Соседи замучили?

– Нет, они у меня спокойные.

– Значит, не можешь достичь этого… как его?.. внутреннего покоя?

– С чего ты взял?

– Больше ж ничего не остаётся.

Сергей подумал, что лучше бы он о своём процессе творчества не упоминал.

– Мысли загрызли.

– Мысли?

– Да, мысли.

– Только мысли загрызть не могут, их легко побороть, это значит, дело в чувствах.

– Нет, только мысли,– Сергей не умел врать, и сказал это слишком уверенно, что Андрей, конечно же, заметил

– Нет, не только.

– Только.

– Чувства.

– И какие же?

– Тебе лучше знать,– Андрей поставил себе целью вывести Сергея на чистую воду, и раньше это у него всегда получалось.

– Я просто думаю о…– Сергей не до конца придумал предложение и замялся.

– Об Ирке.

– С чего ты взял?– Сергей усмехнулся и отвёл взгляд.

«Гля, похоже, и вправду о ней».

– Да, да, да, точно.

– Да нет же!

– Именно об Ирке.

– Нет!

– А я говорю – да.

– Ты не понимаешь…

– Почему же? Я всё понимаю, впрочем, это естественно, я и сам…

– Да не думаю я о ней!

Андрей засмеялся.

– Нет, не умеешь ты врать.

– Я и не вру.

– И не злись.

– Ты меня задолбал уже этой Иркой.

– Да что здесь такого-то?– никак не понимал Андрей.– Ну, хочешь ты её, ну и что? Я её тоже хочу, и в своих фантазиях я имел её уже далеко не один раз.

– Андрей!

«Вот странный человек. Я хочу, ты хочешь, все хотят, чего тут такого-то?»

– Я вот обычно представляю её в таком чёрном вызывающем вечернем платье, под которым…

Сергей весь сжался, то ли от досады, то ли от злости, а скорее всего – от ревности.

– Если ты сейчас не заткнёшься, я тебе морду набью, обещаю.

Сергей и вравду был готов убить Андрея.

«Что хоть ты? Мы же с тобой неоднократно обсуждали всяких там…»

– Серёг, ты чё? Ну, хочешь ты её, и я хочу, что из этого? Поговорить, что ли, нельзя?

– Ещё хоть слово…

«Ты смотри! Да он меня ревнует! Точно ревнует! И ещё как. Как же я раньше не догадался?»

– Всё, молчу.

Сергей снова принялся за чтение.

– Да ладно тебе, Серёг, не обижайся, ну переборщил чуть-чуть.

– Ну что ты к нам пристал?– Сергей всё ещё злился.– Отцепись.

«Чего? К нам?.. Да он влюбился! Вот чёрт, он влюбился в Ирку!»

– Ещё раз извини.

«Сейчас с ним нельзя говорить, попозже».

Затянулось довольно долгое молчание.

– Пара через сколько?

– Пять минут,– отрезал Сергей.

Андрей закурил.

«Да. Он влюблён в неё по уши. Серёга влюбился, влюбился, влюбился! Вот это новость. А может… Не-ет, точно влюбился, все признаки налицо. Несчастный Серёга…»

Сергей, насупившись, читал лекцию.

«А я тут дурак с ней заигрываю, как хоть он только терпит? Мне поиграться, а он её любит, по-настоящему любит».

Андрей потушил сигарету и поправил свитер.

«Девушки друзей– это святое. Всё, теперь надо держать себя в руках, а то он меня ещё прибьёт ненароком».

Сергей заговорил. Голос его был такой же, как и всегда.

– Пошли, звонок уже должен был быть.

– Пошли.

«Эх Серёга… Нет, всё, я умываю руки».

У Андрея как камень с души упал. Наконец-то отпал вопрос «иметь или не иметь?», да и за Сергея он был доволен.

В отличие от Сергея, Андрей пошёл на пару в приподнятом настроении.

Сергей загрузил нужный файл. На экране появился знакомый текст.

Так, так, так. Про цели надо бы дописать. Третий день уже не могу закончить. Итак. «Следует отметить, что для каждого его цель– самая лучшая, самая необычная, самая многообещающая…» Нет, не то, лучше так. «Следует отметить, что для каждого его цель– самая лучшая, самая необычная, самая многообещающая…» Андрей, сволочь. «Никто, если уж он выбрал свою цель и идёт к ней, не скажет, что его цель– это так… баловство; моё средство– лучшее…» Ну Андрей достал, как хоть… Стоп. «…средство в мире» Нет, гадость. Да что ж такое? Опять мысль не идёт. Ладно, потом подправлю. «Я хочу стать военным, что может быть благородней? Я хочу быть учёным, что может быть труднее? Я хочу быть художником, что может быть прекрасней? Или даже…» Ну Андрей, когда-нибудь я точно тебя… Да допишу я или нет? «…банальное: я хочу заработать побольше денег, что может быть очевидней? И каждый превозносит именно своё средство и…» А если он и Ире обо мне что-нибудь там наговорил? Нет, вряд ли, не такая уж он сволочь. У него хоть и злые шутки, но всё равно это только шутки, плохого он никогда… Проклятье, опять отвлёкся. «…чем больше он его превозносит, тем больше людей выберут себе именно это средство. Например, почему сейчас в мире существует едва ли не культ секса? Потому что по телевидению, в фильмах, в книгах, трубят и трубят, что секс– это замечательно, это естественно, это круто…» Дурак он. Я бы никогда… Опять. «Вот и становятся…» Ира, ну почему у тебя сегодня выходной? И завтра я тебя увижу только на одной перемене. Если бы ты только знала, как я люблю тебя… Нет, так дело не пойдёт. Надо сосредоточиться, сосредоточиться. «…все «озабоченными», выбирая себе под этим давлением именно это средство (особенно это касается молодёжи; с возрастом это, конечно, проходит). Порою из таких вот частностей строят…» А вдруг Андрей расскажет Ире о сегодняшнем? Тогда я его точно убью, из самых гуманных соображений убью. Из любви к Ире я готов на всё, и бог меня поймёт, все поймут. Любовь– единственное прекрасное, что есть в человеке и ради неё… Не могу я больше! Надо писать, писать… «…целые системы. Власть («воля к власти»)– вид, одно из средств самоутверждения; секс– тоже вид самоутверждения; весь «абсурд» из-за того, что самоутвердиться не получается и т.д. Т.е., как видно, источник всё равно один, просто некоторые за очень большими деревьями не в силах увидеть леса. У многих, конечно же, возникнет…»

Да, я влюбился. Я не смогу без неё; без её улыбки, без её запаха, без её… А может Андрей тоже?.. А вдруг? Тогда всё, конец всему. Против него я ничто, и самое страшное, что я это отчётливо понимаю. Хотя нет, вряд ли. Он сам говорил, что совсем не хочет за ней увиваться. Но тем не менее… Всё может быть, да и… Да буду я писать или нет? «…вопрос: «Всё средства? А как же великая сила искусства? Почему молодёжь помешана на любви? Как же…» Ира, я люблю тебя. Даже не знаю, как описать это чувство, это нечто… Даже не знаю, как сказать. Я люблю и всё, люблю… Ира, если бы только знала… Знала. Вот Андрей теперь, скорее всего, знает, ну если он будет доставать меня по этому поводу! Он у меня тогда… Такого я ему не прощу. Хоть это и нехорошо, но любовь того стоит, это одно из тех немногих чувств… О-ой. Не отвлекаться, соберись. «Как же…» О чём это я? Хм… Ладно, потом разберусь. «Но всё это…» Ирочка… Какое это всё-таки прекрасное и возвышенное чувство– любовь, как это прекрасно– любить. Вот только Андрей, сволочь… Всё, хватит. Чуть-чуть осталось, совсем немного. «Всё это…» Что, «это»? Да ё-моё! Никаких мыслей, даже… Только Ира, Ира, Ира… Ах Ирочка, мне достаточно только одного твоего взгляда, одной твоей улыбки… Ну почему я так редко тебя вижу? Мне кажется, я и недели без тебя не проживу. Я люблю тебя и это… Это невозможно выдержать. Опять ни черта не могу написать! Что же я… А как она вчера… Проклятье! Нет, не могу я сейчас писать, да и вообще не сегодня. Завтра… в другой раз… когда-нибудь… Никаких сил нет».

Сергей с досадой выключил компьютер и лёг на диван.

Наконец появилась Ирина.

Сергей специально пришёл на десять минут раньше, чтобы не упустить её.

Сейчас он сидел за столом и старался делать вид, что её появление его мало волнует.

– Всем привет.

– Здравствуй.

– Здорово.

Ирина сняла пальто и, секунду посмотрев на себя в зеркало, села за стол, достав из пакета кучу расчётно-графических работ.

– Проверила?– невозмутимый вид у Сергея получался с трудом.

– А как же? Почти всю ночь проверяла, спать хочу, просто ужас.

– Ты бы лучше днём лишнюю минутку нашла.

– Некогда, дела.

– Какие же дела могут быть днём?– вставил Андрей

– Готовка, уборка…

«Она восхитительна».

– Понимаю.

– Полдня только на еду тратишь.

– Любишь хорошо поесть?

– Ещё как.

– А по твоей фигуре не скажешь.

– Мне просто повезло.

Сергей больше не знал, что ещё сказать, а потому счёл за лучшее замолчать.

– А что это ты сегодня такой молчаливый?– обратилась Ирина к Андрею.

– Просто так.

– Просто так даже мухи не женятся.

– А я всё равно просто так.

– Проблемы?

– Ни в коем случае.

– Тогда не понимаю, объясняй.

– Объяснять? А зачем тебе понимать?

– Хочу.

– Меньше знаешь, лучше спишь.

– Ух ты, какой.

– Не в настроении я сегодня.

– Ты и не в настроении?– Ирина недоверчиво посмотрела на него.

– Имею право.

– Имеешь, все имеют,– согласилась Ирина.

– Только не каждый может этим воспользоваться,– Сергей всё-таки решил не молчать как рыба.

– Почему же?

– Мы слишком зависим от общественного мнения. Не хватает нам характера для такого противостояния.

– Неправда, люди, конечно, влияют, но решаю-то я, а не кто-нибудь там.

– Но решаешь-то под действием других. «Иметь собственное настроение– это привилегия крупных зверей», а где сейчас таких встретишь?

– То есть, по-твоему, на наши действия больше влияют окружающие, нежели мы сами?

– Совершенно верно. По крайней мере, стимул всегда приходит извне. Мы можем этот стимул даже и не очень-то почувствовать, не придать ему значения, но он определит все наши дальнейшие действия.

– И что же это может быть за стимул?

– Любая интонация, любое слово, всё что угодно. Мелочь, а у нас потом вся жизнь может пойти по-другому.

– Не, глупости. Общественное мнение достаточно сильно может влиять только на поверхностное поведение и внешний вид, не более того.

– Ты недооцениваешь массовость и самовнушение.

«Серёг, ну не об этом надо говорить».

– Внешний вид и настроение, в большее я не верю.

– Как знаешь. Кстати, о внешнем виде, у тебя волос.

– Где?

– Вон там.

«Ну ё-моё! Ты ещё родинки там покажи, что ж ты…»

– Спасибо.

Сергей не понял, что это была издевательская улыбка, а потому никаких выводов для себя не сделал.

Ирина убрала волос и остановила взгляд на Андрее, который, сам не зная почему, пристально следил за всем этим процессом.

– Чего?

– А?

Ирина засмеялась

– Да ничего, ничего.

– Я просто задумался.

«Вот чёрт!»

– А я-то уж думала…

– Не то ты думала.

Сергей не понимал, о чём вообще речь, а потому скромно молчал.

– А откуда ты знаешь, что я подумала?– Ирина ехидненько улыбнулась.

– Я не знаю, но всё равно не то.

Ирина почему-то засмеялась.

– Ну ладно.

«Да что ж ты ко мне привязалась?»

«Как-то странно она с ним разговаривает, неужели она и с ним заигрывает? Нет, не может быть. Она же всегда так мило со мной разговаривает…»

Они замолчали.

Сергей перебирал бумаги и иногда косо поглядывал на Ирину.

«Как же я тебя люблю. Не может быть, чтобы она…»

Ирина молча проверила расчётки.

Андрей просто думал.

«Вот зараза, поиграть со мной захотела. А может… Нет, я друзей не предаю. Я всё, я пас».

Через несколько минут прозвенел звонок, и они молча разошлись по университету.

– Ген, пивка, что ли, притащи.

– А ты уверен?

– Угу.

– Иди, иди,– поддакнул Владимир.

Геннадий нехотя пошёл за пивом.

– Что это ты такой весёлый сегодня?

– Как обычно.

– Да ладно, сидишь, сам себе смеёшься.

– Экий ты наблюдательный-то.

– А то.

Геннадий вернулся и плюхнулся на стул.

– Ща принесут,– он закурил.– Эх, сейчас бы…

– Тихо, тихо, сейчас Андрюха будет нам интересную историю рассказывать.

– Да?– удивился Андрей.

– Давай, давай.

– Да не буду я ничего рассказывать.

– А-а, улыбаешься, глаза прячешь, колись.

Андрей засмеялся.

– Да вы не поймёте.

– Да ладно, ломаешься, как красна девка.

Андрей вздохнул. С одной стороны нехорошо, конечно, но поделиться ой как хотелось.

– Ну, хорошо.

– Та-ак, начало неплохое.

– Ген, не перебивай.

– Молчу, молчу.

– Ну и?

– Вы Серёгу знаете?

– Бурова?

– Нет, который со мной работает.

– Да ну, откуда?

– Слыхали, ты рассказывал.

– Да, да, точно.

– Так вот, Серёга, по-моему, влюбился.

Несколько секунд они молчали.

– Не понял, и всё?

– Ну и что?

– Как «что»?

– А нам то какая разница?

– Я же говорю, вы не поймёте; вы его просто не знаете.

– Не, ну я представляю.

– Да ничего ты не представляешь.

– И в кого же он влюбился?– решил развить тему Владимир.

– Тоже со мной работает, пару недель назад пришла, только что из аспирантуры.

– Как звать?

– Ирка. Ух, хороша девка,– Андрей прицокнул языком.– Такая вся…

– А ты её…

– Да упаси господи, чтобы на работе и… Каждый день видеть, каждую минуту играть свою роль…

– И то верно.

– О, пивко.

Пиво было подано, пепельница сменена.

– Спасибо, родная.

Официантка к такому обращению, видимо, привыкла, поэтому никак не отреагировала.

– Невесёлая какая-то.

– Да её такие как ты…

– А вообще она тебе как?

Андрей посмотрел вслед официантке.

– В принципе…

– Да не она, эта, как её? Ирка.

– Она? При других обстоятельствах я бы её, конечно…

– Ещё бы.

– И знаете, что самое смешное?

– Что?

Андрей сделал паузу и отпил пива.

– Она ко мне клеится.

– Ой, ой, ой.

– Не, правда.

– Неужели?

– Да честное слово.

– Допустим.

– Ну и что ты тогда? Как маленький.

– Да, трахни её.

– Не хочу.

– Врёшь.

– Вру.

– Что-то я тогда не понимаю…

– Аль недостаточно хороша?

– Хороша.

– Аль глупа?

– Отнюдь.

– Прям идеал какой-то.

– Вроде того, но…

Андрей развёл руками, однако ни Владимир, ни Геннадий этого жеста не поняли.

– Что?

– Серёга.

– А что Серёга?

– Ну, ты что, совсем дурак что ли?

– Да?

Все засмеялись, всё-таки умел Геннадий играть интонациями.

– Я же говорю, Серёга к ней явно неравнодушен, ну не могу же я так, ради какого-то одного траха предать его? Я ж его с первого курса института знаю.

– Да, верно.

– Угу, кидать друга из-за какой-то там… Это, конечно, не дело.

– Так что, ничего у меня с ней быть не может.

– Ну и ладно, невелика потеря, правда же?

– Точно, точно.

– Кстати, припёрлись.

К столу направлялись несколько девушек приятной наружности.

– Где? А-а…

– Что хоть ты такой убитый? Второй день уже…

– Погода плохая,– вздохнул Сергей.

Погода действительно была скверная.

– Но это не повод для того, что пять минут смотреть в одну точку.

– Значит, просто хреново.

– Очередной депрессняк?

– Наверное.

– Вот так внезапно?

– А почему бы и нет?

– Ну ладно, ладно, депрессия, так депрессия.

Минута молчания.

– Нет, не депрессия.

Андрей улыбнулся.

– И как же ты это понял?

– Просто плохое настроение, плохие мысли.

– И какие же, если не секрет?

«Наверное, об Ире».

«Об Ире».

– Не знаю, лезет всякая гадость в голову.

«Да, Ира вчера вела себя нехорошо».

«Не могу понять, заигрывает она с ним или нет?»

– Так что же это за гадость?– не унимался Андрей.

– Гадостная.

– Ясно.

Андрей, наконец, отстал.

Сергей украдкой посматривал на него.

«Что же ты от неё хочешь? Неужели ты тоже? Нет… Или, может, всё-таки да? Надо спросить, не могу я больше. Все выходные только об этом и думал, так и чокнуться можно. Пусть будет, что будет».

– Андрей.

– А?

«Нет, что он обо мне подумает? Опять издеваться начнёт, Ире ещё всё расскажет».

– Нет, ничего.

– Угу.

«Хотя нет, это уже не игрушки, издеваться он не будет. Да и не такая уж он и сволочь, чтобы всё Ире рассказать».

– Андрей.

– Да чего?

«Может, всё-таки не надо? Нет, надо, иначе я просто с ума сойду».

– Я хотел спросить…

– Спрашивай.

– Ты…

– Ну?

«А, была – не была!»

– Как ты относишься… к Ире?

Андрей удивлённо поднял брови.

– А что?

– Ну, ответь.

– Нормально; очень даже неплохой человек.

– Я не в этом смысле.

– А в каком?

– Ну-у…

– Нет, никаких видов я на неё не имею. Делай, что хочешь, на счёт меня можешь не беспокоиться.

Сергей смутился.

– Что ты имеешь в виду?

– Да ладно тебе, мы оба знаем, что я имею в виду.

Сергей слегка покраснел.

«Неужели он догадался?»

– За километр же видно, что ты в неё влюбился.

Сергей засмущался ещё больше.

– Кто тебе сказал?

Андрей засмеялся.

– Ванька Ветров! А то я слепой, ты же втюрился в неё по уши.

– Я не…

– Да ладно, не отпирайся, это же ясно, как божий день.

Сергей смирился.

– Я…

– Да и чего здесь такого? Ну, влюбился, с каждым бывает, почти. Если бы я верил в любовь, я бы, наверное, тоже в кого-нибудь влюбился.

– Да?

– Истинно говорю. Кстати, поздравляю.

– С чем?

– Как с чем? С любовью.

– Угу, лучше бы сочувствовал.

– Что это ты так заговорил?

– А что?

– Раньше ты говорил, что это прекраснейшее из всех чувств.

– Настроение плохое.

– Я же сказал, что на Иру никаких видов не имею, и иметь не буду. Это я обещаю.

– Спасибо, полегчало.

– Что-то не слышу радости.

– Боюсь я.

– Чего?

– Жизни.

– То есть?

– Она птица высокого полёта, а я так… червячок… немой.

– Глупости.

– Почему?

– Да, она женщина опытная и со вкусом, но и ты не Квазимодо. Главное – уверенность.

– Да где ж её взять-то?

– Из глубин подсознания.

– Боюсь, не докопаюсь.

– А ты постарайся.

– Не могу.

– А ты через «не могу».

– Не верю я в себя, понимаешь?

– Да будет она твоей, не боись.

– Мне бы твою уверенность.

– Верь в себя! Ты же не урод? Не урод. И не дурак. Так что же ещё надо?

– Умение.

– Это дело наживное.

– Вот не нажил я его.

– Да, вот это действительно проблема.

– Вот именно.

– Ну да ничего, любовь же все преграды преодолевает, так ведь?

– Вроде того.

– А чего ты тогда боишься? Если она примет твою любовь– она будет твоей; если не примет – значит она стерва, а зачем тебе стерва?

– Да, может быть, ты прав.

– Я всегда прав.

Андрей закурил.

– Сколько до конца перемены?

– Почти двадцать минут. Кстати, пойду-ка я, наверное, перекушу.

– Иди.

– Тебе принести чего?

– Не, не хочу.

– Как знаешь, я пошёл.

– Угу.

Сергей достал из пальто деньги и вышел.

Андрей остался один.

«Любовь… Это же надо, Серёга влюбился в Ирку! Кто бы мог подумать? Действительно, радоваться за него или посочувствовать? Ну да ничего, он же её любит, а любви подвластно всё, вроде бы. Интересно, а Ирка догадывается?..»

Как раз пришла Ирина.

– Привет.

– Здорово.

– Ну и погодка.

– Угу.

– До нитки промокла.

– Бывает.

Андрей немедля сделал вид, что он разбирается в лабораторных работах.

– У меня причёска нормальная?

– Нормальная.

Ирина села за стол.

Она украдкой улыбнулась и начала что-то искать.

– Ты такой небольшой листок не видел?

– Небольшой?

– Да.

– Исписанный?

– Да.

– Нет, не видел.

Ирина улыбнулась.

«Только не начинай…»

– А где же он тогда?

– Не знаю.

– Посмотри у себя на столе.

– Да нет его там.

– Так ты ж даже не смотрел.

– Ну, неужели я не знаю, что у меня на столе?

– Ладно, я сам посмотрю.

Ирина быстренько, чтобы Андрей не успел возразить, подошла к столу и, низко склонившись, стала рыться в ворохе бумаг, сложенном на нём.

«Вот это… Не надо»

«Та-ак».

Ирина на секунду протянула руку на другой край стола.

«О Господи…»

– Странно, нет.

«Ах ты… Главное держать себя в руках».

Ирина выпрямилась и упёрла руки в бока.

– А где же тогда он?

Ирина думала.

Андрей всеми силами старался не отводить глаз от лабораторных, но Ирина стояла менее чем в полуметре от него.

«Ну и кто ты после этого? Ты же наверняка видишь, что Серёга к тебе неравнодушен, и при этом ты… Да уйди ты наконец…»

– А, вот она!

Ирина нагнулась и протянула руку за какой-то бумажкой, почти завалившись на стол.

«О-о… Вот чёрт! Я бы её, конечно… Ну ты и…»

– Ты меня придавишь.

Ирина выпрямилась.

– Ой, какие мы нежные,– улыбнулась она.

Пришёл Сергей.

Картина ему не очень понравилась, но, в принципе, в ней не было ничего особенного, а потому повода для расстройства или негодования не намечалось.

– Привет.

– Привет.

– А ты такую маленькую исписанную бумажку не видел?

– А вот, у тебя в руках.

– Да это не она.

– Нет, не видел.

– Ну ладно, потом найду.

Ирина вернулась на своё место.

«Она так стояла перед ним, улыбалась… Неужели и ты, Андрей? А ты, Ира? Ты же наверняка видишь, что я люблю тебя, как ты?.. Как вы?..»

Андрей так и не отводил глаз от лабораторных работ.

«Ещё на меня подумает. Серёг, я же обещал, а если я обещал…»

– Сколько до пары?

Сергей медленно посмотрел на часы.

– Шесть минут.

«Эх, Серёг, и в кого ты влюбился? Н-да, любовь может жить только за счёт своей слепоты».

Ирина достала Волькенштейна.

– Ну, всё, я пошла.

– Рано.

– У меня в лабораторном корпусе, пока дойду…

– А-а.

Андрей тоже встал.

– Я тоже пошёл.

Андрей стал медленно собирать нужные бумаги, лишь бы Ирина успела подальше отойти.

Ирина вышла, Андрей следом.

Сергей потёр глаза и, вздохнув, тоже пошёл на пару.

Сергей разулся и, не переодевшись, лёг на диван.

«Неужели? Не хочу в это верить, не могу. Не может этого быть! Андрей, Ира… Андрей, как ты мог? Ты же обещал. Хотя, кто перед ней устоит? Кто посмеет не покориться богине? Да и причём здесь Андрей? Не он же перед ней… Нет! Это всё Андрей. Всё он. Не Ира же хочет его соблазнить? Это же… Хотя, почему нет? Она имеет на это полное право. Ира… Зачем я ей нужен?

Ну что я раздул из мухи слона? Ну, искала она свою бумажку, на секунду остановилась… Ничего же особенного не произошло. Но как она смотрела, как стояла… Да кого я обманываю? Ира, Ира, но почему? Что почему? На кой я ей сдался? Всё правильно, это я, это она. А Андрей здесь не при чём, всё она… ангел, дьявол… Кому я нужен? Это Андрей умеет обходиться с женщинами, а я? Заучка, никому не нужный философ, да и вообще философ ли? Я никто. Я не нужен даже самому себе, какая тут может идти речь об Ире? Ничтожество, труп, ничто, а кому нужен труп? Ни-ко-му.

Жизнь… Ну почему ты такая дрянь? Почему ты на зло отвечаешь тем же, а на добро опять же злом? Ненавижу тебя, ненавижу…

Ну что за мысли? Что же это такое? Может это просто депрессия? Обычная, банальная хандра, поэтому мне любая мелочь кажется такой… Это не мелочь. И хватит отмахиваться от правды, надо смотреть жизни в лицо. Но как всё-таки приятно себя обманывать! Как хочется верить в обман! И ведь верю, постоянно, беспрекословно верю. Жизнь– один сплошной обман, ибо в жизни нет ни секунды, когда бы меня хоть чуть-чуть не обманывали. Смерть– антипод жизни, значит смерть– это истина. Как можно найти смысл жизни в жизни, если она сплошной обман? Ищем истину, ищем, а она вот, достаточно легонько нажать на курок. Истина в смерти, а смысл– это истина, значит смысл жизни– смерть. Как всё просто! Мы живём ради того, чтобы умереть. Все хотят найти смысл жизни, познать истину, но почему же тогда мы так боимся смерти? Да, смерть – это страшно, но любая истина страшна в своей сути, ибо неведомое всегда пугает, а главная истина и должна быть самое страшной. Всё правильно.

Так что же я тогда затягиваю с этим постижением истины? Прав был Достоевский, говоря, что Богом стать просто, вот только кто на это способен? Проклятый инстинкт самосохранения. Даже Иисус не смог спокойно принять смерть, он не смог стать Богом, и почему мы ему молимся? Всё обман, один сплошной обман. Обманом меньше, обманом больше, кому какая разница? Ну, Ира, ну Андрей, да наплевать, не было этого и всё тут; плохое настроение плюс преувеличение. Мелочи. Да, ме-ло-чи. Смешно… Дурак.

Может отвлечься, попечатать чего? Нет, не могу. Потом, завтра… Не могу я сейчас думать. Не могу.

Ах, Ира…»

Сергей поджал колени и закрыл глаза.

Прошло почти две недели.

Мало что изменилось за это время. Сергей так же украдкой любил Ирину, причём всё больше и больше; Ирина, в принципе, вела себя так же, как и всегда, постоянно смущая Андрея, который всеми силами этому сопротивлялся, ища моральной и физической поддержки у всех бывших и не бывших подруг.

Этот день мало чем отличался от остальных, разве что Ирина пришла немного раньше обычного.

Чуть позже пришёл Андрей.

– Привет.

– Здорово.

«Вот чёрт, а Серёга только к следующей паре придёт».

– Что-то последнее время стал приходить под самый звонок.

– Дела.

– Какие?

– Дельные.

– Да?

– Воистину.

Андрей сел за стол, достал методичку №203 и, где-то открыв, принялся увлечённо читать.

До звонка оставалось несколько минут.

Ирина как бы между делом, но при этом очень выразительно, положила ногу на ногу.

– У тебя сейчас лабы по электростатике?

– Нет, магнетизм.

– А что же ты тогда эту методичку читаешь?

Андрей слегка смутился.

– Это я в общеобразовательных целях.

– Какой молодец.

– Угу.

«Да когда ж ты отстанешь?»

Ирина начала играть ручкой, что в некоторой степени насторожило Андрея, так как в последнее время он в каждом жесте Ирины видел какой-то намёк.

– У тебя сегодня две пары?

– Ага.

– Везёт,– эффектно вздохнула Ирина.

– Ага.

«Нет, она конечно… Я бы… Да, надо признать, что… Эх, Серёга».

Ирина уронила ручку.

В принципе, Андрей приблизительно этого и ожидал. Он нагнулся и, молча подняв ручку, протянул её Ирине.

– Спасибо,– улыбнулась она.

– Не за что.

Андрей снова принялся за чтение.

Наконец прозвенел звонок.

Андрей не находил себе места.

«Да что ж это такое? Вот достала-то, ужас. Так… С ума сойти можно, такая… Да, она одна из лучших девушек, что я когда-либо видел. Да что там, одна из лучших, она лучшая. Что это я? Хотя… Что же я, теперь и подумать не имею права? Действий-то никаких за этим не последует, так что моя совесть чиста. Как говорится, мечтать не вредно. Так что, Серёг, бояться нечего, всё под контролем. Вроде бы.

Не, какая ж она всё-таки стерва! Такой стервозный характер и такое ангельское личико, ну как тут можно… Можно! Если я обещал, значит, всё, беспокоиться не о чем. Да уж, зараза она ещё та, но ведь это самое замечательное! Ничего похожего не встречал. Она женственна до крайности, женственнее быть просто уже нельзя. Да, она женщина, и она это отлично знает и умеет этим пользоваться. Да, таких мало где встретишь. И это-то меня и убивает! Что уж кривить душой, она меня сводит с ума. Она так засела в моём несчастном мозгу, что я уже и не знаю, как её оттуда вытравить. Вот уж борьба… Интересно, кто быстрее? Я сдамся, или она отступит? Твою мать! Мы же хотим одного и того же. Только Серёга… Нет, об этом даже и не думай; это предательство чистой воды, а я друзей не предаю.

Но Ира… Умеет же зараза преподнести себя! И вроде уже начинает надоедать, иногда даже раздражает, но… Против этого нельзя устоять. Если даже я понимаю, что это уже избито, надоело, нельзя… Всё равно, инстинкты выше разума, от этого никуда не деться. Вот умеет же! Как-то ненавязчиво, спонтанно… Но это так…

Да, Ира мне определённо нравится. Она идеал, по крайней мере, для меня, а какой дурак не стремится к идеалу? Но идеал опасен, ещё как опасен! Но: «Мужчина любит две вещи: игру и опасность; и женщин он любит, как самые опасные игрушки». А кто может быть опасней Иры? Какое созданье может быть опасней женщины?

Женщины… А ведь послезавтра восьмое марта! Подарить ей, что ли, что-нибудь? Может… Стоп, стоп, стоп, что это я? Как я могу подарить? А Серёга? Это он должен дарить. Интересно, догадается он или нет? Он? Вряд ли. А ведь он её любит… Надо ему позвонить, сказать, чтобы подарок сделал. В конце концов, к нему она относится в принципе нормально, глазки при нём особо не строит, разговаривает доброжелательно, да и он не такой уж никудышный человечек. У них ещё всё может быть. Да, надо ему позвонить».

Андрей встал и подошёл к телефону.

Довольно долго трубку никто не брал, но, наконец, на третьем, четвёртом гудке послышался грустный голос Сергея.

– Алло.

– Привет ещё раз.

– Привет.

– Что грустный такой?

– А то ты не знаешь.

– Да, понимаю.

– Не понимаешь, она только на тебя и смотрит.

– Да ладно тебе, не преувеличивай, к тебе она относится не хуже.

– Ну-ну.

– Так что не всё так плохо, как тебе кажется, уж поверь мне.

– Хотелось бы.

– Ты, главное, не раскисай.

– Ладно, чего звонишь-то?

– Восьмое ж марта на днях.

– Я в курсе.

– Ну, так вот, ты ей должен подарить…

– А ты?

– А я не буду, пусть будет считать меня сволочью.

– Андрей, не стоит…

– Стоит, стоит, ты слушай сюда. Подаришь её что-нибудь скромненькое, но со вкусом, ясно?

– Нет.

– Что не ясно?

– Я не умею выбирать подарки.

– Подари тогда цветы. Банально, но эффективно.

– Ты думаешь?

– Я уверен.

– Ну, хорошо.

– Такой шанс бывает только раз в году, не упусти его.

– Постараюсь.

– Тогда всё, до скорого.

– Ага, пока.

Сергей положил трубку.

«Серёга, Серёга… Нашёл любовь на свою голову. Это ж надо, влюбиться в Ирку! Э-эх. Интересно, а если бы я верил в любовь, я бы в неё влюбился? Хотя, какой смысл об этом думать, если я не верю? Но я бы её, конечно… Вот Серёга! Стоп! Всё, хватит предаваться мечтаньям, нужно и о нём подумать. Он же, бедный, недели уж три по ней сохнет. Тоже странный человек, ну не даётся, так брось ты это дело! Всё, нет её, возненавидь, в конце концов, тем более, что есть за что. Нет, он будет ходить, смотреть на неё влюблёнными глазами, не спать по ночам, а смысл? Да, надо ему помочь, а то, того гляди, из окна выбросится, дурачок. Бывает же…»

Сергей зашёл в аспирантскую с огромным букетом роз.

– Ух ты!

– Ну как тебе?

– То, что надо.

– Ты думаешь?

– Я не думаю, я уверен.

– Всё нормально?

– Да нормально, нормально. Теперь всё, она твоя.

– Угу.

Сергей снял пальто и причесался.

– Она же должна подойти к этой паре?

– А то сам не знаешь.

– Я уточнить.

– К этой.

– Ты, кстати, цветы спрячь пока.

– Куда?

– Ну, под стол, что ли.

Сергей кивнул и положил цветы на стул.

Минута тишины.

– Не забудь пригласить её куда-нибудь.

– Не забуду.

– Главное, спроси об этом как бы между делом, а лучше, если она сама скажет хоть что-нибудь на эту тему.

– Ясно.

– Деньги-то есть?

– Есть маленько.

– Надеюсь с собой?

– Нет, зачем?

– Во, ты даёшь! Вдруг у неё вечером дела какие-нибудь, и она согласится только на обед, а у тебя денег нет.

– Да, я об этом не подумал.

– А надо было.

– Надо.

Сергей явно нервничал.

– Ну что ты как на иголках? Успокойся.

– Я и так спокоен.

– Не обманывай.

– Если только совсем чуть-чуть.

– Делай всё непринуждённо, как будто так и надо; ничего особенного.

– Почему?

– Она должна думать, что это естественно.

– Наоборот, надо подчеркнуть, что это всё не просто так.

– Ничего ты не понимаешь. Естественность ни к чему не обязывает, в отличие от всяких там «подчёркиваний», а кому охота быть обязанным?

– Да, может быть, ты и прав.

– Не может быть, а точно.

– Ладно.

Они некоторое время сидели молча.

– Ну, всё, я пошёл.

– Как? Куда?

– Какая разница? Не буду же я здесь сидеть.

– А-а, ну тогда иди.

Андрей взял сигареты и, подмигнув, вышел.

Сергей сидел недолго; через несколько минут пришла Ирина.

– Привет.

– Привет.

Ирина как обычно поправила волосы и, сев за стол, стала выкладывать из пакета какие-то бумаги.

«Да зачем я ей… Всё, отступать поздно. Надо решаться. Уф…»

Сергей встал и молча, совершенно непринуждённо, достал цветы из-под стола, протянул их Ирине.

Ирина улыбнулась.

– Это мне?– еле слышно прошептала она.

– Я тут вспомнил, что восьмое марта грядёт, и вот решил немного тебя поздравить.

Ирина встала и взяла цветы.

– Спасибо.

– Да не за что.

Ирина закрыла глаза и вдохнула аромат букета.

– Ещё раз спасибо, не ожидала,– она засмеялась.– Вот это сюрприз. Кроме тебя меня ж никто даже по телефону не поздравил.

– Как же так?

– Вот такие у меня друзья. Ни поздравить, ни пригласить…

– Я тебя приглашаю.

– Ты?

– А что я, хуже других, что ли?

– Нет, не хуже,– Ирина кокетливо улыбнулась.

– Ну, так что?

– Вообще-то я уже договорилась с Юлей, с подругой, так что…

– А-а.

– Но ты действительно единственный мужчина, который меня хоть куда-то пригласил.

– Я рад.

– Ты не расстраиваешься?

– Да ничего страшного.

– В другой раз, хорошо?

– Ловлю тебя на слове.

Сергей наконец-то вернулся за стол.

Ирина положила цветы на соседний стул и повернулась к Сергею.

– Ты как из позапрошлого века, честное слово.

– Это хорошо или плохо?

– Это, как минимум, необычно, что уже хорошо.

– Спасибо на добром слове. Ты…

Вошёл Андрей, решив, что отпущенного времени было вполне достаточно.

– Здорово.

– Привет,– Ирина сказала это не то что нейтрально, а даже как-то с неприязнью.

Сергей это заметил.

«Неужели?..»

Андрей вольготно развалился на стуле.

– О-о, ты, Серёг?

– Угу.

Андрей покачал головой.

– Круто. Кстати, с наступающим тебя.

– Спасибо,– Ирине сегодня явно не хотелось с ним разговаривать.

– Серёг, через сколько там звонок?

– Три минуты.

– Всё, я собираюсь.

– Я тоже.

Сергей и Андрей стали искать нужные тетради.

– Да где же она?

– А ты такую синюю не видел?

– Ах вот…

Ирина тоже взяла тетрадь и, одарив Сергея очаровательной улыбкой, вышла из кабинета.

Сергей был доволен, он даже не ожидал, что всё пройдёт так гладко. Но, что естественно, старое не хотело отступать, и сейчас он был весь в сомнениях.

«Неужели, неужели?! Не может быть! Неужели Ира наконец обратит на меня должное внимание? Это был лучший день в моей жизни. Ира, Ира, если бы ты только знала, как я тебя люблю! Хотя, может быть, теперь она это заметила? Может быть, теперь она будет относиться ко мне лучше? Теперь всё изменится, дело сдвинулось с мёртвой точки. Лучше…

Хотя, что из того, что она будет относиться ко мне, как к человеку? Разве что мне легче будет. И вообще, с чего я взял, что всё изменится? Тот, кто живёт во тьме, видя звёздочку, думает, что это Солнце. Вот и я увидел Солнце, а на самом деле… Ну обрадовалась она тому, что я подарил ей цветы, но ведь это в принципе естественно; не кинет же она мне их в лицо? Не за что. А завтра всё будет, как и прежде; цветы вянут. Как же страшно! Как же отвратительна неопределённость! Хотя, как раз-таки всё ясно: ей нравится Андрей, а я так… Зачем я ей нужен? Мечты, одни мечты. Воистину «Надежда есть худшее из зол, ибо она продлевает мученья человека». Сколько же мне мучаться? Чем ничтожнее человек, тем дольше длятся его мученья, а я буду мучаться всю жизнь. Маленькая, ничтожная тварь. Неудачник…

Нет, о чём я думаю? Ну, зачем так сразу настраивать себя? Надо же в конце концов здраво оценить ситуацию, а не жалеть себя. Она ведь так мило улыбалась мне, Андрею ведь… Хотя, кто её знает? Может быть, это она просто для того, чтобы хоть раз порадовать меня? Плата за подарок; не больше и не меньше. Всё моё счастье вызвано платой, я уже радуюсь любой подачке…

Но в тоже время она так свысока смотрела на Андрея, такого взгляда умышленно не сделаешь; может, он ей разонравился? А я его противоположность… но, с другой стороны, Ира, скорее всего, ждала подарка от него, а не от меня, и из-за того, что ей пришлось стать как бы обязанной мне, она и разозлилась на Андрея? Так оно и есть, всё не в мою пользу, хотя, когда хоть что-то было в мою? Разве я достоин… Нет, это я уже загнул. Это уже слишком надуманно, но в тоже время…

Нет, хватит, так и чокнуться недолго. Что я так разволновался? Сделал из мухи слона. Ничего ж особенного, по сути, и не произошло. Да и был-то всего один раз. Пока ещё рано говорить о чём-либо. Будет завтра день, послезавтра… Посмотрим, ещё всё впереди. Сейчас ещё…»

Зазвонил телефон.

– Алло.

– Здорово ещё раз.

– Привет.

– Как жизнь?

– Неплохо.

– Наконец-то, это радует.

«Надолго ли?»

«Надолго ли?»

– Что звонишь?

– Да просто так, делать нечего. Хотел узнать, как впечатления.

– А-а, впечатления нормальные.

– Это правильно, это заслуженный успех.

– Спасибо.

– Что ты мне ещё расскажешь?

– Я?

– Ты, кто же ещё? Повесели меня.

– Я не умею веселить.

– Это, конечно, зря.

– Знаю, но что уж поделать?

– Ну, тогда до скорого, увидимся.

– Ага, до скорого.

Сергей повесил трубку.

«Чего звонил? Завидую я ему, всегда весёлый… Вот кто подходит Ире, да и она ему; они прямо-таки созданы друг для друга. И как он только ей сопротивляется? Я бы не смог, да, наверное, и никто не смог бы, ну разве что кроме Андрея… А если он нарушит слово? Если не выдержит? В принципе, я его пойму. Да и не вправе я был брать с него слово, я поступил подло. И на что я только рассчитываю? Только мешаю всем, как грязная лужа, как… Эй, кому нужна лужа?..»

Выходные закончились.

Сергей сидел в аспирантской и что-то тихо напевал себе под нос. На прошлой перемене Андрея не было, и они с Ириной очень мило побеседовали, поэтому настроение у Сергея было несколько приподнято. Он то и дело поглядывал на часы, так как Ирина должна была подойти с минуты на минуту.

Появился Андрей.

– Здорово.

– Привет.

– Я вижу, ты сегодня в настроении.

– Можно и так сказать.

– Тогда поведай.

Сергей улыбнулся.

– Да, в принципе, ничего особенного и не было, просто разговорились мы как-то на прошлой перемене и…

– Ясно. Ну, тогда поздравляю, кажется, у тебя всё начинает налаживаться.

– Хотелось бы верить.

– А почему бы не поверить? Все факты на твоей стороне.

Сергей немного погрустнел.

– Боюсь, не самообман ли это?

– Пытаешься разобраться?

– В чём?

– Ну, самообман это или нет.

– Да, пытаюсь.

– Дохлый номер, лучше просто верить.

– Всё равно, обман– это зло.

– Обман– величайшее благо; на обмане строится всякая вера, а без веры нельзя жить.

– Понимаешь ли, мы, конечно, живём только благодаря вере, но надо учесть и…

– Ой, только не начинай.

– А что? Уж и слово сказать нельзя.

– Я знаю, к чему приводят такие слова.

– И к чему же?

– К долгой-долгой лекции на тему бытия и прочей онтологии и феноменологии.

– Я же…

– Лучше молчи,– отмахнулся Андрей и демонстративно отвернулся.

– Почему это он должен молчать?

Андрей не заметил, как вошла Ирина. С Андреем она, кстати, не поздоровалась.

– Потому что он слишком много говорит.

– Ну и зря ты не слушаешь, глядишь, умнее бы стал.

– А что я, тупой что ли?

– Всё познаётся в сравнении.

Андрей усмехнулся.

– Да я вообще гений, только об этом никто не знает.

– Ты хорошо это скрываешь.

«Неужели она так сильно на меня обиделась?..»

Сергей решил заступиться за Андрея.

– Потенциал у нас, в принципе, у всех одинаковый, только используем мы его по-разному.

– А кто и вовсе не использует,– Ирина улыбнулась и посмотрела на Андрея.

– Он мне нужен для практического применения, а практика поважнее теории будет. Практика видна, а теория– нет.

– Ой, какой ты оказывается умный.

– Он…

Сергей хотел что-то сказать, но в этот момент в дверь постучали.

– Войдите.

– Здравствуйте.

Это был заведующий кафедрой.

Они поздоровались.

– Сергей Фёдорович, можно вас на несколько минут?

– Да, конечно, иду.

Сергей вышел. Андрей и Ирина остались одни.

Андрей молчал, Ирина тоже.

Прошло несколько минут.

То же самое.

«Что это она?..»

Они оба делали вид, что читают.

«Ух, какая она, оказывается, обидчивая».

Ирина едва не выронила ручку, с которой играла всё это время, но успела поймать её.

«А раньше… Что это я об этом думаю? Сдурел, что ли?»

Тишина и спокойствие…

«Ир, да ладно тебе, не обижайся ты так…»

…только едва слышный шорох бумаги.

«Как будто я пустое место, какие всё-таки женщины непостоянные. Ну и хорошо, может, тогда у Серёги всё получится, а может…»

Так тихо может быть только на кладбище или среди врагов.

Вернулся Сергей.

– Соскучились?

– Угу,– улыбнулась Ирина.– Андрей какой-то совсем молчаливый стал.

«Эх, не было бы Сергея…»

«Что-то я даже боюсь поверить…»

Сергей не успел сесть, как прозвенел звонок, и они, обменявшись несколькими фразами, разошлись по своим кабинетам.

Всю неделю у Андрея было какое-то странное настроение. Он и сам не понимал, что с ним происходит, почему и чего он хочет. Вернее, не хотел понимать. Перед выходными его настроение испортилось ещё больше.

«Ира, Ира, Ира… Неужели всё из-за этих несчастных цветов? Или, может, всё гораздо хуже? А вообще-то, чего я ожидал? Если бы на меня какая-нибудь девка недели три не обращала внимания, я бы, наверное, тоже переметнулся к другой. Вот дурак! Такой шанс упустил! Хотя, я же ведь обещал? Обещал. А на что я тогда обижаюсь? И на кого? Девушки друзей– это святое… Но, с другой стороны, она же ведь не его девушка. Мало ли, что он на неё глаз положил, она же положила глаз на меня. Естественная конкуренция, ни у кого никаких девушек я отбирать не собираюсь, так что, если я предприму определённые действия, ничего страшного в принципе не произойдёт; всё в рамках правил…

Отговорки. Казуистика; де юре– да, я имею право на Иру, а де факто– Я обещал. Вопрос только в терминологии… Вот Серёга, сволочь! Ни себе, ни людям; как собака на сене. Тоже эгоист ещё тот, о других даже и не думает, хоть бы вошёл в моё положение. Хотя, какое у меня положение? Я же её не люблю…

Вот зараза! Совсем перестала обращать на меня внимание, а раньше… Серёга, Серёга, прибить тебя, что ли? Везунчик. Уж чего не ожидал, того не ожидал. Я-то, честно говоря, думал, что ей эти цветы что шли, что ехали, ан нет, вон как всё вышло… Сам же и оттолкнул её; никогда себе этого не прощу, дурак.

О-ой, что-то совсем у меня плохие мысли стали. Неужели я уже так ко всему привык? Неужели я её так хочу? Хотя, какая разница, что я думаю? Главное…»

Телефон.

– Да.

– Здорово, Андрюха!

– Ромыч, ты что ли?

– Я.

– Сколько лет, сколько зим!

– Да уж, года два, наверное, не виделись.

– Вот так сюрприз… Куда пропал-то?

– А сам?

– Ну ладно, рассказывай, как жизнь молодая.

– Да так же.

– Надо же, и у меня так же.

Они засмеялись.

– Когда ж ты успокоишься?

– Никогда.

– И как у тебя сейчас успехи?

– Сейчас хреново.

– Что так?

– Тётка одна нравится, и я ей нравлюсь, но я дал обещание Серёге…

– Серёге?!

– Угу.

– Нашему Серёге?

– Да.

– Что это он? Решил по бабам податься?

– Хуже, он влюбился.

– Вот это новость! Не ожидал, не ожидал.

– Вот оно как бывает.

– А как она из себя-то?

– У-у, лучше я, наверное, и не встречал; просто с ума сойти.

– Вижу ты тоже…

– Что?

– Не прочь бы…

– Да вот, не прочь, и ещё как не прочь.

– Наверное, забыться пытаешься, да?

– Ага.

– Сочувствую.

– Спасибо на добром слове.

– Хочешь, кстати, уйти от данной проблемы?

– Хочу.

– Правда, не сегодня, завтра.

– Хочу, хочу.

Роман рассмеялся.

– Ещё бы ты сказал: не хочу!

– Не дождёшься.

– Мне ж завтра двадцать пять стукнет.

– Да ну? Поздравляю.

– Так что приходи. Живу я там же.

– Ясно.

– И Серёгу захвати, хочу на него посмотреть.

– И совратить.

– Да, и совратить, а то что это такое…

– Сейчас же и позвоню.

– Звони.

– Ну, всё, увидимся.

– Ага, до скорого.

«Ну, хоть завтра вечер скоротаю. Не забыть бы Серёге звякнуть. Он хоть и всё равно не пойдёт, тем более при таких обстоятельствах… Сидит сейчас наверное, думает… Счастливчик. Он сейчас, наверное, на седьмом небе от счастья. Впрочем, оно и понятно, когда она обращала внимание только на меня, я тоже был счастлив и доволен собой… И о чём я думаю? Вот скотина, бабник несчастный…

Ира, что ж ты со мной делаешь? Просто ни о чём больше думать не могу. Сейчас бы тебя… Э-эх, и на кой чёрт ты пошла в аспирантуру? Надо же, попасть в наш универ, да ещё и на нашу кафедру. Наказание за грехи мои…»

Андрей вздохнул и пошёл искать чистые вещи.

Сергей пришёл сегодня значительно раньше обычного.

Вид у него был довольно странный, как у человека, который выиграл в лотерею и сам ещё в это не верит.

Он что-то буркнул Андрею в знак приветствия и, сняв пальто, сел за стол.

– Серёг.

– А?

– Здорово.

– Здорово, здорово.

Сергей молчал.

– Чего это ты?

– Что?

– Какой-то ты весь загадочный.

– Да?

– Угу.

– Ну, может быть.

– О чём думаешь-то?

Сергей пожал плечами и медленно опустил голову на руки.

– Не верится как-то, что-то здесь…

– Во, ты даёшь! Я-то думал…– Андрей махнул рукой.– Хреновнёй ты, короче, страдаешь.

– А что делать?

– Действовать.

– Как?

Андрей удивлённо на него посмотрел: чтобы не знали, что делать в таких ситуациях, Андрей видел впервые.

– Я и пришёл пораньше, видишь? Совет мне нужен.

– А-а, совет,– Андрей многозначительно кивнул,– совет– дело неблагодарное, но так и быть, помогу, чем смогу.

– Ты думаешь, она правда…

«Ну как маленький».

– Ну, конечно же, правда. Я её обидел, ты наоборот, так что…

– Может, через недельку у неё весь этот настрой пройдёт?

– Конечно, пройдёт!

– И что тогда?

– Именно поэтому ты сейчас должен сделать так, чтобы он не прошёл.

– Как?

– Как?– Андрей задумался.– Вот ты бы на её месте чего хотел?

– Ну-у, это я, а это она. Она же всё– таки женщина, она…

– Вот это категорически неправильный подход к делу, это дурацкое противопоставление.

– Я ничего не противопоставляю, я…

– Противопоставляешь. Мол, ты– мужик, она– баба, поэтому у вас не может быть ни одной общей мысли; ты хочешь одного, она другого, ты к этому относишься так, она так…

– Ну, ясно, ясно.

– Всё то же самое, поверь мне. Вся разница всего лишь в небольших аспектах системы ценностей.

– Во ты как заговорил.

Андрей улыбнулся, действительно получилось заумно, по крайней мере, для него.

– Да,– Андрей восстановил ход мысли,– а под эту разницу можно очень даже легко подстроиться, ну и, конечно же, надо учесть, что ты как бы нападающая сторона, а она обороняющаяся.

Сергей кивнул.

– И что?

– Как «что»? Пойми, в принципе они хотят того же, что и мы, поэтому просто поставь себя на её место и твори; ничего сложного.

– Тебе легко говорить.

– Ещё проще сделать.

– Ну-ну.

– Это надо просто чувствовать, ну и быть уверенным в себе, остальное приложится.

– Уверенным– это конечно хорошо, но…– Сергей развёл руками, от чего Андрей даже расстроился.

– Не, ну как так можно? Ты это дело брось, с таким подходом к делу каши не сваришь.

– Не могу я как-то, я…

– Можешь, Серёжа, можешь. Сам себя настраиваешь, а потом ещё будешь говорить, что она сама виновата или обстоятельства какие-нибудь.

Сергей на секунду задумался.

– Андрей.

– Что?

– Мне совет нужен, а не лекция.

Андрей поднял руки.

– Тогда сдаюсь; советов я давать не умею.

– Да ладно тебе.

– Не, правда. Всё время боюсь, что меня неправильно поймут, а потом я же и виноват останусь.

– Не останешься.

– Да и вообще в таких делах никаких советов не может быть в принципе.

– Странные ты какие-то вещи говоришь.

– Почему?

– Как будто не хочешь мне ничего говорить, потому что не хочешь, чтобы у нас…

– Чего?!

«А может и правда? Нет, и в мыслях не было».

Сергей сам пожалел, что сказал такое.

– Извини, это я…

– Ух, ревнивец какой,– Андрей засмеялся, правда, слегка неестественно.– Да, тебе на пути не становись, а то…

– Да ладно тебе, хватит,– Сергей тоже улыбнулся.

– Пора бы тебе уже понять, нет у меня на ней никаких видов, не-ту.

– Понимаю.

– Я тебе и так, и так, а ты…

– Ну, глупость я сказал, глупость, всё, хорош.

Андрей, шутя, погрозил пальцем.

– Смотри, а то как возьму, как обижусь…

– Всё, уже боюсь, больше ни слова не скажу.

Сергей действительно замолчал, а Андрею сказать, в общем-то, было и нечего. Это неловкое молчание продолжалось несколько минут. Наконец Андрей не выдержал.

– Серёг,– Андрей достал сигарету и закурил,– ты сейчас главное делай вид, что ничего особенного не произошло, мол, это всё в порядке вещей; пускай сама оценит.

– Угу.

– Разговоров особо не начинай, надоедать сейчас нельзя ни в коем случае; весь эффект испортить можно. И вообще старайся относиться к ней равнодушней.

– А это ещё зачем?

– Если она поймёт, что она тебе очень дорога, то интереса к твоей персоне будет значительно меньше. Ты ведь и так, получается, её, так зачем же тогда производить впечатление? Тем более, что сейчас у нёе к тебе очень даже хорошее отношение, так что уж поверь мне, она сама будет пытаться сблизиться, потому что в глазах хорошего человека особенно,– Андрей подчеркнул это слово,– хочется быть хорошей.

С этим нельзя было не согласиться.

– Ясненько.

– Ну, вот и хорошо.

– Только вот есть одна проблема.

– Какая же?

Сергей с сожалением развёл руками.

– Я так не смогу.

– Во ты…

– Не, правда, не смогу. Она же для меня…

– А ты старайся.

– Тогда это будет неестественно.

– Хм, тоже верно,– Андрей думал, что теперь можно посоветовать, но так ничего и не придумал.– Ну, тогда не знаю.

– Ладно, и на том спасибо.

– Получается, не за что.

– Да, получается.

Андрей состроил умное лицо и многозначительно поднял указательный палец.

– Помни, только отказавшись, можно найти. Таков главный закон жизни– закон подлости.

– Ну-ну, ну-ну.

– Да будет она твоей; терпенье и труд всё перетрут.

– Надеюсь.

Сергей явно ушёл в свои мысли, и говорить с ним теперь было совсем неинтересно.

Андрей потушил сигарету и весь остаток перемены провёл в поисках тетради по практике.

Суббота.

Сергей был счастлив как никогда. Всю неделю Ирина только с ним и разговаривала, совершенно не обращая внимания на Андрея.

На душе у Сергея было спокойно и он, первый раз за этот месяц, решил попечатать. Он включил компьютер и открыл нужный файл.

«…лишь кажущиеся противоречия. В искусстве «магического» только то, что далеко не каждый может сделать так же; для общей массы это необычно, отсюда и возвышенно, плюс к этому об этом говорят все и всюду. Люди помешаны на любви, опять же потому, что об этом трезвонят на каждом углу,– сегодня печаталось на удивление легко, чему Сергей, безусловно, был рад.– Здесь следует уяснить, что общественное мнение в любом случае состоит из частных проявлений, а частности– это люди и для них, для каждого конкретного человека– это лишь средство. Для всех всё средство и разницы между ними, до выбора и расстановки приоритетов, ни для человека, ни для «вечности», ни для «бога» никакой. Всё возвышенное, неизменное, а так же низменное, плохое и т.д.– это лишь мнение толпы; такая система ценностей…»

Телефон.

– Алло.

– Здорово.

– Здравствуй, здравствуй.

– Что делаешь?

– Пишу.

– Пишешь?– удивился Андрей.

– А что такого?

– Да нет, ничего, просто давненько ты ничего не писал.

– Ну вот, собрался с мыслями.

– Ну да ладно, я ж тебе не просто так звоню, правильно?

– Угу.

– Ты Ромыча помнишь?

– Помню, конечно.

– Так вот, у него сегодня, оказывается, день рождения, ровно двадцать пять, и он приглашает всех друзей и знакомых.

– Сегодня?

– Сегодня, девок у него знакомых, кстати, немеренно.

– Не, у меня дела.

– Всё время у тебя или дела, или неохота.

– Ну и что?

– Хоть отвлечешься.

– От чего?

– От всего и от неё в частности.

– Не хочу.

– Ну как знаешь, моё дело предложить.

– Спасибо за предоставленную информацию.

– Ну, тогда до понедельника.

– Ага, до понедельника.

– Пока.

– Пока.

«Только с мысли сбил».

Сергею расхотелось печатать и он, выключив компьютер, завалился на диван.

«Ах Ира… Неужели идеал существует? Она идеал, совершенство… Я даже не могу поверить в то, что она выбрала меня. Может она меня даже полюбит… Нет, любовь всё-таки самое прекрасное чувство на свете, с нею ничто не может сравниться. Господи, спасибо тебе за то, что я встретил Ирину. Достоин ли я такого счастья? Ира, как же я тебя люблю! Может быть и ты…»

Сергей лежал. На его лице сияла мечтательная улыбка.

Следующая суббота.

Сергея ещё не было, и в аспирантской стояла гробовая тишина. Пару раз Андрей пытался завести разговор, но Ирина отвечала односложными фразами и, судя по всему, разговаривать не хотела. Андрей же теперь чувствовал себя как-то неловко в такой тишине и не прекращал попыток.

Он пытался говорить весёлым голосом.

– Ир.

– А?

– А что ты такая злая?

– Я злая?

– Да, в последнее время.

– Тебе так кажется.

Ирина продолжила писать.

– Нехорошо ты себя ведёшь.

– Почему?

– Откуда ж мне знать?

– Нормально я себя веду, не выдумывай.

– Я и не выдумываю.

– Да и ты тоже эту неделю какой-то не такой.

– И в чём же это выражается?

Ирина пожала плечами и замолчала.

Андрей почему-то обиделся.

«Ещё и издевается. Неужели поняла, что я в неё влюбился?»

Ирина всё также что-то читала в своей тетради.

«Что же делать? Никакого житья нет».

Ирина перевернула страницу.

Андрей положил голову на руки и уставился в окно.

«Нет, надо предпринимать меры, это уже становится невыносимым. Что делать?.. О! Как же я раньше не догадался? Если она на меня столько времени злится, значит, она либо меня ненавидит, либо наоборот влюблена и пытается скрыть свои чувства. Тогда выход один: надо признаться ей в любви…»

Ирина сделала удивлённое лицо и что-то написала на листке бумаги.

Андрей стал постукивать пальцами по крышке стола.

«Но как? Когда? Хотя, какая разница? Почему бы даже и не сейчас? Что тянуть? Потом же только труднее будет, да и…»

– Сколько до пары?

Андрей посмотрел на часы.

– Почти двадцать минут.

Ирина отложила ручку и закрыла тетрадь.

«Ира, не вздумай уйти, только не это…»

– Пойду-ка я перекушу.

«Вот чёрт!»

– Иди, удачи тебе.

Ирина хихикнула.

– Да уж, она мне очень понадобится.

– Надеюсь, мы ещё встретимся.

– Надейся.

Ирина вышла.

«Господи, она меня с ума сведёт! Где ж я раньше-то, дурак, был? Серёга… Всё решено, надо ей во всём признаться, иначе я просто чокнусь. Я не Серёга, чтобы неделями только шутки шутить…»

Появился Сергей.

– Привет.

– Здорово,– промямлил Андрей.

– Что такой грустный?

– Да так…

– Ира здесь?

«Ну, хватит о ней, наконец!»

– Отошла, скоро будет.

– Ясно.

Сергей сел.

Молчание затянулось.

Каждый думал о своём; об одном и том же.

Наконец Сергей собрался с силами.

– Андрей, у меня к тебе вопрос.

– Давай.

– Ты знаешь, что у меня сейчас с Ирой всё очень неплохо складывается…

«Издевается, что ли?»

– …но мне, естественно, хотелось бы большего, сам понимаешь, и вот я…

– Ну что?

– Я подумал, может мне во всём ей признаться?

«Только не это! Проклятье!»

Андрей задумался.

«Неужели он… она… Да, он её любит, и я обещал… Да к чёрту все обещания! Я же не знал, что сам влюблюсь в неё!»

– Ну, так что?

«Ира… Что же делать?»

– Я думаю, не стоит,– неуверенно протянул Андрей.

– Не стоит?

– Да,– Андрей сделал уверенное лицо.– Точно тебе говорю.

Сергей смутился.

– Почему?

– Ну-у… Ты этим всё только испортишь, не надо так резко.

– А я думал – наоборот, всё станет на свои места, без этих дурацких недомолвок.

– Нет, нет, нет, ты плохо знаешь женщин; они боятся чувств…

– А по-моему, это мы боимся чувств, а не они.

– А они не люди, что ли? Все боятся, и они тоже.

– Да?

– Пусть ещё хотя бы неделька пройдёт, она должна сама определиться, без давления.

Сергей задумался.

– Да, наверное, ты прав.

«Ну, слава Богу…»

– Конечно, прав, уж женщин-то я знаю.

Сергей кивнул и посмотрел на часы.

– А куда она ушла?

– Насытиться.

– А-а.

– Скоро подойдёт, не переживай.

– Я и не переживаю, с чего мне переживать-то?

– Я всё вижу, меня не обманешь.

– Ты преувеличиваешь.

– Да ладно уж, носишься с ней, как…

– Чего это ты?

– Да так, не обращай внимания. Шутки у меня такие, а то не знаешь.

– Да уж знаю, хотя ты прав, но по-другому я не могу.

«Все не могут…»

– Да я не в укор тебе, всё правильно, только нервы и спешка здесь ни к чему.

– Да я и сам это понимаю, но ничего не могу собой поделать.

– Бывает.

Они замолчали.

Через минуту пришла Ирина и, мило поздоровавшись с Сергеем, села за стол.

Андрей сразу же вспомнил, что забыл кое-что проверить и углубился в какие-то расчёты.

Сергей тоже думал о чём-то своём, делая вид, что читает.

Ирина же украдкой посматривала то на одного, то на другого, силясь скрыть улыбку, и тоже создавала впечатление занятости.

Так они просидели до самого звонка.

Андрей пришёл домой весь в расстроенных чувствах. В голове всё перемешалось и даже как-то обесценилось.

Он сел в кресло и стал медленно снимать ботинки.

«Ну и кто я после этого? Это же надо опуститься до такой степени! Н-да, это уже не объяснишь одними формальностями. Я не только не сдержал обещание, я ещё и предал; в прямом смысле слова предал. Эх, я и не знал, что я могу быть такой скотиной, вот что любовь с людьми делает: превращает в законченных эгоистов. Чёрт! И главное ничего не могу с собой поделать! Просто никаких сил нет сопротивляться; в голове только Ира, Ира, Ира… я весь её, я уже не я, а какое-то зеркало, в котором кроме Ирки никто не отражается. Это надо же было влюбиться! Как хоть меня так угораздило? Я же никогда в любовь не верил… Может, не любовь это? Хотя, что же ещё? Все признаки налицо, типичное помрачнение рассудка в виде любви. И ведь понимаю, что не нужна мне эта любовь; Ирка– дрянь; любовь– дрянь, тут ещё Серёга… А она, зараза, не угасает, только ещё хуже становится. Или лучше? Даже не знаю. Вот дурак, дурак… Я люблю Ирку, я не могу без неё. День не вижу и просто с ума начинаю сходить. Я бы, наверное, жизнь отдал за…»

Зазвонил телефон, отчего Андрей едва не подпрыгнул.

Он чертыхнулся и нехотя снял трубку.

– Да.

– Приветик.

– Привет.

– Узнаёшь?

– Конечно, Наташенька, как же тебя можно не узнать?

– Молодец.

– Угу.

– Что не звонишь?

– Некогда.

– Тебе и некогда? Не смеши.

– Весь в делах.

– Не верю, чтобы у тебя были какие-нибудь дела.

– Не веришь– не надо.

– А чего это ты такой злой сегодня?

– Секрет.

– Серьёзно?

– Чего звонишь-то?

– Да вот банкетик я сегодня устраиваю небольшой, будет Толян, Катька…

– Ясно.

– Придёшь?

Молчание.

– Ну?

– Нет, не могу.

– Как-то ты неуверенно это говоришь.

– Может быть, и хотелось бы, но не могу.

– Что же так?

– Вот так.

– А когда сможешь?

– Не знаю.

Наташа явно обиделась, но Андрею было всё равно.

– Ну как хочешь…

– Всё, до скорого.

– Пока.

Андрей положил трубку и снова уселся в кресло.

«Соскучилась, наверное… Да таких, как она– миллионы, да и зачем я ей сдался? Расслабиться вечерок. Мелочи всё это. Удовлетворение примитивных потребностей. Вот Ира– это да, это… даже не знаю, как сказать… Ира, что ж ты со мной делаешь? Что же делать? Что…»

– Серёж, подай вон ту книжку.

– Лебедева?

– Ага.

Сергей взял книгу и, привстав, протянул её Ирине.

– Спасибо,– улыбнулась она.

– Да не за что.

«А мне она так больше не улыбается… Да что хоть я об этом постоянно думаю?»

– Андрей, о чём задумался?

– А?

– Задумался, говорю, о чём?

– Да так,– Андрей махнул рукой и снова уставился в окно,– весна…

– Да, тепло сегодня.

– Угу.

– Неразговорчивый ты какой-то стал в последнее время.

«Да отстань ты от меня!»

– Проблемки?– Ирина снова улыбнулась, но уже какой-то скорее издевательской улыбкой.

– Никаких проблем.

Андрей ясно давал понять, что разговаривать он сегодня не желает.

Он достал сигарету.

– Андрей…

– А,– он махнул рукой.

– Да пусть курит.

Атмосфера стояла какая-то грустная и напряжённая.

Ирина разбиралась в задачах, Андрей всё так же смотрел в окно, то и дело затягиваясь сигаретой, а Сергей просто не знал, о чём говорить.

– Сколько до звонка?

– Почти десять минут.

Андрей кивнул.

«Совсем какой-то он сегодня…»

– Ира.

– Что?

– А что ты делаешь сегодня вечером?

Она сразу оживилась.

– Ничего.

Андрей стал ещё сосредоточенней смотреть на прохожих.

– Сегодня в «Свободном пространстве» премьера, может, сходим?

– Сходим.

