Михаил Каюрин
Позывной "Партизан"

Измена

Сергей Морин трудился на двух работах и приходил домой поздно вечером. Ужинал и ложился спать.

Однажды он освободился раньше обычного. Вышел из автобуса и направился по тропинке к дому. Улица посёлка была темна, лишь ярко-жёлтые огоньки из подслеповатых окон подсвечивали ему путь.

Поравнявшись с забором соседа, он услышал приглушённый разговор. Под кустом сирени виднелись две фигуры. Словно током пронзило Сергея, когда он услышал голос своей жены. Он замер, потом тихонько отступил назад и спрятался за стволом старого тополя.

Отчётливо слышался мужской тенорок.

– Погоди, Катюша, давай постоим ещё немного. Твой увалень не скоро ещё вернётся, – убеждал мужчина его жену. – А придёт – набьёт харчем своё брюхо и завалится дрыхнуть. Не до любви ему, не до тебя, милая. Когда он в последний раз ласкал тебя, когда обнимал? – допытывался ухажёр.

– Не смей так говорить о моём муже, – рассерженно проговорила Катя. – Серёжа всё делает для меня и для дочери. Он просто очень устаёт на работе.

– Он устаёт, а ты, небось, и рада, что не нужно ложиться под него против желания, без любви и страсти к нему?

– Прекрати немедленно, иначе я уйду.

– Ну, прости, пошутил я. Не могу смириться с тем, что любишь ты меня, а продолжаешь жить с ним. Меня коробит от мысли, что он может обнять тебя, когда угодно: вечером, днём, среди ночи. А я – как вор, могу ласкать только в лесу или, когда стемнеет. Не устраивают меня такие отношения. Хочу жить с тобой нормально.

– Всё, не хочу больше слушать тебя. Не быть этому, запомни, пока…

Последовал долгий страстный поцелуй и, вырвавшись из объятий, Катерина поспешила к своей калитке. Игорь постоял ещё некоторое время, потом направился в избу. Послышался звук закрывшейся за ним входной двери.

Сергей продолжал стоять, не двигаясь.

«Пойти следом за любовником и набить ему морду? – первое, что пришло ему в голову. – Нет, пожалуй, не стоит. Пойду домой, посмотрю реакцию жены. Понаблюдаю, есть ли в ней артистический дар? Даже любопытно, черт подери!»

Он не сделал ни того, ни другого. Пошёл к известной в посёлке самогонщице. Взял у неё бутылку и спустился к реке. Просидел там ровно до того часа, когда обычно возвращался домой.

Скандал Сергей не закатывал. Лениво потыкал макароны с тушёнкой и завалился спать. Всё сделал с абсолютной точностью, как говорил любовник жены.

Он долго не вызывал жену на откровенный разговор – думал, взвешивал, размышлял. Наконец, приняв для себя окончательное решение, спросил за ужином, взглянув ей в лицо:

– Скажи-ка ты мне, любимая жёнушка: что за шашни у тебя с нашим соседом?

– О чём это ты, Серёжа? – задала встречный вопрос жена, опустив взгляд. Сергей уловил, как дрогнули её веки.

– В посёлке начали шушукаться по углам о твоих тайных встречах с ним.

– И ты веришь сплетням? – спросила Катерина, не осмелившись поднять глаза.

– Опа! Да ты, я смотрю, и врать уже научилась! – с усмешкой проговорил Сергей. – Это не сплетни, Катюша, и ты сама прекрасно знаешь об этом. Люди не плетут ложных интриг – изменяла ты мне и не один раз. Вытягивать из тебя признания о содеянном я не намерен. Можешь оставить подробности любовных сцен при себе. Оправдания мне не нужны. Врать не советую, простить не смогу.

– Дался тебе этот Игорь! Ну, провожал пару раз, что в этом предосудительного? – не желая признаваться, воскликнула Катерина.

– Ну, тёрлись в подворотне, ну, целовались невинно, подумаешь? – раздражённо добавил Сергей. – Если бы сам я не видел ваших страстных объятий – никогда бы не спросил тебя о соседе.

Лицо жены побелело. Она испугалась.

– Что ты так перепугалась? Не бойся, милая, устраивать истерику и бить тебя я не буду. Десантник никогда не поднимет руки на женщину. Битый горшок уже не восстановить. Для себя я уже всё решил.

– Что решил? – дрожащим голосом спросила Катерина, наконец-то, подняв глаза на мужа.

– Я подал заявление в военкомат. Попросил отправить меня в Афганистан. Там сейчас требуются офицеры. Я служил в ВДВ, после военной кафедры института получил звание лейтенанта. Вчера моё заявление было удовлетворено. Так что, решение принято и не может быть отменено.

До Кати не сразу дошёл полный смысл сказанного. Она страдальчески всхлипнула и ухватилась рукой за стул.

– Что ты говоришь, Серёжа? Какой Афганистан? Ты собрался на войну? Зачем? – в уголках глаз выступили слёзы.

– Это единственный выход, дорогая, чтобы как можно скорее забыть о твоём предательстве и не наломать дров, – заявил Сергей. – Боюсь, долго не выдержу мирного сосуществования с нашим соседом и однажды покалечу твоего возлюбленного.

Сергей умолк, потом, усмехнувшись, добавил:

– Лучше уж далёкая страна, чем места не столь отдалённые.

Катерина нервно подёрнула плечами. Глаза её смотрели тоскливо, в них отражалось наступившее отчуждение. Некоторое время оба молчали.

– Когда уезжаешь? – тихим голосом поинтересовалась жена.

– Послезавтра.

– Так скоро?

– Да, так скоро. Проездные документы у меня на руках.

Катерина не удержалась, громко расплакалась. Потом встала и удалилась в спальню.

В эту ночь они впервые спали порознь, каждый со своими думами в голове. Дочь Анюта забралась в кроватку раньше отведённого ей времени, будто предчувствовала тяжёлый разговор родителей, и давно уже посапывала, не догадываясь о своей дальнейшей судьбе.

Когда утро набрало силу, Сергей пошёл в церковь. Он и сам не знал, по какой причине отправился туда. Вспомнил, как перед отправкой в армию мать почти силком отправила его в храм божий. Тогда, стесняясь друзей, втайне от них, он, всё-таки, исполнил волю матери. Сейчас никто не заставлял его посетить святое место – он отправился туда по внутреннему убеждению. Какие-то сторонние силы понудили его к этому, и он пошёл.

У церкви с утра было безлюдно, лишь чёрное вороньё с надрывным карканьем проносилось над колокольней.

Он несмело взялся за большую ручку на зелёной двери, потянул на себя и вошёл в храм. Тихо прошёл по залу, остановился у икон. Ему показалось, что лики святых обращены только в его сторону. Сергей плохо разбирался в них, изображённых на иконах, и поэтому, помедлив, подошёл к изображению Святого Ангела-хранителя. Его он узнал по крыльям. Когда-то, в далёком детстве, по просьбе бабушки, очень набожной старушки – матери отца – он составлял на тетрадном листке два списка – усопших и здравствующих.

– Боженька наш отблагодарит тебя, внучек, – говорила бабушка, брала списки и отправлялась в церковь.

Он выучил несколько молитв и помнил их до сегодняшнего дня, удивляя иногда своих друзей.

– Ангел Божий, хранитель мой святой, данный мне с небес от Бога на сохранение, – зашептали его губы, – усердно молю тебя: ты меня ныне просвети и от всякого зла сохрани, к доброму делу наставь и на путь спасения направь. Аминь.

Некоторое время он стоял, не шевелясь. Потом развернулся и пошёл, не перекрестившись, к выходу.

Наступило время расставания. Катя ходила по дому из комнаты в комнату и постоянно утирала слёзы. Изредка она всхлипывала и тяжело вздыхала. Её грудь при этом поднималась, туго натягивая кофту из китайского шёлка, подаренного Сергеем на день рождения.

Широко открытыми глазами Катя смотрела на мужа. В них поселился страх и растерянность. Сергею вдруг показалось, что жена хочет упасть перед ним на колени. Зрачки были неподвижны, в глазах стояли слёзы. Шмыгнув носом, Катя проговорила:

– Серёжа, если ты простишь меня, обещаю: всё будет по-прежнему, вот увидишь. Я стану преданной тебе, рабыней, если хочешь. Только не уходи от нас с Анюткой. Прости, пожалуйста, я согласна на любое твоё условие. Чует моё сердце, добром не кончится твоё решение. Там война – грязь, ужас, смерть.

– По-прежнему уже не будет, и того, что было между нами – уже не вернуть, – Сергей говорил тихо, отрывисто. – Дочку береги. За меня не беспокойся. Деньги получишь через месяц – поручение на перевод своей зарплаты я оформил. Ну, а с Игорем… решай сама. Прислушайся к своему сердцу. Всё. Мне пора. Он вынул из кармана ключи от дома, повертел за колечко, подбросил на ладони и положил на стол.

Катя неожиданно подошла к окну, открыла створки. Свежий ветер с реки ворвался в комнату.

– Видишь дочь? Тебе её не жаль? – Катерина пустила в ход последний свой аргумент. – Неужели ты не хочешь, чтобы Анютка была счастлива?

– Хочу, даже очень хочу. Но я уже не смогу изменить её судьбу. Её будущее определила ты, Катя. И не пытайся меня разжалобить – твоя уловка бесполезна. Проживёте как-нибудь, – хрипло выдавил Сергей. – Ты приспособишься к новой жизни, в этом я не сомневаюсь.

Он посмотрел в окно. Анюта играла с увлечением прибрежной галькой, ползая на коленках. Ком жалости застрял в горле, во рту ощутилась горькая слюна.

«Что-то с ней станется?» – подумалось ему. На миг он представил, как дочь тянет свои ручонки к чужому мужчине. Ему стало не по себе.

– Я не пойду к ней, не стану мешать. Объясни ей, что папа уехал в командировку, надолго. Прощай, – Сергей решительно взял рюкзак и, не оборачиваясь, быстро вышел во двор.

В восемнадцать ноль-ноль, издав прощальный свисток, электричка плавно отошла от перрона, набирая скорость. В одном из вагонов, прижавшись к стене, сидел Сергей Морин.

Школа выживания.

Самолёт, взревев прогретыми моторами, разогнался по взлётному полю и оторвался от земли. Он взял курс на Тбилиси. Вместо Афганистана Сергей Морин направлялся в местечко близ города Лагодехи. О характере предстоящей службы ему не было известно вплоть до прибытия в часть.

Получив первые оплеухи в горах Афганистана, командование Вооружённых Сил СССР стало осознавать: нужны войска специального назначения. Одно из таких подразделений Генштаб ВС распорядился создать в Грузии.

Подбор кандидатур проводился очень тщательно, поскольку к офицеру спецназа ГРУ предъявлялись особые требования.

Сергей Морин был призван из запаса. Предложение послужить в Афганистане поступило от военкома на двухнедельных сборах по переподготовке офицеров запаса.

Во второй половине дня будущий спецназовец прибыл в военный городок. Рослый сержант на контрольно-пропускном пункте проверил документы, пропустил на территорию. Сергей отыскал кабинет командира отряда и не без волнения подошёл к двери. В кабинете он предполагал увидеть стареющего полковника с лысиной на голове. Войдя в кабинет, обомлел. Перед ним сидел… бывший тренер по рукопашному бою.

– Что, земляк, не ожидал? – сияя ехидной улыбкой, спросил он.

– Никак нет, товарищ майор!

– Говори проще, Морин, не чекань.

Майор встал из-за стола и протянул руку для приветствия. Вид у него был усталый, лицо осунулось. Но глаза цвета свежей зелени светились нескрываемой радостью. В нём чувствовалась неиссякаемая энергия. Был он подвижен, по кабинету передвигался пружинистой походкой.

– Что, земляк, в зобу дыханье спёрло? В голове появилась сотня вопросов? Угадал? – забросал вопросами майор, внимательно рассматривая Сергея.

– Точно в десятку попали, товарищ майор.

– Ты прибыл в отряд спецназа ГРУ, Морин. Здесь всё иначе, чем в обычных войсках. Жлобов нет, дисциплина строится на взаимоуважении. Поэтому, можешь называть меня по имени. – Майор задумался на миг, потом уточнил:

– Когда мы с тобой вдвоём, естественно.

– Понял, товарищ майор! – отчеканил Сергей.

– Ну вот, опять заладил своё, – пробубнил майор недовольно.

– Виноват, Михаил Игнатьевич, – повинился Сергей. – Мне привыкнуть нужно.

– Привыкнешь. В спецназе ко всему привыкнешь, – в глазах майора запрыгали чёртики.

– Это ведь я тебя вытащил сюда. Увидел твоё заявление в военкомате с просьбой отправить в Афганистан и включил в список офицеров отряда. Надеюсь, не затаишь обиду на меня?

– Обиду? За что? – Сергей искренно удивился.

– За то, что не пустил за «речку».

– Вы это сделали, я думаю, опираясь на свой опыт.

– Да, – согласился майор. – За «речку» рвутся многие. Только не знают они, что в горах война особая. Ей нас не обучали. Там – засады, внезапность. Моджахед коварен и жесток. Он у себя дома. Мы – пришлые, нежеланные гости. В горах воевать не обучены. Если бы я тебя не перехватил, то, как знать, сколько бы ты успел повоевать? Неделю, месяц? Ты же не кадровый офицер, а запасник. Партизан, как говорят в народе о резервистах.

– Спасибо, тов… Михаил Игнатьевич.

Майор достал из ящика стола пачку сигарет.

– Куришь?

– Ага.

В руках майора была пачка «Опала».

– Подойдут? – спросил он.

– Вполне.

Они закурили, с удовольствием затягиваясь ароматным дымом.

– Фамилию мою помнишь?

– Я её не знал, – признался Сергей. – И никто не знал. Вы для нас были инкогнито. Да и не интересовала нас ваша фамилия – достаточно было имени и отчества.

– Да, ты прав, наверно. Спортзал-то в подвале нелегальным был – восточные единоборства в нашей стране официально запрещены. Да и у меня тогда был не лучший период в жизни – обстоятельства увольнения из армии сложились так, что разумнее было не светиться. О своей фамилии лучше было умолчать. Сейчас-то хоть знаешь?

– Да, прочитал на табличке.

– Хорошо, – Воронцов нажал клавишу громкоговорящей связи и отдал распоряжение:

– Сержант! Два чая, покрепче!

Забулькал телефон засекречивающей аппаратуры связи.

Воронцов взял трубку, лицо засветилось улыбкой. Наступила пауза. Трубка о чём-то поинтересовалась. Наконец, майор радостно сообщил:

– Да, Митя. Сегодня принял ещё одного. Из запасников. Но парень – орёл. Рвётся за «речку». Да, да. Конечно рано. Обучим. Всему. Они даже не представляют, какой сюрприз их ждёт. Да, сообщу. Всё. Пока. До связи, брат, – майор осторожно положил трубку.

Тихо булькнул отбой. В дверь постучали. Воронцов не ответил, но тотчас же на пороге появился рослый сержант. Волосатые лапищи держали маленький поднос. Пузатый чайник с восточной росписью красовался посредине. От кружек поднимался парок. Лёгким наклоном головы Воронцов поблагодарил сержанта. Детина развернулся через левое плечо и вышел.

– Короче, лейтенант, попал ты в очень интересное подразделение, однако. Меня отыскали на гражданке через военкомат и предложили создать отряд специального назначения. Я ведь до увольнения в запас ДШБ командовал, успел побывать «за речкой». Представители разведки объяснили, что к чему, и предоставили большие полномочия. Я согласился. Накануне отправки сюда я и увидел твоё заявление, ознакомился с личным делом. Считай меня своим крёстным отцом. Офицерам из запаса путь в отряд закрыт. Ты – исключение.

– Почему исключение? – поинтересовался Сергей.

– Потому что ты подходишь для службы в спецназе ГРУ по всем параметрам, – сказал Воронцов. – Бывший десантник, мастер рукопашного боя, и, главное, мой проверенный подопечный.

Воронцов понимал, что Сергею нужно сказать всю правду, иначе тот рассудит сложившуюся ситуацию по-своему, и, возможно, неверно её истолкует.

Майор говорил убедительно, Морин сидел и молча слушал.

– Надо понимать, мне повезло? – спросил Сергей.

– У тебя есть сомнения? – задал встречный вопрос майор.

– Если честно – были, сейчас улетучились.

– Очень хорошо, – подытожил бывший тренер и, выйдя из-за стола, опустился на стул рядом с Сергеем.

– Скажи мне честно, что тебя толкнуло на такой шаг?

– Семейная проблема, Михаил Игнатьевич. Но о ней мне не хочется рассказывать, – проговорил Сергей.

– Не говори, не настаиваю, – согласился Воронцов.

– В общем, жена нашла мне замену, семейная жизнь потеряла смысл, – добавил Сергей, подумав, что не имеет права что-либо скрывать перед этим человеком.

– Поня-ятно, – протянул бывший тренер. – Тогда слушай дальше. В вашей группе двенадцать человек. Офицеры и прапорщики. Некоторые из них уже успели побывать в горах Афганистана.

Из вас будут готовить командиров разведгрупп. Полгода, на которые рассчитана подготовка, покажутся вам жестокой пыткой и кошмаром. Обучение пойдёт ускоренным курсом, и за этот короткий срок предстоит научиться выживать. Обычно на такую подготовку офицера спецназа ГРУ отводится несколько лет, вы же должны освоить премудрости разведчика за полгода. Времени на раскачку нет. Как этого достичь – научат инструкторы. Они – высококлассные офицеры-разведчики. Бывали в таких переделках, что и представить трудно. Через пару месяцев поймёшь сам. Спать будешь в казарме, вместе с бойцами. Всё. Сержант проводит тебя в расположение отряда.

Майор пожал руку, и Сергей направился в казарму.

«Воронцов прав, – принялся рассуждать Сергей после отбоя, лёжа под чистой простынёй. – Меня учили ползать на брюхе, стрелять из нескольких видов оружия, прыгать с парашютом. И было много лет назад. Такого багажа в Афганистане, конечно же, недостаточно. Молодец, майор, предопределил мою судьбу. Война завтра не закончится, Афган подождёт».

Со светлой мыслью Сергей заснул.

***

Месяц учёбы пролетел быстро. Всё было, как на срочной службе: подъём, физзарядка, завтрак и занятия на весь день. Ничего сложного, ничего необычного.

«Блефовал майор, когда говорил про пытки и кошмар», – не раз думалось Сергею. Но он ошибался. Воронцов говорил правду. Однажды на построение он явился личной персоной. За ним следовал незнакомый капитан.

– Уважаемые разведчики, – с нескрываемой ноткой ехидства начал своё обращение майор. – Вчера был последний день вашего пребывания в этом санатории. Карантин закончился, вы окрепли физически, пора подумать и о душе. Я говорю о душе бойца спецназа. Она имеет много оттенков и этим отличается от той, которая находится в вас сейчас.

– Во, даёт! Стелет, как комиссар перед революционными матросами, – тихо проговорил Данилов – прапорщик с фигурой борца.

– Ага, – отозвался сосед справа. – Агитирует поработать в банке, который буржуи покинули.

В строю послышался смешок.

– Кончайте травить, дайте послушать, – цыкнул на них Новиков.

Воронцов, будто услышав подковырки подчинённых, закруглился.

– О тонкостях ремесла разведчика вам расскажет капитан Стойчев.

Офицер, чью фамилию назвал Воронцов, словно профессор на кафедре института, прогулялся вдоль строя. Свободная размашистая походка превращала капитана в сугубо гражданского человека. Он остановился напротив Сергея Морина.

– Сейчас я произнесу несколько терминов, о которых, возможно, никто из вас не слышал.

– Ещё один философ нашёлся, – не удержался, шёпотом проговорил Данилов.

А капитан тем временем продолжал:

– Первое. Психологическая устойчивость. Это означает, что боец спецназа должен быть готов убить врага любым способом. Убить, чтобы не быть убитым. Такую задачу на самом низком уровне отработает сегодня первая подгруппа. Второе. Брезгливость. Её нужно преодолеть, чтобы выжить в экстремальных условиях. Что это такое и как с этим бороться, предстоит узнать второй и третьей подгруппам. Остальные будут наблюдать. Вопросы есть?

Вопросов не было. Поступила команда: «По машинам». Группа загрузилась в бронетранспортёры и выехала из расположения городка.

Полигон располагался у подножия небольшой горы. Расстояние до неё составляло не более полутора километров, и БТРы, не успев разогнаться, как следует, тормознули и замерли. Неуклюжий бронированный корпус качнулся вперёд вместе с людской начинкой. Через несколько мгновений он начал выталкивать из своего чрева курсантов.

– Всем построиться! – скомандовал дежурный офицер с красной повязкой на рукаве. Он заведовал полигоном и с видимым удовольствием выкрикивал команды.

Подошёл капитан Стойчев, скомандовал первой подгруппе:

– Первая шеренга, два шага вперёд, марш!

Четыре человека, отхлопав подошвами кирзачей по песчаной земле, приблизились к капитану

– Ваша задача: подойти к собакам – их пять штук – и уничтожить выстрелом из пистолета. Стрелять в голову. Количество выстрелов – минимальное. Пятая собака привязана в стороне от остальных. Её убивает тот, кто освободится первым. Из вас четырёх поощрён будет только один. Вторая и третья подгруппы ведут наблюдение.

Стойчев развернулся в пол-оборота и, как бы нехотя, отдал распоряжение прапорщику:

– Чучалов, выдайте оружие.

– Есть выдать оружие! – с мальчишеской радостью принял распоряжение прапорщик.

Собаки были привязаны к столбам, врытым в каменистый грунт, и злобно рычали. Как только курсанты приблизились к ним, рычание перешло в многоголосый несмолкаемый лай. Животные, словно почуяв скорую кончину, зверели на глазах. Становились на задние лапы и хрипели от верёвки, сдавливающей горло. Потом отступали назад, приседали и вновь готовились к прыжку. Зрелище было не для слабонервных людей. Два прапорщика и два лейтенанта, одним из которых был Сергей Морин, ждали команды.

– Чего стоим, кого ждём? – послышался за спиной вкрадчиво-ласковый, с издёвкой, голос капитана. – Приступайте.

С первого выстрела замертво упали две собаки. Рыжая, в которую стрелял Данилов, и старая восточно-европейская овчарка. В неё тщательно целился Сергей, опасаясь промазать. Две другие были только ранены и пронзительно голосили. Лейтенант Иванцов растерялся, рука дрожала, и пистолет плясал. Пятый патрон заставил собаку замолчать, и она неуклюже завалилась на бок. Её пасть открылась в оскале навсегда. Сделалось тихо-тихо, будто все стоящие стали вдруг глухонемыми и могли общаться лишь жестами. Тишину нарушил спокойный голос капитана Стойчева:

– Вторая четвёрка, получить штык-ножи!

Старшина раздал ножи.

– Задача вашей подгруппы: ободрать шкуры, удалить внутренности, разрубить тушки на куски.

Четыре курсанта с подкатывающей к горлу тошнотой приступили к выполнению задачи. Капитан Стойчев с невозмутимым видом прохаживался перед курсантами третьей подгруппы.

– Лейтенант Суванкулов, – обратился инструктор с улыбкой к офицеру.

– Слушаю, товарищ капитан!

– Как вы думаете, что предстоит сделать вашей четвёрке, если вон там, – Стойчев показал рукой в сторону безмолвных БТРов, – лежат хворост и дрова?

– Разжечь костёр, товарищ капитан.

– Верно, лейтенант. Только слово костёр я бы употребил во множественном лице. Полагаю, вы догадались, какой будет следующая задача?

Суванкулов потупился, опустив взгляд в землю.

– Не решаетесь ответить? Тогда скажу я. Нужно забрать из БТРа котлы и установить на огонь. Будете варить собачатину. Действуйте.

До Суванкулова дошёл смысл предстоящих событий и он, часто моргая, уставился на капитана.

– Что-то неясно, лейтенант?

– Куда уж яснее, – насупившись, ответил курсант.

Если ясно – время пошло! На всё про всё – два часа с четвертью. Задержка ужина чревата последствиями.

После заключительной фразы капитана Стойчева всем стало понятно, с какой целью будет вариться «зверь», добытый в «бою». Двое курсантов не выдержали, стравили содержимое желудка на землю. Капитан, словно упиваясь властью над людьми, тускло произнёс:

– Бричиченькам советую проблеваться прямо сейчас. Два пальца в рот – и кишки пустые. Ужин пройдёт с успехом. Предупреждаю: увильнуть – равносильно наступить на мину и остаться в живых. Такой номер со мной не пройдёт.

– Слышь, Серый, кому он сказал проблеваться? – шёпотом спросил Данилов.

– Бричиченькам.

– Это кто такие?

– Не знаю.

– О чём шепчемся? – поинтересовался Стойчев.

– Бричиченьки – это кто?

– Вы все, если ваш организм отвергнет собачек.

Потом усмехнулся, пояснил:

– Маменькины детки – изнеженные, слабые, брезгливые.

– Местный диалект, – съязвил Данилов по этому поводу.

– Третья подгруппа, слушай меня! – обратился капитан-узурпатор к оставшейся четвёрке. – Ваша задача наиболее сложная. И ответственная.

Курсанты затихли, ожидая очередной пакости. Они были уже готовы ко всему.

– Что присмирели, орлы? Мысли заняты? Подыскиваете для меня подходящее прозвище? Напрасно.

Руки капитана ушли за спину и сомкнулись в замок. Туловище слегка наклонилось вперёд, он заходил, как гусак.

– Попробую пояснить, для чего ставятся подобные задачи перед бойцами спецназа. Командир вашего профиля, как пионер, с сегодняшнего дня должен жить под лозунгом: «Будь готов – всегда готов!» Краток курс в нашей школе, однако выпускник, находясь на задании, должен воспринимать любую неадекватную ситуацию, как обыденную. Для этого нужно перебороть себя, чтобы потом не угодить в психушку.

Капитан говорил легко, будто всю свою жизнь только и делал, что читал лекции по психологической устойчивости и придумывал практические занятия, одно заковыристее другого. Иногда он останавливался и делал длинные паузы. Курсанты в этот момент имели возможность осмысливать услышанное.

– Итак, продолжим урок. Его нам подготовит третья подгруппа.

Стойчев с деланным спокойствием плавно перешёл к теме занятия.

– Перед вами установлена кукла. Внутри тела спрятаны важные документы. Куклу предстоит облачить в форму пехотинца и плотно нашпиговать внутренностями животных. После этого отдых и подготовка к ужину. Вопросы есть?

– Есть, товарищ капитан, – немного смущённо произнёс любознательный Данилов.

– Спрашивай.

– С какой целью закладываются кишки внутрь хэбэ? Неужели к поиску документов приступим ночью?

Капитан злорадно усмехнулся в усы и, растягивая слова, сказал:

– Ваши курсы, что многосерийный фильм. Следующая серия – занятия черед два дня. На них вы получите ответ.

– Но внутренности протухнут! – не унимался Данилов.

– В этом и заключается весь сюрприз.

После длительного перекура был ужин. Расположились прямо на земле. Подъехавший прапорщик с двумя бойцами раздал хлеб. Солдаты порезали сварившееся собачье мясо и разлили по мискам бульон. Вопреки ожиданиям, поужинали благополучно. Курсанты, бравируя друг перед другом, давились из-за подступающих спазм и глотали его, почти не жуя. Бульон пили из мисок через край. Лишь один прапорщик не выдержал, сорвался вдруг с места и отбежал в сторону, зажав рот ладонью. Послышался надрывный рык. Курсанты прекратили временно трапезу, но, собравшись с духом, опорожнили миски до дна.

На третий день те же бронетранспортёры доставили спецназовцев на полигон. Капитан Стойчев в начищенных до блеска сапогах, привычно расхаживал перед строем.

– Разведчики, – обратился он с пафосом, впервые назвав стоящих в шеренге курсантов таким словом. – Сегодня вы шагнёте на одну ступень выше по лестнице преодоления брезгливости. Через несколько минут четверо из вас приступят к поиску важных документов. Представьте на миг, что вам необходимо обыскать труп не первой свежести. От результата поиска зависит ваша собственная судьба. – Стойчев замолчал, магическим взглядом обвёл строй. – Представили? Очень хорошо. Задачу будет выполнять каждый из вас. Четверо первых – добровольцы. Для них ставится особая оценка.

Курсанты молчали.

– Серёга, пошли, – шепнул Данилов Сергею. – Шарить в тухлых кишках придётся, так или иначе, так лучше уж в числе первых.

– Ладно, – нехотя согласился Сергей и вышел из строя.