Да, от такой улыбки действительно можно было сойти с ума.

– Ну, тогда я за тобой зайду, часиков этак в шесть.

– Угу. А о чём он будет?

– Сама увидишь.

– О любви?

Как она это сказала…

«Ну, Ира,– Андрей докурил сигарету почти уже до самого фильтра, но тушить её ещё не собирался,– ну назло ты, что ли?»

– О любви; о курсанте и о содержанке с очень плохой мамашей.

– Я, кажется, об этом что-то слышала.

– Может быть.

Андрей потушил уже чуть ли не на половину истлевший фильтр и решил, что надо сказать хоть что-нибудь, во избежание всяких там подозрений.

– Лучше бы вы в клуб какой сходили; на этих же спектаклях со скуки ведь помереть можно.

– Ничего ты не понимаешь.

– Ир, ну уж в чём – в чём, а уж в развлечениях я разбираюсь.

– Напиться, подснять кого-нибудь, да?

«Что это они?»

– Какая же ты умная,– сказано это было с заметной издёвкой.

– Я бы…– почти в том же тоне хотела подхватить Ирина, но Сергей перебил её.

– Ну что вы, как маленькие?– решил успокоить их Сергей.– О вкусах не спорят.

– Тогда и нечего навязывать своё мнение.

– А я и не навязываю,– Андрей попытался сделать непринуждённый вид, но у него это получилось совсем плохо.

Ирина усмехнулась и, ничего не ответив, снова обратилась к учебнику.

Андрею стало совсем неуютно; ему нужно было обязательно с кем-нибудь поговорить.

– Серёг.

– Что?

– Это… Что-то я сказать хотел…

– Говори.

Андрей сделал вид, что задумался.

– Забыл. Вот чёрт.

– Бывает.

«Дурак, дурак, дурак! Да что это со мной? Чувствую себя, как мальчишка, как…»

– А, кстати, ты книжку мою когда принесёшь?

– Какую?

– Кундеру.

– Кундера, Кундера… А, так я же её ещё не прочитал.

– Да ты его уже больше двух месяцев читаешь.

– Ну-у, времени нет.

– Нет времени?– не поверила Ирина.– У тебя ж никаких дел.

«Ира, какая же ты порою бываешь злая».

– Молчит,– указала она на Андрея, как будто Сергей этого не видел.

– Просто слов нет.

Ирина покачала головой и вновь стала что-то выписывать.

– Много хоть прочитал?

«Серёг, ну ты ещё…»

– Я…

– Да он на бумажки её уже, наверное, изорвал,– Ирина засмеялась звонким, весёлым смехом.

– Ира, ну как так можно?– хотя Сергей тоже не смог сдержать улыбки.

– Гадкая я, да?

– Да я не о том, просто так думать об Андрее…

«Ну-ну, ты ещё позащищай меня».

– А что? Что я такого сказала?

– За книжку страшно стало.

Ирина снова засмеялась.

– Бойся, бойся, он…

Они ещё долго о чём-то говорили, но Андрею это было уже не интересно.

«Какие же вы… Ира… Что ж мне так хреново?»

В таком плохом настроении Андрей, наверное, ещё никогда не был. Он не переоделся, не пошёл готовить обед и даже не стал включать телевизор; он просто завалился на кровать и закрыл глаза.

«Как же мне хреново».

Он хотел подумать о чём-нибудь отвлечённом, но у него ничего не получалось; он хотел чем-нибудь заняться, но у него не было сил даже на то, чтобы встать, и в голове была одна только Ира.

«Как хоть так могло получиться? Почему? Да, я влюбился. Влюбился как последний мальчишка,– он вздохнул,– а я-то думал… Ну как же так? Как? Я же никогда этого не хотел, я ведь даже не верил, и вот на тебе, любовь, чтоб её… И ведь ничего не могу с собой поделать; это выше меня. Ну почему? Я же вроде бы… Или, может, это всё она? Нет, при чём здесь она? Я сам создал себе идеал, сам захотел, сам влюбился, не могла же она влюбиться за меня?– Андрей улыбнулся такой мысли, но от этой улыбки, которая была так не к месту, ему стало ещё хуже.– И ведь что самое смешное, прекрасно понимаю, что она далеко не идеал, что она может быть и вовсе дрянь, но… Всё равно, лучше женщины не существует. Ира, Ирочка… Вот чёрт! Даже думать больше ни о ком не могу. Наташке отказал, с Викой уже почти две недели не виделся, и ведь не нужен никто, только Ира, Ира, Ира…

Эх, если бы не Серёга, насколько всё было бы проще. Да что там проще, вообще никаких проблем бы не было. Он ещё… Что же делать-то? И без неё не могу, и с нею не могу…

А может, Серёга поймёт? Он же всё-таки не дурак. Хотя, что Серёга? Он, может быть, и поймёт, свыкнется, а я? Я же сам себя за человека считать перестану,– он горько усмехнулся и добавил шёпотом,– если уже не перестал, влюбился… Дурак. А Серёга? Если что, он ведь и знать-то ничего не будет, так что… Нет, это подло, это низко…

Но не могу я без неё!»

– Не могу, не могу…

«Видеть её каждый день, разговаривать с ней… И ведь я ей тоже нравлюсь, наверняка нравлюсь. Мне же достаточно просто прийти к ней и… Чёртов телефон».

– Да.

– Здорово, Андрюха!

– А, привет, Вован.

– Что делаешь?

– Ничего.

– А что грустный такой?

– От нечего делать.

– Ну, так это можно поправить.

– Ну и,– Андрею совсем не хотелось говорить, но и выдавать себя он тоже не собирался.

– У Ольки сегодня вечером…

– Не пойду.

– Ты что, совсем, что ли?

– Не хочу.

– Ну, ты… Что хоть случилось-то?

Да, нужно было срочно что-нибудь придумывать.

– Живот что-то, понимаешь?

– А-а, так бы сразу и сказал.

– Жрать вчера сильно хотелось; сосиски варить не стал, вот и…

– Ясно, ясно.

– Вот так-то.

– Ну ладно, тогда выздоравливай.

– Угу.

– Хотя там и Вика…

– Да не могу я, сказал же!

– Понимаю, понимаю, ты только не нервничай.

– Да я вообще спокоен как танк.

– Вот и хорошо. Ну, всё, тогда пока.

– Пока.

Андрей бросил трубку и снова улёгся на кровать.

«Что же это такое происходит-то? Не пошёл… Да, я точно заболел. Заболел самой отвратительной болезнью, которая только может быть. Ира… Что же делать? Не могу я так больше! Сил никаких уже нет. Я с ума сойду, я… Надо действовать, но как?.. Как…

Да что я мучаюсь-то, в конце концов? Я не Серёга, чтобы… Какой же я… Надо во всём признаться и чем скорее, тем лучше, а то Серёга… Будь, что будет, хуже всё равно уже быть не может. Когда? Завтра же… Нет, завтра воскресенье, в понедельник весь день будет Серёга… Во вторник? Я, наверное, вообще до вторника не доживу. Всё, сегодня же, сейчас же! Сегодня суббота, ещё в принципе рано, она должна быть дома. Приду и во всём признаюсь… Нет, глупо как-то, она может испугаться… Чушь! Она не из пугливых. Или она меня примет, или рассмеётся в лицо; третьего не дано. Уже хоть какая-то определённость; хотя бы думаться не будет, а то уже никаких сил нет, даже Наташке отказал! Месяц назад сказали бы, что я могу ей отказать, ни за что бы не поверил. Всё, надо идти. Чем дольше думаешь, тем хуже. Вот так внезапно, спонтанно… Вот Ирка… Влюбился на свою голову. Влюбился, влюбился…

Всё, нечего ждать! Я решил, значит прямо сейчас, не медля. Я хочу, чтобы она меня сама послала, я хочу этого. Да, я сделаю глупый поступок, но в данной ситуации это лучший выход. Вот прямо сейчас одеваюсь, по справочнику узнаю адрес и еду.

Так надо. Больше я уже не могу».

Андрей встал, вернее даже вскочил и, лишний раз не задумываясь, пошёл искать чистые вещи.

– Привет.

Ирина сняла пальто и села за стол. Сегодня она выглядела на редкость весёлой.

Сергей сразу приободрился и легонько поправил волосы. Андрей же наоборот сник.

– Как прошли выходные?

– Замечательно,– Ирина мельком кинула взгляд на Андрея, но Сергей этого не заметил.

Больше Ирина ничего не сказала.

Сергей удивился такой прохладности, но, в принципе, никакого значения этому не придал.

– И что же ты делала, если не секрет?

– Да так, дома сидела.

– И это «замечательно»?

– А что? Ты же все выходные пишешь и ничего, нормальные выходные получаются.

Сергей не понял, то ли это была издёвка, то ли это просто так, но, в конце концов, решил, что скорее второе.

Андрей скромно вздохнул.

«Н-да, теперь он Ирке по барабану. Радоваться ли?..»

– Я, кстати, почти уже месяц ничего не писал.

– Что же так?

– Не могу и всё тут. Настроиться никак не могу, сконцентрироваться.

– Да?

– Мысли не те.

– А-а.

«По-моему, она ничего не поняла».

Сергей хотел ещё что-то сказать, но ничего подходящего не нашёл и, в конце концов, передумал.

«Что-то Ира сегодня не в духе…»

«Ир, ну зачем так резко? Обо мне бы хоть подумала…»

Ирина внезапно что-то вспомнила.

– Кстати, Андрей, принеси завтра Атамоляна, мне надо кое-что там посмотреть.

– Ира, а с чего это ты взяла, что он у меня?

– Ну, ты же брал,– Ирина улыбнулась.

– Хотел взять, но не взял.

– Обманщик.

«Ну, зачем так резко-то?..»

«Что-то не то…»

– Почему это?– Андрею этот разговор явно не нравился, и он то и дело поглядывал на Сергея.

– Сказал, что нужен, а на самом деле…

– Передумал.

– Ой, какие мы непостоянные.

«Ир, ну ты назло, что ли?»

«Ничего не понимаю…»

Все молчали.

«Не, ну что это такое? Неужели ты не понимаешь, что Серёга… Вдруг заметил? Расспрашивать начнёт… А я же его… я же ему…»

«Хм, Ира сегодня явно не в духе, хотя ничего ж, в принципе, и не произошло. Ну, мало ли…»

Просидев ещё минуты три, они так же молча пошли на пары.

Печатать сегодня Сергею совсем не хотелось, и компьютер он включил только с надеждой, что аппетит всё-таки приходит во время еды.

Да и надо же было как-то отвлечься.

Он зачем-то посмотрел свойства файла, в котором он печатал. Как выяснилось, он занимал почти три мегабайта. Буквы, буквы…

«Сколько же всего… Не задумываясь, променял бы всё это… Как же я люблю её, – Сергей закрыл глаза. Он представил её улыбку, которая ему казалась самым прекрасным, что только может быть на свете.– Почему она стала ко мне так относиться? В чём дело? Что я сделал? Где я сглупил? Ничего не понимаю.

А может… Может, я ей просто надоел? Зануда и неудачник, зачем я ей нужен? Неудачник. Любой мужчина может быть её, а я… Да кто я такой? На что я вообще надеюсь? – он вздохнул, выдвинул клавиатуру. – Нет, надо выкинуть эти дурацкие мысли, хватит заниматься самобичеванием, не такой уж я и плохой. Так, что там? «…не более. Какая разница для человека, будет он стихи писать или воровать кошельки у бабулек? Никакой. Удовольствие (опять же для конкретного человека и после утверждения выбора) будет что там, что там одинаковы; это лишь для людей имеет значение. О каких «прекрасностях» и «возвышенностях» может идти речь, если только сам человек и только для самого себя может устанавливать эти категории? Другое дело, что почти все…» Нет, не могу,– он положил руки на подлокотники и закрыл глаза.– А может, я просто всё преувеличиваю? Ну, перестала она обижаться на Андрея, ну и что из этого? Это естественно, не всю же жизнь ей на него дуться? Тем более из-за таких пустяков, а Андрей? Его поведение? Тоже всё вполне естественно, он же мне обещал не приставать к ней, даже сторониться, так что же я тогда? Наоборот, это должно только радовать. В чём проблема-то? Нет никакой проблемы, ни-ка-кой. Работать, надо работать,– он снова принялся за дело.– «…расставляют эти категории одинаково, но, очевидно, что это вышеизложенного фундамента никак не касается». Нет. «…не трогает. Но, тем не менее, для определённого человека «высоко» может стать «низко», и наоборот, суть от этого не изменится; произойдёт только замещение целей и всё. Никакого «опущения», «падения» или наоборот «возвышения»…» А может Ира… Да блин! «…не существует. Всё одинаково…»

Да что ж такое? Что же меня так гложет? Не могу понять. Не могу и всё тут. Ничего плохого я не делал, так? Так. Значит не во мне дело, или… А ведь может быть в том-то всё и дело, что ничего. Ну конечно! Веду себя, как пятиклассник, а ещё хочу чего-то. Надо же настойчивей себя вести, надо… А то, конечно, какой у неё будет ко мне интерес, если я…

Да когда ж я, наконец, допишу эту чёртову главу? «…итог один– самоутверждение и удовольствие, и разницы здесь…» Нет, как? Я что-то не так писал, что-то… Наплевать. Вот Ира– это… Так, что делать? Надо срочно что-нибудь придумывать, что-нибудь такое простенькое, но со вкусом. Цветы…А что, чем плохо? Завтра же… Просто так, ни с того ни с сего возьму и подарю цветы. Да, пожалуй, это будет правильнее всего. Завтра у неё вторая и третья пара… Нормально, цветы купить я успею.

Да, в это всё дело, только в этом. Ведь чувствую, что в чём-то виноват… Интересно, как она отреагирует? Как она…»

Сергей облокотился на спинку кресла и, окончательно уверовав в причину всех его бед, предался мечтаниям.

«Я люблю тебя Ира, люблю…»

Прошла неделя.

Ирина совсем перестала обращать внимание на Сергея, что, мягко говоря, не очень-то нравилось Андрею, который уже начинал на неё злиться. Сергей же старался не придавать этому особого значения, дабы лишний раз не впадать в депрессию.

Этот день ничем особым от предыдущих не отличался.

Ирина с грустным и уставшим видом перебирала бумаги. Андрей и Сергей что-то сосредоточенно читали.

– Андрюш, у тебя скрепок нет?

«Опять Андрюш… Ну сколько можно говорить…»

– Нет.

– У меня тоже нет.

Ирина вздохнула и отложила бумаги.

– А что ты сегодня такой насупившийся?

– Просто так.

– Просто так даже мухи не женятся.

– Как знаешь.

«Что это он ко мне так?..»

«Ну, неужели нельзя скрыть свои чувства? Сергей же…»

Ирина замолчала.

Снова нависла тишина.

«Ира, вот зараза. Это ж надо было влюбиться в такую… Где только были мои глаза? Ну хочешь ты отшить Серёгу, но неужели нельзя это сделать по-другому, не позоря меня?..»

«Н-да, кажется, Ира от меня отдаляется. Сам виноват, так долго тянул… Надо что-то делать…»

Ирине надоело молчать.

– Сколько у тебя ещё пар?– обратилась она к Андрею.

– Следующая последняя.

– А у тебя?– скромно поинтересовался Сергей.

– Сейчас окно, потом пара,– она даже не посмотрела в его сторону.

«Надо, надо…»

– Ира, а ты на выходные что будешь делать?

– В принципе, ничего.

– В принципе, или ничего?

– Вроде намечается какая-то вечеринка, а может её и не будет, не знаю.

– Ну, я тебе тогда позвоню.

– Угу.

«Ир, ну вот нельзя было ответить по-нормальному? Обязательно надо…»

«Неужели это всё? Почему? Нет, не может быть! Как-то это…»

К счастью, с минуты на минуту должен был быть звонок.

«Ира, Ира, ну зачем ты так? Неужели нельзя по– человечески? Зачем? Я же тебя просил не афишировать наши отношения, а ты… С Серёгой вообще чуть ли не сквозь зубы стала разговаривать, и это твою дурацкое «Андрюш»… Ну зачем тебе это надо? Чтобы нас с Серёгой рассорить? Или, может, чтобы мне на самого себя смотреть противно было? А вообще… Вообще, мне уже и так противно. Каждый день смотришь на Серёгу и… Я предатель.

Ну, какого чёрта? Какой же я дурак! Неужели нельзя было перетерпеть? Нашёл бы себе какую-нибудь… И ведь не мог! Никто не нужен был, только она; «совершенство», «идеал»… Зараза. Нет, зря я тогда пошёл, не надо было. Да и она хороша, нормальная бы девка после такого заявленьица даже разговаривать не стала бы. А может, она… Да какая разница, что она? Сам пошёл, сам теперь и мучайся, поделом. На кой хрен я тогда… Вот сейчас бы, действительно зная уже её характер, сейчас бы я пошёл? Да ни за что! И чего я тогда? Тоже мне, романтик нашёлся, понапридумывал себе…

Да, зря я, зря. Как теперь в глаза ему смотреть? Хотя, с другой стороны, он всё равно ей был по барабану, я же не отбивал её, я же… Нет, это отговорки, пустые, бессмысленные отговорки. Я же обещал? Обещал. Ну вот и… «По делам вашим и воздастся». Баран, зарекался ведь никогда… И она тоже ведёт себя как последняя дрянь, это надо же, как меняется человек. Или, может, отношение к человеку? Всё, спала голубая пелена. И о чём я думал? Чем? А может, я её и вообще не любил? Хм… А сейчас люблю? Не знаю. С одной стороны… А с другой… Ничего не понимаю, совсем что-то я… Неужели всё это только из-за того, что она была самой необычной и, главное, самой недоступной? «Запретный плод сладок»? самолюбие взыграло, захотелось… А ведь было так… А может, всё-таки я её любил? Любил, а сейчас? Тьфу! Совсем запутался, совсем уже… Вот Ирочка, кто же знал, что она будет себя так вести? Разве я мог тогда даже мысль допустить, что она такая… Нет, поделом мне, поделом. Дурак…»

Неделя вышла долгой и напряжённой.

Ирина вела себя так, как будто ничего и не происходило, так же игриво обращаясь с Андреем и всё больше и больше игнорируя Сергея, который вообще переставал что-либо понимать.

Андрей уже и сам не был рад, что поддался чувствам, причём он уже начал сомневаться в том, что эти чувства вообще были.

Атмосфера в аспирантской всё это время стояла довольно-таки напряжённая, как перед грозой; тучи можно было едва ли не потрогать руками. Одна только Ирина, как ясное солнце, всё так же светила, ни на что не обращая внимания.

Сергей и Андрей сидели молча вот уже почти десять минут. Сергей был весь погружён в свои мысли, а Андрею было неприятно даже смотреть на него, не то что уж говорить.

Ирина сегодня пришла, как всегда, в приподнятом настроении.

– Всем привет.

– Привет.

Андрей просто кивнул.

– Что скучаем?– она сняла плащ и аккуратно повесила его в шкаф.

– Тебя ждём.

– Да?

– Куда ж мы без тебя?– пробурчал Андрей и достал сигарету.

– Андрюш, ты-то что?

«А я?»

« Опять Андрюш!»

– Что?

– Смотришь на меня, как солдат на вошь.

– Тебе показалось.

– И говоришь сквозь зубы.

«Нет, зря я всё-таки тогда…»

– Нормально я говорю.

– Неужели?

Андрей не счёл нужным что-либо отвечать.

«Ну, зачем себя так вести? Я же просил, а ты…»

– Ира…

– А?– она даже не подняла взгляд, отчего Сергей сразу же сник.

– Да так, ничего.

«Да что же я такого сделал? В чём дело?»

Несколько минут стояла тишина.

Ни Андрей, ни Сергей не знали, куда деть глаза, одна только Ирина чувствовала себя уверенно.

– Ну что, будем в молчанку играть?– надула она губки.

– Угу.

Сергей тоже отрешённо кивнул.

– Не, так не интересно. Андрюш…

«Да сколько ж можно?»

– Чего?

– А что ты такой злой?

Андрей выразительно на неё посмотрел, но говорить ничего не стал.

«Издевается, дураку же понятно, что издевается. Это надо же быть такой…»

«Может, она хочет, чтобы я её приревновал? Да, кстати, очень даже может быть…»

– Что-то с вами всю неделю непонятно что творится, причём дальше – больше. Серёж, анекдот, что ли, какой-нибудь рассказал бы.

– Я не умею рассказывать анекдоты.

– А ты попробуй.

– Не хочу.

– Почему?

– В раздумьях я,– Сергей посмотрел в глаза Ирине, которая даже не отвела взгляд, всё так же непринуждённо улыбаясь.

– И что же это за раздумья такие, если не секрет?

Сергей ещё несколько секунд смотрел ей в глаза, но в результате никакого ответа себе так и не нашёл.

– Секрет,– он перевёл взгляд на окно.

– По-моему, вы от меня что-то скрываете.

«Вот зараза. Ведь всё понимает; видит, что мы у неё на крючке и пользуется».

«А может быть, я что-нибудь не так сделал? Может, я…»

– Андрюш, а у тебя тоже секрет?

– Тоже.

– Ну, скажите какой,– казалось, что сейчас она затопает ножками и будет бить кулачками по столу.

– Секретный.

Она хихикнула, но потом решила, что уместней будет обидеться, и незамедлительно надула губки.

– Секретный, да?

– Да.

– А поточнее?– Ирина отставать явно не собиралась.

– Ладно,– Андрей вздохнул,– скажу.

– Ну.

– Только не пугайся.

– Угу.

Андрей собрался с мыслями.

– Я…

– Ну, говори.

– Я черепашка-ниндзя.

Ирина засмеялась, совсем по-детски прикрыв рот рукой.

– Ясно, ясно.

Андрей эту тему развивать не хотел. Он снова закурил.

А Ирина больше не нашла, что сказать.

«Ну, зачем? Как хоть она мне вообще могла понравиться? О чём я думал?»

«А может они… Нет, это я уже, конечно, загнул, этого быть не может. Хм, в чём же дело?»

Ирина совсем расстроилась, поняв, что поговорить ей сегодня будет не с кем.

«Нет, надо прекращать это дело, так нельзя. Надо собраться и…»

«Дело во мне, наверняка во мне…»

– На «Научприбор» завтра никто не собирается?

– Нет.

Андрей просто отрицательно покачал головой.

– Значит, самой ехать придётся,– в очередной раз расстроилась Ирина.

– А зачем тебе?

– Да так,– она махнула рукой.

– По работе?

– Ага.

– Патенты смотреть? Так я…

– Нет.

С Сергеем Ирина разговаривать уж точно не собиралась.

«Надо что-то делать, что-то…»

«Что-то не то, что-то…»

– Пара скоро?

– Две минуты.

Андрею эта цифра понравилась.

– Я пошёл.

– Что это ты, дисциплину начал соблюдать?

– Вроде того.

Андрей взял тетрадь, учебник и молча вышел.

Сергею тоже оставаться особого желания не было.

– Пожалуй, я тоже пойду.

– Иди,– как обычно улыбнулась Ирина, но улыбка, конечно, была уже не та.

Андрей сегодня был в самом плохом настроении за весь месяц. Делать ничего не хотелось, даже думать не было никакого желания, но мысли уходить упорно не желали, заставляя его едва ли не сходить с ума.

Он снова завалился на свою любимую кровать, немало повидавшую на своём веку, и, вцепившись в покрывало, то ли простонал, то ли прорычал.

«Стерва, сволочь…»

Иру ему хотелось не просто убить, а так, чтобы… Андрей даже сам не знал, чтобы он с ней сделал, если бы ему дали такое право.

«Как же она меня… «Андрюш», «Андрюш»… Чтоб тебя! Ну, какой же идиот, дебил! Ну, на кой хрен она мне сдалась? Ну что я, без неё не прожил бы? Кто хоть она такая? Очередная сука, разве что на редкость с дурным характером,– Андрей ударил кулаком по постели и, снова простонав, взялся за голову.– Сука, сука… Вот что теперь делать? Не, завтра я ей устрою. Как раз Серёги не будет, так что… А то возомнила себе! Кто ты такая? Да пошла она, с такими-то закидонами! Я думал она… А она… Какими же всё-таки бабы бывают суками.

И как мне теперь с Серёгой разговаривать? Я же его кинул, предал. А ведь я его почти уже десять лет знаю, а я… Предал лучшего друга из-за какой-то сволочной бабы! Дебил, ой, дебил… Пристрелить меня мало,– Андрей резко открыл глаза и подложил руку под голову.– А может Серёге всё рассказать? Он же всё равно рано или поздно обо всём догадается, или эта всё разболтает. Или может… Нет, догадаться он не должен, тем более, что с Иркой всё; к чёртовой матери такие отношения, тоже мне… Что, она думает, что она умнее и хитрее всех? Что ей всё можно, что ли? Она же на наших чувствах играет, издевается. И чего она только хочет? Хотя ясно чего, я и сам… Нет уж, Ирочка, не на того нарвалась. Может, ты хочешь, чтобы я на коленях пред тобой ползал, лишь бы ты ничего лишнего не сказала? Нет уж, я ни перед кем не ползал и ползать не собираюсь; не на того напала. Что, думаешь, если я тогда к тебе пришёл и нёс всякую хрень, значит, я влюблён в тебя по уши и прощу тебе всё, что угодно? Ошибаешься, ох, как ты ошибаешься. Что я тогда к тебе припёрся, это ещё ни хрена не значит, поверь мне.

Вот тоже дурён… Пришёл, не устоял. Хитрая зараза, всё так подстроила, спланировала… И где были мои глаза? Влюбился, идиот. Это надо же такой бред выдумать! Какая, на хрен, любовь? Уязвлённое самолюбие и похоть, не более того. Всё ж это с целью… И ведь знала, на чём играть надо, есть же люди. Правда ведь думал, что влюбился. Кретин, кретин, кретин!– Андрей сильно ударил себя по лбу и повернулся на бок.– Из-за какой-то навязчивой идеи столько проблем! Любовь… Знал ведь, всю жизнь себе твердил, что нет никакой любви, что сказки всё это, и на тебе! Как юнец желторотый, как последний… И ведь даже думать ни о ком не мог, да что там, я её даже трахать не хотел; так, обниматься, да гулять под луной. Это ж надо! Позорище! До чего ж всё-таки великая сила самовнушение, а особенно, если оно обильно сдобрено страстями; ведь не отличишь! Почему я раньше всего этого не понял? О чём я думал? Чем? Никаких бы проблем сейчас не было. Любовь, любовь…

Нет, ну какая же она всё-таки хитромудрая, так меня заарканить. Уж чего не ожидал, того не ожидал. Ну, ничего, зря ты, дорогая моя Ирочка, думаешь, что я буду блуждать в темноте вечно, я не настолько глуп. Хватит, поиздевалась немного, пора и честь знать. Не такой я человек, это Серёга… Хотя, что Серёга? Он ведь тоже не дурак, рано или поздно и он поймёт, кто она такая, и что за чувство у него к ней было. А ты, Ира… Я с тобой ещё поговорю. Надо на днях обязательно… Пусть только повод подвернётся, ты ещё увидишь, каким может быть «Андрюша». Стерва…»

Прошло ещё несколько дней.

Сергей должен был подойти только к следующей паре, и в аспирантской были только Ирина и Андрей.

– Андрюш, а сегодня ты…

– Я занят.

– Чем же это, интересно?

– Ничем.

– Ничем нельзя быть занятым.

– Ошибаешься, очень даже можно.

Андрей продолжал читать.

– Андрюш, а что ты такой злой? Звонить совсем перестал, на работе почти не разговариваешь…

– Я тебе уже не раз говорил, и что, и почему. И прекрати, наконец, звать меня Андрюш, тем более при Сергее.

Ирина улыбнулась.

– Да ладно тебе, всё равно рано или поздно…

– Не всё равно.

– По-моему, если затягивать, будет только хуже.

– Ну, так объясни ему тогда всё, зачем так делать-то?

– Как «так»?

– Сама знаешь.

– Жалко мне его, не могу решиться.

– Это называется проще: жалко выкидывать хорошую игрушку.

– Ты слишком плохо обо мне думаешь.

– Нет, это я раньше думал о тебе слишком хорошо. Я так понимаю, что даже я тебе нужен только как игрушка, причём полностью, без остатка, ты не хочешь делиться мною даже с друзьями. Поставила себе задачу рассорить меня с Сергеем и…

– Что за глупости?

– Это не глупости.

– Что-то я перестаю тебя понимать.

– Ой, сама невинность!

– Не кричи.

– Не, ну сколько можно? Нужно же и совесть иметь.

– Да что я сделала плохого-то?

– Да ничего! Мне с Серёгой уже разговаривать стыдно.

– А-я-я-й, какие мы скромные.

– Да, в отличие от некоторых особо…

– Ну, продолжай.

– Неужели нельзя разговаривать с человеком по нормальному? Обязательно надо показать, что ты теперь выше него, что я теперь…

– Как хочу, так и разговариваю.

– Вон ты как заговорила!

– Да! Всё совесть у тебя…

Сергей поправил цветы и подошёл к аспирантской. Он посмотрел по сторонам и, никого не заметив, хотел уже открыть дверь, но, услышав едва ли не крик Ирины, насторожился.

– Не ори на меня!

– Ты сама бы…

Сергею стало интересно, он прислушался.

– Ты сам начал!

– Да, потому что своим поведением…

– Разорался тут, пара всё-таки идёт.

– Да хрен с ней, с этой парой!

«Что это они так разругались? Надо их успокоить…»

– Какое ты вообще имеешь право предъявлять ко мне такие претензии?

Сергей взялся за ручку двери.

– По-твоему, что мы встречаемся– это ничего не значит?

Сергей насторожился и убрал руку с ручки.

– Андрюшенька, мы с тобой ещё не женаты, и я тебе не жена, чтобы так на меня…

– Вот и хорошо, тогда иди ты к чёртовой матери!

– Я…

– Достала!

– Ах, так! Да ты тоже хорош, прям всё делай по-твоему!

– А что я тебе должен всё прощать? Ты же сама говоришь, что то, что мы трахнулись пару раз, ещё ничего не значит.

«Что они?!»

– А как же твои признания в любви?

«Чего?!»

– Если бы я знал, что ты такая… лучше бы уволился.

– Ой, какой бедненький, по-моему, не я к тебе пришла.

«А я… Размечтался. Я же был всего лишь средством для приманки Андрея, идиот, как же я…»

– Да ты целый месяц…

– Ну?

– Да иди ты!

«Я же тебя любил, как ты…»

– Сам иди!

Послышалось, как Ирина резко встала и собралась уходить.

Дверь резко открылась и из кабинета едва ли не выскочила покрасневшая от злости Ирина.

Она уставилась на Сергея.

– А ты что? То же…

Сергей не дал договорить и кинул цветы ей в лицо.

– Сука!

Ирина отшатнулась и удивлённо уставилась на Сергея, не находя слов.

Сергей хотел ещё что-то сказать, но тоже не смог ничего придумать и, одарив её ненавистным взглядом, развернулся и пошёл прочь от этого проклятого места.

Ирина так и стояла, не зная, что сказать.

Из аспирантской выскочил Андрей.

– Серёг!

Сергей ускорил шаг.

– Серёг, я всё объясню!

Сергей не обернулся.

«Я же любил тебя, любил!

Как ты?..

Как вы?..

Сволочи, я вас ненавижу, будьте вы прокляты!

Ира– …»

На глаза наворачивались слёзы.

Сергей пришёл домой и, бросив куда попало пальто, завалился на диван.

Он взялся за голову и застонал.

«Господи, ну за что мне это наказание? За что?! Не хочу я жить, не хочу, не хочу! Ира, как ты могла? Я же любил тебя, я бредил тобой, я был готов умереть за тебя, а ты… Да, это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Ира, какая же ты, оказывается, дрянь, какая же ты…

А Андрей… Тоже мне, друг называется. Вот и цена твоему слову, цена тебе. Ты готов продать всё за ночь с какой-то шалавой. Урод. Ты не человек, ты даже хуже животного; обезьяна и та честнее тебя будет. Любит он её, видите ли, а по-человечески нельзя было это сказать? Неужели бы я не понял? Всё тайком, как последний предатель.

Мир сволочей, как я только мог здесь родиться? Одни предатели, скоты…– Сергей вздохнул и уставился влажными глазами в потолок.– А впрочем, чего я ждал? Пора посмотреть правде в глаза. Кто я такой? Да, все они сволочи, но сволочь– это синоним человека, а я не сволочь, значит, я и не человек. Так на что я мог рассчитывать? Что Ира кинется в мои объятья, а Андрей будет свидетелем на моей свадьбе? Да кому я нужен? Размечтался, кретин. Цветы купил, на, бери, любимая, всё для тебя… Одни мечты, а мечты редко когда сбываются. Жизнь– это кладбище несбывшихся желаний, вот и на моём появилась ещё одна могилка, большая и красивая. Может прилечь рядом? Нет уж, не дождутся. Слышишь Ирочка, я буду жить назло тебе, потому что я ненавижу тебя! Когда-нибудь, ты поймёшь, кого ты потеряла, какую любовь ты отвергла… Ненавижу вас! Но ещё больше я ненавижу себя; я сам создал себе этот идеал, эту сказку. Поделом мне, так и надо возвращать человека к реалиям жизни.

Я никто и ничто. Да, просто так со мной никто и разговаривать не будет, я нужен все только как средство. Да и зачем принимать меня за человека? Простите, я не сволочь… Жаль…»

Зазвонил телефон.

Сергей не реагировал.

Звонки не прекращались, кто-то явно хотел поговорить с ним.

Сергею надоело, и он снял трубку.

– Серёг, это ты?

Сергей положил трубку обратно.

«Ещё хватает наглости звонить. И что он мне скажет? «Прости, случайно вышло». Предатель…»

Опять звонок.

Сергей снова снял трубку; он хотел просто послать Андрея куда подальше.

– Серёг, только не бросай трубку.

– …

– Выслушай меня, потом можешь делать, что хочешь.

– …

– Поверь, мне трудно говорить, но я всё равно должен тебе всё рассказать,– Андрей вздохнул.– Не знаю, как так получилось, но я в неё влюбился. Да это звучит смешно, тем более – в свете того, что я всегда говорил о любви, но это так. Я не хотел, но это оказалось выше меня, ты должен это понять. И она тут ещё… Сам знаешь. Прости, я не смог сдержать обещания, я не устоял, я пришёл к ней и… В общем, она не отказала. Я не говорю, что во всём виновата только она, виноват прежде всего я, я не устоял, но это же любовь, это… Впрочем, что я тебе буду объяснять? Но у нас уже всё кончено. Всё, теперь я с ней даже разговаривать не буду. Не знаю, обидишься ты или нет, но я скажу тебе, что она просто редкостная б… Таких б… ещё поискать надо.

– …

– Надеюсь, ты поймёшь. Серёг, не дай ей поругать нас друг с другом, ей теперь только этого и надо.

– …

– Ну, влюбился ты в неё, я влюбился, с кем не бывает? Не стреляться же теперь из-за неё, она того не стоит. Слышишь, Серёг?

– Я знаю, кто она есть, но ты…

– Ну, неужели ты не понимаешь? Если бы я этого не сделал, я бы, наверное, с ума сошёл. Ты же сам знаешь, что такое любовь.

– Знаю.

– Не хотел я этого, честное слово, не хотел, как в тумане…

– Хватит.

– Ну Серёг, ну в конце концов… Не стоит она того.

– …

– Серёг…

– Я всё понимаю, но это всё равно подло, мог бы и просто сказать, что любишь её.

– Я не мог, я…

– Почему?

– Не знаю, это не по телефону. Давай встретимся где-нибудь, посидим, поговорим.

– Зачем?

– Иначе я просто не засну, совесть замучит, а по телефону…

– Я не хочу никуда идти.

– Да ладно тебе, ты же не хочешь, чтобы у меня была бессонница? Хватит капризничать, поговорим, развеемся, может быть, а то так и до непоправимого недалеко.

– Ну, может…

– Где-нибудь на нейтральной территории.

– Не знаю.

– Знаешь. Да ничего с тобой не случится, что ты как маленький?

Сергей задумался.

– Ладно.

– Вот и хорошо, спасибо. Давай… Часов в восемь в…

– Туда?

– Там весело, отвлечёшься хоть.

– Я не хочу…

– Н,у хватит, всё, к восьми у входа.

– Я…

– Ну, вот и договорились. Всё, жду.

Сергей положил трубку и снова лёг на диван.

«Ну и схожу, какая разница? Мне уже на всё наплевать».

Андрей пришёл домой совсем злой. Есть не хотелось, телевизор смотреть тоже. Он постоял в прихожей, думая, что теперь делать и, стукнув кулаком по стене, сел на стул.

«Что делать теперь?.. Вот зараза! Это же надо… Перед Серёгой стыдно, так кинуть его! Где только были мои мозги? Какая же я всё-таки скотина! От этой долбанной любви совсем голову потерял…

Ну Ира… Как хоть меня угораздило в неё влюбиться? Нет уж, всё, хватит, всему есть предел. Она стала слишком много на себя брать, как будто я вообще не человек, и моё мнение не имеет никакого значения. Прощай, родная, разлюбил я тебя. Сама виновата, дура… Вот тебе и любовь; месяц с небольшим, а встречались мы и того меньше; две недели. Всего две недели, и ради этого… Всё умерло, больше никаких чувств нет. Умерло… Может это из-за того, что я её добился, а больше мне от неё ничего и не нужно? Нет… Или да? Может действительно все эти чувства, вся эта история… Потому что я её хотел? Почему бы и нет? Надо признаться, что после первой же ночи я к ней того же уже не испытывал. Но ведь как до этого! Да какая разница, что до этого? Любовь– это ответная реакция на возникновение идеала, а я её очень хотел, всё, что «очень», рано или поздно превращается в идеал, вот и вся любовь. Дурак, из-за какой-то похоти… Или, может, всё-таки нет? Как-то слишком… Нет, всё правильно. Стыдно, но так оно и есть. Позор. Любовь, любовь… понавыдумывал себе… А впрочем, это естественно, ничего особенного; стандартный механизм возникновения любви, вот только не могу я любить, не верю, поэтому и избавился так быстро от этого наваждения. Я её просто…»

Телефон.

Андрей протянул руку.

– Да.

– Это я.

– Чего тебе?

– А что так грубо?

– Не надо только изображать такой невинный голос.

– Я и не…

– Ладно, чего звонишь?

– Хотела попросить прощения.

– Не хочется и вторую игрушку терять?

– Ну, при чём здесь эти твои игрушки?

– Ой, а то ты не понимаешь. Я и сам такой, так что тебя я вижу насквозь.

– Но ведь…

– Всё?

– Что всё?

– Больше ничего сказать не хочешь?

– Ну, Андрюша…

– Ира, не надо.

– Я…

– Поищи себе другую забаву, на меня теперь можешь не рассчитывать.

– Андрей…

– До свидания.

Андрей бросил трубку.

«Прости… Теперь я понимаю, каково им… Неприятно. И ведь понимал! Надо же выдумать такое, влюбился… Я же её, по сути, просто хотел! Ну почему раньше я не мог так же здраво всё обдумать? Совершенно не мог соображать. А почему? Да, потому что я её ещё не…

И Серёга… Надо с ним поговорить, объяснить всё. Он поймёт, у него мозги есть, по крайней мере я буду знать, что сделал всё возможное. Позвонить? А может не надо? По телефону как-то… Надо где-нибудь встретиться и желательно сегодня же, пока в нём ненависть не укоренилась. Звонить? А что ещё остаётся?..»

Андрей набрал номер Сергея.

Трубку никто не брал, но Андрей был упорен.

«Ну ,Серёг, ну выслушай хотя бы…»

Наконец Сергей снял трубку.

– Серёг, это ты?

Послышались короткие гудки.

«Ну что ж ты такой…»

Андрей снова набрал номер.

– Серёг, только не бросай трубку.

…

– Ну вот и договорились. Всё, жду.

«Ну слава богу! Надеюсь, он меня не вздумает прибить? Надо пойти перекусить и собираться…»

Туда-сюда шныряют люди, всё больше небольшими группами. Люди эти, по большей части, уже были немного в нетрезвом состоянии, хотя ещё и было довольно рано. Половина народа танцевала, половина, как и Андрей с Сергеем, сидели за столиками.

Сергею было совсем невесело, и он чувствовал себя здесь чужим.

Андрей поднял кружку.

– За нас.

– За нас,– промямлил Сергей и отпил пива.

– Серёг, я много думал и кое-что понял.

– Что же?

– Не люблю я Ирку, да и не любил никогда, умопомешательство просто было какое-то.

– А я любил,– еле слышно, скорее, для самого себя, сказал Сергей и сделал ещё глоток пива.

– Считай, что тебе повезло, ты вовремя увидел её истинное лицо.

– А разве неведение – это плохо? В этом мире всё только на неведении и держится.

– Ну, ничего же страшного, в принципе, не случилось.

– Да уж, ничего страшного.

– Я тебя совсем не слышу, бубнишь что-то себе под нос.

– Ну, извини.

– Да хватит тебе! Ну что ты так расстраиваешься? Она же б…, зачем из-за неё расстраиваться? Много ей чести будет.

– А что же тогда делать, если не расстраиваться? Смеяться?

– Нет, зачем? «Единственный отпор– это злоба».

– Камю про общество говорил.

– Это подходит ко всему.

– Злиться может только тот, кто стоит выше, вы же меня слишком унизили для того, чтобы злился.

– Да брось ты, злиться может каждый.

– Каждый, но в таких ситуациях приходится злиться на самого себя.

– Вот депрессий нам совсем не надо. И вообще, почему ты злишься на себя? Я сволочь, она стерва, ты-то здесь при чём?

– А я дурак.

– Почему?

– Потому что верил вам.

Андрей хотел что-то сказать по этому поводу, но понял, что оправдываться смысла нет.

– Неужели тебе всё ещё жаль, что у тебя с ней ничего не вышло?

– Теперь я её скорее ненавижу, чем люблю, тогда действительно не жаль, но с другой стороны уязвлённое самолюбие…

– Ну, это ничего, главное, что ты её больше не любишь.

– Да, это главное.

Они на минуту замолчали.

– Надо ещё пива заказать.

Принесли ещё по кружке.

– И чего ты меня сюда притащил?

– Здесь весело, хоть душу отведёшь.

– Ну-ну, веселье так и прёт.

– Да и вообще, хоть раз в жизни отдохнёшь по-человечески.

Сергею не хотелось спорить, а потому отвечать он не стал.

– Эх, Андрей, знал бы ты, что у меня сейчас внутри творится…

– Понимаю.

– Да как ты поймёшь? Разве тебя хоть когда-нибудь бросал любимый человек?

– Да, не бросал.

– Ненавижу её, ненавижу.

– Надеюсь, обо мне ты так же не думаешь?

– Обидно, но придётся признать, что ты тоже жертва, пусть и добровольная.

– Я ничего не мог с собой поделать.

– Да, перед ней не устоишь.

– Злишься?

– Неосознанно. Просто какая-то тупая злость в самых глубинах моего подсознания, а это ничто иное, как крик уязвлённого самолюбия.

– Это хорошо, злость– это всегда хорошо.

– Убил бы.

– Ну ладно, хватит о ней,– Андрей щёлкнул пальцами.– Два пива!

– Не лопнешь?

– Да от чего тут лопаться-то? За себя бойся.

– Будь спокоен,– Сергей начинал веселеть, при этом в его глазах читалась только ненависть, весёлая ненависть отрешённости.

– Тебе надо отвлечься.

– То есть?

– Баба тебе нужна.

– Баба… Хм, интересно, сейчас я всех женщин ненавижу, даже как-то…

– Как это так?

– Вот так.

– Ты стал рассуждать, как редкостный бабник.

– Бабники тоже ненавидят женщин?

– Да, они им, нам, нужны только как средства, иначе любой Казанова женился бы на первой же разведённой им шалаве.

– «Когда парень овладевает девушкой, люди называют это любовью, в то время, как гораздо вернее назвать это ненавистью».

– О-о, оказывается, и философы могут быть умными.

Сергей усмехнулся и сделал внушительный глоток пива.

– Н,у ты…

– О-о, Андрюха, здорово!– к Андрею подошёл какой-то молодой человек и горячо пожал ему руку.– Что не сказал, что придёшь?

– Так получилось.

– Что скучаете?

– Так надо. Это, кстати, Сергей, а это Вован.

Они пожали друг другу руки.

– Пошли к нам.

– А кто там у вас?

– Толян, Олька, Катька, Маринка и Татьяна, свет очей моих.

– Круто.

– Идёте?

– Это ты у Серёги спрашивай, банкетом он сегодня заведует.

– Серёг, пошли.

– Ну…

– Не расстраивай Андрюху, видишь, как он умоляюще на тебя смотрит?

– Я…

– Ну и отлично! Всё, Андрюх, Серёга согласился.

– Я не…

– Ну ладно, пошли.

– Так я же…

Андрей встал.

Сергею было уже как-то неудобно отказываться.

– Пошли.

За столиком сидели четыре молодые, довольно симпатичные девушки, а также небритый человек с очень весёлым выражением лица.

– Смотрите, кого я к вам привёл!

– Привет.

– О-о, Андрей, какими судьбами?

– Давненько тебя не было видно, ты куда пропал?

– Весь в делах, ни минуты покоя.

– А-я-я-й.

– Сочувствую.

– Спасибо, родная. Кстати, это Сергей, прошу любить и жаловать.

Сергей кивнул в знак приветствия.

– Толян,– представился молодой человек и пожал руку Сергею.

– Ну, берите стулья, садитесь.

Андрей и Сергей сели.

– Ну что, беленькой?

– Неси,– обречённо сказал Андрей и виновато посмотрел на Сергея, который чувствовал себя явно не в своей тарелке.

– А ты с ним работаешь, да?– спросила Сергея светленькая и кивнула на Андрея.

– Да, такой я невезучий человек. Кстати, боюсь, нас не представили,– Сергей решил, что грустить не время и не место, да и пиво давало о себе знать.

– Хоть один культурный человек, учись, Толян,– улыбнулась самая тёмненькая.

– Дико извиняюсь,– Андрей состроил виноватое лицо.– Это Катя, это Оля, это Таня, а это Марина.

– Очень приятно,– кивнул Сергей.

– Взаимно.

– Он у нас, кстати, философ.

– Да ну?

– Андрей преувеличивает.

– Не прибедняйся.

– Поведай-ка нам что-нибудь, просвети.

– Ну… Даже не знаю. Задайте мне направление.

– Обо мне,– засмеялся Толян.

– Хорошо. Итак, сверхчеловек…

Все засмеялись, включая и самого Толяна.

– Вот и беленькую принесли!– обрадовался Вован.

Разлили, выпили.

– А почему я тебя раньше никогда не видела?– улыбнулась Татьяна.

– Это моя первая вылазка.

– Да?

– Честное слово.

– Это надо отметить,– потёр руки Толян и потянулся за бутылкой.

Выпили.

Сергею стало совсем легко. Ира было уже где-то далеко позади, и лишь в самой-самой глубине души ещё теплилась ненависть.

– Так и философствуйте всё время?– посочувствовала Ольга.

Сергей был нарасхват, всё-таки не каждый день приходит новый человек.

– Ума-то нету,– вставил Андрей.

– Наоборот, избыток.

– Это плохо,– сочувственно прошептал Вован и снова принялся разливать.

– Да, плохо, а что…

– А что ж ты тогда?

– Что? А чем ещё одному можно заняться? Только думать, вот была бы хорошая компания,– мечтательно протянул Сергей.

– А что значит хорошая?

– Приятная, красивая, умная, но малочисленная, вот вы очень хорошо подходите на роль хорошей компании.

– О-о.

Андрей посмотрел на лицо Сергея и безудержно рассмеялся.

– Сер… Сер…

По третьей.

«А Катя очень даже ничего…»

Толян стал активно приставать к Ольге, и они выбились из компании.

– Катенька, а вы где работаете?

– «Вы»?

– Это исключительно из уважения. «Ты»– это обращение к равному, к высшему же созданию надо обращаться только на «Вы».

Екатерина засмеялась.

– Странный ты какой-то.

– А разве это плохо?

Она молчала.

– Просто при виде идеала мои мысли всегда путаются.

Екатерина хихикнула и что-то прошептала на ухо Марине.

Андрей по большей части просто смеялся.

Налили, выпили.

Налили, выпили.

Налили, выпили.

Стало совсем никак.

«Катька сегодня должжна б-быть моей, иначе я не му-мужик…»

Толян стал совсем плохой, Андрей и Вован ещё более или менее. Сергей что-то среднее.

– Катенька, а вы здесь часто бываете?

– Почти каждые выходные.

– Ой, это ж даже ездить замучаешься.

– Не замучаешься, у меня дом напротив.

– О-о, точно, точно, Катька же живёт рядом! Все к Катьке!– потребовал Толян.

Все засмеялись над таким чутким слухом и вопросительно посмотрели на Екатерину.

– А пошли,– махнула она рукой.

Дом действительно оказался через дорогу.

Вован похлопал Татьяну по плечу.

– Вот видишь, какая Катя у нас добрая, никогда не откажет в приюте.

Сергей не понял намёка, так как вообще был не в состоянии что-либо понимать, хотя и выглядел ещё довольно трезвым.

– Виват, Екатерина!– воскликнул Толян и снова полез к Ольге.

– Всяк душа добра по обстоятельствам, а потому и я добр ныне; следующую субботу проводим у меня!

Выговорил он всё это с трудом, но все поняли.

– Серёга, молодец!

– Ура!

– Есть ещё люди!

Разлили, выпили кое-как.

«Ну, Катенька, сегодня ты будешь моей».

– Всё, мне хватит,– прошептал Сергей и сделался как можно трезвее.

– Какой хватит?

– Нет, нет, нет, я сказал всё.

Уговаривать никому не хотелось.

– Завидую, ты можешь вовремя остановиться.

– Это смотря в чём,– Сергей многозначительно улыбнулся. Екатерина тоже.

– Интересный ты…

– Ой, спасибо-то, век не забуду.

Екатерина засмеялась.

– Не за что.

– Это вы меня ещё не знаете, да и я вас не знаю.

– Я Катя.

– Да? Очень приятно, Сергей.

В спальню потянулись Андрей и Марина. В зале никого не осталось.

Сергей грустно и безнадёжно посмотрел им вслед.

Екатерина снова засмеялась.

– Вот тебе и философ.

– «Духом служу закону Божьему, а плотью закону греха».

– Так ты же не веришь…

– «Как бы ни проповедовали Христа, притворно или искренно, я и тому радуюсь, и буду радоваться».

Сергей повернулся к Екатерине и взял её одной рукой за талию.

– Бог нас накажет, нельзя…– смеялась она.

– «Ничто не предосудительно, если принимается с благодарностью».

– Но ты же не поблагодарил его,– Екатерина как-то игриво и неуверенно пыталась оттолкнуть его.

«Уж кому ломаться, но уж явно не тебе».

– «Разве я не властен в своём делать, что хочу?»

Сергей завалил Екатерину на диван и стал медленно раздевать её.

– Серёжа, я не сказала «Да».

– Но ты не сказала и «Нет».

– Но…

– Тс-с.

Тело почти не чувствовалось, но сам факт был приятен.

«Не одна ты, Ира, на всём белом свете».

Понедельник.

До пары было ещё десять минут, и в аспирантской сидел один Андрей, который о чём-то упоённо размышлял, поглядывая в окно.

Пришёл Сергей.

– Здорово Серёг.

– Здорово.

– Как жизнь?

– Чудно.

– Как здоровье?

– Сегодня нормально.

– А вчера?

– О-ой, вчера как-то…

– Ясно. Ну, у тебя организм не закалённый, а пил ты дай бог каждому.

– Угу.

Сергей снял пальто и сел за стол.

Андрей засмеялся.

– Чего это ты?

– Вспоминаю.

– А-а,– Сергей тоже улыбнулся.

– Не ожидал, не ожидал.

– Это я от безысходности.

– Или от злости.

– Да, и от злости. Зато полегчало, как заново на свет родился.

– Даже так?

– Угу.

– Да-а, взял и просто трахнул Катьку!– Андрей снова засмеялся.

Сергей слегка покраснел.

– Да ладно тебе, я вообще, честно говоря, смутно понимал, что делаю.

– А что такого? Трахнул и правильно сделал. Кстати, она о тебе вспоминала.

– Да?

– Да. Да ты там всем понравился.

– Неужели? Странно.

– Оказывается вся твоя «культурность» не так уж и бесполезна, если прибавить к ней наглость и уверенность.

– Я старался.

– Катька…

– Ну, хватит о ней.

– Да ладно тебе, как маленький.

– Не люблю я таких разговоров, да и…

Пришла Ирина.

– Привет.

«Вот и любовь наша…»

«Ира… Катя номер два…»

– Привет,– улыбнулся Сергей какой-то то ли какой-то независимой, то ли надменной улыбкой.

– Здорово, коли не шутишь.

«Странно…»

– Как выходные?– Ирина села за стол и достала бумаги.

– Чудненько. Надо было тебя взять с нами.

– С вами?

– Ага, хоть на пьяного Серёгу посмотрела бы.

– Андрей, да ладно тебе. Я был отвратителен.

– А вот Катька так не думает.

– Что это ещё за Катька?

«Что, не нравится? А ведь я тебя…»

– Да так…

– Местная дама не самого тяжёлого поведения.

– Шалава, если по-русски.

– Серёг, ну зачем ты так? Тебе ж ней ещё в субботу видеться.

– С чего ты взял?

Андрей засмеялся.

– А ты что, не помнишь?

– Чего?

– Ты же всех к себе пригласил, в эту субботу.

– Не может быть.

– Так что жди гостей.

– Вот чёрт.

– Да, да, да.

– Ну и зачем они мне сдались?

– Уже ничего не поделаешь, раньше надо было думать.

– Да не хочу я…

– Ничего страшного, одну субботу потерпишь.

– Да уж, потерплю.

– Зато увидишь свою любовь,– Андрей снова засмеялся.

– Да достал ты уже! Что ж ты к ней привязался? Я ж, считай, и не помню ничего.

– О-о, всё ясно,– протянула Ирина и улыбнулась, но улыбка у неё получилась какой-то неестественной.

– Вот так-то, Ирочка.

Ирина хотела что-то ответить, но передумала.

– Надеюсь, кроме этих никого больше не будет?

– Это уж как получится.

– У меня ж всего одна комната.

– Значит, устроим групповуху.

– Чего?

– Да шучу, я шучу. Хотя… кто его знает.

– Тогда убираться будешь ты.

– Ща! Не я ж их звал.

– Ну и сволочь же ты.

– Сам знаю.

Сергей посмотрел на часы.

– Дамы и господа, пора.

Все встали.

– Пошли,– прошептала Ирина и медленно достала из стола книгу.

Следующий понедельник.

Сергей с Ириной о чём-то мирно беседовали. Появился Андрей.

Они поздоровались и Андрей, не снимая плаща, устало сел на стул.

– Что это ты?– улыбнулся Сергей.

– Вчера я слишком жестоко продолжил банкет.

– Субботы, значит, тебе мало показалось?

– Заставили.

– А, ну конечно.

– Ты прям так говоришь, как будто тебя никогда не заставляли.

– Ну ладно, молчу.

– Хотя правильно сделали, что заставили.

– Почему?

Андрей засмеялся.

– Ну, ты ж в субботу… Можешь же, когда захочешь.

Сергей тоже засмеялся.

– Ир, представляешь…

– Андрюх!

– …все ещё пьют, а он…

– Да заткнись ты!

– …прямо за столом завалил Катьку и…

Ирина тоже засмеялась.

– Правда, что ли?

– Ну, Андрюх…

Андрей засмеялся ещё сильнее.

Сергей тоже невольно улыбнулся, но тему решил не продолжать.

– Весело у вас,– вставила Ирина.

– Да, Серёга, оказывается…

– Ну всё, хватит.

– Ух, Серёженька…

– Ир, ну ты ещё начни.

Ирина подняла руки.

– Всё, ни слова.

Они замолчали.

Андрей наконец-то снял плащ и сел на своё место.

– Кстати, в следующую субботу Олька приглашает всех на дачу и тебя в частности.

– Да ну?

– Новые люди, познакомишься…

– Не, хватит. Я и в эту-то субботу не очень хотел, случайно, можно сказать, всё вышло. Да и не писал я давненько, надо же всё-таки трактат свой доделать.

– И что же, все выходные писать будешь?

– Ну и что? Раньше же писал. А то совсем я что-то забросил это дело.

– А там девки новые…

– Андрюх, ну Ира же…

– О, пардон, мадмуазель.

– Да я уже привыкла, за две недели-то,– улыбнулась Ирина.

– Привыкла она.

– Да? Молодец, мужик.

Ирина засмеялась.

Сергей посмотрел на Андрея.

– Не пойду я, хоть ты меня убей.

– Ну как знаешь,– обиделся Андрей и стал искать задачник по физике.

– Я уж забыл, как буквы выглядят, надо же…

– Ладно, ладно, понимаю.

Прозвенел звонок.

– Ну, всё, пора.

– Пошли.

– До скорого, мальчики.

Суббота.

Сергей неуверенно набрал номер Андрея.

– Да.

– Здорово, Андрюх.

– А, здорово ещё раз, чего звонишь?

– Не пишется мне что-то, все мысли в одну сторону…

– В какую же?

– Да дача эта, Олька… Не могу настроиться и всё тут.

– Ясно.

Пауза.

– Короче, к чёрту эту писанину, где и когда встречаемся? Раз уж там новые девки будут…

27.02.03 – 17.04.03

Питая лучшие чувства

«Добрые не могут созидать: они всегда начало конца»

Фридрих Ницше, «Так говорил Заратустра».

– …и вычислить первую и вторую производную,– учитель подождал, пока все дописали.– Послезавтра всё проверю. Да, кстати, скажите Смирнову, чтобы посещал математику хотя бы через раз.

Учитель собрал листы в папку и ушёл в подсобку.

Ученики разошлись.

– Н-да, что-то Витёк совсем перестал ходить.

– А когда он ходил?– усмехнулся Вано.

– Панки Георгича не боятся,– добавил Олег.

Алексей посмотрел на часы.

– Может, в столовку сходим?

– На кой?

– Пожрать.

– А деньги есть?

– Кое-какая мелочь найдётся.

– Ну, на мелочь всех не накормишь.

– А я как Витёк, индивидуалистом стал.

– Тогда тебя надо убить.

– Не убьёте.

– Почему же?

– Потому что никто не убьёт то, чем восхищается.

Олег и Вано засмеялись.

– Закатай губу.

– А что?– улыбнулся Алексей.

– Вон, Витёк, уж года три, как в индивидуалисты записался, а перед ним пока ещё никто не преклоняется.

– Это потому, что он не преклоняется перед собой.

– Хреновый тогда у него индивидуализм.

– Любить себя– значит любить полностью, как духовную, так и физическую части, а кто полюбит мясо?

– Ой, да ты гений.

– Да, учится в одиннадцатом классе, а уже смотри какой умный,– Вано безудержно рассмеялся.

Остальные тоже засмеялись, но не над остротой, а над смехом Вано.

Они дошли до кабинета.

– Что-то нет ещё никого.

– Может, урока не будет?

– Нам бы сказали.

– У нас в классе одни сволочи, кто нам скажет?

– Ну не скажи,– не согласился Алексей.– Просто мы их недолюбливаем, а они за это нас.

– Как же их любить, если они сволочи?

– А ты не думай, что они сволочи, тогда и ты в их глазах станешь нормальным человеком.

– Я и так нормальный.

– Ты не нормальный, ты баран,– Олег грустно вздохнул и сделал соболезнующее лицо.

– Ну-ка обоснуй.

– Я осознаю это на подсознательном уровне, это нельзя объяснить.

– Ух! Подсознательный уровень… Ты Витька больше слушай.

– Истина в подсознании,– резонно заметил Алексей и сделал умное лицо.

– Мол, умный. Тоже мне философ.

– Упаси Боже! Это Вадик у нас на философии помешан, а я таким быть что-то особого желания не испытываю. Сумасшедшие они все

– Озабоченные,– добавил Вано.

– Зацикленные,– добавил Олег.

Пришли некоторые одноклассники.

– Урок-то будет?

– Будет, куда ж он денется?

– А я уж было обрадовался.

– Всё ты виноват.

Вано удивился.

– Почему?

– Вот не надеялся бы, урока и не было.

– Если не веришь, то ничего и не будет.

– Не забывай о законе подлости.

– Вывод: лучше вообще ни о чём не думать и ни во что ни верить,– подытожил Вано.

– Верьте в спонтанные явления!– торжественно воскликнул Олег.– Ибо только они спасут мир.

– Во, ты загнул!

– Спонтанными могут быть только катаклизмы, ну или, на крайняк, войны.

– Значит, война спасёт мир.

– Не, Витёк на вас плохо действует,– покачал головой Алексей и в очередной раз посмотрел на часы.– Н-да, Витёк сегодня, судя по всему, не появится.

Из-за угла показался Витёк: затёртые до дыр джинсы, косуха, длинные нечесаные волосы и тому подобное.

– О Витьке вспомнишь, он и появится.

– Здорово, люди!

– Здравствуй. Руки мыл, чтобы здороваться?

– Я же тебе честь оказываю.

– Ух ты!

Вано горячо пожал руку Витьку.

– Что на матке не был?

– Западло было.

– А Георгич о тебе вспоминал.

– Смотри, экзамен всё-таки будет.

– Три мне хватит, а два он не посмеет поставить.

– А может, поставит?

– Система не позволит загубить гражданина.

– Система,– мечтательно протянул Олег.– Красиво.

– И даже ты сдашь.

– А почему это «даже»?

– Ну как почему? Потому что ты дурак.

Все засмеялись.

– А ты, значит, умный?– как будто обиделся Олег.

– А то! И ещё какой умный.

– Добрый, добрый сказочник,– ласково прошептал Вано.

– Не, он же сказал, он не добрый, а умный,– уточнил Алексей.

– Добро и ум несовместимы!– опять торжественно вставил Олег. Любил он торжественно высказаться.

– Да.

– Ага.

– А что это ты на граждановедение-то припёрся? Ты ж панк!

– Гнусный предатель панковского движения.

– Не-е, «Я не перебежчик, я лазутчик».

– Да. Враг помогает жить, а своих помощников надо знать, особенно их слабые места,– Алексей после такой умности гордо поднял голову.

– А что это ты голову задираешь?

– А что?

– Ты ж тоже дурак.

Алексей снова сделал умный вид.

– Все мы дураки, и все мы гении, разница только в количестве ума.

Витёк демонстративно захлопал в ладоши.

– Что-то ты Витёк весёлый сегодня. «Прыг-скок» с утра забыл послушать?

– Ха-ха! Очень смешно. Ах да! Спасибо напомнил. Я же вчера чудненькую новость узнал.

– Ну-ка, ну-ка.

– Интересно.

– В Доме Пионеров закончили ремонт,– Витёк сделал паузу и обвёл всех многозначительным взглядом,– завезли новенькие инструменты и…

– И…

– И там можно поиграть.

– И всё?

– Ну и что?

– Круто же!

– А!– махнул рукой Олег. Он как всегда был немногословен.

– Это ты теперь музыкантом будешь?

– Ну, на гитаре-то я маленько играть умею.

– Тебя оттуда после первой же репетиции выгонят. Ты своей музыкой там всех распугаешь.

– Выгонят, и хрен с ними. Всё равно делать нечего, а поиграть по приколу.

– Круто, жаль только, что ты играть не умеешь,– развёл руками Вано.– Тебе бы кого-нибудь дельного найти.

– Да?

– Иначе совсем отстой будет.

Витёк вынужден был согласиться.

– Ладно. Лёх, пойдёшь?

– Куда?

– Ко мне. Ты ж на гитаре чуть ли не с пелёнок играешь. Слушаешь Джо Сатриани, Стива Вая, Ван Халена…– мечтательно произнёс Витёк.– Будешь у меня гитаристом.

– Ты чё, упал? Как же мы будем играть, если у нас в музыке ничего общего?

– Один хрен– гитара.

– Во, ты загнул! Я приемлю только профессиональную музыку. Для меня самый крайняк– это Motorhead.

– Для меня Motorhead тоже крайняк, правда с другой стороны, так что общее у нас всё-таки есть.

– Ты хоть ноты знаешь?

– Я знаю, какие аккорды на каких ладах.

– Потрясающе.

– А то.

– А кто ещё будет?

– Соловей на ударных. Стучит он, кстати, неплохо. А я бас и вокал.

– Соловей?

– Да, а что?

Алексей обречённо покачал головой.

– Ужас.

– Да забей ты! Ради прикола ж всё, выступать тебя никто не заставляет.

– Да пойми ты, не сможем мы вместе играть! Сатриани и Летов несовместимы.

– Живая энергия творчества плюс профессионализм– это великая сила.

– Это килограмм повидла и килограмм говна.

– Ну зачем ты так самокритично?

– Ну извини, если я тебя обидел.

– Короче, ты с нами?

– Ну…

– Лёх, иди. Поиграешься и смоешься, это тебя всё равно ни к чему не обязывает,– заметил Вано.

– Но…

– Лёха, ты ничего не теряешь,– поддакнул Олег.

– Да не смогу я с ними играть!

– Сможешь!

– А не сможешь– уйдёшь.

– Вот именно.

– Ну не знаю.

– Лёх…

Прозвенел звонок.

– Всё, музыканты пошли учиться,– Олег взял рюкзак и направился к классу.

Остальные тоже взяли свои рюкзаки и неспеша пошли за ним.

– Лёха, ты многое теряешь.

Алексей отмахнулся.

– Ладно, я подумаю.

Уроки закончились.

На улице стояла хорошая весенняя погода: Солнышко, ручьи, снега почти не было.

Алексей, Вано и Олег шли по домам. Они каждый день ходили по этой дорожке, так как жили в соседних домах. Витёк же, как обычно, куда-то скрылся.

Алексей пнул маленький камушек, который весело упал в лужу.

– Даже не знаю, что делать.

– Ты о чём?

– Я насчёт того, чтобы играть с Витьком.

– Я бы пошёл.

– Я тоже.

– Конечно, по приколу играть в группе, но с Витьком…

– А что, он так плохо играет?

– Дело не в том, что он плохо играет, а в том, что он не хочет играть хорошо.

– Научишь.

– Как же я его научу, если он не хочет?

– Захочет.

– Да.

– Я не очень-то в этом уверен. Он не любит профессиональную музыку. Профессионализм– это нечто ниже его, а зачем опускаться?

– Да, он такой.

– Да уж.

Алексей задумался.

– Даже и не знаю. Боюсь, я только разругаюсь с ним на этой почве, на чём всё и закончится.

– Не разругаетесь. Всегда можно найти компромисс.

– Это если он есть,– заметил Олег.

– Компромисс– это когда оба довольны тем, как недоволен другой. Компромиссы возникают от безысходности, когда больше ничего не остаётся, а у нас с Витьком не такая уж цель, чтобы достигать её любой ценой. Нам проще будет разбежаться, чем прийти к согласию.

– Да, тоже правильно.