Едва приблизившись к чучелу, он почувствовал тошнотворно-смердящий запах. Одежда на «пехотинце» пропилась кровью и слизью. Захотелось уйти прочь от этого места. Сергей скосил глаза в сторону товарища. Данилов отпрянул от куклы и остановился.

– Что за урод придумал такие испытания? – негромко выругался он. – На кой хрен нам всё это нужно?

– Не на хрен, а для командования. Важный документ надо найти как можно скорее, страна погибает, – съязвил Сергей и, превозмогая рвотный позыв, запустил руку за отворот куртки.

Документ был спрятан надёжно. Потребовалось не меньше минуты, чтобы отыскать его в стружечно-травяной набивке. Всё это время зловонная слизь стекала по руке и густой соплёй зависала на локте. «Важным» документом оказался бланк удостоверения военного специалиста. Сергей подбежал к капитану, доложил:

– Товарищ капитан! При осмотре трупа военнослужащего иностранной державы мною обнаружены важные документы!

Он протянул удостоверение, испытывая злорадство.

– Положи на табурет, – распорядился Стойчев.

– Нет, товарищ капитан. Документы должны быть переданы вам лично в руки, – не согласился Морин.

В глазах капитана засверкали яростные молнии. Он выдержал паузу. Молнии поутихли. Курсанты замерли, наблюдая за поединком.

– Лейтенант, если ты решил выплеснуть свой негатив на меня, то это не тот способ, уверяю. Не играй на публику. Сюжет твоего спектакля бездарный.

Капитан старательно сохранял безразличное выражение лица, но в его голосе исчез доброжелательный тон.

– Многие из вас видят во мне садиста. Это не так. Подготовка настоящего разведчика рассчитана на несколько лет. Ваш срок – полгода. Курс ускоренный, но скидок не дано. Все вы теперь дети спецназа, хотя и приёмные. Пройдёте шоковую терапию. Кто окажется слаб, будет немедленно отчислен. Убеждать больше не буду.

Взгляд инструктора ушёл в сторону и, словно отыскав в пространстве нужные слова, он скомандовал:

– Вторая четвёрка, выйти из строя!

Четыре человека из второй шеренги приблизились к капитану.

– Ваша задача – взять документ и спрятать вновь в потрохах куклы.

Кустистые брови Стойчева в ожидании вопросов поползли вверх. Никто ни о чём не спрашивал. Всё было ясно без слов.

– Выполняйте, – коротко бросил капитан и направился к БТРу. В этот день каждый курсант успел пошарить за пазухой враждебного «пехотинца».

Прошло ещё два месяца. Вспомнились слова Воронцова: «Поверь, полгода покажутся тебе пыткой и кошмаром. Но нужно научиться выживать».

И они учились. По нескольку дней ночевали в горах под открытым небом. Палаток не ставили, сооружали шалаш из подручных материалов. Осваивали минно-подрывное дело, таскали друг друга на себе под видом «раненого» по маршруту марш-броска. По пятнадцать часов сидели неподвижно в буреломах, маскируясь от своих же товарищей, задача которых – обнаружить и обезвредить затаившегося врага. В таких случаях завязывалась настоящая рукопашная схватка. Курсанты возвращались с задания с синяками и кровоподтёками. Учились грамотно убивать, используя своё тело и подручные предметы. Снятие часового снилось по ночам. Особенно выматывали Сергея марш-броски с полной боевой выкладкой. Маршрут пролегал по бездорожью, и протяжённость его составляла более тридцати километров. Пить разрешалось только перед маршем и в небольших количествах.

Единственной отдушиной была суббота. В этот день разрешалось посетить город. Курсанты незаметно для себя разделились на небольшие группы и подружились, как братья. Сергей Морин сошёлся с двумя офицерами и одним прапорщиком. Сближение объяснялось, вероятно, разностью характеров.

Лейтенант Суванкулов, худощавый стройный парень из Ташкента, отличался восточной сдержанностью. Тонкие черты лица как бы подчёркивали его начитанность и остроумие.

Новиков, представленный к званию старшего лейтенанта ещё в родной части и не получивший его до сих пор, был родом из Сибири. В нём жил охотник, и поступки его отличались степенностью и продуманностью. Несколько тяжеловат с виду, он неожиданно для всех преображался на занятиях по физической подготовке, становясь подвижным и темпераментным.

Прапорщик Данилов оказался земляком Сергея, хотя между населёнными пунктами, именуемые в народе Родиной, было три лаптя по карте. Но в армии так заведено: земляк – это вовсе необязательно, чтобы человек был родом из того же города или района. При определении землячества участвовали регионы – Урал, Сибирь, край, округ или даже республика. Исключение составляли москвичи – чопорные и презрительно-надменные парни. Земляком у них признавался только коренной москвич, и даже житель подмосковья являлся для них пасынком.

В одну из суббот все четверо отправились в увольнение. Заводилой выступал Костя Данилов.

– А не пора ли нам, товарищи офицеры, смазать заскрипевшие шарниры? – обратился он к друзьям накануне.

– Так уж и заскрипели? – как бы уточняя, переспросил Сергей.

– А то! В любом суставе есть жидкость, а у нас её нет. Высохла, испарилась. Бегаем, как сайгаки, жрём лягушатину и собачатину! Разве не требуется при такой жизни заливать в организм жидкость для смазки и обеззараживания?

Данилов повёл крутыми плечами. Рельефно сыграли мускулы. Костя до призыва в армию занимался дзюдо и достиг результатов кандидата в мастера спорта. В отличие от узбека Суванкулова был словоохотлив и знал великое множество анекдотов. Отслужив срочную службу в десантных войсках, принял решение остаться на сверхсрочную. Тут и поступило предложение перейти в отряд спецназа ГРУ. Костя без колебания дал согласие. Ему было приятно чувствовать себя наравне с офицерами, которым ещё совсем недавно отдавал честь, приветствуя при встрече. А сейчас у него есть возможность пойти вместе с ними в увольнение и посидеть за одним столиком в местном кафе.

– И что ты, Дан, нам предлагаешь? – спросил его Новиков.

– Что я предлагаю? И вы не догадываетесь? – Сузившиеся до щёлок глаза Кости смеялись.

– Конечно же, нет, – не пытаясь играть в детскую угадайку, ответил Суванкулов. – Ты у нас диверсант, вот и предлагай место для диверсии.

– Ну что же вы, товарищи офицеры, – с укором продолжил Костя. – Пора нам чачи отведать, да на местных красавиц посмотреть. Живём, как затворники, но мы ведь не монахи, и в нас живут мужские желания.

Друзья заулыбались, без слов поддержав прапорщика. Добрались до города, нашли уютное кафе и расположились за столиком в углу. К ним подошёл сухонький юркий официант и застыл в ожидании.

– Давай, Костя, заказывай смазку для суставов, – предложил Новиков Данилову.

– Будь спок, ща всё будет!

Прапорщик взглянул в лицо официанта.

– Мясо по-грузински и пятьсот граммов огненной воды, – заказал он.

– Конкрэтнее, друг. У нас здэсь всё по-грузински.

– Шашлык есть? – вмешался Сергей.

– Есть, дарагой.

– Ну что, друзья, по шашлычку?

Разведчики согласно кивнули головами.

– Водка есть? – спросил Костя.

– Нэт.

– А что есть?

– Ничего нэт.

– Как – нет? Шашлык и без вина?

– Вино есть. Тры литр сразу, мэньше нет.

Друзья переглянулись, не понимая ответа официанта.

– А чача есть? – безнадёжно поинтересовался Данилов.

– О-о! Чача есть! Чача всэгда есть!

– Так это же то, что нам нужно! Неси, дорогой! – воскликнул Костя обрадовано. – А говоришь огненной воды нет.

– Водка, коньяк – запрещён. Чача – нет. Чача – так, напиток. Национальный. Запрэтить нэльзя.

К удивлению курсантов, стол был накрыт довольно быстро. Костя наполнил рюмки.

– Шевельни языком, Марат, – попросил Данилов. – Твой тост будет красивым, говоришь ты мудрёно.

– Да ну тебя, – отмахнулся Суванкулов. – Скажешь тоже.

– Двигани речь, Маратик, не стесняйся. Народ хочет слышать тебя, – поддержал Миша Новиков.

Марат посмотрел на Сергея.

– Я весь во внимании. Начинай.

– Ну, хорошо.

Суванкулов на миг задумался, что-то припоминая, и заговорил ровным голосом с восточной интонацией.

– Могущественный создатель мира наделил человека способностью мыслить и понимать происходящие события. Сделал он это для того, чтобы живущие на земле люди умели отличать добро от зла, истину – от тщательно замаскированной лжи, настоящих друзей – от шакалов. Сейчас я поднимаю свой бокал за то, чтобы мы, наша четвёрка, всегда помнили об этом, какие бы испытания не преподнесла нам судьба. Чтобы те жестокие навыки, которым нас обучают здесь, применялись только оправданно, когда нет другого выхода. Разум и только разум двигал бы нашими поступками.

Друзья отставили рюмки, зааплодировали.

– Ну, ты, блин, даёшь! – восторженно проговорил Костя. – Философ, однако.

– Молодец, Марат, – похвалил Сергей. – Давайте выпьем за светлые мысли.

Все чокнулись и залихватски опрокинули рюмки. Шашлык был сочен и вкусен. Горячие куски мяса обжигали губы, но курсанты не замечали этого, уплетая за обе щёки.

– Давненько я так не оттягивался, – удовлетворённо сообщил Новиков.

– А может, это и не барашек вовсе? – подначил его Данилов. – Может, и здесь собачкой угощают?

– Иди ты, – обиделся Миша. – Не порти праздник, шутник хренов.

Будущие разведчики дружно рассмеялись. Выпили ещё по одной. Раскраснелись.

– Мужики, я вот что хочу сказать, – попросил внимания Сергей, поднимая очередную рюмку. – За три месяца мы вросли в жизнь спецназовца. Научились таким вещам, о которых на гражданке и не мыслили. Обрели настоящую мужскую дружбу. Впереди у всех нас – Афган. Я не знаю, что тревожит меня больше: неизвестность, война, или же расставание с вами. Возможно, всё вместе. Вот если бы Воронцов не разлучал нас, тогда и чужая страна будет восприниматься иначе. Воевать с такими друзьями, как вы, не страшно. Давайте выпьем за то, чтобы в трудной ситуации каждый из нас мог надеяться на плечо друга.

Лица парней посерьёзнели, они встали и выпили молча. Пожелание Морина понравилось присутствующим, взволновало всех. Официант поставил на стол очередной графин с чачей.

– Надеюсь, последний? – спросил Марат и почему-то посмотрел на сибиряка Новикова.

– Я – как все, – виновато ответил Миша. – Хотя с большим удовольствием выпил бы ещё.

– Хорош, мужики. Опрокидываем графин и выкатываемся на улицу, – тоном, не терпящим возражений, подвёл итог застолью Сергей.

– Совершенно справедливо. Мы кто: пьяницы или кавалеры? – весело сориентировался Костя. – Прошло три месяца с того дня, когда я последний раз видел женщин. А грузинок не доводилось встречать вообще. Какие они, эти очаровательные представительницы гор? Не знаю, как вы, а я очень хочу их увидеть и оценить.

– Смуглые и черноволосые, как узбечки, – усмехнулся Суванкулов. – Тебе не понравятся. Ты сам однажды сказал, что самые красивые женщины – блондинки. Или это не ты говорил?

– Пройдёт ещё три месяца, и любая женщина покажется мне красавицей, – ушёл от ответа Костя.

Перед глазами Сергея неожиданно всплыло лицо жены.

«Интересно, вспоминает она обо мне или уже забыла?» – подумалось ему.

Он не писал ей писем и не сообщал свой адрес. «Так будет лучше, – уверял он себя. – Домой попасть смогу не скоро, зачем бередить душу?»

Сергей тряхнул головой, отгоняя непрошенные мысли.

– Всё, мужики. Встали и пошли, – скомандовал он и первым направился к выходу.

Время было позднее, когда разгорячённые курсанты вернулись в городок.

Учёба продолжалась. Нагрузка увеличивалась с каждым днём по геометрической прогрессии. Марш-броски стали делать по ночам, без указания дистанции и времени бега. Под утро наступало полное физическое истощение. Три часа сна и опять занятия. Приступили к воздушно-десантной подготовке: прыгали с парашютом. Изучали радиодело и английский язык. Вели беседы на фарси. Несколько человек не выдержали перегрузки, их отправили в госпиталь, а затем отчислили из отряда.

Иногда появлялся сам Воронцов, интересовался о чём-то у инструкторов. Он мог внезапно появиться в спортзале и лично провести занятия по рукопашному бою. Потом он куда-то исчезал, и его не видели в городке несколько недель.

Наступил февраль. Погода стояла отвратительная – слякоть и грязь. Курсы подошли к концу. Предстояли показательные учения. Все курсанты жили ожиданием этого дня. И вот он настал.

Десант выбросили в горной местности. Руководитель учений сделал это не случайно. Большая часть обучаемых в ближайшем будущем отправлялась в Афганистан. Руководство школы намеревалось испытать ребят в условиях, приближенных к горам Афганистана.

Выброску произвели ночью, и почему-то произошла задержка на полторы-две минуты. Сергей прикинул: до места сбора придётся топать по острым камням в темноте. Километров десять, не меньше. В группе было двенадцать человек. Задача простая: разбиться на три подгруппы и к рассвету выйти в заданный квадрат. Там окопался «противник», которого нужно было молниеносным броском уничтожить и захватить «секретный прибор».

Спланировано всё было гладко. Задача действительно казалась несложной. Однако непредвиденная задержка с выброской круто изменила все планы. Время выхода в обозначенный квадрат не менялось, а путь удлинился на десять километров. К тому же, было неизвестно, как произошла выброска? Как далеко друг от друга разбросало разведчиков? Сколько потребуется времени для того, чтобы сойтись к месту сбора?

Сергей приземлился неудачно. Несколько минут его волокло по каменистой земле. Ему никак не удавалось погасить купол парашюта. Много раз пытался натягивать передние лямки и всякий раз сильный ветер вырывал их у него из рук. Ладони горели, словно Сергей долгое время держал ими раскалённую сковороду. Хорошо хоть под задницей имелась запаска, а то она, бедная, была бы изодрана в клочья. Наконец, уловив небольшое ослабление потока воздуха, Сергей умудрился резко дёрнуть лямки подвесной системы и вскочил на ноги. Большим прыжком достиг купола и распластался на нём. Купол, рьяно сопротивляясь, всё же потух.

«На кой чёрт нам всё это? – подумалось ему. – Мы же не десантники, и задачи у нас ставятся по-другому». Но тут же отбросил дурацкие мысли, собрал парашют и затолкал его в сумку.

«Придётся бежать, иначе не поспеть к месту сбора, – рассудил Сергей и рысью, почти на ощупь стал продвигаться на север. – Где-то поблизости должны быть Данилов и Суванкулов. Они прыгали передо мной». Сергей ускорил темп.

«Разве это бег, когда тяжёлая сумка с парашютом ритмично долбит по спине? – подумалось ему. – Будто коленкой под зад. Где же ребята? Неужели провалим задачу?»

Начался крутой подъём. Всё, что висело на ремне, а это штык-нож, подсумок с двумя магазинами патронов, три гранаты, сапёрная лопатка, котелок и фляжка с водой – тянуло всё время вниз, прижимало к земле. Сумку с парашютом предполагалось оставить на месте сбора. Учитывая задержку с выброской, приходится тащить её на себе все десять километров. Он остановился, сориентировался.

«Иду правильно», – удовлетворённо отметил про себя Сергей. Впереди что-то сбряцало. Сергей изменил направление и побежал на звук.

– Дан? Мара? – тихо позвал он.

– Серый, ты?

– Я, – обрадовано откликнулся Морин.

Теперь бежали втроём. Дыхание было хриплым, надсадным. Никто не отпускал шуток. Не до этого. Кругом темень, хоть глаз выколи. Все трое пристально всматривались вперёд, желая, как можно скорее увидеть костёр – точку сбора группы. Сердце выскакивало из груди. Хотелось остановиться и броситься на землю – отдышаться. Наконец-то впереди замерцал огонёк.

– Ура! Мы ломим, гнутся шведы! – не сдержав ликования, продекламировал Костя.

Через несколько минут они были у костра. Две четвёрки были уже здесь. У костра стоял майор Воронцов. У него был расстегнут планшет, и он что-то рассматривал на карте.

– Морин, Суванкулов, ко мне! – громко и довольно резко прозвучал голос начальника отряда. – Сегодня вы – командиры подгрупп. В подчинение вам придаются бойцы срочной службы. Поведёте свои четвёрки так: Морин – сюда, – Воронцов показал карандашом направление движения подгруппы, – Суванкулов – сюда. А ты, прапорщик, будешь следовать за ними с двумя бойцами и страховать от всяких случайностей. Идёте скрытно.

– Понял, товарищ майор, – не удержался Данилов.

– Противник засел в скалах. Вот здесь, – Воронцов ткнул в карту. – В шесть ноль-ноль обе подгруппы должны быть в квадрате, где базируется «противник». Затем Данилов с бойцами обходит его с тыла, а Морин и Суванкулов молниеносным рывком сваливаются на «противника» сверху. Стреляйте, забрасывайте гранатами. Не исключён рукопашный бой. «Противник» по численности превосходит вашу группу в три раза. В затяжной бой не ввязываться. Не увлекаться уничтожением живой силы. Главное – прибор. Выполнение задачи рассчитано на внезапность. Берёте прибор и быстро сваливаете. Ясно?

– Так точно, товарищ майор! – в один голос ответили командиры подгрупп.

Воронцов смотрел на молодых офицеров, и у него вдруг возникло неожиданное желание быть вместе с ними, пройти этот нелёгкий путь среди скал, матерясь и чертыхаясь. Подавив необычное желание, сказал:

– Добро. Уверен, что не подведёте. Выполняйте.

Крепкий майор стоял на чуть кривоватых ногах, внушал доверие. От него исходила сила, целеустремлённость и уверенность в себе.

Сергей и Марат подошли к солдатам, поставили задачу. То же самое сделал Данилов.

Переход был изматывающим. Пошёл мокрый снег, который усложнил выполнение задачи. Густая серая крупа залепляла лица. Одежда быстро намокала, становясь задубевшей и тяжёлой. Зачавкало в обуви. Скалы, тянувшиеся на несколько километров, казались бесконечной грязно-белой стеной. В темноте двигаться тяжело. В горах с полной экипировкой, где каждый шаг делается с особой осторожностью, ещё труднее. В любой момент можно загреметь вниз. Ускорить продвижение было опасно. Солдаты в горах были впервые. Велика вероятность оступиться на камнях и упасть, подвернуть или сломать ногу. Тогда задача невыполнима, срыв обеспечен. А этого допустить нельзя. Шли все вместе, на расстоянии вытянутой руки, чтобы в случае чего успеть подхватить товарища. Время неумолимо бежало вперёд, приближая час, когда предстоит совершить внезапный бросок сверху и ошеломить «противника». Гряду скал преодолели на пределе физических возможностей

И всё-таки не обошлось без «ЧП». В самом конце трудного участка, когда намечался спуск, и все облегчённо выдохнули, рядовой Лядов споткнулся и упал. Поднимаясь, опёрся на правую ногу и, громко ойкнув, тут же опустился на землю.

– Что? – спросил Морин озабоченно.

– Не могу встать, товарищ лейтенант. Боль такая, будто в ноге – раскалённые угли.

– Всё, приехали, твою мать, – выругался кто-то из солдат.

Сергей не успел уловить, кто именно это сказал. Уточнять не стал. Ни к чему. Раздражение уставшего человека вполне понятно и оправданно. Стало ясно: Лядова не оставить и придётся тащить на себе. А сил оставалось только на бросок вниз. Соорудили нечто, похожее на носилки, и двинулись дальше. Перед броском Лядова оставили в небольшом гроте.

– Отдыхай, ты отвоевался. Завладеем прибором – вернёмся, заберём тебя, – успокоил Сергей бойца. – Потерпи пару часов.

– Постараюсь, товарищ лейтенант, – вымученно улыбнулся Лядов. – Подвёл я вас. Желаю удачи.

– На войне – как на войне, без потерь не бывает, не терзайся, – ещё раз постарался успокоить Лядова Сергей. – Жди с победой.

Данилов со своими бойцами присоединился к подгруппе Морина. Заметно рассвело.

– Однако успели, лейтенант! – радостно поделился прапорщик.

– Успели, – без эмоций согласился Сергей и, взяв бинокль, стал изучать позиции «противника».

Его дозор располагался в ложбине. Туда пошёл Суванкулов с бойцами. Он должен отвлечь внимание на себя. На равнине, где стояло несколько палаток, было спокойно. Группу разведчиков не ждали. Всё произошло очень быстро. Как только Суванкулов «засветился», подгруппа Сергея в стремительном броске буквально слетела вниз по расщелине, расстреливая «противника» почти в упор и забрасывая гранатами. Рукопашная схватка была настолько скоротечной, что пехотинцы не смогли оказать никакого сопротивления. Они не владели приёмами рукопашного боя. «Противник» и глазом не успел моргнуть, как «прибор» оказался в руках разведчиков. Задание было выполнено.

– Киношная показуха, не более того, – подвёл итог Суванкулов, когда подгруппы воссоединились в горах.

– Ты думаешь, «духи» повели бы себя иначе? – поинтересовался Костя Данилов.

– Не думаю, а уверен на все сто, – сказал Марат. – Моджахеды – не солдаты первогодки из пехотного батальона. Они – горцы, воюют не один год. Охрана была бы понадёжнее. Я в этом убеждён.

Разведчики, подобрав Лядова, ушли в заранее обозначенный квадрат, где их дожидался представитель отряда. Погода утихла, и они загрузились в вертолёт. При разборке учений обе подгруппы получили хорошую оценку. Воронцов был доволен работой спецназовцов.

Ровно через неделю командир отряда пригласил к себе неразлучную четвёрку.

– Москва запросила у нас две группы для замены в кабульской роте. Я принял решение направить вас, – сообщил Воронцов без предисловия и окинул выпускников испытывающим взглядом.

– У нас есть право возражать? – осмелился спросить Данилов.

– Такого права нет. Документы уже оформлены. – Воронцов невесело улыбнулся. – По правде говоря, жаль, конечно. Рассчитывал уйти за «речку» с отрядом в полном составе. Ну, ничего. Даст бог, встретимся. Мы выступаем следом за вами. Да, кстати, – обрадовано вспомнил майор, – лейтенанта Морина я представил к присвоению очередного звания, временной срок в запасе позволяет это сделать. Обмывать это событие будете уже в дружественной нам стране. Всё.

Майор пожал на прощание руку каждому и куда-то заторопился. До отъезда они больше не виделись.

На пути в Кабул.

В Термез группа прибыла на рассвете. Тишина и уют большого города позволили расслабиться личному составу. Ещё в дороге Сергей расспросил Марата об этом городе. Из рассказа следовало, что Термез когда-то был крепостью. Потом сюда прибыли русские поселенцы и переделали, перестроили её на свой лад. Сейчас город во многом отличался от обычных среднеазиатских поселений. Стоял февраль, и деревья были ещё обнажены, но стоило бросить беглый взгляд на аккуратные домики, и можно было легко вообразить, как выглядят они в окружении цветущих яблонь, как ласковые солнечные лучи пробиваются через их кроны.

Прибывших разведчиков встретил подполковник с петлицами мотострелка. Он вышел из «уазика», представился:

– Подполковник Смирнов. Уполномочен встретить вас и временно расквартировать в нашей части. – Он протянул руку, поздоровался.

– Старший лейтенант Новиков. Возглавляю прибывшую группу, – ответил на приветствие и представление Миша.

Подполковник пожал руку каждому офицеру и прапорщику Данилову. Они представились и отошли, встав в полукруг.

– Трое суток придётся позагорать, – сообщил Смирнов. – Подойдут мотострелки и десантники, будете двигаться сводной колонной. Задача на сегодня: снять БМП с платформ и отогнать в часть. Вопросы есть?

Голос подполковника прозвучал высокомерно и повелительно. Спецназовцам это не понравилось. Командовать группой могли лишь несколько высокопоставленных лиц из штаба сороковой армии. Только по причине того, что разгрузка и расквартирование было поручено холёному подполковнику, разведчикам пришлось смириться и промолчать.

– Чупеня, ко мне! – раздалась властная команда Смирнова.

Прапорщик Чупеня, низкорослый, стриженый под «ноль» увалень на кривых ногах, вывалился из «уазика» и подбежал к командиру.

– Свяжись по рации с Тихонюком, пусть вышлет автобус. Поедешь вместе с ними. Палатки поставили вчера, сам видел. В общем, расквартируй и поставь на довольствие. Меня отвези в часть.

– Есть! – отозвался Чупеня ретиво.

– Спасибо за заботу, товарищ подполковник. Автобус не нужен. Оставьте прапорщика, мы прибудем на броне, как только выгрузимся, – вежливо поблагодарил Миша Новиков.

От подполковника не ускользнул оттенок иронии, полной сарказма. Его глаза бешено завращались, он с негодованием выпустил воздух. Не привык, видать, офицер, чтобы ему возражали.

– Что значит, автобус не нужен?

Язык подполковника зудил от сильного желания повластвовать над прибывшими, приказать им, заставить подчиниться, унизить за скрытую насмешку. Увидев, как невозмутимо держатся офицеры спецназа, он махнул рукой.

– Чёрт с вами! Было бы предложено. Чупеня! Отставить связь с Тихонюком!

– Есть! – прапорщик козырнул и вновь уставился на подполковника с преданностью раба.

– Чего лупишься? Поехали! – раздражённо выпалил Смирнов, и «уазик» укатил.

С трудом согнали с платформ БМП. Приданные разведчикам механики-водители оказались зелёными первогодками, навыки вождения у них почти отсутствовали.

– О чём только думают наверху? – возмутился Новиков. – Ладно, не дали БТРов и подсунули сраные БМПэшки, так ещё и посадили в них желторотиков. Перебьют при первом же задании!

Механики виновато хлопали глазами и с удесятерённым усердием старались доказать старшему лейтенанту, что они не такие уж неумехи, как думает о них он.

К палаточному городку, где отряду предстояло переждать три дня до окончательного формирования колонны, подлетели почти на предельной скорости. Прапорщик Чупеня показал палатку, где прибывшим спецназовцам предстояло провести трое суток. В палатках были установлены буржуйки, и вечером ощущалась духота, а под утро стало холодновато.

На следующий день разведчики, позавтракав, пошли знакомиться с городом. На небольшой площади стояли лавки. Перед ними на длинных печах дымились котлы с пловом и шурпой. Неподалёку были устроены навесы из плетёного камыша. Под навесами стояли столы и скамейки. Новиков предложил присесть.

– Миша, ты завтракал час назад. На кой хрен тебе эта жирная баранина? К тому же с утра? – попытался отговорить его Данилов. – Идем лучше в центр. Там Марат покажет нам узбечек без паранджи и шаровар. А пожрать всегда успеется. Армия гарантирует нам пайку.

На лице Суванкулова мелькнула добродушная усмешка.

– Сегодня, к сожалению, ты не прав, прапорщик Данилов. В жизни всегда есть место подвигу, а в желудке – хорошему плову. Ведь это не какая-то перловка – для брюха уловка, а настоящий восточный плов! Серый, ты согласен со мной? – спросил Новиков, пытаясь заручиться поддержкой.

– Полностью, – ответил Морин. – Готов питаться впрок, как верблюд запасается водой. Ты уж прости Костю за недальновидность. Он молод, перспективы не усматривает. Подрастёт – поймёт.

– Старики нашлись, – надулся Костя. – Недальновидный, перспективы не усматриваю! Один брякнул не по делу, и все балдеют. Я давно заметил: у вас всегда есть желание набивать свои курдюки жратвой, а потом срочно упасть в постель.

– Разве это плохо? – спросил Морин.

– Отвяжитесь вы от меня. Я своё предложение внёс, – всерьёз обиделся Данилов и насупился.

– А моего мнения не требуется? – вмешался Суванкулов, молчавший до сих пор.

– Неужели ты против того, чтобы твои друзья отведали национальное блюдо? – спросил Миша, изобразив на лице удивление.

– Вот чертяка, зацепил. Сыграл на самолюбии, что называется, – поморщился Марат незлобиво. – Ладно, пошли, любители узбекского плова.

Разведчики разместились под навесом. Средних лет узбек принёс плов. Новиков виртуозно извлёк из бушлата фляжку и, подняв её над головой, воскликнул:

– А вот и святая водица! Друзья, не желаете ли вы напиться?

– В этом и заключается моя недальновидность, да? – Данилов в сердцах сплюнул.