– Да. Зачем компромиссы, когда каждый может остаться при своём мнении?

Вано пожал плечами.

– Ну как хочешь. Но я бы на твоём месте согласился.

– И я.

– Ой, не знаю.

– Ну, сколько ж можно?– не выдержал Вано.– Что хоть тут думать? Ты же ничего не теряешь. Поиграешь, надоест – уйдёшь. Тем более, что ходить далеко не надо, аппаратура хорошая, да ещё и бесплатно.

– Это, конечно, всё хорошо, но пойми, что с Витьком я просто в принципе не смогу играть.

– А ты смоги.

Даже Олегу это надоело.

– Ну что ты, правда, как маленький? Одни ж плюсы, ни одного нормального минуса, а ты ещё что-то думаешь.

– И никаких обязательств. Как можно не хотеть то, что не обязывает?

– Вот все люди такие. Поэтому мы и любим покойников и мысли покойников.

– Да, «…потому что мы не связаны обязательствами по отношению к ним»,– гордо вставил Олег.

– Где это ты таких вещей набрался?

– Не помню. Услышал где-то.

– Хвалю. Молодец.

– Ага.

Алексей всё думал.

– И в группе поиграть прикольно, но и бредятину играть не охота.

– Ну ты уже достал.

– Вот именно.

– Я уже и сам себя достал.

– Иди, иди!

– Хоть мы на вас посмотрим.

– А, кстати, Соловей– это кто такой?

– А мы так поняли, что ты его знаешь.

– Не знаю я его.

– Да так, тоже панк какой-то. Молчаливый такой.

– А как на ударных играет, слышал?

– Слышал один раз.

– Ну и как?

– Терпимо.

– То есть по рабочему попадает?

– И даже с бас-бочкой.

– Ну, вообще с ума сойти,– Алексей в очередной раз безнадёжно покачал головой.– И с ними играть?

– Ну, это ты у нас чуть ли не профессионал, не все ж такие.

Они замолчали, и остаток пути дошли погружёнными в свои мысли.

– Ну всё, пришли.

– Ну, так что? Решился?

– Не знаю. И охота, и не охота.

– Иди! Всё ж занятие какое.

– Да.

Алексей почесал затылок.

– Ладно, схожу разок-другой. Посмотрим, что из этого получится. Да и помещенье на халяву, сейчас и за деньги-то не найдёшь.

– Ну, вот и умница.

– Это мудрое решенье.

– Да, была, не была!

– Ага.

– Ну всё, до скорого.

– Пока.

– Пока.

Алексей ещё раз взвесил все за и против и, учтя, что у Витька на примете больше гитаристов нет, а так же проникшись уговорами друзей, скрепя сердце, решился.

Алексей и Витёк шли по весенним лужам. У обоих чувствовалось определённое напряжение. К счастью, идти надо было недалеко.

Витьку первому надоело молчать.

– Поверь, ты не пожалеешь.

– Надеюсь.

– Не, правда, весело будет.

– Какое уж тут веселье?

– Не преувеличивай. Не так уж плохо мы и играем. Не под Г.О. же мы будем лабать.

– А под кого же тогда?– искренне удивился Алексей.

– Обычный панк, что-нибудь типа Sex Pistols или Ramones.

– Ну вообще-то это малость разные вещи.

– Ну ты понял.

– Но это тоже надо ещё суметь придумать и сыграть, ещё не каждый сможет.

– У меня есть одна неплохая песенка. Сегодня попробуем её срубить.

– Неплохая?

– Одна из лучших моих песенок.

– Посмотрим.

– Посмотрим.

Они некоторое время снова шли молча.

– И зачем нам репетировать, если мы всё равно не будем выступать?

– Так запишем, на память.

– Не, должна быть цель.

– Не должна. Цель– слуга системы.

– Да?

– Без цели всё было бы хаотично, цель упорядочивает, а значит, уменьшает силу человека.

– Тогда порядок и человек несовместимы.

– Почему?

– Ты сам это только что сказал.

– Да?

– Да.

– Не, я имею ввиду то, что сам человек, конечно, не может всё упорядочить, для этого и существуют системы, от распорядка дня, до государства, так проще, а за простоту надо платить; своей силой и своим «Я».

– А ну тебя, достал. Тебя всё равно не переубедишь.

– Потому что я прав.

– Ну-ну.

Они зашли за угол большой многоэтажки. Во дворе тихо и спокойно, только двое поддатых мужиков о чём-то рьяно спорили.

– Она должна была быть моей!

– Но она сама ко мне приставала.

– Ну и что?

– Ну и то! Успокойся, Серёг, таких тысячи.

– Андрюх, ну совесть-то тоже надо иметь.

– Да у тебя и так пол– города.

– Но…

– Ну, извини, извини…

Алексей и Витёк прошли мимо.

– Интересно, о чём они спорят?

– А мне всё равно.

– А, ну да, ты же панк.

– Я человек.

– Хитрый синоним.

Они опять зашли за угол. Показался Дом Пионеров.

– Ну вот мы почти и пришли.

– Ура.

– Что-то я не услышал радости.

– Я счастлив.

– Неправда.

Алексей вздохнул.

– Ну не сможем мы играть вместе!

– Сможем!– уверенно выпалил Витёк.

– Интересно, почему ты так в этом уверен?

– Потому что я больше не знаю ни одного гитариста.

– Ни одного?

– Не-а.

– Это я, получается, эксклюзив?

– Типа того.

– Круто.

– Радуйся.

– Радуюсь.

Они зашли внутрь.

Взяв ключи у дежурной, они поднялись на второй этаж и, быстренько открыв дверь, оказались в репетиционном зале. Витёк и Алексей некоторое время оглядывались по сторонам, дабы продлить это величественное мгновение начала, ведь кто знает, что этот зал им принесёт.

Витёк скинул косуху и улыбнулся.

– Разве не замечательно? И что ещё человеку нужно?

Алексей уже изучал инструменты.

– Да, инструменты неплохие.

– Ещё бы! На них же ещё никто даже не играл. Можно сказать, инструменты только что куплены. Комбики правда старые, но ещё хорошие.

– Да-а.

– А ты ещё идти не хотел.

– Посмотрим, что мы на этой аппаратуре будем творить.

– Великие вещи.

– Ну-ка, давай, наиграй что-нибудь.

Витёк взял с подставки новенький «Фендер» и, не подключая его, проиграл несколько тактов.

– Ты вокалист?

– Так больше ж некому.

– А что ж тогда не вокалишь?

– Прямо вот так?

– А как же ещё?

– Свою?

– Естественно. Ты ж лидер группы, чего уж теперь стесняться.

Витёк тоже улыбнулся.

– Действительно. Я не петь стесняюсь, меня больше беспокоят мои тексты.

– Прикольно, я чувствую, мы будем играть: ты не хочешь такое петь, я не хочу такое играть, Соловью вообще всё по барабану.

– Почему? Я хочу.

– Ну, тогда начинай.

– Ладно, слушай.

– Угу.

Витёк прицелился и поставил аккорд.

– Терпи.

– Постараюсь.

Он кашлянул и проиграл первый куплет и припев.

– Нормальный текст.

– Это радует.

– Вот только мелодия простовата, да и фальшивишь ты.

– Это неважно, главное– текст.

– Для кого– главное? Да никому этот текст не нужен, ни исполнителю, ни слушателям. Прошли те времена, когда главным был текст. Сейчас, прежде всего, нужна красота.

– Это попс.

– Это жизнь.

– Не скажи. Что я хочу играть, там главное текст.

– Не нужен он никому. Если только тебе, как средство самовыражения.

– Я– это всё, остальное неважно.

– Только не начинай.

– Ладно, молчу.

– Ещё песни есть?

– Есть ещё одна.

– Что-то непродуктивно ты пишешь.

– Уж как получается.

– Ну наиграй.

Витёк взял аккорд.

– Не, не, не, теперь на басу.

– На басу?

– Ты же плюс ко всему ещё и басист, вот и привыкай.

Витёк вынужден был согласиться. Он взял бас и наиграл песню.

– И ты так будешь играть?

– А что?

– Это даже для Летова было бы слабовато.

– Да ладно.

– В последних альбомах у него довольно-таки навороченные партии баса, относительно, конечно. А так… Обычным боем и на одной струне…

– Скажи спасибо, что я медиатор умею держать,– Витёк сам себе улыбнулся.

– Спасибо. Ты хоть какое-нибудь подобие партии придумай.

– Да ну, зачем?

– Чтобы была песня, а не бу-бу-бу.

– Я не умею.

– А ты учись.

– На,– Витёк протянул бас Алексею.– Лучше ты придумай.

– А может, мне ещё и играть за тебя?

Алексей взял бас и немного подстроил его.

– Во-от. Какие ноты?

– В смысле аккорды? HmGAF.

– Простовато, да и F сюда совсем никак.

– Да?

– Ага, вообще не в тему.

– Разрешаю изменить.

Алексей усмехнулся.

– Да уж, спасибо.

Алексей в течение пары минут придумал новую тональность и довольно-таки неплохую партию баса.

– Наворачивать я не стал. Проще считай и некуда.

Витёк взял бас и попробовал сыграть.

– Сложновато. Мне ж ещё и вокалить надо.

– Тогда придумывай то, что сможешь сыграть.

– Вот так, наверное, смогу,– Витёк наиграл.– Это предел.

– Ну, давай хотя бы так. Будем наворачивать песню за счёт гитары.

– Это правильно.

– Теперь давай играй и пой.

Витёк сбивался чуть ли не на каждом такте, но, в конце концов, сыграл песню полностью.

– Тебе надо бы ещё научиться ритм держать.

– Вот Соловей придёт…

– А где он, кстати?

– Не знаю,– Витёк посмотрел на часы.– Ещё полчаса назад должен был прийти.

Алексей почему-то был не очень удивлён.

– Н-да.

– Судя по всему, сегодня он не придет.

– Ну, тогда пошли по домам.

– Не рановато ли? Можно же подключится, поиграть.

– Неохота. Завтра. Или послезавтра, как желанье будет. Да и играть пока ещё нечего. Сегодня попробую довести первую песню до ума.

– Одобряю. Ты уж постарайся.

– Ты тоже тренируйся, а то ты как-то напряжённо играешь.

– Это дело сноровки.

– Пошли,– Алексей встал и отряхнулся.

– Ну, пошли.

Витёк поставил гитару на место и одел косуху.

На улице они попрощались, и Витёк пошёл искать Соловья.

Алексей вздохнул.

«И на кой мне это надо?..»

У кабинета стояла несколько человек из класса. Вано стоял в стороне и ждал, когда придёт хоть один свой человек. Вид что-то бурно обсуждающих заучек был ему не очень-то приятен, это сразу портило настроение. Наконец появился Алексей.

– Здорово.

– Здорово. Наконец-то ты пришёл.

– Ты так рад меня видеть?

– Нет. Просто надоело это гадкое зрелище,– он кивнул в сторону отличников.

Алексей пожал плечами.

– Нормальная картина. Стоят, и пусть стоят.

– Они меня бесят. Уж минут десять контрошу обсуждают. Несчастные люди, даже поговорить им не о чем.

– А контроша точно будет?

– Скорее всего.

– А Витёк, я чувствую, опять решил забить.

– Да, он приходит, когда ему вздумается.

– Это точно.

– Возникает вопрос: вот они зубрят, Витёк вообще не ходит, а поступать всё равно все будут за деньги, так какая тогда разница?

– В смысле?

– В смысле, что ходишь, что не ходишь, разницы, по сути, никакой.

– А к чему ты это всё говоришь?

– К тому, что система, как скажет Витёк, не хочет терять свои элементы, поэтому многое прощает, вот только мы этим не пользуемся, а Витёк пользуется.

– Ну теперь ещё ты начни! Система, система. Это при тоталитаризме система, а сейчас только границы от неё и остались. Как таковой системы уже давно нет.

– А что же тогда Витёк с нею борется?

– Тоже мне борец. Дурью он мается, вот и всё. Да и бороться сейчас не с кем и не с чем, если только со словами.

– Раздражительный ты, Вано, какой-то сегодня.

– Меня вон те перцы вообще вывели.

– А ты не выводись.

– Не могу.

– А ты через не могу.

Пришёл Олег.

– Всем привет.

Они пожали друг другу руки.

– Ну, Лёх, рассказывай, что вчера было интересненького.

Алексей отмахнулся.

– Да ничего не было.

– Прям, и совсем ничего?

– Пришли, посидели полчаса и ушли.

– Что же так?

– Играть нечего, да и Соловей не пришёл.

– Посидели бы, придумали что-нибудь.

– Я вчера часок побренчал и кое-что уже придумал. Может, сегодня и сыграем.

– Хорошо бы.

Алексей развёл руками.

– Но я, честно говоря, не знаю, как мы будем играть. Это же никому не надо, пустая трата времени.

– Не пустая, а прикольная.

– Да ничего там особо весёлого и нет. Просто сам факт поиграть с народом на хороших инструментах.

– Ну, уже кое-что.

– Со временем привыкнешь.

– Как же я привыкну, если я не хочу привыкать?

– Ну, это ты зря. Человек привыкает ко всему.

– Да. Если его заставить, или если ему есть зачем привыкать.

– Ты смотри, не вздумай уйти.

– Да я пока никуда и не ухожу. Просто не то это всё.

– Во, ты надоел!

– Ладно, ладно, не ухожу я никуда, успокойтесь.

– Вот и умница. А то всегда-то тебя надо заставлять.

– Не, вообще я человек упрямый, если поставил перед собой какую-нибудь цель, то я её любой ценой добьюсь.

– Так что же сейчас не добиваешься?

– А зачем? О! Петруха пришёл, пойду, узнаю насчёт контрольной.

– Ага.

Алексей временно покинул Олега и Вано.

– Н-да, нельзя ему бросать это дело.

– Нельзя.

– Всё, мы берём над ним шефство,– Вано состроил очень серьёзное лицо.

– Будет у нас «сыном полка».

– Ага. У него же талантище, а он его и не замечает или не хочет замечать, на нас вся надежда.

– Да.

– Мы должны приложить все усилия…

Вернулся Алексей, и почти сразу прозвенел звонок.

– Ну всё, пошли. Нас ждёт контроша.

– Потом дашь списать. В конце урока.

– Обязательно, если сам сделаю.

– У тебя голова есть, ты, если захочешь, всё сделаешь.

– Здорово.

– Привет.

– Что в школе сегодня не пришёл?

– Да сегодня ни одного стоящего урока не было, что там делать?

– Ясно.

Они зашли в зал и скинули куртки.

– Ну что, поиграем сегодня?– улыбнулся Витёк.

– Ну, давай порубимся.

Быстро вставив джеки в микшер-пульт, они взяли гитары.

– Ты стоя часто играл?

– У тебя, помнится, играл.

– А, ну да. А ещё?

– Больше нигде.

– Тогда подними бас повыше.

– Не, некрасиво будет.

– Ой ты, твою мать! Не до красоты уж.

– Ладно, поднимаю.

Витёк подтянул ремень.

– И в следующий раз намотай на правую руку какой-нибудь платок, а то руку натрёшь.

– Понял.

– Настроены в тему?

– Должны быть в тему. Мы же их вчера настраивали.

– Ну-ка, заруби.

Витёк сыграл пару тактов.

Алексей подстроил некоторые струны и утвердительно кивнул.

– Сойдёт. Ну что, погнали?

– Погнали.

– Слушай вступление,– Алексей начал играть.– Вот здесь ты вступаешь. Пока что нота в такт,– Алексей играл дальше.– Вот здесь пауза на два такта,– Алексей сделал Pick Slid и заиграл куплетный риф,– Здесь ведёшь уже обычную партию с вокалом,– он закончил играть и заглушил струны.– Понял?

– Смутно.

– Песня элементарная, чего уж здесь неясного? Четыре такта не играешь, шесть с одной нотой в такт, пауза на два такта, в конце паузы слайд на четвёртой струне и потом обычная партия. Примитив.

– Слайд?

– О-о. Вот так,– Алексей показал, что такое слайд.

– А, ну это просто.

– Запомнил?

– Ну, более или менее.

– Тогда поехали. Раз, два, три, четыре.

Они проиграли первые десять тактов. Алексей остановился. Витёк нет.

– Витёк!

– А?

– Ну и где пауза? Ты же слышишь, я аккорд тяну.

– Запамятовал.

– Сначала.

Они опять проиграли вступление.

– Ты слайд забыл вставить.

– Ладно, вставлю.

– И…

Они ещё раз проиграли то же самое.

– Не.

– Теперь что?

– Ты длительность такта не соблюдаешь, во время паузы ногой ритм выбивай.

– Как скажешь.

– Давай.

И снова.

Витёк запоздал со вступлением.

– Ну, ты заколебал! Как хоть здесь вообще можно сбиться?– Алексей начинал нервничать.

– А ты не злись. Терпи.

– Ещё раз,– Алексей покачал головой и взял медиатор поудобнее.

Витёк вставил слайд не в конце паузы, а в начале следующего такта.

– Ой.

– Ты вообще песню себе представляешь?

– Да ты её наворотил…

– Наворотил? Да проще уже и некуда.

– Ничего себе, некуда.

– Ну, осталось только боем на басу и на электрухе по аккордам через дисторшен.

– Неплохо бы…

– Это дебилизм!

– Скажи, у Г.О. такая игра вообще не звучит.

– Это Г.О., а это ты. Другое время было, музыка тогда не за тем нужна была.

– Зато душевно и энергично.

– Короче, грязно.

– Ну и что?

– Другое время было, понимаешь? Тогда только так и надо было играть, а сейчас это всё не к месту. Сейчас надо делать профессиональную музыку.

– «Профессионализм убивает живую энергию творчества».

– Тебя послушать, так этот твой Летов играть вообще не умел, одной лишь энергией и жил. В своём плане он тоже профессионал: ты попробуй написать такие тексты, придумать столько мелодий, а потом ещё и так свести.

– Не о том я тебе…

– Ладно, хватит. С тобой всё равно спорить бесполезно.

– С тобой тоже.

– Угу.

– Ладно, играть-то будем?

– А Соловей придёт?

– Да теперь уж, наверное, и не придёт.

– Опять?

– Опять.

– Да уж, круто мы играем.

– В следующий раз обязательно будет.

– Я уж и не мечтаю,– Алексей отключил гитару.– Надоело, пошли отсюда.

– Может, ещё маленько?

– Не, неохота. Пошли,– повторил он.

– Ну, пошли.

Витёк тоже отключил бас и выключил остальную аппаратуру.

– Завтра приходи в это же время.

– Ну, если совсем нечего делать будет.

Алексей, как обычно, пришёл раньше всех. Чуть позже подошёл Вано.

– Привет.

– Привет.

– Ну как вчера?

– Никак,– усмехнулся Алексей.

– Что же так плохо?

– Соловей опять не пришёл, Витёк партию не знает…

– Так научил бы его.

– Я ему показал, пускай дома тренируется.

– Хм, странно вы как-то репетируете.

– Да уж. Неорганизованно всё, бесцельно.

– Кстати, говорят, в конце следующей недели концертик какой-то будет.

– Да?

– Ага. По лучшей группе от заведения.

– Ну, мы там пока единственные, так что получается, что лучшие.

– Думаешь пойти?

– Ну, если хоть одну песню нормально отрепетируем. Пока об этом и говорить не приходится.

– Тебя послушать, так Витёк вообще играть не умеет.

– Ну не совсем, конечно, маленько-то умеет. Для такого уровня через недельку с ним можно будет играть. Я надеюсь.

– Дельно было бы.

– Вот не хочет он только нормально играть.

– Хочет, просто делает вид, что не хочет. Имидж не позволяет хотеть.

– Может быть и так.

Подошёл Олег.

– Стоите?

– Стоим.

– А что?

– Ничего.

– Мы уж думали, ты что стоящее хочешь нам сказать.

– Не дождётесь.

Вано и Алексей засмеялись.

– О стоящем не надо говорить, его надо чувствовать!– как обычно с пафосом выпалил Олег.

– Н-да.

– На концерте-то выступать будете?

– И ты уже о нём знаешь?

– Я всё знаю.

– Можно попробовать, если что-нибудь готово будет.

– Было бы круто.

– Да.

– Сегодня-то репетируете?

– Не знаю. Может, будем, а может завтра. Как желанье будет.

– Прийти к вам, что ли.

– Ни в коем случае.

– Почему?

– И так ничего не делаем, ещё вы мешаться будете.

– Вы нас даже не заметите,– поддержал мысль Вано.

– Ну-ну.

– Правда.

– Не, в другой раз.

– Ну как знаешь..

– Нечего там сейчас делать. Соловей не ходит, Витёк ничего ещё не умеет, мне как-то и не очень-то…

– Не начинай.

– Да.

– Молчу.

– О, класс открыли,– заметил Вано и взял рюкзак.

– Пошли.

– А Витёк опять не придёт, да?

– Ко второму уроку грозился прийти.

Они зашли в класс и сели на свои места.

– Может и хорошо, что он не так часто ходит. Меньше будет доставать своим индивидуализмом и «живой энергией творчества».

– Не, иногда даже интересно.

– Это потому что вы с ним не спорите, а меня он уже достал.

– Да ладно тебе.

– А ты с ним не спорь. Он правду говорит.

– Правда и действительность – разные вещи. Только вот он этого не понимает.

– Это точно.

– А так, в принципе, я с ним согласен. Я– это всё,– заключил Вано и достал тетрадь.

– Я ни от кого не завишу и всё такое,– поддакнул Олег.

– Да, это правильно и…

– Училка!

Все встали в знак приветствия. Начался очередной урок.

– Соловей, Лёха,– представил их Витёк.

Они пожали руки.

Соловей действительно оказался человеком на редкость молчаливым.

– Ну что, приступим?– Витёк потёр руки.

– Погнали.

Они подключили гитары и микрофон. Соловей сел за ударную установку.

– Соловей, мы сейчас пару раз проиграем вступление, запомни ритм и подбери партию.

Соловей кивнул.

– Ты не забыл?

– Не такой уж я плохой, как тебе кажется.

– Тогда вперёд.

Алексей и Витёк проиграли вступление два раза. Витёк играл грязно, но особо нигде не сбился.

Соловей действительно маленько стучать умел, но до красивых вставок ему было ещё далеко.

– Ясно?– спросил Витёк Соловья.

– Да.

– Играем всю песню. После первого куплета проигрыш тактов на шестнадцать.

– Угу.

– Соловей, отсчитывай.

Соловей задал ритм.

Вступление проиграли без ошибок. В пении Витька слышалось напряжение, пару раз он довольно ощутимо сфальшивил. На басу он сыграл ещё более или менее сносно.

Песня закончилась.

– Витёк, фальшивишь ты.

– Да ну?

– Расслабься.

– Да мы сейчас нормально сыграли.

– Ничего себе нормально! Если ты нигде ничего не забыл, это ещё не значит, что всё нормально.

– Для кого как. Мне нормально.

Алексей выразительно на него посмотрел.

– Молчу, молчу.

– Да. Надо бы ещё концовку нормальную придумать,– Алексей задумался.– Сделаем вот так.

Он проиграл последний припев и концовку.

– А я что должен делать?

– Басист ты или кто? Сам догадайся.

– Хорошо. Только не надо нервничать.

– Сначала.

Они ещё раз проиграли песню. Теперь сбился Соловей, не рассчитав со вставкой в конце припева.

Алексей укоризненно посмотрел на Соловья, на что он совершенно спокойно развёл руками.

– Ладно, заново.

Они сыграли песню ещё раз.

– Сносно, но всё равно чувствуется какая-то напряжённость.

– Так ведь первый раз, можно сказать, репетируем.

– Ты пой пораскованнее, а то такое ощущение, что тебя за одно место держат.

– Я стараюсь.

– Ещё раз.

В начале второго куплета Витёк не вовремя вступил с вокалом, в результате чего совсем сбился.

– Витёк.

– Бывает.

– И сколько это будет продолжаться? Теперь что?

– Первое слово второго куплета забыл.

– Интересно, мы хоть раз эту песню по-нормальному сыграем?– Алексей злился.

– Ну что ты такой нервный?

– С тобой не будешь нервным!

– Да ладно тебе, успокойся.

Алексей перевёл дыхание.

– Эх, поехали.

Сыграли без ошибок. Алексей придумал неплохое соло. Последний аккорд.

Витёк поморщился.

– Неправильные у тебя соляки. Как Курт бы играл…

– Ну, уж извини, грязно и красиво не умею.

– Как-то слишком чисто. Металлом попахивает.

Алексей взорвался.

– Как будто ни одна панк-группа не играет чистые соляки.

– Я таких не знаю.

– Те же Toy Dolls.

– Ну, это скорее исключение. Тем более, что у них соляки весёлые, а у тебя типично металлические.

– На хрена я тебе тогда вообще нужен? Неужели у вас нет ни одного знакомого, кто хотя бы аккорды умел ставить?

– Не кипятись.

– Да достал ты!

– Лёха…

– Ну что Лёха? Как хоть так вообще можно играть?

Витёк счёл за лучшее замолчать.

– Ещё пару раз и домой.

– Ну, давай.

Они снова заиграли. Заметных ошибок не было.

– Круто я сейчас?

– Ага, круче некуда. Дерьмо какое-то у нас получается.

– Но ведь…

– Ещё раз и уходим.

– Соловей!

То же сначала. Алексею не очень-то нравилась игра Витька, да и от Соловья он был не в восторге, но он решил доиграть песню до конца, дабы поскорее отмучаться и пойти домой.

На середине первого припева в зал вошли четыре незнакомых человека. Были они на пару лет младше и Витька, и Алексея, а Соловья так и вовсе года на три. Они нагло сели на первый ряд и стали довольно громко разговаривать и смеяться. В общем, вели себя довольно нагло и самоуверенно, что и так уже разозлённого Алексея вообще вывело из себя.

Он прекратил играть. Остальные тоже.

– Эй, чего припёрлись?

– Выключай шарманку, сейчас мы будем играть.

– Ты чё? В очередь, или валите.

– Не понял.

– Валите отсюда, я сказал.

– А я сказал, что сейчас сваливаешь ты.

Говорил всё время один и тот же молодой человек с наглой мордой и аккуратной короткой стрижкой. Судя по всему, он пользовался у остальных авторитетом, так как трое других молчали и с интересом следили за происходящем.

– Эй, браток, ты не наглей,– Алексей на всякий случай положил медиатор в карман

– Ты кто такой?

– Тот, от кого ты получишь п…ей.

– Рискни.

Алексей хотел сойти в зал, но Витёк схватил его за рукав.

– Я его узнал. Это племянник Хлопотина. Лучше не связывайся.

Хлопотин был директором этого Дома Пионеров и плюс ко всему имел неплохие связи, благодаря которым он мог их не только выгнать отсюда, но и в некоторой степени повлиять на их обучение в школе.

Тот тип услышал то, что говорил Витёк.

– Он прав. Так что, если не хотите проблем, сваливайте.

– По-моему, тебя надо, малость, поучить манерам,– Алексей снова хотел подойти к нему, но Витёк опять его удержал.

– Забей, говна не оберёшься.

Племянник же был спокоен и уверен в своей безнаказанности, а потому не хотел прибегать к насильственным мерам.

– Я добрый. Будете играть, пока нас нет,– уверенно продолжал племянник.– А будете мешаться – мигом вылетите, да и неприятности в школе я вам тогда гарантирую.

– Ты…– опять было начал Алексей.

Теперь и Соловей подошёл к Алексею и жестом показал, что он того не стоит.

– Хрен с тобой, не охота мараться.

– И правильно. Самим же хуже будет, ребятки.

– Ты знай меру, понял?

Племянник молчал и всё так же нагло смотрел на Алексея.

– Козёл,– процедил Алексей.– Пошли.

Слова закончились, а связываться не хотелось.

Они одарили наглеца и всю его компанию злобными взглядами, и вышли, громко хлопнув дверью.

– Здорово.

– Здорово.

– Что это ты такой грустный?– Вано был удивлён, так как Алексей всегда был парнем довольно-таки весёлым.

– Да вывели вчера.

– Витёк?

– Нет. Припёрлись четыре каких-то урода и выгнали нас.

– Выгнали?

– В прямом смысле слова.

– Надо было им морду набить.

– Им набьёшь, сам не рад будешь. Там у них за главного племянник Хлопотина, такого тронь.

– Н-да. Терпеть не могу людей, которые прячутся за спинами других и думают, что им всё дозволено.

– Сволочь.

Подошёл Олег и горячо со всеми поздоровался.

– Что такие злые?

– Припёрся вчера на репетицию племянничек Хлопотина и в откровенно наглой форме предложил нам убраться.

– Диман, что ли?

– А ты его знаешь?

– Да так, пару раз видел. Редкостное говно, говорят.

– Это точно.

– Таких убивать надо,– вставил своё Вано.

– «Не убий ближнего своего»!

– Ух, как же он вчера меня взбесил! Если бы Витёк меня не удержал, я бы его точно грохнул.

– Какой ты, оказывается, вспыльчивый.

– Я не вспыльчивый, просто Витёк и Соловей меня и так весь вечер выводили, а потом ещё и эти уроды пришли.

– Чего это ты так вывелся?

– Да эти чудики со своей игрой… Раз пять играли одну и туже песню, простую до безобразия, и ни разу путём так и не сыграли. То Витёк собьётся, то Соловей.

– Научатся.

– Витёк никогда не научится, потому что ему вообще всё пофиг.

– Он такой. Хотя это, с одной стороны, правильно: проблем меньше и жить проще.

– Это для одного человека хорошо, а для людей– это самое страшное, что только может быть. Все беды из-за пофигизма.

– Вот если бы не его пофигизм, сидел бы ты сейчас дома с разбитой мордой.

Алексей усмехнулся.

– Хорошо ему, ничего не надо.

– Почему же? Ему много чего надо.

– Из поднебесий, а из жизни ничегошеньки.

– Ну, может быть.

Алексей посмотрел сколько время. До урока было ещё минут десять.

– И что мы всё время так рано приходим?

– С запасом.

– На что?

– Ну, мало ли.

– Вдолбили нам в голову, что так надо, а теперь мы даже и мысли не можем допустить, что не надо это вовсе.

– Что ж ты такой злой? Забей ты.

– Успокойся.

– Не могу я забить!– вскипел Алексей.– Такая наглость! И ведь ничего ему не сделаешь, все козыри у него. Обидно же.

– Ну, всё, теперь Диман враг номер один.

– Урод.

– Любите врагов, как стимул к жизни!– как всегда воскликнул Олег.

– Такая скотина, убить его мало.

Неожиданно для всех пришёл Витёк. Они поздоровались.

– А ты, Витёк, почему не злой?

– А почему я должен злиться?– искренне удивился он.

– Вон Лёха Димана убить хочет.

– Какого ещё Димана?

– Хлопотина.

– А-а, да, неплохая мысль,– Витёк был спокоен как танк.

– И всё?– удивился Алексей.

– А что ещё надо?

– Что-то я не услышал ноток ненависти,– расстроился Олег.

– Да хрен с ним, на кой он мне сдался? Пусть играет себе на здоровье. Даже если и выгонят, тоже ничего страшного, не важно всё это и не принципиально.

– Но сам факт!

– Лёх, не принимай всё так близко к сердцу.

– Во, ты…

– Он же нам пока ничего особенно и не сделал. Характер просто у него такой гадкий.

– Во-во,– вставил Олег.

– Он меня обидел,– Алексей первый раз за утро улыбнулся.

Все засмеялись.

– О-ё-ё-й, Лёшеньку обидели.

– Нехорошо.

– Всё, враг он мне теперь.

– Круто.

– Да.

– Эх, делать тебе нечего,– Витёк его не понимал.

– И что ты теперь намерен предпринять?

– Ничего, просто враг и всё.

Все опять засмеялись.

Олег сделал серьёзное лицо.

– Теперь всё будешь делать ему назло, каждый день назло, да?

– Да, есть такое желанье.

Разговаривать на эту тему больше не хотелось.

Они несколько минут стояли молча, наблюдая за одноклассниками.

– Когда репетировать-то пойдём?– Витёк потянулся.

– Сегодня.

– А может завтра. Неохота что-то сегодня.

– Не, пойдём сегодня. Надо же эту песенку домучить.

– Ну не знаю.

– И знать тут нечего. Сегодня идём, как обычно.

– Хрен с тобой, уговорил, сходим.

– Да, иди, тем более что через неделю концерт,– заметил Вано.– Вы выступать-то будете?

– Если подготовимся по-нормальному,– Витёк сегодня был скептично настроен.

– Будем, будем.

Все удивлённо посмотрели на Алексея.

– А что? Уж за неделю-то можно пару песенок разучить.

– Интересно было бы на вас посмотреть.

– И посмотришь. Обязательно посмотришь.

Не репетицию они пришли в тот же день.

– Ну-с, начнём.

Алексей тоже подключил гитару.

– Что играли – не забыли?

– Ни в коем случае.

– Тогда поехали.

Соловей задал ритм.

Песню сыграли без ошибок, что не в малой степени порадовало Алексея.

– Вот, уже неплохо.

– Не неплохо, а замечательно.

Алексей улыбнулся и поправил гитару.

– Да, мы должны быть на смотре.

– А что это ты так выступать захотел?

– Вот захотел, и всё тут.

– Экий ты, оказывается, злопамятный.

– Мы должны сделать этих уродов. Такую наглость прощать нельзя.

– Ужас-то какой.

– Не ехидничай. Он поставил себя выше меня, а он дебил. Я не хочу считаться ещё большим дебилом.

– Да кто хоть тебя дебилом считает?

– Я.

– И всё?

– Этого уже достаточно. Главное, что считаю я.

– О-о, ростки индивидуализма.

– Это не индивидуализм, это жизнь.

– Одно и то же.

– Пойми, я просто хочу поставить его на место. Ничего особенного тут нет.

– Ладно, ладно, я понимаю.

– Ну, всё, давай репетировать. Ты говорил, что придумал партию баса для новой песни.

– Ну не то чтобы придумал, скорее слизал.

– А я-то уж было обрадовался.

– Но она у меня не очень похожа на…

– Сам факт.

– Что ж ты привязался к этим несчастным фактам?

– Не ну…

– Играть-то будем?– послышалось из-за ударных.

Алексей кивнул.

– Вы играйте, я подстроюсь. Аккорды какие?

– AmFCE.

Алексей только махнул рукой.

– Играйте.

– Слушай.

Они проиграли всего несколько тактов.

– Стоп, стоп, стоп,– остановил их Алексей.– И это твоя партия?

– А что?

– Я-то уж думал… Не, это совсем примитив.

Витёк слегка обиделся.

– Ну, уж как могу.

– Ты и лучше можешь, только не хочешь. Подожди, сейчас придумаю.

Алексей слегка усложнил тональность и в течение нескольких минут придумал простую, но довольно-таки красивую партию.

– Вот так.

– Ясно.

…

– Да не До, а Си.

– Чего?

– Говорю, не восьмой лад, а седьмой.

– Понял.

…

– Слайд делай чётче.

– Ага.

…

– Не, мелодия, маленько, не такая, слушай.

– А-а.

– Давай.

…

– Не, не, не, вот.

– Ща.

– Во, правильно, молодец.

…

– Опять не то.

– Где?

– Ты не ноты заучивай, а мелодию.

– Постараюсь.

…

– Во, во, во.

…

– Теперь попробуй с вокалом.

– Ладно, тогда терпи.

…

– Голос громче.

– Тогда я сбиваюсь.

– А ты старайся не сбиваться. Со временем научишься.

…

– Неплохо.

Витёк и сам понимал, что ничего хорошего тут нет, а потому удивился такому мнению, но виду не подал.

– Ну ты меня замучил.

– Уж как ты меня замучил!– Алексей улыбнулся.

– И на кой тебе такая красивая партия баса, его ж всё равно почти не слышно.

– У нас будет слышно. Да и в песне всё должно быть красиво.

– Прошлую партию ты не так шлифовал.

– Ну и что? Какая-то партия лучше, какая-то хуже.

– Да, ты прав.

– Соловей!

…

– Не, не то.

– Ну что ещё?

– Однообразно. Вставка нужна какая-нибудь.

– Ну, какая ещё может быть вставка?

– О! Сделаем акцент на бас. Вступление басовое, потом два куплета, потом короткий басовый проигрыш и смена рифа, под новый риф идёт соло, опять басовая вставка и ещё куплет.

– Чего?

– Соляк под другой риф играем. И припев надо, малость, переделать, сместить акценты.

– Совсем не то я хотел играть,– расстроился Витёк.

– Ну и зря. Но ничего, я тебе покажу, как надо.

– Кажется, я начинаю люто ненавидеть профессионализм. Где «живая энергия творчества»?

– Во, ты заколебал.

– Вот из-за таких, как ты весь мир скоро буде состоять из одних профи в своих узких областях.

– А что в этом плохого?

– Не понимаешь ты ничего. Профи во всём быть нельзя, а нужно-то всё, а значит, для того, чтобы жилось хорошо, нужна помощь других людей в тех областях, где ты не профи. Из-за этого увеличивается зависимость от других, а чего тут хорошего?

– Зато каждый сможет лучше себя реализовать в своей области, чем распространяясь по всей массе знаний.

– Не, у нас слишком разное понимание действительности.

– Да, поэтому нам нужно найти компромисс, иначе мы не сможем играть: ты хочешь этого, я того.

– Эй! Затрепали бред нести,– разозлился Соловей.– Играть-то будем?

Витёк вздохнул.

– Ещё разок-другой и пойдём.

– Какой ещё разок?– возмутился Алексей.– Будем играть, пока от зубов не начнёт отскакивать. Поехали.

– Вот так событие! Витёк пришёл к первому уроку!

– Дай пожму твою великую руку,– поддакнул Олег.

Витёк улыбнулся и посмотрел по сторонам, как будто опасаясь, что его заметят в такое время и в таком месте.

– А то я никогда к первому уроку не приходил.

– Приходил, но всё равно это довольно-таки редкое событие.

– Да-да.

– А ну вас! Лёхи ещё нет что ли?

– Представь себе. Вы меня сегодня удивляете один больше другого.

– Особенно Лёха. Опоздание– это не про него.

– Он вчера и меня удивил. Может, его подменили?

– Чем же он тебя так удивил?

Витёк состроил испуганное лицо.

– Он вчера не хотел уходить.

– Ух ты!

– Правда, что ли?

– Ага. Если бы я вместе с Соловьём не сказали, что сил наших больше нет, он бы нас до сих пор играть учил.

– Ты смотри, припёрло его всё-таки.

– Да, вошёл во вкус.

– Песню новую вчера репетировали.

– Ну и как?

– Для меня сущая гадость, а так лучше некуда. Навороченная до безобразия.

– Это он умеет.

– Да уж, талант,– мечтательно протянул Олег.

– Жалко будет, если пропадёт.

– Не говори.

– На то он и талант.

– Может он музыкантом известным станет.

– Может быть. По крайней мере, все задатки для того у него есть.

– Жалко будет, если это всё так и умрёт в нём,– повторил Олег.

Витёк кивнул.

– А ещё он вчера сказал, что расшибётся, но на смотре будет.

– Во, даёт.

– Чего это он?

– Разозлился, наверное.

Вано засмеялся.

– Ну, на смотре он устроит!

– Даст жару.

– Если мы будем лучше.

– А кто же ещё? Вы будете, Диман, говорят, вообще играть не умеет. Так, дрынькает и всё.

– Насколько я знаю, он вообще какие-то полу-попсовые переделки играет.

– Фу-у.

– Позор.

– Позорище.

– Так что на смотре Лёха отыграется.

– А там, глядишь, и серьёзно музыкой займётся, как отведает вкуса славы.

– Да, а то музыка для него– так, развлечение.

– Не, ну, конечно, профессию иметь тоже какую-нибудь надо, но музыка– это его стихия.

– Да.

Витёк всё это время молчал.

– Увлечение, не увлечение, главное, что нравится.

– Главное поставить себе цель.

Наконец-то пришёл Алексей.

– А вот и он.

– Здорово.

– Здорово.

– Привет, не заждались?

– Да уж нервничать начали.

– Рубаха неглаженая оказалась.

– Ясно.

– Ну что, Витёк, сегодня играем?

– Ты так думаешь?

– Да. Надо бы кое-что доделать и отыграть получше.

– Даже и не знаю,– Витёк задумался.

– Всё равно ж делать нечего. Хоть какое никакое, а всё-таки занятие.

– Ну ладно, давай порепетируем.

– Вот и чудненько.

– А можно с вами?– Олег сделал умоляющий вид.

– И мне,– у Вано вид был такой же.

Алексей засмеялся, глядя на них.

– Зачем?

– Столько разговоров, а мы ещё ничего и не видели.

– Мы ещё плохо…

– Да ладно тебе.

– Опять же, отвлекать будете.

– Мы будем тихонько себя вести.

– Честное слово.

– Ладно.

– Мы часам к семи придём,– добавил Витёк.

– Круто.

– Всяк хорош, кого можно уговорить!– Олег был в своём репертуаре.

Звонок.

– Ну, всё. Значит в семь?

– Чудо свершилось. Мы будем там.

– Да-а.

– Возрадуйтесь,– заключил Алексей, и они вошли в класс.

Уже половина восьмого.

– Ну вот наконец и вы.

– Мы уж заждались.

– Это Витёк виноват, он где-то пропадал.

– Дико извиняюсь.

– Ну, пошли.

– Пошли.

Они вошли в Дом Пионеров и сразу направились к залу. Из зала доносилась какая-то противная музыка.

Алексей открыл дверь.

В зале репетировал Диман. Он сразу прекратил играть, как только увидел Алексея.

– Эй, какого хрена? Сегодня играем мы.

– Кто это тебе сказал?

Алексей вошёл в зал. Остальные следом.

– Не связывайся с ним,– прошептал Витёк.

Но Алексей не хотел вот так всё оставлять.

– Вы ж всё равно играть не умеете.

– Тоже мне Хаммет. Уж мы-то явно получше вас играем. Всё, проваливайте, нам готовиться надо.

Алексей усмехнулся.

– Интересно, к чему это?

– К смотру,– злорадно улыбнулся Диман.

– Чего?

– Чего слышал.

– Что за бред?– Алексей сжал кулаки.

– Лёх, не кипятись,– начал успокаивать его Вано.

– Не веришь, иди, посмотри объявление.

– Во ты чмо!

– Следи за базаром, урод!

– Что ты сказал?

– Лёх, успокойся! Говно не трогай, оно не воняет.

Только хорошие оценки в школе его и сдерживали. Не хотелось портить аттестат.

– Пошёл вон!

– Ты…

– Лёха.

– Хорошо, посмотрим, кто кого.

Алексей напоследок показал Диману средний палец и вышел.

– Вот скотина!

– Может, брешет он всё?

– Пошли объявления посмотрим.

Они подошли к доске объявлений.

– Гля, и правда,– удивился Олег.

– Он же племянник.

– Ненавижу таких людей,– процедил Алексей.

Он сунул руки в карманы и направился к выходу. Остальные пошли следом за ним.

Они вышли на улицу.

– Да ладно тебе, Лёх, забей,– в очередной раз посоветовал Витёк.

Алексей покачал головой.

– Нет уж, этого я так не оставлю. Я ещё посмеюсь ему в лицо.

– Во ты…

– Не, ну какого хрена?! Он же даже медиатор держать не умеет.

– Зато у него есть хороший дядька.

– Я ему ещё покажу.

– Смотри, ненависть ещё никого до добра не доводила.

– «Зло есть лучшая сила человека»,– заметил Витёк.

– Я уже тоже начинаю так думать.

– Чушь. Злом ничего нельзя добиться.

– Если не зло, то что?

– Добро,– наивно прошептал Олег.

– «Добрые не могут созидать, они всегда начало конца». Нет в них движителя.

– Но…

– А злость даёт враг, так что лучший друг– это враг.

– А мне кажется, не было бы друзей, давно бы уже все суицид сделали. Человек слишком слаб, чтобы выжить без поддержки, без друзей.

– Это правило спокойной жизни.

– Надоели,– прервал их Соловей.

Они замолчали, и некоторое время шли молча.

– И что же ты теперь собираешься делать?– нарушил тишину Вано.

– Пока не знаю.

– Да наплюй ты,– снова посоветовал Витёк.

– Не-е. Я этого так не оставлю, он у меня уже в кишках сидит.

– В кишечнике Алексея поселился злейший враг,– таинственно произнёс Олег.

Все улыбнулись, Алексей тоже.

– Не, ну…

– Всё равно ты ничего не сделаешь.

Соловей заговорил.

– Через месяц будет концерт; приглашаются все группы не старше полугода. Будут определять лучшую.

– О!– обрадовался Алексей.– Вот там-то мы и посмотрим, кто из нас круче.

– И что мы сыграем? Ты же знаешь, у меня ни игры, ни вокала.

– Не можешь – научим, не хочешь – з аставим.

Витёк был удивлён.

– Научишь?

– А что?

– Да так, ничего.

Они дошли до развилки, где всем надо было расходиться.

– Ну, всё, всем пока.

– Пока.

– Витёк, дома играй. Завтра проверю.

– Всё, как ты захочешь.

– Увидимся.

– Ага.

Соловей тоже качнул головой, и они разошлись по своим уютным квартирам.

На следующий день Алексей уговорил Витька пойти порепетировать.

Они встретились у входа в Дом Пионеров.

– Соловей придёт?

– Неизвестно. Говорил, что будет, а там кто его знает.

– Не, ну это не дело.

– Да я и сам, честно говоря, идти не хотел.

– Надо.

– Зачем?

– И вообще, по-моему, это была твоя идея.

– Надоело.

– Наоборот! Всё только начинается.

– И откуда только такое рвение появилось?

– Может, во мне талант проснулся?

– А не злость?

– А?– не расслышал Алексей.

– Да так.

Алексей посмотрел время.

– Пора бы ему уже.

– И охота тебе париться. Зачем?

– Через три недели сейшен.

– Хочешь себя показать, да?

– Да.

– Во, ты заморочился. А в начале, помнишь?

– Просто поиграть захотелось. Всё остальное вторично.

– А ты не путаешь?

– Что?

Витёк пожал плечами.

– Тебе не кажется, что мы живём ради врагов?

– Мы живём ради друзей, а враги только мешают.

– А не наоборот?

– Это абсурд.

– Ну, как знаешь.

Соловья всё не было.

– Да где хоть он шляется?– Алексей начинал нервничать.

Витёк улыбнулся.

– И охота тебе с нами мучаться. Мы же играть и не умеем, и не хотим.

– И научитесь, и захотите.

– Не-а, за месяц не научимся.

– Научитесь, научитесь, уж я-то постараюсь.

Наконец и Соловей подошёл.

– А вот и он.

– Наконец-то.

– Здорово.

Соловей кивнул в знак приветствия.

Они зашли внутрь. Алексей скользнул ненавистным взглядом по известному объявлению, но останавливаться не стал.

Подключились.

– Ну что? Две прошлые для закрепления?

– Давай.

– Соловей, готов?

– Да.

Алексей начал вступление.

Отыграли, в принципе, неплохо. Только Витёк как-то неестественно завокалил, и один раз сбился Соловей, но Алексей решил, что в этом нет ничего страшного, и дело это поправимое, поэтому никаких замечаний делать не стал.

– Недурно.

– Да?– удивился Витёк.

– Давай вторую.

Соловей отсчитал.

Вторую отыграли немного хуже, но Алексей снова решил, что эти ошибки– дело опыта, и внимания они не заслуживают.

– Ну, хорошо. Эти две мы, можно сказать, выучили.

– А может вторую ещё разок?

– Не стоит. И так нормально получается.

– Ты так думаешь?

– Угу. Давай-ка лучше что-нибудь новенькое разучим.

– Есть такая песня.

– Наиграй.

Витёк спел и сыграл.

– Опять скажешь примитивизм?

– Сейчас всё поправим. Вставь-ка, наверное, в четвёртый такт четыре аккорда.

– Какие?

– Придумай.

– Сам знаешь, что я не умею.

– Лентяй ты.

– Ну…

– Попробуй СиФаМиЛя.

– Чего?

Алексей повторил яснее.

– Понял.

Витёк проиграл.

– Вот так?

– Так, только не сбиваясь и ровнее.

…

– Нормально. И ещё вот тут…

Минут десять Алексей спокойно объяснял, где и что надо подправить. Витёк никак не мог запомнить и постоянно сбивался, тогда Алексей старался объяснить лучше и упорно стоял на своём.

– Во, во, во, так и играй.

– Сложно, я буду сбиваться.

– Привыкнешь. Давайте теперь вместе.

В первом же куплете Витёк сбился.

– Да что ж ты так напрягся-то? Расслабься.

– Расслабишься тут, с такой партией.

Ещё раз. Витёк опять сбился, правда, уже чуть попозже.

– Витёк! Играй спокойнее, не думай ты о каждой ноте.

– Не получается.

– Получится.

– Не, перенаворочено, никогда я это по-нормальному не сыграю.

– Давай ещё раз.

Витёк постоянно сбивался, но до соло проиграли полностью.

– Соловей, задай ритм, я солячок придумаю.

Алексей использовал какую-то заготовку, и через пять минут соло было готово.

– Сойдёт?– улыбнулся Алексей.

– Даже слишком.

– Слишком не бывает.

– Да, поэтому и не бывает счастья.

– Ну, это вещь известная.

– Не, я в том смысле, что хорошо может быть только когда всё равно, а всё равно бывает только когда очень хреново. Счастье– это когда очень плохо.

– Это ты к чему?

– Просто так.

– А-а. Соловей!

Соловей отсчитал.

Витёк запел под какую-то другую мелодию.

– Во, ты даёшь!– засмеялся Алексей.

– Извиняюсь, задумался.

– Ты меньше думай, а то помрёшь рано.

– Это точно.

– Поехали сначала.

Витёк безбожно сбивался, но песню сыграли полностью.

– Да что ж ты так сбиваешься-то?– начинал нервничать Алексей.– Спокойней.

– Всё, не могу я больше играть.

– Ты что? Ещё ж и часа не прошло.

– Надоело. Может, пойдём?

– Не, не, не, играем.

Даже Соловей воспротивился.

– Может, правда пойдём?

– Да ладно вам.

– Не, пошли.

– Мы ж только начали!– возмутился Алексей.

– Ладно, ещё разок и всё.

– Витёк…

– Да наиграемся ещё.

Алексей махнул рукой.

– Чёрт с вами, последний раз.

Витёк, естественно, опять сбивался. Алексею это не нравилось, но что поделать, надо терпеть; играть-то хочется.

Алексей что-то опаздывал.

Вано и Олег молча стояли у окна и смотрели на шныряющих мимо них людей.

Показался Витёк, который ещё издалека сделал приветственный жест.

– Здорово.

– Привет.

– Как жизнь?

– Нормально.

– Как панк-рок?

– Он умер.

– Соболезную.

– Да ничего, он давно уж.

– На вас последняя надежда,– похлопал Витька по плечу Вано.

– А где, кстати, Лёха?

– А кто его знает.

– У-у, как он нас вчера замучил.

– Да ну? А не вы его?

– Не, именно он. Неумолимо пытался научить нас играть.

– Матерился, наверное,– покачал головой Олег.

– Не поверите, не матерился. Даже более того, ни разу голос не повысил.

– Да не может быть.

– Честное слово.

– Совсем не кричал?

– Не кричал, а иногда даже и вовсе смеялся.

– Смеялся?

– Ага, а потом снова учил, и снова смеялся, и снова учил…

– Мистика,– прошептал Олег и прикрыл рот рукой.

Они на секунду замолчали.

– Это он, конечно, молодец, что начал серьёзно играть.

– Ага.

– Надеюсь, он не передумает.

– Чего и бойся.

– Не, не передумает, у него теперь есть мощный стимул,– уверенно сказал Витёк.

– А-а.

Алексей всё-таки пришёл.

– Всем привет.

У него было явно хорошее настроение.

– Что у нас сейчас?

– История. Тест будет.

– Да?

– А ты что, забыл, что ли?

– Ну, ты даёшь! Прям, как я стал,– обрадовался Витёк.

– А не заболел ли ты?– забеспокоился Олег и потрогал лоб Алексея.

Алексей отдёрнул голову.

– Ну, забыл я, с каждым бывает.

– И с тобой?

– И со мной.

– Чем же таким ты вчера занимался, если даже о тесте забыл?

– Песенку вчера придумал.

– Тоже писать начал?– в очередной раз обрадовался Витёк.

– Не, я инструментальную часть придумал. Припёрло меня вчера что-то. Неплохая, кстати, композиция вышла, надо будет её разучить.

Витёк схватился за голову.

– О нет!

– А ты как думал?

– Я эту-то, последнюю, запомнить никак не могу, со всеми её наворотами.

– Запомнишь. Сегодня во столько же встречаемся?

– Сегодня?

– Да, а что?

– Ой, не охота-то как.

– Пойдём, пойдём.

– Ну не хочу я.

Алексей расстроился.

– Хватит капризничать.

– Ну, если только на полчасика.

– Там видно будет.

– Но…

– Витёк!

Витьку надоело упрямиться, и ему ничего не оставалось, кроме как согласиться.

Вечер. Дом Пионеров.

– Витёк, подключился?

– Ага.

Послышался бас.

– Соловей?

– Готов.

– Ну, тогда давайте нашу последнюю.

Витёк, что неудивительно, частенько сбивался, а один раз так и вовсе вступил совершенно не вовремя, но что ещё удивительней– Алексей после этой оплошности играть не прекратил.

Песня закончилась.

– Ну что ж ты, Витёк?

– Не знаю.

– Как же так, не знаю?

– Так получилось.

– Ладно, ещё раз, только веди вокал спокойнее.

– Спокойнее будет попс.

– Спокойнее будет красивее.

– Значит красота– это попс.

– Что ж ты так привязался к этому попсу?

– Потому что попс– это мало того, что система, это ещё и система под маской красоты. Хуже некуда.

– Ну, тогда попс спасёт мир.

– Угу, от жизни.

– Аминь!– неожиданно воскликнул Соловей.

Витёк и Алексей усмехнулись.

– Погнали.

Раз, два, три, четыре.

Витёк забыл сменить партию баса во вставке.

– О-ой,– Алексей начал было злиться, но тут же поборол это чувство.

– Извиняюсь.

– Да хоть раз мы её по-нормальному сыграем?

– Да, как заколдовано.

– Это ты как заколдованный.

– Моё сознание невольно противится такому профессионализму.

– Это не твоё сознание, это твоя дурь.

– А кто их различит?

– Сначала.

В этот раз сыграли почти без ошибок. Так, кое-какие мелочи.

– Ништяк,– обрадовался Витёк.

– Нет предела совершенству.

– И это замечательно.

– Играем её ещё раз.

И снова Витёк сбивался, да и Соловей тоже ритм не очень-то ровно держал.

– Сойдёт,– хотя Алексею такая игра, мягко говоря, не очень-то нравилась.

– Сойдёт?

– Потом ещё подрепетируем, а то к сейшену не все песни разучим.

– А-а.

– Давай новую.

– А может на сегодня хватит?

– Полчаса ж только играем.

– Мы так и договаривались.

– Не, поиграем ещё.

– Давай лучше завтра подольше порубим.

– Завтра суббота, а послезавтра воскресенье, так что поиграть мы теперь сможем только в понедельник.

– Ну, вот в понедельник и поиграем.

Не нравилось Алексею такое наплевательское отношение.

– Ну, давай хотя бы ещё пару раз.

– Ладно.

– А новую разучивать будем?

– Не-а,– скорчил лицо Витёк.– Старые по разу и домой.

– Ну и то хорошо. Соловей.

Первая.

…

– Неплохо получилось,– закивал Алексей.

– Да?

– Ага. Кое-где надо, маленько, доработать, а в целом нормально.

Вторая.

…

– Во! Практически то, что надо.

Третья.

…

– Вот с этой надо бы ещё, конечно, поработать.

– Да никогда я её хорошо не сыграю.

– Не настраивай себя.

Потом Алексей всё-таки заставил Витька ещё раз сыграть последнюю песню, после чего они и разошлись.

В этот день Алексей не пошёл гулять. Он весь вечер просидел дома, придумывая новую песню на мелодию, от которой весь день не мог отделаться.

На другой день Алексей, как обычно в последнее время, был в приподнятом настроении, тем более, что завтра должно было быть воскресенье.

Чуть позже его подошли Вано и Витёк.

Алексей поздоровался с ними.

– Ну как там у вас?– начал Вано.

– Сносно.

– Замучил он нас.

– Что ж ты так, Лёх? Несчастного Витька мучаешь.

– А что ж поделать, если он играть не хочет?

– Сколько ж можно!

– И так по полчаса играем.

– Не приуменьшай.

– Наверное, заставляет тебя хорошую музыку играть?– снова посочувствовал Вано.

– Ага.

– А по-моему, дельно.

– Не, не так надо играть.

– Ой, только не начинай.

– Это ты Лёх правильно делаешь,– похлопал его по плечу Вано.– Ты его мучай, мучай, может человек получится.

– Чего?– засмеялся Витёк.

– Обязательно сделаю из него человека, по крайней мере, в плане музыки.

– Учёного учить – только портить.

– Учёного учить – к суициду толкать!

– Ну, ты прям как Олег.

– А то!

– Да-а.

– Вот молодцы вы. Станете большими людьми, буду я внукам хвалиться, что учился с такими знаменитостями.

– Это если Витёк совсем не забьёт.

– Популярность– это попс.

– А все только и хотят, что популярности, значит смысл жизни– попс.

– Ага.

– И система– попс, а в мире всё упорядочено, даже хаос сейчас можно систематизировать, значит и мир– попс.

– Ага.

– И человек, как нечто где-то обитающее и чего-то хотящее– тоже получается попс.

– Ага.

– Тогда панк– это всё против всего, что ли?

– Ага.

– Против жизни, против мира, против человека?

– Именно так.

– Так почему же тогда ты до сих пор жив?

– Трр,– остановил их Вано.– Ну, опять вы…

– Вот всё время он хочет меня обломать.

– Я тебя не обломать хочу, а повернуть лицом к действительности.

– Во-во, и правильно делает,– поддакнул Вано.

– О-ой,– вздохнул Витёк, но говорить больше ничего не стал.

Вано продолжал.

– Так что ты, Лёх, давай, учи его.

Витёк рассмеялся.

– Я чувствую себя как первоклассник.

– А так оно есть,– Вано был сегодня манерно серьёзен.

– Так что теперь, если будешь неправильно играть, буду ставить в угол.

– Всё понял, учитель. Только от этого вряд ли что изменится.

– Изменится, всё изменится. Мы ещё покажем, на что мы способны!

– Солидно.

– Да уж.

– А, кстати, я вчера ещё одну песенку придумал, надо будет в понедельник её поиграть.

– Издеваешься, что ли? Ты уж какую-нибудь одну выбери.

– Ладно, выберу, а может, скомпоную как.

– И что-то тебе в последнее время сплошные мелодии, вставки и рифы придумываются, хоть бы один текст написал.

– Ну это уж по твоей части. Ты у нас футурист, тебе и карты в руки.

– Спасибо за оказанное доверие.

– «Вместе мы сила»,– процитировал Алексей один известный лозунг.

Подошёл Олег.

– Здорово.

Олег не поздоровался.

– Слыхали новость?

– Какую?

Судя по интонации, новость была важная.

– Диман вчера на мотоцикле разбился.

Улыбки сразу сошли с лиц.

– Как так?

– Вот так.

– Живой?

– Какой там! Завтра хоронят.

– Ни хрена себе.

Алексей вздохнул.

– Хоть и сволочью он был редкостной, а, тем не менее, даже жалко как-то. Он же. по-моему, только в девятом классе учился.

– Угу,– кивнул Витёк.– Сволочь, не сволочь, а человек всё-таки.

– Вот так-то вот.

– Догонялся.

– Рокер,– добавил шёпотом Вано.

Они замолчали, не зная, что сказать.

Тишину нарушил Алексей.

– Вот интересно, терпеть его не мог, а всё равно…

– Да-а.

Прозвенел звонок. Класс давно уже был открыт.

– Ну ладно, Бог с ним, пошли учиться,– Олег взял рюкзак и направился к классу.

– А ты, кстати, домашку сделал?

– Не, а ты?

– Нет. Лёх, сделал?

– Ща дам, обождите…

Понедельник.

Как и было уговорено, сегодня была репетиция.

– Лёх?

– Одну секунду.

В комбиках появился фон.

– Готово.

– Что играть будем?

– Давай две первые, только без перерыва.

– Ну, давай.

Соловей начал отсчитывать.

– Стоп, стоп, стоп,– остановил его Алексей.– Я же здесь один начинаю, зачем отсчитывать?

Соловей кивнул.

– Поехали.

Алексей проиграл вступление, Витёк и Соловей подключились в нужном месте и в нужное время. В целом песню сыграли довольно-таки хорошо.

Вторую песню сыграли не хуже.

– Вот, уже неплохо,– обрадовался Алексей.

– Просто замечательно.

– Ну не то чтобы уж замечательно, но…

– Тебе не угодишь.

– «Угодишь, угодишь».

– Ну что?– Витёк обречённо вздохнул.– Третью?

– Угу.

Здесь Соловей отсчитал всё правильно.

Витёк в одном месте немного сфальшивил и смазал концовку.

– Ну, правда, как заколдовано,– усмехнулся Алексей.

– Давай, что в прошлый раз учить начали.

– Давай.

Соловей уже начал вступление на ударных.

– Стой!

Соловей остановился.

– Я забыл партию припева.

– Ну, ты даёшь!

– С каждым бывает.

– Но с тобой раз в десять чаще,– Алексей наиграл припев.– Вспомнил?

– А, всё, вспомнил.

– Играем.

Алексей кивнул Соловью.

Соловей проиграл вступление. Подключились бас и гитара. Витёк не вовремя вступил с вокалом.

– Ну, опять,– расстроился Алексей.

– Не привык ещё.

– Чувствовать же надо.

– Да ладно тебе.

– О-ой, ещё раз сначала.

Снова. В этот раз отыграли до того места, где должно было быть соло.

Витёк нигде не сбился.

– Крут я?– обрадовался он.

– Да уж, впечатляет,– Алексей то ли хвалил, то ли издевался.

– Могу же, оказывается.

– Позор.

– Это почему ещё?

– Ты профессионально сыграл.

– О нет! Как я мог?– схватился за голову Витёк.

Алексей усмехнулся.

– Ты со своим антипрофессианализмом ещё больший систематик, чем я.

– Он «анти», он не может быть системой в принципе.

– Может. И твоё отношение к этому тому подтверждение.

– Не правда.

– Ладно, играем.

Соловей сделал всё, как надо, вот только Витёк слишком растянул конец строки, в результате чего совсем выбился из ритма.

Алексей не стал читать мораль.

– Ещё раз.

Заново. Теперь Витёк сбился с вокалом при переходе на припев.

– Ну, твою мать!– начинал злиться Алексей.– Сколько ж можно? Простейшая вещь, а даже с четвёртого раза сыграть не можешь.

– Ничего себе простейшая вещь! Так наворочено, что хрен сыграешь.

– У тебя всё наворочено.

– Не нервничай.

– Ладно, давай ещё раз.

Витёк сыграл и спел всё правильно, только слишком напряжённо.

– Это уже лучше, расслабься только.

– Не могу, а то опять сбиваться начну.

– Не будешь.

– Ты так думаешь?

– Ага.

– Ну, хорошо, я попробую.

– Соловей, начинай.

Витёк ощутимо сфальшивил в припеве, однако ж половину песни отыграли полностью.

– Нормально. Ещё немного поиграть, и вообще будет хорошо. Заново.

Вступление без ошибок, куплет тоже без ошибок, а вот в припеве Витёк снова сфальшивил, причём в том же месте.

Алексей как-то не по-доброму вздохнул и посмотрел на Витька.

– Так научи меня,– поднял руки Витёк.

– Ну, ну, тебя научишь.

– Долго мы ещё будем?– послышался голос Соловья.

– Да, пора заканчивать.

Алексей удивлённо вскинул брови.

– А новая песня?

– Не, не лезет.

– Вот ничего тебе не лезет, а что лезет, то перенаворочено.

– Что уж поделать.

– Ладно, не будем ничего сегодня учить. И так почти час играем.

– Мудрые вещи ты стал говорить.

– Ещё разок до соляка и пойдём.

– Последний раз?

– Да.

– Хорошо.

Сыграли. Витёк нигде не сбился, не сфальшивил, однако ж неестественность в вокале чувствовалась.

Алексей не стал придираться.

– Ну и хватит, пошли.

– Пошли.

– Здорово Витёк.

– Привет. Олега ещё нет?

– Нет, а зачем он тебе?

– Да кое-что списать надо.

– У Лёхи спишешь.

– А он пришёл?

– Нет, как видишь.

– А что, он на первом уроке не был?

– А я откуда знаю.

– Ты ж всё-таки его сподвижник по партизанщине и борьбе,– усмехнулся Вано.

– Не богохульствуй.

– Прости мою душу грешную. Но всё равно ты знать должен.

– Да почему хоть? Ничего я не должен.

– А что ты такой нервный сегодня?

– Я нервный?

– Да, ты.

– Неправда.

– Опять вчера с Лёхой конфликтовали?

– Ага.

– Что же так?

– А кто его знает.

– Прям, уж и не знаешь.

– Догадываюсь.

– Ну.

– Я бы тоже меня не выдержал, если бы играл, как играю, а хотел бы, как хочет Лёха.

– Чего?– не понял Вано.

– Тяжко ему, говорю.

– А я-то думал, что он уже свыкся.

– Я тоже так думал.

– Я…

Подошёл Олег.

– Приветствую! Что такие убитые?

– Вот, Витька обижают.

– Кто же этот подлец?

– Лёха.

– А-а, ну это хорошо.

– Терпение у него кончается.

– У кого?

– У Лёхи.

– А вот это плохо, ещё забить вздумает.

– Ага.

– Не, не забьёт,– не согласился Витёк.– Он за это дело серьёзно взялся.

– Ты так думаешь?

– Естественно! Почти две недели ни дня отдохнуть не дал.

– Если он захочет, он всё сделает.

– Главное – хотеть,– заметил Олег и широко зевнул.– Сколько там время?

– Через пять минут звонок.

– Спит он ещё, что ли?

– Вон он,– кивнул Витёк на лестницу, по которой неспешно поднимался Алексей.

Они поздоровались.

– А мы только что о тебе вспоминали.

– Да ну? Радость-то какая! Надеюсь, только хорошее?

– А как же.

– Врёте вы всё. Подлость, наверное, какую-нибудь затеваете, да?

– Как ты мог такое подумать?

– А что ж тогда обо мне говорить?

– О твоём могучем и непоколебимом творчестве.

– И к какому же выводу вы пришли?

– Что учить тебе его и учить,– Олег похлопал Витька по плечу.

Алексей улыбнулся.

– Да уж. Боюсь только, что сил моих не хватит.

– Я стараюсь,– состроил виноватый вид Витёк.

– Да?

– Честное слово.

– Плохо, значит, стараешься, с таким старанием моё терпение скоро закончится.

– Что ж ты тогда делать-то будешь?

– Скроюсь от вас.