– Догадливый воин, но не до конца. Как принято говорить в мужской среде о женщинах? Не знаешь?

– Много чего о них говорят, – пробубнил Костя себе под нос.

Бывалые мужики говорят, что некрасивых женщин не бывает. Бывает мало спиртного. Так-то вот, салага! – довольный своим высказыванием закончил Миша диалог с Даниловым.

Тот замолчал и отвернулся в сторону.

– А вы, товарищи офицеры, что умолкли? На днях мы покидаем Союз, так неужели среди вас найдется такой, кто откажется окропить свою душу перед войной?

Лица разведчиков расплылись в улыбке.

– Где успел раздобыть? – весело поинтересовался Сергей. – А, главное, когда?

– На то я и разведчик, чтобы все операции проводить скрытно. Учитесь у профи! – Новиков, торжествуя, окинул снисходительным взглядом сидящих.

Фляжка пошла по кругу.

– А знаете ли вы, какую информацию я раздобыл? – глаза Миши засветились превосходством.

– Ну, не томи, шпион непревзойдённый.

Три взгляда уставились на лицо старшего лейтенанта.

– Наши группы под Кабулом будут временно. Потом переведут в другое место. Это так, для адаптации.

– И что? – спросил Сергей.

– А то, что Воронец наш следом идёт. Только другим маршрутом. Через Кушку. Отряды будут слиты в отдельную бригаду. Не всё потеряно.

– Что-то сомнительна твоя информация, – раздумчиво проговорил Костя. – Нахрена тогда нас выперли сюда раньше? Какова цель?

– Вот этого-то нам и не дано пока знать, – подытожил Миша.

– Думаю, что это обычная деза, – развеял надежду Суванкулов. – Служить будем пока в кабульской роте.

– До посинения или опупения, – съязвил Костя.

Просидев под навесом часа три, друзья пошли бродить по городу. Глазели на молодых узбечек и толкались на большом восточном базаре. Поздно вечером вернулись в палаточный городок.

В течение трёх дней разведчики «загорали» – бездельничали и ждали команды на выдвижение колонны. Успели познакомиться с офицерами группы спецназа из Чирчика. Старший лейтенант Фомин и капитан Семёнов – бывшие выпускники Рязанского воздушно-десантного училища, закончили факультет специальной разведки. Они-то и прояснили кое-что о предстоящей службе под Кабулом.

В конце третьего дня друзьям всё надоело и они, вернувшись в городок раньше обычного, завалились спать. И правильно сделали. На рассвете четвёртого дня поступил приказ на выдвижение.

Заурчали, заревели заводимые моторы, послышались выкрикиваемые команды на различных уровнях и, наконец, бронированная колонна-змея вытянулась на дороге. Через понтонный мост пересекли «речку» и оказались на сопредельной стороне.

«Вот и Афган, – подумалось Сергею. – Неизвестная страна с дикими обычаями. Как всё просто: написал на бумажке несколько слов из заветного желания и ты, как по щучьему велению, оказался вдруг среди чужих гор и людей в диковинных одеждах. И всё это не во сне, а наяву. А бумажка-желание, этот волшебный фант, осталась лежать в военкомате, в тощей папке твоего личного дела. И не вернуть её назад, чтобы вновь написать тем же убористым почерком, чуть пониже: хочу назад, в посёлок Лисьи Гнёзда. Не нужна мне война, не могу лишать жизни людей в диковинной одежде. Но война – не сказка. Ты добровольно выбрал путь мужчины-воина, бойца, разведчика, и возврата нет. Всё. Концы обрублены. Впереди семисоткилометровый марш до Кабула».

Длинная колонна боевых машин, словно большая ленивая змея, медленно ползла по степи между небольших холмов. Дорога часто петляла, но была относительно ровной. К полудню добрались до первого афганского города – Мазари-Шариф. На горизонте показались глинобитные мазанки со сферическими крышами. Не сбрасывая скорости, проследовали мимо мечети с двумя изумрудно-зелёными куполами.

– Второй раз иду через этот город, – прокричал на ухо Марат, – и второй раз вижу его унылым. Будто чумой он охвачен. В тот раз я перегонял технику. С нами афганец был. Сказывал, что в этой мечети похоронен Али – зять основателя ислама Мухаммеда. А город в переводе на русский называется Благородная гробница.

Сергей почти не слушал Суванкулова. В мыслях он был далеко отсюда. Во время коротких остановок офицеры открывали люк и смотрели по сторонам. Зима здесь, казалось, уже закончилась, лишь кое-где за холмами виднелся не растаявший снег. Земля вспухла по-весеннему от влаги и потемнела, но за бронёй завывал холодный ветер, в небе висела серая тяжёлая мгла.

«Как там, в посёлке? – подумалось Морину. – Наверно, много снегу. Обычно февральские заносы утомляли людей. Сугробы разгребали два раза в день: с утра – до завтрака, и вечером – после ужина. Что делают сейчас старики?»

Письма от них приходили редко. Отец всю жизнь не любит бумагу марать, а мать отвечала лишь после того, когда получала весточку. От жены – ни слова. Сергей не сообщал ей свой адрес и запретил родителям делать это. К своему стыду, а может, и к радости, очень скоро стал забывать Катерину. Удивляясь столь быстрым переменам в себе, стал размышлять: действительно ли он любил Катю? Может, ошибался в своих чувствах, когда произносил слова признания в любви к ней? Почему за шесть месяцев разлуки с женой, она не приснилась ни разу? Чем это можно объяснить? Подсознательным отторжением за измену? Ответа на этот вопрос не нашлось. Зато дочь Анютка, наоборот, вспоминалась довольно часто. Приходила во сне даже тогда, когда он, смертельно уставший, падал в кровать. Как говорят в спецназе, засыпал при падении. Двадцать второго февраля ей исполнится шесть лет.

«Сегодня пятнадцатое, ровно через неделю», – отметил про себя Сергей.

Всплыл в памяти её прошлогодний день рождения. Тогда он обронил нечаянно, что пять лет – это первый её юбилей. И чуть не пожалел о своих словах. За две недели до радостного события Анютка стала спрашивать:

– Папуля, а когда наступит мой юбилей?

Широко открытые зелёные глаза вопросительно смотрели на отца. Он отвечал:

– Скоро. Будильник должен разбудить меня на работу пятнадцать раз. Потом он прозвенит для тебя и напомнит о дне рождения.

– Зачем ты меня обманываешь? – удивилась дочь. – В выходные дни будильник не звонит, значит, он будет будить тебя не пятнадцать раз, а меньше.

– Ты права, дочка. Про выходные я как-то не подумал. Получается одиннадцать раз.

– А как он напомнит? – спрашивала дочь, не понимая.

– Прозвенит утром и скажет: «С днём рождения, Анюта. Сегодня тебе исполняется пять лет».

– Но он не умеет говорить.

– В этот день ты поймёшь его будильничий язык.

– Хорошо, папочка. Я буду считать эти дни на палочках.

– А ты умеешь считать до пятнадцати? – спрашивал Сергей дочь.

– Умею. Слушай.

Она принималась считать на пальчиках, пропуская несколько чисел.

– Э-э, так не пойдёт, – останавливал он её. – Если так считать – день рождения наступит раньше.

– Ну и пусть. Вы с мамой быстрее вручите мне подарки.

Катя и Сергей смеялись от души над своим чадом. Сквозь смех разъясняли поочерёдно, что так поступать нельзя. Анютка внимательно слушала, кивала головой и неожиданно спросила:

– Что такое юбилей?

– Ну, это пятая годовщина твоей жизни, только более значимая, чем обычный день рождения.

– А что такое годовщина?

– Дата, показывающая, что прошел год, и ты стала взрослее, – пытался ответить Сергей доходчиво.

Подобная дискуссия повторялась изо дня в день, две недели, пока не наступил долгожданный день рождения.

Было это всего лишь год назад. Сейчас этот срок воспринимался целой вечностью. Сергей скучал по дочери и мучился её потерей.

«Если я оставил жену навсегда, то Анютка, естественно, будет жить с ней. Мне же, в лучшем случае, остаётся надеяться на редкие встречи с дочерью. А будут ли они, эти встречи? Когда я ещё вернусь? Да и вернусь ли вообще? А вдруг вернусь инвалидом, что тогда? Нужен ли Анютке такой отец?»

Колонна внезапно остановилась, и Сергей очнулся от размышлений. Сидевший рядом боец поморщился, как от зубной боли. В его наушниках слышался сильный треск.

– Что там? – спросил Морин солдата.

– Остановка на обед. Можно сойти с брони, перекусить и оправиться. Кухня разворачиваться не будет.

Экипажи неторопливо спрыгивали с брони, закуривали и делали замысловатые движения, разминая затёкшее тело. Присаживались, кто где, и вспарывали ножом банки с кашей или тушёнкой, тянулись к термосам с горячим чаем. Укрыться было негде и всё здесь происходило одновременно: ели, пили, курили, смеялись, ругались, сидели на корточках, справляя нужду, механики осматривали машины. Один из бойцов, стесняясь справить нужду на виду у всех, сокрушался:

– До гор рукой подать, ё-моё, дотерпели бы. Там хоть валуны и кусты есть. А тут и задницу пристроить негде, садись на показ всем.

– Дурак! Боишься, что ветер насифонит в отверстие? Прыщами покроется твоя бледная красавица? А то, что душман распишется на ней из «калаша», ты не подумал? Навалить не успеешь, как к Аллаху отправишься вместе с г…!

– Ну да! – не соглашался солдат. – В этом районе «духи» не появляются, сам слышал.

– От них самих? – подтрунивал старослужащий. – Или по рации передали?

– Да пошёл ты… – выругался первый и принялся стаскивать штаны.

Отработанная пища требовала выхода.

Обед с перекуром длился недолго. Послышалась команда: «По машинам»! Механики заводили моторы, прапорщики ругались и что-то кричали. Рык первых взревевших машин заглушал их голоса и они, плюясь и матерясь от злости, взбирались на броню.

Колонна двинулась дальше. До вечера сделали ещё несколько остановок. Наконец, на горизонте показались горы. Они медленно подплывали к колонне и когда очутились совсем рядом, бронированный караван свернул в степь. Пройдя с полкилометра, он остановился на ночлег.

Впереди, у головной машины выстроилась группа офицеров. Посовещавшись, они разошлись, отдавая приказания. Вдоль колонны выставили часовых. Стало тихо. В небе горели далёкие звёзды, подмигивая продрогшим людям. При заглушенном двигателе в машине стало совсем холодно. При работе он давал всё-таки хоть какое-то дополнительное тепло.

Сергей достал из сумки свитер из козьей шерсти и поддел под бушлат. Немного потеплело. Прикорнул у стальной стены, прикрыл глаза. Сон не шёл. День пребывания в железке усталости не принёс, и в теле чувствовалось странное возбуждение. Все, кто был в машине, еле-еле скоротали её.

Ещё толком не рассвело, когда в шлемофоне радиста послышался треск, шум, потом среди этих звуков прорезался командирский голос. Пробуждение не требовало длительного промежутка времени. Быстро завелись моторы бронемашин, и колонна двинулась в путь. Бронированная змея, изгибая по дороге неповоротливое туловище, тащилась неравномерно по времени. Машины то ускоряли свой бег, а то вдруг переходили на замедленное движение, останавливались и подолгу стояли перед входом в ущелье. Никто не понимал, с какой целью это делалось.

Рядовые солдаты слушали непосредственных командиров, а те, в свою очередь, исполняли команды вышестоящего руководства. Одним словом, механизм подчинённости замыкался на начальнике колонны. Ему, в конечном итоге, доверил свои судьбы и жизни личный состав большого каравана. Никто не роптал, все повиновались беспрекословно.

Перед тоннелем на Саланге вновь остановились. Передний дозор проверял безопасность движения. Люди в машинах знали, в значительном большинстве, насколько опасен этот участок. Сидели в молчаливом ожидании.

Получив приказ двигаться дальше, в тоннель зашла одна машина, за ней другая, третья… Будто неповоротливый варан, колонна заползала в большую нору. Спустя некоторое время, хвост колонны выполз из тоннеля. Наступило всеобщее облегчение.

К концу третьего дня показались вершины высоких холмов-ориентиров близости Кабула. Ещё небольшой бросок – и вот уже окраины города.

– Слышь, Серый, перебирайся на броню, предложил Миша Новиков. – Поедем по Кабулу, как наши предки по Берлину.

Сергей принял предложение и выбрался наружу. На первых улицах города завертели глазами по сторонам.

– Смотри, Серый, и запоминай. Магазины, базарчики, фрукты и овощи. Плакаты и реклама. Ты у себя на Урале видел такое? – спросил Новиков друга возбуждённо.

– Врежется в память, факт! Как на киноэкране, честное слово!

Пестрела необычными цветами одежда афганцев. Слышались разноголосые крики уличных торговцев.

– Миша, а для чего дрова на улице? – удивился Сергей.

– Как для чего? Продают. Большой дефицит и хороший бизнес. Не раз ещё вспомнишь о них.

Сергею Морину – таёжному жителю, слышать такое было необычно. Слышались русские слова. Их выкрикивали афганцы. Несколько лет пребывания «шурави» сделали своё дело. Словарный запас афганцев пополнился русскими выражениями, в том числе и солёными. Колонна приостановилась на перекрёстке, к машине подбежали подростки. Они что-то кричали на своём языке, и только два слова, одно из которых русское, повторялось несколько раз.

– Купи чарс! Купи чарс! – кричали пацаны.

– Что они хотят продать нам? – спросил Сергей у Новикова.

– Чарс. Видишь, у них в руках тонкие чёрные сигаретки?

– Вижу.

– Это наркотики. Анаша или опий.

– Откуда ты всё знаешь?

– Через месяц и ты будешь знать всё. Я ведь как-никак второй раз в Афгане. Правда, не успел толком повоевать, но вот жизнь познать успел…

Он помолчал, думая о чём-то своём. Потом продолжил:

– Дурь распродают здесь повсюду. Среди солдат две болезни: летом – желтуха, зимой – наркота. Хотя и летом башку одурманивают.

– Ты пробовал? – полюбопытствовал Сергей.

– Было дело. Один раз.

– И что? Как?

– Хреново. Потом как с похмелья, только ещё хуже. И жрать хочется до одури, всё подряд: хлеб, консервы, рыбу, сладости – лишь бы забить брюхо.

– На кой чёрт курят, если плохо, – не удержался Морин.

– На кой чёрт пьют? – поддел его Новиков.

Оба расхохотались.

– Ты тоже попробуешь от искушения. Захочется хоть раз попробовать. Как бы наяву увидеть обнажённую женщину, послушать сногсшибательную музыку, плывущую непонятно откуда. А больше всего будешь ржать. Без причины вовсе. Хотя, у каждого – свои глюки.

– Ты это серьёзно? – удивился Сергей.

– Поживём – увидим, – неопределённо ответил Миша.

За Кабулом колонна разделилась. Группы спецназа направились к склону недалёкой горы. Там, в двух десятках палаток, обнесённых колючей проволокой, располагалась рота. Машины остановились. Механики, газанув раз, другой, заглушили моторы. Прибывших разведчиков окружили кабульские «аборигены». Солдаты принялись искать земляков. Офицеры подходили друг к другу, знакомились через рукопожатие.

Вскоре, загнав машины в автопарк – кусок территории, обнесённой по периметру всё той же колючей проволокой, – и сдав их под охрану, разместились в палатках. В прорезиненном замкнутом пространстве – дым и копоть. Дневальный, матерясь, ковырялся в «системе отопления». Печка – буржуйка по причине дефицита дров работала на солярке. Благо такого топлива было предостаточно. Над ней висел бачок с горючим, вниз опускалась медная трубка. Прямо в топке стояла обыкновенная солдатская миска, наполненная песком. Туда по капле стекала солярка. Система была настолько примитивной, что её эксплуатация не требовала особых навыков, тем более знаний. Всё наглядно, на виду. Главное – вовремя чистить дымовую трубу, быстро обрастающую сажей. Иначе нарушалась тяга.

– Твою мать! Салабон грёбаный! Я тебе покажу, как дневалить нужно! – чихвостил дневальный какого-то солдата из предыдущего наряда. – Сделаю из тебя классного трубочиста! Это ж надо – деда нагнул! Долго помнить будешь, сучара!

– Перепачканный сажей служивый стучал по трубе металлическим прутком, надеясь таким способом отбить наросты сажи. Офицеры сгруппировались в углу палатки, на тумбочке появилась бутылка виски.

– С прибытием! – произнёс один из офицеров с короткой стрижкой. Он давно ждал замены и сейчас, увидев воочию прибывших их Термеза, был безмерно счастлив. Как же, на дублёра уйдёт недели две, не больше, и он улетит в Союз. Война для него закончилась, и памятью о ней останется лишь глубокий шрам на подбородке. Отрада – таков был позывной офицера – посмотрел в лицо Сергея и спросил:

– Позывным проштампован?

– Зови Партизаном, – ответил Морин неожиданно для себя.

– Ну что, Партизан, скажи что-нибудь, – обратился к Сергею Отрада.

– Чтоб пройти нам свой срок без смертей, – Сергей поднял кружку перед собой.

– Война без смертей не бывает, – заметил Суванкулов. – Если нет погибших, значит, войны не было, а имело место всего лишь урегулирование конфликта.

– Философ, – отметил Отрада, не подозревая, что попал в точку с позывным Суванкулова.

– А я предлагаю выпить за удачу, – добавил Костя Данилов своё пожелание. Разведчики выпили, выдохнули, крякнули, закусили.

– А ты как обзываешься, прапорщик? – спросил Костю Отрада, задавшись целью окрестить всех прибывших.

– Пока не определился, – пожал плечами Данилов, кожа на лбу собралась в комок задумчивых морщин.

– Мужики, быть нашему прапорщику Удачей. Баста, – заявил новый знакомый.

Офицеры допили бутылку и легли спать. Через минуту Костя-Удача повернулся к Новикову и спросил:

– Миш, а почему тебе не нашлось позывного у старлея?

– Почему, почему – по кочану! Спи.

– Нет, Миша, без позывного ты не заснёшь, – не отступался прапорщик. – Я видел, как ты протопал по палатке. Пыль до сих пор не села. А коли так, значит, ты кто?

Новиков молчал и не шевелился, никак не реагируя на болтовню Кости. Тому явно не хотелось спать.

– Слон ты, Миша, вот кто.

Марат и Сергей тихо хохотнули. Новиков не реагировал. Он уже спал. Впереди у них была полная неожиданностей служба в Афганистане.

Первый бой.

Горячий и душный афганский день, смердящий запахами солярки, едкой хлорки и вонью раскалённых прорезиненных палаток, пропитанный жёлто-серой пылью, медленно угасал. Воздух был недвижим, но едва уловимый свежий поток уже скатывался с гор и мягко струился по земле.

Три друга – два офицера и прапорщик – лежали ничком, голова к голове, ноги разбросаны по сторонам и с высоты птичьего полёта, вероятно, являли собой замысловатую трёхконечную звезду.

– Партизан, что ты думаешь о сегодняшней засаде? – вяло, словно спросонок, спросил один из лежащих.

– Завтрашней, – поправил другой.

– Пусть завтрашней, – согласился первый, – какая разница, если выходим сегодня.

– Операция начнётся завтра, не унимался второй. Ему явно хотелось подзудить товарища, немного взвинтить того и вывести из полусонного состояния.

– Отвяжись, Философ. Вечно ты влезаешь в разговор со своими ненужными поправками.

– Что молчишь, Партизан? – настаивал на ответе Удача.

– Ничего. Ровным счётом – ничего. Засада, как засада. Такие у нас уже были и предстоит ещё много, ей подобных.

– Задача уж больно простенькая, настораживает… Ротный изложил её, как прогулку в горы.

– Костя, ты чего клювом по сторонам водишь? Отсыпал тебе капитан горстку зерна на завтра – вот и клюй её по зёрнышку до конца, и не заморачивайся, – вновь вступил в разговор Философ. – Ротный доверил тебе подгруппу, а он знает, что делает.

Данилов перевернулся на спину, посмотрел вверх в ослепительно синее небо, прищурил глаза и совсем тихо, бесцветным голосом произнёс:

– Тревожно как-то на душе…

– С чего вдруг? – спросил Сергей Морин.

– Группа у нас сводная, часть солдат из молодняка. Они ещё вчера стояли перед нами с вещмешками и шинелями в скатку. Есть определённые сомнения.

– Какие ж они молодые, если прошли учебку в Союзе. Шесть месяцев полной программы бойца спецназа, – не согласился Марат. – Такие же пацаны, как и ты, если уж на то пошло.

– Это кто пацан? Я!? – Костя вскочил на ноги, принял стойку, глаза блестели гневом.

– Стоп-стоп, мужики, – поднялся Сергей и вовремя встал между спорщиками. Марат уже готов был к поединку.

– Вы что, очумели? Остыньте, горячие парни!

Сергей ухватил Данилова за локоть и спокойно произнёс:

– Чего взбеленился? По возрасту ты старше их всего на пару лет. Это и имел в виду Марат. И ничего другого, понял?

– Да, конечно, ничего другого, – со злой усмешкой повторил Костя.

– Партизан прав. Только это я и имел в виду, – примирительным тоном пробурчал Суванкулов. – А ты сразу в занозу полез, как дворовой забияка.

– Да пошёл ты… – хмуро ответил прапорщик и побрёл в палатку.

– Знаешь, что его тревожит? – Сергей пристально посмотрел в лицо Суванкулова.

– Что?

– Завтра у него первый самостоятельный выход. Возможен встречный бой, и ему придётся распоряжаться жизнями этих парней.

– И что?

– Косте западло сломаться. Два года в десанте учили выживать, убивать. Шесть месяцев – в спецшколе. Тоже учили. А завтра – экзамен. Понимаешь?

Суванкулов неопределённо пожал плечами.

– Раз учили – будет убивать, – спокойно произнёс Марат. – Для меня все душманы – это бараны. Их надо резать и точка.

Сергей смотрел на друга и не узнавал его. Совсем недавно тот говорил тоном рассудительного человека, жизнелюба, и вдруг в глазах его появился незнакомый блеск, похожий на холодный огонь в глазах волка.

«Что это? Неужели он и был таким – холодным, расчётливым, жестоким? Или я совсем мягок и нерешителен»? – подумалось Сергею.

– Пошли готовиться к выходу, – буднично произнёс Марат и, хлопнув Сергея по плечу, весело улыбнулся. Взгляд был обычным, доброжелательным, чуть с прищуром.

– У меня всё готово, – так же спокойно сообщил Морин.

Когда из-за гор появилось бледное лицо луны, из парка выкатили БМПэшки. Офицеры приказали грузиться, и солдаты впрыгнули на броню, получая последние наставления. Гусеничные машины, изрыгнув несколько облачков чёрной гари, ушли в ночь.

Морин посмотрел в звёздную бездну неба и вспомнил ту, последнюю свою ночь в родном посёлке Лисьи Гнёзда. Вот также смотрел он в небо, и звёзды были теми же самыми. Видел Венеру. Вот она здесь, светит ярче других, переходя за ночь с одного края неба на другой. Но те ли тут звёзды, что были там? Вернее, такие же или нет? Сергей вглядывался в небо, задрав голову. Какие-то чужие, холодные. От них исходят пустота и тревога. Небо казалось плотным и тяжёлым. Оно, словно живое, медленно опускалось к земле и готовилось раздавить своей тяжестью горы, технику, людей. И луна, как и остальные звёзды, являясь одной из частиц этого чёрного тяжёлого бархата, смотрела на людей безрадостно и даже устрашающе, как бы напоминая о предстоящем бое и возможной смерти. Лица солдат хмурые и такие же бледные, как сама луна.

Чёрное небо и смертельно-бледная луна мгновенно сделали ночь тревожной, и она напрочь выветрила из голов солдат напутствие замполита роты. Он очень старался наполнить сердца бойцов бесстрашием, хотел, чтобы ему верили, брали с него пример.

Когда над вершинами гор ещё догорал закат, старший лейтенант неторопливой походкой выплыл из палатки. На нём полевая форма, хромовые сапоги начищены до блеска. Лицо выбрито до синевы и было сродни его хромовым сапогам, так же блестело, только не давало отражения. Портупея затянута на талии. На погонах ярко блестели три звезды старшего лейтенанта. Старший сержант Самсонов в полную силу могучих лёгких орёт:

– Равняйсь, Сми-ирна-а!

Строй замирает, Самсонов подбегает к замполиту с докладом. Замполит поднимает ладонь к козырьку панамы, выслушивает доклад, здоровается. Разноголосый хор молодых лужёных глоток отзывается эхом. Старлей подаёт команду «Вольно». Самсонов дублирует. Начинается завоевание сердец воинов-интернационалистов. На фоне серого уныло-мрачного пейзажа степи и гор звучит пламенная речь.

– Солдаты! Через несколько часов вы отправитесь на выполнение боевой задачи. Лёгких операций не бывает. На каждом шагу вас подстерегает опасность. Она смертельная, потому как враг жесток, изворотлив и коварен. Но, что бы не произошло на вашем пути – помните: вы здесь, в дружественном нам Афганистане, с добрым намерением, с доброй волей. По просьбе афганского народа все мы исполняем священный интернациональный долг, мы защищаем интересы революции. Сегодняшний выход может быть труднее предыдущих, может быть, придётся очень горячо. Но запомните: советский воин отличается бесстрашием и умением воевать. Я глубоко уверен, что ни один из вас не струсит, не смалодушничает. Поверьте, трусость можно преодолеть и изжить совсем, а в бою не страшно. Тот, кто идёт в засаду не в первый раз, согласится со мной, что при стычках с душманами появляется азарт боя, когда о смерти человек не вспоминает вообще.

Замполит говорил много, а строй потихоньку позёвывал. Наконец, подана команда «Разойдись!», и солдаты разошлись по палаткам, став смелее, бесстрашнее, презирая боль и смерть. Довольный чётким исполнением своей миссии старший лейтенант уплывает обратно в палатку. На боевых операциях он не был ни разу, видимо, не позволяла фамилия – Совразов. И не понять таким людям, что страх смерти непреодолим, потому что живёт он в человеке наравне с радостью и весельем и точно так же ожидает лишь своего часа.

А группа спецназа продолжала двигаться в сторону гор.

– Слушай, Катай, – пытаясь перекричать злобное урчание мотора, обратился к соседу по броне молодой Шерстобитов.

– Чего тебе? В сортир приспичило? – недовольно отозвался Катаев.

– Не-е, не могу врубиться в одну деталь.

– В чё ты не въезжаешь? – без особого интереса задал вопрос старослужащий.

– Почему мы прём на БМП и гремим на весь Афган, когда должны тихариться? Нас уже слышно в каждом кишлаке.

– Расслабься и не пори хренотень. Первый раз идёшь?

– Первый.

– Оно и видно. На замену желтушечникам прислали?

– Не знаю. Наверно. А вообще я в Термезе парился.

– Из блатных?

– Почему?

– Жаргон уркаганный.

– Там все так говорят.

– И командиры?

– Ага. Там бардак, здесь лучше.

– Дурак ты, Шерстобитов.

– Это почему же? – с обидой спросил доброволец из Термеза.

– Стреляют частенько, однако. Бывает, и убивают.

– Почему ты здесь?

– Я – другое дело. И вообще, Шерстобитов, заткнулся бы ты. Потеряю голос из-за тебя, потому что ору громче мотора. Мне его не перекричать, он железный.

– А почему идём с потушенными фарами? – не унимался солдат.

– Заткнись, я сказал!

Сергей слышал разговор двух солдат и отлично понимал, почему он затевается. Если молчать, сидя на броне, начнут мерещиться душманы за каждым валуном и пригорком.

Шерстобитов попал в группу случайно, такое бывает даже в спецназе. Накануне отправили в Кабул с желтухой – бичом летнего периода – сразу девять человек, вот и восполнили пробел такими бойцами, как солдат Шерстобитов. К сожалению, рядовой состав комплектовался не всегда командирами групп и даже рот. При желтушечном периоде – тем более. Эта стерва – болезнь валила людей без разбора. Не помогали и десятикратные дозы хлорки. Шерстобитов – новичок, ему навязчиво кажется, что тишина в горах вот-вот взорвётся выстрелом из гранатомёта и вспорет ночь ослепительной вспышкой. Либо свинец брызнет, словно дождь по броне, приглушённый рёвом машины, и посыплются люди на каменистую землю. Кто знает, что сейчас у него в голове. Одно доподлинно известно – страх. Он сидит в каждом новичке. Но и потом страх не пропадает. Перед каждым поиском каравана он появляется вновь, притуплённый, загнанный далеко вглубь сознания.