– Не, не, не, нельзя тебе уходить.

– Это почему же нельзя?– удивился Алексей.

Вано задумался.

– Жалко будет,– кратко и ясно ответил вместо Вано Олег.

– Ну, у меня ж не ангельское терпение!

– А ты всё равно терпи.

– «Христос терпел и нам велел»,– пропел Витёк, но говорить больше ничего не стал.

– Ну, я же не Христос.

– Это ничего не меняет. Уходить ты просто не имеешь права.

– Да, да.

– Да никуда я не ухожу,– Алексей радушно заулыбался.– Что вы так разнервничались?

– Вот и хорошо.

– Угу.

– Но и вечно я…

– Т-с,– цыкнул на него Вано,– не надо слов.

– Кстати, Витёк, когда играем?

– Вот замучил ты меня, ну давай хотя бы завтра.

– Завтра?– Алексей задумался.– Ладно, завтра так завтра.

– Будем новую песню разучивать?

Алексей пожал плечами.

– Там видно будет.

На следующий день состоялась очередная репетиция.

– Ну что сегодня играть будем?

Алексей задумался.

– Давай-ка, наверное, из старенького.

– Может последнюю?

– Можно и последнюю.

– Поехали.

Песня была сыграна без ошибок. Витёк не сбивался и вообще играл лучше некуда. Соловей тоже нигде не сплоховал. Даже концовка получилась такая, какая и должна была быть.

– Вот это я понимаю!– обрадовался Витёк.

Алексей не был до такой уж степени доволен.

– Не, что-то не то.

– Да ты что? Всё, круче некуда.

– Не,– ещё раз повторил Алексей.

– Ну и что теперь?– Витёк заметно помрачнел.

– Не знаю.

– Да всё уже, радуйся, у нас наконец-то получилось её сыграть.

– Надо кое-где подправить.

– Ну, вот опять стало не устраивать.

– Почему опять?

– Потому что раньше тебе эта песня нравились.

– Ну а сейчас разонравилась, может же быть такое.

– Может,– согласился Витёк, однако ж, мнение у него было другое.

– А что же ты тогда?

– Не нервничай.

– Я не нервничаю, просто не нравятся мне отдельные моменты и всё.

– Ой, ну и вредный же ты.

– Я не вредный, я упорный.

– А какая разница?

– Вредный – это тот, который лишь бы назло, а упорный – это упорный, стремящийся.

– Ну, я и говорю, вредный ты.

– А ну тебя.

– Ну, так где будем исправлять?

Алексей задумался и что-то наиграл на гитаре.

– Не знаю.

– То есть?

– В целом как-то не так.

– Ты же сам это придумал.

– Ну, вот разонравилось и всё тут!

– Ну а другие песни?

– Те тоже надо бы местами доделать.

– Всё-то тебе разонравилось.

– Ага,– лениво ответил Алексей и опять что-то наиграл.

– Этак мы всё повыкинем, а играть тогда что будем?

– Ничего,– Алексей усмехнулся.

Витёк так понял, что Алексей сегодня просто не в настроении.

– Ладно, давай новую учить.

– Ты так думаешь?

– Ну, давай,– Алексей сразу приободрился.

– Наиграй.

– Значит так…

Алексей наиграл то, как по его мнению, должна была выглядеть эта песня, попутно всё объясняя.

– Недурно.

– Да уж.

– Мне играть с самого начала?

– Ага, слушай вступление.

Алексей сыграл вступление и показал Витьку, как надо играть.

– Ясно?

– Чуть-чуть.

– А точнее?

– Не особо.

– Ладно, ещё раз. Вот тут…

Алексей сыграл ещё, Витёк более или менее повторил.

– Теперь давай вместе.

Витёк забыл небольшой переход.

– Ну?

– А здесь как?

– Придумай что-нибудь.

– Что?

Алексей в очередной раз зло выдохнул.

– Ну, у тебя руки есть?

– Есть.

– И уши вроде бы тоже есть, не всю ж жизнь я тебя учить буду.

Витёк задумался. Наконец он вставил тремоло со слайдом.

– Сойдёт?

– Да, только возьми тональность повыше, у нас всё-таки Ля, а не Ми.

– Ты о чём?

– Всё то же самое, только на третьей струне.

– А-а.

Витёк сыграл первые четыре такта и эту маленькую вставку.

– Так?

– Пойдёт,– хотя лицо Алексея никакой радости не выражало.

– Что там дальше?

– Смотри.

Алексей проиграл вступление и куплет.

– Вроде бы ясно.

– Давай сначала.

Витёк после перехода попал пальцем не на тот лад.

– Ну ты вообще…

– Промазал,– сухо констатировал Витёк.

– Ты ещё медиатор начни ронять.

– Ладно, ладно, не кипятись.

– Опять сначала.

Витёк сыграл правильно, только немного неритмично.

– Уж ритм пора бы научиться держать.

– Это просто Соловей не играет.

– Соловей!

Соловей задал ритм.

Витёк перед самым куплетом не рассчитал с длительностью тремоло и совсем выбился из общей партии, заодно сбив и Соловья.

Алексей начинал злиться.

– Ну, неужели ты такта не чувствуешь?

– Прям уж и ошибиться разок нельзя.

– Если бы разок.

– Забей.

– Ну что значит забей? Никакого терпения уже не хватает! И ты, Соловей, ты должен задавать ритм, а не подстраиваться под нас.

– Я знаю,– промурызнул Соловей.

– Ещё раз с самого начала.

Сыграли лучше, но ещё далеко не идеально.

Алексей махнул рукой.

– Давай дальше. Куплет состоит из двух частей, два рифа с общей темой, потом играем…

Алексей объяснил всё как можно доступнее и показал, как надо играть.

Витёк кивнул.

– Понял.

– Точно?

– Точнее некуда.

– Ну-ну,– Алексей не улыбнулся.– Погнали с самого начала и до конца припева.

Соловей задал ритм.

При переходе одной части припева в другую, Витёк сбился с ритма.

– Во, ты затрепал.

– Так…

– Ну что хоть здесь сложного? Проще уже некуда.

– Но…

– Такую хренотень, и то уже сыграть не можешь. Ну и как с вами играть прикажешь?

– Играл же.

– Я уже охренел тут с вами. Не-е, к чёртовой матери такую игру, это…

– Да что хоть ты так разнервничался?

– Да ничего!

– Давай ещё раз.

Алексей отвернулся и поставил аккорд.

– Соловей, начинай.

Сыграли не сбиваясь, можно даже сказать, что хорошо.

– Ну? Я же говорил.

– Такое ощущение, что из тебя каждую ноту клещами вытаскивают.

– Это ты уже придираешься.

– Ещё раз и сделайте проигрыш на соляк.

– Ясно.

И всё-таки Витёк забыл, что должно было быть соло.

– Это ты так понял?

– Запамятовал.

– Не, так играть нельзя. Только нервы портить.

– Ты эти пораженческие мысли брось,– улыбнулся Витёк и погрозил пальцем.

– «На хрен, на хрен» – кричали пьяные пионеры, – прошептал Алексей и добавил. – Ещё раз сначала.

Витёк нигде не сбился, что можно было считать огромным прогрессом.

– О!

– С ума сойти,– процедил Алексей.

– Как-то ты странно радуешься.

– Уж как умею.

– Я же сейчас ни единой ошибочки не сделал.

– Ура!

– Может мне завокалить?

– Не, не, не, это уже не сегодня, я больше не выдержу.

– Да ладно тебе.

– Ещё хотя бы десять минут, и я тебя просто прибью.

– Да?

– Всё, на сегодня хватит.

– Но…

Но Алексей уже отключил гитару и положил медиатор в карман.

– Как хочешь,– Витёк даже немного расстроился.

– И играй дома больше, а так… На хрен такую игру.

– Угу.

Они отключили аппаратуру и, сухо попрощавшись, разошлись по домам.

На следующий день Витёк, естественно, был не в настроении.

– Что это ты сегодня такой молчаливый?– вкрадчиво спросил Вано.

– Мафон сдох?– попробовал догадаться Олег.

– Нет.

– «Инструкцию» зажевало?

– Хуже.

– Что же может быть хуже?

– Да так…

– Ну, говори.

– Да Лёха… Достал.

– Достал?

– Ну не совсем, конечно, но уже напрягает.

– Кричал и злился?

– Ага.

– А за что?

– А кто его знает? Вроде всё как обычно, даже лучше, а ему всё не то.

– Да?

– Да. Всё-то ему разонравилось. Не, ну сам же всё придумал, а теперь нос воротит.

– Бывает,– протянул Олег.

– А может, это ты его довёл?– Вано сделал недоверчивое лицо.

– И ты туда же. Не было такого, говорю же, всё, как всегда, ничего особенного. Или даже лучше, новую песню за пятнадцать минут выучили.

– А он?

– Сказал, что сойдёт, и поспешил домой.

– Во, даёт!

– Что это он?

– Н-да, довели вы его всё-таки.

– Ой, только не надо вот этого! Не такие уж мы и нули, тем более что за эти две недели у меня прогресса больше, чем за все прошедшие полгода.

– Вот оно как.

– Ну, тогда он заболел бешенством.

– Точно. Надо будет сегодня посмотреть, будет ли он пить чай в столовой.

– Да.

– Как бы он не надумал забросить это дело, вот чего бойся.

– Ага.

– Мы сегодня к вам придём,– пришёл к выводу Вано.

– Мне всё равно, у Лёхи спрашивайте.

Как раз подошёл Алексей.

Они поздоровались.

– Мы решили прийти к вам сегодня.

– Не, сегодня мы не пойдём.

– Что же так?

– Неохота. Завтра.

– А может всё-таки…

– Не, пойдём завтра. Сегодня у нас будет выходной.

– Ну, тогда мы завтра придём.

– Приходите, мне без разницы,– Алексей сегодня тоже был не в настроении.

– Вот и чудненько.

– А что это вы надумали?

– А ты на Витька ни за что стал ругаться.

– Ничего себе, ни за что!

– А за что же?– в принципе Витёк не злился, он вообще не имел свойства злиться, но, тем не менее, ему всё это не нравилось.

– А сколько же можно так играть?

– Ты сравни, как мы играем сейчас, и как играли две недели назад.

– Да уж, разница огромная.

– Не, Лёх, ты тут, конечно, тоже не прав.

– А вы-то откуда знаете? Вы же и ноты не слышали из того, что мы играем.

– Ну, вот мы и придём, послушаем.

– Приходите, приходите, сами увидите.

Несколько секунд стояла напряжённая тишина.

– Как-то медленно у вас всё стало продвигаться, а концерт-то меньше чем через две недели, пора бы уж и заявку подавать,– заметил Олег.

– Заявку,– Алексей усмехнулся.– Да какой там концерт? Он нам уже и не светит.

– Почему это?– не понял Витёк.

– Потому что всё, что у нас сейчас есть– это полнейшая чушь, стыдно показывать.

– А раньше ты говорил…

– Во, ты даёшь,– прервал Вано Витька.– Ты же к этому концерту…

– Ну, достали вы меня! Разонравились мне эти песни и всё тут, не могу я их играть, их все переделывать надо.

– Жестоко,– вздохнул Витёк в предвкушении.

– Что-то ты совсем почах.

– У меня ж терпение тоже не железное.

– Ты ещё уйти вздумай.

Алексей удивлённо посмотрел на Вано.

– А что?

– Правда, что ли, собрался?– не поверил Витёк.

– Пока нет, но такая игра у меня уже вот где сидит,– он провёл ребром ладони по шее.

– Ни в коем случае. Это же твоё призвание.

– Да какое там… Я и играть-то путём не умею.

– Во, ты загнул!

– Ну, может самые основы.

– Вот и развивайся.

– Так,– Алексей сделал акцент на это слово,– я уже охренел развиваться.

– Не, даже и не думай.

– Там видно будет,– Алексею не хотелось говорить на эту тему.– Пока я ещё ничего не решил.

– Никаких «видно», ты же…

– Что хоть вы меня уговариваете? Я сам знаю, что мне делать, а что нет.

– Всё, молчим,– Вано поднял руки.

Они замолчали.

Наконец начался урок, прервав противную, липкую тишину.

Репетиция.

Соловей, как обычно, молча сел за ударную установку, Витёк и Алексей подключили гитары. Вано и Олега пока ещё не было.

– Ну что, новую?

Алексей кивнул.

– Соловей, последнюю.

Песню сыграли до середины второго куплета, где Витёк сбился с вокалом.

– Я же всё-таки первый раз её с вокалом играю.

Алексею надоело что-либо говорить.

– Ещё раз.

Сыграли ещё раз. Теперь никто и нигде не сбился, только вот Витёк опять пару раз сфальшивил.

– Можно сказать, неплохо получилось.

Алексей усмехнулся.

– Если ты не сбился, это ещё не значит, что всё хорошо.

– Не привередничай.

– Тем более, что это скорее случайность.

– Прям уж…

– Ладно. Давай позапрошлую, а потом сразу эту.

– Давай.

Соловей в первый раз совсем запутался в своём барабанном вступлении, но со второго раза вышло более или менее нормально. В остальном, всё было весьма и весьма неплохо, даже можно сказать замечательно, но Алексей всё равно был недоволен.

– Не, надо концовку переделать.

– В той?

– Да.

– Зачем?

– Не звучит.

– Всё в тему, красиво, что ещё надо?

– Не, всё равно не то.

– Ну, как знаешь.

– Давай последнюю ещё раз.

Витёк сразу же запоздал со вступлением.

– Витёк!

– Прям, уж и сбиться разок нельзя стало.

Соловей снова отсчитал.

Витёк два раза сфальшивил в партии баса: один раз нечётко извлёк звук, второй раз заглушил.

Второй ошибки Алексей не выдержал. Он остановился.

– Не, так играть нельзя,– уж в какой раз повторил он.

– Ну подумаешь, ноту заглушил. Ты ж никогда на такие мелочи и внимания-то не обращал.

– Не надо, я всегда обращал и буду обращать, потому что играть надо или по-нормальному, или не играть вообще.

– А если по-нормальному хочется, но не получается?

– Это уж извини, сначала научись.

– Вон ты как заговорил,– расстроился Витёк

– А ты как думал? Хрен ли я тогда тут вообще в сами маюсь?

– Но прогресс же есть

– Да-а, прогресс неимоверный. Если…

– Всем привет!– в зал вошли Олег и Вано.– Почему такие унылые лица?

– Как обычно.

– Придирается,– добавил Витёк.

– Я не придираюсь, я хочу играть так, как положено, а не как вы играете.

– Да ладно тебе Лёх, не злись,– Вано сел на первый ряд, Олег рядом.

– Попробуй тут не злиться.

– Лучше залабайте нам что-нибудь

Витёк поправил микрофон и кивнул Соловью.

В первом же припеве Витёк основательно сбился с вокалом.

– Вот,– показал на него Алексей.

– Бывает,– как обычно парировал Витёк.

Все согласились именно с Витьком.

– Заново.

Теперь Витёк немного сбился в самой середине соляка.

– Ну, твою мать!

– Да это же даже и не заметно, что ты остановился-то?

– А что случилось?– искренне удивился Олег.

– Не, ну это мелочь, это даже как-то не серьёзно,– Вано хоть и заметил ошибку, но не обратил на неё особого внимания.

– Сговорились вы, что ли?– возмутился Алексей.

– Да нормально всё.

– Ничего себе нормально! Это уже не песня получается, а набор звуков не в тему.

– Не преувеличивай,– вставил Витёк.

– Да ну тебя! И на хрена я соглашался?

– Ладно тебе. Давай ещё раз.

– Погнали. Теперь предпоследнюю.

Витёк запоздал с вокалом.

– Ну вот. Скажете, опять всё нормально?

– Давай ещё.

– А зачем?– Алексей усмехнулся. Злой он был сегодня.– Всё равно ж ничего не изменится.

– Не, ну мы же не зря приходили.

Алексей махнул рукой.

Витька всё это тоже раздражало, от чего он, естественно, играл не лучше.

– Поехали,– пробурчал Алексей и поставил пальцы на нужные лады.

Соловей задал ритм.

В самом-самом конце, уже при повторении припева, Витёк слишком уж увлёкся вокалом и совсем забыл, что на басу надо играть в ритм, а не под вокал.

Алексей опять разозлился.

– Ой ё-ё…

– Ну, увлёкся я малость, зато, согласись, вокал был то, что надо.

– У тебя одно из двух: или бас, или вокал.

– Мы же эту песню только второй день репетируем.

– Эту хрень можно за полчаса довести до совершенства.

– Но это если только такие гении, как ты,– съехидничал Витёк.

– Да иди ты!– Алексей был злее некуда.– Затрепали,– он спрятал медиатор в карман и выдернул джек из гитары.– К чёртовой матери такие репетиции, никакого терпения не хватит.

– Ты куда это?– насторожился Витёк.– Рано же ещё, мы и полчаса не поиграли.

– И не поиграем,– Алексей поставил гитару на подставку.

– Лёх, ты что?– Вано отказывался что-либо понимать.

– Любому терпению приходит конец.

Алексей спрыгнул со сцены и взял куртку.

– До концерта ж неделя осталась.

– Да и хрен с ним! На кой он мне сдался-то?

– Ты ж почти две недели, как помешанный…– хотел было вставить Витёк, но Алексей не дал.

– Я же сказал русским языком – надоело!

– Лёх, ты хоть подумай, что ты теряешь,– Вано всё ещё хотел его отговорить.

– Ну, ради нас,– добавил Олег.

– Ну что ради вас? Сказал же – не могу я больше играть, не хочу, и не надо меня уговаривать. Если я сказал, что я не хочу, значит, не хочу и все эти уговоры– пустая трата времени.

– Лёх!

– Ну, Лёх, правда…

– Всё! Не буду я больше играть, не ради вас, не ради кого бы там ни было ещё.

Алексей направился к выходу.

Вано хотел схватить его за куртку и попытаться ещё раз отговорить, но Алексей скинул его руку.

– Мы его не переубедим,– успокоил Вано Олег.

Они молча сели на свои места. Соловей положил палочки на барабан. Витёк стал снимать гитару.

Алексей закрыл за собой дверь.

7.05.03 – 15.06.03

Четыре человека

«Не изучая мудрости, нельзя быть счастливым».

Сенека, «Письма Луциллию».

15.02.03 14:21 – 14:27

«Вот и мой троллейбус…»

– Эй, поосторожней!

– Извините.

– Встал тут…

– Что?

– Костик, ты что ли?

– Извините…

– Не узнаёшь?

– Оля?

– Вот так встреча, да?

– Да.

– Сколько ж мы с тобой не виделись?

– Да лет пять уж, наверное.

– Ну рассказывай, чем занимаешься? Эй, женщина…

– Сейчас ничем.

– Что же так?

– С прошлой работы уволился, а новая… Сегодня звонили, а там – кто его знает? Да и кому сейчас нужны теологи?

– А-а, ты всё…

– Я…

– Выходите?

– Нет.

– Ну и как успехи на божественном поприще?

– А какие тут могут быть успехи?

– Получается, жизнь у тебя безуспешная.

– Вроде того.

– Значит, плохо молишься.

– Шутишь всё?

– Да не обижайся, я же не со зла.

– Я и не обижаюсь, я вообще никогда…

– Я вот тоже на прошлой неделе в церковь ходила.

– Да?

– Угу, мать что-то приболела.

– Значит веруешь?

– Конечно, разве можно ни во что не верить?

– Верить во что-то и верить в Бога– очень разные вещи.

– Ну, тогда я верю в Бога.

– Я не вижу веры.

– Откуда ж ты знаешь?

– По глазам вижу. Не то ты…

– Ну вот, ты мне ещё проповеди читать начни. Ты можешь хоть раз поговорить как нормальный человек?

– Извини, но по-другому я не умею.

– На следующей выходите?

– Нет.

– Смотри, куда наступаешь.

– Простите.

– А ты всё такая же…

– А что он под ноги не смотрит?

– Добрее надо быть, добрее.

– Зачем?

– Ты же верующая, должна понимать.

– Не понимаю.

– «Возлюби ближнего своего, как самого себя».

– За что же мне его любить-то?

– За то, что он человек. Все мы твари Господни, все мы равны и…

– Это где ж ты увидел равенство?

– К сожалению…

– Вот именно.

– И дело не в том, что мы не равны, а в том, что мы не хотим быть равными, а ведь в Библии сказано: «До чего мы достигли, так и должны мыслить и по тому правилу жить», а мы всё…

– Ну, опять ты…

– Много греха в тебе.

– Я ж меньше месяца назад причащалась, на прошлой неделе ходила, а ты…

– Ходить в церковь нужно не раз в месяц, когда свечку за здравие поставить надо, а хотя бы по воскресеньям.

– А стирка, уборка?

– Не о том ты думаешь, Оля, не о том.

– А ну тебя. Что меня учить? Зачем?

– «Не здоровые имеют нужду во враче, но больные».

– Ты библию наизусть, что ли, знаешь?

– Библию знать нельзя, о том, что там написано, можно только догадываться.

– Ну и как?

– Что «как»?

– Много до чего догадался?

– С каждым разом больше. Вера…

– Вера…

– Не выходите?

– Нет. Ты ж ещё, в принципе, молодой мужик, женился бы, детишки там… А ты всё Бога познаёшь.

– Видимо такой Он выбрал мне путь.

– Странный ты.

– Я не странный, я верующий. Попробуй поверить и ты увидишь, насколько проще станет жизнь.

– Да хорош тебе, надоело.

– Как скажешь.

– Лучше посмотри, какая сейчас остановка будет.

– Разрешите…

– Мясокомбинат.

– О, моя, ну мне пора.

– Рад был тебя встретить.

– Я тоже.

– До свидания.

– Ага, пока.

15.02.03 15:08 – 15:12

– Минус, Смирнов. Когда хоть вы учиться начнёте? Как хоть так вообще можно жить? Вы ж даже ни черта в самих себя не разбираетесь и не хотите разбираться.

– Мы же всё-таки прибористы, а не философы.

– Вы, прежде всего, люди. Или, может, ты робот, которому задали программу паять схемы?

– Проектировать.

– Боюсь, на это вам мозгов уже не хватит.

– Козёл.

– Чего? Кто-то не доволен? Нет? Ладно, дальше.

– Грибков.

– Здесь.

– Ну-ка расскажи мне об основных школах Древней Греции. Уж какие вспомнишь.

– Ну-у… Философия Древней Греции делится на два основные этапа: досокравский и…

– Чего?

– Ой, досократовский.

– Ладно, ясно. Расскажи-ка мне тогда, Грибков, какая школа тебе наиболее симпатична.

– Школа?

– Ну, хорошо, какой философ.

– Наверное… Платон.

– Почему?:

– Ну, там идеальное государство…

– И ты с ним согласен?

– Да.

– И ты хотел бы жить в таком государстве?

– В принципе, да.

– По-твоему философы могут управлять такой сложной машиной, как государство?

– Они же философы, они…

– Умные люди… Если они променяли свои мысли, свои заботы на заботу о других людях, они уже не философы. Другое дело, конечно, что, имея такую власть, никто ни о ком заботиться не будет, ну если только для рейтинга, чтобы остальные не бунтовали.

– Но ведь философы…

– Философы тоже люди, так что такое устройство аппарата управления очень в скором будущем перейдёт в банальный тоталитаризм, ибо рано или поздно победит один сильнейший философ, кто-то перегрызёт все глотки, тем более, что такая власть того стоит.

– Но, Владимир Николаевич…

– Победит сильнейший, это очевидно, а кому он передаст власть? Конечно же, тому, кто поближе, то есть родственнику, предпочтительно сыну, и что же тогда получается? Монархия. Просто монархия. Возможен, конечно, и другой путь, если постоянно расширять границы данного класса, но тогда уже после второго-третьего такого «расширения» у руля будут уже далеко не философы, а те, кто лучше умеет брехать, и кто имеет больше денег. Вот вам и всё Платоновское государство, лет на десять, от силы.

– А какое же тогда государство идеальное?

– Какое? Этот вопрос не имеет смысла; нет такого понятия, как идеальное государство, не может его быть в принципе. Если угодно, слегка расширим вопрос: какие отношения между людьми как таковыми и государством идеальны? Ответ: свободные. Я думаю, это очевидно. При каком строе свобода максимальна?

– Коммунизм.

– Кто сказал? Ну вы… Анархия, только анархия. Идеальное государство– это отсутствие государства. Ясно?

– Да.

– Это свобода, это… Да ни хрена вам не ясно. Садись Грибков, пока что точка, чтоб на следующем семинаре…

– Всё выучу.

– Смотри мне.

– А как должен вести себя человек при анархии?

– Странный вопрос. Вообще-то человек всегда должен вести себя одинаково.

– И как же?

– Поставить себя выше всех. Взгромоздиться рядом с богом и смеяться оттуда над всем, что там внизу делается, ибо тогда уже никто не будет тебя достоин.

– А как же люди?

– А что люди? Если ты станешь богом, пусть и только для себя самого, они превратятся в крошечных букашек, которые для тебя будут никто и ничто.

– Но так ведь меня все будут ненавидеть.

– Если ты назначил себе такую цену, что тебе их ненависть? Они же всего лишь мерило твоего Я. «Ты ценишься настолько, насколько в состоянии назначить себе цену», себе, понимаете?

– …

– Не понимаете. Ну да ничего, этого нельзя понять с чужих слов, к этому надо прийти, а чтобы прийти, надо поверить в себя, по-настоящему поверить, да только кто на это нынче способен? Звонок, да?

– Да.

– К следующему семинару знать Древнюю Грецию назубок.

…

– Владимир Николаевич.

– Да.

– Вам только что звонили из университета имени…

– И?

– Просили перезвонить, это по поводу работы. Бумажка с телефоном на столе в аспирантской.

– Угу.

«Может, наконец-то что стоящее?»

15.02.04 19:26 – 19:30

– Что мы сегодня кушать будем?

– Вкуснятину.

– Это хорошо.

…

– Что это ты сегодня сам пришёл?

– А что?

– Обычно ж тебя не дозовёшься.

– Дочитал.

– Неужели?

– Честное слово.

– И как?

– Неплохо.

– Что-то ты немногословен.

– Перевариваю.

– А-а. Про что хоть?

– Долго объяснять. О Человеке, скажем так.

– Всё-то у тебя или о людях, или о человеке. Садись, ешь.

– А о ком же ещё? Пишет же Человек, а любое произведение– это, по сути, описание себя или одной из своих сторон.

– Почему же тогда некоторые так плохо отзываются об этом самом «человеке»?

– Потому что себя не любят, а как они могут кого-то любить, не любя при этом самих себя? Как? Если нет в них такого чувства, как любовь.

– А я с тобой не согласна.

– Почему?

– У тебя…

– А что ты смеёшься?

– У тебя иногда бывает такое смешное выражение лица.

– Да, сейчас быть добрым– это смешно.

– А ты, значит, добрый?

– А какой же ещё?

– Ну и зря, слишком хорошо – тоже нехорошо.

– Уж извини, какой есть.

– Вот тебя и сократили, по доброте душевной.

– А это здесь при чём?

– Знают, что ничего-то ты не сделаешь.

– Ой, Ира, ну не начинай.

– А жить мы на что будем? Философ ты мой.

– Все беды из-за денег, все раздоры, убийства, войны…

– Не только.

– Ну, на девяносто девять процентов. Ты бы почитала Карла Маркса, у него, кстати, всё довольно доступно написано, относительно конечно.

– Доступно?

– Уж не Гегель.

– Обнадёживает. Пей чай.

– Угу. А ты мне, кстати, так и не объяснила, почему ты со мной не согласна.

– По-моему, если человек любит себя, он по-настоящему никого уже не полюбит. Любить– значит отдавать себя без остатка, а как же он отдаст себя– любимого?

– Ты путаешь любовь к себе и эгоизм.

– А это разве не одно и то же?

– Конечно же, нет. Это вообще, по сути, противоположные вещи; фундаменты у них противоположные. Поэтому и творится сейчас в мире такой бардак; Люди слишком ненавидят себя, причём за свой же образ жизни, отчего становятся ещё большими эгоистами. И ненависти столько, потому что никто себя не любит, каждый считает, что он умнее и лучше всех, а все остальные лишь средства, а в Человеке нужно видеть не средство, а именно Человека.

– Красиво, но нереально.

– Почему же? Очень даже реально. В двадцатых годах у нас же начали строить настоящий социализм, вот только Сталин всё испортил.

– Как будто при Ленине не было лагерей.

– Тогда это была вынужденная мера.

– Что ж ты в КПРФ не подашься?

– И это коммунисты?

– Телефон.

– Я ем.

– Тебя, наверное.

– А я всё равно ем.

– Ну ладно, я это ещё припомню.

– У-у, какая ты злопамятная.

– Алло.

– Здравствуйте, а Петра Дмитриевича можно?

– Одну секундочку. Петь, тебя.

15.02.03 20:04 – 20:09

«Итак, на чём я там остановился? «…по мнению вышеуказанных схоластических догматиков экзистенция изначально трансцендентна. Эта дефиниция фундирована, прежде всего, в дуализме бытия-не-в-мире, суть коего обнаруживает себя в априорном антонимировании таких сущих как «ад» и «рай». Отсюда, для того, чтобы присутствие попало в «рай», ему необходимо придерживаться определённых идеалов, норм, правил и т.п., суть которых онтологически проявляет себя в категорическом отказе от собственной самости и становлении некой человеко-самостью, можно сказать, метафизическим идеалом…» Стоп, чушь. Хотя… Ладно, потом доработаю. «Из этой трансцендентальной настроенности присутствия проистекает целый ряд сотереологических проблем, в частности присутствие в озабочении в бытие-к-богу по сути обезличивает себя путём замещения «Я-идеала» неким трансцендентным идеалом, принятым официальной церковью. Современная проблематика бытия-в-мире присутствия фундирована именно в этом (сложность акта замещения и недосказанность теологического идеала). Несмотря на кажущуюся противоречивость данной дефиниции, всё прошлое обоснование сводилось именно к этому (см. гл. 6; 7). Частично в этом и кроется то, что в определённый момент человеко-самость перестают устраивать его жизненные принципы, стремления, идеалы и это ведёт к обнаружению в себе «зова», который до того момента был заглушен заботой о бытие-в-мире среди себе подобных. К чему это ведёт? Эмпирически это проявляется в девилировании «внутри-принятого» смысла бытия, в желании отчуждения и в целом в ощущении некоего внутреннего дискомфорта. Всё это состояние в целокупности мы обозначим, как чувство абсурда. Присутствие пытается уйти от этого внутреннего конфликта, дискомфорта, суть состояния не-по-себе, но как? Только путём озабочения свой собственной самостью, то есть обнаружение и размыкание оной в себе самом. Внутреннее обоснование данного процесса было мною подробно разработано в труде «Я как самость», а потому возвращаться к тому я не вижу смысла. Временность же, обозначенная в гл. 2…» Нет, это позже. Это надо другой главой писать. Или… Нет, надо отдохнуть. Бытие-к-смерти потом, попозже.

Все уволились… Интересно, кто теперь будет? Может, наконец, кто-нибудь, кто поймёт меня? Хотя вряд ли, да и есть ли вообще такой человек? Смесь экзистенцианализма, пессимизма, стоицизма… Порою самому-то страшно. Жаль, что гения и дурака можно различить только временем. Дурак…

Но ведь с другой стороны… Заведующий кафедрой истории и философии, неплохо, да только, что толку? Какая разница? Никакой. Никакого смысла. Ничего не изменится, да и ничто и не может измениться. Глупая жизнь, что не делай– всё останется на своих местах. Так, если только мелочи какие. Ради чего тогда вообще мы живём? Если для мира бесполезно, то для чего? Получается, для самих себя, самих себя, своего «Я», своей самости. Я и смерть– всё остальное вторично. Смерть…

Что это я? Когда же я, наконец, смогу избавиться от этого проклятого состояния абсурда? Сколько можно бунтовать? Хотя, разве ж это бунт? Разве я вообще способен на бунт? Да кто я такой?.. Меня может спасти только смерть. И почему я ещё жив? Почему? «Почему я здесь? А почему бы мне здесь не быть?». Я ещё не согласен, что это мои пределы. Этим я ничего не докажу. Жизнь– это бегство от абсурда…

Нет, всё, хватит хандрить. А то опять, как в прошлом году… Ну, может, всё-таки новые люди… Может хоть они отвлекут, а то, как весна, так… Ладно, отдохнул, пора дальше писать.

«Анализ онтологической интерпретации временности…»

16.02.04 8:31 – 8:40

Здравствуйте.

Добрый день.

Вы, если я не ошибаюсь, Виталий Андреевич?

Да, а вы…

Пётр Дмитриевич.

Очень приятно.

Взаимно.

Значит, будете работать у нас на кафедре?

Совершенно верно.

Ну что же, на мой взгляд, место неплохое, коллектив тоже, так что…

Главноеколлектив, если Люди хорошие, то и работать приятно.

Ваша правда.

А кто у нас ещё?

Сейчас должны подойти Владимир Николаевич и Константин Станиславович.

Ясно. Знать бы ещё, как они выглядят, а то как-то…

Ну, Константина Станиславовича, я думаю, ни с кем не перепутаешь; теолог, понимаете ли.

О-о, даже так?

Именно так.

Очень интересно, значит, в нашу среду вкрадётся теолог?

Да-а…

Неужели я слышу смех на кафедре философии?

Добрый день.

Здравствуйте.

Здрасти. Владимир Николаевич.

Пётр Дмитриевич.

Виталий Андреевич.

Признаюсь, Я был удивлён; на прошлом моём месте я не слышал смеха уже давненько, такие люди были… даже поговорить не с кем; все себе на уме, а как есть – дураки дураками.

Ну, зачем же вы так, Владимир Николаевич? Разве философ может быть дураком?

А почему нет? Да и какие там философы…

Это точно, сейчас от философии ничего не осталось.

Люди пошли такие, что ничего и никому не нужно; вернее даже не люди, а образ жизни. Сейчас все и каждыйтолпа, а толпа не может думать. Брошенностьона…

А по-моему, не в людях дело.

А в чём же ещё, Владимир Николаевич?

В самой философии. Что, по сути, всегда была философия? Её практика. Мораль. Философия во все времена создавала ценности, творила человека, и это было её основным занятием.

Нет, ну…

Безусловно, теоретически философия занималась другим, но в действительности… Когда же все поняли, что есть человек на самом деле, ибо люди умнеют, старые взгляды перестали иметь смысл, а новые, истинные, индивидуалистические, не прижились.

Позвольте…

Да и не могли они прижиться, в индивидуализме нет морали, в общепринятом понимании.

Позвольте с вами не согласиться. Это почему же индивидуализмистинная философия? Как раз-таки наоборот, гуманизмвот где истина, именно к нему философия шла всю свою историю. Да и согласитесь, именно в эпоху гуманизма и просвещения философия была в расцвете.

В расцвете она оказалась, потому что за сотни лет капания на мозги теологией, люди соскучились по мышлению, и вот новый взгляд, просвещение. Оно же ведь всегда больше, когда начинается.

Ну, на счёт теологии вы, безусловно, правы, а вот…

Здравствуйте, я не опоздал?

Нет, нет, времени ещё достаточно.

Константин Станиславович.

…

А вы случаем не…

Кто?

Теолог?

Владимир Николаевич, я, прежде всего, христианин.

Ясненько, а мы тут как раз говорили…

И о чём же?

Да, в общем-то, это и не важно, Константин Станиславович. А вы присаживайтесь, присаживайтесь.

Ах да, спасибо.

Не за что. Мы тут ведём речь о том, почему философия сейчас есть то, что есть.

Ну здесь, я думаю, моё мнение не будет отличаться от общепринятого.

Общепринятого? У нас такого нет.

И какое же у вас мнение, Константин Станиславович?

На мой взгляд, дело в самой философии, как в науке. Философия жеэто мать всех наук, из неё всю историю что-нибудь вытягивали, очевидно, что рано или поздно от неё ничего не останется.

Боюсь, я с вами не согласен, Константин Станиславович, я бы…

Ну почему же, Пётр Дмитриевич? Отчасти Константин Станиславович прав, дело тут действительно именно в научной стороне, только вот не в количестве, а в качестве.

То есть?

Что-то я вас не понимаю, Виталий Андреевич.

Поясню. Человек стал более рационален, тем более рациональной стала наука: должна быть точность, ясная база, чёткая методология, в конце концов, должны быть ясными область, предмет и объект изучения, а в философии? Какая точность? Никакой. База? До сих пор существует и материализм, и идеализм, не говоря уж о чём-то большем. Методология? Только логика, но логика без точностипустые слова. Предмет исследования, объект…

Это отвратительно. Весь этот лингвистический анализ, да и вообще такой подход к философии… Как говорил Бердяев…

Нет, ну Константин Станиславович, тогда философия, получается, вообще не наука, и в таком случае ставить её надо в один ряд с живописью, литературой, музыкой… Давайте уж примем за основу тот факт, что философияэто прежде всего наука.

Но…

Константин Станиславович, вот вы, если я не ошибаюсь, доктор?

Да.

А вы слыхали когда-нибудь о докторе «художественных наук», о докторе музыки?

Я…

Владимир Николаевич прав.

Да, философияэто наука, но наука без метода, без объекта, без предмета, сейчас это пустая наука, в этом всё…

Виталий Андреевич, по-моему, вы слишком сгущаете краски.

Сгущаю? Я…

Я думаю, философия уж точно имеет и метод, и объект, и предмет.

Ну, методладно, а вот насчёт остального…

Объектчеловек, предметсмысл его бытия.

Извините, извините, Пётр Дмитриевич, это онтология, а онтология далеко не синонимична философии, это лишь одно из её направлений.

Ну, хорошо, пожалуй, я ещё могу согласиться с тем, что гносеология умерла; рациональность, другие науки, добили её, но онтологией не занимается больше никакая наука, кроме философии, так что сейчас следует принять тот факт, как бы дико он не звучал, что философияэто онтология, и отталкиваться следует именно от этого.

В общем-то, лично Я согласен с Петром Дмитриевичем.

А я, в отличие от Владимира Николаевича, совершенно не согласен.

Почему же, Константин Станиславович?

А теология? Это ведь, по сути, тоже часть философии, но и предмет, и объект, и метод…

Позвольте, позвольте, какая же это философия? Если только «спекулятивная»?

Ваша правда, Владимир Николаевич, это уже не совсем философия, по крайней мере, на современном этапе.

Ну вот, например, тот же Бердяев…

Да какой же он теолог?

Хорошо, а, к примеру, Эразм Роттердамский, да и вообще…

Господа, одно дело онтология со «ссылками» на теологию, и совсем другое теология со «ссылками» на онтологию.

Действительно.

Да, пожалуй, с этим, Виталий Андреевич, я ещё могу согласиться, но…

Да не о том сейчас речь, это лишь частность, главное же понять основы, в том числе, вернее даже в первую очередь, основы проблематики.

Что за основы?

В общем, что изучает философия.

Это очень растяжимое понятие, это ваше, Пётр Дмитриевич, что.

Я подразумеваю Человека, как существо мыслящее и социальное в аспекте его настоящего бытия, с дальнейшим вопрошанием к этому бытию, с целью получения ответов на такие неразделимые вопросы, как «Что?», «Как?» и «Почему?».

Как по писаному.

Я недавно на эту тему статью писал.

В общем-то, верно, изучать, безусловно, следует присутствие, и как таковое, и как в отношении его со-бытия.

А как же относительно Бога? Без Творца же нельзя познать и творение.

Это не имеет смысла.

Почему?

Образно говоря, какое бы число не получилось, если из него вычесть ноль, оно не изменится.

Это если ноль, а если…

Вот это «если», Константин Станиславович, вообще отдельный разговор.

Вот это правильно, Владимир Николаевич, изучать следует только Человека, и только относительно Людей, ибо без Людей Человекничто.

Людисредства, именно в этом контексте и следует…

Владимир Николаевич, как же так? Людии средства?

А как же иначе? Только Я имею значение, всё остальноесредства.

Владимир Николаевич…

Относительность-к-людям следует рассматривать не иначе, как брошенность, без людей, конечно же, феномен экзистенции разомкнуть невозможно.

Виталий Андреевич, не знаю, поймёте ли вы меня, но это снова «если».

Только Бог…

Безусловно «если», но, однако ж, не о том сейчас речь; главное, что рассматривать в философии, в частности онтологично, следует присутствие и его бытие-в-мире, как в статике, так и в динамике, безусловно, с разработкой прогноза и поиском путей выхода.

Да, вот это правильно.

Ну, здесь я с вами, Виталий Андреевич, не могу не согласиться.

Но всё это должно быть относительно Бога, иначе вообще теряется всякий смысл подобного изучения.

Константин Станиславович, Я уже говорил…

Это следует…

17.02.03 11:38 – 11:49

– Ну как прошли пары?

– Как обычно.

– Нет, здесь студенты, пожалуй, получше, чем в моём прошлом институте.

– Почему вы так решили, Пётр Дмитриевич?

– Что удивительно, здесь меня действительно слушали, а не делали вид, что слушают.

– Люди все одинаковы, ибо Бог…

– Да нет, не везде, если рассматривать конкретно этот пример, то здесь очень многое зависит от института, от специальности, от кафедры…

– Это не существенно.

– Но ведь именно по этому мы и судим, а значит, это и есть самое главное в Человеке.

– Пётр Дмитриевич, вы хотите сказать нам, что главное в человеке– его видимые качества?

– Для других– да.

– А в мировом масштабе, в общем?

– Что-то я вас перестаю понимать, Константин Станиславович.

– Имеется в виду, как насчёт индивидуально-онтологического понимания?

– Ну, здесь, конечно же, главное…

– Экзистенция.

– Я.

– Бог.

– Человек.

– Вот здесь вы, уважаемый Пётр Дмитриевич, не правы, сам по себе человек – ничто, только душа, как проявление Бога в твари, ведь именно этим мы и отличаемся…

– Ну, это всё само собой, это нечто априорное, хоть душа, на мой взгляд, и не проявление Бога, тем не менее – она главная, но…

– А вот Я с вами не согласен.

– Владимир Николаевич, вы…

– «Я больше чем дух», то есть, если душа и есть, она второстепенна, главное то, что Я о себе думаю, как Я себя представляю, и на что Я способен.

– Но душа– это же наша с вами основа, а что может быть главнее фундамента? Мы и душа должны быть…

– «Я не дух, и дух не Я».

– Я думаю, Владимир Николаевич прав. Экзистенция непознаваема, самость, по сути, невозможно разомкнуть в данном бытие-в-мире, поэтому «Я» действительно есть некий «дух» и…

– Не подменяйте понятия, Виталий Андреевич.

– Замените эти…

– Ну как же можно отождествлять такие вещи?

– Я в том смысле, что…

– Виталий Андреевич, эти понятия в корни различны уже в самом фундаменте, ибо душу познать можно, ежели стремиться к Богу и слушать её.

– Точно так же, как и экзистенцию.

– Вопрос о познаваемости, как мне кажется, здесь вообще неуместен.

– Почему?

– Невозможно познать то, что никак себя не проявляет.

– Почему же невозможно, Владимир Николаевич? Самость взывает через совесть, то есть…

– Совесть есть производная морали, суть извне, а вы говорите– самость, так что боюсь у вас какое-то неверное понимание данного феномена.

– Почему же?

– Если Я не переведу бабульку через улицу, Меня будет мучить совесть, так неужели ж это Моя самость, и Я сам того желал?

– А почему нет?

– Тогда получается, что человек изначально добр, стремится делать всё для других, не помнит зла…

– А так оно и есть, Владимир Николаевич, именно так. «Люди рождены друг для друга».

– Пётр Дмитриевич, это воззрение устарело ещё в веке эдак девятнадцатом.

– Истина не стареет.

– Так это истина, а это…

– Господа, не о том речь, каким бы ни был человек, совесть…

– Ну хорошо, почему же тогда если целая толпа не предала человека, а Я его предал, Меня будет мучить совесть? Ведь Я поступил так, как хотел, не смотря ни на кого, как велела мне Моя «самость»?

– Ну-у…

– Что есть совесть, вытекает из того, что есть наша основа, а наша основа есть душа, поэтому…

– Да, душа есть, это уже едва ли не неоспоримый факт.

– Пётр Дмитриевич, этот «факт» ещё ой как оспорим.

– Это уже почти доказано.

– И кто же это доказал?

– Биофизика.

– Ну, извините, какая ж это душа? Это уже не Душа, а торсионное поле.

– Вот здесь и кроется главный вопрос: что есть душа, основа основ, нечто божественное, или это всего лишь некое поле с определённой частотой, энергией…

– Виталий Андреевич, душа от Бога, в этом не может быть никаких сомнений.

– Если есть сомнения даже в боге, то как их не может быть в душе?

– Эх, Владимир Николаевич, вот и все беды в мире из-за того, что не веруют люди больше ни в душу, ни в Господа Бога нашего.

– Когда-нибудь надо взрослеть.

– В смысле?

– В смысле, что люди уже дошли до такого уровня развития интеллекта, что уже всё, что написано в библии…

– Я вас понял, Владимир Николаевич, можете не продолжать. Но разве Библия не учила добру, взаимопониманию, любви?

– Любви, это в смысле «Не любите мира, ни того, что в мире», или «Кто любит отца или мать более, нежели меня, недостоин меня…»? Извините, Константин Станиславович, но это уже не любовь, а страх, страх перед богом, вся любовь в библии сводится к «Господу Богу твоему поклоняйся, и Ему одному служи».

– Но, Владимир Николаевич…

– И это любовь отчая? Это не любовь доброго отца, а отношение господина к своему рабу.

– Господь Бог не требует поклонения, не требует, чтобы перед ним пресмыкались и восхваляли его.

– Да? А как же «…ангел Господень поразил его за то, что он не воздал славу Богу»? «Славу», и это называется «не требует восхваления»?

– Вы слишком прямо всё понимаете.

– Как писано, так и понимаю.

– Так нельзя. Это библицизм, это неправильно.

– Значит, правильно – это когда сначала искажаешь до безобразия, потом додумываешь половину своего, а потом преподносишь это едва ли не как откровение господне?

– Нет, конечно.

– Тогда я вас что-то перестаю понимать, Константин Станиславович, почему же тогда все вы, все теологи и священники, именно на такой позиции и стоите?

– Мы стоим не на такой позиции.

– На чём же тогда основано всё ваше мировоззрение, то есть, религия?

– Ну, в основе, конечно же, Библия.

– Которая сама по себе ничего не стоит, ибо «сама по себе»– это библицизм.

– Скажем, мы понимаем Библию немного не так, как большинство людей.

– А как?

– Мы…

– Вы, Владимир Николаевич, тоже упускаете ряд моментов. К примеру, там, где говорится «Не любите мира, ни того, что в мире» подразумевается не вся целокупность того, что наличествует в бытие, а лишь мир материальный, а так уже никакого противоречия нет.

– Хотя библия, да и вообще всё христианство, не смотря на общественное мнение, всё же далеко от гуманизма и филантропии, но насчёт того, что не стоит любить материальное – с этим я абсолютно согласен.

– Пётр Дмитриевич, вы правы как никогда. Весь абсурд по существу и проистекает из того, что человек слишком многого хочет от материального.

– Ох, как вы неправы. В конце концов, и материальное, и духовное– всего лишь средства, а уж какое больше нравится– это не нам решать, а конкретному человеку; только он вправе выбирать и оценивать.

– Если только он, то для кого?

– Для себя.

– И только?

– Остальное неважно, только Я имею значение.

– Владимир Николаевич, по-вашему, духовное– средство?

– И духовное тоже. Всё средство для достижения конечной цели– власти.

– И Люди?

– Люди в первую очередь.

– Ну, Владимир Николаевич, ну разве так можно?

– Не только можно, но и нужно.

– Хотя, да пусть даже всё средства, здесь это можно допустить, тем не менее, следует отдавать себе довольно-таки неприятный отчёт, что сейчас материальным путям и средствам отдают большее предпочтение, чем тем же духовным.

– Да, Пётр Дмитриевич, деньги, деньги…

– Деньги всего лишь мера.

– Да, но не «всего лишь».

– Ну-у, может быть Я и приуменьшил значение меры, но мера она и есть мера, это не цель, не идеал.

– Как раз-таки цель.

– Ну, хорошо, в каком-то приближении это действительно цель, но цель промежуточная, необходимое средство для достижения власти.

– Это Дьявольская цель, это от Дьявола, а не от Бога. Да, это, конечно, тоже цель, но от неё надо отказываться, с нею нужно бороться, ибо не ведёт она к спасению души, а ведь именно в этом, в спасении и обретении рая, и состоит цель жизни нашей.

– Да нет никаких таких метафизических целей; жизнь– ничто, «это способ существования белковых тел» и не более того, о каком боге тут вообще может идти речь?

– Или «Жизнь– это борьба с миром вещей, чтобы удержаться среди них».

– Вот, тоже верно.

– Да, никакой такой возвышенной цели в жизни нет, но прожить её надо так, чтобы Люди вспоминали о тебе с благодарностью.

– Какое Мне дело до людей?

– Люди же– это венец творения, выше Людей, Человека ничего быть не может.

– Кроме частного человека– Меня самого.

– Бог вас накажет.

– Ну-у, это вообще не нам решать, накажет он или нет. Что ни делай, всё равно, как бог захочет, туда ты и пойдёшь, от тебя самого ничего не зависит.

– Но, тем не менее, ты можешь склонить чашу весов в свою сторону.

– Разве Лютер или Кальвин так говорили? Что же вы…

– Я православный христианин, а не католик.

– Ах да.

– А это очень разные вещи, Владимир Николаевич.

– Вы бы сначала у самих себя разобрались, а уж потом народ агитировали.

– Это…

– Да, здесь Владимир Николаевич прав, подавляющее большинство схоластов и патристиков были фаталистами, то есть бог сам избирает тебе судьбу и может делать с тобой всё, что захочет, я, честно говоря, тогда вообще не понимаю, зачем жить, молиться, быть аскетом…

– Эта точка зрения…

– Вот именно. Вы бы, Константин Станиславович, послушали Виталия Андреевича, к этому вопросу он подходит правильно.

– Этот вопрос…

– Это, конечно, совершенно бесЧеловечно: лишать Человека всякой возможности выбора, а потом за это же ещё и наказывать.

– Он не лишает, он…

– Да христианство вообще афилантропично.

– Нет, вы…

– Что поделать? Такие были времена.

– Секундочку…

– Нет, ну Виталий Андреевич, тогда зачем сейчас…

17.02.04 15:26 – 15:29

«Куда катится мир? Ежели даже люди мыслящие не веруют, то как же сейчас верует простой люд? А ведь открываются новые церкви, люди их посещают, молятся Господу… Но ведь если молятся– значит верят, или, быть может, они и сами не ведают, в Кого верят? Выдумали себе богов, назвали их одним именем– Господь, отсюда и думают, что они христиане; просят у Него денег, просят, чтобы не отсудили квартиру… Воистину «Нет ничего неразумнее простого низкого люда».

Не верить в Бога… Как тогда вообще возможно жить? Если не верить в Него, то во что и в кого тогда? В Дьявола? Человек же не может ни во что не верить, так неужели ж человечество стало служить Дьяволу? Господи, спаси и сохрани. А ведь все хотят счастливой жизни, хотят жить в мире и согласии, но как же, ежели ты не веруешь? Как можно провести жизнь в счастье и покое, если ты отказываешься от пути, который приводит к таковому? Глупые. Сами творят зло, проповедуют зло, превозносят зло, но при этом хотят, чтобы к ним относились хорошо, как же? Хулят Господа, но молят Его о помощи в трудную минуту, а после обижаются, если Господь не помог им.

Иисус Христос мучался за нас, за нас принял мученическую смерть, а мы… Прости нас, Господи. Мне больно смотреть на людей, мне стыдно, что и я принадлежу к роду человеческому. И они… Они же тоже выдумали себе богов: Человек, Я… Но ведь это не Бог, далеко не Бог. Едино лишь Виталий Андреевич ещё не продался Дьяволу, есть ещё в нём искра Божья, пусть он её и не замечает. По крайней мере, он правильно относится к этому миру и видит верный путь, однако ж сам для себя скрывая его истинную цель. Он думает о смерти, думает о своём месте в мире, понимает своё ничтожество… Есть в нём любовь Отчая. Прискорбно, что он идёт к Богу окольными путями. Но почему бы не поверить? Зачем самому разрывать нить связи между собой и миром, ведь именно в этой нити и есть Бог. Если уж экзистенционалист, то почему идеалом у него служат Хайдеггер, Сартр… почему не Бердяев или, например, Ясперс? Жаль, он сам себе усложняет жизнь.

А вот Пётр Дмитриевич и особенно Владимир Николаевич… Прости, Господи, их души грешные. Пётр Дмитриевич хотя бы людей любит, хочет помочь, живёт для других; может он ещё больший праведник, чем я? Ибо «Вера без дел мертва», если бы он ещё верил… А вот Владимир Николаевич… В нём сидит Дьявол, он им одержим. Как мне его жаль. Сам не понимает, от какой жизни отказывается и какую жизнь проповедует. Он же даже в душу не верит, вообще ни во что не верит или же не признаёт значимости. Я не удивлюсь, если он однажды скажет «Ничто не истина, и всё дозволено», прости меня, Господи.

Погода-то какая… Весна… Неужели глядя на то, как совершенен этот мир, можно усомниться в Господе Боге? Кто же тогда создал такое совершенство? Не сам же мир создал себя. И вот смотрит Он сейчас на нас с неба и улы… Нет, Он плачет. Да, плачет; мы заставили Его плакать, какое нам после всего совершённого может быть прощение? О чём мы вообще можем просить Господа? Мы, ничтожные твари пред ликом Его.

А всё из-за таких, как… Нет, не стоит злиться; злость– худшее чувство человека, ибо она порождает ненависть и зависть– причину всех проблем этого мира. А сейчас злость… Столько искушений, как же сейчас можно устоять человеку незакалённому верой? Все эти яства, развлечения, женщины… Для всего нужны деньги, нужна власть, а зачем? «Кто имеет, у того отнимется и то, что имеет»; на небесах денег нет. Как же это можно не понимать? Да, мир превратился в ад, в прелюдию к аду. Порою так и хочется крикнуть: «Братья, сестры, опомнитесь!», да разве ж услышит кто? А если и услышат, то засмеются, как наверняка засмеялся бы Владимир Николаевич; издевательским, дьявольским смехом. А ведь они философы, они…»

23.02.03 14:39 – 14:50

– Здравствуйте, коллеги.

– Добрый день.

– Вы знаете, какой секрет открыл мне сейчас Константин Станиславович?

– Да какой это секрет?

– Оказывается, сначала он поступал на психолога.

– Неужели?

– Вообще-то, я бы, конечно, сразу поступил на теолога, но в начале восьмидесятых… сами понимаете.

– А Я ведь тоже когда-то чуть было не стал теологом.

– Владимир Николаевич?

– Да. У нас в институте решили провести эксперимент: на четвёртом и пятом курсе сделали деление: теология, философия древнего мира, западная философия… и сначала Я пошёл именно на теолога.

– Почему?

– Не знаю, в те времена это было как-то необычно, особенно, а потому захватывающе. Запретный плод сладок.

– Что же не стали?

– Через три месяца меня весь этот бред так вывел…

– Что до сих пор отойти не можете.

– Вроде того. Хотя, честно говоря, я не понимаю теологию, как науку; как можно изучать то, чего нет или уж, по крайней мере, никак себя не обнаруживает? В теологии нет ни предмета, ни объекта исследования, а так… Человека надо брать за основу, а не пойми что.

– Здесь вы правы.

– Только индивидуализм в отличие от гуманизма имеет ещё один плюс: он отталкивается от реального человека, а не опять же от неизвестно какого.

– Не от непонятно какого…

– Нет, Пётр Дмитриевич, Владимир Николаевич правильно говорит, именно от непонятного, «трансцендентного» человека.

– Как же?

– Гуманистическое понимание человека, несмотря на все различия, весьма близко к христианскому; «Идея «трансценденции», что человек есть нечто перехлёстывающее через себя, имеет свои корни в христианской догматике».

– И почему вы так плохо относитесь к Людям?

– Пётр Дмитриевич, а за что их любить?

– За то, что это Человек.

– Вот именно, а «Злейший враг человека– человек».

– За то, что это тварь Божья.

– Если человек– это тварь божья, то у бога руки растут… сами знаете из какого места. А за то, что он просто человек, его стоит только ненавидеть. «В человеке можно любить только то, что он переход и гибель», больше нечего.

– Это страшно.

– Кому как.

– Неужели для вас нет ничего Святого?

– Есть.

– Да?

– Я.

– Вы явно обчитались Штирнера.

– Штирнер и Ницше– вот два величайших человека, которые открыли людям глаза.

– Как будто у того же Штирнера нет никаких ошибок.

– Если и есть, то это мелочи. Главное– идея, смысл, и Штирнер создал эту идею– идею индивидуализма.

– Вообще-то индивидуализм был и в Древней Греции и в Китае.

– А какое это сейчас имеет значение?

– В принципе, да, никакого.

– Знаете что, Владимир Николаевич, у индивидуализма есть одна фундаментальная ошибка.

– Какая же?

– Индивидуализм считает, что всё эгоистично, абсолютно всё, хотя на самом деле это далеко не так.

– Так, Пётр Дмитриевич, именно так.

– Нет, вы не правы. У Человека есть, конечно, и эгоистические стремления, но в глубине души они…

– Ещё более эгоистичны.

– А вот, например, разве любовь к Богу может быть эгоистичной?

– Любовь– нет, если она настоящая. Любовь не эгоистична в принципе.

– Да, любовь– это нечто…

– Нечто Божественное.

– Любовь– единственное, что удерживает присутствие в его бытии-в-мире.

– Нет, ну это вы, конечно, преувеличиваете, удерживает нас не любовь, а банальный инстинкт самосохранения.

– Вы переоцениваете силу инстинктов. Инстинкты не могут удержать или же, наоборот, заставить Человека что-либо сделать, ну, может быть, за исключением редких примитивных случаев, только разум может…

– «Разум есть только орудие».

– Волюнтаризм…

– Только волюнтаризм и главная воля– воля к власти. Если попробовать взглянуть на мир более или менее непредвзято, то этот вывод напрашивается сам собой.

– Но мы же всё-таки не животные.

– Как ни прискорбно это осознавать, но здесь Владимир Николаевич совершенно прав. Первичными у человека являются инстинкты, это очевидно. Но Бог привнёс в нас частичку Себя и, чтобы отыскать её, воссоединиться с нею, нужно побороть в себе эти инстинкты. Именно побороть, ибо, например, «Добродетель не в том, чтобы не иметь похоти, а в том, чтобы победить её», в этом смысл жизни: в борьбе и воссоединении.

– То есть вы считаете, что инстинкты– это основа, изначальная природа Человека?

– В общем – да, но это лишь одна сторона, ибо в человеке…

– Это не важно. Тогда я что-то не понимаю, а как же «То, что согласно с природой, не может быть дурным».

– Здесь под природой подразумевается, прежде всего, природа Божественная.

– Неужели?

– Именно так. Как говорил Марк Аврелий: «Противодействовать друг другу– противно природе», в то время, как очевидно, что борьба за существование, конкуренция– это основа жизни, но жизни здесь.

– Вообще-то Марк Аврелий христианином никогда не был.

– Но тем не менее.

– Господа, а вам не кажется, что до Дарвина люди просто-напросто не знали о борьбе за выживание, потому и говорили о природе то, что сейчас кажется просто наивным.

– Что не говорите, а «Страсти– это единственные ораторы, доводы которых всегда убедительны». Человек живёт только страстями и только для их удовлетворения, забывая в такого рода озабочении всё, вплоть до себя самого.

– Вот для того, чтобы человек обрёл самого себя и нужно верить в Бога, слушать душу свою и не идти на поводу у других людей.

– Ну не совсем так, конечно, думать надо не о боге, а о смерти, ведь только осознав и приняв временность присутствия встанет на истинный путь.

– Нет, господа, позвольте с вами не согласиться. Чтобы обрести самого себя, то есть, стать, какой ты есть изначально, нужно, прежде всего, сделать из своих эгоистических стремлений неэгоистические, то есть жить для других, для Людей.

– Пётр Дмитриевич…

– Вот слушаю Я вас и просто улыбаюсь. Ну вот зачем, скажите мне, бороться со своим страстями? Чтобы попасть в рай и обрести вечную жизнь? Нет, бог ведь сам избирает Мне судьбу и сам решает, в ад Я пойду или в рай, совершенно независимо от Меня самого. Чтобы обрести себя? Я неповторим, двоих одинаковых людей не существует, а для себя самого Я всегда свой. Чтобы дать счастье другим людям? Допустим, но зачем Я это сделаю? Опять же для того, чтобы Меня все любили и уважали, то есть опять же из эгоизма.

– Но…

– Вы не правы в самой основе; со страстями не надо бороться, их надо удовлетворять.

– Вас послушать, так вообще делай, что хочешь.

– «Ничто не истина, и всё дозволено».

– Константин Станиславович, крестом от правды не спасёшься.

– Но вы такое говорите…

– Не понимаю Я, зачем сдерживаться?

– Как же «зачем»? Это…

– Лично Я не вижу причин. Какие могут быть идеалы, кроме Меня самого? Делай, что хочешь, твои проблемы.

– Но так же нельзя.

– Почему?

– Это как-то…

– Нехорошо.

– Не к Богу то.

– Нельзя.

– Можно. Ещё как можно. Более того, все так и делают, и если бы не государство, не мораль, все мы давно бы уже творили всё, что только душе угодно.

– А как же Бог? Он такого не допустил бы.

– Ему вообще на всё наплевать и на это в том числе; что главное для создателя игры? Только то, чтобы она была интересной.

– Но ведь Люди во все времена помогали и помогали друг другу, даже в ущерб себе.

– Только для того, что бы сделать из них морально зависимых рабов, получить над ними власть.

– Нет, это…

– Нет, всё-таки Владимир Николаевич правильно говорит; все стремления человека эгоистичны, это уже не вопрос, это факт, а вы просто слепо отказываетесь в него верить.

– Виталий Андреевич, я не говорю, что я полностью не согласен с Владимиром Николаевичем, но чтобы прийти к Богу, нужно отказаться от всяческих стремлений, от страстей. «Бог гордым противится, а смиренным даёт благодать». Искоренять надо эти…

– Но они ведь есть?

– Конечно же есть, человек вообще изначально грешен, первородный грех…

– Нет…

– Пётр Дмитриевич, вы просто отказываетесь даже взглянуть на действительность.

– Люди, где-то глубоко в душе, любят друг друга, они…

– Любовь здесь не при чём, любовь– это нечто особенное, это чувство не похоже ни на какое другое, так что не стоит её сюда ввязывать.

– Об этом будет после.

– Ну, хорошо. Но как же тогда люди жертвуют собственными жизнями ради других? Как же они воюют ради будущих поколений, ради тех, которых даже не знают?

– Они воюют далеко не ради этого, это лишь возвышенное оправдание убийства; люди воюют ради того, чтобы уничтожить своего врага, то есть поставить его ниже себя, получить над ним власть.

– Но ведь на войне…

– Не стоит рассматривать в аспекте данной проблематики войну; пограничные ситуации и обычная жизнь онтологически несовместимы.

– Да. Ну ладно. Главное, главное– нет в человеке неэгоистических стремлений. Эгоизм, конечно, может скрываться под маской филантропии, но любой хоть чуть-чуть соображающий психолог без особых проблем объяснит вам, что к чему.

– Вы не понимаете.

– Боюсь, это вы не понимаете, Пётр Дмитриевич.

– Человек не животное, чтобы идти на поводу у своих страстей, используя свой разум, только как средство.

– «Что разумом завёт он: свойство это

Он на одно лишь смог употребить

Что б из скотов скотиной быть».

– Нет, вы не правы.

– Это не я, это Гёте.

– И Гёте не прав. Эгоистичные чувства и стремления, конечно же, есть, их просто не может не быть, более того в современном мире они, безусловно, доминируют, но есть и неэгоизм, есть в нас Человек, настоящий Человек.

– Я бы сказал трансцендентный.

– Боюсь вас расстроить, Пётр Дмитриевич, но в основе человека, вернее, в основе его психики, лежит эгоизм, грех. Его, конечно, можно побороть, но он всё равно есть.

– Ой, как вы все не правы. Вы все или ненавидите себя самих, или всех остальных, а скорее всего, всё и сразу. Почему молодой Человек переводит незнакомую бабульку? Ни он её, ни она его всё равно не знает, а через час так и вовсе забудет, что вообще видела его. Почему Человек бросается под танк? Какую он обретёт власть, будучи мёртвым? Вы слишком просто, слишком однобоко и предвзято рассматриваете Человека, Он не так уж и плох, как вам кажется.

– Но жизнь…

– Мы сами создали себе такую жизнь, и это ещё вовсе не означает, что другой жизни не может быть в принципе.

– Но ведь вся психология…

– Виталий Андреевич, да при чём здесь психология? Когда-то считали, что кровь нужна для охлаждения тела, но разве это так? Наука ещё не есть истина. Всё дело в интеллектуальном развитии Человека, а не в мироустройстве как таковом.

– Вы бы прежде чем спорить, сначала бы хоть раз как следует проанализировали какой-нибудь свой поступок, может быть, хоть тогда бы наконец перестали витать в облаках этого вашего «человечества».

– Владимир Николаевич, мы с вами…

23.02.03 19:05 – 19:09

– Ужин будет через пять минут.

– Угу.

– Макароны.

– Хорошо.

– О чём задумался?

– Да так.

– Неприятности на работе?

– Почему ты так решила?

– Так по тебе ж видно, что ничего хорошего.

– Может быть.

– Ну, так что?

– Расстроен я.

– Чем?

– Вот любишь ты подопытываться.

– Ну, мне ж интересно. Так чем же ты расстроен?

– Представляешь, они все думают, что любые действия и стремления Человека эгоистичны.

– И всё?

– А этого мало?

– Я-то думала…

– Да ты не понимаешь.

– Может быть. И что же, все так и думают?

– Все. Один Константин Станиславович говорит, что не все, и то считает их основными и доминирующими.

– И поэтому ты так расстроен?

– Не понимаю я твоей улыбки. Они же все считают Человека или абсолютным эгоистом, или почти таковым, чему радоваться-то?

– Я тоже думаю, что большинство стремлений человека эгоистичны, ну и что здесь такого?

– Ира, ты не понимаешь. Большинство– это ещё не значит все, и не значит, что это основа, а они все за Человеческую основу принимают эгоизм, но ведь «Внутри источник добра…»; правда Константин Станиславович считает, что от него можно отказаться, если перенаправить свои стремления, но я в такое «перенаправление» не верю.

– Да, я тебя не понимаю.

– Ну, это же полнейшая ерунда! В основе своей Человек далеко не эгоистичен, Он чист. Это такая жизнь заставляет нас быть эгоистами, но ведь где-то в глубине его нет, это же приобретённое.

– Ну…

– Сами эгоисты и считают, что все остальные такие же, и ведь, главное, не переубедишь! Даже мысли не допускают, что они ошибаются. Видят только вершину айсберга и даже не хотят хоть на секунду заглянуть под воду.