Бронемашины, достигнув предельной высоты, сбросили с брони разведчиков, присосавшихся к ней, как большие насекомые, и ушли обратно, не включая фар. Некоторое время ещё был слышен звук удаляющейся бронетехники, затем он пропал. Солдатам разрешили сделать пятиминутный привал, офицеры провели рекогносцировку. До нужного кишлака, откуда могло исходить предполагаемое нападение, оставалось километров шесть. Проверили снаряжение, попрыгали на месте, похлопали друг друга и скорым шагом направились к кишлаку.

Двигались бесшумно, переговаривались шёпотом при крайней необходимости. Как и было сказано командиром роты, в полутора сотне метров от дувала стоял разрушенный дом. Едва различимо забелели его стены.

– Партизан, занимаешь позицию здесь, – распорядился Суванкулов. – Отличное место для наблюдения.

– Добро, командир, – отозвался Морин.

Уже несколько месяцев каждый из офицеров носил позывной, но Сергей никак не мог к этому привыкнуть и называл Марата Философом лишь в радиоэфире или на хмельной вечеринке. Данилов же, в отличие от него, кажется, совсем забыл настоящие имена и фамилии. Все у него были под кличками, и солдаты в том числе. Он числился мастером своего дела и если уж наделял бойца прозвищем, то делал это метко и не оскорбительно.

– Мы в спецназе, а не в колонии. У нас кличка – позывной, у воров – погоняло, – внушал прапорщик. – Зарубите себе это, где посчитаете нужным, хоть ножом на заднице.

Солдаты его побаивались, но уважали за справедливость. На задание шли двумя подгруппами, общее руководство капитан Оборин, командир роты, возложил на Суванкулова. Подгруппы возглавили лейтенант Морин и прапорщик Данилов.

– Я с двумя четвёрками буду в полукилометре левее тебя, по другую сторону дороги. Видишь над горизонтом холм? Мы будем за ним.

– Понял, командир, – ещё раз серьёзно ответил Сергей.

– Да будет тебе, Партизан, – фыркнул Марат. – Командира нашёл.

Сергей не отреагировал и, решив уточнить информацию Оборина, спросил:

– Как считаешь, колонна вовремя двинется?

– Партизан, я слышал то же, что и ты. Уж не трухнул ли? – тихо спросил Марат, чтобы не услышали солдаты.

– Вроде нет, может, позже очко сожмётся, когда «духов» начнём мочить, – спокойно рассудил Морин.

– Тогда всё будет яхшы, я надеюсь. Пора. Я пошёл. До встречи.

Философ пожал руку.

– Удача, – прошипел он в сторону прапорщика. – Ты чего в стороне затихарился?

– Хочешь за мосёл подержаться? На! – Костя протянул руку.

– Ну, ты и заноза, Костян. Всё ещё дуешься?

– Ничуть. Просто ты как командир группы обязан был разъяснить мне детали операции, а ты что-то не договариваешь. Вот я и дорабатываю в сторонке, домысливаю.

– Трепло, но тихое, – обронил Суванкуов незлобиво. – Вернёмся – позывной переиначим. Идёт?

– За что? – изображая недоумение, спросил Данилов, улыбаясь.

– За всё. Хотя бы за то, что хочешь быть хитрее всех. Вон, в кроссовки переобулся. Думаешь, ночь, оно как бы и не видно, не так ли?

– Как усмотрел, Философ? Они же чёрные.

– Солдаты завидовали, подслушал.

– Ну, джигит! Настоящий разведчик, наблюдательный.

– Всё, кончаем трёп. Ещё раз обращаю ваше внимание: сидим и ждём, замерли и не высовываемся, – назидательным тоном проговорил Суванкулов. Друзья повторно пожали руки и растворились в ночи.

Партизан расположил солдат таким образом, чтобы исключалась малейшая возможность засветиться. Все замерли, дожидаясь рассвета.

На войне страшнее всего ждать. Неизвестность давит, заставляя долгие часы находиться в напряжении.

«Лишь бы ночь прошла спокойно, лишь бы «духи» не обнаружили раньше времени», – не единожды думалось Сергею.

Через два часа он подозвал радиста, проверил связь с Философом. Обстановка оставалась спокойной. Слух был обострён настолько сильно, что Морину на миг показалось: проползи сейчас рядом какой-нибудь жучок, он услышит его передвижение. Ножки насекомого будут стучать в ушах, как цокот лошадиных копыт.

Часы до рассвета тянулись неимоверно долго. Стрелка на командирских часах, казалось, сократила свой бег и двигалась по кругу медленнее в несколько раз.

«Надо полагать, моджахеды действительно очень хитры и изобретательны, раз наше командование в срочном порядке увеличивает количество отрядов спецназа», – думал Сергей, коротая время. На нескольких вылазках в поисках караванов с оружием, где Морин ходил дублёром, фигурки душманов виделись маленькими оловянными солдатиками. Они всегда успевали сниматься с позиций раньше, чем туда ступала нога разведчиков. Почему так происходило – для Сергея оставалось загадкой. Либо командиры, отвоевав по полтора года, инстинктивно желали остаться в живых и специально планировали засады так, чтобы «духи» могли отойти в горы, либо у тех был нюх особый, как у горного хищника.

Правда, на этот счёт имелся ещё один вариант: не было просто-напросто серьёзных караванов на контролируемом участке. Но всё это в прошлом. Сейчас цель засады совершенно иная. Ждать до рассвета, ждать сутки до следующего восхода солнца, ждать до посинения, до отупения, но ждать и дождаться, когда душманы, как шакалы, выползут из скал. А они обязательно выползут, почуяв лёгкую добычу – пацанов на бензовозах с одним «калашом» на коленях, уставших за многокилометровый марш из Термеза и заторможенных перед Кабулом от перегрузок.

Капитан Оборин сказал:

– Если вдруг духи вздумают напасть на колонну бензовозов – уничтожьте, мужики, слуг Аллаха, всех до единого. Никакой речи о пленении. Таков приказ из дворца. Вы поняли? Всех, любым способом! Мы пацанов своих теряем, их матерям скорбные вести шлём.

Комроты намекнул ещё на одно возможное обстоятельство, но не озвучил, что оно собой представляет, сославшись на преждевременность.

– Всё будет зависеть от ваших результатов, дополнительные распоряжения получите по связи, – сказал он.

А время тянулось медленно. Где-то рядом затаился Удача со своими бойцами. Сергей поводил взглядом по сторонам, надеясь что-либо обнаружить. На горизонте брезжил рассвет, но ночь прочно цеплялась за окружающее пространство. Ничего настораживающего.

«Вот уж кто рискует жизнью постоянно, – подумал Сергей о водителях автомашин с топливом. – Всегда под прицелом душманов, настоящие смертники. Сидят на топливозаправщиках, как на пороховой бочке».

После пяти часов утра показалась колонна. Вот она поравнялась с тем местом, где укрылась группа Философа. Машины двигались с большой скоростью. Водители, по всей вероятности, достаточно хорошо изучили повадки моджахедов и старались быстрее проскакивать опасные участки. Сергей внимательно наблюдал за колонной. Было тихое афганское утро и, казалось, ничего не предвещало опасности. Нервничавшие поначалу бойцы понемногу успокоились.

И вдруг впереди колонны раздался взрыв. Первый «КАМАЗ» резко затормозил. «Духи» появились словно из-под земли и начали обстрел из гранатомётов. Вторая граната попала в цель. Сквозь облако взметнувшейся пыли мелькнуло пламя, и стало ясно, что головная машина загорелась. Бойцы зашевелились и Сергей так же, как и его подчинённые, ощутил в себе непреодолимое желание помочь водилам.

– Лежать и не высовываться! – негромко скомандовал он. – Мы им ничем не поможем.

Команду передали по цепочке. Вторая машина, чуть сбавив скорость, обошла горящую и, немного виляя, пыталась скрыться за поворотом под свисающими скалами.

«Молодец солдат, – отметил про себя Сергей. – Давай жми, парень, прячься скорее в нише».

Загорелась ещё одна машина. Её также обходят стороной остальные и рвутся за поворот. Разведчики, наконец, засекают моджахедов и по команде Морина скрытно продвигаются к ним.

– Человек пятнадцать, – бросает на бегу Данилов. – Захожу слева, Партизан.

– Давай, Удача, я сажусь на хвост. В бой не ввязывайся.

– Понял, Партизан, шарю слева.

Колонна, потеряв четыре машины, удачно улизнула под отвесную стену и остановилась. Смелые водители, выскочив из кабин, дали по несколько очередей в сторону «духов». Потом, поняв всю бесполезность затеи, прекратили стрельбу. Моджахеды исчезли так же внезапно, как и появились.

Сергей связался с Суванкуловым:

– Философ, слышишь меня?

– Слышу и вижу. Иду следом.

Моджахеды ушли недалеко. Они чувствовали себя безнаказанно. Облюбовав полянку, не таясь, расположились на ней. Ближе всех к ним был Удача со своей четвёркой.

– Атакую, – подал он сигнал Морину.

– Поддержу с фланга, – показал жестом Сергей.

Моджахеды в грязных черно-зелёных «пакистанках» сидели и оживлённо разговаривали.

«Победу празднуют, суки аллаховские», – пронеслось в голове Сергея.

Разведчики одновременно открыли огонь из всех стволов и начали расстреливать людей в «пакистанках». Части моджахедов удаётся скрыться за ближайшими уступами скал. Удача с бойцами пытается зайти им наперерез и огибает скалу сбоку. Но когда схватка, казалось бы, завершилась и солдаты, отойдя от горячности боя, возбуждённые, стали стягиваться к месту начала атаки, происходит непонятное. В спины разведчикам раздаётся автоматная очередь, за ней другая, третья, и поляна заполняется лаем «калашниковых». Разведчики упали на землю, кто где, лихорадочно соображая, что же произошло.

– Твою мать! Это был всего-навсего дозор! – догадавшись, прокричал Морин Данилову.

– Так точно, Партизан! Мы попали в клоаку! Я сейчас свяжусь с Философом, он где-то близко.

Радист быстро связался с Суванкуловым.

– Я вижу их, человек сорок. Зашел с тыла. Продержитесь чуток, мужики. Ща мы им нашпигуем свинца!

Через несколько минут показалась первая десятка моджахедов. Пригибаясь, они перебегали от укрытия к укрытию. За ними двигалась вторая группа, человек пятнадцать, чуть правее, обходя с фланга четвёрку Данилова. Пять стволов прапорщика лупанули в сгрудившуюся группу «пакистанок». Четыре человека остались лежать, остальные спрятались за валунами.

«Почему медлит Философ? – недоумевал Сергей. – Сейчас «духи» очухаются, и тогда хрен их выкурить из-за камней». Он успел заметить гранатомётчика, скрывшегося за уступом в скале. Удача тоже увидел его и, прикинув в уме сложившуюся ситуацию, крикнул:

– Партизан, прикрой!

Пригнувшись, побежал вправо. Оттуда было легче достать гранатомётчика. Отбежав метров двадцать, прапорщик залёг. Послышались одиночные выстрелы.

«Молодец, – подумал Сергей, – перевёл огонь на одиночный, значит, бьёт прицельно».

Гранатомёт высунулся из-за камня и тут же раздался одиночный выстрел Данилова. Гранатомёт упал на землю.

«Завалил», – удовлетворённо отметил Сергей.

«Духи» переползли за холм и замолчали. Потом, поняв, что перед ними «шурави» в небольшом количестве, открыли по позиции Морина плотный огонь. Два бойца – Шерстобитов и Катаев, – лежали, уткнувшись лицом в землю.

– Отходим! – прокричал Сергей и выпустил две короткие очереди по высунувшимся «духам».

Шерстобитов и Катаев вскочили в полный рост и, стреляя из автоматов по холму, побежали к прапорщику.

– Идиоты! Ложись! – прохрипел Сергей. – Жить надоело, вашу мать!

Но солдаты не слышали его. Азарт боя вперемежку со страхом захватил их. Шерстобитов бежал и что-то орал. Вдруг он остановился. Закачавшись, медленно опустил автомат и упал. Вслед за ним зашатался Катаев и, развернувшись, почему-то побежал назад, к Сергею. Добежал и упал. Изо рта появилась кровавая пена. На правой стороне груди, медленно увеличиваясь, виднелось красное пятно.

«Салабоны, твою мать! Начитались боевиков, стрелять от пупа вздумали, засранцы»! Внутри у Морина кипела злость и бессилие.

«Вот тебе, Серега, и первая кровь. Она на твоей совести», – пришла внезапная мысль.

И тут в спину моджахедам ударил Суванкулов. Раздался чей-то испуганный вопль, без промедления застучали автоматы «духов». Приподнявшийся сержант Радомский, готовясь к перебежке, издал глухой стон и тяжело завалился набок. Рядом кто-то матерно выругался. Грязные «пакистанки» заметались у холма в замешательстве и снова побежали к позиции Морина. В поле зрения появился гранатомётчик. Сергей выловил в перекрестье прицела его фигуру в халате, потянул пальцем спусковой крючок. Силуэт дёрнулся и упал. Выручил подбежавший Данилов. Он швырнул в бегущих одну за другой две гранаты. Остальные «духи», забрав резко в сторону ущелья, стали поспешно отходить. Подошёл Суванкулов с бойцами.

– У тебя потери, Партизан?

– Да, – хриплым голосом зло отозвался Морин. – Попёрли, как в боевике, в полный рост. Кричал им, засранцам, залечь – не услышали. Шерстобитов убит, Катаев и Радомский тяжело ранены.

– Ладно, Партизан, сопли распускать некогда. Сматываться надо. «Духи» здесь не все были, чует моё сердце. Мы с тобой обложились, причём очень жидко: не смогли отличить дозор от основной группы. Ухватились за наживку и сели на крючок. Ну да хрен с ним, первый блин всегда комом.

– Трофимов! – обратился он к радисту. – Свяжись с ротой!

– Есть, товарищ старший лейтенант! Я мигом!

Через несколько минут Философ говорил с Обориным. После разговора отдал наушники радисту.

– У нас, узбеков, не принято ругаться матерными словами. Но сейчас мне хочется нарушить обычай предков.

– Что? – не дожидаясь окончания замысловатой речи, спросил Данилов. – Вертушки не придут?

– Придут… с запозданием.

– Тьфу, твою мать! – выругался прапорщик. – Солдат кровью истекает, моджахеды вот-вот вернутся, ты сказал ротному об этом?

– Сказал, Удача, сказал, разве не слышал? Вертушки на подлёте.

– Так отчего тебе хочется ругаться по-русски?

– Мы – разведчики или санитары?

– Выражайся яснее.

– Ротный передал просьбу пехоты.

– Ну?

– Спуститься вниз и обшарить сгоревшие машины. Забрать обгоревших водил.

– Ну, ротный, ну, Оборин! – возмутился Данилов.

– Он сказал всё правильно, – промолвил Морин. – Там тоже могут быть раненые и трупы. Моджахеды вернутся – надругаются. Этого допустить нельзя. Пошли.

– Машины сгорели, все видели, живых мы там не найдём, – пытался убедить Костя.

Спорить не стали, спустились вниз, к дороге. Подобрали обгоревших водителей, все трое успели в последний момент выпрыгнуть из кабины, но в живых остался только один. Он сильно обгорел и находился в бессознательном состоянии, бредил. Двое других были мертвы.

Подошли вертушки. Разведчики загрузили раненых и убитых, забросили трофейное оружие и взмыли в воздух. Посадку совершили в ближайшей медсанчасти пехотного полка, сдали печальный груз медикам.

Прибыли в роту, доложили о результатах проведённой операции. Оборин выслушал, помрачнел.

– Не знаю, как и докладывать. Задача, по сути, не выполнена, провалена. Купились на лёгкий успех.

Капитан заходил по палатке.

– Виноват во всём я, – не удержался Морин. – Философ был далеко, решение атаковать принимал я.

– Чего ты добиваешься? – с раздражением спросил ротный. – Совесть мучает, душа требует наказания?

– Но задача-то не выполнена, «духи» ушли…

– Это война, Морин. И сегодня был твой первый настоящий бой. Испытание ты выдержал и не береди свою душу. Она должна здесь зачерстветь, иначе воевать грамотно ты просто не сможешь.

– Правильно вы сказали, товарищ капитан, – как всегда, не сдержавшись, встрял Данилов. Справедливость для него была превыше всего. – Чья тут вина, если душманов оказалась прорва? Я уверен, что мы напоролись на них совершенно случайно. Не поверю, чтобы на безоружную колонну бензовозов следовало нападать такой толпой. Здесь что-то не так.

– Прав, Удача, товарищ капитан. Там, несомненно, готовилась другая засада или формировался караван, но мы им помешали, – высказал предположение Философ.

– Ладно, доложу как-нибудь. Ночь впереди, есть время подумать. Но «духов» мы должны уничтожить в этом месте всё равно. Для самоутверждения, если хотите. А ты, Партизан, возьмёшь завтра мой «уазик» и смотаешься в медсанчасть. Навестишь Радомского и Катаева, Шерстобитова отгрузишь в Кабул. Уловил?

– Нет.

– Что тебе непонятно?

– Я ни разу не занимался отправкой «груза – 200».

– Ах, вон оно что! Поясню. Шерстобитова заактируешь и отправишь на «консервный заводик».

– Куда… отправить? – переспросил Сергей.

– Ну…, туда, где твоего Шерстобитова в цинк запаяют, – мрачно пояснил Оборин. – Вообще-то, это дело медиков, но мы контролируем отправку всех наших «грузов – 200». Нередко бойцы теряются, исчезают бесследно.

Капитан стиснул челюсти, на щеках выступили желваки.

– Понимаешь, Сергей, я поклялся себе однажды, что все погибшие из моей роты в обязательном порядке будут доставлены родственникам. Без вести пропавших солдат в моей роте не будет никогда.

На следующий день Сергей взял «уазик» капитана и отправился в санчасть одного из пехотных полков. Добрался быстро. Зашёл в помещение, нашёл прапорщика-санинструктора.

– Мне нужно повидать своих бойцов, Радомского и Катаева. Вчера их доставили вертушкой с пулевыми ранениями в грудь.

Бритая яйцеподобная голова медика медленно развернулась, на лице выступила язвительная улыбка.

– Нема у нас твоих хлопцев, лейтенант.

– Что значит – нема? – Морин подошёл к прапорщику вплотную. От того разило самогоном.

– А вот так: нема, и всё тут. В санчасти только водила обгорелый. Твой Катаев вчера к «двухсотым» переметнулся, а Радомский пока жив, но слишком тяжёлый. Здесь нам ему глаза не открыть, поэтому мы его в Кабул отправили, вместе с Шерстобитовым. Ищи там.

Санинструктор отвернулся и побрёл по коридору. Сергей догнал его, рванул за плечо, да так сильно, что тот едва удержался на ногах

– Где мои бойцы?! – выкрикнул он в лицо прапорщику грозно.

– Чего хватаешься за грудки? – ничуть не испугавшись, спокойно спросил медик. – Русским языком сказано тебе: все твои солдатики в Кабуле, Катаев – в морге. Он скончался часа через два, как поступил в санчасть. Всё, лейтенант, не дергайся.

Он заглянул в побледневшее лицо Морина, тихо спросил:

– Недавно в Афгане?

Не дождавшись ответа, добавил:

– Понимаю, командир. Первый бой, первая кровь. Переживаешь, что не уберёг. Вполне понимаю. Мой тебе совет: хлопни самогонки, курни анаши, первое время помогает. А потом душа твоя зачерствеет, и ты привыкнешь.

– Пошёл ты… – Сергей хотел выругаться матом, но вместо матерных слов вылетело другое. – Сволочь!

Он выбежал из санчасти, сел в «уазик».

– Назад, товарищ лейтенант? – поинтересовался водитель.

– Погоди чуток. Дай связь с Обориным.

Водитель передал наушники.

– Товарищ капитан, все бойцы в Кабуле. Катаев умер. Что делать?

– Будь на связи, сообщу, – пробасил Оборин.

С оказией Сергей добрался до морга. Где находится полевой госпиталь – знали все. Но не таким ожидал увидеть его Морин. Здесь, в Афгане, всё иначе, нежели в мирной жизни. Несколько палаток прямо на земле – вот и весь морг. У палаток сидел небритый солдат-пехотинец – «старшой» по моргу. Глаза осоловелые – пьян. Увидев лейтенанта, он никак не отреагировал, лишь устало бросил:

– Пошли.

Зашли в крайнюю палатку. Вповалку, плотно друг к другу лежали изуродованные тела. Те, которых опознать невозможно – обгорелые куски мяса или обезглавленные трупы, лежали в углу. Сергей растерялся.

– Чё встал? Ищи, – вывел его из оцепенения «старшой».

Как парализованный прошёл Морин до конца палатки. Шерстобитова и Катаева среди обитателей морга не оказалось. Бойцы лежали в углу третьей палатки.

– Эти? – Пьяный солдат, держа шариковую ручку в ладони, указал оттопыренным пальцем на погибших разведчиков.

– Они, – хрипло выдавил Сергей.

– Счас. Помечу.

Он наклонился к мёртвым солдатам и посмотрел на Морина.

– Ну?

Отупевшие мутные глаза «старшого» выпучились, словно бильярдные шары над лузой. Круглое обрюзгшее лицо будто окаменело. Рот с полным отсутствием губ, что щель, прорезанная штык-ножом, шумно выпускал спертый воздух

– Ну? – нетерпеливо повторил он.

– Что? – не понял Сергей.

– Диктуй фамилию и часть.

Морин продиктовал. «Старшой» прямо на задубелой коже вывел ручкой фамилии бойцов и номер части.

Глаза Катаева, когда-то голубовато-синие, как свежие васильки, стали серыми и стеклянно смотрели через полуприкрытые веки. Словно осень коснулась их, и они пожухли, и никогда уже не расцветут, даже если на землю придёт весна. Будто во сне Сергей Морин покидал морг.

Зимний праздник под Кабулом.

Приближался Новый год. Зимние дожди в Афганистане не являются большой редкостью, и заканчивающийся год не стал исключением. Степи набухли от излишней влаги и стали серьёзным препятствием для бронетранспортёров. При отличных боевых качествах этих машин они всё-таки увязали, заставляя офицеров вспоминать всех матерей на свете и приветствовать их отборной бранью. В конечном итоге при планировании операций бронемашины в расчёт не брались, прорабатывались пешие варианты передвижения. Разведчики рассчитывали только на себя и таскали тяжёлое снаряжение на плечах, глубоко утопая сапогами в жидкой холодной земле. Перед Новым годом засады не планировались. Перевалы позаносило снегом, и передвижение караванов застопорилось. «Духи» тоже получили передышку и попрятались в отдалённых кишлаках, либо зимовали в Пакистане.

Разведчики отдыхали, набирались сил. Офицеры знали, что отдых продлится недолго – недели полторы-две, не больше. Потом они опять пойдут в засады или будут совершать внезапные нападения на кишлаки. Но всё это будет потом, а пока – отдых, праздник, расслабуха. Зимой не отдыхают и работают без передышки только печки-буржуйки. Они круглосуточно топятся и почти всегда стоят румяные, источая в палатке душно-вонючее тепло. Но это, все-таки, лучше, чем мёрзнуть в засадах многие часы.

К городку, где базировались спецназовцы, подтянули мотострелковый полк, и сейчас разведчики стали не одиноки. Скрытая неприязнь между родами войск присутствовала, но разведчики отличались миролюбивым характером, поэтому жизнь в городке протекала, можно сказать, сравнительно спокойно. Некоторые офицеры обоих подразделений даже подружились. Мотострелки имели в городке некоторое преимущество: у них имелась медсанчасть. Заведовал ею усатый капитан по фамилии Мельниченко. Его хозяйство располагалось в двух больших палатках и одном кунге, снятом с автомашины. В подчинении капитана был хирург и несколько медсестёр. По меркам войны это было уже кое-что и немного сверху. Так оценил ситуацию однажды Костя Данилов. Правда, женщины-медики не являлись образцом морально устойчивых особ, и за ними тянулся длинный шлейф всевозможных сплетен. По одной из версий следовало, что все медсёстры, без исключения, приехали в Афганистан подзаработать. При этом имелось в виду, что они, как и все остальные, будут получать в Союзе два оклада и один здесь, под Кабулом, в виде чеков. Речь шла о совершенно другом заработке. Они, якобы, отдавались офицерам за один-два месячных оклада в чеках, так как рублей здесь, естественно, не водилось. Деньги остались в Союзе. Но, как бы то ни было, отсутствием внимания со стороны мужской половины медсёстры не страдали.

За неделю до Нового года подмёрзло, и пошёл снег. В некотором приближении погода смахивала на российскую. Все, кто был в палатках, высыпали наружу.

– А я что говорил? На Новый год обязательно выпадет снег. Вспомнили? – восторженно проговорил Костя Данилов.

– Не убеждай нас, Тихий, что ты предсказатель. Просто угадал, совершенно случайно.

Настроение у разведчиков было приподнятым, они радовались, как дети, наблюдая, как падают крупные пушистые снежинки. Следует отметить, позывной «Удача» у прапорщика не прижился. С подачи Суванкулова его стали называть Тихим, потому что тот, обутый однажды в кроссовки вместо положенных сапог, смог бесшумно подкрасться к «духам» с тыла и забросать их гранатами. Позывной приклеился надёжно. Костя Данилов стал Тихим.

– Угадал – не соврал, – заметил Костя и осторожно сгрёб снег огромными ладонями. Подержал немного и стал мять его, с хрустом прессуя в комок. Потом резким движением руки запустил снежок в Морина. Сергей увернулся, снежный комок ударился в прорезиненную ткань палатки и разлетелся вдребезги.

– Мужики, надо подумать, чем мы спрыснем новогодний праздник, – озабоченно произнёс Новиков, заглядывая в лица друзей.

– Шампанского нет, а праздник встретить хочется по-настоящему. Чтоб зазвенели стаканы после мудрёного тоста нашего Философа. Ох, как хочется! – закончил коротенькую речь Новиков.

– В чём проблема? – спросил Сергей, кивком головы указывая на палатки медиков. – У них всегда есть.

– У них-то есть, да не про нашу честь, – удручённо протянул Новиков.

– Какая тут может быть безнадёга? – Данилов, как обычно, выразил крайнее удивление.

В бытовых вопросах для него проблем не существовало. Он мог достать, словно из-под земли, казалось, всё что угодно

– Есть наводка – будет водка! – тут же сочинил рифмованный лозунг Костя, убеждая друзей в очередной раз, что в быту – не в бою, непреодолимых преград не бывает. – Устроим переговоры со старлеем Пашкой. Мировой мужик, как я.

Разведчики повеселели, заулыбались.

– И такой же хвастливый? – не удержался Суванкулов.

– Не перебивай, – отмахнулся Костя.

Его мозги зашевелились в нужном направлении.

– Они, тёти-моти-стрелки, штык им в задницу, научились гнать самогон. Думаю, одолжат по такому случаю, не пожадничают. А наш старшина в обмен на это цукора им подбросит, не обеднеет. Верно, говорю, спецназ?

– Ну, ты и голова! – восхитился другом Миша Новиков. – Ну, извилины! Только ты, Тихий, держи разговор правильно.

– Что значит – правильно? – с недоумением спросил Данилов.

– Видишь кунг?

– Понял, Слон, понял. Дальше можешь не продолжать, я догадливый. Именно с ними, с милыми сестричками, мы и встретим Новый год.

– Ну, головища! Это ж надо, мои мысли читает! – ещё больше поразился Новиков способностям Кости.

– Только не переборщи раньше времени, – посоветовал Суванкулов. – Знаю я тебя, хвастунишку.

– Не учи отца подпрыгивать на жинке! – шутливо огрызнулся Данилов.

За час до Нового года собрались в палатке разведчиков. К такому решению пришли обе стороны. У мотострелков много офицеров, и после чрезмерного возлияния, естественно, всем мужикам захочется быть поближе к женщинам. По словам медсестёр, им бы не хотелось пьяных приставаний. Они предпочли узкий круг мужчин. Может быть, так оно и было на самом деле, но была и другая причина. Им давно приглянулись спецназовцы. Немногословные, сильные, таинственные, жили по соседству, а на медсестёр – ноль внимания. Свои же мужики, наоборот, только и делали, что раздевали их глазами на каждом шагу. Женщин это раздражало и порядком поднадоело. Им давно хотелось уединиться с разведчиками. И вот случай представился.

В новогоднюю компашку сбились трое офицеров-мотострелков и четверо спецназовцев. Женщины были довольны. Втайне от всех Костя через почтарей добыл маленький кедр, и сейчас его зелёный красавец, увешанный всевозможными сверкающими безделушками, стоял в углу.