– Люди разные.

– Разные, но они ведь причёсывают всех под одну гребёнку, вот что самое отвратительное. Если бы они только о себе говорили, что они эгоисты, что ж, охотно верю, но так… Эгоизм– это же необходимость, обусловленная внешними факторами. И то даже он не необходим, а так просто проще жить, всегда проще жить как все.

– Хотя ведь и психологи…

– А что психологи? Они занимаются суть проявлениями; «психология» ещё далеко не значит «онтология». То есть сам внутренний мир только предполагается, о нём судят по проявлениям, но разве можно судить о вещи только по её некоторым свойствам?

– Да мы так всегда и судим.

– Это всё не то, это разные вещи.

– Почему?

– Не зашли они ещё так далеко в своих изученьях, чтобы точно сказать, что Человек по сути своей эгоистичен, не доказано это ещё.

– А жизнь?

– Да, жизнь сейчас вся пропитана эгоизмом, но это ещё не означает, что другой жизни не может быть в принципе. Достаточно просто отказаться от материальных благ, не ставить их самоцелью; правильно воспитать Человека, и всё станет совсем по-другому. Люди в основе своей добры, это жизнь накладывает на нас чёрные полосы, но при желании их можно легко стереть.

– Да.

– Вот даже ты понимаешь, что можно, а эти упёрлись и всё тут.

– Угу.

– Вот ты приготовила мне ужин, зачем? Чтобы я не ходил голодным. Разве ты от этого получаешь какую-нибудь пользу? Нет. Твоя цель– накормить меня; стимул для этого– любовь; вознаграждение– радость от того, что любимый человек будет доволен. Так где же здесь эгоизм? Это же всё ради меня. Спасибо, кстати.

– Пожалуйста.

– И это только один пример из тысяч. Просто мы любим друг друга, поэтому и отношения у нас неэгоистичные; всё ради другого.

– Да.

– А теперь представь, что все равны, что нет денег и нет власти, следовательно, нет ненависти; все любят друг друга, а значит, нет эгоизма. Всё, не место ему в таком мире и при таких отношениях. Разве так не будет проще? Разве так Человек не станет счастливым? Станет. А если станет, что очевидно, значит, он живёт в согласии с самим собой, суть в согласии со своей основой. Так что же это тогда получается за основа?

– Да, ты прав.

– Такой мир, такое наше состояние и есть изначальное, а изначальное– значит основа. Человек в основе своей добр, чист…

– Ну, хватит.

– А они… Ни черта не понимают.

– Ешь, ужин остывает.

– Ах, да.

– Приятного аппетита.

– Спасибо.

26.02.03 10:07 – 10:19

– …и станет счастливым.

– Человек никогда не сможет стать абсолютно счастливым. Счастье не бывает безнаказанным.

– Виталий Андреевич, вы слишком пессимистичны.

– А что поделать? «Всякая жизнь по существу есть страдание».

– Если Человек будет жить в гармонии с другими людьми, то откуда взяться несчастью?

– А как же абсурд? От него ведь никуда не денешься.

– Это что же получается, наплюй на всё и обретёшь счастье?

– В принципе, да, «Сделай же свою жизнь приятной, оставив всякую тревогу о ней», но «Бытие присутствия есть забота», не «заботиться» возможно только в небытии.

– Господа, вы уже вдались в такую жестокую метафизику, что вообще уже непонятно, к чему вы вопрошаете.

– Да, Владимир Николаевич, может быть, вы и правы.

– Интересно, а у вас какое мнение по поводу этого самого счастья?

– Счастье в борьбе.

– Счастье в смирении.

– Нет, Константин Станиславович, счастлив может быть только победитель, но не раб; это аксиома.

– Только тот «Кто научился смерти, тот разучился быть рабом», а победы… Это мимолётно.

– Только победитель…

– Почему? Господь…

– Да при чём здесь господь? Главное стремление человека, главная воля– воля к власти, и только идя к ней и достигая её, можно стать счастливым.

– Это эгоистично, это…

– А не эгоистичных, Пётр Дмитриевич, и не бывает, мы об этом уже говорили.

– Но от них можно отказаться.

– Константин Станиславович, если бы было можно…

– Да это и не имеет значения– какие они, не в том вопрос.

– Ну, хорошо, но власть-то убивает, развращает, именно эта «воля» и не даёт человеку нормально жить.

– «Воля к власти– неистощимая, творящая воля к жизни», так что…

– Главная цель– не власть, а прежде всего – обретение самого себя, ибо зачем мне власть, если меня нет? А следствие этого– успокоение и отречение от бытийно-человеческой заботы. А власть здесь только при том, что, имея её, имеешь деньги, а имея деньги, проще позабыть о тяготах не-своего-мира и обратиться в себя.

– А смысл?

– Обрести себя, убежать от этой никчёмной жизни.

– Жизнь далеко не никчёмна.

– Извините, Пётр Дмитриевич, но даже я вынужден с этим не согласиться. Эта жизнь действительно лишена какого бы то ни было смысла, если рассматривать её как, если можно так выразиться, «Dus Ding An Sich», то есть просто как жизнь, безотносительно Бога и Божественного проведения.

– Вот и привнеси в неё смысл, поставь себе цель– власть.

– Константин Станиславович, жизнь ведь– это творение божье, а вы говорите…

– Я и говорю, что жизнь имеет смысл только как творение.

– Знаете, почему вы не любите жизнь? Жизнь ненавидит тот, кто не умеет жить, а почему вы не умеете жить? Потому что вы не хотите смириться со своими стремлениями, страстями, с волей к власти, в конце концов; вы ищете не там, где надо, вы бежите от своего естественного состояния, а кому может нравиться вечный, бессмысленный бег?

– Вы правы только в том, что большинство действительно ищут не там, где надо, ибо мало кто сейчас верит в Бога и…

– И в этом, по-вашему, счастье?

– Да это и не совсем счастье, в людском понимании. Просто жить, чтобы верить, и верить, чтобы жить, в этой простой истине и кроется спасение, а значит и счастье.

– Бессмыслица.

– Жизнь вообще бессмысленна. «Всё сущее рождается беспричинно, продолжается по недостатку сил и умирает случайно». Зачем жить, если в жизни нет ничего хорошего? Зачем такая жизнь? Отрекись от неё; атараксия– вот цель.

– Извините, Виталий Андреевич, но это самая отвратительная цель, которая только может быть.

– Вот вы со своей волей к власти, вы можете стать счастливым?

– Да.

– Нет. Да вы и сами это прекрасно понимаете; власти не может быть достаточно.

– Ну-у, в принципе…

– А вот отречься от жизни, уединиться, стать отшельником, в конце концов,– это просто, стоит только захотеть. Счастье легко достичь, только от него нас надёжно оберегают люди.

– Вот здесь я с вами полностью согласен, Виталий Андреевич.

– Неужели?

– Единственное, что хотелось бы добавить, уединиться надо не для того, чтобы обрести себя, то есть, ставить себя за конечную цель, а через себя обрести Бога.

– То есть стать ничем и обрести ничто.

– Вот здесь Владимир Николаевич прав. Если я убегу от людей, ради кого и ради чего мне тогда жить?

– Ради себя.

– Опять же эгоизм.

– Я бы сказал ради себя для Бога, ибо только в самом себе можно отыскать путь к Богу.

– Это, конечно, уже не эгоизм, но в боге я вообще не вижу никакого смысла. Религия принижает значение Человека, возводит его в ранг ничтожной твари, нивелируя все его стремления.

– Это точно.

– Вот даже Владимир Николаевич согласен.

– А человек и есть ничтожество.

– Как так?

– Да, Константин Станиславович верно говорит, и человек и жизнь ничтожны.

– Виталий Андреевич, вот вы говорите, говорите… Ну так откажитесь от жизни, уйдите в себя, вернее попробуйте уйти в себя, ведь ничего же у вас не получится.

– История знает примеры…

– Да какие там примеры? Как будто те же стоики были этакими невозмутимыми отшельниками.

– А разве нет?

– «Невозмутимость мудрецов– это всего лишь умение скрывать свои чувства в глубине сердца». Все они были обычными людьми, и цель у них была такая же, как и у всех людей– власть; для того и писали.

– Позвольте с вами не согласиться, Владимир Николаевич, разве у Сенеки было мало власти? Разве Марк Аврелий был известен прижизненно как философ? Они именно уединялись, размышляли; они ведь что писали, так и жили. И заметьте, жили, в отличие от многих, счастливо.

– То-то мало кто из умных людей закончил жизнь нормально. Половина – суицид, остальные или с ума сошли, или несчастный случай какой-нибудь.

– Суицид– нормальное завершение нормальной жизни.

– Виталий Андреевич, а как же «Суицид– это согласие с собственными пределами»?

– Не вижу здесь никакого противоречия. Если я уже достаточно пожил, если незачем мне больше жить, значит, это для меня предел, и выход тут один– самоубийство.

– Самоубийство– грех. Едино лишь Господь Бог может распоряжаться твоей жизнью.

– Так ведь, если сам бог избирает мне судьбу, значит, он сам и захотел, чтобы я покончил жизнь самоубийством.

– Но здесь…

– Самоубийство, смерть, к цели жизни никакого отношения вообще не имеют, поэтому…

– Ну почему же смерть не относится к цели? «Целью всякой жизни является смерть», так что очень даже относится.

– Если бы смерть была целью, мы умирали бы, как только начинали мыслить.

– Фрейд, вообще-то, мягко говоря, имел в виду не суицид и не…

– Нет, ну Виталий Андреевич, конечно, слегка преувеличивает, но действительно, только думая о мимолётности своей жизни, о смерти, можно встать на путь к Богу.

– Да, memento more, только заступая в бытие-к-смерти, человек может отыскать самого себя.

– И, следовательно, Бога.

– Нет, только самого себя.

– Это глупо. Да и все эти… Тот же Сенека противоречит сам себе, то «Кто страдает раньше, тот страдает больше, чем нужно» или «Есть ли что более жалкое и глупое, чем бояться заранее?», а в другом…

– Не вижу здесь ничего…

– Ничего себе «ничего»! Это говорит о том, что он по большей части сам не понимал, о чём писал, такой поверхностный разбор и…

– Только Бог…

– Странные вы какие-то вещи говорите.

– Почему же?

– Что есть конечная цель? Счастье.

– Я бы…

– Во-первых, оно может быть садистским – власть; во-вторых, мазохистским – смерть и пути к ней; и, в-третьих – это счастье обретения себя в мире, в обществе, без претензий, то есть без садизма и без ненависти к себе, то есть без мазохизма. Это есть настоящее счастье, а оно может быть достигнуто только любовью к Человеку, только в жизни на благо не самому себе, но Людям, на благо прогрессу; «Каждый обязан действительно использовать своё развитие для блага общества».

– Человек не может любить человека. Homo homini lupus est. Если всё эгоистично, с чем мы, в принципе, почти все согласились, то…

– Я не соглашался.

– …ни о каком счастье «в любви» и речи быть не может, просто не существует такой любви.

– Существует.

– И где же вы её видели?

– Я…

– А вот счастье победы, счастье власти– это пожалуйста, это сколько угодно.

– Владимир Николаевич, когда есть власть, её всегда можно потерять, а следовательно, возникает страх, а счастье в страхе – уже не счастье. А чтобы не бояться, надо отречься от источника страха– от жизни, то есть уйти в себя и думать о смерти.

– Что-то я не понимаю, а причём здесь смерть?

– Если о ней не думать, то возникает надежда, а ведь «Надежда есть худшее из зол, ибо она продлевает мученья человека».

– Мне смешно. Думать о смерти… И в этом, по-вашему, спасение от страха? Это всего лишь замещение одного страха другим.

– Да-да, Владимир Николаевич прав, зачем думать о смерти? Просто чтобы достойно её встретить? Как же можно свести смысл всей жизни к одному мгновению, которое даже не сможешь осознать?

– Я не стоик, подчёркиваю это ещё раз, и думать о смерти надо вовсе не для этого. Не стоит мешать в одну кучу Сенеку и Хайдеггера.

– Ладно, хорошо.

– Я просто хочу сказать, что в жизни нет ничего хорошего.

– В жизни есть Люди, а на том свете их нет.

– Поэтому там и лучше.

– Да, людей стоит любить только за то, что они средства.

– Не любите вы Людей, вы…

– Да за что их любить-то? «Люди существуют только для того, чтобы их критиковать, осмеивать и до конца презирать». Только Я– Человек, все остальные– мои средства, средства для достижения власти.

– Эх, вы все сбились с пути истинного, вы не верите в Бога, от того и все ваши проблемы.

– Да кто он такой?

– Владимир Николаевич…

– Он– Бог, и этим всё сказано.

– Он… «Нет никого под солнцем ничтожней вас, богов!».

– Владимир Николаевич, вы бы…

– От него же ничегошеньки не зависит, для Меня он ничто и никто, только Я есть Бог, и если Я захочу, по-настоящему захочу, то и гора с места сдвинется и…

– Господа, не надо ругаться.

– Вы ещё со своим «Человеком» начните.

– Вот не слушаете вы меня. Я же говорю, зачем создавать столько проблем, тратить свои нервы, время, когда можно просто отречься…

– Мне противно это…

– Бог вас…

– Любовь к Человеку…

– Откровение…

– Заступание…

26.02.03 17:31 – 17:36

«Нет, всё-таки они не правы. И главная ошибка у них в априорном понимании того, что присутствие может бытовать как самость среди себе подобных. Это сказки. Такого не было, и быть не может. Странные они…

Да, безусловно, конечная цель присутствия, какое бы оно ни было– это счастье; смысл всего бытия-в-мире в обретении и удержании счастья. Но разве можно приобрести себе это уверенное, непоколебимое счастье, вообще не имея себя? Межчеловеческие отношения в принципе не могут быть идеальными, так как здесь слишком многое зависит не от тебя, а значит, если ты и обретёшь счастье, то разве ж надолго? Нет. Среди людей нельзя быть счастливым. Вернее нет, можно, конечно, но, только не замечая, событуя и не более того, не через них, отказавшись. Это же аксиома, даже ребёнок понимает, что любая радость может быть испорчена каким-нибудь дяденькой в течение нескольких секунд. Вот, ребёнок понимает, а они нет. Их системы имеют право на существование только при принятии того условия, что всё зависит только от тебя самого, ведь только тогда можно не разочароваться.

Так ведь получается, что если нельзя обрести покой и счастье среди, безусловно, в метафизическом понимании, людей, то как же ещё его обрести, если не одному и не через себя? А как прийти к себе? В мире слишком много «шума», чтобы расслышать себя, своё «Я». Чтобы быть счастливым, надо прийти к себе; чтобы обратиться к себе, надо убрать «помехи», чтобы убрать, надо просто их игнорировать, не замечать, то есть надо игнорировать жизнь, ибо жизнь, по сути, и есть люди, если понимать жизнь, как бытие присутствия, суть тематически узконаправленно. «Сделай свою жизнь приятной, оставив всякую тревогу о ней».

Но чтобы познать, изучить объект, в данном контексте обрести его, ибо, не зная, нельзя и иметь, нужно, как минимум знать его размеры. Для присутствия же это означает, нужно знать свой предел, а предел любого– смерть. Чтобы отречься от жизни, нужно думать о смерти; чтобы разомкнуть свою самость, надо тоже думать о смерти. Эти два силлогизма настолько ярко пересекаются друг с другом, настолько дополняют друг друга, что смысл бытия напрашивается сам собой.

В конце концов, зачем нужна жизнь, если она приносит только несчастья? Счастье в жизни мимолётно, в подавляющем большинстве случаев оно есть случайность, так откажись же от неё, и ничто тогда не будет беспокоить тебя, а разве отсутствие несчастий уже не есть счастье? Все хотят быть счастливыми, но все ищут счастье там, где его нет и быть не может. Только отказавшись от источника несчастий, можно не иметь их. Как можно высохнуть, стоя под водопадом?

А эти… Ну где они ищут себя, ищут счастье? Наивные; верят ещё в жизнь, верят сказочкам…

Сколько же там времени? Ага. Ну всё, полежал немного, отдохнул, хватит; надо браться за работу. Какой смысл думать о тех, кто уже обречён? Они же всё равно, если они понимающие люди, а они, я думаю, таковыми и являются, рано или поздно придут к таким же выводам; главное, чтобы не было слишком поздно».

1.03.03 11:48 – 11:58

– …я с вами категорически не согласен.

– Но, Пётр Дмитриевич, разве гуманизм не строится на христианстве?

– Всё христианство, а в частности схоластика, совершено афилантропичны. Именно в уходе от такого понимания Человека и заключается смысл Возрождения.

– Ну, я бы не сказал…

– Особенно, что касается женщин.

– Да это ни один философ не любил женщин.

– Да, Владимир Николаевич, но не любить тоже можно по-разному; можно не любить, но считать их равными, а можно, что-нибудь вроде «Лучше несправедливость мужчины, чем женщина, творящая добро».

– Так раньше было принято, в этом нет ничего…

– Если это было актуально и имело смысл раньше, то почему и сейчас мы должны придерживаться того же? Да и вообще, вся эта христианская мораль и система ценностей устарели ещё лет триста-четыреста тому назад.

– Пётр Дмитриевич, истина не стареет.

– Это истина, а это бог.

– Владимир Николаевич…

– Да и вообще, речь сейчас не о том, я просто хочу сказать, что христианство в своей сути проповедует любовь и терпимость, а вы говорите – оно не филантропично.

– Смешно.

– Нет уж, извольте…

– Что не говорите, Константин Станиславович, а они всё-таки правы. В христианстве филантропии ещё меньше, чем в индивидуализме; индивидуализм признаёт хотя бы одного человека– себя, христианство же не признаёт никакого.

– Но Виталий Андреевич…

– Это только человек несведущий может думать, что бог– филантроп, на самом же деле всё христианство строится на человеконенавистничестве.

– А Человека надо любить, если и сам хочешь быть Человеком.

– Как раз таки наоборот, что бы быть человеком, надо относиться ко всем не иначе, как к средствам.

– Но, Владимир Николаевич, вы же и сами далеко не так относитесь к Людям.

– Почему же? Отношусь.

– Вы слишком добры, чтобы так…

– Машину тоже можно холить и лелеять, но от этого она не станет равной тебе, она всё равно будет средством.

– Вообще-то, чтобы быть собой, надо вообще отказаться от подобных средств.

– Об этом мы уже говорили.

– Да, но вы так и не опровергли мою точку зрения.

– Да, не опровергли, но «заступить» всё равно ещё не значит прийти к себе.

– Не значит, но, тем не менее, это есть необходимая составляющая для обретения своей самости.

– Да и вообще, что значит «обрести себя»? Что такое «Я»? Я есть совокупность всего, что Я собой представляю, а не некий абстрактный образ или дух.

– Этак все одинаковы или скоро будут одинаковы, ввиду всеобщего «кучкования».

– Это вы Эриха Фромма обчитались.

– Скорее уж Хайдеггера.

– В принципе, это характерно для всех мыслящих Людей первой трети двадцатого века– боязнь за конкретную личность, страх перед разрастающейся массовостью. И Фромм, и Хайдеггер, и Кафка, а особенно Ортега-и-Гассет, все они в этом плане очень близки. Такой образ мысли лишь вполне естественная ответная реакция на процесс «восстания масс».

– Да, Пётр Дмитриевич, страх перед людьми естественен.

– Константин Станиславович, не перед людьми как таковыми, а перед их количеством.

– Разница в том, что люди– это совокупность конкретных присутствий, а под количеством, прежде всего, понимается такой феномен, как толпа, то есть нечто обобщённое, недифференцируемое в познании и наблюдении.

– Не вижу ничего страшного в толпе; разве толпа не состоит из «Человеков»?

– Этим-то она и страшна.

– Толпа сплачивает, делает Людей эмоционально, а значит и духовно, ближе.

– Вот в этой «близости» человек и лишается своего «Я», обращаясь в некую человеко-самость, которая…

– Толпа– это, прежде всего, совокупность Людей. Среди Людей наоборот забываешь свои проблемы, ибо чувствуешь единение, счастье. Все равны и…

– Ах да, вы же ещё и коммунист.

– Да, я коммунист и не вижу в этом ничего плохого.

– Николай второй тоже не видел.

– Не будем переходить к частностям.

– Хорошо, хорошо.

– Коммунизм– это…

– Бакунин по этому поводу как-то сказал: «Коммунизм– это… насилием сплочённое стадо животных».

– В корне не согласен. Коммунизм– это равенство, братство, счастливая и простая жизнь, в конце концов.

– Коммунизм– утопия.

– И что же, по-вашему, не утопия?

– А как вы думаете?

– Анархия?

– Совершенно верно.

– «Всякая душа да будет покорна высшим властям; ибо нет власти не от Бога»

– Константин Станиславович, это самое страшное, что я когда-либо слышал.

– Анархия аморальна, бесЧеловечна…

– Вот именно, никакой власти, никаких рамок, настоящая свобода, настоящая борьба.

– Коммунизм– вот свобода, вот где Человек действительно может отречься от примитивных каждодневных проблем и обратиться к себе.

– Коммунизм недостижим. Коммунизм строится, прежде всего, на равенстве, которое подразумевает любовь людей друг к другу, а мы уже говорили о духе, эгоизме, цели жизни и счастье, и все сделанные выводы говорят против коммунизма.

– Я что-то таких выводов не припомню.

– У вас короткая память.

– Ладно. Но как будто анархия достижима.

– А почему нет? Отменить государства и государственность, и свободные ассоциации образуются сами собой.

– Государство уже изначально заложено в нас, его не отменить.

– Виталий Андреевич, государство нам навязано. Может быть, мы к нему и привыкли, но в основе нашего «Я» его нет и быть не может.

– Среди людей человеку свойственна тяга к рабству. «Немногих удерживает рабство, большинство за своё рабство держится», и именно поэтому, чтобы обрести свою самость, надо отказаться от людей и уйти в самого себя.

– Зачем же такие жестокости? Чтобы обрести самого себя, надо всего лишь уничтожить государство и наплевать на мораль.

– Скажите ещё – на Бога.

– Да на него давно уже наплёвано.

– Это вы…

– Виталий Андреевич верно говорит, от власти нельзя отказаться, поэтому и нужна централизованная власть, но в то же время и власть всех. Чтобы не было расхлябанности– партия, чтобы не было тоталитаризма– народ.

– Партия здесь лишняя.

– А иначе о Человеке просто некому будет заботиться, и он снова будет вынужден возвратиться к своим насущным проблемам.

– В том-то всё и дело, что при коммунизме за Меня решают все, кроме Меня: партия, люди, Я же– ничто.

– Человек– всё, на Нём всё строится.

– Но это уже не настоящая личность, а некое усреднённое сознание всех прочих. Вот при анархии каждый действительно есть личность, только от самого человека, конкретного и неповторимого, зависит его жизнь, его счастье, его судьба. Здесь он и дьявол, и бог, и…

– Но при коммунизме личность…

– Бакунин по этому поводу…

– Господа, господа, вы так противопоставляете анархию и коммунизм, Маркса и Бакунина, что становится даже смешно.

– Ну не мешать же их в одну кучу?

– Владимир Николаевич, а в чём разница?

– Ничего себе, в чём!

– Разница лишь в атрибутике, в надстройке. Основа та же.

– По-вашему, анархия имеет централизованную власть, и народ решает всё?

– А разве не так? Анархия по определению «безвластие», и это у Бакунина безвластие? А свободные ассоциации разве никем не управляются? Разве они не власть? Разве их союзы не власть? Те же государства, только помельче. Те же законы, суды, приговоры, мораль… Бакунин о такой анархии, как у вас, никогда не говорил, неправильно вы всё понимаете.

– Вы…

– А если рассматривать с такой точки зрения… Разве ассоциации независимы? Союз ассоциаций может исключить или не принять ассоциацию с аморальными нормами, противоречащими их собственным, и это разве «безвластие»?

– Это…

– Каждый человек– это всё; для него нет никаких правил, он абсолютно свободен и в то же время: «Уважать свободу ближнего – есть обязанность». Независимость всех и каждого? Да, действительно «Никто не вправе…», но в тоже время дети воспитываются обществом, люди должны заботиться о старших, наследство делится… И это независимость? Это ли «Всё дозволено»? ассоциации определяют всю твою жизнь: воспитывают, задают моральные рамки, распоряжаются наследством… Так где же здесь безвластие? И чем тогда уж анархия отличается от коммунизма? Это называется: «Найди десять отличий», я же, наверное, и пяти не найду.

– Но это же анархия…

– Странная у вас какая-то «анархия».

– Но ведь всё равно коммунизм и анархия – разные вещи.

– Да? Экзистенциализм и скептицизм – тоже разные вещи, а вы…

– У них основа одна.

– Да где ж там?.. Между прочим, в коммунизме и анархии основы ещё более общие, вы бы повнимательнее почитали Кропоткина…

– Да это…

– Так что не стоит вам так рьяно спорить по этому поводу. Всё равно в любом обществе человек не сможет обрести себя, ибо только наедине с собой это становится хоть более или менее достижимым.

– Вы не правы.

– Да, не правы.

– Боюсь вас расстраивать, но здесь Виталий Андреевич абсолютно прав.

– Константин Станиславович, как будто…

– В обществе, среди людей «Любой раб волен распоряжаться твоей жизнью и смертью», и лишь отказавшись…

– «Ты есть собственное творение».

– Человек на девяносто процентов есть творение других, и чтобы как раз-таки отбросить эти чудовищные проценты…

– Не, ну анархия и коммунизм– это вы как-то…

– Я вижу, вы задумались.

– Нет, на мой взгляд, только при анархии человек может проявить себя и жить. «Надо иметь необходимость быть сильным, иначе им не будешь никогда». Человек, отрекшийся от «жизни»– уже не человек, а при коммунизме, так и вовсе обычный скот.

– При коммунизме Люди равны, они…

– Но вы…

– Говорите вы, говорите, но это всё настолько далеко от истины, что любые ошибки здесь несравнимо малы, относительно главной. Главная же ваша ошибка в том, что вы все не признаёте великого значения Бога, души, откровения. Что значит обрести себя? Прежде всего,– познать свою душу, а она познается только через Бога, ибо душа Божественна, и по-другому её познать никак нельзя. Если же вы отрицаете Бога, вы отрицаете и душу, а следовательно, и её познаваемость, то есть обретение себя. Потому и противоречий у вас столько, что нет фундамента. А фундамент есть Бог.

– Бог? Бог, религия, наоборот перенацеливают Человека с самого себя на нечто большее, но…

– «То, что для меня свято– уже не моё собственное».

– …совершенно бессодержательное…

– Только думая о себе и можно понять себя, а чтобы думать, надо задать рамки, суть рождение и смерть и уйти от прочих проблем: от озабочения миром и бытия-среди-людей, и…

– Почему же у вас столько противоречий? Бог нас создал, а следовательно, только через Него и возможно осознать созданное, то есть себя.

– Не надо…

– Я не…

1.03.03 16:52 – 16:57

«Вот уж странный человек, этот Виталий Андреевич; судит о том, о чём и представления-то не имеет. Ну какой из него анархист или коммунист? Он же об этом, наверное, никогда и не задумывался-то. Ну читал он, конечно, но ведь прочесть ещё не значит понять. Коммунизм и анархизм– одно и то же, следовательно, гуманизм и индивидуализм синонимы. Ну ничего себе сравненьице! Как так можно? При анархизме главное– свобода, при коммунизме– равенство и уж как следствие «свобода». Свободные не могут быть равными, если только не считать того, что они равны в свободе выбора, но ведь именно выбор и обуславливает неравенство.

Бакунин… Его послушать, так Бакунин вообще едва ли не коммунист. Хотя… Конечно, Бакунин, по идее, скорее гуманист, чем индивидуалист, если противопоставить, в определённых рамках конечно же, эти понятия. Вот в чём основное отличие гуманизма от индивидуализма? В гуманизме человек подразумевается изначально добрым, в индивидуализме– по сути своей он зол и жесток. Да, тогда получается, что Бакунин действительно скорее гуманист, чем индивидуалист; его анархия строится, прежде всего, на уважении друг к другу, вернее на уважении к свободе другого, которую Я просто не имею права нарушить, или точнее нет, имею в принципе, но совесть не позволит. Да, такое общество возможно только при признании человека светлым существом, ибо какой «индивидуалистичный» человек просто так отдаст своё наследство, своих детей или хотя бы даже будет уважать свои средства.

Анархия Бакунина и коммунизм… В чём разница? Совсем Я что-то запутался; вот Виталий Андреевич… вообще-то да, если считать основой анархии гуманизм, то между коммунизмом и анархией действительно больше сходств, чем различий. Да, Бакунина Я читал очень давно и, видимо, не очень-то в нём разобрался. Стыдно. И ассоциации Бакунина… Ассоциация может приговорить, убить человека, хотя бы даже исходя из этого, выходит, что ассоциация выше человека, она имеет над ним власть, ну и в чём тогда особое отличие государства и ассоциации? В размерах? Если рассматривать этот вопрос только с точки зрения политологии, то да. Так где же анархия? Да уж, как-то я не особо задумывался по этому поводу; нехорошо. Ну что ж, получается, Бакунин был не прав, Я теперь с ним не согласен, но, впрочем, это и не принципиально; моя система от этого не страдает.

Вот что такое настоящая анархия? Все не могут быть независимыми, это ежу понятно, значит, чтобы выжить, надо объединяться в группы, суть ассоциации; ассоциации опять же, чтобы выжить, могут заключать союзы. Человек же входящий в ассоциацию должен подчиняться её правилам, в противном случае его могут прогнать или убить: ассоциация сильнее человека, а значит, имеет на это полное право. Но если человек окажется сильнее ассоциации, сильнее всех в этой ассоциации, он сам может уничтожить её или подчинить всех себе, на это он тоже имеет полное право. В этом и заключается суть анархии: никакого наказания, если ты сильнее; что хочешь, то и делай, если хватит сил; никто не может наказать тебя кроме самого человека, и то, если только он окажется сильнее тебя; «Сила выше права с полным на это правом». Ну и в чём тогда особое отличие от Бакунина? У Бакунина ты должен уважать свободу другого и заботиться о старых, здесь же ты вовсе не обязан этого делать, но если хочешь выжить– изволь, и если сил не хватает не делать– тоже изволь. Если же ты окажешься сильнее, с тебя спадают всякие обязательства, и уже ты сам будешь назначать себе цену. Хотя с другой стороны… Это только по проявлениям слегка смахивает на Бакунина, по сути же ничего общего. Категорические различия.

Но ведь вот она анархия: когда Я– это всё, когда всё зависит только от Меня… Только так Я могу жить в согласии с самим собой. Вот где человек обретает самого себя и живёт настоящей жизнью, не сдерживаемой моралью, правом или государством. А Бакунин… Не то он, конечно, говорил, не то. Ну и ладно, Мне-то что? Хотя… А у Меня «анархия»? Эта категория ведь во все времена понималась именно так, как у Бакунина, а Я… Какой же я тогда получается анархист? Я так, непонятно что, Я…

Вот Виталий Андреевич! Совсем сбил с пути истинного. Ну да ничего страшного. Или… Нет, ничего…»

12.03.03 13:41 – 13:53

– …так что сдерживающим фактором всегда, по сути дела, является совесть, мораль.

– Совесть– это «внутренний прокурор», она не может сдерживать, это чувство лишь наказывает за совершённое или задуманное, сдерживает же не совесть, как таковая, а «Сверх-Я».

– В данном вопросе это не принципиально, в любом случае совесть, «Сверх-Я»– это нечто чужеродное, хоть и хорошо въевшееся в психику.

– Позвольте с вами не согласиться, Владимир Николаевич, совесть– это, конечно, приобретённое; у животных совести нет, но это не навязанное, как вы утверждаете, а внутренне необходимое.

– Зачем?

– Ответная реакция на растворение собственной самости в людях.

– Не, ну это…

– Совесть вообще не сдерживает, а призывает.

– Ну не знаю, Виталий Андреевич, вот Я её, например, совершенно не чувствую, да и никто не чувствует, так что же это тогда за прокурор такой получается, если его и не видно, и не слышно?

– Владимир Николаевич, не обобщайте.

– Господа, совесть– это же ведь наказывающий элемент «Сверх-Я», так ведь?

– Да.

– Ну и?

– Следовательно, если совесть и имеет призывающий характер, то она призывает к любви к Людям и отказу от эгоизма.

– Нет, это ещё у кого какое «Сверх-Я», вот у зеков…

– Я вообще не согласен, что совесть имеет призывающий характер. «Сверх-Я», как фундамент совести, уже само есть Мне навязанный идеал, Мои рамки, Мои пределы; если угодно– это механизм ограничения Моей воли к власти.

– Она именно призывает, Владимир Николаевич.

– Да, призывает.

– И к чему же это она призывает?

– Я же сказал, к любви к людям, к отказу…

– Да нет, Пётр Дмитриевич, уж к людям она никак не призывает, как раз-таки наоборот, она призывает к отказу от людей, то есть, к своей самости.

– Призывает, призывает… Да с чего хоть вы это взяли?

– Ну как же…

– Совесть– наказывающий элемент «Сверх-Я», так?

– Но здесь ещё…

– Нет, она…

– А «Сверх-Я» в основе своей – это мораль.

– Это– да.

– Ну.

– А мораль, прежде всего, навязывается государством…

– Но…

– …чтобы люди давили в себе волю к власти, и чтобы, следовательно, государству спокойней жилось. То есть совесть– внутреннее проявление навязанных государством рамок, сдерживание в рамках, о каком призыве тут вообще может идти речь?

– Что ж вы так невзлюбили государство? Можно подумать, когда не было государства, не было морали.

– Не в том сейчас вопрос, главное, что совесть сдерживает, а не призывает.

– Что сдерживает, Владимир Николаевич?

– Волю к власти.

– Я не волюнтарист, и воля к власти для меня– это нечто равное нулю, следовательно, если совесть что-то и сдерживает, то только разум, а что в нём можно сдерживать? И раз совесть– производная морали, как вы сами сказали, то по определению она должна сдерживать эгоистические стремления, а это разве не призыв к любви к Людям?

– У нас слишком большие различия в самом фундаменте. Разум– ничто, жалкое орудие, главное– воля.

– Мы об этом уже говорили.

– Да, но так и не пришли к согласию.

– Вот именно, поэтому нам сначала надо бы…

– Да нет никаких «воль»!

– Пётр Дмитриевич, Владимир Николаевич абсолютно прав, вы просто слепо отказывайтесь верить фактам.

– Какие ещё факты?

– Антропологические.

– И что же это за факты, интересно?

– Изначально были одни только инстинкты, это лишь потом к ним примкнуло сознание «…на месте следа воспоминания», а фундамент и надстройки не могут поменяться местами.

– Виталий Андреевич…

– Конечно, надстройки могут быть настолько большими, что фундамент совершенно не будет виден, но от этого он не меняется, он всё равно первичен.

– Виталий Андреевич, вы мешаете в одну кучу совершенно несовместимые понятия. Да, инстинкты– это фундамент, животные инстинкты, из них всё вышло, но воля к власти или ещё какая бы то ни было воля– это не животный инстинкт, понимаете?

– Животные…

– А животные инстинкты… С ними разум может легко справиться, иначе такие вещи, как суицид или секс в презервативе были бы невозможны. Уж извините за сопоставление.

– Но ведь есть такое понятие, как трансформация.

– Здесь это…

– То есть фундамент приобрёл новые свойства, изменился, но от этого он не перестал быть фундаментом.

– Владимир Николаевич, уж извините, но я этих свойств в упор не вижу.

– Воля к власти…

– Вот я и говорю– не вижу; может, всё потому что их нет?

– Ладно, ладно. Для чего была придумана мораль?

– Она не была придумана, она была следствием и необходимостью.

– Необходимостью для чего?

– Появилась собственность, появилась власть, как следствие, появились эгоистические стремления, Человеку же, в основе своей, они чужды, и как ответная реакция на это неестественное состояние появилась мораль, а внутренне– совесть, призывающее вернуться к исходному состоянию и освободиться от эгоизма.

– Ох, как вы не правы, Пётр Дмитриевич. Да, совесть– это необходимость, ответная реакция, но реакция на появление в структуре психики воли к власти, для её сдерживания она и появилась; чтобы все мы не поубивали друг друга.

– Вы…

– Причём необходимость эта не внутренняя, как вы говорите, а внешняя: самосохранение общества, государства.

– Я хочу сказать…

– Пётр Дмитриевич, Владимир Николаевич правильно говорит, он…

– Нет, ну вы…

– Мы…

– Совесть не сдерживает волю к власти и не призывает к отказу от бытия-среди-людей, а призывает к отказу от эгоизма, это вытекает из самих свойств морали. Если ты не уступил место бабульке– тебя хоть совсем немного, но совесть мучить будет…

– Ну это кого как.

– …и очевидно, что не потому, что ты отказываешься от самого себя и не потому, что ты тем самым проявил свою власть, а только потому, что ты пошёл против себя, проявил эгоизм. Разве не так?

– Да при чём здесь «Я»? Совесть относится к «Сверх-Я», и в этом случае совесть Меня мучает не потому, что Я иду против самого себя, а потому, что Я иду против своего «Сверх-Я», а оно на девяносто девять процентов есть олицетворение морали, и эгоизм или эта ваша любовь к людям здесь совершенно ни причём.

– Владимир Николаевич, совесть фундирована внутри, а не навязана, в этом вся суть.

– Хорошо, допустим. Значит, совесть призывает к любви к людям, и возникла она как сдерживающий фактор эгоистических стремлений, причём возникла изнутри, так?

– Совершено верно.

– Бог и человек как-то связаны?

– То есть?

– Призывая к людям, совесть хоть как-то «цепляет» бога?

– По этому вопросу обратитесь к Константину Станиславовичу; вот когда он придёт…

– Ваше мнение?

– На мой взгляд, конечно же, нет, ибо бога нет, а совесть ни прямо, ни косвенно не может призывать ни к чему.

– Хорошо. А теперь представьте, что вы верующий человек.

– И?

– Разве вас не будет мучить совесть, если вы долго не будете ходить в церковь или плохо скажете о боге?

– Тут… Как бы…

– Вот именно, что будет, хотя ни о каком призыве к людям тут, само собой, и речи не идёт; зато идёт речь о том, что принципы отношения к богу у верующего коренятся в его «Сверх-Я», в его идеале, который, и это очевидно, был ему навязан.

– Что-то тут…

– Но ведь совесть будет мучить?

– Да, будет.

– Ну тогда только получается, что бог и люди– это одно и тоже, или, по крайней мере, и любовь к богу, и любовь к людям присущи нам изначально, может быть, вы стали верующим? Только так можно объяснить не навязанный характер совести.

– Да уж, Пётр Дмитриевич, противоречие.

– Виталий Андреевич…

– Так что совесть навязана, а ничто внешнее в любом случае не может призывать к внутреннему, следовательно, раз она не пытается втиснуть вас в рамки, так как работает она только как ответная реакция на определённое раздражение, то значит, она пытается не выпускать вас за них, то есть сдерживает. А что она может сдерживать, если, как вы и сами говорили, в разуме как таковом сдерживать нечего?

– Что?

– Если не разум, то воля. Воля же слепа, эгоистична по определению, она не поддаётся размыканию или изменению, она «вещь в себе», а главное и очевидное стремление эгоизма– власть, отсюда выводим, что воля к власти существует, и, более того, она есть основа всего.

– Владимир Николаевич, вы всё правильно говорите, за одним только исключением: главная цель эгоизма– не власть, а я сам, то есть моя самость; зачем мне власть, если меня нет?

– Главная цель эгоизма– это отдельный разговор, да и вообще нет во Мне никакого «меня», весь Я и есть Я, так что ваша поправка изначально лишена смысла.

– Но разве люди не похожи друг на друга?

– Каждый человек– неповторимая личность, а так похожи мы только потому, что все воспитываются по одним стандартам и живут в одном мире.

– А как же…

12.03.03 20:13 – 20:19

– Совесть…

– Чего это ты там шепчешь?

– Совесть проистекает изнутри или извне?

– Тебе лучше знать.

– Если совесть– это внешнее, она ж не может призывать к внутренним стремлениям, так ведь?

– Что это с тобой сегодня?

– Да так…

– Ясно.

– Ведь действительно, христианина же будет мучить совесть?

– Ты это к чему?

– Будет. Меня же будет мучить, если я целый вечер проваляюсь на диване, поддавшись лени. Идеалы… «Сверх-Я» у меня такое, а я-то думал…

– Что-то я тебя совсем не понимаю.

– Да, получается, совесть фундирована в «Сверх-Я», а это есть система ценностей, идеалы, рамки, они всегда не свои.

– Ты хоть говори громче, а то бубнишь себе под нос.

– Да это я так, думаю вслух.

– А-а.

– Просто мне сказали…

– А ты больше слушай, они наговорят.

– А как же не слушать? Куда ж деваться?

– Уходи.

– Ну ты скажешь тоже. Бегство от проблемы, это ещё не её решение.

– Ты бы…

– Ира, ну не мешай.

– Ладно, молчу.

– Да, получается, что совесть– это чувство, сдерживающее Человека в определённых рамках и не более того. В таком случае, она по определению не может иметь призывающий характер; если я, конечно, не вышел за эти рамки. Почему я раньше этого не анализировал? Н-да, ошибочка вышла.

– Чай будешь?

– Но ведь тогда получается, что раз уж совесть сдерживает, сдерживает в рамках, то какие стремления она сдерживает? Нехорошие – это очевидно, суть эгоистичные. Так получается-то одно и тоже… Нет. Или да? Нет, не то…

– Так ты чай будешь, или нет?

– Буду, буду. Что-то я запутался. Надо идти от определения, от фундамента. Совесть в любом случае связана с изначальной Человеческой основой, с Его изначальными стремлениями и свойствами; именно к ним она и призывает… Или сдерживает? Вот в этом главный вопрос.

– Ты…

– Ну, Ир!

– Молчу.

– Было установлено, что не призывает, следовательно, от противного, сдерживает. Но совесть же по определению сдерживает эгоизм, а значит наша основа эгоистична… Изначальные стремления Человека эгоистичны!

– На твоём лице такой ужас… Да, молчу, молчу.

– Выходит так, вроде никакой ошибки в суждении я не допустил. Но это же… Это…

– Иди, мой руки.

– Сейчас. Тогда о каком коммунизме может идти речь? Коммунизм– это же общество без рамок, что же тогда будет? Мы же все просто поубиваем друг друга; делай что хочешь, на сколько сил хватит… Беспредел? Хаос? Нет, бессмыслица, что-то не то; это же Человек, это…

– Я собираю на стол, иди мой…

– Да иду.

– Ну что ты кричишь?

– Извини.

– Это тебе этот Владимир…

– Владимир Николаевич.

– Да, Владимир Николаевич, мозги запудрил?

– Да он. И ещё как запудрил. Такое ощущение, что вся моя система… Нет где-то должна быть ошибка.

– Ну, опять…

– Совесть является необходимостью, это ясно; у животных же совести нет? Так, дальше. Теперь вопрос в том, какая это необходимость: внутренняя, или внешняя? Внешняя. И нужна она для сдерживания основных эгоистических стремле… Стоп!

– Ой, ты меня напугал.

– Вот где ошибка-то! Да, совесть– это внешнее, это необходимость, ибо Человек не в силах сам сдержать свой эгоизм, который, в свою очередь, является защитным фактором и следствием неравенства, то есть он не изначален. Надо всего лишь принять тот факт, что Человек не в силах сам дать отпор миру. Вернее, в силах, конечно, но кому это надо? Да, совесть навязана, совесть сдерживает, но не основу, а механизмы бегства от основы; внешнее проявление изначальных стремлений.

– Чай…

– Это же очевидно; если эгоизм приобретён и навязан, то и как следствие, совесть, как его сдерживающий механизм, тоже должна быть приобретена извне. Всё правильно. И что она имеет не призывающий характер– это не так уж и важно, суть от этого не меняется.

– Так ты чай будешь или мне его выливать?

– А?

– Всё уже давно собрано.

– Ах да, сейчас, только руки помою.

– Наконец-то.

– Ну, Владимир Николаевич, так запутать, так…

– Давай быстрей, а то всё остынет.

– Иду, иду.

19.03.03 15:16 – 15:26

– …мир меняется.

– Да он и не может не меняться.

– Это, конечно, да, но меняется он почему-то только к худшему.

– Ну, это ещё смотря с какой стороны посмотреть.

– С нашей.

– В какую же ещё сторону он будет меняться, коли люди даже в Господа Бога веровать перестали?

– Да не в этом дело.

– На мой взгляд, дело в том, что Человек становится всё более и более эгоистичным; соблазнов много, а тем самым он идёт против себя самого и…

– Человек всегда был, есть и будет эгоистом, это основа человека…

– Ну, я бы…

– …так что вся проблема взаимоотношения мира и присутствия фундирована в совершенно другом.

– В чём же?

– Бог…

– Люди стали умнее; люди стали понимать себя именно как людей, при этом они во всё больше нарастающей массовости стали терять то, что поняли, отсюда и все проблемы.

– Виталий Андреевич, вы не правы. Взгляните на историю, когда люди верили в Бога…

– Да, раньше смыслом жизни было попасть в рай, а для этого было необходимо верить в бога, жить по чести и тому подобное, но, как я уже говорил, человек стал умнее.

– Вы так говорите… разве верить в Господа– это глупо?

– Да.

– Да.

– Вы…

– Абсурд…

– Абсурд?

– Да, мы же говорим по существу об абсурде?

– Я бы не назвал это ни абсурдом, ни тошнотой, ни как бы то ни было ещё; это противоречие не между нами и миром, а между нами настоящими и тем, чем мы являемся.

– То есть?

– Эгоизм…

– Ясно. Боюсь, Пётр Дмитриевич, вы ошибаетесь.

– Почему же? Отчасти Пётр Дмитриевич прав, в том смысле, что абсурд, то есть проблема взаимодействия мира и человека, будем так это называть, если вам угодно, коренится именно внутри, и это действительно противоречие, но противоречие между Истинными стремлениями, нашим Предназначением и выдуманными нами: славой, богатством…

– Здесь вы, Константин Станиславович, абсолютно правы. Эти цели действительно ничего не стоят, ибо они только отдаляют людей друг от друга, а, следовательно, противоречат изначальной Человеческой природе.

– Господа, абсурд проистекает из отношения присутствия и его бытия. Человек просто теряет смысл жизни, он не знает, что делать и как с этим бороться; в самом же человеке никакого абсурда не может быть в принципе.

– Да это Человек никогда не знал своего предназначения, но столько самоубийств и депрессий как сейчас не было.

– Претензии стали больше, массовость опять же. Да и раньше была хотя бы видимость смысла: бог, свобода, равенство… А сейчас эти отговорки уже мало кого устраивают.

– Виталий Андреевич, Бог– это далеко не выдуманный смысл, ибо в Боге истина, а следовательно, отказываясь от него, ты отказываешься и от смысла.

– Бог– сказка, выдумка. Это, конечно, может сойти за смысл, но только сойти.

– Да, Константин Станиславович, Пётр Дмитриевич правильно сказал, причём бог может быть смыслом только или тогда, когда не хватает ума на другой, или когда больше уже ничего не остаётся.

– Вот именно. Бог– последняя надежда в безнадёжной ситуации, соломинка для утопающего, ведь надо же верить хоть во что-нибудь.

– Вот именно, Пётр Дмитриевич, что последняя, а почему? Потому что, отказавшись от мишуры, человек приходит к сути, то есть к Богу.

– Нет, просто Человеку свойственно верить; Он не может не верить, в вере спасение.

– Вот здесь я с вами не согласен. Именно в отказе от всякой веры, суть надежды, можно преодолеть абсурд, спастись от него.

– Спастись от него можно только искоренив его причину– внутреннее противоречие между природой и эгоизмом.

– Это не внутреннее.

– Вся проблема бытия Человека заложена внутри и только внутри.

– Между, Пётр Дмитриевич, между…

– Как же…

– Ну, хорошо, что такое абсурд?

– Состояние, при котором Человек больше не может так жить.

– Не совсем. Не так жить, а просто жить, так как теряется всякий смысл, всякая вера, а ведь без веры нельзя и гвоздя забить.

– Тогда получается, что от него вообще нельзя спастись.

– Можно. Позабыв о такой вещи, как надежда, ибо «Ты перестанешь бояться, если и надеяться перестанешь».

– «Окончательно соскучившись, мы перестаём скучать», да?

– Вроде того.

– Это глупо.

– Почему же? Виталий Андреевич прав, разве что смысл не только в том, чтобы спастись от мелких забот жизни, но и через это прийти к Господу.

– Ещё не легче. Зачем идти к тому, чего нет?

– Отказавшись от надежды, от жизни-в-людях, мы переориентируемся на самих себя, а только найдя своё «Я» и смысл жизни, можно стать счастливым. Спасение в уединении.

– Вы не правы, Виталий Андреевич. Что есть абсурд? Противоречие. Где оно коренится? Внутри. Где искать смысл жизни? В природе Человеческой. Чего мы лишаемся в состоянии абсурда? Смысла жизни, но смысла надуманного, неистинного. Так где же тогда противоречие? Между Человеком как таковым и его природой, между исконными и приобретёнными стремлениями, а бытие– всего лишь толчок к возникновению абсурда.

– И как же от этого «абсурда», по-вашему, можно спастись?

– Прийти к внутренней гармонии, то есть принять свою природу.

– Отказаться от эгоизма?

– Да.

– То есть, выходит, надо помогать людям, любить их и тому подобное?

– Совершенно верно.

– Уважаемый Пётр Дмитриевич, по-моему, вы не совсем понимаете, что такое абсурд.

– Это почему же я не понимаю?

– Всё дело в том, что «абсурд»– это категория экзистенцианализма, в гуманизме же, коммунизме, эта категория упрощается до банального понятия «депрессия». При депрессии, действительно, человек противен самому себе, личность его обесценивается, и чтобы поднять её вес в своих же глазах, надо поднять его в чужих, то есть помогать, любить и так далее, иначе кто ж тебя оценит?

– В принципе, так, и именно в этом и есть спасение от абсурда.

– Это спасение не от состояния абсурда, а всего лишь от депрессии.

– Что-то я не вижу особой разницы.

– Дело в том, что при депрессии, прежде всего, обесценивается личность и как следствие - все её действия и стремления, поэтому и теряется смысл жизни. То есть, ты видишь, что вокруг тебя кипит жизнь, а ты ничто, ты ничего не можешь сделать. При абсурде же обесценивается мир, а не ты сам, и только понимая, что ты тоже часть этого мира, тоже лишаешься всякого смысла существования. Чувствуешь, что должно быть что-то большее, что это понимание бытия далеко не истинно, что не для того ты живёшь. Отсюда и абсурд: между тобой и миром.

– Что-то я…

– Теряется связующая нить между собой и своим бытием.

– Тогда… Да, я понимал эту категорию неверно.

– Quod erat demonstrandum.

– Честно говоря, абсурд я понимал не так, не такие брал истоки.

– Так как же тогда от него спастись?

– Ну…

– Господа, в мире и не может быть смысла.

– Константин Станиславович…

– Смысл за миром, Господь…

– Короче, действия всё равно, в принципе, те же: откажись от надежды, от мира, уйди в себя…

– И думай о Боге.

– Думай о смерти. Только оценивая себя от начала и до конца, можно прийти к себе.

– Смерть… «Со смертью, по сути, мы никогда не встречаемся: когда мы есть – её нет, когда она есть– нас нет».

– Пётр Дмитриевич, главное, что думая о том, ты уходишь от потерянности в людях и отказываешься тем самым от человеко-самости, приходя…

– Да, Виталий Андреевич, это главное, уйти прочь от людей, ибо сейчас люди грешны, а в грехе…

– Ни к чему, кроме как к самоубийству, такой образ жизни привести не может.

– В некоторых случаях.

– В большинстве случаев.

– Может быть и так. Но дело здесь не в образе жизни, а в слабости человека, это…

– Ничего себе слабость! Добровольно уйти из жизни– по-моему это более чем сильный поступок.

– «…это согласие с собственными пределами». Человек же в состоянии абсурда, по идее, не должен быть согласен со своими пределами, это у мира предел, так что тем самым он просто сдаётся этому миру.

– Нет, Виталий Андреевич, он не сдаётся, он его уничтожает, правда вместе с собой. Как там у Достоевского? «Я приговариваю этот мир…»

– Это не бунт, это… Как бы вам сказать? Ты хочешь уничтожить мир, хочешь, значит, надеешься, вот из-за того, что ты не полностью отказался от надежды, ты и вынужден прибегать к бегству: не по зубам оказалось, не по силам.

– Надежда– это двигатель, только благодаря ей, Человек может жить, и без неё не то что бунтовать…

– Я слышу, вы о надежде речь ведёте?

– Здравствуйте, Владимир Николаевич.

– Добрый день.

– Здрасти.

– Не совсем.

– И о чём же тогда, если не секрет?

– Об абсурде и атараксии, как единственном средстве спасения от него.

– Константин Станиславович, ну здесь не совсем атараксия…

– Я же говорю, что нужно не просто отказаться от такой жизни, но и веровать, к Богу стремиться.

– А я…

– Интересно.

– А почему вы улыбаетесь?

– Потому что смешно мне.

– По-моему в состоянии абсурда нет ничего смешного.

– Абсурд– состояние, при котором теряется смысл жизни?

– В принципе– да.

– То есть то, что в жизни вообще есть смысл – это у вас берётся a priori.

– Что-то я вас не понимаю.

– Виталий Андреевич, для человека «Нет другого смысла жизни, кроме того, который он придаёт ей».

– Но не просто так же мы живём, должно же быть какое-нибудь предназначение?

– Константин Станиславович, с чего ж вы взяли, что оно должно быть?

– А как же иначе?

– У червяка есть предназначение? У воробья есть? Нет. А человек– это всего лишь следующая ступень эволюции этих червяков и воробьёв, так с какой же это стати должно появиться это ваше предназначение?

– Тогда почему же…

– Всё от морали и от религии. Они навязывали нам идеалы, они тысячелетиями создавали наше «Сверх-Я», они выдумали эту трансценденцию, которую в той или иной форме мы до того считаем естественной и очевидной, что даже мысли не возникнет, что это всё выдумки.

– Да какая ещё трансценденция?

– Если брать более или менее современную историю запада, то мы увидим, что сначала была трансценденция христианская: ты живёшь для того-то, ты должен быть таким-то, бог и всё такое…

– И это единственно правильное отношение к такому феномену, как жизнь.

– Покажите мне хоть одного кроме вас, кто бы думал также. Люди умнеют, Константин Станиславович, и эта трансценденция уже перестала убеждать. Потом появилась новая– сам человек: человек– венец природы, человек должен покорить природу, и жить ты должен, как «Человек» и ради «Человеков»…

– Вы так говорите…

– А потом раз! Человек снова поумнел и понял, что сволочь он на самом деле, в гуманистическом понимании, конечно же, что нужны ему слава, богатство и власть, но ведь это как-то…

– Не надо утверждать…

– …нехорошо, да и тут как раз люди стали…

– …что это в Человеке от природы.

– Пётр Дмитриевич, пусть договорит.

– …как на дрожжах плодиться, вот и новая трансценденция: «Я», «Самость», всё, что от людей– не благо, в тебе есть нечто… Но это вообще мало кого устроило, тогда появилась такая категория, как «абсурд», так как не находилось больше логичных трансценденций, мол, в моём существовании должен быть смысл, его просто не может не быть, а этот мир…

– Вы слишком…

– Я и мир… Абсурд! А получается, где этот абсурд на самом деле? Между человеком и его бытием? Нет, «никак».

– Да где хоть он ещё может быть?

– Где?

– Да, где?

– Абсурд возникает между человеком и его трансценденцией: «я должен быть кем-то иным, нежели тем, кем я сейчас являюсь», при этом сам человек и мысли не допускает, что «кто-то иной»– это спрессованные годами и людьми выдумки христиан, гуманистов…

– Это не выдумки.

– Очень интересное понимание абсурда и проблем бытия в целом.

– Спасибо.

– И в чём же, в таком случае, вы видите спасение от такого «абсурда»?

– Спасение очевидно. Чтобы абсурд исчез, нужно уничтожить эту чёртову трансценденцию, а как её уничтожить? Уничтожив источник: мораль, религия, нравственность, закон, в конце концов; одним словом, «Да будет анархия!».

– Ну, вы…

– Да-а.

– Ехидничает только проигравший.

– А я и не…

– Поймите, нет «нечто, чем я должен быть», есть только Я сам.

– Но ведь жизнь…

– А что жизнь? В бытии нет ничего такого, что говорило бы нам, что мы должны быть кеми-то иными, и что мы ради чего-то или кого-то там живём, кроме самих себя, естественно…

– Что же…

– …это говорят только навязанные идеалы.

– Вы не правы. Вы…

19.03.03 23:02 – 23:08

«Что-то здесь не то. Абсурд же, если понимать его, если можно так сказать, онтически, тем и отличается от психических расстройств, что коренится не «в», а именно «вне», между присутствием и его бытием. Иначе разве ж это абсурд, если это всего лишь конфликт между Я-идеалом и Я-действительным? Так в чём же тогда неэмпирическое различие между абсурдом и хотя бы даже депрессией, близкой ему по чувственному восприятию? Неужели всего лишь уровень? Здесь между «Я», понимать не категориально, но по целокупности, и тем, каким я хочу видеть себя, как «вещь в себе», и как относительно своего бытия, как в целом, так и в частностях. При абсурде же между «Я-целокупностью» и тем, кем я хочу быть, если в их понимании. Но тогда абсурд ли? И какая разница?

А как бороться с таким «абсурдом»? Хм, выходит так же, отказом, «бунтом», ибо тогда отпадает необходимое условие наличествования Я-идеала, ибо зачем он, если ни для чего? Я-идеал… Идеалы всегда навязаны, человек не может сам себе придумать идеал, он всегда его берёт; в сути и относительно действительности это только так. Выходит тогда, что абсурд нам навязан? Он не есть моё, он есть их, ибо от их идеала он. Нет, как-то… А что делать, если он возник? Если это навязанность, то «единственный отпор– это злоба». Просто обозлиться на мир, следовательно, и на все его составляющие, в том числе и на идеал, ибо он от мира, и всё?

Нет, не всё; я же не учитываю эмпирических свойств состояния абсурда. При абсурде же любое действие бессмысленно, так оно понимается, и значит, такое оно для меня и есть, а в бессмыслице не может быть смысла. Что ни делай – всё бесполезно, будешь чувствовать «тошноту» при каждой мысли, каждом взгляде, а уж тем более при таком направленном действии, как борьба, ибо злоба всегда есть борьба. Противоречие: чтобы избавиться от состояния абсурда надо избавиться от его источника– от Я-идеала, чтобы избавиться от него, надо обозлиться на мир, но обозлиться невозможно, так как в таком состоянии это невозможно в принципе. Значит, он не есть навязанность: если противоречиво прямое следствие, значит, причина неверна.

Ну, вот и…

Нет, глупости. Ну почему с миром можно бороться только озлоблением? А отказом? Пожалуйста, здесь никаких противоречий нет. Так что это всего лишь противоречие метода, но уж никак не основ. Бороться с таким абсурдом нужно так же– атараксией.

Интересно, так ведь получается, что я зря беспокоился? В конце концов, какая разница, где он фундирован? Ни восприятие, ни метод борьбы с ним от этого не меняется. Вот уж Владимир Николаевич… Да, выходит, абсурд является следствием навязанной части меня самого, но кроме этого ничего ведь больше не меняется; все основы и следствия остаются феноменологически теми же…

Нет, что я несу? Нельзя поддаваться самоубеждению, это далеко не есть метод научного исследования. Если абсурд– это… Тогда какой вообще смысл в экзистенц-философии? Абсурд– это же, по сути, связующее звено между присутствием и его бытием-в-мире, в рамках экзистенцианализма. Конечно, не всё познаётся через него, но многое, все выводы бытия человека строятся на нём, а если этого звена нет, то есть, если абсурд фундирован не между присутствием и его бытием, а в нём самом, то как можно познать человека и смысл его бытия, само бытие через их противоречия, если этих противоречий нет? А как же, например, связь между абсурдом и трансценденцией? Откуда взяться трансценденции «в»? Эти же категории, получается, вообще не взаимосвязаны, и весь религиозный экзистенцианализм в таком случае… Стыдно сказать что. А абсурд не от нас, это точно. Чего только не напридумываешь для оправдания своего ничтожного бытия…

А может, ничего страшного… Нет, это очень даже страшно. Экзистенц-философия лишается своего фундамента, а я «ничего страшного». Вот чёрт… Это же одно из основных понятий… Да что там, это основа, это… Надо думать, надо разбираться, где-то я… что-то я… Простым принятием факта здесь не обойдёшься. И ведь в голову ничего не приходит… Надо отвлечься, отдохнуть, успокоиться. Потом, потом…»

25.03.03 12:07 – 12:15

– …Человек сам по себе– это ещё не Человек.

– Пётр Дмитриевич, как раз-таки только «сам по себе» он и становится действительно человеком, а не стадным животным.

– Если не для кого жить, то зачем тогда жить вообще?

– Для Бога. «Мы принадлежим Богу, а потому для Него будем жить и умирать».

– Худшей участи не придумаешь.

– Владимир Николаевич, только на пути к Богу и можно обрести счастье.

– Да, если «счастье само по себе есть род долготерпения», но дело в том, что ни один нормальный человек столько не вытерпит.

– Нет, счастье, конечно, не на пути к богу, не в откровении господнем, а только на пути к себе; только обретая себя, можно стать счастливым.

– «Не могут люди обходиться без людей», только путь к Людям…

– Да какие ещё люди? Не стоит возводить средства до небесных высот. Счастлив может быть только победитель, а победа– это власть.

– Это аморально.

– Это суррогатная цель.

– Это грех.

– Мне смешно. Да кому какая разница, аморальная это цель, или нет? Я хочу этого, а значит, Я имею на это право, ибо «Я не признаю иного источника права, кроме себя самого», и если Я захочу, то никто и ничто Меня не остановит.

– Неужели? Да тот же закон…

– Non haben legem.

– Это подмена настоящей цели, именно поэтому…

– По-вашему, настоящая цель– это бог?

– Бог.

– Любовь…

– Моё «Я»– вот то…

– Это не цели, а глупые выдумки. Во-первых, глупо стремиться к тому, чего нет; во-вторых, глупо опускаться ниже собственных средств и в третьих – «всё, что меня составляет и есть Я».

– Но власть– это же такая мелкая, низменная цель.

– Но это всё же лучше, чем…

– Почему же тогда так мало кто стремится к этой самой власти?

– Пётр Дмитриевич, все– это, по-вашему, мало?

– Что-то я никогда не замечал, что бы все хотели быть Гитлерами или Сталиными.

– Все хотят, но, к сожалению, только хотят; нет воли, мелкий народ стал.

– Зато живучий и проникающий во всех и всюду.

– Это точно. «Последний человек живёт дольше всех». Не хватает силёнок…

– «Сам человек бывает таким, а не иные, потому что раз и навсегда он хочет быть таковым».

– «То, к чему ты способен, составляет твоё богатство», а хотеть Я могу всё, что угодно, но это ещё не значит…

– Человек в обыденной жизни par excellence зависит от прочих присутствий, он не может быть таким просто потому, что хочет таковым быть.

– Не совсем, Виталий Андреевич, человек зависит только от самого себя, если у него на это хватит сил, всё прочее – лишь внешние средства сдерживания или стимулы для внутренних.

– На мой взгляд, здесь явное противоречие: как мораль может сдерживать любовь?

– А любовь-то здесь при чём? Не о сказках сейчас речь.

– Вас послушать, Владимир Николаевич, так внутри мы все Нероны.

– А так оно и есть.

– И что же нас тогда останавливает?

– Об этом мы уже неоднократно говорили: навязанные идеалы, нормы, принципы, короче, вся структура «Сверх-Я».

– А зачем же они тогда вообще нужны, коли они сдерживают наше «главное» стремление?

– Они нужны…

– Плюс к этому они ещё и не врождённые.

– А они и не нужны, просто от них очень трудно отказаться; страшно без них. Надо или иметь очень сильную волю, или попасть в соответствующую ситуацию. Практически это, конечно, сложновато, но теоретически это возможно.

– Теоретически…

– И что же это за ситуация?

– Пограничная. В бою, например, нет никакой морали.

– Я бы не сказал, что это пограничная ситуация.

– А как же это ещё назвать? Вот они: и жизнь, и смерть, рука об руку.

– Ладно, Виталий Андреевич, пусть будет так, не придирайтесь. И вы, Владимир Николаевич, хотите сказать, что в бою есть только твоя воля к власти, инстинкт самосохранения, и всё?

– Ну и немного мозгов.

– А как же Человек погибает, спасая своего товарища?

– Он ещё может пригодиться.

– Так он же, допустим, уже не шевелится, какая от него может быть польза?

– Достаточно просто верить, что будет, этого уже достаточно.

– Но ведь бывает, что Человек и из-за трупа жизнью рискует.

– Ну-у…

– Да, Владимир Николаевич…

– Нет, я, конечно, тоже согласен с тем, что пограничная ситуация обостряет все чувства и стремления, отбрасывая мишуру, именно поэтому в бою Люди и заботятся друг о друге; сам погибни, но спаси товарища, так что…

– Зачем же люди тогда вообще воюют, если они такие добрые?

– Приказ, навязанность; зло ведь тоже можно навязать.

– Господа, вы забываете о главных свойствах пограничной ситуации.

– Ну хорошо, просто неудачный пример.

– А никаких удачных примеров здесь и быть не может; фундамент изначально «неудачен».

– Господа, вы сами себе боитесь признаться в том, что вы эгоисты.

– Я не боюсь.

– Ну хоть вы, Виталий Андреевич…

– Эгоизм навязан. Вот если воспитать десяток-другой Человек в изоляции от мира, разве они в конце концов поубивают друг друга? Нет, они будут жить в гармонии, в любви…

– Животные эгоистичны, у них нет морали, так?

– Ну.

– Человек произошёл от обезьяны, так почему же у него, у такого же животного, эгоизм навязан?

– Человек произошёл не от обезьяны, а прежде всего – от Бога, и все ответы надо икать в Нём и в вере в Него.

– Если бог и существует, то он и есть главный эгоист.

– Владимир Николаевич…

– Власть– вот всё, что нам нужно, а все ваши теории банальное оправдание собственной…

– Продолжайте.

– Не буду.

– По-вашему, выходит, дай Человеку свободу действий, так он весь мир на колени поставит.

– Да, если, как Я уже говорил, воли хватит.

– Почему же тогда Люди, даже имея власть, не пользуются ею?

– Слишком хорошо вдолбили всякую муть; въелось.

– Вас не переубедишь.

– И знаете почему?

– Но как же люди отдают себя служению Господу, отрекаясь от всякой власти?

– Это священники-то не имеют власти?

– Есть священники, в монастырях, в деревнях, какую же они имеют власть? А ведь есть и такие, которые постриглись в монахи, имея всё и от всего отказавшись.