– И всё-таки пихта – лучше. Она пушистее и пахнет обалденно, – с сожалением заметил Сергей.

– А ха-ха не хо-хо? – обиделся Костя. – Пихту ему подавай! Слетай к себе в тайгу и притащи. В чём проблема? Слабо? Нет? Тогда сиди и сопи тихо в две сопелочки. Кедр ему не подходит, пахнет не так, – ворчал он незлобиво, и разведчики на него не обижались.

– Ладно, не ворчи, – тормознул показное брюзжание друга Сергей. – Все мы знаем, что всё лучшее в этой жизни – у тебя. И всё, что ты делаешь – всегда правильно, не подлежит критике и сомнению.

– Мальчики, хватит вам ссориться по пустякам, – примирительно пропела медсестра по имени Галя. Она была хороша собой, но не настолько, чтобы поразить разведчиков своей красотой наповал.

– Обыкновенная баба – при сиськах и заднице, как и миллионы других женских особей на просторах нашей необъятной Родины, – выставил оценку женщине Костя Данилов, когда закончилась вечеринка, и все разошлись.

Зато две другие женщины могли бы проверить свои возможности на конкурсе красоты, хотя бы районного масштаба. Пока Пашка Шпак, старлей из мотострелков, разливал самогонку по стаканам, они, наклонившись друг к дружке, о чём-то тихо шушукались.

– Горит? – поинтересовалась Галя.

– И горит, и растворяет, и прижигает. Горилка на все сто. – Шпак с гордостью похлопал по бутыли. – Мой старшина три раза перегонял. Специально по такому случаю.

До наступления Нового года успели опрокинуть не по одной порции огненной воды. Скованность исчезла, и разговор покатился, что снежная лавина с горы. В палатке висел дым коромыслом. Курили все, даже женщины, и никого из офицеров это не удивляло. Всем всё было понятно: война, кровь, грязь, желтуха, тиф, смерть. Этот набор щедро распространялся на весь ограниченный контингент без исключения, будь то мужчина или женщина. Только вторых всячески старались оберегать первые, и война для них имела менее страшные тона.

Через час поднялся такой шум и гвалт, что трудно было понять, кто с кем разговаривает и о чём.

Ровно в двенадцать часов все собравшиеся встали и с мощным криком «Ура!» неистово звякнули стаканам. Мужчины выпили залпом, а женщины медленно, маленькими глотками, не морщась, тянули гадко пахнущую жидкость, будто в их стаканах был налит сладкий сироп.

– Как так можно, Света? – скривившись, спросил у рядом сидящей блондинки узкоплечий капитан азиатской наружности. – Цедите сквозь зубы, как приятный эликсир. Бр-р-р! Ни в жисть не смогу!

– Женщины, к вашему сведению, всегда способны на большее, чем мужчины, – поучительно вымолвила захмелевшая Света.

– Ну, уж, конечно, – съязвил Костя Данилов. – Орёте мамочку, когда надо и не надо. Ни одна баба пока ни разу ещё не рожала без криков.

– А ты сам рожал? – спокойным голосом спросила третья из присутствующих здесь медсестёр. Её звали Элла. Она держалась в компании уверенно, много не болтала и выглядела эффектно, нежели её боевые подруги. Изредка она обводила всех сидящих изучающим взглядом и дольше всех её карие глаза останавливались на Сергее Морине.

«Шрамы изучает, что ли? – подумал он. – Сейчас, вероятно, начнёт интересоваться, где это меня так угораздило».

Сергей тоже несколько раз взглянул на Эллу в упор, и вдруг его осенило: она чертовски похожа на его жену Катю. Тот же нос, такой же овал лица и чуть припухлые, сочные губы, из-под которых виднелись крепкие белые зубы. Больше всего поражали волосы. Элла разбросала их по плечам точно так же, как это обычно делает Катя.

«А делает ли сейчас? – вдруг задумался Сергей. – Может быть, давно остригла волосы по просьбе своего возлюбленного?» Он мотнул головой, отгоняя прочь мысли и наплывший совсем некстати образ жены.

– Так рожал или нет? – повторила вопрос Элла.

– Не способен, даже если очень захочу этого, – разозлился Костя. – Зато я знаю, когда у мужика кишки по земле тащатся, он стиснет зубы и молчит.

К разговору подключилась Света. Она не согласилась с мнением Кости, зло выпалила:

– Видела я, и не раз, как мужики терпят. Царапнет иногда героя вскользь осколок, а у него уже слёзы на глазах, стоит бледный, вот-вот рухнет на землю и умрёт от страха.

Не успели женщины доспорить с Даниловым о том, кто же мужественнее переносит боль, как снаружи раздались выстрелы – одиночные и очередями. На лицах медсестёр появилось некоторое замешательство.

– Салютуют, – успокоил всех Марат Суванкулов, до сих пор сидевший в углу молчаливо.

– Идёмте, посмотрим, – предложила Элла. – Заодно и палатку проветрим.

Все дружно встали и направились к выходу.

– Задержись, – тихо шепнула Элла на ухо Сергею.

Он обернулся и посмотрел ей в глаза.

– Чего ты хочешь? – спросил он, не догадываясь о её желаниях

– Сегодня праздник из всех праздников, мой самый любимый, – интригующе проговорила Элла. – В этот день мне почему-то всегда хочется быть наедине с мужчиной, который нравится. Так я поступаю на протяжении шести последних лет. Сегодня мой выбор пал на тебя, Партизан. Надеюсь, ты не возражаешь получить незабываемый новогодний подарок?

Кровь прилила к лицу Сергея. Он представил на миг, как целуют эту красавицу сразу несколько мужчин, но ему, к своему удивлению, не стало противно. Наоборот, горячая волна забытого возбуждения прокатилась по телу. Он спросил:

– Сколько чеков я должен буду тебе заплатить?

– Дурак! Не всё покупается и продаётся за деньги. Ведёшь себя, как обидевшийся юнец, ей богу.

Сергей промолчал и вышел из палатки. Следом за ним покинула палатку Элла.

– Серёга, ты что, бабу клеишь? – не удержался от любопытства Костя. – Хороша сестричка, ноги от ушей.

– Уже склеил, – усмехнулся Сергей.

– За сколько?

– Бесплатно.

– Не вешай.

– Что? – переспросил Сергей.

– Лапшу, говорю, не развешивай мне на уши, – не поверил Костя.

– В отличие от тебя, мой друг, я всегда говорю правду.

– Ну, Партизан, ну ты и даёшь! – Данилов с восхищением посмотрел на друга. – Слушай, Серёга, переговори с этой мадамочкой обо мне. Светка тоже классная шлюха, мне понравилась. Пусть шепнёт своей подруге на ушко о страждущем мужчине.

– Не шлюхи они, Костя. Не надо так о них говорить, – неожиданно для себя встал на защиту женщин Сергей.

– Да ладно тебе. Солдатская молва – она не хуже малявы в уголовной среде. Но, если тебе неприятно их так называть, не буду. Ради бога. Только ты, всё-таки, переговори с Эллкой, пусть забросит Светке удочку. В долгу не останусь. А то я уж забыл совсем, как выглядит ляжка у Машки.

– Извращенец ты, Костя, что ещё можно от тебя ожидать? Бабник, одним словом, а это – болезнь, учти. Причём, неизлечимая.

– А сам ты кто? – недовольно огрызнулся Данилов.

– Дед Пихто, – буркнул Сергей, заканчивая бесполезную перебранку.

Чёрное небо сверкало и светилось серпантином автоматных очередей и рассыпалось разноцветными огнями ракет.

– Ура-а-а! – слышались крики со всех сторон. Трещали автоматы, словно среди палаточного городка кто-то установил громадную швейную машинку и она, торопясь, сшивала рваные куски падающего неба. Стучали пулемёты и шипяще фыркали ракеты.

–Ура-а-а! Даёшь дембель! Даёшь долгожданный Союз! А-а-а! – истерично кричали все вокруг и прыгали в диком уродливом танце.

–А-а-а!

– Безумцы, не перестреляли бы друг друга, – забеспокоилась Элла. – А то и в новогодний праздник не дадут отдохнуть, придётся зашивать.

Неистовство людей, истерзанных войной, подогретых алкоголем, продолжалось недолго. Послышалась ругань и мат старших офицеров, вышедших из каменно-глиняной избушки – единственного в городке настоящего строения. Они выпустили несколько ракет поверх голов беснующихся людей, и это немного отрезвило обезумевшие головы. Два майора, размахивая пистолетами, стали оттеснять с открытого пятачка одуревших стрелков и загонять их в палатки. Те нехотя опускали оружие и, злостно матерясь, брели назад в вонючие резиново-брезентовые душегубки. Постепенно шумиха прекратилась, наступила тишина.

– Ну, так что, Партизан, идёшь со мной? – спросила Элла. – Или мне пригласить другого мужчину?

– Идём, – решительно заявил Сергей и двинулся следом за медсестрой.

Они вошли в кунг, где обитали женщины. Элла взяла Сергея за руку и потянула за собой.

– Не волнуйся, сюда никто не войдёт. Сегодня моя ночь, – заверила Морина женщина.

– Здесь было тепло, и, в отличие от их берлоги, не чувствовалось привычной палаточной вони. Едва уловимый запах солярки и резины нейтрализовался какими-то ароматизаторами, известными, по всей вероятности, лишь самой хозяйке.

– Американский освежитель воздуха, – пояснила Элла, заметив на лице разведчика удивление. – Из Кабула привёз один знакомый.

В жилище чувствовалась женская рука, всюду царил порядок.

– Вот моя кровать, присаживайся.

Сергей присел на краешек. Не увидев больше кроватей, он спросил:

– Ты что, всегда здесь одна? А где же остальные ночуют?

– Одна из нас каждую ночь дежурит, кровать не нужна. Для второй – вон там, за занавеской раскладушка, – как на экзамене, заученными словами ответила Элла. – Ещё о чём полюбопытствуешь?

Женщина расплылась в улыбке. Она подошла к тумбочке, достала спирт, фляжку с водой и две медицинские склянки. Покопавшись в своих вещах, достала шпроты, хлеб, шоколад и пару апельсинов.

– Открой, – буднично попросила Элла, подавая Сергею банку шпрот. – Пить будем, гулять будем, а смерть придёт – помирать будем!

Сергей открыл шпроты, а Элла очистила апельсины и нарезала хлеб тонкими ломтиками.

– Спиртное всегда должен разливать мужчина, – заметила медсестра.

– Полностью с тобой согласен.

Сергей разлил спирт по склянкам, разведя водой для Эллы. Себе разбавлять не стал.

– Ну, поехали, – предложила Элла и первой опрокинула склянку в рот. Сергей незамедлительно последовал за ней. Одновременно выдохнули и принялись за шпроты. Содержимое банки мгновенно испарилось. Оба расхохотались и потянулись за сигаретами. Элла встала и бесцеремонно приземлилась на колени к Сергею.

– Я тебе хоть чуточку нравлюсь? – с невинным выражением лица поинтересовалась она.

– Ты очаровательна, – не замедлил с ответом Сергей.

– Почему же ты не приходил ко мне?

– Я не знал о твоём существовании.

– Не лги.

– Ну, тогда потому, что не накопил чеки, чтобы расплатиться с тобой.

– А ты более разговорчив, чем мне вначале показалось.

– Что тебе показалось?

– Угрюмый, молчаливый, страшноватый.

– Вот видишь, очаровал тебя сатанинским лицом, и ты сама пришла, даже не спросив о чеках.

– Ёрничаешь?

– Ничуть.

Элла обвила руками шею Сергея. Стояла безмолвная ночь. Вокруг была темень, на столике тусклым светом таяла свеча.

– Пойми правильно, Партизан. Мужиков здесь пруд пруди. И все тебя хотят. Пожирают глазами от зари до зари. Но ведь мы, женщины, никому ничем не обязаны. И нам противно смотреть в лица сексуально озабоченных мужиков. Мы их понимаем и сочувствуем. Но это не наши проблемы, у нас хватает своих. Мы тоже воины и тоже на войне, одинаковой и равной для всех. Прилетели сюда добровольно, как, впрочем, большинство офицеров, но с одной лишь разницей: у нас есть шанс заработать здесь больше, чем любому из вас.

– И сколько же вы берёте? – не удержался Сергей.

– Всё, замнём для ясности, – пьяно ухмыльнулась Элла. Спирт успел сделать своё дело.

– Лучше поцелуй меня, бирюк. Я ужасно этого хочу.

– Не нацеловалась ещё?

– С клиентами я не целуюсь. Ты первый, с кем я хочу поцеловаться здесь, в Афгане.

Элла не стала дожидаться, когда Морин соизволит исполнить её просьбу и сама прильнула к губам Сергея. Поцелуй женщины был долгим, страстным. Потом она также бесцеремонно принялась стаскивать с Сергея одежду. Всё произошло очень быстро. Через несколько минут Элла томно прикрыла закатившиеся зрачки, сладострастно застонала и дёрнулась в судороге.

– Как я тебе? – спросила она, когда Сергей прилёг рядом с ней.

– В грязном, голодном, страшном Афганистане вдруг предо мной предстаёт обнажённая красавица с ногами до плеч. Ты сама как думаешь: может такой факт не взбудоражить мужчину? К тому же после длительного воздержания?

– Я не спрашиваю тебя о плотском желании. Мне интересно: нравлюсь ли я тебе вообще?

– Для тебя это так важно? Ты ведь… – Сергей не успел договорить, как Элла закончила за него:

– Проститутка, да? Но такое я позволила себе только в Афгане. Закончится мой срок, прибудет замена, и я улечу в Союз. Там этого не повторится, и никто ничего не узнает обо мне. Я не смогу в Союзе продолжить эту работу. Поэтому мы с девчонками торопимся заработать, как можно больше.

– И, всё-таки, сколько же вы берёте?

– По-разному, но не менее шестисот-семисот чеков. Иначе нельзя. Если брать меньше, то мужики, как мухи на сладкое, слетятся со всей территории Афгана. А так – услугами могут воспользоваться лишь немногие.

– И кто же эти немногие? Зарплата офицера невелика и практически одинакова. Кто же здесь такой богатенький?

– Есть люди, – уклончиво ответила Элла. – Клиенты солидные, прилетают за нами из Кабула. А с чего вдруг ты заинтересовался? Уж не стукач ли?

– Нет, не волнуйся. Просто чертовски хочется тоже быть состоятельным, чтобы пользоваться вашими услугами, – сморозил Сергей.

– Тебе никогда не быть таким.

– Это почему же?

– Ты – разведчик. Богатые в Кабуле, в тыловых службах.

Элла повернулась на бок и положила скрещенные ладони на плечо Сергея, задумчиво добавила:

– Как ни странно, но большие деньги там, откуда летят в Союз «чёрные тюльпаны».

– Причём здесь «груз -200»? – недоумевая, спросил Сергей.

– А притом, что в цинк можно запаять не только погибшего бойца, а кое-что другое, которое ценится ой как до-орого! – Элла как-то странно усмехнулась и вновь внимательно взглянула на офицера.

– Да не сверли ты меня жгучим взглядом, я не агент КГБ и не засекреченный прокурор. Всё, молчу. Замнём для ясности, как ты выразилась. Скажи, а для чего тебе деньги?

– Глупый вопрос. Деньги всегда нужны. Особенно женщинам. Одиноким, да с детьми, и когда вокруг ни одной родственной души.

Сергей слушал Эллу, и ему стало жаль её. Неожиданно вспомнилась жена и дочь.

«Она сейчас тоже одинока и с ребёнком, стало быть, её тоже надо пожалеть? – мелькнуло в голове, и тут же пришла другая мысль. – Нет, её нельзя ставить в один ряд с медсестрой. Она исправно получает мою зарплату и рядом с ней любовник».

– Муж твой где? – спросил Сергей.

Женщина ответила не сразу.

– Слава погиб, следом за мамой, моей мамой.

– Прости, наступил на мозоль.

– Ничего. Прошло больше шести лет, боль утраты стёрлась. Тяжело было поначалу, когда не стало Славы. Я тогда ходила на пятом месяце беременности. Аборт делать было уже поздно, пришлось примириться с судьбой. Родила вторую дочь. Как жить дальше – не знала. Первое время помогали друзья, потом они незаметно отошли в сторону. Да я и не в обиде на них. Понимаю. Можно помочь раз, два, но не годами же тянуть чужую лямку. Так я оказалась здесь. Вернусь в Союз, попробую наладить нормальную жизнь. Может, и мужик подвернётся.

Элла погладила Сергея по груди, нежно перебирая пальцами густую растительность.

– Такой, как ты, – она громко рассмеялась. – Рослый, угрюмый, послушный и молчаливый.

– Тогда тебе нужно было родиться намного раньше, – шутливо посоветовал Сергей.

– Почему? – не поняла шутки Элла.

– Вышла бы замуж за «Му-му». Самая подходящая кандидатура.

Медсестра не обиделась, и они оба рассмеялись.

– Кстати, Партизан, из каких мест ты будешь? Сдаётся мне, что из сибирской глухомани. Таёжник? Угадала?

– Не совсем. С Урала я, из Пермской области. Там на севере река есть, Чусовой называется. А край действительно таёжный.

– Не может быть! – воскликнула Элла и замолчала.

– Чего не может быть? – теперь ничего не понимал Сергей.

– В тех местах где-то пропала моя мама, – тихим голосом сообщила женщина. – Влюбилась, дурочка, на пятом десятке лет и укатила с возлюбленным на эту самую речку. Тимофей Игнатьевич – так звали маминого хахеля, простого советского инженера, уболтал её сплавиться по реке на плоту. Собрал таких же одержимых, как и сам, и укатили они на эту самую Чусовую. Больше мы о них ничего не слышали. Мама долго ещё значилась в живых. Свидетельство о смерти не выдавали, так как она не была зафиксирована.

Сергей вспомнил о гибели группы туристов в шалой воде сварливой реки. Время происшедшей трагедии как бы совпадало с исчезновением группы Тимофея Игнатьевича. Поразмыслил: сообщить Элле о том, что знает, или же промолчать, не бередить рану? Решил рассказать.

– Я вырос на этой реке и знаю её коварство. В тот год, когда сгинула твоя мама, у нас действительно утонули какие-то люди, не из местных. Двоих потом откопал в песке мой отец.

– Как… откопал?

– Очень просто. Утопленников вынесло в безлюдном месте на берег и замыло прибрежным песком. Отец плыл на лодке, для чего-то причалил к берегу и увидел торчащую из песка руку. Потом второго человека нашёл, вызвал милицию, но опознать людей не удалось. Кто такие, откуда – не разобрать. Ни лица, ни тела. Все поработали над ними – рыба, раки, камни…

– Какой ужас, – со страхом прошептала Элла. – Может, среди них была моя мама…

Голос её дрогнул, она сильнее прижалась к Сергею.

Он пробыл у Эллы до утра. Потом приходил к ней ещё несколько раз. Через два месяца в медсанчасть прибыла замена, и Элла улетела в Союз, оставив Сергею свой адрес.

– Напишешь? – с надеждой спросила она напоследок.

– Обязательно, – не задумываясь ни на секунду, ответил Морин, хотя был точно уверен, что не напишет ни одной строчки и, более того, постарается забыть эту случайную связь. Встречу с медсестрой он расценил как подарок судьбы изголодавшемуся по женской ласке мужчине, как маленький приятный эпизод в тяжёлой и неблагодарной работе офицера спецназа.

Награда за… трусость.

Для лейтенанта Морина два приятных известия пришли одновременно. Это произошло в канун дня Советской Армии и Военно-Морского Флота. Наконец-то было присвоено звание старшего лейтенанта и вручён затерявшийся орден Красной Звезды. Для того, чтобы на погон разведчика упала третья звёздочка, военным чиновникам потребовался ровно год. По всей вероятности, документы где-то затерялись, либо пролежали без движения, но только не в Грузии, не в Лагодехи, где их подготовил майор Воронцов и направил по инстанции. Документы тормознули уже здесь, в Афгане, в чём Сергей ничуть не сомневался. Нынешний ротный не раз порывался отправить документы повторно, но лысый подполковник в штабе отвечал неизменно:

– Не нервничай, капитан, документы – в работе. И вообще, командованию лучше знать, кому, когда и что давать.

– Товарищ подполковник, но ведь девятый месяц пошёл уже, как Морину сообщили о представлении очередного звания. Майор Воронцов готовил, ещё в школе спецназа, в Грузии, – не сдавался капитан Оборин.

– Ну и что? Майор сделал своё дело и улетел в неизвестном направлении, а лейтенант твой у нас, теперь наше командование решает, как с ним поступить.

– Лейтенант Морин – опытный боевой офицер, – не унимался ротный. – На его счету более десятка удачно проведённых операций.

– Выскочка твой лейтенант, – ошарашил Оборина штабист. – Он из запасников, «партизан», а имеет уже две награды. За такой срок кадровому-то офицеру не всегда удаётся получить хотя бы одну награду, а твой – уже две. Как говорится, каждому овощу свой срок. Уразумел?

– Тьфу! – смачно плевался Оборин, выходя из штаба. – Крысы тыловые! Не всегда удаётся! Сидите и ждёте разнарядки на награды! Делите их меж собой, готовые за орден сожрать друг друга! Мрази вонючие! Орденоносцы хреновы!

Возмущению капитана не было предела. Они с Мориным догадывались, из-за чего сыр-бор, из-за кого идёт вся эта свистопляска.

Замполит Совразов прекрасно понимал: нельзя вдохновлять солдата на подвиг, не понюхав пороха самому. Нельзя принимать бойца за быдло, ублажая вкусным обедом или используя крикливую команду вместо плети. Солдат не воспринимает подобных методов. Не клюёт он на обещания. Просто живёт одним днём. У него для службы и принцип выработан свой: день прошёл – ну и хрен с ним! У Совразова близился срок замены. Одну медаль он себе выклянчил по разнарядке, но хотелось большего, хотелось получить орден за реальную операцию. И тогда можно будет, возвратившись в Союз, рассказывать о своих боевых подвигах, не таясь и не тушуясь. Орден должен быть настоящим. Он долго размышлял, как это лучше сделать и, наконец, созрел. Подошёл к капитану Оборину и попросился на выход.

– Слушай, капитан, тут такое дело, – путано начал замполит, – мне до замены осталось совсем ничего, а я всё напутствую да напутствую первогодков. Некогда и «духов» пострелять, понимаешь. Ты бы подсказал кому из ребят, пусть возьмут на выход. Я, как-никак, офицер-десантник, стрелять и драться в рукопашном бою ещё могу. Надо когда-нибудь и повоевать.

Ротный не стал отговаривать замполита от выхода и решил включить его при случае в группу Морина. Какой из Совразова вояка – знали все. Поэтому выбор пал именно на Морина. Сергей не умел конфликтовать открыто, был дисциплинирован и беспрекословно исполнял все распоряжения ротного. На этом и сыграл капитан. Если бы он подошёл к Данилову, тот попросту послал бы политрука куда подальше и не без оснований.

Так уж случилось что, Костя некоторое время служил с Совразовым в одном полку и знал о нём многое. Не удержался и рассказал однажды о курьёзном случае, который произошёл с замполитом, тогда ещё молодым лейтенантом, вчерашним курсантом военного училища.

Случилось это в Казахстане, куда десантников отправили на летние учения. Прибыв на место, разбили палаточный городок и на отшибе построили сортир с выгребной ямой. Через месяц лейтенант Совразов заступил в караул помощником дежурного по части. Ровно в полночь его организм потребовал опорожнения по большой нужде. Он отпросился у дежурного по части и отправился в конец городка к возведённому строению. Снял портупею и, не найдя крючка, где бы он смог её повесить, решил разместить на шее. Пистолет тянул вниз и не хотел держаться на предложенном месте. Тогда лейтенант Совразов расстегнул кобуру, достал свой «макаров» и сунул в брючный карман. Весело насвистывая, опустился на корточки. И тут произошло непредвиденное. Пистолет выпал из кармана и, громко булькнув, исчез в испражнениях.

– Ё – моё! Вот, дела-а! – только и вымолвил молодой офицер.

У него выступил на лбу пот. Ещё бы! Утеря табельного оружия предусматривает уголовную ответственность. Лихорадочно соображая, что можно предпринять, чтобы не быть осужденным, Совразов, так и не избавившись от переработанной пищи, быстро натянул брюки и бегом направился к дежурному по части – майору с одноимённой фамилией Майор.

– Товарищ майор, разрешите доложить? – запыхавшимся голосом выпалил лейтенант.

– Валяй, – снисходительно разрешил лихой офицер, он же Майор Майорыч, как окрестили его за глаза десантники.

– Я…я…я… утопил оружие, – залепетал молодой помощник.

– Сколько единиц. Какого вида? Из какого подразделения? – машинально стал задавать вопросы майор, не отрываясь от шахматной доски. Потом до него дошла суть доклада, и он медленно развернулся к Совразову.

– Что ты мелешь? Где утопил, если поблизости нет ни озера, ни речки, ни маленькой лужи? Решил разыграть, проверить мою бдительность? Так сегодня не первое апреля.

– Никак нет, товарищ майор! Не разыгрываю. Я утопил его… то есть… утопил табельное оружие.

– Где? – уже осмысленно спросил Майор.

– В сортире, мой «Макаров» выпал из кармана в выгребную яму.

– Ну, а ко мне с какой целью пришёл? – недоумённо поинтересовался дежурный.

– Чтобы доложить о случившемся! – сообщил лейтенант.

– Во, дубина! – восхитился подчинённым майор. – Во, глыбища! Сейчас мы быстренько всё оформим и завтра утром отправим рапорт особистам.

– Никак нет, товарищ майор! Этого делать не нужно! – громко чеканил лейтенант.

– А что нужно? – вкрадчиво спросил дежурный.

– Не знаю, – растерянно ответил Совразов.

– Зато я знаю, что ничего не знаю. До утра чтоб пистолет был. Иначе… – майор с сожалением посмотрел на сопливого лейтенанта и повернулся к нему спиной.

На этом разговор оборвался. Совразов сходил в палатку, где хранились средства химзащиты и взял один комплект. У сортира переоделся и опустился в выгребную яму. Питание у десантников было отменное, так что солдаты постарались хорошо, нечистот скопилось, как говорят в народе, выше крыши. Шарить рукой не удавалось, приходилось опускаться с головой. Маленькая лампочка от аккумуляторной батареи тускло мерцала, и свет от неё едва пробивался сквозь вырубленные в досках отверстия. Но даже такое слабое освещение позволяло различить обнаруженные предметы.

Спустя некоторое время и другой человеческий организм потребовал облегчения. Солдат Нетета пробудился от спазм в животе и, сонно охая, побежал трусцой к тому же сортиру. Молниеносным движением десантник сбросил портки и устроился над очком, заслонив седалищем свет в яме. Вынырнув из дерьма, Совразов оказался в кромешной тьме. Быстро определив причину затмения, лейтенант попросил солдата передвинуться, но так как на голове был противогаз, вместо человеческой речи послышалось нечленораздельное мычание. Лейтенант решил дотронуться рукой до обнажённой задницы десантника, ибо другого способа передать свою просьбу он не нашёл.

Можно лишь представить себе внутреннее состояние полусонного человека, одиноко сидящего в сортире в ночное время. Кругом ни души, звенит ночная тишина, и вдруг – толчок в задницу. Нетета непроизвольно заглянул в яму и ужаснулся: на него уставилось невиданное чудовище с хоботом. От страха солдат издал дикий вопль и из него тут же с большой силой извергнулись остатки испражнений. Они, словно очередью из автомата, полоснули по голове чудовища. Нетета, не надевая штанов, бросился вон из туалета. Он бежал по ночному городку и орал благим матом, отчего навёл большой переполох. Сонные солдаты, ничего не соображая, хватали одежду и выскакивали наружу.

Совразов после упорных поисков всё же отыскал свой пистолет и предъявил его на всякий случай Майору. С тех пор к нему приклеилась кличка Обкаканный. Над ним подтрунивали все, кому не лень, и открыто издевались. От безысходности молодой лейтенант подал рапорт, в котором просил отправить его в Афганистан. Его просьба была удовлетворена, и когда, казалось бы, всё осталось позади, на его голову свалился Костя Данилов.

Капитан Оборин до подробностей знал историю, приключившуюся с замполитом, но вида не подавал. Более того, пресекал любую трепотню по этому случаю и всячески старался поддерживать авторитет замполита. Делал это исключительно в целях поддержания дисциплины в роте. И в этот раз он мог бы отговорить Совразова от выхода на засаду, но, поразмыслив, определил его в группу Морина. Больших стычек с моджахедами не было давно, и капитан рассчитывал на мирную прогулку в горы.