– Психические расстройства мы в расчёт не берём.

– Не преувеличивайте, Владимир Николаевич, вы и сами прекрасно понимаете, что священники далеко не больные люди.

– Для кого как.

– Если их вера отличается от вашей, это ещё не значит, что они больны.

– Но я…

– Значит, во имя Господа можно отказаться и от власти, и от людей, и от самого себя; вывод отсюда очевиден.

– Здесь…

– Да, не могу с этим не согласиться. Многие люди уходили в отшельничество, отрекались от со-бытия и, как следствие, от всякой власти, вставая на путь обретения себя. И ведь они жили в гармонии с самими собою, а как же они смогли бы достичь этой гармонии, если бы их подсознание всегда стремилось к власти?

– Они…

– Было бы страшнейшее внутреннее противоречие, а не гармония.

– Совершенно верно, Виталий Андреевич, а ведь бывали случаи, и нередко, когда Человек отказывался от власти во имя других, жертвовал жизнью, страдал…

– Да, да. Так что, Владимир Николаевич, вы просто смотрите только на современное общество, при этом ещё и очень усреднённо и однобоко.

– Не стоит понимать всё так узко, Я…

– Это вы понимаете слишком узко.

– Вот видите, Владимир Николаевич, можно ведь отречься от власти и при этом быть счастливым, а…

– Да это же…

– …ведь счастье невозможно при внутреннем конфликте.

– Это же банальное замещение системы…

– Человек не так плох, как вам кажется.

– Я же…

– Нет в вас веры в Бога, оттого и злы вы, и оттого…

– Есть такое…

– Нет, Владимир Николаевич, так относи…

– Да дайте вы мне хоть слово сказать!

– А что вы можете…

– Есть такое понятие, как мера, внутренняя мера, она может быть…

– О, кажется звонок.

– Да, звонок.

– …и моральной, в рамках морали…

– Пойдёмте.

– …тоже можно получить власть и… Да подождите вы!

– Не будем же мы пропускать пару?

– Вы же не слушаете!

– А что слушать? Вот как объясните вышеприведённые факты, так…

– Так Я и хочу…

– Потом, Владимир Николаевич, потом.

– А ну вас! Так боитесь правды, что даже слушать ничего не хотите.

– Мы…

– Философы, ха!

– Владимир Николаевич…

25.03.03 16:53 – 16:56

«Ну это… Даже слова сказать не дали! Лишь бы Я не опроверг их ничтожные точки зрения. А ведь философами ещё называются; такую чушь доказывали! Как же Меня это бесит! Здесь же и спорить-то не о чем, всё ясно, как дважды два. Разве отказавшись от общества, Я тем самым не становлюсь выше него? Разве, постригшись в монахи, Я не становлюсь одним из избранных, наиболее близким к богу, и тем самым разве Я снова не обретаю власть, пусть и абстрактную? Разве отказавшись от власти ради какого-либо человека, Я опять же не обретаю власть? Ибо тем самым Я поставлю его ниже себя. Суть одна– власть. Движитель один– воля к власти. Так где же здесь противоречия, на которые мне все так рьяно указывали? Вся разница лишь в том, где и как Я использую власть; в обществе, то есть власть реальная, или в самом себе, то есть власть абстрактная, но ведь для меня это тоже власть. Меняется только мера; общество или Мои идеалы, человек или Моя идея…

А мера нужна. По сути, воля к власти как таковая и появилась-то только тогда, когда человек обрёл новый ореол обитания– социум. Конечно, если нет социума, нет и воли к власти; к какой власти Я буду стремиться, если не над кем и не за чем? Всё познаётся в сравнении. Я должен сравнить свою власть с некой внутренней мерой, иначе, откуда же Я буду знать, достиг Я чего-то или нет? Если бы меры не было, то и полнейшее отсутствие власти можно было бы считать за могущество и жить спокойно, как и могущество за рабство, и всегда хотеть ещё большего. Мера определяет…

Стоп! Это что же получается? Мы живём не ради самих Себя, а ради какой-то абстрактной меры? Хм… Тьфу! Совсем мозги запудрили; сами ничего не понимают и Меня хотят таким же сделать. Ну почему ради меры? Люди всего лишь создают внутреннюю меру, то есть мера внутри нас, она сама часть нас самих; этакая «совесть» воли к власти. А то, что составляет Меня, тоже есть Я, так что…

А ведь мер может быть и множество, причём совсем не обязательно, что ею будут люди. Если Я завёл собаку, значит, Я хочу иметь власть над собакой, хочу чтобы Я у неё был «в авторитете», следовательно, здесь собака и будет мерой, хоть и сугубо абстрактной; собака же не может думать и оценивать Мои действия, она подчиняется только инстинктам, зато «внутренняя собака» может, её абстрактный образ во Мне самом всё может: и оценивать, и критиковать, и требовать… Потому мы и считаем, хотя бы на подсознательном уровне, что собаки, кошки и прочая живность обладает разумом, ибо зачем иметь власть над тем, что не может оценить нашей власти? Опять же по той же причине мы часто одухотворяем некоторые особо любимые вещи, потому что если мы начинаем часто думать о них, если они имеют для нас значение, мы, естественно, хотим иметь над ними власть, следовательно, нужна мера, а следовательно, вещь одухотворяется. Так что абстрактная власть– это обычное дело, а они… Хоть бы выслушали сначала, а потом уж доказывали. Вот интересно, чтобы они на это всё ответили? Ничего. Потому и не дали Мне слова сказать.

Но ведь с другой стороны… Люди– средства для создания меры, так. Я выбираю объект и, идеализируя, возвожу его в ранг меры, в ранг «совести» воли к власти, но ведь тогда получается, что мера навязана, а следовательно, навязана и воля к власти… Интересно… Странно… Хотя… Всё правильно, что это Я? Воля к власти навязана, она появилась только тогда, когда человек стал жить среди людей, как ответная реакция на новые свойства бытия. Так что ничего такого тут нет, всё… Но ведь если что-то навязано, от этого можно отказаться, это от врождённого нельзя, от инстинктов, а уж от этого-то… Так ведь тогда получается, что они были правы? Это лишь…

Да в чём хоть они правы? Что это Я? Нельзя отказаться от воли к власти, нельзя! Если Я хотя бы лет до семи, до восьми поживу среди людей, воля к власти уже сформируется и будет обладать всеми свойствами врождённого. Да, если человека с рождения отдать медведям на воспитание, никакой речи о воли к власти тут, естественно, и быть не может. Надо же учитывать средние значения и более или менее стандартные ситуации, а не метафизику и частности, а то, что же это тогда получится? Хотя ведь такой человек и мыслить-то не сможет, то есть он вообще не будет человеком, следовательно, любой человек обязательно имеет волю к власти. Всё правильно; безмозглых тварей мы в расчёт не берём.

Это надо же, люди – сами ни черта не понимают и понимающих запутывают. Ну да ничего, всё нормально. Не сбился Я с пути своего, хрен вам, дорогие мои. Я знаю, что Я прав, и вряд ли кто переубедит Меня в обратном. Тоже Мне…»

30.03.03 13:47 – 13:55

– …так что в Бога надо верить.

– Зачем?

– Хотя бы потому, что неблагодарно отрекаться от собственного Отца.

– Он…

– Религия бесплодна и бессмысленна, по крайней мере, последнее время.

– Последнее время?

– Да.

– А раньше?

– Ну может быть тысячелетия назад она и была необходимостью; нужно же было как-то объяснять явления природы, надо было что-нибудь выдумать, человек же не может жить в полном неведении.

– Как будто сейчас Человек может объяснить всё.

– Всё, Пётр Дмитриевич, можно объяснить наукой, а если и не объяснить, то хотя бы создать правдоподобную теорию.

– А как же чудеса в святых местах? Как же, например, чудодейственные иконы?

– Половина выдумки, половина самовнушение.

– Самовнушение…

– Мы недооцениваем силу самовнушения; одной только силой воли можно излечиться от всего, что только может быть.

– А икона Казанской Божьей Матери? С ней же столько всего связано.

– Это ещё не самые удивительные совпадения.

– А явление образов, святых и не одному человеку, а толпам?

– Массовый, а уж тем более индивидуальный гипноз, не такая уж и редкая вещь.

– Вы не хотите верить в очевидное.

– Нет, Константин Станиславович, это не очевидное…

– Очевидное.

– Если только для вас. Единственное, что есть хорошего в христианстве, так это то, что она признаёт, что в мире нет ничего хорошего, и что от него надо спрятаться в себе.

– Это не плюс, это очередной минус.

– Ошибаетесь, Пётр Дмитриевич.

– Боюсь…

– Добрый день

– Здравствуйте, Владимир Николаевич.

– Здрасти.

– Здрасти.

– Позвольте пролезть…

– Так вот, вся проблема христианства в том, что за человеком оно видит ещё и такое сущее, как бог, поэтому в христианстве отречься от мира и уйти в себя– это лишь средство, в то время, как по существу это – цель, по крайней мере, только в таких действиях она и кроется, так что…

– Страшные у вас тут разговоры, как я погляжу.

– Почему же страшные?

– Вы так бессовестно отождествляете разные понятия, что просто…

– Что же это за понятия, Владимир Николаевич, если не секрет?

– Не секрет. Христианское «отречься» и экзистенциалистическое «отречься», по-вашему, одно и то же?

– Вот и я им говорю…

– В христианстве «отречься», то есть «уйти в себя», если вообще такое понятие существует в рамках христианства, значит не только уйти от людей, но и, как это ни странно, от себя самого, то есть уйти в такие «божественные» глубины своего «Я», где это «Я» вообще уже не чувствуется, а что в экзистенциализме?

– Да, в экзистенциализме всё, конечно, немного не так.

– Ничего себе немного! Здесь всё не так. «Забудем себя и всё, что наше», по-моему, это в корне противоречит экзистенц-философии.

– Да, Виталий Андреевич, действительно…

– И это ещё раз говорит о том, что главный минус христианства– его афилантропичность. Я вот совершенно не понимаю, как в здравом уме можно отречься от всех радостей общения, любви, жизни, в конце концов, и всё ради какого-то типа, который тебя вообще ненавидит.

– Как же Бог может ненавидеть?

– А как же «Бог мститель…»? Или в христианстве такая категория, как «мстительность»– это светлая черта?

– «По делам твоим и судить будут».

– «Бог есть свет, и нет в Нём никакой тьмы», так что, по идее, бог вообще не должен быть способен на суд.

– «Бог кого любит, того наказывает; бьёт же всякого сына, которого принимает».

– Ну, это как минимум негуманно.

– В кои-то веки раз я согласен с Петром Дмитриевичем.

– Но ведь в те времена и воспитание было другое; считалось, что если будешь бить – из сына выйдет толк, не будешь– не выйдет, и получается, что чем больше бьёшь, тем больше хочешь, чтобы сын вырос человеком.

– Да, времена, конечно, тоже надо учитывать.

– Виталий Андреевич, с этим никто не спорит, но почему тогда до сих пор нам пытаются навязать весь этот бред? Времена-то изменились.

– Для Бога время– ничто, ибо Бог бессмертен.

– Бессмертно может быть только то, чего нет; всё, что существует должно когда-то рождаться и когда-то умирать.

– Но ведь Бог не просто некое сущее. Это в Древнегреческой вере боги могли погибать, их можно было убить, они рождались… в христианской же…

– Единственный нормальный бог, который только был выдуман за всю историю человечества– это Дионис, и он был именно в Древнегреческой…

– По-вашему, Константин Станиславович, христианский бог– истинный?

– Нет таких понятий, как «христианский Бог», «мусульманский», «буддистский» и так далее. Бог един, только учения, отношение к Нему, могут быть разными.

– Христос и Заратустра– это одно и то же?

– В смысле «люди» или в смысле «идеалы»?

– Хм…

– Главное, что они оба были не от Дьявола, а значит, были посланниками одного и того же.

– Позвольте, позвольте, Константин Станиславович, на мой взгляд, «восстание Дьявола дало миру Христа», а не…

– Я боюсь за вашу душу.

– Едино лишь бог может решать, в ад ей или в рай, кто Я есть, чтобы на что-то рассчитывать?

– Не ехидничайте.

– Ладно.

– Я…

– Так что вы, несмотря на всю свою праведность, можете оказаться в аду, а Я в раю, как у него настроение будет.

– Да вы…

– Меня некоторые христианские вероучения порою просто поражают. Забыл название притчи, что-то там о виноградаре…

– Ну.

– Короче этот виноградарь дал по динарию и тем, кто с утра пахал, и тем, кто работал всего пару часов и это говорится как пример того, что раз Мне решать, то только Я это и буду решать, и никакая справедливость, равенство, долг здесь совершенно ни при чём, потому что Моё это…

– А так оно и есть. Разве мы не во власти Божьей? Едино лишь Его мы дети, так неужели ж Он не может нами распоряжаться?

– Да, и ещё что-то такое там было о горшках.

– Да, Пётр Дмитриевич, и о горшках тоже.

– Угу.

– Ну и кто он после этого?

– Он Бог, он…

– …властолюбивый, несправедливый, эгоистичный засранец.

– Господи, да как вы…

– А что? Если перевести все эти «могучие» размышления и представления на нормальный язык, то так оно и получается.

– Вы богоненавистник, вы…

– Нет, Я обожаю бога, вот только бог этот для Меня – Я сам.

– Но христианское учение…

– А что учение? Вы только вдумайтесь: «разве я не властен в своём делать, что хочу?», или «всё возможно верующему», или «умом служу закону Божию, а плотию закону греха», или…

– Ну и…

– Это же чистый индивидуализм! Делай что хочешь, только ты вправе решать, делать тебе это или нет; если по-настоящему поверить, то и гора сдвинется; и…

– Это…

– Хотя в тоже время «рабы, во всём повинуйтесь господам вашим», «…для Него будем жить и умирать».

– Это уже не Библия.

– Да, но строится-то всё равно на библии, да и принадлежит к одному учению– к христианству.

– Схоластика, патристика– это уже от людей…

– Да, и «паразитная философия».

– …а Библия от Бога.

– Мне бы, например, было бы стыдно издавать такую муть. Совершенно непроработанную, в которой противоречие на противоречии сидит и противоречием погоняет.

– Схоластика…

– Хорошо, не будем ни о патристике, ни о схоластике, только библия. Ещё пример: «рабы, во всём…», ну это я уже говорил, или «бог гордым противится, а смиренным даёт благодать» и в то же время: «Если хозяина дома назвали Вельзевулом, не тем ли более домашних его?».

– Ну и что?

– А то, что если, например, Мой отец последний грешник на земле, а Я, наоборот, великий праведник? Тогда Я не могу пойти против отца, это будет противоречить библии; если же Я останусь в его власти, он же, всё-таки, Мой отец, смирюсь, Я опять же буду грешен, буду «вельзевулом», так что, как ни крути, что ни делай, всё равно гореть Мне в аду синим пламенем.

– Вы слишком…

– Или ещё: «блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное», и в противовес: «нет ничего неразумнее простого низкого люда»

– Это Эразм Роттердамский, это не Библия.

– Значит, Эразм противоречит богу. Интересно, он попал в ад или в рай?

– Он служил…

– Ну, это ещё ни о чём не говорит, так ведь?

– Не…

– И что же выходит? «Любая власть от Бога»– это раз; «рабы, во всём повинуйтесь…»– это два, ну и так далее, всего и не перечислишь.

– Тут нечего перечислять, это…

– А, и ещё, конечно же, «разве я не властен в своём делать, что хочу?», и выходит, что имеющий власть может делать всё, что ему только заблагорассудится: он с властью, он от бога, а кто власть не имеет – смирись и повинуйся. Это же чистейший индивидуализм! Нет, пожалуй, даже ещё похлеще, в индивидуализме низы всё-таки хотя бы вправе не повиноваться.

– Не сравнивайте…

– Так что христианство– это отличное оправдание эгоиста; да ещё при этом и конкуренция меньше, и подчинение, и всё оправдано… Библия– настольная книга индивидуалиста.

– Библия ценна хотя бы потому, что она учит, как можно спастись и как…

– Спастись? Что ни делай – ты всё равно грешен; хотя бы даже первородный грех, что, кстати, тоже весьма интересно: в ветхом завете сказано: «и сказал Он им: плодитесь и множтесь», а потом раз! И «первородный грех», обманул, подлец.

– Не смейте…

– Итак, итак: а – я изначально грешен; б – один бог может решать, чего я заслуживаю; в – в девяносто девяти процентах случаев человек зависит далеко не от праведника, снова грешен, а теперь ещё, в своём делай что хочешь, служить плотью закону греха – в порядке вещей… И какой же тогда смысл, во всех ваших «отреченьях» и лишениях?

– Бог может…

– Христианство– самая дурацкая из всех религий, оно…

– Христианство…

– …не только в каждой мысли противоречит самой себе, оно ещё и жестоко, несправедливо…

– Да дайте мне хоть слово сказать!

– Константин Станиславович…

– Что это вы? Как меня вчера затыкали…

– Вы не понимаете.

– Я, как раз-таки, всё понимаю.

– Вы, вы…

– Константин Станиславович, успокойтесь.

– Пётр Дмитриевич, шли бы…

– Что?

– Креститесь, креститесь…

– Ничего смешного.

– Странно, а Мне смешно. Константин Станиславович, согласитесь, всё-таки «маленькое мщение более человечно, чем отсутствие всякой мести».

– Бог– это… А вы…

– Всё, через минуту звонок, Мне пора.

– Постойте…

– Всё, Мне некогда, Я пошёл.

– Я просто хочу сказать…

30.03.03 18:24 – 18:29

«Господи, доколе? Как же так можно жить? Как же можно не верить в Тебя? Боже, спаси и сохрани душу Владимира Николаевича, ибо не ведает он сам, что творит. Богохульник, Дьявол во плоти… Неужели он будет в раю?..

Господи, прости! Прости меня, сам не хотел такого подумать, лукавый попутал. Вот до чего довёл… А вдруг я буду в аду? А он… Боже, да что же это за мысли такие? Аки бес вселился. «Пути Господни неисповедимы», не мне решать, кому рай, а кому ад, не в праве я даже помышлять об этом, едино лишь Ты волен распоряжаться. Я же безволен, я ничто перед Тобой, от меня ничего не зависит, я… А зачем тогда… Боже, спаси и сохрани меня от этих мыслей…

Нет, так нельзя. Прости меня, Господи, но я должен всё обдумать, ибо померк для меня ясный свет Твой.

Ведь действительно столько противоречий… Но, с другой стороны, и Новый и Ветхий Завет не писались как наставления, зачем же ожидать от них точности и скрупулезности? Ежели опираться в вере только на Библию и познавать христианство через Библию– это же библицизм, это… Но опять же, с другой стороны, что это за учение, которое не имеет фундамента? Хотя, может, и нет там особых противоречий? Надо разобраться. Вот, например, в Ветхом завете: «и сказал им Господь: плодитесь и множтесь», то есть он позволили нам, дал благословение, откуда же тогда «Vitiata natura»? Ой, что это я? Совсем я… Это же Новый Завет, то есть такое понятие, как Vitiata natura появилось только после смерти Христа, всё правильно, никакого противоречия.

Хорошо, а как там говорил Владимир Николаевич? «Разве я не властен в своём…», да, этот пример он приводил. По сути, это означает: что касается тебя и что твоё, то можешь делать, что хочешь; «ничто не истина, и всё дозволено», прости меня, Господи. Да, это уже оправдание… А вот другое: «если хозяина дома назвали Вельзевулом…», но ведь человек не может ни от кого не зависеть, в абсолютном большинстве случаев; всегда есть кто-то над тобой. Если только понимать эту цитату юридически, но ведь de jure и de facto– это разные вещи.

Другое: «любая власть от Бога», но если уж я просто никак не могу оказывать влияния на других, то все мои действия от Бога, все. Но в то же время «почитайте один другого…», но я же обладаю властью, и эта власть от Бога, и если я поставлю себя ниже другого, потеряю, приуменьшу свою власть, значит, я приуменьшу власть и Бога, а это в свою очередь противоречит «Господу Богу твоему поклоняйся…». А если не так, то что тогда? «…Бог мститель…», но ведь «Бог– свет…», как он может мстить? И почему я раньше ничего такого не замечал? Да, Библию я не анализировал, да и кто я такой, чтобы анализировать Библию? А оказывается, там…

Нет, что-то не то. Что? Что… Масштаб! Ну, конечно же, масштаб. Эти же цитаты, эти фразы не постулаты некоего поучения, а всего лишь слова, сказанные к определённому месту и в определённое время, это всё примеры для подражания, а не чёткие правила, это части притч; эти примеры и не должны распространяться на всё. Нельзя общее описывать частностями. Эти примеры надо понимать, понимать ситуации, где они применимы, а где нет, а не понимать дословно, иначе получится едино лишь библицизм и не более того. Да, именно так, всё ясно, потому я и раньше об этом не думал; для меня это было очевидно, а потому и не был готов я к такому спору; совсем меня Владимир Николаевич запутал. Да, пошатнулась моя вера, пошатнулась, оттого и не смог объяснить противоположное, стыдно. А стоит только вновь поверить, вновь почувствовать себя частицей Бога, как сразу же всё становится на свои места. Вот Владимир Николаевич совсем не чувствует Бога, оттого и не понимает Библию так, как следовало бы понимать, а ещё спорит…

Хотя… Как мораль может строится на одних только конкретных примерах? Чтобы было учение, а не набор примеров, их надо проинтегрировать, только тогда можно говорить о системе, а интегрируя, получается….

Всё, достаточно! Господи, укрепи и направь силы мои. Сжалься надо мной грешным, изгони Дьявола из разума моего. Не ведаю я, что творю, сам того не хочу. «Если делаю то, чего не хочу, то уже не я делаю это, но живущий во мне грех», не виноват я… Вот и оправдание отлично нашлось. «Библия– настольная книга…»

Господи, Боже, не хочу я так думать! Прости меня, что поддался я этим мыслям, не желал я того…

Сам же знаю…

Достаточно, достаточно! Не буду больше думать, не буду и всё. Не я думаю те мысли, но сам Дьявол. Нельзя думать, нельзя…

Изыди!»

8.04.03 11:43 – 11:51

– …и что же тогда есть человек?

– Эгоистичное млекопитающее с зачатками разума.

– Нет, ну не с зачатками, конечно.

– Всё относительно.

– Человек– это венец эволюции, «Человек– это звучит гордо».

– Человек– ничто и никто. Средний человек– всего лишь животное, и всё, что отличает конкретного человека от животных, по большей части навязано людьми.

– Что это вы так заговорили, Виталий Андреевич?

– А что я такого сказал?

– Как-то не в вашем духе.

– Вы меня неправильно поняли. Я сказал «средний человек», вот он на девяносто процентов– чужое творение, заботящееся только об удовлетворении своих примитивных, животных потребностей. Его есть только экзистенция, но обрести её таковой, каковой она есть – на это мало кто способен, несмотря на все призывы совести.

– Я уж было обрадовался, думал, вы, наконец, отказались от этого вашего трансцендентного «Я».

– Ни в коем случае, Владимир Николаевич, я лишь в ещё большей степени осознал силу людей и, так сказать, внутреннюю массовость, раньше я как-то…

– С чего это вдруг?

– Вас всех послушал и…

– И что же мы?

– Неважно.

– Что не говорите, а «Личный характер каждого следует рассматривать как его свободное деяние», только от самого Человека зависит, кто Он есть и кем Он станет.

– Да, отчасти ты сам творец самого себя, но, по большей части, человек «не свой», не хватает сил быть «своим».

– Да, Владимир Николаевич, «мир» действительно очень силён, и все беды в нём из-за слабости.

– Угу. Правда, Я думаю, под словом «слабость» мы пониманием разные понятия.

– Скорее…

– Человек боится претворить в жизнь свою волю к власти, вот где его слабость

– Нет, Владимир Николаевич, все беды как раз-таки из-за этой проклятой «силы», если бы не она…

– Ой, Пётр Дмитриевич, не начинайте.

– А что…

– Я уже давно не верю в сказки, да и Владимир Николаевич, я надеюсь, тоже, так что поберегите наши уши.

– Вы даже не хотите взглянуть в правде глаза, вы не хотите видеть…

– Это вы не хотите.

– Виталий Андреевич, и вы туда же?

– Да я и всегда «там» был.

– Вот у Виталия Андреевича основа хорошая, только выводы дурацкие.

– Это почему же они дурацкие, Владимир Николаевич?

– Потому что вся надстройка у вас хоть и проистекает в основном из индивидуализма, по сути своей, но ещё и имеет всякие пакостные трансцендентные наросты, исходящие из стоицизма, гуманизма, христианства и тому подобного.

– Извините, но уж христианином я никогда не был.

– А как же всякие там: «откажись от мира», «думай о смерти», встань на путь там какой-нибудь. Скептицизм и христианство.

– Я повторяю, это не от христианства.

– А от чего же тогда?

– От безысходности, от жизни.

– Я что-то такой тягости жизни не чувствую и вообще не понимаю, чем она таким уж страшным может быть вызвана.

– Абсурдом.

– Опять двадцать пять!

– Владимир Николаевич, вы тоже упёрлись в свой индивидуализм и больше ни о чём даже думать не хотите.

– Во-во. Смысл жизни…

– А смысл жизни-то здесь при чём? Откуда берётся абсурд, по-моему, мы уже установили, и к этому вашему смыслу это никакого отношения не имеет.

– Ошибаетесь, Владимир Николаевич, очень даже имеет.

– Но это же навязанный смысл, от морали всё.

– Да, в жизни, как в «вещи в себе», никакого смысла нет, она…

– Если бы Константин Станиславович не заболел, он бы, наверное, перекрестился.

– Ничего смешного. Кстати, Константин Станиславович где-то понимает побольше, чем вы оба вместе взятые.

– Это вы так думаете, Виталий Андреевич, потому что у вас обоих философия– наполовину стоицизм.

– Ладно, не в этом дело. Смысл есть в каждой конкретной экзистенции, и чтобы обрести его, надо обрести саму эту экзистенцию.

– Если я не ошибаюсь, экзистенция ведь непостижима.

– Само собой.

– А что же…

– Но цель жизни и должна быть недостижимой, главное– это путь к ней.

– То есть главное в жизни– обрести своё «Я»?

– И тем самым спастись от всех страданий, от…

– Можете не продолжать, и так ясно.

– Главное– счастье, это очевидно.

– Пётр Дмитриевич, с этим никто и не спорит; вопрос в «предцели», то есть, какая конечная цель ведёт к абсолютному счастью, а счастье, как мы уже как-то установили…

– Это ещё когда?

– …недостижимо в мире, лишь отрекаясь от него, вернее от его забот, то есть от причины несчастья, можно обрести…

– И для этого нужно обратиться к себе, «решиться», «заступить»… и жить в согласии с самим собой?

– Верно, совершенно верно. Даже совесть…

– Этой самой «совестью» вы так замещаете понятия…

– Да, Виталий Андреевич, уж об этом-то у нас точно шла речь.

– Вот именно.

– Но ведя «Я»…

– Да не может его быть в принципе; нет такого сущего, как «Я», есть только Я.

– Есть, Владимир Николаевич, ещё как есть, оно…

– Ну и что это такое? «Абстрактное, пустое понятие», как говаривал Гегель.

– «Я» есть, его просто не может не быть, иначе, чем же мы тогда отличаемся друг от друга?

– Характером, темпераментом, определёнными моментами системы ценностей…

– Пётр Дмитриевич…

– …но это всё далеко не «Я», а уж тем более не врождённое «Я», как вы всё время утверждаете, врождённым вообще может быть только темперамент.

– По-вашему, Пётр Дмитриевич, никакого «Я» нет, так?

– Не совсем.

– Тогда я что-то вас не понимаю.

– «Я» есть нечто, что представляет собой мои природные, истинные стремления и принадлежащую к ним, ели можно так сказать, систему ценностей, мыслей…

– Любовь, да?

– Это лишь чувство, максимум– состояние.

– Но в этом смысле?

– В принципе, да, впрочем, вы мою точку зрения и так знаете.

– Пётр Дмитриевич, эти ваши «хорошие» и «плохие» свойства как категории философии до того бессмысленны, до того…

– Они очень даже не бессмысленны, на этом строится вся мораль, на которой, в свою очередь, строятся все Человеческие отношения.

– Вот я и говорю – бессмысленны. «Вещь называется хорошей, если она хороша для человека, который пользуется ею» и не более того.

– Это примитивное понимания…

– Всё гениальное просто; истина и должна быть простой.

– Да какая ещё…

– Пётр Дмитриевич, не спорьте, Владимир Николаевич прав, да и любой нормальный современный философ скажет, что прав.

– Вот так-то.

– Вы…

– Да и вообще, не в этом дело. Вопрос в том, что есть человек в своей сути; раз уж мы столько говорили о частностях…

– Да нет никакой сути! Есть только Я, весь Я.

– Владимир Николаевич, вы противоречите…

– Пётр Дмитриевич…

– …сами себе.

– Я?

– Да. За что же вы тогда так не любите мораль, если она тоже часть меня?

– Я же…

– Что в Человеке вообще есть своего?

– Что?

– Разум– производная воспитания; «Сверх-Я»– производная морали; эгоизм– ответная реакция на такое бытие, так что же есть своё?

– Своего ничего, ибо нет такого понятия «своё», в том смысле, в котором вы ему придаёте, а в Моём смысле– всё это и есть Я, и никакого другого Я быть не может.

– Но ведь совесть призывает…

– Да какая ещё совесть?

– Обычная совесть, хотя призывает она, конечно, не к тому, что видит за ней Виталий Андреевич.

– Вам ничего не докажешь. Говорили, говорили, а толку– ноль, даже думать не хотите.

– Я думал.

– И я.

– Ну хорошо, Виталий Андреевич, тогда ответьте мне что такое «Я».

– «Я»– это…

– То есть его свойства, его проявления, где оно фундировано…

– Ну, этого нельзя объяснить, здесь возможно только эмпирическое познание.

– Нормальная отговорка.

– Это не отговорка.

– Да?

– Разум, его особенности, тоже есть некое свойство «Я», и как, в таком случае, разум может познать сам себя? Ведь для того, чтобы объект был познан, надо стать над ним, а как можно стать выше самого себя? Если только «Я» каким-то образом «выйдет» из Меня, но ведь это невозможно, так?

– Так.

– А что ж вы тогда?

– Ничего. Вот только вы Мне так и не дали вразумительного ответа.

– А какого ответа вы ждёте?

– Ясного и однозначного.

– Вот, Владимир Николаевич, вы можете ответить мне, что такое любовь, её свойства, проявления и главное, где она фундирована?

– Пожалуй… ну…

– Вот именно, что не можете, а от меня требуете ответа на ещё более сложный вопрос.

– Всё равно, Я не понимаю, как можно оперировать категорией, о которой не имеешь вообще никакого представления.

– Почему же не имею? Если хотите вкратце, то «Я»– это основа всего или основы всех нас, всех психических составляющих.

– Да откуда ж взяться-то этим основам?

– Они заложены в нас изначально; в процессе жизнедеятельности мы их только развиваем и заваливаем всяким хламом.

– Хламом?

– Да, именно хламом, и этот хлам не даёт нам в дальнейшем прийти к своему собственному «Я». «Хлам» выдумывает различные жизненные цели, идеалы, он паразитирует на стремлениях, на истинных стремлениях. Отсюда, кстати, и проистекает состояние абсурда, то есть при определённых обстоятельствах бытие нивелирует этот «хлам», и ему начинает не хватать сил скрывать моё «Я». Присутствие начинает ощущать зов совести, вернее, прислушиваться к нему, теряется смысл бытия, ибо «хлам» не может уже больше его придумать и удержать, затем…

– Ну, что затем, нам известно.

– Ну вот.

– Вы, Виталий Андреевич, я вижу, всё-таки прониклись моими словами.

– В каком смысле?

– Теперь у вас абсурд фундирован не между человеком и миром, а в самом человеке, между «Я» и «хламом».

– Я просто немного глубже копнул, а местоположение абсурда, по сути, не изменилось. Этот «человек» и есть «Я», а «хлам» – тот же мир, но во мне. Первое приближение: присутствие и бытие, второе: «Я» и мир-во-мне, «мирность», если хотите.

– Интересная у вас терминология, Виталий Андреевич.

– Я импровизирую, для теории как системы, это ничего не значит.

– Ну да ладно, хрен с ними, с этими…

– Владимир Николаевич, ну как вы выражаетесь?

– Пётр Дмитриевич…

– Что?

– Ладно, ничего. Но всё равно есть у вас одна проблемка.

– И какая же, уважаемый вы наш Владимир Николаевич?

– В человеке нет основы; все ваши «основы» закладываются в него воспитанием, они не его.

– Да как хоть…

– Этак, по-вашему, выходит, вот дай человеку вырасти в изоляции, и он будет Личностью, а не той человеко-самостью, которой мы все…

– Не утрируйте.

– Если человека не воспитывать, то он вообще не будет человеком, он будет просто обезьяной.

– Вы слишком прямо всё понимаете. Если эти основы не развивать, они и не проявятся, стимул, толчок в любом случае должен быть.

– Замечательные получаются «основы».

– Владимир Николаевич, где и как человека не воспитывай, если его «Я» больше склоняется к умственной деятельности, он и на войне станет философом, если же в основе «Я»– боец, то даже при полнейшем коммунизме он и камня на камне не оставит. Именно «Я» определяет направление, бытие же даёт только цели, ложные цели, не свои, но основа, как видите, всё равно есть.

– Какая же дурь…

– Почему?

– Это… это…

– Вы просто не хотите признать своих собственных, причём уже и вам самому понятных, ошибок; идёте на принцип, и даже объяснить не можете…

– Я могу, Я…

– Знаете, о чём вы сейчас говорите?

– И о чём же, Пётр Дмитриевич?

– Сейчас вы говорите не о «Я», а всего лишь о темпераменте, который, да, действительно врождён, но зависит он только от скорости протекания электрохимических реакций в нервных волокнах, которая, в свою очередь, зависит от ДНК, и никакая психика, а уж тем более «Я» тут совершенно ни при чём.

– Но я же привёл примеры…

– Да, флегматик никогда не станет боксёром, а холерик – философом; у одного не хватит реакции, у другого усидчивости, но при чём здесь «Я»?

– Вот видите, Виталий Андреевич, никакого «Я» нет.

– Да что вы, сговорились все, что ли? Пётр Дмитриевич, вы, между прочим, тоже считаете, что у человека есть «Я», вот как бы вы, интересно, это доказали?

– Ну, я…

– Никак! Это же чистая эмпирика! Это или знаешь, или нет, как жизнь сложилась, tertium non datur.

– Это отговорки, это…

– Вы просто не чувствуете самих себя, в вас столько «хлама», что вы и в нём-то, наверное, разобраться не можете, а всё туда же, всё…

– Да это вы напридумывали себе…

– Я ничего не выдумываю, я говорю о том, что знаю и что чувствую, так что…

– Не надо…

8.04.03 21:12 – 21:18

«Я… А что действительно есть это «Я»? Я же, в принципе, никогда над этим не задумывался, принимал как факт, как нечто само собой разумеющееся. Да и никто вроде бы не размыкал эту категорию, не знаю я что-то таких философов. Так что же такое «Я»? Как феномен… Непонятно. Откуда взялось? Хм… Ведь действительно, «оно»– природное, в нём «Я» само собой быть не может. «Сверх-Я» по определению не есть моё, в нём «Я» тоже корней иметь не может. Разум, сознание? Только тут? Больше ж негде. Но тогда получается, что «Я»– это личностные особенности мышления, а что это? Скорость, направленность, глубина… Да, эти свойства индивидуальны, но это же только свойства, тем более, что от этого «Я», так сказать, мы никогда и не отказываемся, и не можем отказаться. Скорость зависит от темперамента, он врождённый. Направленность зависят от воспитания, она приобретена, это уже не подходит под саму дефиницию «Я», иначе получается то, что «Я»– это то, что из меня сделали; противоречие. Глубина– то же самое, тем более что это динамика, а «Я»– есть статика. И что же выходит? Под дефиницию «Я» более или менее попадает только темперамент, но это же и полнейшему профану ясно, что это не так; от темперамента нельзя отказаться, к нему нельзя прийти. А больше… Негде. Значит, его нет? Абстракция, выдумка?

Нет, не может быть. Это же основная категория многих систем, многих взглядов, в том числе и моих. Что-то… А если вопросить к себе? Где моё «Я»? Я же его не чувствую, да и никогда не чувствовал. А совесть… К чему же тогда она призывает? Я же чувствую её зов; все почувствуют, если захотят. К чему же тогда? К чему…

Она призывает к самоутверждению! Она говорит «будь особенным», но это ведь далеко не значит «будь самим собой»; не «обрети своё «Я»», а «выделись», «не будь, как все», но этого же все в той или иной степени хотят, к чему уж здесь приходить или от чего отказываться? Самоутверждение же– это всегда обретение той или иной власти, так неужели ж она призывает к власти? Призывающий механизм «воли к власти»?

Ха, бред. Тоже мне философ; воля к власти и совесть… Причём здесь власть? Не там я искал, не там. Эмпирически же… Вставил себе в «Сверх-Я» это понятие, вот и мучает совесть, оттого что я как целостность тому не соответствую, то есть эта совесть– всего лишь механизм «Сверх-Я», а «Я»– фундированный там идеал, категория моей системы ценностей. Здесь, конечно, никаких противоречий нет.

Какое, к чёрту, «Я»? Ни свойств, ни проявлений, одно наименование; нет такого понятия, нет. Философ, феноменолог… Идиот. В таких вещах не разобрался. И кто я после этого? Я есть следствие чужих мыслей, вернее даже чужих ошибок, следовательно, я– ничто: ошибки– ложь, их следствие– тоже. Кретин… Ну как же так? Столько лет… И только сейчас этот скачок, этот проблеск как удар молнии. Где же были мои мозги? Я же думал… Ничтожество, элементарных вещей не смог понять, я позорю звание философа. Они ошиблись, а я… Ведь если признаться себе самому, у меня же все идеи приходили после того, как я что-нибудь прочитывал. Я же всё сдирал, сам того не понимая, убеждая себя в том, что я дорабатываю, что я придумываю… Я же за всю свою жизнь ничего не придумал; не ввёл ни одного нового понятия, не разомкнул ни единого сущего, не задал ни одного нового вопроса… Я же ничего не могу. Дурак, ничтожество. Кто я такой? Ничто, я есть ничто. И зачем я только живу? Зачем я вообще родился? Чтобы вот так всю жизнь разочаровываться? Чтобы…»

14.04.03 12:01 – 12:10

– …человек и современный мир вещи вообще едва ли не несовместимые.

– Что-то вы, Виталий Андреевич, сегодня не в духе.

– Угу.

– А вообще-то Виталий Андреевич отчасти прав. В современном мире действительно слишком много ненависти, а Человеку она чужда.

– Ну-ну.

– Владимир Николаевич, вы бы…

– Господа, изначально следовало бы разобраться, что есть человек и, следовательно, какой ему нужен мир, и лишь затем ставить и решать проблемы современности.

– Константин Станиславович, оказывается, может…

– Человек и есть Человек: это некая основа, природные стремления, суть истинные стремления, разум…

– Я уже здесь совершенно с вами не согласен. В человеке нет никакой основы, кроме инстинктов, которые и являются настоящими природными стремлениями, но которые уж никак не истинные, ибо вообще «Ничто не истина…», так что…

– Вы слишком…

– Я опираюсь на жизнь, на правду жизни.

– Да при чём здесь…

– По десятому разу будем об одном и том же?

– Виталий Андреевич…

– Нет у вас общего фундамента, ни кирпичика нет, в этом вся проблема, а фундамент в…

– В Боге.

– Да-а…

– Именно в Боге, именно поэтому современный мир так чужд духу человеческому; нет в нём веры, нет…

– Да, веры в нём нет, но не в бога, а в Себя.

– Сам Человек и не должен, в вашем смысле, верить в себя, он должен верить в других и жить другими.

– Ну, опять!

– Только Бог может наставить…

– О каком «человеке» вы хотите говорить, если у вас в фундаменте общего меньше, чем между кофемолкой и телевизором?

– Да, Виталий Андреевич, пожалуй, вы правы.

– Ладно, переведём проблематику немного в другую плоскость: жизнь.

– Мир.

– Я бы сказал бытие-в-мире.

– Неважно, суть одна.

– Хорошо, но тогда в чём проблема современного мира?

– А что это за проблема?

– Хм, Владимир Николаевич, действительно, в чём?

– Постоянно увеличивающееся число депрессий, самоубийств, убийств, наркомания, в конце концов, да много чего.

– Виталий Андреевич, но это же разные вещи.

– Суть одна, истоки одни.

– Да, истоки одни. Не верят люди в Господа Бога нашего, потеряли связь с основой своей, потому и не находят себе места.

– Да не в этом дело, Константин Станиславович, хотя отчасти вы, может быть, и правы: Люди действительно стали предаваться тёмным, злым стремлениям и, как следствие, перестали видеть друг в друге Людей, а ведь «Люди созданы друг для друга», отсюда и…

– Изначально люди потеряли веру в Бога, а значит, отказались и от любви Его, откуда же тогда взяться любви друг к другу?

– Что есть вера в бога?

– То есть?

– Это проявление своей любви к некоему высшему над собой, если принимать его существование; глуша любовь в себе к остальным Людям, она как бы атрофируется, отсюда и возникает неприязнь к вере и к богу, ведь любовь-то одна.

– Не согласен я с вами, Пётр Дмитриевич.

– Всё из-за непомерно возросшего эгоизма, жестокости, которые нам навязывают средства массовой информации и прочие, уже продавшиеся, Люди, ибо сложно бороться добром против зла; Люди в этом просто не видят смысла, нет стимула.

– Но любовь…

– Честное слово, вас смешно слушать. Как дети малые.

– Вы, конечно же, имеете свою точку зрения.

– Само собой.

– Ну началось.

– Что вы говорите, Виталий Андреевич?

– Да так, ничего.

– Люди перестали верить в бога просто потому, что стали умнее, и об этом мы уже говорили.

– Ну не то чтобы перестали, в Бога ещё верят, но не по-настоящему, не искренне.

– Константин Станиславович, а в чём тогда проблема? Верят и ладно, «Как бы ни проповедовали Христа, притворно или искренно, я и тому радуюсь и буду радоваться», разве не так?

– Но всё же…

– Вот видите, даже вы хотите большего, хотите большей власти, а говорите…

– Люди не верят…

– А знаете почему? Потому что бог на хрен никому не нужен.

– Да что вы…

– Верят сейчас, скорее, по привычке, наследство от бабушек, а через два-три поколения попы сами будут сдавать церкви под магазины.

– Как… как…

– Креститесь, креститесь, пока над этим ещё не смеются.

– Нет, Владимир Николаевич, здесь вы…

– Пётр Дмитриевич, вот вы тоже: любовь, любовь… все беды из-за отсутствия любви… Если Я не ошибаюсь, а Я не ошибаюсь, любвеобильных суицидентов просто на порядок больше, чем озлобленных.

– Да, потому что безответная любовь страшнее…

– Да при чём здесь вообще эта ваша любовь? Всё дело во власти, вернее даже в достижении её.

– Она здесь…

– Слишком много конкурентов и слишком мало возможностей, всё стёрто, размазано, власть уже не чувствуется властью. Сейчас все, за малым исключением, приблизительно равны в своих возможностях, в развитых странах, разумеется, и подняться на более высокую социальную ступень практически невозможно, тем более, что и так всё есть…

– Это «есть»– продукт общего…

– …то есть, плюс к этому, нет ещё и достаточного стимула, а воля-то к власти требует. Воля требует цели, а её нет, нет достойной цели, ради которой стоило бы отказаться от такой спокойной жизни, тем более, что к чему-то более существенному это всё равно вряд ли приведёт.

– Вот именно, что…

– Вот и все беды отсюда. Начинаешь или бежать от такой долбанной жизни и от такой системы ценностей: убийства, наркомания… Или воля к власти, энергия её, просто начинает переполнять тебя и, не находя выхода, образно говоря, начинает «гнить», возникает аутоагрессия, мазохизм, отсюда и депрессии, самоубийства… Всё из-за отсутствия стоящей цели, из-за уравниловки.

– И откуда же, по-вашему, взялась эта «уравниловка»?

– Причин несколько. Во-первых: стало слишком много людей, все перемешались, «восстание масс» одним словом, все стали равными. Во-вторых: СМИ навязывают всем одно и то же, одинаковые системы ценностей, одинаковые шаблоны поведения, что тоже в немалой степени сужает рамки. Ну и главное, главный регулятор и управитель – государство.

– А государство-то здесь при чём?

– Государству невыгодны различия, со стадом проще. Именно поэтому и судятся теперь на каждом шагу, то есть государство через конкретных людей помогает слабым и принижает сильных, опять же уравнивая их.

– Почему же раньше…

– Раньше, если ты слаб – верь в бога и в нём ищи своё оправдание. Если сил достаточно, если хватает смелости выбрать цель, то или власть, настоящая власть, или смерть. Было как, и было зачем; сейчас же слишком много «как», и слишком мало «зачем», в этом всё дело.

– Но почему тогда эгоизм…

– Я же говорю, люди поумнели, перестали на каждом шагу оглядываться на бога и на мораль, то есть, часть сдерживающего аппарата отпала, и как следствие – исконные стремления, эгоистические стремления, стали ярче проявлять себя. Вот только цели нет, и незачем, понимаете?

– Не понимаем.

– Sapienti sat.

– Да понимаем мы всё, но не то вы что-то говорите, не…

– Да ничего вы не понимаете. Витаете где-то… Не там ищете ответы, истина – она ж близка.

– Нет, Владимир Николаевич, что ни говорите, а всё дело в эгоизме. Против самого себя идёшь…

– Эгоизм, эгоизм… Что ж вы к нему так привязались-то?

– Как вы к государству.

– Всё эгоистично; любое действие, любая мысль, только это можно понимать, а можно не понимать, но ведь, как известно, «Незнание закона не освобождает от ответственности». Да, эгоизм можно сдерживать, но…

– Вот именно, что можно, даже более того– это нужно.

– Да зачем хоть?

– «Ты должен исполнять долг ради него самого».

– Не, ну вы и сами-то не верите в эту категорию, так что не надо.

– Ну, хорошо, тогда хотя бы для того, чтобы мир не стал ещё хуже. Подавлять его нужно, и вы сами говорите, что это вполне возможно.

– Не переиначивайте, Пётр Дмитриевич.

– Я и не переиначиваю.

– Подавляться он может только как действие и только механизмами «Сверх-Я». Ни разумом, ни уж тем более какими-нибудь там обращениями к «своей сути» или верой его никогда не подавишь.

– Но ведь всё сходится: Люди не любят и…

– У меня тоже всё сходится.

– Я всё больше и больше убеждаюсь, что все беды от безверия. Вот, казалось бы, вы оба правы, ни одну из ваших точек зрения не опровергнешь, но ведь две противоположные истины не могут существовать, так ведь? Значит основы у вас не те, они ложны изначально, а что у ваших основ общего? Атеизм, а вот верили бы вы в Бога, все бы верили, тогда…

– Константин Станиславович, ну сколько ж можно? Человек– эгоистичное животное, произошедшее от обезьяны, когда ж вы и вам подобные с этим свыкнетесь?

– Я верю и…

– А Я нет, ну и что из этого? Ovemn de ove.

– Человек– частица Бога, он не может…

– Бог– следствие отказа от внутреннего, исконного мира, суть природной любви к Людям, к…

– Да где хоть вы видели эту любовь?

– Я…

– Всё что ни возьми, любые мечты, любые цели, любые действия, все они имеют смыслом становление себя выше других, это же дураку ясно!

– Да с чего вы взяли…

– Вы бы хоть раз по-нормальному проанализировали хотя бы один свой поступок, а уж потом говорили. Даже спорите вы сейчас со Мной не из-за какой-то там абсолютной истины, не из-за любви ко Мне, а просто ради того, чтобы доказать, навязать Мне свою точку зрения, то есть для того, чтобы стать выше Меня, чтобы Я оказался в вашей власти. Скажете, опять не так?

– Ну, как бы…

– Но так ведь?

– Ну, так.

– Тогда что вы мне вообще хотите доказать?

– Но это же частность, это…

– Частное – лишь проявление общего. Фундамент, суть всё равно одна, так что если вы признаете частность, вы обязаны признавать общее.

– Владимир Николаевич, это противоречит законам логики. Если небо голубое, то это не значит, что всё, что голубое– это небо.

– А Я ещё раз говорю: все проблемы в том, что творится сейчас в мире: уравниловка, нет настоящей власти, или практически невозможно её получить в рамках общепринятой системы ценностей.

– Да что хоть вы…

– Вот и ищут люди другие идеалы или, не имея на это сил, впадают в депрессию, вплоть до небезызвестного исхода.

– Человек– это же…

– Человек– скотина, он…

– Вы хоть раз подумайте, ради кого Человек…

– В Боге…

– Да затрепали вы уже своим богом!

– Пётр Дмитриевич, не нервничайте. Ну что поделать, если человек таков, каков он есть?

– Как вы говорите…

– Не веруете вы, оттого…

– Да в кого верить-то? В него? Кто он такой? Властолюбивая, эгоистичная, несправедливая сволочь; да он Человека любит не больше, чем я свой карандаш.

– Пётр Дмитриевич…

– Вы бы хоть раз в церковь сходили, хоть раз…

– К покойнику не ходят.

– Как вы можете…

– Да сколько ж можно?! Вы уже этим богом все уши прожужжали!

– Во-во, здесь вы правы.

– Он…

– Урод он! Он…

– Да как…

– Константин Станиславович, хоть вы не кричите.

– Виталий Андреевич…

– Что, правда начинает наружу пробиваться?

– Какая ещё…

– Такая!

– Вы…

– Пётр…

– Будь проклят…

– Пётр…

– Вы ж ни черта!..

– Хватит! Что вы разорались, как дети малые? Охота поорать – идите на улицу!

– Виталий Андреевич, что это вы? Молчали, молчали…

– Да ничего! Развели балаган тут. Я всё-таки заведующий этой кафедрой, и я не позволю…

– Абсурд, да? Проявле…

– Владимир Николаевич, если вы никому не даёте и слова сказать, это ещё не значит, что вы самый умный.

– А я-то что?

– И вы тоже, Пётр Дмитриевич…

14.04.03 21:07 – 21:14

– Это не новости, а просто вакханалия какая-то.

– А что поделать?

– Ужас. Смотреть страшно.

– Не смотри.

– Да-а, ну разве это Люди? Животные и те лучше.

– Угу.

– Хотя нет, всё-таки и их можно понять; они думают, что они борются, а на войне все средства хороши.

– Что это ты?

– Да так.

– Опять не в духе?

– Вроде того. Просто ужасаюсь, куда катится мир; во что превратились Люди.

– Ну так если нет ненормальной жизни, приходится придумывать себе идеи, цели…

– Что ты сказала?

– А что?

– Вот и Владимир Николаевич…

– Опять он?

– …так говорит. Ну или по крайней мере у вас есть что-то общее в фундаментах. Может, все так думают? Один я ищу какие-то там оправдания?

– Что-то я тебя не понимаю.

– Не обращай внимания.

– Не…

– Ведь получается… По идее, если в жизни отсутствует цель, то есть, если Человека не устраивает такая жизнь, он отказывается в той или иной степени от её средств и больше обращается к самому себе; ищет ответы по ту сторону сознания. А значит, он должен становиться добрее, ибо по ту сторону добро, а на самом деле… Человек опять же ищет цели в большей степени удовлетворяющие его естественным стремлениям, обычная же жизнь его перестаёт удовлетворять, но цели эти… Ненависть, власть, убийства… Выходит, тогда в своей сути Человек– человек?

– О чём хоть ты говоришь?

– Ир… Не сбивай.

– Ну, началось…

«Почему сейчас в мире столько насилия? Столько ненависти и злобы? Замкнутый круг? Чтобы жить, надо быть таким, отчего другой вынужден становиться ещё хуже. Так, или… Надо разобраться в этом механизме. Почему Человек перестаёт жить так, как живут все остальные? Потому что такая жизнь его не устраивает, это очевидно. При этом не имеет значения, почему так произошло: из-за обстоятельств, из-за воспитания, цели не нашёл… Важен сам факт: жизнь не устраивает. Что в таком случае делать? Само собой отказываешься от общепринятых целей и методов, в некоторой степени, конечно; совсем же отказаться нельзя, живёшь-то всё равно среди людей. Что теперь? Нужны другие цели, другие методы. Вернее даже не совсем другие, но как бы гипертрофированные, не стандартные. Где их взять, как усилить? Если не из мира, он же больше не «авторитет», то из себя, больше неоткуда. Только так. Пока что всё ясно, здесь уж точно никаких ошибок нет и…»

– Ты сериал смотреть…

– Ну, Ир!

– О-ой, замучил ты меня уже своей философией.

– Смотришь и смотри.

– Что-то ты какой-то нервный стал в последнее время.

– Отстань.

«Из себя. Так. Но почему-то все, ну или почти все, кого не устроили общепринятые цели, идеалы, методы… озлобляются и в лучшем случае просто принимают для себя какую-нибудь более или менее стандартную цель, но идут к ней, несмотря ни на что; по принципу «Все люди– средства». В худшем же, вообще становятся бандитами, террористами… Короче, суть в том, что Человек в любом случае озлобляется, но злость-то эта берётся из себя; к себе же обращаешься за помощью, к сути своей. Озлобляешься… Из себя… В сути… Значит по сути своей, в глубине, Человек– … Хм, неужели? Выходит так. Но это же перечёркивает всего Человека, это…»

– А ты…

– Да Ир!

– Не кричи.

«И все проблемы современного мира, получается, от того, что и сам мир, как говорил Владимир Николаевич, уже не может обеспечить достойной цели и Человек обращается за ней к себе самому, тем самым открывая исконно-присущие, суть основные, стремления, а это, получается, злость, ненависть, эгоизм… Если же «Сверх-Я», суть общество в самом себе, достаточно сильно, оно, несмотря на отсутствие цели и средств «из мира», не даёт основным стремлениям, то есть эгоизму, воле, выйти наружу, и Человек, так и не найдя в жизни своей задачи, вообще отказывается от таковой, вот вам и наркотики, и депрессии, и суицид… Просто некуда направить волю. Если же находится хоть какая-нибудь цель, то она достигается любой ценой, несмотря ни на что, ибо сдерживания больше не существует. А раз достойных целей всё меньше, Люди больше перенастраиваются на самих себя, ищут поддержки в себе самих, то есть становятся эгоистами, мизантропами…

Ну как же так? Неужели в основе своей Человек… Не может этого быть, это же Человек, хотя, что из этого? Нет, нет, нет, как-то… Но ведь Владимир Николаевич, да и Виталий Андреевич… Вот сволочи, совсем…»

– Чай будешь?

– Чего?

– Я пойду чаю заварю, ты будешь?

– Нет.

– А…

– Сказал же – нет!

– Ну как знаешь.

«Хотя, может, и Человек… Нет, это не выдерживает критики. А может, я просто как-то однобоко смотрю? Или…»

23.04.03 10:04 – 10:14

– …и что же делать?

– Ни-че-го

– Виталий Андреевич, вы в своём духе.

– Надо верить в Бога и….

– И?

– Как-то неуверенно вы, Константин Станиславович.

– Я…

– Может вы, наконец, перестали верить в эту муть?

– Владимир Николаевич, не ехидничайте, вы переоцениваете свою систему.

– А себя и надо переоценивать, иначе будешь не человеком, а рабом чужих стремлений. «Тем управляют, кто не может подчиняться самому себе».

– Чтобы быть Человеком, не надо быть ни рабом, ни господином, надо быть равным.

– Равенство… Эта сказочка ещё похлеще вашего «Человека» будет, пора бы уж и повзрослеть.

– У вас же у самого идеал– анархия, свобода, то есть тоже равенство.

– Это кто ж вам сказал, что анархия– это равенство?

– А разве не так?

– Если при анархии равенство и существует, то только в средствах и в возможностях, а уж кто и как всем этим будет пользоваться – это уж извините, здесь ни о каком равенстве и речи быть не может.

– А…

– А ваше равенство полнейший бред. «Равным равное, неравным неравное». Если не хватает сил быть выше, что ж, твои проблемы.

– В любви не может быть ни «выше», ни «ниже», любовь всех делает равными и именно поэтому…

– Да, если признавать существование этой вашей «любви», то равенство действительно существует, но вы же и сами понимаете…

– В любом случае Человек должен к этому стремиться; только так Он может спастись от того ужаса, что творится сейчас в мире.

– Спастись нельзя, даже бунт…

– Ну почему вы не веруете? Едино лишь вера в Господа может успокоить ваши души. Вы же сами страдаете от собственных мыслей.

– Константин Станиславович, в бога верит тот, кто не верит самому себе, и «успокоение» можно найти, только приняв себя таким, каков ты есть.

– Вы не человек, вы Дьявол.

– Это синонимы.

– Человек слишком слаб, чтобы быть дьяволом.

– Виталий Андреевич, с вашей бы философией, да в тыл врага… Через неделю все или с ума бы посходили, или повесились.

– Я просто смотрю правде в глаза и адекватно оцениваю человека и его возможности.

– Знаете, почему вы постоянно в состоянии…

– Почему?

– Потому что вы не верите, что вы бог. Все беды оттого, что люди не верят в свои силы.

– Было бы во что верить.

– Человек есть раб Божий, и потому сила его ничтожна; он никто, всё в руках…

– Если человек захочет, по-настоящему захочет и поверит, то и гора рухнет, и океан высохнет. Вот из-за таких, как вы, уважаемый наш Константин Станиславович, все и живут так, как живут.

– Живут… «Люди будут делать одно и то же, как ты не бейся».

– Да не в этом дело, Константин Станиславович, главное, что один Человек ни на что не способен.

– Ошибаетесь, Пётр Дмитриевич, только один он и может стать Человеком, «Человек ослабляет силу человека».

– Человек и должен жить среди людей и для людей.

– Да с чего вдруг Я буду жить ради своих средств? Я могу всё, Я– это всё.

– Да ничего вы не можете!

– Могу, и все могут, вот только никто в это не верит.

– И что же, по-вашему, это надо…

– Да! Надо поверить в себя, в свои силы и поставить всех на колени, ибо только этого все и хотят, вся разница только в том, кто хочет больше.

– Не все, Владимир Николаевич, далеко не все.

– Все!

– Это у вас мания величия или комплекс неполноценности, уж не знаю. Вот даже я…

– Да что вы?

– Не перебивайте, Владимир…

– Я уже говорил, хоть раз проанализируйте какой-нибудь, пусть даже самый благой, свой поступок, вот тогда…

– Я анализировал и…

– Да ни черта вы, значит, не анализировали, если продолжаете так думать.

– Да почему хоть?

– Смиритесь с тем, что всем, и вам в том числе, нужна только власть. Отбросьте весь этот бред совести и морали, поверьте в свои силы и заставьте этот мир…

– В какие ещё силы?

– Виталий Андреевич, с вашим настроением сегодня…

– Пётр Дмитриевич прав, человек…

– «Человек– это душонка, обременённая трупом». Если вы не верите в душу, то что может сделать труп?

– Всё!

– Что «всё»?

– Всё, на что только хватит смелости и веры.

– Ну и зачем тогда вообще нужна такая жизнь?

– Жизнь вообще не нужна.

– Виталий Андреевич…

– Жизнь нужна, чтобы жить, и ни для чего более. Я живу только здесь, только сейчас, и только для себя. Никакой другой жизни нет и быть не может, а значит, Я что хочу, то и делаю.

– Даже вы, судя по вашей философии, делаете далеко не то, что хотите.

– Человек не настолько силён…

– Какие же вы всё-таки пессимисты. Зачем вы вообще живёте?

– А вы зачем?

– Я?

– Да, вы.

– «Почему я здесь? А почему бы мне здесь не быть?».

– Мы имеем в виду, какой у вас смысл в жизни.

– Получить от неё максимум удовольствия, получить как можно больше власти.

– И вы довольны такой жизнью?

– Вполне. Я живу в согласии с собой, не выдумываю каких-то там идеалов и Я…

– Ясно, ясно. Вот получается, что вы, в принципе, счастливы.

– В принципе– да.

– Вы счастливы, но разве у вас так много власти? У вас ведь нет вообще никакой власти, разве что над каким-нибудь студентом, и то полгода.

– Моя власть…

– Ну?

– Говорите.

– Вы, и уступаете?

– Короче.

– Ну хорошо. Власти у вас нет, и вы, по существу, к ней и не стремитесь, ведь так?

– Нет.

– Неужели?

– Как же Я не стремлюсь? Я…

– Сказать вообще-то можно всё что угодно, а на самом деле… вы всего лишь преподаватель.

– Я…

– И вы говорите, что не признаёте существования Бога, но поносите Его, а как можно поносить то, чего нет? Значит, всё-таки веруете вы в Него, в Его существование, только Дьявол в вас слишком силён, не даёт он…

– Да какой ещё дьявол? Какая вера?

– Ладно, вера– это одно, а вот вся ваша система идёт не только вразрез с действительностью, но и с вами самим.

– Да я…

– Вы говорите, надо отказаться от морали, от совести ради себя самого, но вы не признаёте существования «Я», вы же…

– Виталий…

– …сами говорили, что в нас всё навязано, так для кого тогда вообще нужна эта власть?

– Виталий Андреевич, вы…

– И вы говорите, что Человек может всё, стоит только захотеть, но если вы так хотите власти, почему у вас её нет?

– Вы говорите о себе такое, что вами не является, а значит, не вы говорите это, но живущий в вас Дьявол; признайте его существование и…

– Дьявол…

– Именно.

– Что за бред?!

– Не кричите.

– Бог, бог… Я верю в бога, что может быть смешнее? Просто для того, чтобы оспорить его существование, его нужно как минимум называть, но это совсем не означает…

– Признайте, что главное для вас– это просто мыслить: изучать, анализировать, в общем, действовать, но это ведь далеко не власть.

– Но власть же…

– А если вы и хотите власти, то не можете.

– Я могу всё!

– Но почему же тогда…

– Вы до того всё прямо понимаете… Есть же разумные масштабы, есть…

– Какие ещё масштабы, Владимир Николаевич?

– Это только у вас никаких масштабов, хотя правильно, «Всё ложное не имеет границ».

– Как вы понимаете Библию, так и мы…

– Да какая на хрен библия?!

– Самая обычная.

– Вы прёте…

– Вы сами не такой…

– Бред!

– Бессмысленно верить…

– Виталий Андреевич, хоть вы заткнитесь.

– Чего?!

– Влади…

– Какие ж вы всё-таки бараны! Ну почему власть– это только абсолютная власть? Можно ведь иметь власть вообще только над женой и быть безумно счастливым, почему…

– Но это же…

– Да дайте вы мне хоть слово сказать!

– Как сами…

– Налетели, обрадовались…

– Не надо…

– Если вы ни хрена не понимаете, то и нечего доказывать. Вы же…

– Вы слишком много стали на себя брать, Владимир…

– Я беру столько, сколько Я хочу, а вы, если мозгов нет…

– Да вы…

23.04.03 15:18 – 15:23

«Придурки. Это надо же быть такими придурками! Человек, бог… как в средние века живут. Пора бы уже свыкнуться с тем, что есть человек. И всё-то у них так серьёзно, продуманно… Воистину: «Нет ничего более серьёзного, чем дурак». И этот тоже хорошо, наверное, по одиннадцать месяцев в году депрессия, а себе туда же. Ну и кто он после этого? Конечно, он будет во всём разочаровываться, он же ни во что не верит. Такие как он убили и древнюю Грецию, и философию, и человека. Такой бред несут и думают, что знают истину в последней инстанции. Как маленькие, честное слово. Да свыкнитесь вы с тем, что люди – средства, а бога нет; кто ты тогда? Тогда только ты имеешь значение, только твоя сила, твоя вера, твоя воля к власти.

Воля к власти… Ну ведь очевидно же… Хотя… Действительно, какая у Меня сейчас власть? Никакой. Даже этот Виталий Андреевич и тот поважнее меня будет, а на прошлой работе так и вовсе… Может Я и не к власти всю жизнь… Да что за чушь? Конечно же, к власти, к чему же ещё? Все мозги запудрили, сволочи. Я имею власть в научных кругах, в конце концов, Я имею определённую власть над этими… Я имею власть, и именно эту власть Я всегда и хотел, потому Я и счастлив; есть у Меня сейчас то, к чему Я стремился, да и не могло этого не быть, потому что Я верил. Да, Я не стал великим политиком или генералом, но Я, как минимум, принадлежу к интеллектуальной элите, а это уже немало, не так уж и много в эту элиту и входит. Пусть Моя власть скорее абстрактная, но это же тоже власть, по крайней мере, для Меня, а это главное, ибо на остальных Мне наплевать.

А эти… Ведь тоже имеют такую же власть, к такой же власти стремились, но однако ж упорно отрицают даже то, чего всю жизнь сами хотели. Константин Станиславович, ты ли жил только ради бога? И что ты для него сделал? Виталий Андреевич, проповедуешь смерть? Так почему же ты тогда ещё жив? Пётр Дмитриевич, ты всё ради людей, да? Ну и кого ты осчастливил, кому помог? Все же эгоисты, никто и ничего не делает так, как говорит, да и не могут они так делать, не могут так жить; не существует другой жизни. И мне они ещё будут доказывать, ради чего Я на самом деле живу! И этот, ха! Во мне дьявол сидит… Да, Я есть дьявол, но Я есть и бог, ибо Я– всё. В этом мире всё Моё, потому что нет никого другого равного Мне; Я хочу, чтобы всё было Моим, и Я верю, что будет. Но Я ведь для этого ничего не делаю, а значит… Да наплевать, что Я делаю, а что нет! Если Я этого не хочу делать, то никто и ничто не может Меня заставить, даже совесть, будь она неладна…

Стоп! Я же всегда так плохо относился к совести, но ведь совесть– это тоже часть Меня, так как же… Да что за чёрт? Совсем с толку сбили! Вот люди, сам не верят и другим не дают. Хотя… Да пошли они все!

Ну пешеходный же переход, какого чёрта никто не останавливается?

Ну неужели так трудно просто поверить в свои силы? Тогда ведь все эти системы будут казаться такими бессмысленными… Ты же можешь всё, только от твоей веры зависит, ты будешь стоять на коленях, или перед тобой будут стоять. А эти идиоты… Да, таких баранов ещё поискать надо. И они мне же ещё…

Хоть бы одна сволочь остановилась…»

27.04.03 11:38 – 11:49

– …и что же?

– Ни-че-го.

– Виталий Андреевич, не обижайтесь, конечно, но с таким видом, как у вас, лучше дома лежать.

– Я должен работать.

– Работать ещё не значит исследовать.

– В философии это синонимы.

– Виталий Андреевич, я всегда говорил, что философия– это не совсем наука, по большей части это искусство; путь, если угодно.

– Куда? К этому…

– Виталий Андреевич…

– Уж извините, но вот из-за таких как вы, Константин Станиславович или вы, Пётр Дмитриевич, философию и стали считать не иначе как мозгоблудством, а логику за словарный понос.