Получив распоряжение от ротного, Сергей посмотрел ему прямо в глаза, спросил:

– Очень надо?

– Надо, Партизан, и замполиту когда-то набираться боевого опыта. Сам посуди: старлей скоро заменится, улетит в Союз, а что он может рассказать первогодкам о нашей войне? Насочинять с три короба и исказить действительность? Рассказать, что всё было легко и просто? Нет уж, дудки! Пусть хоть чуток хлебнёт правды. А ты уж постарайся наделить его трудностями. Лады?

Сергей не стал отвечать привычно: «Лады». Усмехнулся и произнёс:

– Не предполагал я, товарищ капитан, что ты выучился агитировать, да столь убеждённо, что отказать тебе просто невозможно. Только сознайся, где познал все тайны агитации? Уж, не у Совразова ли?

Ротный с возмущением уставился на Морина и хотел, было, матюгнуться, но тот не дал ему заговорить, продолжил:

– Может, тебе переквалифицироваться, а потом взять, да и занять должность замполита по совместительству?

– Да пошёл ты… делай, что я сказал! – остановил ёрничество Морина Оборин.

– Есть, товарищ капитан! Старший лейтенант Совразов будет включён в группу в самое ближайшее время! Другие распоряжения будут?

– Берёшь пример с Данилова, строишь из себя клоуна?

– Никак нет, товарищ капитан!

Ротный приблизился к Морину и неожиданно задал подзатыльника.

– Ты всё понял, Серёга? Чтобы всё было по-настоящему, чики-чики, чтобы комар носа не подточил.

В этот момент Сергей не мог и представить, как всё обернётся. Из всех выходов группы серьёзных столкновений с «духами» насчитывалось немного, и те приходились на первую половину года. Караваны постоянно меняли маршрут, и обнаружить их было довольно непросто. Рота обслуживалась кабульским вертолётным полком, но летуны особо не жаждали делать облёты территории с досмотровыми группами капитана Оборина. Они просто-напросто игнорировали отдельную роту спецназа.

– Рота – не батальон, капитан – не майор, – не раз отвечали вертолётчики на просьбы спецназовцев. – У нас есть дела поважнее, а ваши задачи – тьфу! И район ответственности вам точно не определён. Ваша банда – как перекати-поле. К кому перебросят, с того и спрашивайте. В конце концов, у вас есть бронетехника, вот и катайтесь, куда вам захочется.

Вертолётчики отчасти были правы. В конце лета рота капитана Оборина оказалась своеобразной затычкой. Желтуха и тиф валили в отрядах больше половины личного состава. Иногда эта цифра приближалась почти к ста процентам. Командование сороковой армии почему-то считало, что рота Оборина бездельничает, и когда требовалась «неотложка» где-нибудь в районе Газни или Гардеза, её срочно перебрасывали туда в полном составе. По божьей воле, видимо, но болезнь обходила стороной разведчиков, хотя время от времени и здесь зараза выводила из строя до десятка бойцов.

В этот раз отдельная рота капитана Оборина была переброшена в провинцию Нангархар. Накануне перед выходом, как всегда, ротный вызвал к себе Морина и показал на карте дорогу, по которой, со слов «стукача», вот уже два раза проходил караван с оружием. Численность каравана невелика – насчитывалось до двадцати моджахедов. Сведения осведомителя не всегда отражали действительность, и поэтому верить им или нет, решал каждый из офицеров самостоятельно. Морин поверил афганцу, но то, что караван в третий раз пойдёт тем же маршрутом, почему-то засомневался. Но приказ командира – закон для подчинённого. Настораживало одно: почему Оборин распорядился выдвигаться к месту засады днём? Сергей спросил:

– Почему такая необычность, капитан?

– Потому что «духи» днём спят, группа пройдёт незамеченной.

– А почему пешие, почему бы нас не забросить «вертушкой» или на броне?

– Два «почему» – это уже много. Но я отвечу, раз ты мою задачу разжевал, а проглотить не можешь. Первое. «Вертушку» не дают. Броня отпадает. Путь не близок, и к месту засады вы выйдите не раньше полуночи. У меня есть опасение, что караван пойдёт по другому маршруту и ваши пути, вполне возможно, пересекутся. Для внешней маскировки наденете афганскую одежду. Это на тот случай, если вы столкнётесь с духами раньше времени. Скажем, на восьмом километре у заброшенного кишлака. Поэтому, будь осторожен, Сергей, и смотри в оба.

– Понял, капитан, буду предельно внимательным, – Морин сразу посерьёзнел. – А насчёт афганской одежды ты здорово придумал. Она свободная и в ней не так жарко. Один раз я напяливал на себя такие штаны, знаю.

– И как?

– Зашибись, мне понравилось. А вот чалму не надевал.

– К твоему лицу в самый раз, – усмехнулся Оборин. – Вылитый моджахед.

Тяжёлые ранцы, нагрудники с боезапасом и автомат на груди сильно усложняли передвижение. Измотанные переходом в горах разведчики достигли места предполагаемой засады только под утро. Восемнадцать километров через горы удалось преодолеть лишь за половину суток. В пути караван не повстречался. Морин расставил бойцов, разведчики заняли круговую оборону чуть ниже вершины горы. Радист отработал дежурный сеанс связи. Люди отдыхали по очереди. Больше всех измучился замполит. У него сопрели ягодицы, и он едва держался на ногах.

– Ничего, отлежишься. Караван подойдёт не скоро, если вообще подойдёт, – подбодрил Совразова Сергей.

Весь день разведчики пролежали, наблюдая за дорогой. Прошли несколько афганцев, внимательно осматривая следы. Они были без оружия. До позднего вечера на дороге никто больше не появлялся. Сергей задремал и проспал около двух часов. В полночь его разбудил сержант Москаленко.

– Товарищ старший лейтенант, – взволнованно шептал он на ухо и с силой тряс Морина за плечо. Сергей проснулся моментально и спокойно произнёс:

– Не тряси, докладывай.

– На левом фланге виден свет фар трёх машин.

Сергей взял бинокль ночного видения, посмотрел в указанном направлении.

– Вижу, – сказал он тихо. – Передай: «Всем приготовиться!»

Машины приближались, но были ещё далеко, и шум моторов не прослушивался. Минут через семь раздались негромкие голоса. Напряжённо всматриваясь в темноту, разведчики обомлели. Впереди машин на большом удалении двигались пешим порядком моджахеды. Они шли, не таясь. Сергей посмотрел вдоль дороги, водя бинокль влево и вправо.

– Едрит твою мать! – злобно выругался он и повернулся к сержанту. – «Духов» наберётся человек шестьдесят, не меньше. Идут двумя колоннами. На, глянь.

– За второй колонной вижу ещё три машины, – сообщил Москаленко.

– Молодец, я их тоже засёк.

Подполз замполит.

– Морин, надо залечь и не высовываться. Пусть проходят. Их очень много для нас, на каждого приходится по три-четыре «духа».

– Нет, Толя, негоже так, – не согласился Сергей, впервые назвав замполита по имени. – Будем мочить. На нашей стороне внезапность и ночь. «Духи» в ущелье, а мы – наверху. Перекроем им выход. Что может быть лучше? Как думаешь, Москаленко?

– Так же, как и вы, товарищ старший лейтенант. Надо мочить, не раздумывая.

– Прекрати, Морин! – взвизгнул Совразов. – Твоё решение равносильно самоубийству. Не забывай, что я являюсь твоим непосредственным командиром. Приказываю залечь и не шевелиться, пока колонна не выйдет из ущелья.

Сергей склонился к уху замполита и зловеще прошипел:

– Ты для меня – начальник в пункте постоянной дислокации, а сейчас я руковожу группой. Так что заткнись в тряпочку и ложись за валун, а то и пристрелить могут.

– Ну, знаешь… – только и нашёлся ответить Совразов. Он словно задохнулся и, широко раскрыв рот, судорожно схватил большой глоток воздуха. Не привык замполит, чтобы ему перечили. И кто? Лейтенант из запаса, «партизан» смел на него вякнуть.

– Ты ещё пожалеешь об этом, командир грёбаный, – очень тихо пробормотал Совразов. – Ты даже не подозреваешь, засранец, как я умею мстить.

Но месть может состояться только потом, когда они вернутся на базу, а сейчас он не мог ничего поделать с безумным командиром группы.

«А вернёмся ли?» – крутнулась в голове коротенькая мысль, и замполиту стало страшно. Он как-то сразу обмяк, ссутулился и незаметно для всех испарился в ночи. Его осенило: лучший способ остаться в живых – это отсидеться где-нибудь в надёжном укрытии и дождаться исхода боя. А там будет видно. Не исполнять же, унижаясь, приказы свежеиспечённого старшего лейтенанта, да погибнуть как-нибудь по-дурацки, совсем как рядовой солдат. И Совразов полез на вершину горы.

А Морин давно уже не смотрел в сторону замполита и не прислушивался к его злобному шёпоту. Время не ждало, и командиру следовало поторопиться. Он готовил людей к атаке. Подозвал сержанта, распорядился:

– Стрелять по головной машине из всех стволов, как только первая колонна покинет ущелье. Гранатомётчику работать исключительно по групповым целям. Ты меня понял, Москаленко?

– Понял, товарищ старший лейтенант!

– Сигнал – моя очередь из автомата.

– Ясно, командир!

Сержант отполз и передал команду солдатам. Морин позвал радиста, сообщил Оборину:

– Нащупал «духов», их больше, чем я ожидал. – Он замолчал на несколько секунд, соображая, сообщать ротному о превосходстве противника или же умолчать. Решил доложить, как есть. – Раза в три.

В трубке наступила небольшая пауза. Морин догадался, что ротный в некотором замешательстве, и для принятия решения тому требуется некий толчок. Он поспешил заверить командира в правильности принятого решения.

– Не волнуйся, капитан, я всё продумал. На нашей стороне ночь и внезапность. Позиция – лучше не бывает. Успех гарантирую.

– Я тебе не девка в первую брачную ночь, не умасливай. В штаны не наложишь?

– Нет, командир, но поддержка бы не помешала.

– Что нужно?

– «Тихого» с оказией.

Оборин пообещал прислать «вертушку», но его слова прозвучали не совсем уверенно, и Морин ему не поверил. Он знал отношение лётчиков к роте Оборина. Но обещание тем и хорошо, что вселяет в человека надежду и укрепляет уверенность.

«Вряд ли успеют, даже если сработают оперативно», – рассудил Сергей и нажал на спусковой крючок.

Автоматная очередь взорвала ночную тишину, отозвавшись многократным эхом в немых горах. К очереди командира почти одновременно присоединилось с десяток других. В одно мгновение ущелье заполнилось многоголосым грохотом и диким лаем пулемётов. Уши солдат заложило невидимой ватой. Первая машина попыталась выскочить из ущелья. Водитель резко газанул, машина сорвалась с места с бешеной скоростью, но было поздно. Разведчики пробили в ней все колёса. Она неуклюже накренилась, замерла на несколько секунд, и, как бы нехотя, свалилась вниз в пересохшее русло реки.

– Твою мать! – выругался с остервенением Морин.

Его план заткнуть выход их ущелья одним махом не удался. Моджахеды, сидевшие во второй машине, выпрыгнули из кабины и, стремглав, также скрылись в глубоком русле.

«Духи» из второй колонны быстро сориентировались, перебежали на противоположный склон и залегли. Ситуация на глазах менялась, и довольно существенно, и, конечно же, не по сценарию Морина. Группа афганцев, шагавших впереди первой машины, вышла из оцепенения и повернула назад. В ночной бинокль было видно, как зелёные фигурки короткими перебежками возвращаются назад и спешат на помощь своим.

Сообразительный Москаленко, не дожидаясь команды, схватил пулемёт и бросился с тяжёлой ношей на правый склон горы. Когда «духи» полезли наверх, он встретил их плотным огнём. И сделал это вовремя, иначе те смогли бы приблизиться к спецназовцам на близкое расстояние.

«Духов» было человек двадцать-двадцать пять, и добрая половина осталась лежать у дороги, так и не поднявшись на склон. Остальные моджахеды заметались в поисках укрытия. Неожиданно с противоположной стороны на левом фланге заработал крупнокалиберный пулемёт.

– Сухоруков! – крикнул Морин гранатомётчику. – Видишь?

– Вижу, командир. Ща я его сделаю.

Боец быстро прицелился, и выпущенная им граната накрыла остервенело лающий пулемёт. Тот замолчал. Было видно, как беспорядочно ведут огонь «духи». Это вдохновляло командира группы. В темноте цель не видна, и единственный ориентир для стрельбы – вершина горы на фоне бледного небосклона. Туда – то и лупили «духи», надеясь уничтожить бесстрашных «шурави».

«Не слезь мы с высотки – сейчас всем была бы хана, – успел подумать Сергей и улыбнулся в темноте. – Да и Сухоруков молодец. Нет, не молодец, а герой. Останусь жив, представлю к медали».

Мысль о собственной смерти уже не волновала его так остро, как в первом бою. Он как бы свыкся с её постоянным присутствием, но не подпускал на близкое расстояние, как не подпускают шипящую змею. Он, как и всякий молодой человек, подсознательно верил в своё бессмертие. И костлявая стерва избирала пока других.

Прошло около получаса. Командиры моджахедов очухались после внезапного налёта, пришли в себя. Они трезво оценили силы и возможности «шурави». На обоих флангах стали раздаваться командные выкрики, которые повторялись хором.

«Не иначе, как поднимают боевой дух, – предположил Сергей. – Значит, нас приняли за достойного противника. Что ж, и этот факт для меня большой плюс, хотя дела наши отвратительны. Факт внезапности угас, а выход из ущелья не перекрыт. Похоже, группа втягивается в обычный затяжной бой. Вот уж кто возрадуется моим промахам, так это Совразов. Кстати, а где же он сам? Не мешало бы и у наших солдат поднять боевой дух».

Выпустив очередную порцию свинца по моджахедам, прижимая к земле самых ретивых, Морин оглянулся по сторонам. Замполита поблизости не оказалось, дальше рассмотреть чьи-либо лица мешала ночная пелена.

«Куда же он подевался? Убит или ведёт бой с солдатами на правом фланге?» – недоумевал Сергей. В горячности боя он как-то забыл о существовании замполита. – «Где же он есть, чёрт бы его побрал?! Сейчас в самый раз воодушевить бойцов личным примером».

– Верховодов! – окликнул он ефрейтора. – Где замполит?

Вопрос прозвучал нелепо, как будто боец был ординарцем Совразова.

– Не видел, товарищ старший лейтенант.

– Найди и пригласи ко мне! Немедленно!

– Есть! – Верховодов, ловко извиваясь между камней, пополз на правый фланг.

Внезапно ударило безоткатное орудие моджахедов, снаряд разорвался на вершине горы. Спустя некоторое время с одинаковым интервалом туда улетели ещё пять снарядов.

«Палите, «душки», палите, нам ваших снарядов не жалко, – злорадствовал Морин. – Вы при деле и мне приятно».

Он знал, что рано или поздно «духи» поймут свою ошибку, но пока бессмысленный артобстрел утраивал старшего лейтенанта. Ему нужна была передышка. Сергей почему-то нутром чувствовал свою победу, хотя заварушка ожидалась жаркой.

«Да где же этот хренов замполит?» – в который раз забеспокоился он.

Безоткатка замолчала, наступила тишина. Сбоку послышался шорох и сопение человека – вернулся Верховодов.

– И где наш парторг? – спросил Морин, ожидая услышать от ефрейтора, что Совразов цел и невредим и ведёт бой вместе со всеми на правом склоне горы.

– Не нашёл я его, товарищ старший лейтенант, – прозвучало в ответ.

– То есть, как это… не нашёл?

– Что хотите, то и думайте, только не нашёл я его. Всю гору на брюхе исползал, но замполита не обнаружил. И никто его не видел.

– Та-ак, – растерянно протянул Морин.

«Неужели ранен наш парторг и его утащили «духи?» – первое, о чём подумал он. Думать о чём-нибудь ещё не дали моджахеды. Они вновь полезли на гору. Сергей посмотрел в бинокль, внимательно изучил обстановку. Сквозь зелёное свечение прибора он заметил на левом фланге шесть афганцев. Они скрытно заходили в тыл гранатомётчикам. Словно читая мысли командира, подполз пулемётчик Абдуллаев. Он менял позицию.

– Быстро на левый фланг, там шесть «духов» опять полезли в гору.

Неразговорчивый здоровяк не сказал в ответ привычное «Есть!» Он молча вскочил, и тяжёлыми витиеватыми перебежками бросился наперерез моджахедам. Очень скоро из-за валуна, где занял новую позицию пулемётчик, раздался голос его «машинки». «Духи», расстрелянные почти в упор, остались лежать на склоне.

Бой был очень тяжёлым и длился до самого рассвета. «Вертушки» с группой подмоги так и не прилетели. Морин рассудил это по-своему, полагая, что группу Тихого задержали преднамеренно. Он не стал выходить на связь с Обориным до того момента, пока не почувствовал: в стычке с душманами наступил коренной перелом, перевес сил на стороне разведчиков. Победу над противником уловили и все остальные.

«Духи» прекратили перестрелку, затихли и чего-то выжидали. По всей вероятности, они искали пути отхода. Морин в бинокль постоянно отслеживал любые их передвижения. Когда они попытались скрытно спуститься в сухое русло реки и уйти по нему, бросив машины и имущество на дороге, Сергей зарядил подствольник и, прицелившись в сгрудившихся людей, выстрелил. Граната разорвалась точно в центре. Стало удивительно тихо. Морин подождал минут десять и отправил к машинам группу досмотра.

Вдруг откуда ни возьмись, появился замполит.

– Ловко мы их завалили! – радостно воскликнул Совразов и осёкся под тяжёлым взглядом Морина.

– Молодцы бойцы! – быстро сориентировался замполит, поняв, что сболтнул лишнее. – Геройски дрались, продолжил он, но уже менее восторженно. – И каждый достоин награды.

– Они-то достойны, а вот ты где был? – спросил Морин замполита шёпотом.

– Дык, я что? Обиделся на тебя и ушёл наверх. Решил не мешать. Занял, так сказать, отдельную позицию.

– И с кем ты там воевал? – едва сдерживая себя, чтобы не врезать Совразову по физиономии, гневно процедил Морин.

– Обвиняешь меня в трусости?!

– Ты предал группу, а обвинять тебя будет военный прокурор, – уже не таясь от солдат, громко проговорил Сергей.

– Я был под артобстрелом и даже ранен! Снаряды рвались вокруг меня, и я вынужден был вгрызаться в камни! Как ты смеешь так разговаривать… с командиром!

«Главное – не дать ему обвинять меня при солдатах», – пронеслось в голове Совразова. Для него не составило труда понять, чем может закончиться его смиренность. И замполит возмущённо верещал:

– Я отвлёк на себя безоткатки моджахедов. Принял, так сказать, огонь на себя! Что было бы с группой, если бы «духи» стреляли по вам? Не догадываешься?! Мне просто повезло, что остался жив, хотя утюжили – головы не поднять!

И тут Морин не сдержался. Он слегка ткнул ладонью в нос замполита, снизу в верх, а когда тот зажал обеими ладонями хлестнувшую кровь – ударил коленкой в пах. Совразов осел на землю, тупо соображая, что больнее – разбитый нос или мужское достоинство, и какое место следует зажимать в первую очередь, так как рук у него оказалось недостаточно.

– Я не больно, Толя, так, слегка, чтобы ты не претендовал на Звезду Героя. Извини, командир, мне пора считать трофеи.

Группа досмотра подала сигнал: «Всё чисто. Можно приступать к работе».

Морин сбежал вниз к машинам. Трофеи оказались весомы. Кузова двух «Симургов» были полны оружия и боеприпасов. В третьей машине в плотных мешках лежали наркотики.

– …твою мать! – громко выругался он, не зная, что с ними делать.

Не желая впутывать в это дело никого, Морин, немного поколебавшись, решил взорвать машину и сжечь весь дурман, и сделал это лично.

Когда появилась «вертушка» – «Симург» уже догорал.

Взорвав машину, Морин не поленился и поднялся на вершину горы. Им двигало любопытство: куда попали снаряды афганских орудий, и где была «отдельная» позиция труса Совразова. Сергей бегло глянул по сторонам и нервно улыбнулся. «Позиция» замполита представляла собой узкую щель в скале. В ней можно было только отсидеться, да и то, не поворачиваясь. Снаряды рвались далеко от норы замполита. Даже если бы Совразов был вне укрытия, вероятность ранения была исключена.

«Пырнул себя преднамеренно или напоролся на острый камень?» – пытался разгадать ребус командир группы.

– Тварь трусливая! – выругался он и обернулся. Позади него стояло несколько бойцов во главе с Москаленко.

– Чего припёрлись? – ругнулся на них Морин.

– Погрузка закончена, товарищ старший лейтенант, лётчики матерятся. Говорят, пора сваливать.

– Идём, – коротко бросил Сергей и заспешил к вертолёту. Проходя мимо Совразова, он не удержался и выпалил:

– Видел я, Толя, твою позицию. Она просто усыпана вокруг кучами стреляных гильз. Откуда только у тебя оказалось столько патронов? Да и снаряды легли один к одному. Я поражён тому, что ты живым остался, сволочь…

– За свои слова ответишь! – обиженным щенком взвизгнул Совразов. – И пожалеешь не раз.

– Не пугай, Толя, не боюсь я тебя.

Морин шагнул мимо замполита, смачно сплюнув в его сторону накатившейся слюной.

При возвращении на базу Совразов не стал терять времени. Он забежал в медсанчасть мотострелков, и пока сестры делали ему перевязку, успел наговорить об операции в ущелье с три короба, выставляя себя главным героем. Потом, пользуясь тем, что Сергей Морин освободился не скоро, первым доложил ротному о прошедшем бое. Не умолчал и о рукоприкладстве Морина, чем вызвал большое недовольство Оборина. Когда же Морин пришёл на доклад, ротный уже всё знал, правда, в искажённом виде. Но капитан Оборин был прирождённым психологом, умеющим повести дело так, чтобы никого не обидеть или, по крайней мере, свести конфликт до минимума. Здесь же был не просто конфликт, а настоящая уголовщина. Он решил не торопиться с выводами и вникнуть в суть происшедшего.

– Докладывай, – буркнул он недовольно Морину. – И поподробнее, пожалуйста.

Сергей сразу догадался обо всём.

Выслушав неторопливую речь Сергея, ротный внимательно взглянул тому в глаза.

– Ты полагаешь, что победителей не судят?

Морин не хотел, чтобы командир усомнился в его правдивости и сказал:

– Я всё делал так, как того требовала обстановка и моя совесть. Не веришь – спроси солдат, они всё видели.

– Заручился свидетелями? Но они не помогут тебе. Ты нарушил много инструкций и законов, и будешь отвечать перед судом.

– Перед судом?! За что?! – не веря своим ушам, удивился Морин. – Не ослышался ли я, товарищ капитан? Меня слегка контузило, потому, видно, и звенит в ушах.

– Морин, мать твою! Неужели ты действительно не понимаешь, во что вляпался?

– Разъясни, если у тебя есть какие-то непонятки.

Выражение лица Оборина сразу сменилось, приняло более миролюбивый вид. Он понял, каким надо быть идиотом, чтобы не поддержать этого офицера, и встать на защиту замполита.

– Скажи, Серёга, когда ты совершал что-нибудь из ряда вон, ты отдавал себе отчёт?

– В смысле самооценки?

– Да.

– Бой был тяжёлый, промахи в нём очевидны, не отрицаю. Но никаких противоправных действий я не совершал.

Оборин посмотрел на Морина с большим удивлением.

– Неужели ты и вправду такой наивный? Или только прикидываешься?

– Не морочь мне голову, командир. Давай, по существу. В чём моя вина? – Никогда ещё Сергей не разговаривал с ротным таким тоном.

– Хорошо, поделюсь с тобой некоторыми соображениями. Сделаем совместную разборку твоего ястребиного полёта, – как-то мрачно пошутил Оборин.

– Я не летал, а ползал на брюхе, – с ехидством поправил ротного Морин.

– Неважно, что ты в горах делал – летал или ползал, – капитан глубоко вздохнул и потёр ладонью лоб, – всё равно твоё дело осложняется мордобоем, старлей. Вначале ты оскорбляешь старшего по должности – своего непосредственного командира, и допускаешь самоуправство. Затем ввязываешься в бой с превосходящими силами противника и только чудом одерживаешь над ним победу.

– Но ты же сам… – начал было Морин, но ротный не дал ему договорить.

– Выслушай и не перебивай. Да, чудом, ты не ослышался. Выиграл бой ценой неоправданных потерь. Два человека убиты и пятеро раненых. Двое из них – тяжёлые. Дай бог, если выживут. А если бы «духи» обошли тебя и свалили со склона? Тогда что? Расстрел? Плен?

– У нас в посёлке так говорят: если бы, да кабы, не выросли б грибы, – проговорил Сергей с издёвкой. – Караван-то, всё-таки, уничтожен. И трофеев полно, как никогда. А то, о чём тебе настучал уважаемый замполит, – чушь собачья.

– Согласен. Совразов многое присочинил. Но факты остаются фактами.

– Какие?

– Опять за рыбу деньги. На караван напал, не оценив силёнок? Раз! – Ротный принялся загибать пальцы. – Замполита оскорбил? Два. Публично обвинил его в трусости? Три. Избил? Четыре.

– Постой, командир. Что-то ты много пальцев назагибал. Если бы я не принял бой и пропустил караван, чтобы со мной сделали особисты?

– Завели дело по закону военного времени.

– Точно.

– Но ты, в таком случае, исполнил бы приказ старшего по должности офицера, сохранил бы людей.

– На время операции он находился в моём непосредственном подчинении. Ещё неизвестно, куда загнули бы мой хвост особисты.

– Допустим.

– Что касается трусости. Совразов мог и должен был находиться среди солдат. И потери, возможно, могли быть гораздо меньшего масштаба. Его «позицию» и «геройство» видели сержант Москаленко и трое солдат. Могут подтвердить.

– Подтвердят. Но они также подтвердят и мордобой. Или нет?

Морин насупился и молчал, как нашкодивший школьник. Затем хрипло произнёс:

– Ну не сдержался я, когда он при всех сказал, что вызвал огонь на себя. А ты бы как поступил, командир, услышав наглое враньё?

– Точно также, но без свидетелей. – Капитан внезапно прищурился, глаза смотрели на Морина через узкие щелочки – А кто уничтожил наркотики, не запросив на то разрешение? Дед Пихто или бабушка Никто?

Сергей зыркнул на Оборина округлившимися глазами, выпалил:

– Ты бы на моём месте приволок их на базу и использовал всю бумагу, что у нас имеется, на объяснительные и рапорта?

– Нет, поступил бы просто и правильно.

Морин вскинул удивлённо брови.

– Поручил бы это дело Совразову. Он был в твоём подчинении, сам говоришь. Наш парторг исполнил бы его без промедления. В тот момент Толя мог проглотить любое дерьмо и не поморщиться. Страх разоблачения его трусости был велик. Кстати, а что ты сам собирался предпринять в отношении Совразова?

– Подать подробный рапорт по команде. Изложить всё, как было в действительности.

– Глупо.

– Почему?

– Совразов – политработник, а партийный руководитель не может быть трусом. Понятно?

Морин тяжело засопел, потом сплюнул и матюгнулся:

– Куда ни ткни – везде полный звездец!

– Это правда, и твоя карта бита, старлей. Ты унизил партийного работника, и он опередит тебя. Его рапорт пойдет наверх быстрее сверхзвукового истребителя. Он это сделает, будь уверен. Но чуть позже. Он ждёт награды. И я сделаю на него представление.

– Что?!

– Да, я оформлю наградные на вас обоих.

– Не нужен мне орден, но и гнилой проповедник не должен его получить. Он трус, и не может быть награждённым! – вспылил Сергей.

– В таком случае пойдёшь под трибунал, – спокойно заявил ротный. – Политиканы сумеют посчитаться с тобой, и ты потеряешь всё, в первую очередь – свободу. На много лет.

– Хрен с ней! Не могу я ему простить! Мои ребята гибли, а он сидел в щели, как таракан!

– У разведчиков нет слова «не могу», есть только слово «надо». Забудь про Толю. Обкаканный через неделю улетит в Союз. Больше ты его не увидишь никогда.