– А я-то что?

– «Человек», «Человек», вы же совершенно не смотрите на его бытие.

– Как это я…

– А вы посмотрите, что он вытворяет, и главное, что он хочет вытворять.

– Я смотрел и…

– Если бы вы действительно смотрели, вряд ли вы тогда ещё придерживались бы своей точки зрения.

– Да, это тот редкий случай, когда Виталий Андреевич прав.

– Редкий…

– Я…

– Размыкать любое сущее следует, прежде всего, придерживаясь фактов, а не сказок, а вы…

– Ну и что вы наизучали со своими «фактами»? Вы можете ответить на такие вопросы как: «что» есть Человек, «зачем» Он живёт, «почему» Он так живёт, «что делать»…

– Я-то могу.

– Ну-у, это… Я могу не хуже.

– Пётр Дмитриевич, я хотя бы придерживаюсь научных методов исследования, а это уже что-то. Как бы вам ни нравился Хайдеггер, но согласитесь, что например тот же Фихте, по части методологии, к нему и близко не стоял.

– И что в этом хорошего?

– Ничего себе…

– Всё гениальное – просто, и если Хайдеггер выдумывал совершенно ненужные термины и умными словами создавал видимость «науки», то это ещё далеко не означает, что он понимал всё лучше, а тем более – правильнее.

– Да и те же схоласты или патристики, разве они в большинстве своём…

– Вот все они и убили философию.

– Философию убили такие как вы, рационалисты и лингвистические аналитики; не для того она была…

– А для чего же ещё? Изучать человека и его бытие– это по определению изучать, а не…

– Так чего же вы наизучали-то? К чему все ваши методы? Вот за всё это время вы, со всеми своими методами и научным подходом, далеко ушли от нас?

– Да.

– Неужели?

– Я многое переоценил, пересмотрел каждый пункт в своей системе, а вы?

– Что мы?

– Вы ничего не сделали, и знаете, почему?

– И почему же?

– Потому что я не боюсь менять надстройки, у меня прочный фундамент.

– Позвольте, Виталий Андреевич, у меня тоже…

– Бог? Константин Станиславович, теология– это наука, которая вообще не имеет объекта изучения, какой ещё у вас может быть фундамент?

– С вашими-то взглядами…

– А чем плохи мои взгляды?

– Всем.

– Они хотя бы не противоречат действительности и опираются на реальные факты.

– Ваши взгляды и реальные факты?

– Верная методология и факты, только этим должен оперировать философ, а не вдаваться в сплошную трансценденцию и метафизику, построенную на одних предположениях и допущениях.

– Верная методология… Это вроде сделать из эмпирического ощущения совести вывод, что существует «Я»?

– Не утрируйте.

– А я и не утрирую. И это, по-вашему, никаких допущений и предположений?

– А что же здесь такого, что…

– Да, теоретически, никаких, а на самом деле… Кто сказал, что совесть призывает?

– Вы же сами раньше говорили…

– Речь о вас. Призывает? Ладно, допустим. Кто сказал, что она призывает именно к самости? Допустим. Кто вообще сказал, что это «Я» существует? Возьмём, как a priori. И это верная методология?

– «Я» существует, оно…

– Такое ощущение, что вы уже и сами не знаете, существует оно или нет.

– Я-то знаю.

– Да? Где? Как возникло? В конце концов, как себя проявляет? Совесть не в счёт.

– Почему не в счёт?

– На эту тему мы уже говорили.

– Говорили – ещё не значит «поняли».

– Бросьте, вы и сами теперь всё прекрасно понимаете.

– Ну хорошо. Почему же человек всегда хочет быть особенным? Почему он копается именно в себе, ища ответы на какие-то вопросы? Почему не среди людей? Почему, когда не находишь себе места от осознания собственной ничтожности, только отказавшись от всего и придя к себе, успокаиваешься?

– Ну…

– Не знаете.

– Потому что в нас Бог, и даже не признавая этого, всё равно можно найти хотя бы его проявления. Именно поэтому человек ищет ответы в себе, ведь подсознательно он всё равно Его чувствует; именно поэтому, став согласным с Ним, пусть и всего лишь в виде непонятного ощущения, человек обретает покой. Только Бог…

– Какие же глупости вы говорите.

– Пётр Дмитриевич, если у вас нет ответа, надо хотя бы уважать чужой.

– Ну уж извините. А вы, Виталий Андреевич, так и не ответили на первый вопрос.

– На какой?

– «Я».

– Я чувствую, но я не могу…

– И это такой метод, да? «Что-то чувствую, назову-ка я это «Я».

– «Я»– это далеко не все категории экзистенц-философии, так что не надо…

– А остальное разве лучше? Совесть– уже ясно; абсурд– обычная депрессия, только овеянная выдумками и самоубеждением в оные; экзистенция– вообще непонятно что.

– Ну, это если только вам непонятная.

– Я прекрасно понимаю, что это, как категорию, но как некое сущее я считаю это бессмысленным, а следовательно, и непонятным понятием.

– Но весь же анализ…

– Какой ещё анализ, Виталий Андреевич? Этот ваш анализ ни на чём же не строится; это и у Константина Станиславовича анализ не хуже, и…

– Пётр Дмитриевич, как будто у вас…

– Не, Пётр Дмитриевич всё верно говорит, относительно ваших взглядов на феномен исследования и на философию в целом; это действительно всё пустое и ни к чему не приводящее.

– Но как же…

– Вы можете разомкнуть нам экзистенцию?

– Экзистенцию невозможно разомкнуть в принципе.

– Как категорию.

– …

– А разомкнуть «Я»?

– Ну-у…

– Тоже нет. Доказать, что абсурд коренится не в самом сознании?

– …

– Совесть? Опять нет. И где же здесь неоспоримые преимущества ваших подходов к изучению и вашей системы?

– А.

– Конечно, так отмахнуться может каждый, но это далеко не означает…

27.04.03 19:41 – 19:47

«Какое же я всё-таки ничтожество. Даже ответить ничего не смог, только и хватило ума, что рукой махнуть. Идиот. И эти тоже хороши, особенно Пётр Дмитриевич, тоже мне филантроп. Хотя, что они? Я сам во всём виноват; всегда виноват только я. Ну что на это можно было возразить? «Научный подход, научный подход…», ну и к чему я с ним подошёл? К этому бреду? Что я доказал? Абсолютно ведь ничего. Всю жизнь я что-то читал, разрабатывал, варьировал методологию, и что? Зачем? Чтобы вот так…

И чего я ещё хотел? Что ещё может хотеть такое ничто, как я? Какой из меня философ? А тем более онтолог или феноменолог. На чём строится вся моя система? На абстракции, суть «Я», на совести, которую я понимал всегда только эмпирически… Интересно, всем говорю про научный подход, а сам… Как я подошёл к совести? Я её проанализировал с других точек зрения? Так… если только наметил. И кто меня после этого будет слушать? Я же противен самому себе, что я могу требовать от других? Одни слова, пустые слова, а на деле… На деле – маразматичный старикашка, сам не понимающий, почему он ещё здесь, и что он делает, а главное: зачем? Ради чего? Для чего я вообще жил? Для этого? Для того чтобы я в один «прекрасный» день разочаровался во всём, чего я всю жизнь придерживался?

А моя система? Она же действительно совершенно беспочвенна; она же строится на сплошных абстракциях и эмпирике. Я же всегда занимался одной болтовнёй, причём сам не понимая, о чём говорю. Вернее нет, понимал, конечно, но вдумывался ли? Да откуда у меня столько ума, чтобы вдуматься? Я же идиот, идиот в прямом смысле этого слова; я никто и ничто. Господи, если ты есть, сжалься, убей меня.

А может, я всё преувеличиваю? Может, не так уж всё и плохо в моей жалкой системке? Может, это я просто, под действием такого состояния, перестал её чувствовать? Нет, самооправдание. Ясно же, что совесть– это далеко не то, что я под ней всегда понимал; «Я», если разобраться, вообще категория, взятая у настоящих философов, экзистенция… Я хоть сам-то могу объяснить эту категорию не на уровне абстракций и метафизики? Нет, не могу, я не настолько умён. Я же всю «свою» систему спёр. Я брал оттуда кусок, отсюда и вот… Что, вот? Ничего. Совершеннейший, абсолютный ноль. Хотя, какой философ, такая и система.

Нет, это я уже тоже скорее нагоняю на себя тоску, чем реально смотрю на факты. Надо бы, конечно, во всём разобраться. Системы бессмертны, если вовремя вносить в них коррективы. В этом, кстати, главная ошибка христианства, да и вообще всех религий… Хм, о чём это я? Да, дожился, даже строй мысли не могу выдержать, какие уж тут могут быть коррективы? Нет, безусловно, можно всё доработать, но… не хочу. Не могу я сейчас. Да и зачем? К чему всё это? Ну доработаю я её, а дальше-то что? Какой смысл? Никакого, совершенно никакого. Да и не было никогда в этом смысла, я всю жизнь занимался бессмыслицей, и зачем мне тогда нужна такая жизнь? Абсурд. На всё наплевать, не хочу ничего делать, всё потеряло смысл. Неужели вот для этого я и родился? Неужели человек существует только для таких вот дурацких занятий? Противно жить в чужом мире. А был ли у меня хоть когда-нибудь свой мир? Нет, не был. Всё «Я», «Я», а я хоть раз чувствовал его? Обрёл я его? До чего я дошёл со своим «думаньем о смерти»? Только до того, кто я есть на самом деле. Вернее даже «кто»– это громко сказано, скорее «что». До чего отвратительная штука жизнь; она существует только для того, чтобы мы все поняли, что мы её недостойны. Нет, не обобщая, я не достоин. Да и кто я такой, чтобы жить? Нытик, жалкая пародия философа, ничтожество, неудачник…

Почему я ещё живу? Что меня здесь держит? Ведь никто и ничто. Вот стоит у меня на тумбочку упаковка снотворных… Это хорошие снотворные, почему они ещё стоят? Страх? Нет, мне уже наплевать, я уже скорее привык жить. Вот уж действительно «Человек привыкает жить задолго до того, как привыкает мыслить». Надоело; эта жизнь у меня уже поперёк глотки стоит. Противно. Вот взять эту упаковку, полстакана воды и… Свобода, только «Я», спокойствие, а следовательно, и счастье. Нечего мне здесь больше делать. Какая радость искать смысл в бессмыслице? Никакой, и я убедился в этом на собственном опыте, ценой стольких лет, стольких надежд, стольких разочарований… Нет больше моих сил, да и не нужны они; я хочу, чтобы стало тихо. Раз и всё. Пустота… У такого неудачника, как я, один выход; большего я и не заслуживаю. «Жив тот, кто сам себе полезен», а я бесполезен, я уже не живу, я…»

4.05.03 11:55 – 12:03

– …и зачем?

– Просто так.

– Просто так, Виталий Андреевич, даже прыщ не вскочит.

– Мы философы, это наша работа.

– Виталий Андреевич, работать можно у станка, философией же надо жить.

– Пётр Дмитриевич, жили бы вы философией, только о бытии и думали бы, вряд ли вы тогда придерживались своей системы.

– Это почему же, Владимир Николаевич?

– Такая система, как у вас, может существовать, если только в неё совершенно не вдумываться.

– А у вас, значит, система самая что ни на есть истинная?

– Да.

– Вы так думаете, потому что и не вы это, но Дьявол и…

– Ну опять!

– Константин Станиславович, вы говорите…

– Я говорю истину.

– Ха!

– Владимир Николаевич, лично мне сдаётся, что вы некогда очень сильно разочаровались в каком-то Человеке и…

– Я? Не смешите.

– …так как его принизить вам не удалось, не за что было уцепиться, вы возвысили себя. Так что вся ваша система строится просто на ответной реакции от разочарования.

– А вы…

– Поэтому вы и Бога не любите, не поняли тогда, что Он вас испытывает, вот и возненавидели.

– Да пошёл он на хрен с такими испытаниями!

– Как вы можете…

– А-а, значит, всё-таки было.

– Это… Да это…

– Пётр Дмитриевич, вы, видимо, никогда не разочаровывались, поэтому и придерживаетесь…

– Да, в отличие от вас, Виталий Андреевич, я никогда не разочаровывался ни в Людях, ни в жизни.

– И какой тогда из вас философ?

– А что…

– «Неуверенность– вот что побуждает к размышлениям», а если вы…

– Да, не разочаровавшись, нельзя и думать.

– Константин Станиславович, говорите только за себя, Я вот никогда не разочаровывался и…

– Ой, Владимир Николаевич, по вашей же системе видно…

– Что видно? Ну что видно?

– Что однажды…

– Это как же вы увидели?

– Ненависть ко всем Людям.

– И к Богу.

– А если люди– средства, как к ним ещё можно относиться?

– Вы и сами знаете, что не средства.

– Да неужели?

– Однажды вы очень сильно озлобились и до сих пор не можете этого забыть, на этом и строится вся ваша…

– Я…

– Так что не надо говорить, что истина…

– Люди– средства и отношение к ним…

– Да бросьте вы это!

– Нет, Владимир Николаевич, люди, конечно же, не средства, если только в руках Господа, но это…

– Вы же любите студентов, некоторых, соображающих, разве не так?

– Не так.

– Не обманывайте, я о вас наслышан, вы их именно любите, признайтесь.

– Они мне просто симпатичны.

– Это лишь слова, суть от этого не меняется. А как же такое может быть, если любви к Людям не существует в принципе?

– Не утрируйте.

– Я утрирую?

– Да, вы обманываете самого себя, Владимир Николаевич.

– Константин Станиславович…

– Причём заметьте, разочарование было таким, что он даже признаваться в этом не хочет.

– Да Я…

– В вашей системе слишком много противоречий.

– Да это вы со свои богом…

– Людей нельзя любить в принципе, но некоторых вы любите; главное– власть, но власти у вас кот наплакал…

– Я говорил…

– …я могу всё, но один Человек не может ничего, он слишком зависим; анархия… вообще непонятно, откуда вы взяли такую анархию, и как она вообще возможна. Так что…

– Да это у вас «Человек», а кто он такой?

– Он– венец природы.

– Это Я– венец природы.

– Вы же весь противоречите самому себе.

– Да почему хоть…

– Здесь Пётр Дмитриевич, безусловно, прав, и причина, конечно же, в некотором разочаровании, хотя лично я в этом не вижу ничего особенного и не понимаю, почему вы…

– Виталий Андреевич, вот сидите…

– Виталий Андреевич верно говорит, в этом…

– Константин Станиславович, это вы отдались богу, потому что на хрен не нужны были людям и…

– Что?!

– …и не надо переносить свою ущербность на Меня.

– Да вы хоть понимаете…

– Я-то всё понимаю, потому что Я…

– Да что вы? Что вы можете?

– Я могу всё!

– И что вы сделали за всю свою жизнь?

– Что хотел, то и…

– А хотели власти, так ведь? Но разве у вас сейчас есть власть?

– Да что вы привязались…

– Вы же…

– Да что за бред?!

– Когда-то в вас убили любовь, и вы…

– Чего?! Вы либо совсем уже сдурели?

– Думайте, что…

– Господа…

– Ну что вы мне скажите? Вы же всю свою философию на книжках построили, а Я на жизни, и если вы не даёте мне и слова…

– Господа…

– Да заткнись ты! Всё «абсурд», «бунт»… А у тебя у самого хоть раз было состояние абсурда?

– Влади…

– Вгонишь себя в депрессию и радуешься– абсурд…

– Успокойтесь немедленно! Здесь кафедра философии, а не кабак.

– Ну так он же верит, что его не заткнуть.

– Пётр Дмитриевич, вы ещё с ним…

– Господа, господа…

– Издеваетесь? Думаете умные, да?

– Мы…

– Да пошли вы!

– Куда вы? У вас же пара, вы…

– Дебилы.

4.05.03 12:09 – 12:14

«Ну какие же дебилы! Какие они, на хрен, философы? У обезьяны мозгов больше, чем у всех этих… Один с богом носится, как дурак с писаной торбой, другой с человеком, третий вообще непонятно что, а ещё ставит из себя, претензии… Вот уж действительно «Кто превратит себя в червя, не должен потом жаловаться, что его топчут ногами». И они Мне ещё будут доказывать… Кретины.

Разочарование… Вся моя система строится на… А ведь было… Нет, не из-за этого всё, она всего лишь открыла мне глаза, да и не так уж много она для Меня значила. Хотя… Кого Я обманываю? Она была для Меня всем, ведь именно после этого… Да какая разница почему? Что Я вообще привязался к этому? Что они привязались? Лишь бы до чего-нибудь докопаться; не могут отстоять свои дурацкие системы, так надо принизить Мою. Индивидуализм– вот…

Индивидуализм… Как бы глупо это не звучало, но мне ведь действительно нравятся некоторые студенты, ради них Я… Нет, чушь. Почему? Чёрт, ведь это так, уж самому-то себе в этом можно признаться. Тогда получается, что если Я ради них, то значит, Я их ставлю как минимум на один уровень с самим собой, какие же они тогда средства? У Меня и отношение к ним не как…

Да что за… Ну нравится мне человек, ну и что? Мне вот «Мерседесы» тоже нравятся, но это вовсе не означает, что тем самым они вышли из разряда средств передвижения. Просто такое отношение… Хотя, Я же чувствую… Нет, не чувствую, глупости всё это. Да и вообще, чувствам верить нельзя, а особенно – делать из них какие-то выводы. Так что…

А Я? Я достиг того, чего хотел? Да, ибо Я счастлив, мне нравится такая жизнь, но разве Я достиг каких-то высот? Достиг власти? Нет. Так почему же… Мне просто нравится… Нет, не может этого быть, что-то Я… Ну какая у Меня власть, в конце-то концов? Власть над горсткой студентов, и то только по положению, а кто Я в своей среде? Особо ничем не выделяющийся философ, один из сотен или даже тысяч, но при этом Я ведь вполне счастлив… был. И люди… Они же не все…

А что касается анархии… Да, здесь они, как бы ни противно было это осознавать, правы; анархия действительно есть строй, который просто в принципе не может существовать, впрочем, как и коммунизм. Ну да и хрен с ней, с этой анархией, что от этого меняется? Ничтожная социально-относящаяся надстройка? Главное всё равно остаётся, Я и Мои… Я… А кто есть Я? Что Я действительно могу? Что Я сам сделал в своей жизни так, чтобы все были против, все не верили, а Я сделал? Ведь ничего. Я же…

Ну опять этот переход, стой тут теперь полчаса…

Не отвлекаться! О чём Я?.. Да, что Я сделал? Ничего. Что Я могу? Ничего. Так что же Я тогда…

Да притормози ты, хоть один!

Что Я? Нет! Я же– это Я, значит, Я могу всё, ибо Я сам есть всё, а что Я могу? Всё могу; если поверить, если знать, что другого и быть не может, если…

Вот эти все, водилы, кто они такие? Какого хрена Я должен стоять? Они же ничто. Я хоть сам-то верю… Нет! Я– всё! Я могу всё! Хватит говорить, вся жизнь одни слова, а на деле… Почему Я никогда не пользовался своим знанием? Вот они… Да кто они такие? Что они мне могут сделать? У кого хватит сил? Да пошли они все! Я…»

5.05.03 12:01 – 12:08

– …и что же всё-таки может Человек?

– Человек не может ничего, ибо только Бог…

– Если бог и существует, то это «вещь в себе», он непознаваем, а то, что нельзя познать, увидеть, даже почувствовать, того и нет. Так что, говоря о Человеке, следует иметь в виду только Человека, безотносительно.

– Но как же так? Как можно говорить о вещи, не упоминая её хозяина?

– Это значит бог– наш хозяин, наш господин…

– Именно так. И…

– Странные вы какие-то; всем упорно доказываете, что бог– это одна любовь, что надо жить по подобию божьему, то есть, прежде всего – не быть эгоистом, но при этом признаёте за богом собственность, признаёте его собственником, эгоистом, так кем же мы тогда должны быть?

– Ну почему же бог– эгоист?

– А кто же ещё?

– Если Бог…

– Если бы он не хотел иметь собственность, он бы её и не имел, а он имеет, значит, хочет иметь, а хотят иметь только эгоисты.

– «Бог есть сверх-добро, в нём не может быть зла».

– А как же тогда «…ангел Господень покарал его за то, что он не воздал хвалу Господу»?

– То ангел, а не сам Бог.

– Да? А как же «Повинуйтесь друг другу в страхе Божьем»? В страхе, а как можно бояться «сверхдобра»?

– Я в очередной раз повторяю, вы слишком прямо понимаете Библию, не стоит вдаваться в библицизм. Да, Бог может покарать, но покарать оправданно, справедливо, а справедливость и есть высшая любовь, ибо лишь тогда никто не будет в обиде.

– Но бог ведь и праведников мучает.

– Бог не мучает, а испытывает.

– Замечательно у вас всё получается. Всему можно найти оправдание. Помнится, по этому поводу очень хорошо сказал Иуда у Казандзакиса, что-то вроде «Если был потоп, и все погибли, кроме меня, спасибо Богу, что сохранил мне жизнь; если все остались живы, а умер один я, поделом мне за грехи мои». Что-то такое, точно не помню.

– Вы не чувствуете того…

– Был бы здесь Владимир Николаевич, он бы доказал вам, что бог– это дьявол, и что бог един, но этот бог– я.

– Владимир Николаевич… Я каждый день молюсь за его душу, ибо не ведает он, что творит.

– Вы не потому молитесь, чтобы душа его спасена была, а для того, чтобы хоть как-то стать выше него, почувствовать, что в вашей власти судьба его души.

– Пётр Дмитриевич, неужели и вы…

– Ну-у, это я…

– Что?

– Да ладно, ничего.

– Вы же сами говорили…

– Здравствуйте, Виталий Андреевич.

– Добрый день.

– Чего уж в нём доброго?

– Что-то вы сегодня выглядите ещё хуже, чем вчера.

– Мне звонили…

– И что?

– Нет в вас веры, вы…

– Владимир Николаевич умер.

– Чего?

– Как?

– Вчера под машину попал.

– Как же так?

– А мы только что…

– Скончался в реанимации, не приходя в сознание.

– Мы же…

– Вот и всё, был человек – и нету. Воистину «Всё мимолётно, и тот, кто помнит, и то, о чём помнят».

– Да-а.

– Как хоть так могло получиться?

– Теперь этого уже никто не узнает.

– Какая нелепая смерть. Боже, прими его, как сына своего.

– Да, пусть земля ему будет пухом.

– Всё же Бог…

– Да при чём здесь бог?

– Бог повсюду, как здесь…

– Ох, Константин Станиславович, если бы вы только знали, как вы достали всех этим несчастным богом.

– А вы-то сами…

– А что я?

– Всё «Человек», «Человек»… Человек– ничтожество, цели у него– пожрать и поспать, да ещё, по возможности, подчинить себе остальных. Что в нём может быть хорошего?

– Человек– это…

– Животное. Все ваши гуманистические идеалы любой психолог опровергнет за полчаса.

– Да вы…

– Где вы видели эту вашу любовь к ближнему? «Под маской друг-для-друга разыгрывается друг-против-друга».

– Константин Станиславович, вы стали экзистенцианалистом?

– Не придирайтесь к словам. Главное, что чистого «друг-для-друга» не существует, если только внешнее и то только по расчёту, а вы это возводите в ранг философской системы.

– А ваша-то система…

– Моя точка зрения хотя бы не противоречит самому человеку.

– Зато она противоречит самой себе.

– Это вы…

– «Навязчивые идеи– вот истинно священное», так что вся ваша религия, вся вера– навязчивые мысли, которые пристали к человечеству, как банный лист…

– Да как вы…

– …а вы и рады думать, что без этого листа нельзя и шагу ступить.

– А ваши идеи значит ненавязчивые?

– Нисколько.

– О праве на существование такого взгляда на человека можно было спорить лет двести-триста назад, а не сейчас, когда…

– По-вашему, кроме грязи в Человеке ничего нет?

– Кроме грязи в человеке есть только Бог, и если вы отрицаете его существование, значит человек– одна грязь.

– Тогда вообще какой смысл жить праведно, стремиться к богу, если от этой грязи всё равно никогда не отмоешься?

– Но ты стремишься и ты…

– Но всё равно же ты изначально грешен, «Vitiata natura», всё равно попадёшь в ад.

– Это не ты решаешь, а едино лишь Господь Бог.

– В таком случае, что-то я не вижу смысла в праведности. Это же глупо: лишать свою жизнь стольких удовольствий, притом, что это всё равно не будет иметь никакого значения.

– Но…

– Что?

– А сами-то, зачем я буду стремиться к людям, любить их, если их цель, цель каждого, только использовать меня?

– Вы, я вижу, тоже прониклись взглядами…

– Я…

– Константин Станиславович, вы же и сами понимаете, что цели можно менять.

– Нельзя!

– Да вы ещё хуже… Он хотя бы верил в одного Человека– в себя, а вы вообще ни в кого не верите.

– Потому что люди…

– Люди– это единственное, ради чего стоит…

– Жить стоит только во имя Господа.

– Да кто он такой, чтобы я…

– Он…

– Да замолчите вы наконец! Пётр Дмитриевич, тоже мне филантроп; человек умер, а вы… Развели тут базар.

– Мы…

– Ради других вы живёте, ну-ну. Вам же даже на смерть этих других наплевать. Как вы можете…

– «Пусть мёртвые хоронят своих мертвецов».

– Что? Константин Станиславович, да вы…

– Он просто хотел…

– И вам ещё хватает наглости оправдываться?

– Ну что же нам теперь…

– Да вы хоть понимаете, что говорите? Это же вы, мы, его в гроб загнали, хоть бы…

– Мы не…

– Какие же вы… Мне противно с вами сидеть.

– Постойте, мы…

5.05.03 14:10 – 14:17

«Умер он, умер, Бог забрал его, так почему же виноват я, мы? Нет, Виталий Андреевич не прав. Едино лишь Бог всё решает, от человека ничего не зависит; на всё воля Господня. Но ведь я… Да нет, при чём здесь я? Если в его смерти и есть доля нашей вины, то моя наименьшая…»

– Здравствуйте, Константин Станиславович.

«Но всё равно же есть!

Нет! Не виновен я…

Кажется, со мной поздоровались… Неважно.

Да, не нравился он мне, чего уж греха таить, но не я его убил, не я толкнул его под машину, пусть даже и косвенно. Если только… Да, может, я и доводил его до этого предела, но ведь вместе с остальным, не выделяясь из прочих, да и не из злого умысла. Кто ж знал…

Нет, я был зол, я…

Нет! То не я, то Бог, только Он в праве решать, только Он может решить, кому жить, а кому умереть. Грешен был Владимир Николаевич, вот Бог и забрал его. Он…

Получается, он забрал его из мести? Забрал за то, что перечил?

Что за глупости? Как я мог даже допустить такую мысль? Да и в праве ли я судить Господа и думать о делах Его? Да, забрал Он Владимира Николаевича, но ведь на всё воля Его, так при чём же здесь я? Я…

Странно; тогда получается, если один человек убил другого, значит Бог захотел смерти того человека, заранее Он написал ему такую судьбу, Сам решил, Сам выбрал исполнителя… Но ведь убийство– это смертный грех, но в то же время всё решает Бог… За что же его тогда в ад? Он же был лишь средством в руках Господа, он же не мог выбирать, он…

Да что же такое?! Что же я… Откуда только берутся такие мысли? Пошатнул он веру во мне, житья никакого не стало, будь ты… Господи! Молю тебя…

– Эй.

Кто это? Никого.

«Горшок»… От него же не зависит, куда его поставят, так почему же тогда после «смерти» он должен расплачиваться за это, как будто он выбирал? Господь…

– Костик…

Да кто же это?»

– Мужчина, осторожней.

– Извините.

«Кто? Неужели Дьявол? Господи, спаси и сохрани! Да, усомнился я в Тебе, виноват я, но то не я, то…

– Ты.

Господи, Господи…»

– Мам, смотри, какой дядя.

– Не показывай пальцем и не кричи.

– А что он делает?

– Он молится.

«…да пребудет царствие Твоё, да пребудет воля Твоя…

– Ха-ха-ха.

Сатана, сатана! Он, это он!»

– Ты…

– Мужик, ты чего?

– …

– Дядь…

– Извините, извините, простите…

«Нет, это не он. Где же он тогда? Он ведь близко, совсем рядом, я его чувствую…

– Слушай меня.

Изыди, Сатана! Чист я перед Богом, не властен ты надо мной. Сгинь! Боже, боже… Надо быстрее дойти до дома, там икона, там…

«Господи наш, и иже еси на небесех…»

5.05.03 21:05 – 21:11

«Сколько там времени-то? Десятый час уже; несчастные вечерники. Хотя, почему несчастные? Вон, какой вечер хороший; тепло как летом. Все гулять пошли… Себе, что ли, прогуляться? Пойду до дома, по прямой, как раз часок погуляю, подумаю. Подумаю… А вот Владимир Николаевич больше уже никогда не подумает. Был человек и… До чего же всё-таки непредсказуемая штука жизнь. И зачем он?.. Или, может, не он? Но ведь из-за чего-то… Мы? Вряд ли. Если мы в чём и виноваты, то только в том, что открыли ему глаза. Хотя сегодня мы с Константином Станиславовичем, конечно… Да, нехорошо получилось. Но с другой же стороны мы не специально, просто увлеклись. Хотя, да, стоит признаться: я недолюбливал Владимира Николаевича, не нравился он мне. И как Человек, и как… Хотя как Человек– это может быть и следствием. Не то он говорил, неправильно думал, всё у него… Но… С другой стороны я даже был вынужден кое-что у себя пересмотреть. Но ведь не опроверг же в основном, не пошатнулась моя система, почти, несмотря на все его доводы, на все анализы…

Анализирование… А разве я по-настоящему хоть раз до того анализировал? Только в свете своей теории и, как правило, для её же подтверждения, а вот критический анализ… Но почему же мне не нравился Владимир Николаевич? Только потому, что его точка зрения расходилась с моей? Нет. Точка зрения и Виталия Андреевича, и Константина Станиславовича тоже весьма и весьма отличаются от моей, однако к ним у меня такой неприязни нет и никогда не было, ну если только Константин Станиславович… Но это мелочи. Значит, не нравился он мне потому, что он единственный мог опровергнуть мою точку зрения, и была бы у меня с ним дискуссия неограниченная во времени, по всем правилам логики, он бы обязательно выиграл. Умел он доказывать, тут уж нечего сказать, а тем самым он… Отнимал у меня частичку моего авторитета? Моей власти?

Нет!

Почему? Ну… Власти над кем? Над остальными, ибо остальным я мог доказать свою позицию, а ему нет. Я был выше всех, но он был ещё выше меня, и именно это мне не нравилось. Так что ли? Нет, бред какой-то. Что-то я не чувствовал, да и сейчас не чувствую, никакой власти, а если я не чувствую, разве она есть? Не, я же получал определённое удовольствие от своих маленьких побед? Получал. А победа– это же по определению власть. Разве это не означает… Нет, ничего это не означает, глупости да и только.

Чёрт! Да, в конце-то концов, какая разница, почему я его недолюбливал? Главное, что его мнение в корне расходилось с моим. В этом суть. Человек же может не нравиться только потому, что его точка зрения отлична от моей? Может. Стоп, но как же тогда возможен коммунизм? Коммунизм– это равенство, свобода, а если свобода– значит думай что хочешь, говори что хочешь, и вот встретятся двое с противоположными точками зрения, и что тогда? Конец всему; конец коммунизму. Он неправ, следовательно – не равен, отсюда… Любовь же строится на том, что ты равен, ибо если ты чувствуешь неравенство, то ты или считаешь кого-то ниже себя, или выше, третьего не дано; здесь любовь уже или способ защиты от высшего, или снисхождение к низшему, а это уже не есть любовь как таковая. Значит, мы не можем любить! Почему? Это же основа нас, это… Значит, не основа. Если бы любовь была основой, разве бы мы обращали внимания на такие мелочи, как другое мнение? Разве влюблённые много спорят? Они всегда найдут компромисс; пусть даже он не будет никого устраивать, главное – не обидеть любимого Человека. Но разве ж в обществе это возможно? Нет! Да я и сам-то… Как я стал относиться к Ире после того, как она перестала во всём со мной соглашаться? Хоть немного, но моё отношение к ней всё равно изменилось. Как я относился к Владимиру Николаевичу? Они все покушались на мою собственность, пусть и интеллектуальную. А значит, чувство собственности может заглушить всё что угодно: и уважение, и дружбу, и любовь… Следовательно, чувство собственности, эгоизм– главное наше… Неужели ж… Не, не, не, что-то я не так думаю. Утрирую я, определённо утрирую…

Да что я, в конце концов, оправдываю себя? Сколько можно? Хотя бы здесь уже пора признаться, что даже в такой мелочи Человек уже законченный эгоист. Власть– это не только власть абсолютная; это и власть победы в споре, и власть над женой, которая как минимум уважает твоё мнение, это ведь всё тоже власть. А любовь… Даже я стал хуже относиться к Ире, после того как она в меньшей степени стала признавать неоспоримость моего мнения, мой авторитет, проявление моей власти. Что я…

Нет! Не может этого быть, не может! Человек же– это… Это скот, и если я за собой этого не замечал, по глупости своей, то это… Неужели Человек действительно… Нет, надо всё досконально проанализировать, пересмотреть все пункты, все доказательства. Что-то не то в моей системе; именно в системе, не в фундаменте как таковом, потому что фундамент– это же… Нет, именно в фундаменте всё и дело. Сплошная дурь, дурь…

Да как же так? Как же… Ну какой же я был дурак! Все мои… Всё моё… А может… Но ведь так оно…»

– Эй, дядя…

6.05.03 10:06 – 10:08

– Здравствуйте, Виталий Андреевич.

– Петра Дмитриевича убили.

– …

– Ну, кто же на ночь глядя по дворам шляется? Всё людям верил…

– Убили?

– Он же выглядит представительно, дорогой плащ…

– Убили?

– Вот его какие-то отморозки и решили обокрасть, а для устрашения дали разок под дых, а ему же уже под шестьдесят…

– Как же…

– Разрыв селезёнки. Умер от потери крови. Его же только утром нашли.

– Неужели никто…

– Много народу ходит по подворотням в десять-одиннадцать часов? А кто и шёл, наверняка подумал, что пьяный какой-то валяется.

– Убили…

– Мне жена его вчера звонила, просила помочь с похоронами.

– Если что, я всегда в вашем распоряжении.

– И зачем он пошёл? В такое время…

– Он же думал, что люди…

– Такая смерть…

– Бессмысленная.

– Он же…

– Видимо, Бог…

– Жизнь не имеет смысла, ибо её прямая противоположность бессмысленна.

– Всё во власти Господа.

– Вот и всё…

– Человек– раб Господень, он…

– Зачем?

– Мы– ничто.

– Незачем.

– Жизнь– ничто.

– Зачем жить?

– Виталий Андреевич…

– Да?

– …

– Вы что-то хотели сказать?

– Нет, ничего.

6.05.03 1:24 – 1:33

«И он тоже. Может, ему стоило бы позавидовать? Он отмучался. А я… Я противен самому себе. Зачем я живу? Зачем мне нужна такая жизнь? Что меня держит? Раньше у меня хотя бы была система, я хотел… Теперь я уже ничего не хочу, нечего хотеть, ничего не осталось. Бунт… Надоело, не могу я больше; мне уже на всё наплевать. Я…

Кто это в такой час?»

– Алло.

– Здравствуйте, это Виталий Андреевич.

– Да, это я.

– Это вас из психоневрологического диспансера беспокоят. Тут у нас один больной, буйный, вразумительного ничего сказать не может, зато в его записной книжке оказался ваш телефон.

– И что?

– Нам бы хотя бы узнать, как его зовут, и где работает.

– Как выглядит?

– Длинные волосы, строгие черты лица, кричит что-то о Дьяволе…

– Константин Станиславович Берёзов, работает в педуниверситете, где проживает, сейчас не вспомню.

– Очень хорошо, спасибо.

– Не за что.

– Мы вам тогда завтра позвоним. Надо бы…

– До свидания.

«Вот и всё. И он… В дурацком мире дурацкие выходы. Ну почему? Нелепость, как глупо… Как хоть он… Меня уже тошнит от этой жизни, от всего этого… Я больше не хочу, не могу я больше.

Бунт… Какая глупость. Всё, я согласен, это мой предел. Дальше я ничего не вижу, одна пустота. В чём смысл? Зачем? Вообще в чём смысл всего этого? Разве оно того стоит? Как же это всё абсурдно. Абсурд… А есть ли он? Да какая разница? Какая разница, где он фундирован, почему возник… Всё исследую… И до чего я «доисследовался»? Scio me nihil scire, вот и всё.

Да и наплевать мне, надоело, главное, что я уже не могу со всем этим жить, в таком состоянии… Всё остальное неважно. Теперь суть только в том, что я уже не вижу ничего, ради чего стоило бы оставаться здесь ещё хотя бы на сутки. Только это имеет значение, только это.

Где там мои снотворные? Вот они…

Наплевать. Надоело, не хочу… Пора, я уже и так задержался. К чему было столько мучений? Почему у меня не получилось тогда, когда я был ещё совсем молодым? Да, жизнь не хотела меня отпускать, тогда я ещё недостаточно намучался.

Почти полный пузырёк… Хватит.

Абсурд… Абсурд– это психическое заболевание с летальным исходом; не более и не менее того, иначе это не абсурд, а какой-то ничтожный «абсурдик», это… И о чём я только думал? А ведь я всё это так серьёзно воспринимал, весь этот бред, а оно вон как, в действительности-то. Бунт, отказ от всякой надежды… Отказ от надежды– это смерть, потому что жить, не надеясь, невозможно. Да, только теперь я отказался, а до этого… Всё в мыслишки играл.

Как интересно, мне совсем не страшно, я даже как-то рад, как-то…

Вся моя теория, вся… Какой смысл бунтовать, приходить к себе, менять направленность заботы с «вне» на «в», если абсурд внутри? Всё, от него уже никуда не деться; ты уже абсурден. И если абсурден по-настоящему– это смертный приговор. А я… Идиот, какой же я…

Сладкие.

Моя дурацкая система… «Я», совесть, экзистенция, все эти мысли о смерти… Сейчас, когда я смотрю на себя как уже на умершего, мне всё это кажется такими глупостями, такой ерундой…

Спать охота…

Всё, это конец… Вся жизнь, всё… Как глупо… Я ничто… Наконец-то… Вся моя с… Все наши… Надо убрать… частицу «не»…»

13.10.03 – 21.12.03

Десять к одному

«Народное счастье – моё несчастье»

Макс Штирнер, «Единственный и Его собственность».

– Товарищ старший лейтенант, майор Соломин прибыл.

Старлей Кривцев кивнул и, отставив стакан чая, подошёл к окну.

Перед бараком стояло три «Урала», из которых выгружались солдаты. Невдалеке стояли два БТРа прикрытия, экипажи которых сидели на броне и мирно покуривали.

Кривцев аккуратно заправился, застегнул верхнюю пуговицу и вышел на улицу.

Из-за «Урала» показался офицер, который, застегнув ширинку, стал следить за разгрузкой, то и дело покрикивая на нерасторопных солдат.

– А вот и он,– прошептал старлей и направился к майору.

– Здравия желаю, товарищ майор!– Кривцев козырнул.– Старший лейтенант…

– Чё так официально-то? Мы не на плацу. Кривцев, да?

– Так точно.

– Хорошо. Ну что, пошли, угостишь меня с дорожки.

Кривцев кивнул.

– Данилец! Что ты автомат теребишь? Давай вещи таскай!

– Есть!

– Пока не гаркнешь, так и будут курить или с автоматом играться.

Они зашли в штаб.

Майор Соломин сел на стул и, сняв берет, вытер пот со лба.

– Ну и жарища.

– Да уж. Вам чайку или покрепче чего?

– Какого ещё на хрен чайку?

– Ясно.

Кривцев достал из стола флягу, затем выплеснул остатки чая в окно и поставил кружку перед майором. Себе он взял стакан с полки и, протерев его платочком, поставил рядом.

Разлили.

– Чистый.

– Ну, давай, за встречу.

Выпили.

Кривцев закусил ещё не совсем созревшим яблоком, а Соломин просто занюхал рукавом.

– У-ух, ну ладно, рассказывай, что тут у вас творится.

Старлей снял берет, и развёл руками.

– Да что тут… Плохи дела.

– Это я знаю, давай точнее.

– А что точнее? То на колонны нападут, небольшие, то в ауле кого-нибудь прирежут, снайпер какой-то чуть ли не каждую ночь по блокпосту… Да как везде, в общем-то.

– Везде, везде,– согласился Соломин,– только всюду хоть что-нибудь, да делают, а у вас тут…

– Людей нет, да и…

– Людей нет, ха! А их много, что ли?

– Нет, человек может быть десять – двадцать, из ближайших аулов.

– Вот, даже знаете, где они…

– Но не знаем, кто именно; не каждого же мужика к стенке ставить? А что бы их уничтожить, в бою нужны люди, вот сейчас подкрепление прибыло, уже…

– Подкрепление? Это?– Соломин кивнул на окно и снова усмехнулся.– Тоже мне подкрепление, они ж автомата в руках не держали.

С этим Кривцев не мог не согласиться.

Они некоторое время просидели молча.

Соломин закурил.

– Ну ладно, давай рассказывай чего-нибудь.

– Чего?

– Что значит «чего»? Как нападают, когда нападают, как ведут себя, какие потери…

– Да ничего особенного, я же говорил, нападают на небольшие колонны, на отдельные машины, вот предшественника вашего, подполковника Гусева, как убили: ехал из города, а охраны почти никакой,– Кривцев вздохнул.– Всех перестреляли. Так что ездить опасно, да и в Горном допоздна не особо посидишь, отловят где-нибудь и всё, хорошо если просто убьют, а то ведь…

– Знаю, знаю.

– Но это мы сейчас осторожные стали, так у нас сейчас потерь нет. А вот снайпер… Каждую неделю человека три-четыре теряем. Как вечер, так начинается, по блокпосту уже не погуляешь, засядет где-нибудь там,– Кривцев махнул рукой на горы,– и всё, ничего не сделаешь. Были бы вертолёты, а так…

– Ясно,– Соломин о чём-то задумался.– А аул-то где здесь?

– Там, в долине, вон за той горой, километров семь.

– Большой?

– Средненький.

– Вот там, наверное, и набрался этот десяток; днём: «Здравствуйте, пожалуйста», а ночью начинают…

– Да это ясное дело.

– Обыски-то делали?

– Делали, и не раз, а что толку? Долго, что ли, автомат спрятать?

– Это верно,– Соломин почесал затылок.– А стукачи есть?

– Нет. Аул-то небольшой, все у всех на виду. Был, помнится, один, так его через две недели прирезали, так что… сами понимаете.

– Это плохо. Ладно, налей-ка мне чайку.

Кривцев ополоснул кружку и налил почти совсем уже остывший чай.

– Подозреваемые-то есть какие?

– Да все, ну разве что за исключением тех, кто или еле ходит, или автомат ещё не поднимет.

– Чудненько. Ну, а мы-то хоть кого-нибудь грохнули?

– Конечно, и на нашей совести есть парочка-другая.

– Парочка,– Соломин усмехнулся и отставил чай в сторонку,– они у нас каждую неделю на тот свет «парочку» отправляют, а мы за полгода.

– Нет, ну не полгода, конечно, месяца три-четыре, не больше, так что…

– Что? У нас потерь раз в десять больше, какая разница – за какое время.

– Да.

– Манда. Ну и что, трупы-то видели?

– Нет, они же их с собой утаскивают.

Соломин снова усмехнулся.

– Даже трупов не видели, вообще великолепно. Ну, можно ведь было хотя бы по этому аулу долбанному походить узнать, кто пропал.

– Делали мы так.

– И что? Родственники говорят, что уехали. Да в принципе, ясно кто, но доказательств никаких.

– Да какие ещё на хрен доказательства?

Кривцев слегка смутился.

– А как же? И подполковник Гусев всегда говорил, что если наказывать без доказательств, то это бойня получится, и толку от этого…

– Интересно.

– Даже на войне люди– это люди, и нельзя…

– Можно! Это война, а на войне все средства хороши. Тут уж или мы их, или они нас.

– Но нельзя же превращаться в скотов, надо же оставаться людьми, да и законы тут ещё никто не отменял.

– Законы… Закон что дышло: куда повернул, туда и вышло.

– Нет, ну это как-то…

– Да, лучше чуть ли не каждый день похоронки отправлять.

– Нет, и это тоже, конечно…

– Я вижу, вы с Гусевым хотели и рыбку съесть и на хрен сесть.

– Я просто не понимаю неоправданной жестокости.

– Это не неоправданная жестокость, а очень даже оправданная необходимость, иначе нас тут всех перебьют.

– Нет, ну это вы преувеличиваете, не так уж…

– Это не принципиально. Важно то, что наши ребята гибнут, а эти уроды…

– Здравия желаю, товарищ майор!– козырнул вошедший сержант и встал по стойке смирно.

– Чего надо?

– Люди распределены, что прикажете делать?

– Солдатам отдыхать, колонну домой. Свободен.

– Есть!

Сержант ещё раз отдал честь и вышел.

– Ещё ваша подпись.

– Что?

– Подпись,– напомнил Кривцев.

– Да, точно.

Соломин встал и, поправив гимнастёрку, направился к выходу.

– Обед готов.

– Иду, Ахмед.

Иосиф неспешно сел за стол.

Ахмед разлил суп по тарелкам, и они молча принялись есть.

Первым прервал тишину Иосиф.

– Я слышал, ты весь вечер вчера просидел у Аджековых?

– Кто тебе сказал?

– Люди, люди говорят.

Ахмед отвёл глаза в сторону.

– Да, вчера вечером я был у них.

– Не уважаешь ты своего деда.

– Почему? Я тебя уважаю, я…

– А почему же тогда не слушаешься? Я же тебя просил не ходить к ним.

– Но Шамиль мой лучший друг.

– Он тебе не друг.

– Но я думаю…

– Тебе всего шестнадцать лет, ты ещё не можешь думать сам, поэтому ты должен слушать меня, дед тебя плохому не научит.

Ахмед молчал.

– Я прав?

– Да, ты прав.

– Твоя мать умерла пять лет назад, отца и брата убили, причём брата твоего убили свои же, на него кто-то наклеветал, и ты это прекрасно знаешь.

– Знаю.

– Тебе тоже не терпится умереть?

– Нет.

– Не ходи к нему, ты сильно рискуешь.

– Но он мой лучший друг,– не унимался Ахмед,– не могу же я предать его?

– Он уже предал тебя.

– Он меня не предавал.

– Ошибаешься, Ахмед, он предал всех: и тебя, и меня, и свою семью, всех; весь свой народ. Как его отец и мать были против того, чтобы он воевал? Он их послушал? Пожалел их? Нет. Обоих его братьев убили, ты думаешь, он долго ещё проживёт? Недолго, а как без него будут жить отец с матерью? Об этом он не думает.

– Но ведь они с ним.

– Они смирились. Они не перечат ему только потому, что не хотят потерять. И ещё эти его… У них же живёт его дружок, моджахед, которого он выдаёт за своего родственника, хотя у него на лбу написано, кто он такой. Он же фанатик, ради своей цели он убьёт и Шамиля, и его родителей, и уж тем более тебя; это уже не человек. И как ты думаешь, кого Шамиль считает более близким другом: тебя или его?

Ахмед молчал.

– Отвечай.

– Не знаю.

– Его. Потому что для него он брат по крови, а ты всего лишь друг детства, такого далёкого и неуместного сегодня детства.

– Это же…

– Его друг – сумасшедший, ты это должен и сам понимать, и Шамиль скоро таким же станет, уж поверь мне.

– Но он… Ведь почти весь аул против русских, а мы…

– И что?

– Мне стыдно.

– Брось эти мысли. Это им должно быть стыдно, а не тебе.

– Но они…

– Не ты убиваешь, и не ты предаёшь. Пусть хоть весь мир поддержит эту войну, пусть хоть все чеченцы думают, что так они обретут свободу, ты должен думать сам. Ты не дурак, и должен сам понимать, кому действительно нужна эта война. Все они мясо, всего лишь пушечное мясо, а ты – человек, и об этом не стоит забывать.

– Но они считают нас…

– Трусами? Предателями?

– Да.

– Я знаю. Но кто так считает? Эти несчастные полоумные? Да, почти все поддерживают войну, но хотят её единицы; остальные вынуждены смириться, иначе их убьют или сживут со свету. А я старейшина этого аула, и я должен думать и выбирать правильный путь, а не идти на поводу у Дудаева.

Ахмед начал убирать со стола.

– Помни Ахмед, лучше быть мёртвым человеком, чем живым мясом. Ты понимаешь?

– Да.

Иосиф тоже встал из-за стола.

– Спасибо.

– Не за что.

– Не ходи больше туда, тебе там нечего делать. И… почисти в курятнике.

Стояла тихая, тёмная ночь, как будто и не было никакой войны. Птички что-то мирно чирикали, где-то вдалеке завывала собака… На блокпосту все ещё спали, ну разве что за исключением часовых и дневального. Спал и майор Соломин, прямо в кабинете, накрывшись стареньким бушлатом.

Часовой вбежал неожиданно.

– Товарищ майор, товарищ майор!

Соломин вскочил, но, не услышав никакой стрельбы, сразу успокоился.

– Ну, чего ты орёшь?

Часовой показывал пальцем в направлении гаражей.

– Там…

– Отставить, рядовой! Докладывать по уставу!

– Товарищ майор, там Серё… младший сержант Конев…

– Не понял.

– Кажется, он убит.

– Чего?!

Соломин в миг проснулся и, взяв автомат, выскочил из кабинета.

– Вон там, за углом.

– Пили вчера?

– Никак нет, товарищ майор.

Соломин направился к гаражам.

– Я стою, смотрю: что-то пошевелилось, ну я подхожу…

Соломин зашёл за угол и едва не споткнулся о распростёртое тело.

– Твою мать! Зови врача,– Соломин нагнулся и пощупал пульс.– Нет, отставить.

– Он… мёртвый?

– Скорее всего.

Соломин повернул тело на спину.

– Да-а, с такой дыркой…

Соломин встал и тут же от стены, как раз на том уровне, где у него только что была голова, отлетели куски кирпича.

– На землю!

Солдат упал и, неуклюже сняв автомат с предохранителя, стал испуганно смотреть по сторонам.

– Что разлёгся?! Ползи!

Вторая пуля вошла в стену чуть выше спины майора.

Соломин нырнул за угол, и тут же ещё одна пуля срикошетила от стены.

– Вот козёл! Сука!

Соломин вскочил и, пробежав несколько метров, спрятался за полуразобранным уазиком.

На крик уже поднялись все солдаты и в одних трусах, но с автоматами наготове, выскочили из казармы.

– Товарищ майор!

– Куда?! Назад!

Солдаты в недоумении остановились.

– Бегом обратно в казарму! Ну!

Соломин огляделся и побежал следом.

Он вошёл и, ударив кулаком по тумбочке, уселся на первую попавшуюся кровать.

– Вот уроды, совсем обнаглели!

Вбежал запыхавшийся старлей Кривцев.

– Товарищ майор, с вами всё в порядке?

– Да.

– Хоро…

– Это что ж такое?

– Снайпер.

– Вижу, что не комбайнёр. Что у вас тут за безобразие? По своему же блокпосту пройти нельзя. Ну, я наведу здесь порядок, я им…– Соломин не находил больше слов и, ещё раз стукнув по тумбочке, замолчал.

Затянулась минута молчания.

Соломин закурил и, открыв спичечный коробок, положил его на колено.

– Конева убили.

– Точно?

– Точно.

Майор осмотрел окружающих.

– Я же говорил, ночью не выходить! Куда он попёрся?

– Покурить, наверное.

– Покурил! Дневальный!

– Я!

– Ты… Ладно, я с тобой ещё поговорю. Здесь война, а не учебка; здесь головой думать надо!

– Товарищ майор, да вы тоже… Ясно же, что снайпер офицера ждать будет.

– Ты меня поучи ещё!– Соломин на секунду замолчал.– Ладно, сглупил. Не, ну вы тоже хороши. Что этот подполковник тут делал? Мух бил? Пошевелиться уже нельзя!

– А что поделаешь? Здесь нужна хотя бы пара хороших снайперов, а где их взять? А так…

– Ладно, будут снайпера. Завтра же пришлют, никуда не денутся. А вообще-то, товарищ старший лейтенант, нужно не со снайперами бороться, а с их прикрытием. Без прикрытия они ничто, в одиночку в горах долго не проживёшь. Этот из Горного, да все они из Горного. Вот и нужно хотя бы раз облазить всё хорошенько, и дело с концом.

– Да наведывались мы, и не раз.

– Да неужели?

– Никакого толку. Ни автоматов, ни винтовок, ничего. Кого наказывать-то?

– Их. Они там все повязаны; накажи хоть одного, и все сразу заткнутся. Они понимают только силу, а вы против них улики ищете!– Соломин усмехнулся и потушил сигарету.– Надо же понимать.

– Ну, нельзя же первого встречного…

– Можно!

– Я…

– Даже не только можно, но и нужно. Парочка-другая в любом случае стоит тех ребят, которых у нас уже положили.

– Нас же всех под трибунал…

– Кто? Какой на хрен трибунал? Журналистов тут нет, начальство и само всё понимает; кому они жаловаться-то будут? А если и будут, что они докажут? Трудно, что ли, автомат ему в дом подсунуть и сказать, что убежать пытался?

– Но это же…

– Это жизни десятков наших людей, неужели они все не стоят жизни одного человека, который сам уже не знает, зачем живёт; которому жизнь уже самому не нужна.

– Ну не знаю.

– Это справедливо, это правильно.

– Это незаконно.

– Иногда закон надо придумывать самому.

– Это всё равно незаконно.

– Законно нас тут всех так перестреляют.

– Но это же тоже люди.

– А у нас погибшие не людьми были? А скольких мы ещё можем спасти ценой какой-нибудь никчёмной жизни?

– Но мы же можем наказать совсем не того…

– Все они там повязаны! Или ты думаешь, там какой-нибудь молодой мужик чист и безгрешен?

– Ну, первого встречного– это тоже как-то…

– Я и не говорю: пошли в аул грохнем кого-нибудь, кто первым под руку подвернётся.

– А что же тогда?

– Допустим, бой закончился, приходим мы в аул, сидит там где-нибудь малый весь ещё в свежем поту, о чём это говорит? Ясно же, хотя и никаких доказательств. Да и они знают за что, это мы только догадываемся.

– Не знаю.

– Тебе и не надо знать, знать должен здесь я. Нам нужна хоть совсем маленькая-премаленькая, но зацепка. Так тоже жить нельзя: в своём же доме прятаться. Правильно я говорю, бойцы?

– Да!– протянули все.

– Вот видите, товарищ старший лейтенант, все же понимают. Не всегда то, что правильно – хорошо, подумайте над этим.

– Подумаю.

Соломин кивнул.

– Всё, всем отбой!

– Ахмед.

– Да.

– Спустись в погреб, принеси вина к ужину.

– Иду.

Через несколько минут они сели за стол.

– Ты разговаривал вчера с Шамилем?

– Нет.

– А сегодня?

– Нет.

– Что-то затевается, чует моё сердце.

– Почему ты так решил?

– Ходит он какой-то… Да и сегодня утром я у них во дворе видел какого-то…– он подбирал слово,– душмана.

– Может быть, я не знаю.

– Ты точно не ходил к Шамилю?

– Точно.

– И не ходи, особенно сейчас. Этот молодой человек приехал к Услимовым не просто так. Да, сейчас лучше сидеть и не высовываться.

– Ты прав.

Ахмед доел картошку и стал разливать чай.

– Что делается, что делается… Ну, могли мы подумать десять лет назад…

– А сейчас почти все за войну.

– Это молодёжь– почти все, а мы идём у вас на поводу, как бараны.

– По-моему, ты преувеличиваешь; взять хотя бы наш аул; все ж против русских.

– Не все, да и не смотри ты на всех, что тебе все? Ты сам должен понимать, что тебе надо, а что не надо. Вот тебе нужна война, кровь, смерть?

– Нет.

– Вот так и живи. И нечего равняться на других.

– Но…

– Тебе ещё жить да жить, и помни, что у нас в роду остался только ты, так что спрос с тебя особый. Не будь так же глуп и наивен, как твой отец, брат, дядя Кожугед… Они мертвы, а чего они добились своей смертью? Ничего.

– Да.

– А если ты боишься, что тебя убьют свои же, что…

– Я не боюсь.

– И правильно. Пока я старейшина этого аула, нас и пальцем никто не посмеет тронуть. Всё-таки меня ещё уважают.

– Я смерти не боюсь, я за тебя боюсь.

– А мне что? Я уже старый, я своё прожил.

– Всё равно как-то…

– Меня не тронут и тебя не тронут; здесь беспокоиться не о чем.

– Но эти приезжие… Они ведь тебя не знают.

– Главное, чтобы они с тобой ничего не сделали.

Они допили чай, и Ахмед стал убирать со стола.

– Пойду-ка я полежу. Спасибо.

«Дедушка прав»,– думал Ахмед, ополаскивая тарелки.

Соломин сидел в своём кабинете и заполнял какие-то бумаги.

С минуты на минуту должно было приехать подкрепление, которое ему каким-то чудом удалось выпросить у начальства.

«Сказали – ребята обстрелянные, неплохие снайпера… Брешут, скорее всего,– он сделал глоток чая и взялся за другую бумагу.– Сейчас вот это… Не понял…»

Где-то невдалеке прозвучало несколько взрывов. Через секунду оттуда же стал доноситься рокот автоматных очередей.

«Неужели…»

Соломин встал и, прислушиваясь, направился к двери.

Телефон.

– Товарищ майор!

– Что?

– На колонну напали.

– Да ты ж…– Соломин ударил по столу так, что кружка подпрыгнула.– Вот тебе и приехало подкрепление. Гуди тревогу.

– Вроде, закончилось.

– Да, кажется.

Ахмед сел на диван.

– Интересно, Шамиль жив?

– Я так и знал, что что-то затевается, я так и знал… Безумцы.

Ахмед молчал.

– Столько смертей!

– А сейчас жди гостей.

– Да, наверняка будут обыски. Но нам бояться нечего, Ахмед, на наших руках крови нет.

– Да, дедушка.

Некоторое время они просидели молча, думая, что там сейчас творится.

– Интересно, куда они теперь?

– Как обычно, наверное.

– А может, через долину уйдут?

– Зачем? Домой придут, переоденутся и всё; если не раненый, конечно.

Они снова замолчали.

Дедушка кивнул каким-то своим мыслям и прошептал.

– Как хорошо, что ты не с ними.

Когда майор приехал, бой уже закончился. На дороге стояли подбитый БТР и «Урал» с развороченным кузовом и медленно догорающим тентом.

На дороге лежали несколько человек, судя по всему, мёртвых, из кабины «Урала» тоже торчали чьи-то ноги.

– Прислали… Хоть бы пару БТРов в прикрытие дали.

Из ближайших кустов вылезли несколько человек и направились к «подмоге», один из них ощутимо прихрамывал, другие выглядели не лучше.

– Стайкин, помоги ребятам.

Оставшихся в живых, которые так и не проронили ни слова, посадили в машину.

Соломин достал сигарету и нервно закурил.

– Значит так, Стайкин и Ромов со своими по машинам, поедете за мной. Рябинов, раненых в лазарет.

– Есть!

Народ разбежался по машинам.

Соломин вместе с несколькими солдатами залез на БТР и махнул рукой.

Колонна тронулась.

– Слышишь?

– Что?

– Кажется, к нам кто-то идёт.

Ахмед прислушался.

– Да.

В дверь постучали.

– Пойду, открою.

Послышался скрип открывающейся двери и голос Шамиля.

Рахид не слышал, что он говорит, но такой гость ему был не нужен. Он встал с дивана и прошёл в прихожую.

В дверях стоял Шамиль и тот тип, который приехал к нему пару дней назад. Оба были с автоматами, все в пыли, ещё не отдышавшиеся.

– Здравствуй, Рахид.

– Что пришёл?

– Вот,– Шамиль кивнул на ногу его приятеля.

Только сейчас Рахид заметил, что друг его стоял облокотившись на Шамиля; вся его левая штанина была пропитана кровью.

– У вас же есть погреб, которого русские не знают, спрячь его на день-два, потом я его заберу. Ты видишь, сейчас он не может идти с нами.

– А мне-то что?

Шамиль попытался зайти в комнату, отчего его приятель застонал и схватился за ногу.

– Стой, где стоишь, мне здесь кровь не нужна. А лучше уходите, вам здесь делать нечего.

– Но, Рахид, он же не может идти, его убьют.

– А мне-то что?– повторил Рахид.

– Но он же наш брат.

– Дедушка…

– Молчи, Ахмед.

– Что вам стоит?– уже начинал нервничать Шамиль.– Его у вас не найдут.

– Я сказал – нет. Уходите.

– Но его же убьют! Как вы…

– Не кричи на меня, Шамиль! Да ещё в моём же доме.

Шамиль нервничал всё сильней, тем более что время уже поджимало.

– Рахид…

– Да стой ты спокойно, сука,– вновь простонал раненый.

Рахид кивнул на раненого.

– И ты его ещё называешь…

– Старик, лучше пусти меня, а то я вас всех тут…

У раненого, судя по всему, нервы были на пределе, и сейчас он был готов на всё.

Но и Рахид был не из пугливых.

– Ах ты, собака! Ты просишь, чтобы я тебя спас, и ещё угрожаешь мне?!

– Ты не видишь? Я подыхаю, а ты…

– Не кричи!

– Дед, да ты…

– Что?! А ну убирайтесь вон!

– Сейчас ты у меня уберёшься! Открывай погреб!

– Джамиль, успокойся.

– А ты заткнись!

– Джамиль…

– Открывай погреб, собака!

– Пошёл вон!

Рахид стал подходить к нему, намереваясь вытолкнуть за дверь.

– Рахид, он сам не понимает…

– Где это видано…

– Стой, сука!– Джамиль вскинул автомат.– А ну веди в погреб!

– Нет!

– Русская собака!– он передёрнул затвор.

– Джамиль, не надо!– Шамиль и сам не понимал, что ему сейчас делать.

– Ну, всё,– он явно собрался стрелять, но Шамиль вовремя среагировал и отвёл автомат в сторону.

Прозвучало два выстрела.

Ахмед схватился за руку и громко застонал.

– Ты что, с ума сошёл?!– Шамиль выхватил автомат из рук Джамиля.– Прости, Ахмед, прости Рахид, я…

– Убирайтесь, скоты!

– Русский прихвостень, я тебя…

Ахмед упал на диван.

– Мы уходим, уходим. Молчи, Джамиль.

– Предатель, предатель…

– Что б вас всех перестреляли!– прокричал им вслед Рахид и захлопнул дверь.

– Ахмед…

Рахид кинулся к Ахмеду, который не переставал стонать. Вся его рука была в крови.

– О Аллах всемогущий, за что?

– Проклятье…

Послышалось, как в аул въехали машины.

Залаяли собаки.

– В погреб, быстро.

Соломин сидел, облокотившись на башню БТРа, и нервно покуривал сигарету. Поблизости стояли несколько солдат, остальные обыскивали аул, подняв там нешуточный переполох.

– Курочкин,– майор постучал по броне.– Направь-ка пулемёт на дорогу, что-то там, кажется, неладно.

Башня съехала со своего насиженного места.

По аулу туда-сюда бегали солдаты, где-то совсем близко надрывалась собака, из уже обысканных домов выбегали женщины, кто плача, кто размахивая кулаками. Несколько из них, завидев БТР, направились к Соломину.

– Ближе тридцати метров не подпускать.

Двое солдат вскинули автоматы. Один из них дал короткую очередь поверх голов.

– Ближе не подходить!

Женщины остановились, с недоумением глядя на Соломина, то и дело вытирая слёзы.

С восточной стороны аула появились несколько солдат, которые вели перед собой парня, держащегося за окровавленную руку, и старика, который всё ещё что-то пытался объяснить.

Соломин слез с БТРа и, закинув руки за спину, стал ждать.

Крики деда ещё больше переполошили аул, и на выгон стали подтягиваться жители, со страхом наблюдавшие за происходящим.

Соломин бросил окурок и затоптал его нагой.

– Кто такие?!– прокричал он ещё издалека.

– Дед раненого в погребе прятал!

– Он не мог…

– Он…– оживилась толпа, но очередные выстрелы поверх голов заставили их замолчать.

– Всем молчать!– прокричал Соломин.– Устроили балаган, я вам…

Подошли солдаты.

Парня кинули на землю, а на деда наставили автоматы.

– Это старейшина, он…

– Я сказал молчать!

– А это его внук,– выкрикнул кто-то из толпы, правда, уже значительно тише.

– Внук, говорите,– прошептал Соломин и подошёл поближе.

– Ну-ка, внучок, повернись,– Соломин пнул Ахмеда и тот, застонав, перевернулся навзничь.

– Товарищ майор…

– Всем заткнуться!

Люди замолчали.

– Товарищ майор,– запричитал Рахид,– это мой единственный внук, он ни в чём не виноват.

– А дырку в руке он сам проколупал?

– К нам приходили…

– Дед Мороз и Снегурочка?

– К нам…

– Да мне насрать, кто к вам приходил! У него свежая огнестрельная рана, а это…

– Он никогда…– вышел из толпы какой-то дедушка, но Соломин осёк его на полуслове, наставив на него пистолет.

– Ещё шаг – убью.

– Я не… Я не…– хотел сказать что-то Ахмед, но не смог выговорить больше ни слова.

– «Я не… Я не»,– передразнил его Соломин,– сука.

– Он…

– Так, всем слушать меня! Вы, я вижу, по-хорошему совсем понимать перестали, ну что ж, сейчас будет по-плохому.

Соломин направил пистолет на Ахмеда.

– Мой внук…– Рахид кинулся к Соломину, но его оттолкнули.

Толпа тоже начала гудеть, но под дулами автоматов они не решались ничего делать.

– Ты, мразь, скольких наших перебил?! А?!

– Я никого, я…– сквозь наворачивающиеся слёзы шептал Ахмед.

– Час расплаты настал.

– Да что вы?!

– Как вы?!

– Стайкин!

Стайкин снова дал очередь поверх голов.

– Вот так теперь будет с каждым, кто будет плохо себя вести, ясно?!

Соломин осмотрел толпу выразительным взглядом и, резко нагнувшись, рывком повернул Ахмеда на живот, приставив пистолет к его затылку.

Солдаты стали держать его за руки.

Народ стал кричать что-то нечленораздельное, женщины заплакали и подняли руки к небу.

– Он не виноват, он не виноват…– кричал Рахид, пытаясь вырваться из цепких рук солдат.

Соломин покрепче сжал пистолет.

– Ты знаешь, за что умрёшь.

Выстрел прозвучал совершенно обыденно.

Ахмед затих.

Рахид взвыл и каким-то чудом вырвался из рук солдат, выхватив при этом у одного из них автомат.

– Сволочь!– сквозь слёзы прокричал он, но выстрелить так и не успел.

Соломин направил пистолет с Рахида на толпу.

– Вам всё ясно?!

Мужчины молчали, женщины плакали.

– По машинам!

Соломин залез на БТР и, кинув злобный взгляд на бездыханного Ахмеда, приказал трогать.

– Наливай.

– Угу,– Борька неуклюже мотнул головой и разлил самогон по стаканам.

Колян протянул Майору пачку «Примы».

– Ну, за что пьём?

– Как обычно, за всё хорошее.

Выпили.

– Что ж вы, ни одного тоста нормального не знаете?

– Как будто сам знаешь,– усмехнулся Майор.

– Не знаю,– вынужден был согласиться Колян.

– Я вот, когда в Чечне служил…

– О, вспомнила бабушка, как девочкой была.

– А что? Я всё помню.

– Всё, да?

– Всё, как будто вчера было.

– Ну-ну.

– Прям, можно подумать, сто лет прошло.

– Четыре года– это тоже немало.

– Но и не много, а тем более такие воспоминания,– Майор вздохнул и поставил стаканы в аккуратный рядок.

Колян нарезал сала.

– И долго ты там служил?

– Больше года, пока не подстрелили. А вообще-то,– Майор махнул рукой,– на хер всё это.

– Майор, Майор, что ж это ты…

– Давай, наливай.

– За то, чтобы такого больше не повторялось.

Выпили.

Майор взял кусочек сала и начал медленно его жевать.

– Хотя, вот не поверите, а тянет меня на войну. Сейчас-то уже не очень, а первые месяцы думал, с ума сойду.

– Чеченский синдром.

– Ох, Борька, умный.

– А то!

– Майор, вот ты мне объясни, вот всё… афганский синдром, чеченский синдром… Чем там лучше-то?

– Не поймёшь.

Борька и Колян кивнули.

– Я вот вам одно скажу,– решил продолжить Майор,– я, когда с войны пришёл, такое ощущение… такое ощущение…– он никак не мог подобрать нужных слов.

– Короче, Склифосовский.

– Борь, не перебивай.

– Вот именно. Ты давай, разливай лучше.

– Угу.

Майор собрался с мыслями.

– Такое ощущение было, как будто не то что в другую страну вернулся, а вообще в другой мир, как будто…

– А ничего удивительного, ничего. Ты вспомни те годы, на глазах же всё менялось.

– Это точно,– поддакнул Колян.

– Да я не о том…

– Конечно, если вычеркнуть год, а уж тем более два года…– не унимался Борька.

– Не, ну не два.

– Ну, почти.

– Почти.

– Во-от. Даже если бы я,– Борька ткнул себя пальцем в грудь,– пусть даже проспал бы этот год, и то удивился бы таким переменам, а тут…

– Да, люди тогда стали…

– Да что люди? Люди и есть люди?

– Ну, само собой, что не крокодилы.

– Ой, Боря, какой ты наблюдательный!

– А что? Что я не так сказал? Люди стали другими, конечно, может быть, это и правильно, об этом я не говорю, я просто… Ну-у…

– Ладно, хорош брехать, давай.

Выпили.

Все принялись жевать хлеб с салом.

– Жизнь меняется, Боря, а не люди. Я когда сюда приехал…

– А ты всегда здесь жил?

– Да ну, ты что? Всю жизнь по гарнизонам, по заставам. Это же квартира отца была, пока он не умер; царствие ему небесное. Теперь-то, конечно, всё, отъездился.

– Да, какая разница, где жить?

– Это точно, по собственному опыту знаю– жить везде можно.

– Да тут, в общем-то, неплохо, беспокойно малость, а так ничего.

– Да,– закивал Колян,– я вот на днях иду, бандюки какие-то…

– Да какие, на хрен, бандюки? Отморозки, шпана, да пьянь всякая, типа нас.

– Как самокритично,– почему-то засмеялся Борька.

– Зато честно.

– Это ты, значица…

– А ты нет?

– Я? Ни в жизнь!

– Брехло!

Все засмеялись приятным пьяным смехом.

– Борь, там ещё плескается?

– Угу.

– А что ж мы тогда сидим?

– Ща.

– Я вот…

– Кстати,– Борька поставил пустую бутылку под стол,– завтра же праздник.

– Да ну?

– Точно тебе говорю.

– Какой?

– Христианский. Этот, как его…

– Ну, тогда завтра… макарон сварю. Колян?

– Не, мужики, я – пас, мне завтра в ночь.

– Ну и хрен с тобой. Борь, придёшь?

– Само собой. Кстати, я ещё завтра утром зайду.

– Насчёт калыма?

– Ага.

– Ну, заходи, заходи.

Они подняли стаканы.

– За то, что б не хуже.

– Тьфу, тьфу, тьфу.

– Давай.

Майор и Борька поднялись на нужный этаж и остановились отдышаться.

– Когда ж эти чёртовы лифты работать будут? Восьмой этаж…

Майор уже перевёл дух.

– А сейчас будет ещё интересней, если их дома не окажется.

– Да куда они денутся? Я же Данилычу сказал, что приду ровно в час, не может же он…

– Надеюсь.

– Ну всё, пошли.

Борька позвонил.

Через минуту дверь открылась и Александр Данилович, с виду не очень-то приличный и интеллигентный человек, пригласил их войти.

– Балкон там,– он махнул рукой в сторону дальней комнаты,– все инструменты там же.

– Ясно.

Майор и Борька, не разуваясь, прошли в комнату.

– Да, живут же люди.

– Не говори. Данилыч этот шишка какая-то, дочь тоже в банке.

– Да-а, это тебе не Колян с его копейками и вечными задержками.

– Ага, у этих зарплата у обоих чётко пятого, хоть календарь проверяй, деньжищ тоже…

Майор ничего не ответил, а сразу пошёл осматривать балкон.

– Нормально.

Работы действительно было немного: всего лишь вставить рамы в проём.

– Нужно рамы в комнату вытащить, а то тут развернуться негде.

Борька кивнул и принялся вытаскивать рамы с балкона.

Через пару часов рамы уже подгонялись к месту, из-за чего, правда, весь балкон и комната были в стружке и в щепках. Плюс к этому по всей комнате был разбросан инструмент, причём в таком беспорядке, что, зайдя, можно было, наверное, ноги поломать.

– Майор, давай, что ты…

– Борь, шёл бы ты…

– Добрый день.

Майор и Борька обернулись.

В проёме двери стояла довольно симпатичная молодая девушка и чему-то улыбалась.

– Это вы балкон стеклите, да?

– Так точно.

– А сегодня сделаете?

– Сделаем, обязательно сделаем.

– Хорошо бы, а то осень уже, как-то…

– Всё будет сделано в лучшем виде, можете не беспокоиться,– обнадёжил её Борька и вновь принялся за дело.

Она снова улыбнулась.

– Только вы с отца побольше денег возьмите; балкон нам стеклить нужно срочно, а в фирмах дорого.

Майор едва не засмеялся от умиления.

– Зачем же вы нам всё это говорите?

– Не знаю, просто так,– она пристально посмотрела в дальний угол комнаты.

– Что там?– Майор обернулся.

– Можно я сумочку заберу? У меня там…

– Да, пожалуйста.

Майор подал сумочку.

– Спасибо.

– Да не за что.

– Даша, опоздаешь,– послышался голос матери.

– Ой, правда, ну что ж, до свидания.

– Ага, до свидания.

Майор вернулся к работе.

– А она ничего,– заулыбался Борька.

– Угу.

Минут пять они молча вставляли одну из рам.

– А он кто?

– Кто?– не понял Борька.

– Ну, этот как его? Данилыч твой.

– Да так, мелочь какая-то, в налоговой работает.

– Ничего себе мелочь. Ты посмотри, какой у него в квартире ремонт сделан.

– Да уж, не слабо.

– На одну зарплату такого не сделаешь.

– Ну, так надо думать.

– Да-а.

– Чего?

– Это надо же, вот жизнь пошла, вор на воре.

– Капитализм,– с умнейшим видом заметил Борька.

– Да при чём здесь капитализм? Дебилизм это, а не капитализм; у нас и при коммунистах крали не меньше, только не так видно всё было.

– Да, ты прав. Подай-ка мне молоток.

Майор подал молоток и снова принялся подгонять рейку.

– Была б моя воля, всех бы таких вот пересажал.

– Да не так-то это просто, ты ещё попробуй, докажи.

– Да это же и дураку понятно.

– Может быть, и понятно, но всё равно не доказано.

– Вот посадить бы так одного – другого, остальные сразу бы попритихли. Ну, помучаются эти несчастные малость, зато какая польза городу.

Борька пожал плечами.

– Дай рейку… Не по закону это, неправильно.

– Зато потери минимальны, а выгода максимальна.

– Потери,– Борька усмехнулся,– Майор, мы не на войне, какие ещё потери?

– Да ладно тебе, не придирайся к словам, ты ж понимаешь.

– Понимаю, понимаю. Давай раму.

Майор вышел в комнату.

– По мне, так лучше пусть один человек страдает, чем десять.

– Да это ясное дело, но закон есть закон, здесь уж ничего не попишешь.

– Да не о законе речь, закон здесь не при чём.

– Где «здесь»?

– Везде. Вопрос в другом, в…

– Иди, подержи.

– Давай, давай…

– Вот так…

Вторая рама была поставлена.

– Развелось сволочи всякой, а всё почему? Потому что власти нормальной нет.

– Да так уж и нет?

– Не, ну есть, конечно, есть, но какая-то… Всё ищут, ищут, пытаясь доказать очевидные вещи, а кому это на пользу? Только этой же сволочи. Ты хоть одного расстреляй, покажи свою власть, сразу же насколько тише станет! А то ведь даже смертную казнь отменили! Ну, куда это годится?

– А ты как хотел? Мы живём в цивилизованной стране.

– Это не цивилизованность, а тупость. Пусть десятки дохнут, но без очевидных доказательств я их убийцу не посажу. Дурдом.

– Дурдом,– согласился Борька.– Давай третью. Держи… А если посадишь невиновного?

– Ну, я же не говорю – сажать первого встречного; только тех, кто уж точно виновен, только доказательств нормальных нет.

– А может…

– Не может. Да даже если и «может», главное, что будут бояться, а значит, будет меньше преступлений. Жизнь десятерых в любом случае стоит одного.

– Да это и ежу понятно.

– Вот именно, так что…

– Всё!

– Да?

– В лучшем виде,– Борька отряхнул руки и слез с табуретки,– красота.

Майор осмотрел работу.

– Нормально.

– А то!

– Это надо обмыть.

– Само собой. Я ща по делам метнусь и через часок у тебя.

– Угу.

– Ну всё, пошли за деньгами.

Вечером к ним присоединился Дмитрич, уже пожилой человек, некогда интеллигент, как он сам говорил, а теперь просто пенсионер, которому бабка не давала пить.

– Ну, чё, Дмитрич, наливай, раз принёс.

– Сей момент.

– Борька, я там огурцы достал, возьми в холодильнике.

Борька достал литровую банку и быстренько её открыл.

– Где это ты достал?

– Калым был, бабулька угостила.

– Поехали.

– Давай.

Выпили.

– Ух, хороши,– поморщился Дмитрич.

Майор тоже сжевал маленький огурчик.

– Вот был у меня, помнится, случай в Афгане,– Майор заулыбался, видимо вспоминая эту историю.– Я тогда ещё лейтенантиком бегал. Короче, заявляемся мы в один аул, ну, посмотреть, что там к чему. А то, понимаешь, повадились нас обстреливать. Как ночь, так начинают, мы уж и вертолёты вызывали горы прочесать, и отряд высылали, и караулили… Не можем отловить, и всё тут. А они ж хитрые, заразы; помнится…

– Майор, не отвлекайся.

– Ну да. Так вот, думаем, что делать? В общем, решили на всякий случай в аул этот съездить, мало ли, вдруг там чего найдём. Ну, облазили всё, как положено, ничего тогда не обнаружили, а сержантик один нашёл у какого-то деда не пойми откуда взявшуюся там банку вот таких же огурцов, ну и с собой её прихватил, конечно же. Едем обратно. И только мы отъезжаем, ещё километра, наверное, не проехали, как раз! Засада, долбить нас начинают. А там ещё место такое было, с одной стороны склон, с другой лесок. Вернее даже не лесок, так, кусты больше, да камни. А нас, значит, с обеих этих сторон обложили, и давай… Ну, что делать? Бой принимать? Из машин же выпрыгнуть не успеешь, перестреляют, да и прятаться где? А долбят ещё так, патронов не жалеют, четверых тогда…

– Майор, короче.

– Короче, мы газ в пол и дёру оттуда. А я ещё впереди, в БТРе ехал. Это ещё спасибо, у них гранатомёта не было, а то я сейчас бы не с вами бы сидел, а с апостолом каким-нибудь,– Майор припомнил, о чём говорил.– А, так вот, мы, значица, прём на полном ходу, БТР трясёт весь, шатает, пули свистят… Ребята все в автоматы вцепились, боятся, необстрелянные ж ещё, а сержант тот автомат бросил, в банку эту вцепился как в родную, аж костяшки побелели, а сам сидит, от страха трясётся…– Майор не выдержал и рассмеялся.– Не, ну все, главное, автоматы держат, а он…

– Чё, правда, что ли?

Майор вытер слезу.

– Правда, а как же?– Майор ещё пару раз хихикнул.– Вот было…

– Да-а.

– Борька, что сидишь-то?

– Заслушался.

Борька разлил самогон по стаканам.

– Понеслась душа в рай.

Выпили.

– У-ух,– поморщился Майор.– Да, было время, веселуха одна, а сейчас…– он махнул рукой.– Даже слов нет. Да и армия тогда была, не сравнить с сегодняшней.

– Это точно.

– А мой внук в армию вообще никак. Говорит, лучше палец указательный отрежу, но в армию не пойду.

– Да он же, вроде, малый нормальный, крепкий.

– Крепкий, а в армию всё равно силком не затянешь.

– Во народ пошёл, да, Дмитрич? Вспомни, в наши-то времена? Да что б в армию не пошёл… Засмеют же, на всю жизнь позор.

– Ага.

– А ща…

– Не говори. Вот у меня племянник тоже,– решил вмешаться Борька,– мордоворот, каких поискать ещё, а от армии косит: мол, язва у него, а сам с бандюками какими-то связался, чуть ли не на разборки с ними уже ездит. А вот шёл бы в армию, глядишь, человеком бы стал.

– Не, Борь, это не дело, это надо с ним что-то решать. Влезет, не вытащишь же.

– Да я знаю, Дмитрич, а что поделаешь? Работы же нормальной нет, а этих поразвелось…

– Да.

– Куда только менты смотрят?

– Да что менты? Вон дел сколько ведётся, а попробуй, докажи? Не подкопаешься.

– Это да, есть такое. Хотя бы даже Иващука того же взять.

– Вот именно. Они ж…

– Да отстреливать их надо,– влез в разговор Майор.– Одного – другого грохнуть, в момент успокоятся.

– Не, Майор, это тоже не метод.

Борька принялся за наполнение стаканов.

– Почему же? По-моему, лучше этого метода ничего и быть-то не может.

– Нет, нет и ещё раз нет,– помотал головой Дмитрич.– Это ж тоже люди.

– Люди, согласен.

– Это же несправедливо: почему это кто-то должен понести слишком суровое наказание, а кто-то, который этого, может быть, даже больше заслуживает, будет гулять? Так нечестно.

– Не, это, конечно, ты всё правильно говоришь, но относительно,– Майор подчеркнул последнее слово.

– То есть?

– То есть…

– Майор, давай.

– Ща объясню.

Выпили.

– То есть с точки зрения закона и даже с точки зрения частностей, это действительно несправедливо, а вот для общества,– Майор многозначительно поднял палец,– для общества лучше, наверное, и некуда.

– Почему же?

– А насколько тогда спокойнее станет? Сколько жизней будут целы? Сколько судеб? Этот несчастный, ну или парочка таких «примеров», в любом случае стоят десятков других жизней.

– Правильно, Майор, правильно,– согласился Борька.

– Нет, я не согласен. Они ж тоже люди, они ж…

– Да что ты хоть привязался к этим «людям»?

– Ну как же так? Лишить жизни одних невиновных ради жизни других невиновных?

– Не, Дмитрич, ты куда-то не туда думаешь. Какие ж они невиновные? Я же говорю о тех, о которых и так всё прекрасно известно, только доказать невозможно.

– Тем не менее,– не унимался Дмитрич,– ты вот поставь себя на их место.

– Не буду. Я ни в чём не виноват, я в принципе не могу быть на их месте.

– Но всё равно.

– Да что «всё равно»? Да хрен с ними, ну пусть помучаются, пусть по отношению к ним это и будет малость несправедливо, зато насколько другим людям станет легче! Понимаешь?

– Не, обожди, обожди…

– Ну что ты…

– Лично я вообще думаю, что пример из этого выйдет хреновый, да ещё и ненадолго. Так что потери здесь в любом случае будут больше выигрыша.

– Не, ну тут я с тобой вообще не согласен.

– Во все времена…

– Да какие ещё времена, Дмитрич? Лично я, на собственном опыте…

– Не, Майор, я тебя, конечно, уважаю…

– Мужики, мужики, хорош спорить,– Борька пододвинул к ним стаканы.– Давай.

– Угу.

Выпили.

– Не, Дмитрич, неправ ты.

– Да нет в этом никакого толку, одна несправедливость.

– Какая хоть здесь несправедливость? Это же…

– Такие меры…

– Да что ты…

– Не, ну что это такое, в конце концов?– всё больше начинал злиться подполковник Дубов.– Это получается, нас уже и в грош не ставят?

Старлеи Буров и Антипов молчали.

Остальные следователи тоже сидели, опустив головы, и утешались только тем, что не они сейчас докладывают.

Подполковник Дубов был человеком старой закалки, а потому деликатностью не отличался.

– Ну, едрить вашу мать, что молчите?

Старлей Буров решил принять удар на себя.

– Ну да, теряем мы авторитет, да и народ наглеет, но сейчас же – это не тогда…

– Да какая разница когда?! Поразвели бандюков.

– Товарищ подполковник, да какие это бандюки, скажите тоже; так, алкаши да наркоманы.

– А вы думаете, мужику какому-нибудь очень важно, кто его грохнет, мафиози или алкаш?

– Неважно, конечно, но ведь надо учесть…

– Товарищ подполковник,– решил вставить Антипов,– все ж беды не от того, что мы их плохо ищем, а от того, что улик нормальных хрен найдёшь, народ умный пошёл.

– Да бросьте вы, Антипов, какие ещё улики? Если и ежу ясно, кто и что сделал, так…

– Сейчас просто так не очень-то посадишь.

– Ну, вы как маленькие, честное слово,– забавно всплеснул руками подполковник.– Ваша цель какая? Наказать преступника, а не обескуражить его неопровержимостью доказательств, так?

Все кивнули.

– Вот месяца три-четыре назад было у вас дело этого… как его? Синюшина. Дураку ж было ясно, что он убил, да и вёл он себя нагло, а вы…

– Но это же…– снова хотел оправдаться Антипов, но Дубов жестом показал, что сейчас он говорит.

– Соседка видела, как он приперся к нему вечером, так? Так. На стакане и на бутылке его отпечатки, так? Так.

– Но на ноже-то отпечатков нет, да и крови на Синюшине не было.

– Велика проблема ножик протереть.

– Да и соседи показали, что он припёрся домой часов в одиннадцать, а Конев умер между двенадцатью и часом, так что…

– Да Конев-то умер от потери крови! Вот он и помирал час, это же очевидно. Да и морду вы этого Синюшина видели? Ясно же, что врёт.

– Но у него есть алиби; на оружии убийства его отпечатков нет; крови тоже нет, признаваться не стал, и что тут сделаешь?

Подполковник стукнул кулаком по столу.

– Опять двадцать пять! А через две недели, между прочем, его взяли за грабёж, сторож, кстати, еле жив остался, инвалид теперь, а посадили бы его тогда, жил бы сейчас этот сторож спокойненько и не бегал бы по больницам. Вот и думайте после этого.

Молчание.

– Я же не говорю сажать всех направо и налево, я просто хочу справедливости, разве это много? Вот капнули бы на свитер того же Синюшина немного крови Конева и всё, даже с экспертами договариваться не надо. И что, это, по-вашему, было бы несправедливо, неправильно? Кому вы этим своим «гуманизмом» услугу оказываете? Этим сволочам? Они вам спасибо не скажут. А вот обычные люди… Сами видите.

Возразить было нечего.

Дубов выдержал паузу и продолжил уже более спокойным голосом.

– Вот я у вас спрашиваю, разве это несправедливо? Вы поймите, что мы должны, прежде всего, отыскивать и наказывать преступника, всё остальное формальности. Всех этих алкашей, нариков, бандюков… их же вообще ни за что сажать можно; они ж на хрен никому не нужны, только жить мешают, а вы развели тут… Вот вы дали слабину раз – другой и всё; они ж это чувствуют, наглеют.

– Наглеют, это точно.

– Вот. Так что надо показывать, за кем сила.

– Но ведь так тоже нельзя.

– Антипов, вам бы адвокатом быть, а не следователем. Ну, вот почему нельзя? Дураку ж ясно, что вот он преступник, так почему он гуляет? Не по правилам, да? Надо ждать, пока он ещё кого-нибудь грохнет, чтоб по правилам было, а если и второй раз так не получится, так ещё ж может быть и третий, и четвёртый… Это, по-вашему, лучше? Это по правилам?

Умел всё-таки Дубов доказывать свою точку зрения.

– Да даже и не в том дело,– продолжал он,– не это сейчас самое главное. Главное, что шваль сейчас всякая наглеет. Наглеет,– ещё вкрадчивей повторил он.– Вот одного отпустили, другой подумает: раз того не наказали, значит и мне можно, а потом другой уже на этого посмотрит и тоже; цепная реакция, так?

– Так.

– А страдают порядочные люди; алкаш же алкаша вряд ли будет грабить.

– И что же делать?

– Что делать? Показать, кто в доме хозяин. Если совершил преступление, то всё, от наказания не уйдёшь. Посадить одного – другого лет на двадцать, чтоб никаких смягчающих, тогда будут знать; враз утихомирятся. А то, как в прошлом месяце юнец пятнадцатилетний, наркоман, чуть тётку из-за семисот рублей не грохнул, и что? Условно и на лечение. Конечно, кто ж так закон уважать будет? Так?

Все вновь одобрительно кивнули.

– Вот и поразвелось… Думают, что или не докажут, или в худшем случае посадят на пару годиков, а так проучить бы парочку, преподнести пример… Тогда ещё будут думать, а стоит ли.

– Но ведь это…

– Да. Да, наказание может быть излишне суровым, но вы подумайте, скольких вы этим людей спасёте.

Все опять молчали.

– Так что, господа сыщики, надо брать быка за рога, надоело уже терпеть. Один, может быть, и излишне сурово наказанный урод в любом случае стоит здоровья, а то и жизни, десятков нормальных людей. Да будь он хоть вообще ни в чём не виноват… Это же арифметика, это очевидно. Очевидно же, Антипов?

– Очевидно, товарищ подполковник.

– Вот и хорошо. Так что, надо действовать, хорош сопли жевать, – Дубов откинулся на спинку кресла.– Всё, идите, работайте.

Майор достал из шкафчика баклажку самогона, где-то на треть отпитую, и поставил на стол скромную закуску.

Сели.

– Ну что, Майор, разливай по первой.

– Да лей побольше, что ты…

– Не боись, вся наша будет.

Майор разлил и они, чокнувшись, залпом выпили свои стаканы.

– У-ух,– поморщился Дмитрич,– где ж вы такую достаёте?

– Места знать надо.

Дмитрич помотал головой и достал пачку «Примы».

– Слыхали, вчера опять разборки были.

– Где?

– На пустыре, за Прокуровкой.

– А, да там это чуть ли не ежемесячно.

– Ты так это говоришь, как будто там не люди умирают, а детишки играются.

– Они знали, на что шли.

– Во-во,– поддакнул Борька.

– Но тем не менее…

– Брось,– махнул рукой Майор и поставил стаканы в ряд.– Это их проблемы, главное, чтоб нормальных людей не трогали.

– Как будто, они не люди.

– Ну, опять ты… Чикатило тоже был человеком, но это его не оправдывает.

– Но ведь…

– Не, Майор прав. Это их проблемы, и они знали, чем всё это может обернуться.

– Во-во,– поддакнул Майор,– работали б как все, были бы живы.

– А если нормальной работы нет?

– Да сейчас много кто не работает, однако ж далеко не все идут в бандиты, так ведь?

– Так, но…

– Мужики, давай.

Выпили.

– Здесь, я думаю, больше даже не их вина, а вина государства.

– А государство-то здесь при чём? Оно приказа убивать не давало.

– Но все условия…

– Мужики, да какая разница, кто и почему, главное, чтоб нас не трогали.

И Майор и Дмитрич только улыбнулись такой простоте.

– Это, конечно, верно, но чтобы нас не трогали, с этим надо как-то бороться, а государство…

– Да что ж ты привязался к этому несчастному государству?

– Государство виновно, что создало такие условия, а значит, оно же теперь и должно создать другие условия, чтобы можно было честно зарабатывать, чтобы воровать не хотелось.

– Чушь! Чем больше денег, тем больше воруют, это аксиома.

– Не, Майор…

– А что, не будут воровать, что ли? На халяву, да ещё и с таким «наказанием» как сейчас, какой дурак не захочет нормально подзаработать?

– Верно.

– Все эти условия– это не решение.

– А что же тогда решение?

– Ты знаешь мою точку зрения. Наказания надо строже делать; наказывать их надо, а не направлять на путь истинный. Расстрелять одного-другого…

– Майор, ну мы же цивилизованные люди…

– Вот и мучайся тогда со своей цивилизованностью. А так – покажи, что власть есть, так покажи, чтоб все заткнулись, и всё. Ни один же дурак под топор не полезет.

– Это только всех озлобит.

– Это всех успокоит.

– Не, Майор, правда, это же не война,– в этот раз Борька был солидарен с Дмитричем.

– Эх, была б война, я давно бы уж всех перестрелял, без суда и следствия.

– Не, ну так нельзя; а если кто-то там не заслуживает такого наказания, а ты «расстрелять», это же…

– Да что ж ты…– всплеснул руками Майор.– Заслуживает. Да даже если и…

– Давай.

Выпили.

Майор зажевал кусочком хлеба и достал из пачки сигарету.

– О чём я там?

– Расстрелять ты там кого-то хотел.

– А, да. Так вот, даже если он и не заслуживает смерти, всё равно одна сволочь стоит десятков нормальных людей.

– Ну, не десятков, конечно.

– Да так уж и не десятков? Сколько у нас за год убийств?

– Ну не всех же один убил, а наказывать вы хотите именно одного и…

– Зато остальные заткнутся, вот в чём суть. Сколько жизней в таком случае может…

– Это…

– …сохранить эта одна несчастная смерть?

– Майор, ты давай разливай лучше.

– Борь…

– Ты разливай, разливай.

Майор не любил, когда его перебивают, но стаканы всё-таки налил.

– Поехали.

Выпили.

– Но это не метод,– продолжил Дмитрич,– так ничего не исправишь.

– Ой, Дмитрич… Только так и можно что-либо исправить.

– Нет, нельзя.

– Да что ты…

– Нельзя, я тебе говорю.

– Дмитрич!

– Ну что…

– Мужики, мужики…

– Ладно, расскажу я вам одну историю. Я это ещё никому не рассказывал, да и вы помалкивайте, ясно?

– Само собой.

– Был у меня случай на войне…

– Это война.

– Да какая разница? Разве что острее всё, ярче, суть-то одна.

– Ну ладно, ладно.

– Дмитрич, не перебивай.

– Да я уже молчу.

– Вот и молчи.

– Да я…

– Так вот.

Все замолчали.

– Так вот, был у меня случай на войне. Послали меня командовать одним там блокпостом, а там, на этом блокпосту, чуть ли не каждый день то прибьют кого-нибудь, то ранят, короче, ужас, да и только, а по соседству с этим блокпостом стоял аул, и всем было ясно, что боевики-то все из аула из этого, а доказать никто ничего не может. Нападут на колонну, через десять минут дома, через пятнадцать всё уже попрятано, и ходят все как ни в чём ни бывало. А командир, который до меня там был, тоже вроде вас– всё правды добивался. Его, кстати, в конце концов пристрелили. А я-то тогда с характером был, крови не боялся, проблем тоже, это сейчас меня жизнь пообтесала, а раньше…

– Майор, не отвлекайся.

– А, ну да. И вот однажды нападение на колонну. Ну, пока приехали, боевиков, конечно же, уже и след простыл, ну мы в аул, обыск там и всё такое, и находят, значит, мои ребятки в погребе у одного деда пацана, лет семнадцати, наверное, а пацан этот раненый, пулевое ранение, кровь прям…

– Короче.

– Короче, пристрелил я его вместе с тем дедом перед всем аулом.

Все молчали.

– И что же потом?

– Потом? Тишина, спокойствие, ни одного нападения. И что, по-вашему, я не правильно поступил? Я убил всего одного урода, ну двух, хотя этот второй, кстати, сам был виноват, зато сколько жизней наших ребят я сохранил? Разве это не правильно? Разве десятки наших молодых пацанов не стоят этих двух уродов? Стоят, ещё как стоят. В конце концов, это – элементарная математика. Вот только так и надо бороться со всякой там сволочью. Это очевидно, это правильно, и никто не переубедит меня в обратном.

Сейчас Дмитрич даже и не знал, что сказать.

Борька поднял стакан.

– Давай, за справедливость.

– …так что не надо, я свои права знаю,– Мирошкин вызывающе посмотрел на Антипова.

Буров хотел было сказать что-нибудь нехорошее в адрес подозреваемого, но почему-то передумал.

– Свободен.

– До свидания.

Мирошкин уверенно вышел из кабинета.

– Во охренел!– всплеснул руками Буров.– Его, того гляди, посадят, а он ещё…

– Да кто его посадит? У нас же, по сути, никаких нормальных доказательств, одни догадки; может, это и вообще не он сделал.

– Может и не он,– вынужден был согласиться Буров,– но всё равно, не нравится он мне.

– За то, что не нравится, пока не сажают.

– Не, ну по таким нары точно плачут. Правильно Дубов говорит, если знаешь наверняка, то и нечего бумажки перебирать.

– Ну, насчёт этого типа мы наверняка не знаем.

– Насчёт этого– да, но отдельных личностей я бы расстрелял вообще без суда и следствия.

– Во ты беспредельщик, оказывается,– улыбнулся Антипов.

– Да ладно уж, беспредельщик. А то, например, не ясно, что Терентьев главный бандюк у нас в области.

– Да это все знают.

– Вот именно, что все знают, а доказательств нет и всё, ничего не сделаешь. А так, если бы можно было просто так взять и посадить, кому от этого хуже стало бы? Только ему, а сколько б народу вздохнуло с облегчением?

– Верно, всё верно.

– И этот,– Буров кивнул в сторону двери,– неужели ты думаешь, что он чист? По морде же видно, что с пелёнок ворует, а ещё права качает! Тоже взять бы его…

– Нельзя, ибо на то оно и право,– Антипов поднял указательный палец, – правосудие.

– Если жалеть каждую сволочь, сомневаться в каждом преступнике, любить всех, что у нас тогда будет?

– Что?

– Анархия, хаос.

– Да,– согласился Антипов и перевернул прочитанный листок.

– Нужно думать не масштабом индивидуальности, а масштабом общества. В конце концов, преступника сажают, чтобы оградить его от общества, а не от него самого. А то, что одному не нравится… Если так нужно всем остальным, изволь.

– Ну, это если виновен, а если нет?

– Я же не говорю по каким-нибудь там доносам сажать? Просто иногда нужно и схитрить, пожертвовать ради большего малым.

– Существуют границы…

– Границы-то, конечно, существуют, но если для всеобщего блага их нужно перейти, то в этом нет ничего зазорного. Как ни крути, а счастье людей в любом случае стоит несчастья одного человека.

– Не стоит…

– В кого ж ты такой филантроп? Вот была б моя воля, вышел бы сейчас на улицу, нашёл бы пару первых попавшихся нариков и пристрелил бы их на виду у всего народа; и ещё сказал бы, что вздумает кто побаловаться, с тем сделаю тоже самое.

– Ну, ты вообще…

– Ты только представь, насколько бы тогда преступность снизилась!

Антипов снова улыбнулся.

– Да уж, ну ты и размечтался.

– Может смертью этих двух уродов, которым и самим-то, наверное, жить надоело, я спасу жизни десятков людей?

– Может.

– Разве это того не стоит?

– Стоит, стоит.

– Счастье– это спокойствие, а спокойствие– это порядок, так что, чтобы был порядок, надо показывать силу, а иначе и будет так…

– Верно, верно,– Антипов снова перевернул страницу и посмотрел на Бурова.– И вообще, тебе брехать не надоело? Делом бы, что ли, каким-нибудь занялся.

– Уж и поговорить нельзя.

– Да ты…

Телефон.

Антипов снял трубку.

– Да… Угу… Угу… Едем.

– Что там?

– Труп.

– Поехали.

– Бор-ря, наливай.

– Тю-тю.

Майор приподнял голову и попробовал открыть глаза. В бутылке действительно было пусто.

– Не понял.

– Нету.

– Бор-ря, сходи.

– У меня рубля три.

– Чёрт,– Майор снова опустил голову и засопел.

Антипов поздоровался с Буровым.

– Ну что там с экспертизой?

– По делу Тимофеевой Дарьи Сергеевны?

– Угу,– Антипов сел за стол.

– Звонили, сказали, что всё готово, скоро занесут.

– Ясненько.

Буров покачал головой.

– Нет, ну есть же уроды. Молодая, красивая девка, и вот так взять и грохнуть, и из-за чего? Из-за каких-то десяти несчастных штук!

– Да никто её не собирался убивать, просто слишком уж она сопротивлялась. Скорее всего.

– Да, скорее всего.

– Видел какие ранения? Беспорядочные, да ещё и в область живота, кто ж так убивает, если умышленно? Умышленно, подкрались бы, раз, два и всё, а это… Псих какой-то.

– Да уж, что псих– это точно. Алкаш, нарик или больной какой-нибудь, кто ещё на такое способен?

– Уроды,– повторил Буров,– ну долбанул бы раз в морду и всё, убивать-то зачем?

– Они безбашенные, ради дозы или бутылки на что угодно пойдут.

– Да он ещё и, скорее всего, сам не понимал, что делает.

– Понимал, не понимал, а человека убил.

– Угу.

– Ты, кстати, с родителями разговаривал?

– И что?

– Было б что, я бы тебе, наверное, сказал.

– Действительно.

– Единственное, в чём я практически уверен, так это то, что грабитель знал, когда у неё зарплата, но это…

– Да уже что-то; всё-таки хоть как-то, но круг подозреваемых сужается.

– Угу.

– Нужно будет, нужно будет…– Буров углубился в свои мысли и замолчал.

Несколько минут они просидели в тишине.

– Здорово мужики!– ввалился в кабинет довольно тучный сержант и положил какие-то бумаги на стол Бурова.

– Что?

– Экспертиза.

– Чудненько, чудненько,– Буров взял в руки листы.

– Ну ладно, я пошёл, бывайте.

– Ага.

Сержант вышел.

Антипов подсел к Бурову.

– Ну что?

– Три проникающих ножевых ранения в область живота… Длина ножа… Ладно, это потом. Та-ак, под ногтями ничего интересного, чужих волос и прочего не обнаружено… Зато на сумочки нашлись пальчики.

– Так, так, так, интересно.

– Что ж он так неумно? Угу… И принадлежат они некоему господину Соломину. Год назад морду кому-то набил, в КПЗ сидел… Не судим.

– Адрес есть?

Буров перевернул листок.

– Есть.

– Принёс?

Борька разулся и молча прошёл на кухню.

Майор, кряхтя, слез с дивана и прошёл следом.

– Во-о, ну давай, наливай.

– Совсем хреново, да?

– Вроде того.

– Да мне тоже что-то…

– Палёная, видимо, вчера водка была.

– А ты что хотел за тридцатник? Ну на, подлечись.

Майор залпом выпил полстакана самогона и занюхал рукавом.

– Хоть бы хлебушка, что ли, достал.

– Ща.

Майор достал кусок ещё позавчерашнего хлеба и сало.

– А стакан? Вот эгоист.

Майор снова нехотя встал и поставил на стол ещё один стакан.

– Боря, ты первым обозвал меня эгоистом.

– Ну и что?

– Да так, просто. Я вот всю жизнь для людей, для себя же ничего не сделал, вот живу… Я и инвалидом-то стал, таких как ты защищая.

– Ладно, хорош, надоел уже. Давай.

– Понеслась душа в рай.

Выпили.

– Это ты, конечно, молодец, Майор,– Борька начал медленно пережёвывать кусочек хлеба.

– А как же иначе? Какой смысл для себя-то жить? Всё равно ж помрёшь.

– А для кого ж тогда?

– Что «для кого»?

– Ну, жить для кого, ради чего?

Майор пожал плечами.

– Ради людей, ради общества, ради государства. Это вечно, ради этого стоит и убивать, и самому умереть.

– И ты бы умер за «людей»?

– Ну и что ты лыбишься?– обиделся Майор.– Я кровь и свою, и чужую ради этого проливал, к смерти я всегда был готов.

– Ну да, ты же…

– Вот именно. Ладно, разливай.

Борька налил и нарезал ещё сала.

– За всё хорошее.

Майор стал совсем уже хороший, на старых-то дрожжах. В таком состоянии он любил вспомнить войну, да и вообще каким он был раньше человеком.

– Эх,– вздохнул Майор и закурил,– не ради того люди сейчас живут, не ради того. Может я просто человек такой, коммунистической закалки, но…

– Это точно.

– Скажи ещё, что я не прав.

– Прав, конечно, прав.

– Ну вот. Вот скажи мне, Борька, чего стоит жизнь человека?

Борька молчал.

– А я скажу: ничего. А жизнь общества? Всего. Вот я, например, и сам ради всеобщего блага сдохну и убью, если надо будет.

– Да, люди требуют жертв.

– Не, Борька, не совсем. Не то, что требуют, просто порою жертвы действительно необходимы.

Затянулось молчание.

Борька в очередной раз налил стаканы.

– Давай.

Майор звучно выдохнул и осушил стакан.

– У-ух, у Голячихи брал?

– Ага.

– Это ты молодец, она говно не продаёт.

– Уж что-что, а места-то я знаю.

– Ещё бы ты не знал!– Майор засмеялся и, долго целясь, наконец, прикурил сигарету.

– Вот нормальный ты мужик, Майор,– Борька тоже был уже неплохой.– Молодец, я тебе прямо скажу, молодец.

– Служу России.

Борька засмеялся и тоже закурил.

– Ради России, ради русских людей, ради всеобщего блага я…

– Да понял я уже, понял.

– Понял?

– Угу.

– Я вот просто хочу тебе сказать…

В дверь позвонили.

– Кого это ты ждёшь?

– Да никого. Мож, Семёныч?

Позвонили ещё раз.

– Ща, ща.

Майор, пошатываясь, направился к двери.

Он неуклюже повернул ключ и открыл дверь.

– Буров, угрозыск,– он показал удостоверение.

– А что такое?

– Вы Соломин Владимр Степанович?

– Я, а что?

– Пройдёмте с нами.

– Ну, как он там?

Антипов сел за стол.

– Дежурный сказал, что ещё спит.

Буров усмехнулся.

– Не, ну это не дело, этак он и до следующего утра спать будет. Давай звони, пусть ведут, какой есть.

– Ты думаешь, он сейчас в состоянии?

– Да пора бы уж. Ты звони, звони.

Антипов снял трубку.

– Серёг, веди нашего спящего красавца.

– Я так и думал, что алкаш какой-нибудь.

– Да уж, люди только на работу встают, а он уже хорош.

– Поразвелось…

– Хотя он майор, участник первой чеченской, в Афгане тоже бывал.

– А сейчас, видимо, спился, на гражданке-то.

– Да, судя по всему.

– Только ряды Российской армии позорит.

– И офицерства.

– Во-во.

В дверь постучали.

– Входи.

В кабинет вошёл сержант и Соломин, с наручниками на руках и помятым, небритым лицом.

– Сажай его.

– Серёг, если что, мы сейчас заняты.

– Ясно.

Сержант ушёл.

– Ну что, господин Соломин, может, сами всё расскажете?

Майор поднял голову и посмотрел на Бурова совершенно ничего непонимающим взглядом.

– Я что-то не понимаю…

– Не понимаешь, да?

– Не понимаю. О чём это ты?

– Не «ты», а «вы» – это, во-первых, а о чём, ты и так знаешь.

Соломин сделал ещё более удивлённое лицо.

– Ну, хорошо. Итак, вы, господин Соломин, обвиняетесь в убийстве и ограблении Тимофеевой Дарьи Васильевны.

– Чего?! В убийстве?

– И в ограблении.

Майор помотал головой.

– Что-то я вас совсем перестаю понимать.

– Ладно, значит, признаваться не хотим, ну хорошо, хорошо.

– Да в чём хоть признаваться-то?

– Во всём.

Антипов тоже решил принять участие в разговоре.

– Вы знали убитую?

– Как её?..

– Тимофеева, Даша.

Майор закрыл глаза, пытаясь вспомнить, где он слышал эту фамилию.

– Ах да, я с Борькой дня три-четыре назад балкон у Васьки Тимофеева стеклил, видел я там одну… Только как зовут – не знаю.

– И там услышали, когда она будет получать зарплату, так?

– Какую ещё зарплату?

– Да что ты…

– Где вы были вчера между одиннадцатью и двенадцатью?

– Дома спал.

– Свидетели есть?

– Нет, Борька с Семёнычем ушли ещё часов в десять, начало одиннадцатого.

– Пил в тот день?

– Пил.

– Ясно.

– Что ясно?– Соломин никак не мог понять, что вообще происходит.

– Всё.

– Да что хоть всё?

– Соломин, спокойнее.

– Ни хрена себе – «спокойнее»! Вы на меня тут убийство какое-то повесить хотите, а я молчать должен?

– А ты думал, сделал дело и всё?

– Что хоть за бред? Ну, знал я её, вернее видел, ну убили её, а я-то здесь при чём?

– При том, что ты её и убил.

– Да не убивал я никого!

– Откуда же тогда на её сумке твои отпечатки?

– На её сумке?

– Угу.

– Мои отпечатки?

– Угу.

Соломин снова задумался.

– Что, просчитался малость?

– А, вспомнил, я когда у Тимофеевых балкон стеклил, сумочку ей подал, она…

– Да уж, надо же придумать…

– Да что вы…

– Ну, насчёт того, что ты там балкон стеклил, это мы ещё можем поверить, хотя проверим, конечно, но что на сумочке твои отпечатки два дня сохранились…

– Ну и что здесь такого? Вы меня за дурака не держите, я не хуже вас знаю, на чём и сколько времени сохраняются отпечатки.

– Молодец, а хочешь знать, что я думаю?

Соломин молчал.

– Я думаю, вы стеклили балкон, и ты услышал, что у неё в тот день была зарплата. Вечером ты подкараулил её, дождался, пока она уйдёт от подруги, и потом напал, с целью банального воровства, но она стала слишком уж рьяно отбиваться, и в пылу схватки ты её прирезал, тем более что убивать тебе не привыкать.

– Да вы…

– Так дело было?

– Да не убивал я её, не убивал!

– Опять двадцать пять!– Буров стукнул кулаком по столу.– Да, может быть ты и не хотел убивать её, даже, скорее всего не хотел, но так получилось, что…

– Да твою мать!

– Соломин, думай, что говоришь!

Майор вздохнул и устало опустил голову.

– Во-первых, ты мог узнать, когда у неё зарплата, и по твоим меркам зарплата неслабая; во-вторых, у тебя нет алиби; в-третьих, ты бывший военнослужащий; и, наконец, в-чётвёртых, на её сумочке твои отпечатки. Я вот, например, что-то ни одного оправдывающего момента не вижу, может, подскажешь?

– Нечего мне подсказать.

– Вот именно.

– Но я её не убивал, можете вы это понять или нет? В конце-то концов!

– Мы…

– И отпечатки мои…

– Да хватит заливать! Может, по-хорошему признаешься? Оформим явку с повинной.

– Да какую ещё на хрен явку?!

– Так, тихо! Ты ещё поори мне тут!

Соломин замолчал.

– Ну что, так и будем в молчанку играть?

Соломин всё так же молча смотрел себе под ноги.

– Звони Серёге, пусть уводит.

Через минуту пришёл сержант и, взяв Соломина под руку, вывел его из кабинета.

– Ну и что ты думаешь?

Антипов посмотрел в окно.

– Не знаю. Может, он и правда…

– Во, ты даёшь! И ты поверил этим сказочкам? Как первогодка, честное слово.

– Может он…

– Был он у Тимофеевых, ладно, но это играет только против него; это говорит о том, откуда он узнал о зарплате.

– А вдруг он ей, правда, всего лишь сумочку подал?

– Да ну брось ты!– Буров пренебрежительно махнул рукой, как будто здесь и сомнений-то никаких быть не могло.– Ну, зачем ей просить её подать? Безрукая она, что ли? Вот ты бы попросил какого-то…

– Я нет, но это я, а это – она.

– Хренотень это всё. Ты видел, сколько он думал, прежде чем сказать это?

– Видел.

– А если это правда, что ж он сразу-то не сказал? А то смутился весь, глаза опустил…

– Может быть, может быть.

– Да не может быть, а точно. Я на девяносто девять процентов уверен, что это он.

– Девяносто девять– это не сто.

– Один процент на то, что это инопланетяне.

Антипов улыбнулся.

– Да, это тоже нельзя скидывать со счетов.

– Это мелочи.

– Да нет, это не мелочи, это человек.

– Опять ты…

– Ладно, ладно, молчу.

– Вот и молчи. Ну ничего, посидит, подумает… Расколется, куда он, на хрен, денется?

– Надеюсь.– Антипов наконец отвернулся от окна.– Ладно, давай делом займёмся.

Буров кивнул и достал бумаги по другому делу.

– Соломин, вставай,– вяло пробубнил сержант и открыл дверь камеры.

В камеру вошёл лысоватый дяденька довольно солидного, хотя и потрёпанного вида. В руке он держал портфель.

Дверь камеры закрылась.

– Здравствуйте, Владимир Степанович.

– Здрасти,– протёр глаза Майор и приготовился к длинной беседе.

– Меня зовут Тимофей Иванович Шипоклюев, я буду вашим адвокатом,– он состроил многозначительное лицо и сел на нары напротив.

– Итак, я ознакомился с вашим делом…

– Да каким ещё делом? Бред какой-то, а не дело.

– За этот, как вы говорите «бред», господин Соломин, вы запросто можете просидеть всю оставшуюся жизнь за решёткой.

Соломин молчал.

– Владимир Степанович, вы должны, прежде всего, понять, что сотрудничество со мной в ваших же интересах, и что врать мне– это врать самому себе.

– Ясно, ясно.

Шипоклюев достал из портфеля какую-то бумагу и, пробежав по ней взглядом, положил рядом с собой.

– Итак, что мы имеем? Мотив, отпечатки. Не имеем: алиби. Плюс к этому вы бывший военный и ещё плюс за день до этого вы были у Тимофеевых и могли слышать…

– Да не убивал я её!– Соломин всё ещё с трудом верил в происходящее; слишком уж неожиданно и нелепо было всё это.

– Вот это мы и должны будем с вами доказать.

– Да что хоть здесь доказывать? Какие там доказательства…

– В принципе, конечно, доказательства, мягко говоря, слабоваты.

– Вот именно.

– Это если они не найдут более веских улик, на основе вот этого,– он приподнял бумажку и снова положил ей на место,– вас никто не посадит.

– Не найдут, нечего находить.

– Надеюсь, надеюсь. Но вот это предвзятое отношение к вам…

– Какое ещё отношение?

– Ну…– Шипоклюев сделал характерный жест,– понимаете?

– Что я, алкаш?

– Ну, в общем да, а это…

– За то, что человек пьёт, ещё никого не посадили.

– Что верно, то верно, но, тем не менее, отношение к вам…

– Ну, какой же бред!– Майор взялся за голову.– Из-за каких-то несчастных отпечатков…

– Не горячитесь, Владимир Степанович, не так уж и страшно ваше положение, так что не стоит вдаваться в панику.

– Я и не паникую, я вообще спокоен как танк.

– Вот и хорошо, вот и ладненько,– Шипоклюев на секунду замолчал и почесал нос.– Ну что ж, вернёмся к делу.

– Угу.

– Мне бы установить некоторые детали.

– Давайте, устанавливайте,– Майор сел поудобнее.

Шипоклюев снова достал какую-то бумагу.

– Кто такой Борька?

– Мой друг, уже года четыре его знаю; как с войны вернулся.

– Его полное имя.

– Борис… Глебов, короче.

– Хо-ро-шо,– Шипоклюев записал фамилию.– Это он позвал вас делать балкон Тимофеевым?

– Да.

– Почему… Хотя, ладно. Он вам что-нибудь о них рассказывал?

– Да нет, в принципе.

– А конкретней?

– Да нет здесь ничего существенного.

– Но всё же.

– Ну, сказал, что семейство не из бедных, отец шишка какая-то, дочь в банке каком-то работает; ещё говорил, что вот мол, живут, зарплату точно в срок, как метроном, прям пятого…– Майор остановился.

– Он вам это сказал?

– Да. Да он так… Просто, между делом, разговор как-то…

– Откуда он это знает?

– Их соседка его хорошая знакомая, поговорить она любит, вот и сказала как-то, наверное.

Шипоклюев покачал головой.

– Вот это плохо. Не то чтобы совсем уж плохо, но всё равно лишний камень в ваш огород.

– Да я что-то и значения-то этому не придал.

– Это, кстати, хорошо, что вы вспомнили, а то на допросе сказал бы он… Получилось бы, что вы это утаили, понимаете?

– Да ничего я не утаивал, забыл, вот и всё.

– Верю, верю.

– Я и…

– Ну, ничего, ничего, это не смертельно.

– Да что здесь такого-то? Ну, сказал…

– Господин Соломин, вы недооцениваете; это говорит о том, что вы знали, когда у неё зарплата.

– Да я понимаю, но я же не убивал, так что это всё как были мелочи, так мелочи и остались.

– Ну ладно, хватит об этом. Да, кстати, с вашего позволения я следователю скажу, чтобы он не думал, что у нас тайны какие-то есть.

– Да говорите, мне-то что?

Шипоклюев кивнул и снова записал что-то на бумажке.

– Ну что ж, перейдём к следующему вопросу…

– Даниил Савельевич, разрешите?

– Входите, входите.

Антипов и Буров вошли, аккуратно прикрыв за собой дверь.

– Садитесь.

Сели.

– Зачем я вас вызвал, догадываетесь?

– По делу Тимофеевой?

– Именно.

– Пока что один подозреваемый, некто Соломин Владимир Степанович, бывший…

– Ну, в общих чертах я более или менее наслышан, вы что-нибудь новенькое мне расскажите.

Буров пожал плечами.

– Да нет ничего новенького, всё то же самое.

– Не, Слав, а что адвокат сказал?– вмешался Антипов.

– Ах да.

– Ну и что он сказал?

– Глебов, собутыльник Соломина, говорил ему, когда Тимофеева зарплату получает.

– Да?– Мирошкин был явно обрадован этой новостью.

Буров кивнул.

– Это хорошо, это ещё одно доказательство…

– Да какое ж это доказательство?– удивился Антипов.– Нет у нас нормальных доказательств, кроме отпечатков ни одной прямой улики, одни косвенные.

– Угу.

– А отпечатки он и правда мог…

– Антипов, ну ты его ещё оправдывать начни!

– Так у нас же…

– Что «у нас же»? Опять пусть гуляет?

– Но ведь это же всё бездоказательно, теоретически.

– Теоретически, теоретически, а практически…

– Да он это, он, у меня вот, например, даже сомнений никаких нет,– вставил своё Буров.

– Да, он знал, когда у Тимофеевой зарплата; да, у него нет алиби; да, он бывший военный; отпечатки ещё, но это же…

– Антипов, тебе не кажется, что многовато что-то этих твоих «да» для невиновного?

Антипов молчал.

– Дело-то огласку приобрело; меня журналисты достали уже, а вы его снова отпускать собираетесь? Пусть нас совсем с говном сожрут? И после этого вы хотите, чтобы нас уважали, боялись? С таким подходом, знаете ли…

– Но он…

– А он опять своё! Ладно, пусть гуляет, пусть разная шваль ещё больше наглеет, пусть трупов будет ещё больше, зато всё гуманно, красиво, по правилам.

– А что же вы предлагаете делать?

– Ради большего надо жертвовать меньшим, это аксиома. Эту историю уже печатают все кому не лень, а потому дело это должно стать показательным, мы должны…

– И?

Дубов перешёл на шёпот.

– Запросите повторный анализ того, что у неё там под ногтями было, договоритесь с патологоанатомом, он нормальный мужик и… Ясно?

– Как же так?– Антипов аж побелел.– Это же…

– Нет, давай отпустим! Дураку ж ясно, что это он её убил, или может тебе не ясно, Антипов?

– Да я понимаю, что он это, наверняка он, но полной уверенности у меня нет, а потому…

– Да что хоть ты… По-твоему это несправедливо? По-твоему лучше, если мы его отпустим?

– Но ведь мы же можем посадить невиновного человека.

– Да какой он на хрен невиновный? Ты лучше подумай, сколько, быть может, ты этим жизней спасёшь!

Антипов даже не знал, что и ответить.

– Вот, молчишь, и правильно делаешь. Преступник должен сидеть, а не быть примером для подражания, так?

– Так.

– Сейчас мы его отпустим, по недоказуемости, а завтра что? Нас сочтут совсем беспомощными, и начнёт сволочь всякая…

– Но…

– А послезавтра ты опять этого Соломина поймаешь, после того, как он ещё кого-нибудь грохнет. Ты этого хочешь, Антипов?

– Нет.

– Вот, вот. Тем более, я же не говорю вам сажать ни в чём не повинного человека, я рекомендую вам всего лишь слегка преувеличить факты.

– А если он действительно невиновен?– не унимался Антипов.

– Ты хоть сам-то в это веришь?

– Не верю, но всё же?

Дубов зачем-то поднял глаза к потолку.

– Да он это, он… В конце концов, он уже почти старик, алкаш, кому он нужен? У него ж даже никаких родственников нет. Да он и себе-то, наверное, не нужен. Кто по нему плакать будет? Никто. Зато скольким людям вы жизнь и здоровье может сберечь! Причём нормальным, добропорядочным людям. Разве он один стоит дороже, чем все они? Тем более после того, что он совершил,– Манишин сделал акцент на последнее слово.– Он, они должны знать, что если преступил закон, безнаказанным не останешься. Это правильно, это справедливо, так?

– Так.

– Ну ладно, хватит. В общем, я думаю, задача ясна. И ещё, Антипов, ничего плохого в этом нет, так всем только лучше будет.

– Да я понимаю, но всё равно…

– Всё равно, всё равно… О людях надо думать, о людях, а не о человеке.

Они в очередной раз кивнули.

– Всё, свободны.

– Ну, и что с ним теперь делать будем?

Антипов продолжал смотреть в окно.

– Не слышишь, что ли?

– Да слышу я, слышу.

– А что ж тогда молчишь?

– Я думаю.

– Думаешь? Это хорошо, что думаешь. И о чём же, если не секрет?

Антипов наконец перевёл взгляд с улицы на Бурова.

– А вдруг он, и правда, невиновен? Ведь так говорит…

– Говорить можно всё, что угодно, да и не один он так говорит.

– Тоже верно.

– Есть же люди, которые врут и не краснеют? Видимо он относится к их числу.

– Может быть, может быть. Не знаю, не нравится мне что-то всё это.

– А кому нравится? И мне не нравится, да и вообще, какому нормальному человеку может нравиться убийство?

Антипов вздохнул.

– Я не о том.

– А о чём же ты тогда?

– Вдруг мы невиновного человека посадим?

– Ну опять ты… Да сколько ж можно? Ты же и сам прекрасно знаешь, виновен он, или нет.

– Знаю, но полностью не уверен.

– Совершенно уверенным вообще нельзя быть, всё относительно.

– Ты прав.

– Во-во.

– А дело ещё и такую огласку получило…

– Не говори, чуть ли не первая новость; во всех газетах мусолят.

– Ага.

– А вот ты только представь, насколько всякая там сволочь распояшется, если мы сейчас слабину дадим. Сейчас мы просто не имеем права проиграть это дело, последствиями чревато.

– Да прям уж, и последствиями! Можно подумать, на другой же день все нож в зубы и давай резать всех направо и налево.

– Не утрируй, ты понимаешь, о чём я. Чувство безнаказанности ещё никого до добра не довело. Люди должны бояться наказания, именно это должно их сдерживать, а если все видят, что никакого наказания нет…

– Да понимаю я всё, понимаю.

– Думаю, если бы мы раньше построже были со всякими там… он бы ещё подумал: а стоит ли?

– Верно, всё верно.

– Вот именно. Ты представь, сколько ты судеб сохранишь, посадив его, разве это того не стоит?

– Стоит.

– Ну, вот всё же ведь понимаешь, что ж ты тогда…

– Человека жалко,– Антипов улыбнулся.

– «Человека»… Если кто-то совершил убийство, он уже не человек. А вот пожалеешь ты его сейчас, будешь потом таких, как Тимофеева, жалеть.

Антипов кивнул.

– Да.

– О-ой,– вздохнул Буров.– Ты сейчас похож на дурака, которому жалко ампутировать мизинец с гангреной, палец всё-таки, и который упорно не хочет понимать, что иначе ему или вообще всю руку ампутируют, или он умрёт.

– Не, ну это ты загнул, конечно.

– Неважно. Главное, что это дурацкая жалость. Дурацкая,– повторил Буров по буквам.

– Да, наверное.

– Он не стоит того, чтобы ради него рисковать жизнями хотя бы ещё одного нормального человека, не говоря уж о нескольких людях. Эти другие в любом случае стоят его.

Антипов снова кивнул.

– Так что, звонить мне Сидорову?

– Ну…

– Повторная экспертиза– это не проблема; результаты будут нужными.

Антипов кивнул.

– Вот и молодец. Он того заслуживает.

– Да, пожалуй, ты прав. В конце концов, раз уж он убил, он должен сидеть, а все эти правила…

– Ну, слава тебе Господи!

– А радости-то… Ладно, давай, звони.

– Соломин, подъём.

Дверь камеры открылась всего на пару секунд.

– Добрый день, Владимир Степанович.

– Здравствуйте.

Шипоклюев как обычно уселся на противоположные нары, но бумаг сегодня доставать не стал.

– Ну и как у нас дела?

– Неплохо. Пока никаких прямых улик.

– Да откуда им взяться-то?– усмехнулся Майор.

– Так что, господин Соломин, думаю, уже к концу этого месяца вас выпустят.

– Хорошо бы.

– Кого можно, всех уже опросили, даже соседей ваших, на предмет вашей жизни,– Шипоклюев улыбнулся.– Ничего.

– Копают всё-таки, да?

– Ну, это само собой, Владимир Степанович, как же без этого? Но я думаю, что-нибудь новое вряд ли уже появится.

Майор кивнул.

– Не, ну надо же! Ни за что, ни про что взять и посадить!

– Вас пока ещё не посадили, вас только задержали.

– Да какая разница? Один хрен, сижу.

– Ну, надеюсь, сидеть вам осталось недолго.

– Убийство на меня решили повесить… Ну я им ещё устрою.

– Да вы не нервничайте так, бывает. Вы, главное, спокойнее себя ведите, а то мало ли…

– Ща, спокойнее я ещё буду! Эти козлы…

– Не горячитесь, Владимир Степанович, не стоит.

Майор жестом показал, что он спокоен.

Шипоклюев молчал.

– А вы, вообще, с какой целью пришли?

– Да так, новостями поделиться.

– А-а.

Затянулось неловкое молчание.

– Ну ладно, Владимир Степанович, пошёл я.

– Угу.

– До свидания.

– До свидания.

Тимофей Иванович постучал в дверь и, кивнув ещё раз на прощание, удалился.

– Вводи,– Антипов закрыл увесистое дело и отодвинул его на край стола.

Сержант ввёл Соломина.

– Я пошёл.

– Угу.

– Ну, будем рассказывать?

– Нечего мне рассказывать.

Буров кивнул.

– Хм, я почему-то другого ответа и не ожидал. Ну что ж, хорошо.

Соломин уставился в окно, с явным пренебрежением относясь к происходящему.

– Значит, ты знал, когда у Тимофеевой будет зарплата?

– Знал, ну и что?

– Да так, ничего,– Буров потушил недокуренную сигарету.– Неужели вам её не было жалко?

– Я не убивал.

– Из-за каких-то десяти-двенадцати штук убить человека… Хотя для таких как ты это, наверное, огромные деньги, да?

– Я не убивал.

– Ты же офицер, хоть и бывший, ты же должен защищать людей, а ты…

– Да не убивал я её!– не выдержал Соломин.– Совсем ты дебил, что ли?

– Чего?!

– Что, статистика хреновая? Козла отпущения нашли?

Буров вскочил и впился ногтями в затылок Соломина.

– Была б моя воля, я бы таких, как ты…

– Слав..

Буров сел.

– Козёл.

– От козла слышу,– почёсывал затылок Соломин.

– Да ты…

– Слав! Успокойся.

Они некоторое время сидели молча.

Антипов начал первым.

– Ты до половины одиннадцатого был дома?

– Я и после половины одиннадцатого дома был.

– Сколько вы выпили?

– Бутылку на двоих.

– Ясно. После десяти к тебе никто не приходил?

– Нет.

– А обычно приходят?

– Редко.

– А что ты злой-то такой сегодня?– снова влез в разговор Буров.

– А что, мне нужно плясать от счастья?

– Ты бы лучше сам признался бы, всё ж сидеть поменьше.

– Только попробуйте…

– Он ещё и угрожает!– усмехнулся Буров.– Совершил преступление, изволь отплатить.

Соломину надоело повторять, что он не убивал, поэтому он просто отвернулся.

– Ты говоришь, что отпечатки на сумочке остались после того, как ты подал её Тимофеевой?

– Да, когда стеклил у них балкон.

– А Глебов говорит, что он ничего такого не видел.

– Ясен хрен, он раму в это время вставлял.

Буров снова усмехнулся, но говорить ничего не стал.

– Тебя в том районе знают?

– Наверное.

– Когда ты шёл на дело, ты встретил какого-нибудь знакомого?

– Нет, я… Да чёрт! Что вы меня путаете? Какое ещё на хрен дело? Спал я в это время, спал.

– Ну-ну.

– Да что вы к словам-то придираетесь?

– Мы не придираемся, мы просто спрашиваем.

– Давно пьёшь?

– А какое это имеет значение?

– Ладно. Ты когда напьёшься, буянишь?

– Да что вы…

– Отвечайте.

– Ну, бывает, конечно, но очень редко.

– Значит, всё-таки бывает?

– А у кого не бывает?

– У меня, например, не бывает.

– Я что-то не понимаю, какое это вообще имеет отношение к делу?

– Просто, интересно.

Буров совсем уже вывел Соломина своими постоянными ухмылками.

– Интересно, да?

– Да.

– Да идите вы… со своим интересом! У вас ни одной улики нормальной нет, а ещё ставите из себя тут…

– Мы…

– Я уже сто раз сказал вам, не убивал я её! Что хоть я вам такого сделал, что вы даже мысли такой допустить не можете?

– Почему же? Допускаем мы такие мысли, очень даже допускаем. Но что-то слишком уж много случайностей и совпадений.

– Пойми, Соломин, если ты нам всё расскажешь, тебе же лучше будет.

– У вас ещё вопросы есть?

– Пока нет.

– Я могу идти?

– Слав, звони дежурному.

Через минуту Соломин уже стоял в дверях.

– Знаешь что, Соломин…

– Что?

– Таких…– Буров покачал пальцем.– Ладно, иди.

Соломина увели.

Дверь закрылась.

– Во охренел, совсем уже…

– Звякни-ка Сидорову, пусть придёт, под ногтями у меня покопается.

Тимофей Иванович был явно не в настроении.

Он зашёл в камеру и, даже не поздоровавшись, сел на нары напротив Соломина.

– Плохи дела у вас, Владимир Степанович.

– Что же так?

Шипоклюев вздохнул.

– Делали повторную экспертизу, в Москву отсылали, и…

– Что «и»?

– Под ногтями Тимофеевой нашли вашу кожу и кровь.

– Как так?

Шипоклюев развёл руками.

– Вот так-то.

– Но этого не может быть! Это фальсификация!

– Мы это не докажем, анализ всё-таки не у нас делали, в Москве, а это… Сами понимаете.

– Что хоть за хренотень? Да не может такого быть!

– Может, как видите.

Соломин взялся за голову.

– Как же так? Я же её и пальцем не трогал. Вот уроды, скоты…

– Вот…

– Да иди ты! Все вы заодно, сволочи.

Соломин еле сдерживался.

– Позвольте, позвольте…

– Что же делать?

– Честно говоря, даже и не знаю.

– Я не понимаю, вы адвокат или хрен собачий?

– Владимр Степанович…

– Что делать?

– Владимр Степанович, вы должны мне честно сказать, убивали вы её или нет?

– Да не убивал я!

Затянулось молчание.

– Чёрт, Буров! Вот козёл! Он же на прошлом допросе так мне в шею вцепился…

– Вцепился?

– Да!

– У вас следы остались?

– Да какие следы? Он же не драл меня всё-таки.

– Ну, может быть.

– Да зажило уже всё, наверное.

– Следов, значит, нет.

– Нет.

– Нужно было в тот же день, господин Соломин, заявление писать.

– Да кто ж знал-то?

– А чего же вы теперь хотите, через неделю-то?

Соломин облокотился на стену и застонал.

– Боюсь, никакую фальсификацию мы с вами не докажем.

– И что теперь?

– Не знаю. Это бесспорные доказательства: отпечатки на сумочке и кожа под ногтями; от этого уже никак не отвертишься.

– Скоты.

Шипоклюев не знал, что сказать.

– И сколько мне светит?

– Скорее всего, пожизненно.

– Пожизненно?!

– Смягчающих вину обстоятельств нет, так что…

– А если подать апелляцию?

– А смысл? Тоже самое будет.

– Просидеть всю оставшуюся жизнь…

– Смиритесь, господин Соломин, вы уже ничего…

– Смириться?! Вам легко говорить!

– Ну что вы, жить везде можно.

– Что ты… Ты… Да идите вы все…

Соломин лёг и отвернулся к стене.

Шипоклюев встал.

– Коровин, открывай.

Адвокат пробубнил что-то вроде «до свидания» и вышел.

Дверь закрылась.

Соломин лёг навзничь и уставился в потолок.

От такой несправедливости даже слёзы наворачивались.

5.01.04 – 22.02.04