Офицеры находились в палатке вдвоём, и никто их не слышал. Ротный барабанил пальцами по столу и ждал ответа. Морин медлил. Наконец, заговорил. Казалось, в этот момент он впервые решился покривить душой, весь напрягся и находился в смятении. Ведь дал же себе слово наказать Совразова за трусость! А что получается? Изменить своим принципам? Ради чего? Он вновь посмотрел на Оборина и будто не узнавал его. Тот улыбался.

– Что уставился? Впервые видишь? – смеясь, спросил ротный.

– Не пойму я тебя, капитан. Для чего вся эта комедия?

Оборин перестал улыбаться.

– Ты плохо знаешь афганскую военную машину. Она включает в себя всё, что было невидимо в Союзе: ложь, беспредел, несправедливость, нажива, жестокость и прочая, прочая, прочая… Ты, Сергей, чересчур прямолинейный, и я хочу вытащить тебя из-под колёс этой жестокой машины. Если я не сделаю этого – твоё тело хладнокровно переедут, а душу растопчут. Тут это умеют делать, особенно партийцы и особисты. Осудят лет на шесть и глазом не моргнут.

– Алексей, – Морин впервые назвал ротного по имени. – Что с тобой происходит? Вроде, не из робкого десятка, а за правду бороться дрейфишь.

Оборин напрягся, как это делал всегда, когда ущемляли его достоинство. На щеках заходили желваки, он тяжело вздохнул, как будто сожалел, что собеседник ошибается.

– Не всё так просто, как тебе представляется, – сказал капитан на выдохе. – Наркотики, которые ты сжёг, сами по себе в Союз не летают. За ними стоят люди в погонах. И звёзды на тех погонах больших размеров, нежели наши с тобой. Этот дурман кто-то где-то ждал, да не дождался. Теперь там «где-то» идут разборки. Не дай бог, чтобы их руки дотянулись до тебя.

– Ты следователем не работал случайно? – язвительно поинтересовался Морин у ротного.

Оборин не обиделся и сухо обронил:

– Доводилось.

– Вот я вижу, как лихо ты закручиваешь сюжет, как в детективе.

– Ох, старлей, завидую я тебе, – губы капитана растянулись в кривой усмешке.

– Чему?

– А тому, что не знаешь ты ничего и честно исполняешь интернациональный долг.

– Да, я исполняю долг офицера, остальное меня не интересует.

– Рассуждаешь неправильно. Дело касается лично тебя.

– Извини, Алексей, но мне не хочется больше слушать твои фантазии.

– Тьфу! – сплюнул Оборин с раздражением. – Раньше я сомневался, кто ты есть на самом деле. Теперь убедился – ты круглый дурак.

– Пусть будет так. Я ведь в семье третий сын, причём, самый младший. Всё, как в сказке.

– Ладно, замнём. Слушай дальше.

Морин не очень верил в то, о чём поведал ему Оборин. Конечно, ротный в Афгане не новичок, оттянул почти два срока и многое знает. Но чтобы старшие офицеры были связаны каким-то образом с отправкой наркотиков в Союз – верилось с трудом.

– Тебе было бы лучше ни о чём не знать, но раз дело коснулось лично тебя, считаю своим долгом сообщить хотя бы часть того, о чём мне известно. Мой тебе совет: забудь про трусость замполита и не дергайся. В таком случае, я уверен, он не напишет рапорта, и в спецразведке ничего не узнают о наркотиках, которые ты сжёг. Куда исчезли мешки, одному богу известно. И были ли они вообще? Совразов получит свой долгожданный орден и улетит в Союз. Так будет лучше для всех.

– Последний вопрос, капитан.

– Валяй.

Почему ты решил, что злополучные мешки предназначались кому-то из советских офицеров?

– А вот этого я тебе никогда не скажу.

Оборин пристально вцепился взглядом в Сергея и совершенно неожиданно спросил:

– Думаю, второе Красное Знамя достойно украсит твой парадный китель?

– Ладно, Алексей, уговорил. Только никогда больше не называй меня дураком. Я очень обидчивый и злопамятный.

Офицеры очень хорошо поняли друг друга.

Последний бой.

Совразов улетел в Союз, в роте старались о нём не вспоминать. На замену ему прибыл рослый сухопарый офицер с тонкими чертами лица. Обычная внешность, как у всех остальных офицеров, ничего необычного. Разве что седина, поднявшаяся выше висков, выдавала в нём человека, успевшего хлебнуть лиха, да взгляд больших карих глаз настораживал необычной остротой. На погонах – по три звездочки, хотя офицеру было уже за тридцать. Звания старшего лейтенанта в этом возрасте явно маловато. В армии так происходит в двух случаях: либо офицер не служит, а отбывает воинскую повинность, либо в его биографии присутствуют тёмные пятна.

– Старший лейтенант Соловьёв, – представился он в роте. – Прибыл из-под Джелалабада.

И всё, ни слова больше о себе. По сути, не так уж важно знать послужной список, ибо на войне офицер познаётся в бою, и его жизнь начинает свой отсчет именно после этого момента, начинается как бы заново, с нуля. Немаловажным является лишь одно обстоятельство: как человек впишется в новый коллектив, в котором свой микромир, отличный от других.

Соловьёв, на удивление, прижился сразу, без притирки и сопутствующей шероховатости. Одним словом – свой, не новичок в Афгане, пороха нанюхался за три года до посинения. Офицерская вечеринка, связанная с несколькими событиями, была устроена по личной инициативе нового замполита.

– А как иначе? – с неподдельным удивлением вопрошал он сослуживцев. Война – войной, а поводы для праздника души никто не отменял.

Никто не возражал. Подсуетились, накрыли стол, пригласили медсестёр и загуляли. Веселье продолжилось до полуночи, а утром пришла радостная весть. Роту Оборина вводят в состав отдельного отряда под командованием майора Воронцова.

– Отличная весть, мужики! – восторженно отозвался Данилов.

– Совсем недурственно, – степенно рассудил Суванкулов. – И база там, надо полагать, оснащена на все сто.

– И «вертушки» послушные, – добавил Сергей Морин.

– База, «вертушки», – передразнил Новиков. – Главное, командир – орёл!

Воспоминание о майоре Воронцове вызвало бурную волну признательности. На миг все забыли о сегодняшнем командире – капитане Оборине. Тот стоял рядом и наблюдал за выражением лиц радостных офицеров. Высказывания о бывшем командире стали как бы укором в его адрес, но он не обиделся, скорее, наоборот. Посмотрев на сконфузившихся разведчиков, рассмеялся, сглаживая неловкость.

– С вашим майором я не знаком, но, судя по разговорам, он действительно орёл. Рад буду служить под его началом.

Оборин на мгновение задумался, а потом как-то раздумчиво, с ноткой неподдельной тревоги сказал:

– Боюсь, мужики, за просто так роту нашу не перебазируют. Я немного наслышан о подобных расформированиях. Думаю, штабисты из спецразведки уже заготовили нам гадость, и узнаем мы о ней в последний момент.

Ротный оказался прав. О перебазировании на время «забыли». Прошло чуть больше месяца, прежде чем вновь заговорили о воссоединении роты с отрядом Воронцова. Капитану Оборину до замены оставалась считанные дни, и офицеры его роты гадали, где же он обмоет майорскую звезду: здесь, в Афгане, среди боевых друзей, или же в Союзе, тихо и скромно, не успев познакомиться поближе с новыми сослуживцами.

Однажды утром его вызвали в разведотдел армии. В восемь ноль-ноль, как было приказано, он поднялся на второй этаж бывшей резиденции Амина. В кабинете его встретил грузный полковник по фамилии Сурмягин. Хотя тот и не представился, Оборин знал его фамилию. Одутловатое лицо хозяина кабинета выражало явное недовольство, и ротный машинально взглянул на свои часы. Черные стрелки на белом циферблате показывали ровно восемь.

«Нет, не опоздал. Часы сверял вчера утром, идут точно», – сделал вывод капитан.

– Присаживайся, – буркнул полковник, жестом показав на стул, и сам опустился за столом напротив, гордо выпятив живот.

– Вот что, капитан, – без всяких предисловий продолжил он сердитым голосом. – Длительное время со стороны одного из кишлаков ведутся нападения моджахедов. Пострадало много армейских подразделений.

Полковник Сурмягин сцепил пальцы обеих рук и для чего-то постучал ими по столу.

– Очень много подразделений. Причём, удары эти наносятся всегда в спину, внезапно, и почему-то в тех местах, где их меньше всего ожидают.

Голос Сурмягина звучал монотонно, казалось, слова его будто проходят через сито и сцеживаются изо рта неразрывным потоком.

– «Духи» надоели всем и вконец разозлили командование войск. Приходится писать подробные отчёты для центра о потерях, а они, как правило, немалые. Короче, измотали нас душманы, и пора с ними кончать.

Полковник посмотрел в окно, задумался.

– Задание необычное, капитан. Ты должен это знать, как никто другой. Нападение на кишлак подготовишь и возглавишь лично. Пойдёшь сводной группой. Твоим дублёром будет замполит Соловьёв. Условие это обязательное.

«Он что же, ваш человек?» – завертелось у Оборина на языке, но ротный заставил себя промолчать.

Сурмягин встал и обошёл вокруг стола. Капитан крутнулся на месте, поворачиваясь к нему лицом.

– Почему не спрашиваешь, каким будет задание? – спросил полковник, расцепляя пальцы.

– Нетерпение и несдержанность несвойственны разведчику, – ответил Оборин, чеканя, словно курсант на экзамене – Так нам внушали в училище.

– Ну-ну, – глаза Сурмягина немного подобрели, сердитость поубавилась. – Чему ещё вас там учили?

– Многому, – уклончиво ушёл от ответа капитан, не желая продолжать разговор на эту тему. – Вы это знаете не хуже меня.

– Да, помню. Разведчик не должен ввязываться в политику – её делают другие. Кроме этого, он не может размышлять о гуманности приказа. Разведчик должен исполнять его любой ценой, не так ли?

– Так точно.

– Вот и мой приказ ты будешь обязан исполнить без обсуждений, – почти пропел Сурмягин, положив ладонь на плечо командира роты.

«Чего тянет чёрта за хвост?» – подумал Оборин, начиная раздражаться. Он привык выслуживать краткие и понятные приказы.

«Видимо, задумана крутая операция, если этот жиртряс тянет резину, пытаясь изучить меня».

– Опасная зона находится вот здесь, – палец полковника заскользил восточнее Чарикарской долины. – Задача у тебя не простая. Она трудна не из боевых соображений. Придётся пострелять и в мирных жителей. По имеющимся сведениям, там много членов ИПА – Исламской Партии Афганистана. У тебя не будет времени, чтобы разобраться, кто, есть кто. Не нужно этого делать вообще. Нам доподлинно известно, что душманы выходят на разбой именно из этого кишлака. А это означает одно: он весь мятежный. В этом селении периодически собирается комитет ИПА и намечает диверсии. Очередное сборище намечено на три часа ночи завтрашнего дня. Местный патриот, – Сурмягин брезгливо поморщился, – поможет вам выйти на это собрание. Одним словом, капитан, нужно совершить налёт и уничтожить всех комитетчиков, даже если это будет большая часть кишлака. Документы, трупы уничтожить, дома сжечь.

Полковник в очередной раз подошёл к окну и уставился в какую-то точку. Долго стоял, не шевелясь, потом резко обернулся и, глядя в глаза Оборину, тихо произнёс:

– Не оставляйте никаких следов. Всех подозрительных расстреливайте на месте. Ни одного пленного, они нам не нужны. Понял меня, капитан?

Оборин не стал отвечать, да Сурмягин и не настаивал. Он достал сигарету. Прикурил. Глубоко затянувшись, выпустил две толстые струи густого дыма.

– И очень тебя прошу: не делай глупостей. Иначе… впрочем, ты и сам знаешь, что такое «иначе».

Кустистые рыжие брови полковника, будто наклеенные, опустились вниз, он нахмурился. Его папироса растаяла на глазах. Тёмно-серый дым, медленно кружась, поплыл от стола к окну и незаметно исчез в форточке.

Сурмягин служил в спецразведке не первый год, но оставался скверным психологом и недооценил капитана Оборина. Ротному стало всё предельно ясно. Он сразу почувствовал, что полковник неумело лжёт, скрывая истинную цель операции. От знакомых офицеров Алексей слышал об операциях подобного рода, после которых группа либо попадала в жуткий переплёт и погибала в полном составе, либо перебазировалась в неизвестном направлении. Бывали случаи, когда операция была ещё в начальной стадии разработки, а чересчур ретивые штабисты уже заранее отправляли в Центр донесение об её успешном завершении. Оставалось подтвердить «успех», и его подтверждали ценой многочисленных жертв. Вполне возможно, что те офицеры, вот так же, как и он, капитан Оборин, стояли на этом же самом месте и выслушивали из уст Сурмягина свой последний приказ. Ротный осознавал, что ждёт его при неисполнении этого приказа, и не хотел задавать лишних вопросов. Но в последний момент не удержался, решил спровоцировать полковника на дополнительную информацию.

– Разрешите вопрос, товарищ полковник? – с непроницаемым лицом спросил он.

– Валяй.

– Мне не совсем ясно, почему для такой пустяковой разборки идти сводной группой?

– А ты, капитан, смышлёный, однако. Похвально. – Сурмягин оживился, покачал головой.

– Каждый разведчик имеет право на сомнение. Пока оно сидит в нём, вероятность успеха не может быть стопудовой.

– Какой? – переспросил хозяин кабинета.

– Стопудовой. Так у нас оценивается успех боевых операций.

– Не слышал, – разочарованно произнёс полковник. Видимо, он обожал солёные словечки и мудрёные выражения, наивно полагая, что знает весь лексикон сороковой армии.

Оборина так и подмывало воткнуть Сурмягину какую-нибудь шпильку, вроде «жаргон рождается в горах, а не в штабах», но он вовремя прикусил свой язык. Попасть в немилость штабных офицеров – раз плюнуть. Проверено службой. Вернуть же расположение к себе – один шанс из тысячи.

– А сам-то как думаешь? В чём твоё сомнение?

– Думаю, уничтожение партийцев – полдела, если не меньше. Остальная часть задачи – как подводная часть айсберга. Тяжёлая и невидимая, я бы сказал… э-э… наиболее ответственная.

– Мне вполне понятно, капитан, о чём ты сейчас подумал. Молодец, умеешь подбирать слова. – На лице полковника отразилось некоторое неудовольствие. Он явно не ожидал увидеть перед собой щепетильного офицера, перед которым приходится приоткрывать занавес секретности.

– Дело в том, что на сей раз вам придётся изменить тактику налёта и совместить, так сказать, два вида операций сразу.

– Как вас понимать? – удивлённо спросил Оборин.

Сурмягин неторопливо наполнил стакан водой из прозрачного графина и также неторопливо осушил его. Тыльная сторона ладони прошлась по оттопыренной нижней губе. В толстом животе тут же что-то проурчало. На лице хозяина кабинета появилось стыдливое замешательство.

– Видишь ли, капитан, – продолжил спустя минуту Сурмягин, заметив, что Оборин смотрит на него с непривычным выражением явного превосходства. – После налёта на кишлак вы должны создать лишь видимость отхода, а сами замаскируетесь в засаде, примерно в полутора километрах южнее селения. Вы обязаны нашуметь в кишлаке как можно сильнее, чтобы ваши действия вызвали у душманов… э-э… бурю протеста. Мы уверены, они захотят взять под контроль большой район, чтобы досадить нам, и стянут к кишлаку крупные формирования. Тут вы и встретите их внезапным ударом.

Самодовольная улыбка появилась на лице полковника.

– А если «духов» будет раз в пять больше моей сводной группы?

– Не накладывай в штаны раньше времени, капитан. У тебя такие орлы! Один Морин чего стоит. Наслышан я о нём. Да и летуны помогут. Одним словом, дело верное.

«Рассуждает, как рецидивист перед ограблением банка, – почему-то подумалось капитану. – Это ж надо так сказать: дело верное».

– Такое чувство, что партийцев в кишлаке нет, – осмелился дерзить Оборин.

– Ты что себе позволяешь, Оборин? – гневно вспылил Сурмягин. – Не доверяешь моей информации?

– Вы неправильно меня поняли, товарищ полковник. Прошу прощения. Я имел в виду совсем другое…

Но Сурмягин уже не на шутку завёлся и не пожелал выслушивать оправдания ротного.

– Мне наплевать, что ты имел в виду! Нет партийцев – найди и уничтожь. Создай их, роди, и затолкай обратно. Ясно?!

– Так точно, товарищ полковник!

– Так-то будет лучше и для тебя, и для меня.

Мгновенная вспышка гнева так же быстро прошла, как и появилась, только пальцы офицера спецразведки выдавали его возбуждённое состояние. Они мелко подрагивали, с трудом выковыривая из пачки непослушную сигарету.

– Ты их должен найти, – тихо прошипел полковник. – Даже если их не будет. Или у тебя кишка тонка?

Оборин промолчал, вид его был невозмутим. Беседа офицеров длилась уже не менее получаса, и Сурмягин решил поставить на ней точку.

– Соловьёва я не просто так направил в твою роту. Этот офицер знает, что нужно делать в подобном случае. Хорошо знает. И он это сделает сам.

– Замполит? – не удержался Оборин.

В его сознании все партработники были офицерами второго сорта. Воевать по-настоящему они не умели, тем более убивать мирных афганцев. Соловьёв? Не сон ли это?

– Удивлён? – Сурмягин громко хохотнул и нагло заглянул в глаза ротного. – Так что, давай, капитан, без лишнего гуманизма и соплей. Кстати, у тебя среди прапорщиков и сержантов есть опытные хлопцы. Они делают свою работу, как надо. Увидишь сам.

«Из нового пополнения, стало быть, взамен убитых и желтушечников, – отметил про себя ротный. – Иначе бы я знал».

Сурмягин посчитал разговор законченным, и протянул руку для прощания.

– Удачи тебе, капитан!

Оборин кивнул головой и, чётко повернувшись через левое плечо, вышел из кабинета. На душе скребли кошки. Приказа глупее, чем этот, свежеиспечённый, капитану получать не приходилось.

«Для чего вся эта комедия? – раздумывал он, возвращаясь в пункт постоянной дислокации. – Неужели ради политических игр позволительно совершать подобные операции? И что это за засада такая, которая проводится без подготовки?

Детская игра в прятки: кого найду – я не виноват. Ведь Сурмягин отдаёт себе отчёт, что группа спецназа – это не батальон мотострелков».

От таких мыслей на душе разведчика стало совсем муторно, будто он побывал у психиатра и прошёл сеанс тестирования. И сейчас приходится лишь гадать, каков же будет результат. Не болен ли он на самом деле?

В подавленном состоянии вернулся командир роты в расположение палаточного городка. Немного поразмыслив, незамедлительно собрал командиров групп и их заместителей. Соловьёв где-то задержался и прибыл последним.

– Товарищи офицеры, – начал Оборин официально. – Я только что вернулся из штаба с приказом на боевой выход.

– Слон, его что, контузило под Кабулом? – шепнул Данилов на ухо Новикову. – Заофициальничал чего-то…

– Да иди ты… – отмахнулся тот. – Послушай приказ. Чует моё сердце, он сегодня какой-то необычный.

Ротный задумчиво оглядел офицеров и прапорщиков и, не удостоив вниманием шепчущихся, продолжил:

– Предстоит операция и, я бы сказал, не совсем обычная. Налёт-засада, новое изобретение штабной разведки. Финал – в тумане.

– Мрачноватый приказ, – пробормотал Суванкулов.

– Сурмягин вызывал? – не ко времени весело спросил Соловьёв.

– Ты догадливый, замполит.

– Тогда всё понятно. Нам предстоит расстрелять десятка два душманов под видом оголтелых партийцев исламской партии. Я угадал?

Присутствующие переглянулись. Оборин глянул на Соловьёва.

– Как догадался?

– Знакомо дело, командир, если жиртряс вызывал сам лично. Это же спецразведка. А Сурмягин – он и есть Сурмягин. От него исходят одни неприятности. Он и сценарист, и режиссёр одновременно. Мы с вами лишь актёры его театра. Не сможем отработать спектакль должным образом – нам всем труба. Поверте.

– Откуда тебе всё это известно? – вмешался Суванкулов. – Ты участвовал в таких переделках?

– Приходилось, – уклончиво ответил замполит. – И поумнел на всю оставшуюся жизнь.

– Всё, точка. Потом расскажешь, – прервал ротный и достал из планшета карту.

После незначительных перепалок капитан Оборин вновь обрёл былую уверенность, почувствовав поддержку боевых товарищей. Речь, как обычно, стала привычной и понятной для всех. Его подчинённые – не новички в Афганистане. Заматеревшие и стреляные, отученные от фамильярности и прислужничества, эти люди были приучены разговаривать между собой на особом языке боевого братства. В этом общении была какая-то своя, понятная только им ирония с привкусом горечи. Но панибратство отсутствовало, ему противостояла жёсткая дисциплина, свойственная только спецназу.

– Короче, мужики, формируем сводную группу под моим личным руководством. Так распорядился полковник. Побывать мы должны здесь, – ротный ткнул пальцем в название кишлака. – Ровно через тридцать девять часов. На место нас забросят «вертушки». Комитетчики соберутся в три часа ночи. Для нас это самое ценное время – вы знаете не хуже меня. Ночь для разведчика, что ласковая баба, прикроет большой грудью и вселит боевой дух.

Офицеры заулыбались, расслабились.

– Но-но, это я так, к слову. Нечего отвлекаться. Послезавтра мы совершаем налёт и сразу сваливаем в «зелёнку», вот сюда, – палец капитана уткнулся в квадрат южнее кишлака.

Ротный подробно изложил план операции, не утаив практически ничего, что услышал из уст полковника, за исключением маленькой информации о замполите, прапорщике и двух сержантах, прибывших в роту недавно.

«Говорить о них, как о тиграх или барсах, готовых порвать человека на куски? Для чего? Кому это надо? И так ли всё на самом деле? Время есть, присмотрюсь, побеседую, сделаю кое-какие выводы для себя», – решил командир роты.

Когда он закончил говорить – воцарилось молчание.

– Подстава, командир, – сделал заключение Суванкулов. – Чистой воды подстава.

– У меня такое же мнение, – поддержал старшего лейтенанта Сергей Морин. – Вначале киллер убивает жертву, потом устраняют его самого. Обычная схема – навести тень на плетень.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что нам уготована подобная участь? – включился в разговор Новиков.

– А что? Не может быть? Тогда зачем линять в «зелёнку»?

– Он прав, – криво усмехнулся Соловьёв. – Все мы в засаде будем вроде приманки для «духов». У них хватит ума разгадать замысел Сурмягина. Не такие они тупые бараны, чтобы бросить против нас небольшую группу. Будьте уверены, стычка произойдёт с многочисленной бандой, с пулеметами и артиллерией. Как думаешь, командир?

– Да, – Оборин несколько раз в знак согласия кивнул головой. – Возможно, вы правы. Уверен, не забыли один из принципов спецназа? А, Тихий?

– Прежде чем влезть в ж…, нужно хорошо подумать, как будешь вылезать обратно.

– Молодец, не забыл. И ещё. Пока остаются непонятки – окончательное решение принимать нельзя. Нужно отработать все версии, даже те, что не вписываются ни в какие рамки. Поэтому, давайте поразмышляем.

– Для меня всё понятно, командир. Попусту тратим время. Я отказываюсь верить в другой сценарий, – стоял на своём Соловьёв, отходя, как бы принципиально, на два шага в сторону. И уже оттуда недовольно пробурчал:

– Вы все забыли про четыре «любо» – в любом месте, в любое время, любое задание, любым способом.

– Нет, замполит, мы хорошо помним его. Но мне, как и любому другому командиру, хотелось бы вернуться с задания с минимальными потерями. Надеюсь, у тебя нет желания быть награждённым посмертно?

Соловьёв вскинул на ротного глаза-молнии и с упорством повторил:

– Моя версия единственная, командир.

Оборин проигнорировал слова замполита и попросил высказаться каждого из присутствующих. Пока он слушал офицеров, поневоле задумался о Соловьёве.

«Что за человек мой замполит? Почему он так упорствует? Или знает что-то, да не договаривает? Почему?»

Капитан мог бы отнестись к заявлению Соловьёва более серьёзно, если бы знал причину его упорства, но тот молчал.

«Может быть, Соловьёв и не замполит вовсе, а человек Сурмягина? И побывал он у полковника раньше меня? Ведь отлучался же в Кабул на днях. Да и прапорщик Мокрушкин смурной какой-то. Молчит, в разговор не встревает. Очень хреново, что я не успел поинтересоваться людьми. А мог бы, связи в штабе имеются».

Дискуссия затянулась, Оборин остановил её.

– Всё, товарищи офицеры и прапорщики, шабаш. Семинар окончен. Приступим к отработке деталей.

Прошло немало времени, прежде чем ротный закончил совещание.

Неожиданно слова попросил замполит.

– Дай скажу, командир.

– Говори, только по делу.

– По делу, конечно.

Соловьёв для чего-то кашлянул в кулак и заговорил.

– В общем, я уже говорил, что знаком с подобными операциями. Они всегда строго засекречены. Группе не дано знать об истинных причинах налёта и других тонкостях. Они готовятся, как правило, подолгу, а исполнители подбираются очень тщательно. Я иду с вами, поэтому позвольте высказать свои соображения. Подчёркиваю, соображения, и не более того.

Недоумение отразилось в лице каждого разведчика. Почему вдруг замполит надумал рассыпаться в соображениях? Что с ним произошло? Сейчас он ничуть не напоминал политработника. Спецназовцы молча уставились на Соловьёва.

– Налёт задуман с целью устрашения мирного населения, я в этом уверен, без сомнения. Устрашать придётся не потряхиванием кулака в воздухе. Моджахеды – фанаты ислама, у них нет страха перед «шурави». Простыми угрозами их не запугать. Тут требуются другие меры. Какие – определимся по месту. Надеюсь, командир, ты получил инструкции в штабе?

– Да.

– Командованию нужен мирный и управляемый кишлак, а окрестности – очищенные от «духов» любой ценой. Полагаю, их там очень много. Нашей группе предстоит оч-чень сильно нашуметь, чтобы «духи» пустились вдогонку. Вот почему она малочисленна. Силы будут неравными, будьте уверены. Но не следует спешить занимать места на кладбище. Будем надеяться, что нам помогут.

Замполит замолчал. В палатке установилась звенящая тишина. Казалось, даже мухи замедлили свой полёт и жужжали чуть слышно.

– Мы – разведчики, а не экспериментальная группа недоучек, – сплюнул Данилов.

– Вот на это и рассчитывает полковник. Вы умеете скрытно отходить без потерь, а затем снова нападать. Пехота этому не обучена. Кроме всего прочего, могу поспорить с каждым из вас, что завтра поступит приказ переодеться в афганские шаровары.

– Это ещё для чего? – желчно улыбнувшись, задал вопрос Новиков.

– А ты помозгуй хорошенько – сам же и ответишь на свой вопрос.

– Ну, ладно, замполит, кончай загадывать загадки, у нас всё же не КВН, – сердито распорядился ротный.

– Всё, командир, понято – замётано, хотя мыслить самостоятельно очень полезно, – бросив многозначительный взгляд на Новикова, с ехидцей заметил Соловьёв.

– Вот что я думаю, – сказал ротный. – По замыслу Сурмягина, как мне представляется, партийцев должны замочить «свои». Это самый важный элемент операции.

– В правильном направлении мыслишь, капитан, – не удержался Соловьёв

– Шум пойдёт по всем кишлакам, дойдёт он и до службы безопасности ДРА, – продолжил Оборин, не обращая внимания на едкую реплику замполита. – Эта контора обвинит какую-нибудь противоборствующую группировку. Что касается второго этапа, так называемой «засады», тут дела будут намного серьёзнее. Но я чувствую спинным мозгом: кому-то нужна абсолютно чистая территория. Скажем, для размещения какой-нибудь секретной лаборатории или базы с новейшим оружием. Мы с вами вроде липучки, на которую должны слететься все мухи – «духи».

Сурмягин избавляется от мух вместе с липучкой. Пространство свободное, чистое, можно работать, не отвлекаясь по мелочам.

– Выходит, спецы из штаба за наш счёт хотят и рыбку съесть и на х… хвост сесть? – первым отреагировал, как всегда, Данилов.

– Получается так, – согласно кивнул Суванкулов. – Хотя это лишь предположения

– Сомнения и предположения всегда имеют под собой некую почву, – убеждённо промолвил Морин.

– И, если они есть, реальные события могут развиваться более печально.

Офицеры рассуждали и спорили очень долго, прапорщики в прения не пускались, держались в стороне. Но, как говорится, в споре рождается истина. В конечном итоге появился окончательный план операции «налёт-засада».

Офицеры успокоились и разошлись. На подготовку оставалось мало времени.

Оборин догнал замполита, взял за локоть, предложил:

– Отойдём в сторонку, потолкуем. Не возражаешь?

– Просьба командира всегда расценивается подчинённым как приказ, – хмыкнул Соловьёв. – Появились вопросы?

– Догадлив.

– Какие уж тут догадки, если ты, капитан, беспрестанно сверлишь меня своими зелёными буравчикам

– Ты очень наблюдательный, замполит.

– Бродячая жизнь всему научит, – не красуясь, согласился Соловьёв. – Вопрос один, или много?

Оборин не стал отвечать, пока они не устроились в укромном уголке, подальше от людских глаз. Он присел на пустую бочку, и некоторое время испытующе смотрел на Соловьёва.

Потом спросил:

– Скажи, наконец, что ты за птица, и с какой целью залетел в мою роту? Только не пой мне песню о политработнике, ты им никогда не был. Могу доказать это, но чуть позже.

– Можешь не успеть, – криво усмехнулся замполит.

– Это почему же?

– В подобных операциях не всем суждено выжить.

– Даже так? Или это касается только меня?

– Не надо так, командир. В моих словах нет и намёка на угрозу. Просто… просто я не могу сказать тебе всего, что знаю. Пока.

– Ты и впрямь шпион какой-то! Как можно выполнять общую задачу, скрывая друг от друга информацию?

– Извини, командир, ты волен думать, что хочешь. Я сказал всё, чтобы свести потери до минимума.

В голосе Соловьёва чувствовалось какое-то внутреннее отчаяние. Он повернул голову в сторону холмов, как будто искал среди них условный знак, который подсказал бы ему, как поступить. Оборин с ответом не торопил, терпеливо ждал. Прошло несколько минут, прежде чем замполит заговорил вновь.

– Хорошо, капитан. Мужик ты надёжный, я успел в этом убедиться. Можно рассказать кое-что. – На его лице появилось едва заметное волнение, как у спортсмена перед стартом или схваткой. – В твоей проницательности сомневаться не приходится. Политрук я никчёмный, и образования на сей счёт не имею. Даже курсов маломальских. Закончил «Рязанку», как и ты, лишь чуток пораньше. Разминулись мы с тобой на несколько годков. Я даже в капитанах успел походить. С Воронцовым у нас была одна лебединая песня. Только он смог устоять, а я сломался. Потом как-нибудь расскажу. Проштрафился я однажды и оказался под каблуком у Сурмягина. Стал головорезом-исполнителем, так сказать. Соловьёв даже поморщился от воспоминаний и невольно потёр лоб, будто этим движением можно было стереть из памяти непоправимое прошлое.

– В первоначальном варианте возглавить операцию поручалось мне, но потом Сурмягин почему-то передумал. Мне отводится роль дублёра. Вероятно, он опасается недоверия ко мне со стороны твоих орлов. Вся чёрная и грязная работа остаётся на мне, не переживай. Тебе вовсе не обязательно вникать в детали операции. Твоя основная задача – засада. Завтра с «вертушками» привезут всё необходимое, в том числе и афганскую одежду. Переодеваться будем перед самым вылетом. Переводчик у тебя есть.

– Кто? – удивлённо спросил Оборин. До этой минуты он был твёрдо уверен, что в роте таковых нет.

– Сержант Таджибаев, из новичков. Свободно изъясняется на фарси. Он тоже штрафник.

– И прапорщик?

– Мокрушкин тоже. На нём две расстрельных операции. После каждой из них Сурмягин перебрасывает нас в другую часть. Так и путешествуем по всему Афгану. Перекати-поле, одним словом.

– А эти за что?

– У каждого – свои грехи. Сурмягин оградил нас от суда, предложил сделку. Все остались на свободе, хотя это чисто условно. Каждый день можно рассматривать, как последний. Говорят, полковник хотел создать здесь штрафбат по принципу второй мировой. Трусость, дезертирство, предательство следовало искупать кровью. Хорошо, не позволили, но он делает это нелегально. Штрафников у него много. Возможно, и тебя ждёт такая же участь.

Ротный немного помолчал, обдумывая полученную информацию, потом, вертя в пальцах зажигалку, спросил:

– Ты думаешь, я поверю тебе?

– Дело твоё, командир. Завтра ты сам убедишься во всём, но на досуге помысли, что станет с тобой, если провалишь задание? Рядовых, кто останется в живых, отправят досрочно в Союз или спрячут где-нибудь подальше в горах за Кунаром. Твой выбор будет невелик: либо срок мотать, либо пополнить список штрафников.

– Ладно, хватит трепаться.

Оборин встал первым и зашагал в родной городок. Организму требовался отдых. Соловьёв, докурив сигарету, последовал за командиром.

В исходный район группу высадили под вечер. Место высадки Оборин выбрал самостоятельно, в пяти километрах от кишлака.

Вертолёты покружили над горами ещё некоторое время, сбивая с толку моджахедов, если вдруг те засекли их высадку, и улетели. Ротный отдал несколько распоряжений и повёл группу к кишлаку. Однако путь выбрал совершенно иной, чем немало удивил командиров подгрупп и Соловьёва. Он решил выйти на «зелёнку» с тыла, разведать подходы и только потом залечь до темноты.

Подгруппа дозора с Даниловым ушла вперёд и скоро Тихий доложил:

– Чисто, командир, можно входить.

Облюбовали привал, и группа залегла, дожидаясь положенного часа. Разведчики расположились таким образом, чтобы в случае нападения «духов» можно было быстро занять круговую оборону. Бойцы попадали на землю, расслабились. Прилегли и офицеры, по очереди наблюдали за окрестностями. Наступила зловещая тишина.

Ближе к сумеркам завздыхал ветер афганских гор, тихо зашевелилась листва, успокаивая разведчиков. Охлаждённый воздух обволакивал разгорячённые тела людей, и они с неприсущей им покорностью предавались блаженному состоянию. Их мысли уносились вместе с ветром далеко отсюда, в мирную жизнь великого Советского Союза. Изредка, нарушив тишину негромкими хлопками крыльев, перелетали птицы. Сквозь небольшие просветы в зелёной пелене виднелись вершины далёких гор. Чужая земля. Чужие горы. Чужая зелень. Чужая война. Всё здесь было чужое.

«Зачем мы здесь?» – подумалось Морину, и он удивился этой странной и неожиданной мысли. Рядом лежал Данилов, чуть дальше – Суванкулов.

– Костя, – тихо позвал друга Сергей.

– Чего? – полушёпотом отозвался тот.

– Ты не задумывался, зачем мы здесь?

– Для выполнения интернационального долга, а что?

– Я серьёзно.

– Я тоже.

– Какой же это долг – мочить мирных жителей?

– Они – враги, являются членами враждебной нам партии. С чего вдруг накатили на тебя такие скверные мысли? Плохо спал или давно баб не видел?

– Значит, ты не понял меня, а жаль, – разочарованно произнёс Сергей. – Иногда стоит задуматься над происходящим.

– Я в спецназ ГРУ пришёл добровольно, и ты, кстати, тоже. Оба мы знали, куда идём, и какая предстоит нам работа. Забыл, чему учили в Грузии, или напомнить?

– Всё я прекрасно помню, – с горечью произнёс Морин. – Извини, что некстати затеял разговор.

«И что это я, в самом деле, раскиселился? Неужели нервы сдают?»

Морин лег на спину и закрыл глаза.

Ровно в два ноль-ноль разведчики бесшумно покинули дневку и двинулись в сторону кишлака. Группа разделилась на три подгруппы. В первой, головной, шли Оборин и Морин. Впереди двигался афганец-осведомитель. Оборин потянул Морина за рукав в сторону.

– Бери «патриота» и веди за ним людей. Как только он выведет к комитетчикам, оттащи в сторону под любым предлогом и убери по-тихому. Солдатам не поручай, сделай сам и без лишнего шума. Жди сигнала. Я иду левее на сто.

– Понял, командир, – хрипло выдавил из себя Сергей.

«Вот и окажешь ты, Серёга, помощь дружественному афганскому народу, ножом под левую лопатку».

Он шёл следом за «стукачом» и размышлял:

«Афганская война невечная, всё равно закончится когда-нибудь. Чем я стану заниматься – обученный, изощрённый, жестокий военный киллер? Учить других, как лучше убивать? Хотя, надо заметить, войны нескончаемы, они всегда были и будут. Значит, безработица мне не грозит».

Впереди показались едва различимые в темноте очертания кишлака.

– Сбавить темп, – тихо распорядился Морин.

К кишлаку подкрались незаметно и залегли.

– Где дом? – спросил Сергей проводника.

Афганец ответил что-то на фарси, путая слова с русскими, и жестами дал понять, что лучше подойти поближе.

– Хорошо, пойдёшь со мной. Москаленко! – приглушенным голосом позвал он сержанта.

– Слушаю, товарищ старший лейтенант.

– Поведёшь группу на расстоянии. Мы с «другом» уйдём вперёд. Нам есть о чём поговорить. Окончательно.

– Понял, командир. Окончательно. – Сержант сделал ударение на последнем слове, давая понять, что ему всё ясно.

Афганец ничего не понял из разговора «шурави», но заподозрил неладное. Встревожено залопотал что-то на своём языке, показывая на Москаленко пальцем.

– Всё нормально, друг, всё хо-ро-шо, – постарался успокоить «патриота» Сергей, похлопав по плечу.

Двинулись дальше. Не успели разведчики преодолеть и половины расстояния, как в кишлаке раздался яростный собачий лай.

«Твою мать! – выругался мысленно Морин. – Всё предусмотрели, а о собаках как-то не подумали».

– Дрешь! Дрешь! (Стой! Стой!) – испуганно завопили у дома, на который указал «стукач».

Крики заглушила короткая автоматная очередь, к ней присоединилась вторая, более длинная. Морин ухватил проводника за халат и силком потащил в сторону. Афганец не сопротивлялся, подумав, видимо, что «шурави» хочет вывести его из-под огня. Он изогнулся в немыслимой дуге и бросился за ближайший валун. Сергей едва поспел за ним. Среди автоматных очередей никто не обратил внимания на приглушенный вскрик. С «патриотом» было покончено. Он не должен был видеть расправу над комитетчиками.

– Звену захвата и уничтожения приготовиться к проникновению в дом, – скомандовал Морин.

По земле, извиваясь, быстро поползли бойцы во главе с сержантом Торсаном. Он был не то молдаванин, не то наполовину цыган. Угрюмого детину включили в звено захвата по настоятельной просьбе Соловьёва.

– Так надо, командир, сказал он Оборину при формировании подгрупп. – Не подведёт, боец он стреляный.

Возражать капитан не стал.

Вторая тройка солдат была отправлена Даниловым с противоположной стороны дома. Внутри жилища мерцал бледный свет. Рядовой Замятин из тройки Торсана заглянул в окно. Блеснула вспышка, и в ответ прозвучал оглушительный выстрел.

В промелькнувшем свете брызнули и разлетелись в разные стороны рваные ошмётки того, что какие-то доли секунды назад было лицом Замятина. Голова солдата резко откинулась назад, он стал падать на спину, пытаясь закрыть ладонями лицо, которого уже не существовало.

– Ах вы, грёбаные халаты! – изрыгнул Торсан и швырнул одну за другой две гранаты. Одну в окно, другую – под дверь.

– Лови ворота, командир! – крикнул он Морину, бравируя.

Дым ещё не рассеялся, а сержант, крикнув рядовому: «За мной!» исчез в свободном проёме. Следом ворвались Морин и Данилов.

В доме находились четыре женщины и пятеро мужчин. Женщины были в парандже. Мужчины стояли с поднятыми руками. Афганцы сбились в кучу, ждали расправы. На полу лежали два трупа – результат разорвавшейся гранаты.

– Вот те на! – удивился Морин. – А где же комитет?

– Он перед тобой, – раздался за спиной голос Соловьёва.

Замполит как будто находился в доме уже давно и сейчас неожиданно вышел из укрытия.

– Разве это комитет? Балаган какой-то! – высказался Морин.

– Тогда кто стрелял и почему?

– Не знаю.

– То-то же. Это и есть комитет. В отличие от наших партийцев они заседают без сукна и графина с водой. Торсан! – крикнул он сержанту. – Знаешь, что надо делать с убийцами боевого товарища?

– Так точно, товарищ старший лейтенант! В расход!

– Действуй!

– Сержант, косая сажень в плечах, достал детонирующий шнур и обвязал им шеи афганцев. Лицо Торсана полиняло, словно новая портянка после изнурительного перехода в горах. Или это только показалось Сергею в бликах мерцающего фонаря, но глаза исполнителя приговора горели всё-таки нездоровым блеском. Сержант приблизил огонёк зажигалки и поджёг шнур. Раздался взрыв. Обезглавленные трупы упали на пол.

– На выход! – скомандовал Соловьёв.

– А этих…куда? – спросил Данилов.

– Потом. Они не комитетчики. «Стукач» подсунул нам дезу. Настоящие партийцы где-то рядом и далеко уйти не могли. Кишлак оцеплен, и Оборин в любом случае поднял бы стрельбу.

Сергей посмотрел на обезглавленные трупы и медленно двинулся к проёму.

За домом Соловьёв приказал построиться.

– Мы не выполнили приказ, не обнаружили комитет и не уничтожили его. Вам предстоит сейчас вывести на площадь всех жителей кишлака. Я заставлю их выдать настоящих комитетчиков. Они здесь, не сомневайтесь. И мы выполним задачу, чего бы это нам не стоило.

Замполит связался с Обориным, доложил о принятом решении.

– «Духи» попытаются смыться из кишлака. Думаю, наши бойцы достойно встретят беглецов? – проговорил он в конце доклада

Что ответил командир, никто не слышал. Но, судя по выражению лица Соловьёва, ответ состоял из большого набора нелитературных слов.

На площадь согнали всех жителей, за исключением тех, кто надёжно спрятался или не мог передвигаться. Солдаты во главе с сержантом Торсаном подожгли дом, который только что покинули. За спинами жителей заполыхало зарево. Стало светло, как днём. Соловьёв вышел перед афганцами и совершенно неожиданно для всех заговорил на фарси.

– Я знаю, что члены исламского комитета находятся сейчас среди вас. Требую немедленно показать на них пальцем. Покажите и на тех, кто стрелял. Если вы не сделаете этого, мною будет отдан приказ солдатам, и они расстреляют вас.

– Ну и фрукт наш Соловей, – шепнул Данилов на ухо Морину. – Вылитый каратель. И говорит без переводчика, чтобы мы не знали, о чём он толкует с населением.

– Он действует по инструкции Сурмягина. Думаю, и Оборин всего не знал.

– Может, остановим спектакль?

– Поздно, Костя.

Соловьёв был настроен решительно.

– Повторяю ещё раз. Покажите на тех, кто стрелял, и кто из присутствующих здесь является членом исламского комитета.

Люди стояли, не шелохнувшись. На угрюмых лицах не отражалось страха, они были полны ненависти. Их взгляды обращены к Соловьёву. Замполит достал пистолет и вызвал из толпы мужчину средних лет.

– Не скажешь, кто стрелял – буду стрелять я.

Афганец не проронил ни звука. Соловьёв направил пистолет на мужчину и нажал курок. Афганец упал. В глазах у стоящих – всё та же ненависть. Ни страха, ни ужаса. В их душах только вера в Аллаха и долг перед ним.

Расстреляв семь человек, замполит понял бесполезность затеянной им психологической борьбы. Такая преданность Аллаху показалась ему непостижимой, и он принял для себя решение расстрелять всех. Он ожидал плача, стонов, криков, мольбы – чего угодно, только не того, что видел сейчас. В нём закипал гнев и ненависть ко всему происходящему.

– Сейчас мы отрежем мужикам яйца, чтобы в дальнейшем они не плодили себе подобных, – произнёс Соловьёв уже по-русски.

– Данилов и Морин словно окаменели, не в силах повлиять как-либо на взбесившегося карателя. Их лица приняли скорбно-каменное выражение и как будто посерели, превратившись в изваяния. Соловьёв громко шипел и чеканил слова, словно вбивал их, как в гроб гвозди. Слова были тяжелы и давили на психику солдат. Казалось, ещё мгновение и группа взбунтуется, не подчиняясь приказу офицера. Но расстрелу не суждено было свершиться. Из окна соседнего дома, заглушая истеричную тираду Соловьёва, заработал пулемёт. Замполит, взмахнув руками, упал замертво. В след за ним повалились на землю прапорщик Мокрушкин и сержант Таджибаев. Солдат Ромашкин бросился в сторону, но пуля настигла и его. Морин очнулся первым и прокричал:

– Ложись! – и сам распластался в пыли, заглотав песка в рот. Данилов плюхнулся рядом. А пулемёт всё стучал и стучал, исступлённо и яростно швыряя горячий свинец. Выручил сообразительный Москаленко. К счастью, его не оказалось на площади. Когда заработал пулемёт, сержант был за её пределами. Высунувшись из-за дувала, он быстро оценил обстановку. Выпущенная из подствольника граната успокоила разъярённого афганца. Наступила тишина, но страх не улетучился. Разведчики продолжали лежать на земле. Не верилось, что пулемёт замолчал навсегда. Жители разбежались в разные стороны. Первыми поднялись Морин и Данилов, за ними все остальные.

– И что теперь? – спросил Костя, глядя на трупы.

– Надо отходить в «зелёнку». Не ждать же ещё каких-нибудь фокусов. Наследили, по-моему, достаточно, – Морин поморщился, словно наглотался чего-то отвратительного.

Он связался с ротным, доложил обстановку.

–…твою мать! Наворочали – век не отмыться. Заберите убитых и немедленно отходите!

Через час группа собралась в «зелёнке». Посоветовавшись, вызвали вертолёт. Погрузили убитых. Сами же, демонстрируя ложный отход, скрытно вернулись назад. Выставили дежурных наблюдателей и залегли в ожидании моджахедов. С высотки просматривались все подступы к кишлаку. Утренний воздух был напоён влагой и казался светло-серым. Вдалеке виднелось тело горы. Её острые вершины, подсвечиваясь бронзовыми лучами солнца, словно вонзались в бездонное небо.

– Среди этих красот и заляжем до особого распоряжения, – невесело пояснил Оборин.

Моджахедов пришлось ждать долго. Они оказались хитрее, чем предполагал Оборин. Разделившись на несколько групп, «духи» затаились. Лишь одна, самая малочисленная, без какой-либо маскировки направилась в сторону кишлака, обходя «зелёнку». Спецназовцы клюнули на приманку, и Данилов с большой группой солдат бросился на перехват. Едва его группа скатилась с высотки и ушла на значительное расстояние, с хребта, покрытого густым кустарником и лесом, стали сбегать моджахеды. Они двигались короткими перебежками к подножию высотки. Их группы насчитывали десять-пятнадцать человек. У них была цель – оцепить неизвестного противника со всех сторон.

– Морин, бери Москаленко и обеспечь отход, – скомандовал Оборин. – Я попробую сдержать натиск здесь. «Духов» очень много, вызову подмогу с воздуха.

С хребта заработало безоткатное орудие, а чуть ближе – крупнокалиберный пулемёт.

Данилов, сообразив, что попался, стал пятиться назад к высотке. Оценив картину предстоящего боя, он решил зайти «духам» в тыл.

– Командир, прекратил преследование, иду назад, – сообщил Тихий по рации.

Оборин одобрил решение. Стрельба разгорелась со всех сторон, душманы лезли на высотку. Их не смущала афганская одежда противника, но они, видимо, пока не поняли, с кем имеют дело.

Морин с пятью бойцами еле сдерживали натиск. Перед ним беспрестанно появлялись фонтанчики взбиваемой земли. Одна пуля прошла рядом, чуть выше правого уха. Сергей это почувствовал – шевельнулись волосы. Но всё происходило как будто не с ним, а с кем-то другим, и этот другой не обращал внимания на такие пустяки.

Безоткатка начала работать по высотке. Два снаряда легли очень близко.

– Москаленко! Никитин! Броском по склону вниз! – хрипло прокричал Морин.

На склоне не было ни кустика, ни лесного массива. Бежали, петляли, как зайцы. Перед ногами то и дело взлетали пыльные фонтанчики от автоматных очередей. Бросок в сторону, и фонтанчики остались слева. Хотелось согнуться как можно сильнее и затеряться среди валунов или, ещё лучше, стать одним из них.

Данилов с группой подоспел вовремя. Они забросали моджахедов ручными гранатами, буквально пробив себе проход к Оборину. На некоторое время «духи» притихли, но отходить не собирались. Их было много, очень много, даже по предельным меркам спецназовцев. По всей вероятности, они сошлись сюда со всей окрестности и не сомневались в собственной победе.

К счастью, у разведчиков не было пока убитых, но раненые появились. Группа сосредоточилась на небольшом пятачке, офицеры оценили создавшуюся ситуацию. С вертолётным полком связаться не удалось. Все понимали, как плохи дела. Раненые не способны передвигаться быстро, требовалось срочно найти какой-то выход.

– Командир, смотри, – неожиданно воскликнул Данилов, передавая бинокль Оборину. – Смотри левее.

– Да, ты прав, если туда прорваться – позиция неплохая, – произнёс капитан, не отрываясь от окуляров. – Там и вертушки смогут сесть.

Передышка длилась недолго. Не дожидаясь, когда моджахеды вновь полезут на высотку, капитан скомандовал:

– Всё, мужики. Уносим ноги. Вторую атаку нам не отбить. Потери будут большие.

Данилов вновь поработал с «духами» ручными гранатами, затем прикрыл отход оранжевыми сигнальными дымами. Благодаря его действиям, вся группа без потерь испарилась в «зелёнке. Командир роты принял решение укрыться в предгорье, там, где Данилов обнаружил заброшенные строения. Едва разведчики покинули позицию, «духи» начали интенсивный обстрел опустевшей высотки. Они так и не поняли, что перед ними «шурави».

До новой позиции дошли без происшествий. Постройки, которые увидел Данилов в бинокль, оказались кошарами для овец, построенными из дикого камня. Они были вполне пригодными для отражения атаки. Оборин объявил привал. Группа расположилась в каменном укрытии. Все попытки связаться с вертолётчиками заканчивались безрезультатно. Радиостанция молчала.

– Вызывай, Боровков, вызывай беспрестанно. Не может быть, чтобы полк вымер.

Версия о преднамеренной изоляции группы в горах казалась Оборину шаткой, хотя ощущение, что это действительно так и есть, набирало всё боле твёрдую уверенность. Капитан озадаченно заходил по кошаре.

– Боровков, твою мать! – не выдержал он. – Проверь ещё раз рацию!

– Проверял, товарищ капитан. Рация исправна, – обиделся ефрейтор.

– А ты ещё раз проверь! – всё сильнее раздражаясь, распорядился ротный.

Радиостанция была исправна, но в эфире упорно молчали. Суванкулов прилёг в углу и долго лежал без движения. Потом он встал, подошёл к Оборину.

– Разговор есть, командир.

– Начинай.

– Отойдём в сторонку.

Они вышли из кошары и расположились под кустом.

– Я вот о чём думаю, командир. – Несколько секунд он молчал, глядя на капитана. – Ты только выслушай и не кипятись.

– Ну, не гладь Машку за ляжку, говори.

– Когда мы двигались к кишлаку, Мокрушкин сказал мне, что спецразведка подставила нас по-чёрному, и бой для группы будет последним. Я тогда только усмехнулся и успокоил его, подумав, что тот трухнул. Тогда он мне вылепил: «Твой ротный всего лишь пешка, операцией на самом деле руководит Соловей. Его приглашал к себе Сурмягин двумя часами раньше, чем капитана. Оттуда он вернулся мрачнее тучи».

– Ну, и?

– А то, командир. Про переодевание в шаровары знал только он, нас поставили в известность в последнюю минуту. Спрашивается, зачем?

– Положим, о переодевании я тоже знал. И что?

– Не от Сурмягина же, от Соловьёва. Или не так?

– Так.

– Наша группа – разменная карта в чьих-то политических играх, вот что я думаю.

На щеках Оборина заходили желваки. Он хотел возразить Суванкулову, но, подавив тяжёлый вздох, сухо буркнул:

– Продолжай.

– Давно известно, что в Афгане существует несколько политических движений. Группировки по-разному воспринимают здесь советское присутствие и нередко враждуют между собой. Вероятнее всего, одну из таких группировок необходимо устранить. Но нужно веское доказательство её борьбы против собственного народа. Сурмягин хорошо знает всю подковёрную возню, и решил использовать нас.

– И свою группу штрафников в первую очередь, – добавил Оборин. Видя недоумение в глазах Суванкулова, пояснил:

– Мокрушкин, Торсан и ещё несколько человек – шрафники, искупают свои грехи перед Сурмягиным.

– Вот оно что-о…

– Мне Соловьёв сам рассказал, кто должен был возглавить операцию. После его рассказа, я, признаться, не поверил нашему замполиту. Подумал, всё это чушь собачья, и только сейчас делаю для себя определённые выводы.

– И какие они, командир?

– Совпадают с твоими догадками. Обрати внимание: Сурмягин посылает на операцию всех офицеров и прапорщиков, переодевая в афганскую одежду. Когда я доложил о выполнении первого этапа операции, «вертушки» прилетели без промедления. Забрали убитых штрафников, а нам приказал ждать. Ждать, чтобы стать покойниками, в этом я уже ничуть не сомневаюсь. «Духи» от нас не отстанут, пока не выяснят, кто мы есть на самом деле.

Выскочив из кошары, подбежал Москаленко.

– Товарищ капитан, по всем склонам хребта лезут «духи». Их много, больше, чем при первой атаке.

– Та-ак. Замышляют загнать нас в мышеловку.

Все трое метнулись обратно в каменное укрытие.

– Занять оборону, – прозвучал голос Оборина. – Морин и Данилов остаются здесь с ранеными. Суванкулов, бери людей, пойдёшь со мной, прощупаем южный склон. Если отбросим «духов», будем уходить по три-четыре человека. Сигнал для общего отхода подам ракетой.

Моджахеды открыли прицельный огонь по постройкам.

«Ничего, толщина стен достаточная, даже от безоткаток можно укрыться на первое время», – подумал Сергей.

– Из кошары не высовываться и не стрелять. Пусть «душки» подойдут ближе, – негромко скомандовал он и вдруг почувствовал, как нахлынувшее возбуждение стало куда-то уходить, пропадать, а сердце забилось тише, ровнее. – Ну, мужики, держись. Будет горячо, как никогда, – тихо проговорил он, оглядываясь на солдат.

Данилов выглянул из кошары. Моджахедов поблизости не было. Они, не зная истинной обстановки, осторожничали. Зато у Оборина на южном склоне разгорался жаркий бой. Не успел Данилов заползти обратно, как по постройке ударила артиллерия. За спиной один за другим раздались несколько взрывов. Оторвавшись от земли, Морин увидел большие просветы от вывалившихся камней.

«Дела хреновые, – отметил Сергей про себя. – Если безоткатки и дальше будут так долбить – долго не продержаться».

В подтверждение его мыслей опять раздались взрывы. На сей раз снаряды достигли прямого попадания. Часть кровли обрушилась, обвалился угол кошары. Под обломками оказались все раненые. В предсмертных судорогах корчился ефрейтор Боровков, получив осколочное ранение в живот. Под ним растекалась большая лужа крови, жить ему оставалось считанные минуты. В живых остались старший сержант Нелюбко и пятеро солдат. Они подползли к Морину, в их глазах застыл немой вопрос: «Что дальше, командир?»

– Я знаю, о чём вы хотите спросить, – как можно спокойнее проговорил Морин. – Здесь оставаться больше нельзя. Противостоять армии мы не можем. Разорвёт на куски, либо задавит камнями. Ротный, похоже, прорвался – слышите, бой скатывается вниз. За ним не пойдём – «духи» расстреляют нас в упор. Полезем наверх, там есть пещеры. Убитых заберём позже.

Морин обвёл взглядом оставшихся в живых бойцов.

– Первым пойду сам. За мной – Москаленко. Остальные – по моему сигналу. Ты, Костя, замкнёшь отход.

Друзья переглянулись и поняли друг друга без слов. До пещеры было метров пятьдесят, не больше, но преодолеть их надо было по наклонной вверх. Каменная терраса под большим углом упиралась в узкую щель пещеры. Броском Сергей устремился наверх. Над головой бешено залаяли автоматы моджахедов.

Морин почти достиг цели, когда перед глазами вдруг взметнулся столб огня и пыли. Он как будто напоролся на что-то острое и горячее. Звук исчез, пещера крутнулась перед глазами и пропала во мгле…